Michael Connelly

THE LAST COYOTE

Copyright © 1995 by Michael Connelly

All rights reserved

— Ну, есть у вас какие-нибудь соображения?

— Какие соображения?

— Да какие угодно. По поводу инцидента.

— По поводу инцидента? Да, кое-какие имеются.

Она ждала продолжения, но он молчал. Он еще до того, как доехал до Чайна-тауна, решил, что все будет на его условиях. Пусть вытягивает из него каждое слово.

— Вы не могли бы поделиться ими со мной, детектив Босх? — спросила она наконец. — Ведь мы с вами тут ради этого и…

— Я считаю, что все это бред. Абсолютный бред. Вот ради чего мы тут.

— Стоп, погодите. В каком смысле бред?

— Ну, то есть да, я толкнул этого придурка. Наверное, даже ударил. Я не помню точно, как именно все было, но я же ничего не отрицаю. Ну, ладно, отстраните меня на время, переведите в другой отдел, вызовите на дисциплинарную комиссию, что угодно. Но вот это все устраивать — бред. Этот принудительный отпуск — бред. Почему я должен трижды в неделю таскаться к вам на эти разговоры, как будто какой-то… Вы же меня вообще не знаете, вы ни малейшего представления обо мне не имеете. Почему я должен с вами разговаривать? Зачем мне ваш допуск?

— Ну, технически ответ находится в вашем собственном заявлении. Вместо того чтобы наказывать вас, руководство хочет, чтобы вы прошли терапию. Вас отправили в принудительный отпуск, что означает…

— Я знаю, что это означает, и это и есть бред. Кто-то по велению своей левой пятки решает, что я нахожусь в состоянии стресса, и это дает руководству право отстранить меня от работы на неопределенное время, ну или по крайней мере до тех пор, пока я тут достаточно перед вами не поунижаюсь.

— Ничья левая пятка тут ни при чем. Решение руководства было обусловлено вашими действиями, которые, на мой взгляд, недвусмысленно свидетельствуют о том, что…

— То, что произошло, было никак не связано со стрессом. Это было связано с… а, не важно. Я уже сказал, что это бред. Давайте не будем разводить турусы на колесах и перейдем сразу к сути. Что я должен сделать, чтобы вернуться к работе?

Ее глаза гневно сверкнули. Полное пренебрежение с его стороны к ее науке и квалификации задело ее за живое. Гнев ее, впрочем, быстро улегся. Постоянно имея дело с полицейскими, она наверняка должна была к такому привыкнуть.

— Неужели вы не понимаете, что все это ради вашего же собственного блага? Я полагаю, ваше руководство считает вас ценным активом, в противном случае вы бы здесь не оказались. Вас попросту уволили бы по дисциплинарной статье. А они делают все возможное для того, чтобы спасти вашу карьеру и ее текущую ценность для отдела.

— Ценным активом? Я полицейский, а не актив. И когда ты на улице, никто не думает ни о какой текущей ценности. Что это, кстати, вообще такое? Мне что, постоянно придется выслушивать подобное словоблудие?

Она откашлялась, потом строгим тоном произнесла:

— У вас есть проблема, детектив Босх. И она гораздо масштабнее, нежели тот инцидент, в результате которого вас отправили в вынужденный отпуск. Это именно то, чему будут целиком и полностью посвящены наши сессии. Вы понимаете? Это не единичный инцидент. У вас уже и раньше были проблемы. Что я сейчас пытаюсь сделать — без этого я не смогу подписать вам допуск к исполнению ваших обязанностей в любом качестве, — это вынудить вас заглянуть внутрь самого себя. Что вы делаете? Какие цели преследуете? Почему с вами происходят все эти события? Я хочу, чтобы наши с вами сессии представляли собой открытый диалог, когда я задаю вопросы, а вы высказываете свои мысли, но с определенной целью. И цель эта заключается не в том, чтобы нападать на меня и мою профессию или на руководство вашего отдела, а в том, чтобы поговорить о вас. В фокусе тут только вы, и никто иной.

Гарри Босх молча смотрел на нее. Ему страшно хотелось курить, но он был совершенно не готов просить у нее разрешения. Не хватало только признаться ей в своем пристрастии. Еще, чего доброго, заведет шарманку про оральную фиксацию и никотиновые костыли. Он сделал глубокий вдох и принялся разглядывать женщину за столом напротив него. Кармен Инохос была миниатюрной брюнеткой с дружелюбным лицом и манерой держаться. Босх понимал, что она неплохой человек. Он даже слышал про нее хвалебные отзывы от тех, кого отправляли в Чайна-таун. Она просто делала свою работу, а его гнев на самом деле был направлен не на нее. И у нее, скорее всего, хватало ума тоже это понимать.

— Послушайте, я должна попросить у вас прощения, — произнесла она. — Мне не следовало начинать наш разговор с открытого вопроса. Я понимаю, что для вас все это нелегко. Давайте попробуем начать сначала. Да, кстати, можете курить, если вам так хочется.

— Это тоже было в моем досье?

— В досье этого не было. Но тут никакого досье не нужно. Вы постоянно подносите руку ко рту. А вы не пробовали бросить?

— Нет. Но в государственных учреждениях курить запрещено. Вы же знаете правила.

Отговорка была неубедительная. Он сам ежедневно нарушал этот закон, куря в помещениях полицейского участка.

— Здесь это правило не действует. Я не хочу, чтобы вы считали этот кабинет частью Паркер-центра или государственным учреждением. Это главная причина, по которой наш офис вынесен за их пределы. Здесь эти правила не действуют.

— Не важно, где мы находимся. Вы все равно работаете на УПЛА.

— Постарайтесь думать, что вы сейчас вдалеке от Управления полиции Лос-Анджелеса. Когда вы здесь, старайтесь представлять, что приходите повидаться с другом. Поговорить. Здесь вы можете говорить что угодно.

Босх знал, что ее нельзя считать другом. Ни за что. Слишком многое стояло на кону. И тем не менее он коротко кивнул, чтобы сделать ей приятное.

— Не очень-то убедительно.

Он дернул плечами, как будто говоря, что это максимум, на который он способен, и это так и было.

— Кстати, если хотите, я могла бы избавить вас от никотиновой зависимости при помощи гипноза.

— Если бы я хотел бросить, я бросил бы. Люди делятся на курильщиков и нет. Я курильщик.

— Да. Это, пожалуй, самый характерный симптом личности, склонной к саморазрушению.

— Простите, меня отправили в отпуск, потому что я курю? Из-за этого весь сыр-бор?

— Я думаю, вы прекрасно понимаете, из-за чего он.

Он не стал ничего отвечать, придерживаясь своего решения говорить как можно меньше.

— Что ж, тогда давайте продолжим, — произнесла она. — Вы находитесь в отпуске уже… так, во вторник будет неделя?

— Угу.

— И чем вы все это время занимались?

— Главным образом заполнял разнообразные бумажки на дом.

— На дом?

— Мой дом пострадал во время землетрясения. Правительственная комиссия признала его непригодным для проживания.

— Но землетрясение было три месяца назад. Что же вы так затянули?

— Мне было некогда. Я работал.

— Ясно. У вас хоть страховка была?

— Что вам ясно? Ничего вам не ясно. Вы никогда не сможете взглянуть на вещи моими глазами. Нет, страховки не было. Как и почти все остальные, я жил в отрицании. Так это называется на вашем птичьем языке, да? У вас-то наверняка страховка была.

— Была. Сильно ваш дом пострадал?

— Это как посмотреть. Инспекторы говорят, его теперь только под снос, даже внутрь заходить нельзя. А я считаю, что все нормально, нужно только кое-что подремонтировать. Меня в строительном магазине уже в лицо узнают. Я нанял бригаду. Они скоро все закончат, и тогда я буду оспаривать решение комиссии. У меня уже есть адвокат.

— И вы сейчас так там и живете?

Он молча кивнул.

— Вот это совершенно определенно отрицание, детектив Босх. Не думаю, что вы поступаете разумно.

— А я не думаю, что вас хоть как-то касается то, что я делаю в свободное от работы время.

Она вскинула руки, признавая его правоту:

— Что ж, хотя я этого и не одобряю, наверное, тут можно найти и свои положительные стороны. Хорошо, что у вас есть дело, которым вы можете заняться. Хотя я лично предпочла бы, чтобы это был какой-то спорт, хобби или, возможно, планы куда-то выехать из города. Думаю, вам сейчас очень важно чем-то себя занимать, чтобы не думать об инциденте.

Босх ухмыльнулся.

— Что такое?

— Даже не знаю. Все почему-то упорно называют то, что произошло, «инцидентом». Сразу вспоминается Вьетнамская война, которую предпочитали именовать конфликтом, а не войной.

— Ну, хорошо, а вы сами как назвали бы то, что произошло?

— Не знаю. Но инцидент… это звучит как-то… не знаю. Безлико. Слушайте, доктор, давайте вернемся немного назад. Я не хочу никуда уезжать из города. Я ловлю убийц. Это моя работа. И мне очень хотелось бы к ней вернуться. Думаю, я могу принести еще кое-какую пользу обществу.

— Если руководство вам позволит.

— Если вы дадите мне допуск. Вы же знаете, что это будет зависеть от вас.

— Возможно. Вы никогда не обращали внимания на то, что говорите о своей работе как о некой миссии?

— Ну, примерно так оно и есть. Это ж практически святой Грааль.

Он произнес это с сарказмом в голосе. Терпеть это становилось уже совершенно невозможно, а ведь это была всего лишь первая сессия.

— В самом деле? Вы действительно считаете, что ваша миссия — раскрывать убийства, сажать преступников в тюрьму?

Он снова дернул плечом — в знак того, что не знает. Потом поднялся и, подойдя к окну, устремил взгляд на Хилл-стрит. По тротуарам спешили толпы пешеходов. Каждый раз, когда он оказывался в этом квартале, на улицах были толпы. Он обратил внимание на двух женщин европейского вида. В море азиатских лиц они выделялись, как изюминки в рисе. Женщины поравнялись с витриной китайской мясной лавки, и Босх разглядел за стеклом рядок подвешенных за шеи копченых утиных тушек.

Дальше по улице виднелся переброшенный через Голливудское шоссе виадук, темные окна старой тюрьмы и здание Уголовного суда. Слева серела громада городской администрации. Верхние этажи были затянуты черным строительным брезентом. Выглядело это как знак траура, но Босх знал, что брезент призван предотвратить падение строительного мусора во время восстановительных работ после землетрясения. За зданием городской администрации виднелась Стекляшка. Паркер-центр, штаб-квартира Управления полиции Лос-Анджелеса.

— Расскажите мне, в чем заключается ваша миссия, — негромко произнесла у него за спиной Инохос. — Я хотела бы, чтобы вы это сформулировали.

Он снова сел и попытался облечь свои мысли в слова, но в конце концов лишь покачал головой.

— Я не могу.

— Ну, я хочу, чтобы вы об этом подумали. Ваша миссия. В чем именно она заключается? Подумайте об этом.

— Доктор, а ваша миссия в чем заключается?

— Это сейчас не имеет для нас никакого значения.

— Разумеется, имеет.

— Послушайте, детектив, это единственный личный вопрос, на который я вам отвечу. Мы здесь не ради того, чтобы разговаривать обо мне. Мы здесь ради того, чтобы разговаривать о вас. Моя миссия, в моем понимании, заключается в том, чтобы помогать мужчинам и женщинам, работающим в отделе. Это если в узком смысле. А если в более широком — занимаясь этим, я помогаю обществу, я помогаю всем, кто живет в этом городе. Чем лучше полицейским, которые патрулируют наши улицы, тем лучше нам всем. Тем в большей безопасности мы все находимся. Устроит вас такой ответ?

— Сойдет. Применительно к моей миссии, вы хотите, чтобы я уложил свой ответ в пару подобных предложений и отрепетировал их, чтобы от зубов отскакивало?

— Мистер… э-э-э… детектив Босх, если вы намерены и дальше ерничать и огрызаться, мы с вами далеко не уедем, а это означает, что вы в ближайшее время не сможете вернуться к работе. Это именно то, чего вы пытаетесь добиться?

Босх вскинул ладони, признавая поражение. Она уткнулась в свой желтый блокнот, и он получил возможность разглядеть ее повнимательнее. У Кармен Инохос были маленькие смуглые руки, которые она положила перед собой на стол. Никаких колец. В правой руке она держала дорогую на вид ручку. Босх всегда считал, что дорогие ручки — удел людей, чрезмерно озабоченных впечатлением, которое они производят на окружающих. Но, возможно, в случае с Инохос это было не так. Ее темно-каштановые волосы были забраны в хвост на затылке. На переносице — очки в тонкой черепаховой оправе. Ей следовало бы в детстве выпрямить зубы, но они так и остались кривоватыми. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— По моим сведениям, этот инци… эта ситуация совпала по времени или произошла вскоре после того, как у вас случился разрыв романтических отношений.

— И откуда у вас эти сведения?

— Из материалов досье, которое мне предоставили. Источники этих материалов не имеют значения.

— Нет, еще как имеют, потому что ваши источники никуда не годятся. Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось. Разрыв, как вы его называете, произошел почти три месяца тому назад.

— Боль от таких событий может длиться куда дольше. Я понимаю, что это личное и что вам может быть тяжело об этом говорить, но, думаю, поговорить следует. Это даст мне возможность сделать выводы о вашем эмоциональном состоянии в момент нападения. Вам это будет сложно?

Босх взмахнул рукой.

— Как долго вы состояли в этих отношениях?

— Около года.

— Официально?

— Нет.

— А речь о том, чтобы их узаконить, заходила?

— Нет, в открытую — никогда.

— Вы жили вместе?

— Время от времени. У каждого из нас было свое жилье.

— Вы расстались окончательно?

— Думаю, да.

Кажется, произнеся эти слова сейчас вслух, Босх впервые признал, что Сильвия Мур исчезла из его жизни навсегда.

— Расставание произошло по взаимному согласию?

Босх кашлянул, прочищая горло. Говорить на эту тему ему не хотелось, но нужно было покончить с этим.

— Наверное, можно сказать, что по взаимному, но узнал я об этом только после того, как она собрала вещи. Три месяца назад мы с ней обнимали друг друга в постели, когда дом ходуном ходил во время землетрясения. Можно сказать, что она ушла еще до того, как закончились остаточные толчки.

— Они до сих пор не закончились.

— Это просто фигура речи.

— Вы хотите сказать, что причиной разрыва ваших отношений стало землетрясение?

— Нет, я такого не говорил. Я сказал, что это произошло в одно и то же время. Вернее, сразу после. Она работала учительницей в школе в Вэлли, и ее школа оказалась разрушена. Учеников перевели в другие учебные заведения, и так много учителей стало не нужно. Им предложили взять отпуск на год, и она согласилась. И уехала из города.

— Из страха перед новым землетрясением или из страха перед вами? — Она в упор посмотрела на него.

— С чего бы ей было испытывать передо мной страх?

Он отдавал себе отчет в том, что тон у него несколько оборонительный.

— Не знаю. Я просто задаю вопросы. Вы давали ей какие-то основания вас бояться?

Босх замялся. Это был вопрос, которого он в своих сокровенных мыслях об их разрыве с Сильвией никогда не касался.

— Если вы имеете в виду в физическом отношении, то нет, она не испытывала передо мной страха, и я не давал ей к этому никаких оснований.

Инохос кивнула и что-то записала в своем блокноте. Босха беспокоило, что она собралась делать записи.

— Послушайте, это не имеет никакого отношения к тому, что случилось в участке на прошлой неделе.

— Почему она ушла? Что было настоящей причиной?

Босх отвел взгляд. Его переполняла злость. Так оно дальше и будет. Она будет задавать ему любые вопросы, какие взбредут ей в голову. Лезть к нему в душу при каждой возможности.

— Я не знаю.

— Нет, так не пойдет. Я думаю, вы знаете или, по крайней мере, предполагаете, почему она решила уйти. Вы должны это знать.

— Она выяснила, кто я такой.

— Она выяснила, кто вы такой? И что это означает?

— Это у нее надо спрашивать. Это же она так сказала. Только она сейчас в Венеции. В той, что в Италии.

— Ну, тогда, по вашему мнению, что она имела в виду?

— Мое мнение не имеет никакого значения. Она же это сказала, и она от меня ушла.

— Не кипятитесь, детектив Босх. Пожалуйста. Мое самое горячее желание — это чтобы вы вернулись к работе. Как я уже сказала, это моя миссия. Вернуть вас в строй, если вы будете способны вернуться. Но вы такой сложный человек, что это все усложняет.

— Может, это и есть то, что она выяснила. Что я сложный человек.

— Сомневаюсь, что все так просто.

— А я иногда — нет.

Она посмотрела на часы и наклонилась вперед, явно недовольная тем, как проходит сессия.

— Ладно, детектив, я вижу, что вам тяжело об этом говорить. Оставим пока эту тему, но я подозреваю, что в будущем нам все равно придется к ней вернуться. Я хочу, чтобы вы над ней поразмыслили. Попытались облечь свои чувства в слова.

Инохос умолкла, ожидая от него какого-то ответа, но он ничего не сказал.

— Давайте попробуем еще раз поговорить о том, что произошло на прошлой неделе. Насколько я понимаю, это имеет отношение к делу об убийстве проститутки, которое вы расследовали.

— Да.

— Оно было жестоким?

— Это вопрос определений. Смотря что под этим понимать.

— Ну, хорошо. Тогда так: в вашем понимании это было жестокое убийство?

— Да, жестокое. Убийство — это вообще жестокость. Когда человека убивают, это жестоко. По отношению к нему.

— И вы задержали подозреваемого?

— Да, мы вдвоем с напарником. Вернее, нет. Он добровольно согласился проехать с нами в участок, чтобы ответить на вопросы.

— Это убийство задело вас за живое сильнее, чем, скажем, другие подобные дела, которые вы расследовали?

— Возможно. Не знаю.

— А почему?

— Вы имеете в виду, с чего бы мне переживать из-за проститутки? Я и не переживал. Ну, то есть не больше, чем из-за любой другой жертвы. Впрочем, я в своей работе стараюсь придерживаться одного правила.

— И что же это за правило?

— Или все имеют значение, или никто не имеет.

— Поясните, пожалуйста.

— Что тут пояснять? Или все имеют значение, или никто не имеет. Точка. Это означает, что я буду абсолютно одинаково рвать задницу ради того, чтобы раскрыть убийство хоть проститутки, хоть жены мэра. Это мое правило.

— Я поняла. А теперь давайте поговорим об этом конкретном деле. Мне хотелось бы услышать от вас рассказ о том, что произошло после задержания, и о причинах, которыми мог быть обусловлен ваш срыв в участке.

— Наш разговор записывается?

— Нет, детектив, все, что вы мне говорите, защищено законом о врачебной тайне. По итогам наших сессий я просто выдам заместителю начальника отдела Ирвингу заключение. Никакие подробности наших сессий раскрыты не будут. Заключение, которое я даю, обычно умещается на половине листа и не содержит подробностей этих диалогов.

— Эти пол-листа дают вам немалую власть над людьми.

Инохос ничего не ответила. Босх ненадолго задумался, глядя на нее. Она производила впечатление человека, заслуживающего доверия, но природное чутье и жизненный опыт твердили ему, что доверять нельзя никому. Она, похоже, поняла, перед какой дилеммой он оказался, потому что просто молча ждала.

— Значит, вы хотите услышать мою версию этой истории?

— Да, хочу.

— Ладно, я расскажу вам, что случилось.

Всю дорогу домой Босх курил не переставая, но в конце концов понял, что для того, чтобы унять нервы, ему сейчас на самом деле нужна не сигарета, а выпивка. Он взглянул на часы и пришел к выводу, что в бар ехать рановато. Поэтому закурил еще одну сигарету и поехал домой.

Преодолев Вудро-Вильсон-драйв, он припарковался у обочины в полуквартале от дома и прошелся в обратную сторону пешком. Откуда-то доносилась негромкая фортепианная музыка, что-то классическое, но кто это мог играть, он не знал. С соседями он практически не общался и представления не имел, кто из них умеет играть на пианино. Поднырнув под желтую ленту, которой был обнесен его участок, он через дверь зашел в примыкающий к дому гараж.

Парковаться дальше по улице и скрывать тот факт, что он живет в собственном доме, за эти три месяца уже стало для него делом совершенно обыденным. После землетрясения дом был признан непригодным для проживания и определен под снос. Но Босх проигнорировал предписания жилищной инспекции, срезал с электрического щитка замки и все три месяца в нем жил.

Это был маленький домик, обшитый коричневой вагонкой и стоящий на стальных сваях; сваи были вбиты в пласт осадочных пород, который сложился и сформировался в тот период, когда горный хребет Санта-Моника выдвигался вверх из пустыни на протяжении мезозойской и кайнозойской эры. Во время землетрясения сваи выстояли, а вот сам дом сместился, частично отделившись от свай и противосейсмических креплений. Съехал в сторону, всего-то на пару дюймов, но этого оказалось достаточно. Незначительное смещение обернулось большим ущербом. Каркасную конструкцию перекосило, оконные и дверные проемы повело. Стекла лопнули, входную дверь намертво заклинило в дверной коробке, которая вместе со всем остальным строением накренилась к северу. Если бы Босх захотел ее открыть, ему, пожалуй, пришлось бы взять напрокат полицейский бронетранспортер с тараном. Он и дверь гаража-то вынужден был вскрывать при помощи ломика. Теперь эта дверь служила парадным входом в его жилище.

Босх заплатил подрядчику пять тысяч долларов, чтобы дом приподняли при помощи домкратов и сдвинули назад на те самые злосчастные два дюйма. Затем его водрузили обратно на полагающееся место и заново укрепили на сваях. После этого Босх в свободное от работы время принялся своими руками потихоньку приводить в порядок окна и внутренние двери. Первым делом он застеклил окна, а в последующие месяцы заново смонтировал дверные коробки и перевесил двери. Не имея никакого опыта, он вооружился справочниками по плотницкому делу и все равно вынужден был практически каждую дверь переделывать по два-три раза, пока не удавалось добиться мало-мальски приличного результата. И тем не менее он обнаружил, что занятие это доставляет ему удовольствие и даже обладает в некотором роде терапевтическим эффектом. Работа руками давала возможность отвлечься от будней убойного отдела. Входную дверь он оставил как есть, решив, что и так сойдет. Пусть будет памятником силам природы. А его и через гараж ходить вполне устраивает.

Впрочем, все его усилия не помогли исключить дом из городского списка зданий, подлежащих сносу. Гауди, инспектор, отвечавший за его сектор, наотрез отказался изменить статус дома, несмотря на всю проделанную Босхом работу. Так началась игра в кошки-мышки, в которой Босх прокрадывался в свое собственное жилище и из него тайком, точно шпион в иностранное посольство. Окна, выходящие на улицу, он затянул изнутри черной пластиковой пленкой, чтобы ненароком не выдать себя предательским светом. И всегда, всегда высматривал Гауди. Гауди был его проклятием.

А пока что Босх нанял адвоката, чтобы оспорить вердикт инспектора.

Из гаража дверь вела прямо в кухню. Едва войдя, Босх открыл дышащий на ладан холодильник, достал банку кока-колы и некоторое время стоял перед распахнутой дверцей, наслаждаясь приятной прохладой и задумчиво созерцая его содержимое в поисках чего-нибудь такого, что сгодилось бы на ужин. Он наперечет знал все, что лежало на полках и в ящиках, и все равно смотрел, как будто надеялся, что где-нибудь неожиданным образом обнаружится бифштекс или куриная грудка, про которую он забыл. Это был типичный ритуал одинокого мужчины. И это тоже он знал.

Устроившись на террасе с тыльной стороны дома с колой и сэндвичем, который он соорудил себе из хлеба пятидневной давности и ветчины из пластиковой упаковки, Босх пожалел, что нет чипсов, поскольку после ужина, состоящего только из сэндвича, он очень скоро должен был неминуемо проголодаться снова.

Покончив с едой, он подошел к ограждению террасы и устремил взгляд на Голливудское шоссе, по вечернему времени понедельника забитое машинами. Он успел выбраться из деловой части города перед самым началом часа пик. Придется ему очень внимательно следить за тем, чтобы не задерживаться на приемах у этой психологини. Они были назначены на половину четвертого по понедельникам, средам и пятницам. Интересно, эта Кармен Инохос когда-нибудь позволяет своим сессиям затянуться сверх положенного? Или ее рабочая миссия строго ограничена рамками с девяти до пяти?

Отсюда, с горы, ему были хорошо видны почти все полосы шоссе, проложенного через перевал Кауэнга в направлении долины Сан-Фернандо. Он снова и снова прокручивал в голове все сказанное во время сессии, пытаясь решить, хорошая это была сессия или нет, но мысли разбредались, и он принимался наблюдать за точкой, где шоссе выныривало из-за гребня перевала. Рассеянно выбрав какие-нибудь две машины, показывавшиеся на гребне плюс-минус одновременно, он отслеживал их на отрезке шоссе приблизительно в милю длиной, который был виден ему с террасы, ставил на какую-то из них и наблюдал за гонкой без ведома ничего не подозревавших водителей, провожая их взглядом до финишной черты, которой служил съезд на бульвар Ланкершим.

Через несколько минут такого времяпрепровождения Босх осознал, что делает, и отвернулся, чтобы не смотреть на шоссе.

— Твою ж мать, — выругался он вслух.

Именно тогда к нему пришло понимание, что недостаточно будет просто занять чем-то руки на время отстранения от работы. Он вернулся в дом и достал из холодильника бутылку пива, но не успел откупорить ее, как раздался телефонный звонок. Звонил его напарник Джерри Эдгар. Возможность отвлечься от тишины обрадовала Босха.

— Ну, Гарри, как все прошло в Чайна-тауне?

Поскольку каждый полицейский втайне опасался, что в один прекрасный день может, не выдержав нагрузки, сорваться и стать кандидатом на психотерапевтические сессии в отделе поведенческого анализа, это подразделение в управлении редко именовали официальным названием. Про походы на сессии в ОПА обыкновенно говорили «ездить в Чайна-таун», поскольку офисы отдела располагались на Хилл-стрит, в нескольких кварталах от Паркер-центра. Если про кого-то из полицейских становилось известно, что он туда ходит, по управлению начинали распространяться толки о том, что у него Хилл-стрит-синдром, а шестиэтажное здание, в котором размещались офисы ОПА, было известно под названием «номер пятьдесят один пятьдесят». И это был не адрес. Это был полицейский радиокод, обозначавший психически нездорового человека. Подобные коды были частью защитной структуры, использовавшейся с целью преуменьшить и, следовательно, легче обуздать собственные страхи.

— Все прошло просто зашибись, — саркастическим тоном отозвался Босх. — Попробуй как-нибудь тоже, очень рекомендую. Сижу вот теперь, машины на шоссе считаю.

— Ну, по крайней мере, ты оттуда не сбежал.

— Угу. Ну а у тебя какие новости?

— Паундз наконец-то это сделал.

— Что сделал?

— Поставил меня в пару с новым человеком.

Босх немного помолчал. Ну вот и все. Возможно, он никогда больше не вернется на работу.

— В самом деле?

— Ну да, поставил все-таки в конце концов. Мне сегодня утром поручили новое дело. Так что он поставил со мной в пару одного из своих подпевал. Бернса.

— Бернса? Из отдела автоугонов? Он же никогда не работал в убойном. У него вообще опыт раскрытия ППЛ есть?

Детективы в управлении, как правило, избирали для себя одну стезю из двух потенциально возможных. Одни специализировались на имущественных преступлениях, другие — на преступлениях против личности. Последние включали в себя убийства, изнасилования, вооруженные нападения и грабежи. Детективы из отдела ППЛ расследовали более сложные дела и обыкновенно смотрели на своих коллег из отдела имущественных преступлений свысока, считая тех канцелярскими крысами. В городе совершалось такое количество имущественных преступлений, что следователи львиную долю своего рабочего времени тратили на составление разнообразных отчетов и — крайне редко — на аресты. Практически никакой следственной работы они не вели. Им было попросту не до того.

— Он только и умеет, что бумажки перекладывать, — сказал Эдгар. — Но Паундзу нет до этого никакого дела. Ему просто нужно было заткнуть дыру в убойном отделе кем-то, кто плясал бы под его дудку. А Бернс как раз из таких. Думаю, он начал прощупывать почву на предмет перехода в убойный сразу же, как только в управлении стало известно о твоем отстранении.

— Да и хрен с ним. Я скоро вернусь, и он снова будет заниматься своими угонщиками.

Эдгар немного помолчал, прежде чем ответить, как будто Босх ляпнул какую-то нелепицу.

— Ты действительно в это веришь, Гарри? Паундз палец о палец не ударит ради того, чтобы ты вернулся. После того-то, что ты сделал. Когда он сказал мне, что я теперь буду работать в паре с Бернсом, я ему говорю: без обид, но я лучше подожду, пока не вернется Гарри Босх. А он мне на это в ответ: эдак ты будешь ждать до пенсии.

— Так и сказал? Опять же, и хрен с ним. У меня осталась еще в управлении пара друзей.

— Ирвинг до сих пор перед тобой в долгу, так ведь?

— Я посмотрю, что можно будет сделать.

Продолжать Босх не стал. Ему хотелось сменить тему. Эдгар был его напарником, но их отношения никогда не были настолько близкими, чтобы доверять друг другу целиком и полностью. В их паре Босх исполнял роль наставника, и Эдгару нередко доводилось прикрывать ему спину. Но то было на улице. В стенах управления дело обстояло совершенно иначе. Босх никогда никому не доверял и никогда ни на кого не рассчитывал. И определенно не собирался начинать это делать сейчас.

— Ну и что за дело тебе поручили? — спросил он, направляя разговор в другое русло.

— А, да, я как раз собирался тебе рассказать. Там странность на странности. Начиная с самого убийства и заканчивая тем, что произошло потом. Вызов поступил из дома на Сьерра-Бонита. Это было около пяти утра. Звонит, значит, один из тамошних жителей и говорит, что слышал какой-то звук вроде оружейного выстрела, только приглушенный. Ну, он взял ружье и пошел на улицу посмотреть, что происходит. А в том районе же в последнее время торчки орудуют, помнишь? Только в одном его квартале за последний месяц было четыре кражи со взломом. Вот у него ружье и стояло наготове. В общем, выходит он из дома и видит, что дверца его машины открыта и оттуда торчат чьи-то ноги. Машина была припаркована перед гаражом.

— И он пристрелил этого красавчика?

— Нет, и вот тут-то как раз и начинаются странности. Подходит он с ружьем к машине и видит, что чувак уже мертв. И из груди у него торчит отвертка.

Босх ничего не понял. Фактов было недостаточно. Но вслух он ничего говорить не стал.

— Гарри, его убило подушкой безопасности.

— В каком смысле — убило подушкой безопасности?

— В таком смысле убило. Чертов торчок пытался выдрать подушку из руля, и эта штуковина каким-то образом сработала. Она мгновенно надулась, как и полагается, и вогнала отвертку ему прямо в сердце. Никогда в жизни не видел ничего подобного. Видимо, он держал ее острием к себе или, может, пытался торцом рукоятки стучать по рулю. Пока толком не ясно, что там произошло. Мы потолковали с одним человечком из «Крайслера», он говорит, если снять защитную панель, как сделал этот чувак, подушка может сработать даже от искры статического электричества. Чувак был в свитере. Черт его знает, может, и впрямь так оно и было. Бернс говорит, это первая в истории смерть от статического притяжения.

Пока Эдгар потешался над шуткой своего нового напарника, Босх обдумывал эту версию. Ему вспомнился информационный бюллетень, который годом ранее управление выпустило на тему краж подушек безопасности. На черном рынке они пользовались ажиотажным спросом, и за каждую в не слишком щепетильных автосервисах можно было выручить по три сотни долларов. Автосервисы покупали их за триста, а с клиентов за установку драли уже девятьсот. Это позволяло получить вдвое большую прибыль, нежели при условии заказа подушек у производителя.

— Значит, эта смерть проходит как несчастный случай? — спросил Босх.

— Угу, но на этом история не заканчивается. Обе передние дверцы машины были открыты.

— У погибшего был подельник.

— Вот и мы пришли к такому же выводу. И подумали, что если мы найдем этого ублюдка, то сможем предъявить ему обвинение в причинении смерти по неосторожности. Так что мы прошлись по всем внутренним поверхностям лазерным сканером и сняли все отпечатки пальцев, какие было возможно. Потом я поехал к криминалистам и уговорил одного из техников загрузить «пальчики» в компьютер и прогнать через автоматизированную дактилоскопическую идентификационную систему. И вуаля.

— Что, нашелся подельник?

— В точку. Через эту их систему можно получить доступ во многие места, Гарри. В том числе к данным Национального военного идентификационного центра в Сент-Луисе. Там мы пальчики нашего красавчика и нашли. Он служил в армии десять лет назад. Мы установили его личность, потом получили через Управление автомобильным транспортом адрес и сегодня его задержали. Он начал колоться еще по пути в участок. Теперь ему светит приличный срок.

— Похоже, у вас сегодня был удачный день.

— Но это еще не все. Самое странное я тебе еще не рассказал.

— Ну так расскажи.

— Помнишь, я говорил, что мы просканировали всю машину лазером и сняли все отпечатки?

— Ну да.

— Так вот, там всплыли еще одни «пальчики». Уже из криминальной картотеки. Из Миссисипи. Не день, а просто праздник какой-то.

— Что за «пальчики»? — спросил Босх, которого уже начинало раздражать, что Эдгар выдает информацию в час по чайной ложке.

— Отпечатки совпали с имеющимися в некоей Криминальной идентификационной базе Южных Штатов. Это пять, что ли, штатов, которые по численности населения, вместе взятые, не дотягивают и до половины численности Лос-Анджелеса. В общем, система обнаружила совпадение с отпечатками, которые были занесены в эту базу семь лет назад. Принадлежали они подозреваемому в совершении двойного убийства в Билокси аж в семьдесят шестом. Тамошние газеты окрестили его Двухсотлетним Мясником, поскольку он убил двух женщин четвертого июля, точно в день двухсотлетней годовщины подписания Декларации независимости.

— Это владелец машины? Который позвонил в полицию?

— Ага. Его отпечатки были на тесаке, который остался торчать у одной из девушек в голове. Вот он удивился, когда мы сегодня днем снова заявились к нему домой. «Эй, мы взяли подельника того малого, который отдал концы в вашей машине. И да, кстати, вы арестованы за двойное убийство». Я думаю, Гарри, он просто выпал в осадок. Жаль, ты при этом не присутствовал.

Эдгар громко расхохотался в трубку, и Босх поймал себя на том, что, хотя его всего неделю как отстранили, уже страшно скучает по работе.

— Он раскололся?

— Нет, и не думал даже. Он явно не дурак, иначе не разгуливал бы на свободе почти двадцать лет после убийства. Срок-то немаленький.

— И то верно. И чем же он занимался все это время?

— Да судя по всему, просто пытался не светиться. Он держит хозяйственный магазинчик в Санта-Монике. Женат, у него есть ребенок и собака. Прямо-таки образцовый гражданин. Но теперь поедет обратно в Билокси. Надеюсь, ему нравится южная кухня, потому что сюда в ближайшее время он явно не вернется.

Эдгар снова расхохотался. Босх ничего не сказал. Рассказ напарника подействовал на него угнетающе, потому что это было напоминание о том, чего его лишили. А еще о задании, которое дала ему Кармен Инохос: сформулировать, в чем заключается его миссия.

— Завтра за ним приедет пара тамошних ребят, — продолжал между тем Эдгар. — Я с ними не так давно разговаривал. Они от счастья просто кипятком писали.

Босх так долго молчал, что Эдгар забеспокоился:

— Гарри, ты меня слышишь?

— Да, я просто задумался… В общем, борьба с преступностью идет с ошеломляющим успехом. Как на это отреагировал наш бесстрашный лидер?

— Паундз? Возбудился, как пубертатный подросток на цыпочку из «Плейбоя». Знаешь, что он делает? Пытается найти способ присвоить заслуги за все три раскрытия. Сделать так, чтобы убийства из Билокси числились за нами.

Босха это не удивило. Среди статистиков и руководителей отделов пытаться всеми правдами и неправдами повысить процент раскрываемости было распространенной практикой. В деле о краже подушки безопасности убийства как такового не было. Это был несчастный случай. Но поскольку смерть наступила в процессе совершения преступления, закон штата Калифорния позволял предъявить соучастнику в преступлении обвинение в убийстве его подельника. Судя по тому, что соучастник был арестован по обвинению в убийстве, Паундз намеревался включить это дело в статистику раскрытых убийств, но при этом отнюдь не планировал учитывать его в числе собственно совершенных убийств, поскольку формально смерть от некстати надувшейся подушки безопасности была несчастным случаем. Эта маленькая статистическая двухходовочка позволяла получить приятное увеличение раскрываемости по Голливудскому участку, которая в последние годы упорно грозила упасть ниже пятидесяти процентов.

Однако, не удовлетворившись скромной прибавкой, которую обеспечивал этот незатейливый мухлеж, Паундз собирался включить в статистику раскрытых дел еще и два билоксийских убийства. В конце концов, если уж по большому счету, его убойный отдел действительно их раскрыл. Увеличение числа раскрытых преступлений сразу на три штуки, притом что общее число совершенных преступлений при этом не увеличивалось, позволяло получить резкий рост раскрываемости, а также повысить акции самого Паундза как начальника управления. Босх подозревал, что лейтенант страшно горд собой и таким результативным днем.

— Он сказал, что это увеличит раскрываемость сразу на шесть процентов, — продолжал Эдгар. — Он был очень рад, Гарри. А мой новый напарник был очень рад, что ему удалось порадовать своего покровителя.

— Я не хочу ничего больше об этом слышать.

— Извини, я не подумал. Так чем ты занимаешь свое свободное время, когда не считаешь машины? Тебе, наверное, страшно скучно.

— Да не то чтобы, — соврал Босх. — На прошлой неделе я закончил ремонтировать террасу. А на этой неделе…

— Говорю тебе, Гарри, ты попусту тратишь свое время и деньги. Рано или поздно инспекторы застукают тебя и вышвырнут прочь. А потом твой дом снесут, а счет за снос тебе же и выкатят. И тогда твоя терраса вместе с домом окажется на свалке.

— Я нанял адвоката.

— И что он сделает?

— Не знаю. Я хочу оспорить статус дома. Он занимается землепользованием. Говорит, что может и выгореть.

— Очень на это надеюсь. И все равно я считаю, что тебе надо снести этот дом к чертовой матери и построить новый.

— Я пока что еще не выиграл в лотерею.

— Есть же льготные кредиты для пострадавших от стихийных бедствий. Можно взять его и…

— Я подал заявку, Джерри, но мне мой дом и так нравится.

— Тебе виднее, Гарри. Надеюсь, твой адвокат найдет способ со всем разобраться. Ладно, давай заканчивать. Бернс хотел пропустить по кружечке в «Шорт стоп». Он меня там ждет.

Когда Босх в последний раз был в «Шорт стоп», крошечной забегаловке для полицейских неподалеку от академии и стадиона «Доджер», на ее стенах все еще пестрели наклейки «Я ЗА ГЕЙТСА»[1]. В глазах большинства полицейских Гейтс был закатившейся звездой прошлого, но «Шорт стоп» оставался местом, куда ветераны ходили, чтобы выпить и вспомнить о былых днях управления, которого больше не существовало.

— Давай, Джерри, оттянись как следует.

— Ладно, старик, ты держись там.

Босх прислонился к кухонной тумбе и сделал глоток пива. Он пришел к заключению, что звонок Эдгара был хитро завуалированной попыткой дать Босху понять, что напарник сделал свой выбор и выбор этот оказался не в его пользу. Что ж, для Эдгара на первом месте был он сам и собственное выживание в управлении. Босх не мог его в этом винить.

Он принялся разглядывать свое отражение в стеклянной дверце духовки. Оно было смутным, но он мог различить собственные глаза и линию подбородка. Ему было сорок четыре, но в некоторых отношениях он выглядел старше. Его вьющиеся темные волосы по-прежнему были густыми, но и в них, и в усах уже местами пробивалась седина. Черные глаза казались потухшими и усталыми, а кожа была бледной, как у ночного сторожа. Босх всегда был худощавым, но в последнее время одежда висела на нем, как будто ее выдали перед оперативным заданием или как будто он не так давно перенес тяжелую болезнь.

Он оторвался от созерцания своего отражения и достал из холодильника еще одну бутылку пива. Небо за окном было уже ярко расцвечено закатными красками. Скоро должно было стемнеть, но шоссе далеко внизу струилось переливчатой рекой огней, ни на миг не прекращавшей свое течение.

Глядя на вечерний поток машин, Босх подумал о том, что все это похоже на муравейник и вереницы ползущих по нему трудолюбивых муравьев. Рано или поздно силы природы вновь неминуемо пробудятся и тряханут этот холм. И тогда это многополосное шоссе обвалится, дома разрушатся, и муравьям придется опять кропотливо восстанавливать и строить все заново.

Что-то не давало ему покоя, но он сам не мог толком понять, что именно. В мыслях творился полнейший сумбур. Он начинал видеть то, что сказал ему Эдгар о его деле, в контексте разговора с Кармен Инохос. Там была какая-то взаимосвязь, какая-то ниточка, но он никак не мог ее нащупать.

Босх допил пиво и решил, что третья бутылка будет уже лишней. Он подошел к одному из шезлонгов и уселся, задрав ноги на ограждение террасы. Ему очень хотелось покоя. Душевного и физического. Он вскинул глаза и увидел, что заходящее солнце окрасило облака в оранжевый цвет. Они походили на раскаленную лаву, медленно растекающуюся по небу.

Прямо перед тем, как он провалился в полудрему, сквозь эту лаву пробилась одна мысль.

Или все имеют значение, или никто. И тогда, в это последнее мгновение ясности на грани между сном и явью, он понял, что это была за связующая ниточка, которая промелькнула в его мыслях. И осознал, в чем заключается его миссия.

С утра Босх, даже не принимая душ, оделся и немедленно взялся за ремонт, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, не дававших ему покоя со вчерашнего вечера.

Но это оказалось не так-то просто. Натягивая старые, в пятнах лака, джинсы, он мазнул рассеянным взглядом по собственному отражению в растрескавшемся зеркале над бюро и заметил, что футболка на нем надета задом наперед. На груди красовался девиз убойного отдела: «НАШ ДЕНЬ НАЧИНАЕТСЯ, КОГДА ВАШ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ».

Девиз должен был находиться на спине. Босх стянул футболку, перевернул ее и снова надел. Теперь его отражение в зеркале выглядело как полагается. Изображение полицейского жетона чуть повыше сердца, а под ним мелкими буквами надпись: «УПЛА. ОРОУ». То есть «отдел по расследованию ограблений и убийств Управления полиции Лос-Анджелеса».

Он сварил в кофейнике кофе, снял с плиты и, захватив по пути кружку, вынес на террасу. Потом притащил туда же ящик с инструментами и купленную в строительном магазине новую дверь, которую планировал повесить в спальне. Когда все наконец было подготовлено к работе, а дымящийся черный кофе залит в кружку, Босх присел на край шезлонга и пристроил перед собой дверное полотно.

Старую дверь с мясом сорвало с петель во время землетрясения. Несколько дней назад он пытался повесить вместо нее другую, но она оказалась великовата и не вставала в проем. Надо было немного обстрогать ее сбоку. Босх взялся за рубанок и принялся энергично водить им по торцу взад-вперед, смахивая в сторону тонюсенькую, как папиросная бумага, стружку. Время от времени он останавливался, чтобы оценить прогресс и провести ладонью по гладкому дереву. Ему нравилось видеть зримый результат того, что он делает. Мало в каких областях его жизни он был настолько наглядным.

И тем не менее сосредоточения хватило ненадолго. В голову начали лезть те же навязчивые мысли, которые не давали ему покоя весь вчерашний вечер. Или все имеют значение, или никто. Так он сказал Инохос. Он сказал, это то, во что он верит. Но верил ли он в эти слова в самом деле? Что они для него значили? Может, это был просто лозунг вроде того, что красовался у него на спине, а вовсе не правило, в соответствии с которым он стремился жить? Все эти вопросы переплетались с отголосками его вчерашнего разговора с Эдгаром. И еще с одной мыслью, которая подспудно жила в нем всегда.

Он убрал рубанок и снова провел ладонью по торцу двери. Решив, что снял уже достаточно, он занес ее обратно в дом и положил на защитную пленку, которой застелил часть комнаты, отведенную под грязные работы, потом принялся шлифовать торец мелкозернистой наждачкой, пока дерево не стало безупречно гладким на ощупь.

Удерживая дверь вертикально на деревянном бруске, он насадил ее на петли и опустил в отверстия металлические штифты, после чего до упора вогнал их молотком. И сами петли, и штифты он заранее смазал, так что дверь открывалась и закрывалась практически бесшумно. Но главное, она точно входила в дверную коробку. Босх еще несколько раз открыл и закрыл ее, любуясь делом своих рук.

Впрочем, удовольствие было недолгим, поскольку, как только работа была закончена, в голову снова полезли непрошеные мысли. Они не давали ему покоя все то время, пока он сметал на террасе стружки в кучку.

Инохос советовала ему постоянно чем-нибудь себя занимать. Теперь он знал, что именно это будет. И тут он осознал, что, какие бы занятия он себе ни изобретал, над ним все равно остается висеть одно незавершенное дело. Он прислонил швабру к стене и пошел в дом переодеться.

Архивное управление и штаб-квартира авиаотряда УПЛА, известные под названием «Пайпер тек», располагались на Рамирес-стрит в деловой части города, неподалеку от Паркер-центра. Босх, облаченный в костюм с галстуком, подъехал к воротам без малого в одиннадцать. Не выходя из машины, он показал в окошечко служебное удостоверение и получил знак проезжать. Удостоверение было единственным, что у него осталось. Его вместе с золотым жетоном и табельным пистолетом забрали у Босха неделю назад, когда отстранили от работы, но потом вернули обратно, чтобы он мог попасть в офис ОПА, куда должен был ездить на психотерапевтические сессии к Кармен Инохос.

Припарковавшись, он направился к выкрашенному бежевой краской зданию архива, где хранилась вся история городского криминала. В этом строении, занимавшем четверть акра, в конечном счете оказывались все дела, когда-либо проходившие через УПЛА, как раскрытые, так и нераскрытые. Они отправлялись туда, когда ими никто больше уже не интересовался.

За конторкой служащая в гражданской одежде складывала пухлые папки на тележку, чтобы отвезти их обратно в недра хранилища, где им предстояло благополучно кануть в Лету. Судя по выражению ее лица при виде Босха, его коллеги нечасто удостаивали архив личным посещением. Все предпочитали звонить или присылать курьеров.

— Если вы за протоколами заседаний городского совета, это корпус А, напротив. Здание с коричневым карнизом.

Босх протянул ей удостоверение:

— Нет, мне нужно поднять одно старое дело.

Женщина подошла к конторке и наклонилась вперед, чтобы сквозь очки взглянуть на его удостоверение. Это была миниатюрная седеющая афроамериканка. Судя по значку с именем на груди блузки, звали ее Женева Бопре.

— Голливуд, — хмыкнула она. — Почему вы просто не попросили его вам выслать? С архивными делами нет никакой спешки.

— Я все равно был в городе, в Паркер-центре… Ну и вообще мне хотелось как можно скорее взглянуть на это дело.

— Номер-то у вас есть?

Босх выудил из кармана пиджака тетрадный листок с нацарапанным на нем номером 61–743. Женщина склонилась, чтобы посмотреть, и тут же с удивлением вскинула на него глаза.

— Тысяча девятьсот шестьдесят первый? Вы хотите запросить дело из… я даже не знаю, где у нас хранятся дела тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

— Здесь. Я уже брал его тут. Тогда, по-моему, тут работал кто-то другой, но дело было здесь.

— Ладно, я посмотрю. Вы будете ждать?

— Да, я подожду.

Вид у женщины стал слегка разочарованный, но Босх улыбнулся ей своей самой дружеской улыбкой. Она взяла листок и исчезла среди полок. Босх несколько минут расхаживал по крохотному помещению, потом вышел на улицу покурить. Он нервничал, хотя почему именно, и сам едва ли мог бы сказать. Закурив, он стал ходить по двору туда-сюда.

— Гарри Босх!

Он обернулся и увидел, что к нему со стороны вертолетного ангара приближается какой-то мужчина. Его лицо было Босху знакомо, но откуда именно, он не помнил. Потом его озарило: да это же капитан Дэн Вашингтон, бывший начальник патрульной службы Голливудского участка, который теперь командовал авиаотрядом. Они дружески пожали друг другу руки, и Босх очень понадеялся, что Вашингтон не в курсе его отстранения.

— Как дела в Голливуде?

— Да все так же, капитан.

— А знаешь, я скучаю по отделению.

— Было бы по чему скучать. А у тебя как жизнь?

— Да не жалуюсь. Должность неплохая, хотя теперь я скорее управляющий аэропортом, чем полицейский. Для того чтобы отсидеться, место не хуже любого другого.

Босх припомнил, что Вашингтон оказался втянут в политические дрязги с верхушкой управления и предпочел перевестись от греха подальше. В департаменте были десятки непыльных должностей вроде тех, которую занимал Вашингтон, где можно было отсидеться, пока ветер не переменится.

— А ты здесь какими судьбами?

Ну вот, началось. Если Вашингтон был в курсе, что Босх временно отстранен от исполнения своих обязанностей, то признаться, что он пришел сюда за архивным делом, означало расписаться в том, что он нарушает правила. Впрочем, то обстоятельство, что Вашингтон занимал должность главы авиаотряда, позволяло предположить, что тот вряд ли станет сдавать его, чтобы выслужиться перед руководством. Босх решил рискнуть.

— Да вот заехал за одним старым делом. У меня тут образовалось немного свободного времени, и я решил кое-что проверить.

Вашингтон сощурился, и Босх понял, что тот в курсе.

— Ясно… ладно, старик, мне пора бежать. Давай держись там. Не позволяй этим канцелярским крысам списать тебя со счетов.

Он подмигнул Босху и двинулся дальше.

— Не позволю, капитан. И ты тоже держись.

Босх был практически уверен, что Вашингтон не станет никому говорить об их встрече. Он раздавил каблуком окурок и вернулся обратно в архив, мысленно ругая себя за то, что вышел на улицу, где его мог увидеть кто угодно. Пять минут спустя из прохода между стеллажами донесся какой-то скрип, а в следующее мгновение оттуда показалась Женева Бопре, толкая перед собой тележку с объемистой синей папкой на кольцах.

В синих папках хранили материалы дел об убийствах. Эта была по меньшей мере два дюйма в толщину, пыльная и перехваченная широкой резинкой. Резинка прижимала к папке старый зеленый формуляр.

— Вот, нашла.

В голосе женщины отчетливо слышались торжествующие нотки. Судя по всему, для нее это была минута славы.

— Отлично.

Она плюхнула тяжелую папку на конторку.

— Марджори Лоуи. Убийство, тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Так, что у нас тут… — Она вытащила из-за резинки формуляр и взглянула на него. — Да, вы брали его последним. Так… это было пять лет тому назад. Вы тогда служили в отделе по расследованию ограблений и убийств.

— Да. А теперь я в Голливудском участке. Мне снова записаться в формуляр?

Она положила перед ним зеленую карточку.

— Да. И номер вашего удостоверения укажите тоже, пожалуйста.

Босх торопливо написал требуемое, чувствуя на себе ее внимательный взгляд.

— Вы левша.

— Угу.

Он протянул ей формуляр:

— Спасибо, Женева.

Он посмотрел на нее, собираясь сказать что-то еще, но потом решил, что лучше не стоит. Она вскинула на него глаза в ответ и улыбнулась так, как бабушка могла бы улыбнуться внуку.

— Я не знаю, что вы затеяли, детектив Босх, но желаю вам удачи. Видимо, это важно, раз вы вернулись к этому делу целых пять лет спустя.

— Больше чем пять, Женева. Намного больше.

Босх разгреб завалы почты и справочников по плотницкому делу, громоздившиеся на обеденном столе, и водрузил на расчищенное место папку с делом и блокнот. Потом подошел к стереосистеме и поставил диск Клиффорда Брауна. Затем, захватив из кухни пепельницу, уселся перед синей папкой и долго-долго на нее смотрел. Когда он в прошлый раз запрашивал дело, у него хватило мужества только бегло пролистать его и вернуть обратно в архив. Тогда он был не готов.

На этот раз ему хотелось быть уверенным в собственной готовности, прежде чем открывать папку, поэтому он долго сидел, разглядывая растрескавшуюся пластиковую обложку, как будто она могла дать ему ответ на вопрос, готов он или нет. Откуда-то из глубин памяти всплыло воспоминание. Одиннадцатилетний мальчик, вцепившийся в стальную лесенку у бортика, захлебывающийся рыданиями; его слез никто не видит, потому что они мешаются с каплями воды, стекающими с мокрых волос. Напуганный. Одинокий. Чувствующий себя в этом бассейне как посреди океана, который он должен переплыть.

Из динамиков лилась негромкая музыка, нежная, словно мазки кисти портретиста. Босх потянул за резинку, которой собственноручно скрепил папку пять лет назад, и она тут же лопнула от его прикосновения. Чуть поколебавшись, он решительно открыл обложку и сдул слой пыли.

Папка содержала материалы дела о случившемся 28 октября 1961 года убийстве Марджори Филлипс Лоуи. Его матери.

От времени страницы дела пожелтели и стали хрупкими. Начав читать, Босх первым делом удивился тому, как мало все изменилось за эти почти тридцать пять лет. Многие бланки были в ходу до сих пор. Протокол осмотра места происшествия и хронологический отчет о проведении расследования были в точности такими же, как и те, что использовались в настоящее время, если не считать изменений в терминах в соответствии с судебной практикой и требованиями политкорректности. В какой-то момент графы с описаниями внешности изменили названия с «НЕГР» на «ЧЕРНОКОЖИЙ», а затем на «АФРОАМЕРИКАНЕЦ». В перечень возможных мотивов в бланке предварительных версий не входили пункты «ДОМАШНЕЕ НАСИЛИЕ» и «НЕНАВИСТЬ / ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ». В бланках протокола допроса не было графы, в которую следовало проставить галочку после того, как задержанному были разъяснены его права.

Но, если не считать подобного рода изменений, все бланки были теми же самыми, и Босх пришел к выводу, что в шестидесятые следствие в общем и целом велось примерно так же, как и теперь. Разумеется, за последние тридцать пять лет наука шагнула далеко вперед, но Босх полагал, что некоторые вещи всегда оставались и останутся неизменными. Оперативная работа, искусство задавать вопросы и слушать, внутренняя чуйка. Все это не менялось. Просто не могло.

Дело вели два следователя из ОРОУ Голливудского участка. Клод Эноу и Джейк Маккитрик. Все документы по делу были подшиты в папку в хронологическом порядке. В протоколе осмотра места происшествия было указано имя убитой, из чего можно было сделать вывод, что ее опознали сразу же. В протоколе говорилось, что убитая была обнаружена в переулке, идущем параллельно северной части Голливудского бульвара между Виста-стрит и Гауэр-стрит. Юбка и нижнее белье на ней были разорваны. По предварительной версии она была изнасилована и убита, а тело брошено в открытый мусорный бак на задворках сувенирной лавки под названием «Стартайм». Тело было обнаружено в 7:35 утра пешим патрульным офицером, который обходил свой участок и имел обыкновение перед началом каждого дежурства заглядывать во все закоулки. Сумочки при убитой не оказалось, но ее сразу же опознали, поскольку патрульный был с ней хорошо знаком. Откуда, стало ясно из дальнейшего описания.

Босх некоторое время смотрел на табельный номер патрульного. Он знал, что номер 1906 принадлежал человеку, который теперь был одним из самых могущественных лиц в управлении. Помощнику начальника управления Ирвину Ирвингу. Когда-то Ирвинг признался Босху, что был знаком с Марджори Лоуи и что это он нашел ее убитой.

Босх закурил и продолжил чтение. Протоколы были заполнены кое-как, для проформы, и пестрели описками. Эноу с Маккитриком явно не слишком-то усердствовали. Погибла проститутка. В ее случае это был профессиональный риск. У них были дела поважнее.

Он заметил в протоколе графу, в которой требовалось указать ближайших родственников. В ней было записано следующее:

Глядя на эту запись, Босх с легкостью мог расшифровать все эти аббревиатуры и перевести их на человеческий язык. ЛРП означало «лишена родительских прав». Но даже столько лет спустя он не мог не отметить горькой иронии. Мальчика забрали от матери, неспособной обеспечить ребенку нормальную жизнь, и поместили в систему, ровно в такой же степени на это неспособную. Главное, что осталось у него в памяти о приютских временах, — это шум. Постоянный. Как в тюрьме.

Кажется, это Маккитрик тогда приехал сообщить ему о смерти матери. Это было во время занятия плаванием. Вода в крытом бассейне кипела: сотня мальчишек, вопя, барахталась на дорожках. Когда его вытащили из воды, Гарри завернулся в белое полотенце, которое столько раз стирали и отбеливали, что на ощупь оно казалось картонным. Маккитрик сообщил ему новость, после чего он вернулся обратно в бассейн. Волны заглушили его рыдания.

Бегло проглядев сведения о предыдущих задержаниях убитой, Босх перешел к протоколу вскрытия. Большую его часть он пропустил, не желая вдаваться в подробности, и сразу углубился в чтение итогового заключения, где обнаружилась пара неожиданностей. Смерть, по данным экспертизы, наступила за семь-девять часов до того, как было обнаружено тело. Примерно около полуночи. Неожиданностью стала официальная причина смерти. В качестве нее была указана тупая травма головы. В заключении фигурировал глубокий ушиб мягких тканей головы над правым ухом без повреждения кожного покрова, но с гематомой, которая вызвала смертельное кровоизлияние в мозг. В заключении говорилось, что убийца, возможно, полагал, что задушил жертву после того, как его удар привел ее в бессознательное состояние, но, согласно заключению медэксперта, к тому моменту, когда он обвил шею Марджори Лоуи ее же собственным ремнем и затянул его, она уже была мертва. Также в заключении говорилось, что, хотя во влагалище убитой была обнаружена сперма, никаких повреждений, обыкновенно сопутствующих изнасилованию, на ее теле не оказалось.

Перечитывая заключение глазами следователя, Босх пришел к выводу, что данные вскрытия только спутали первым двум детективам все карты. Первоначальная версия, основанная на внешнем осмотре тела, заключалась в том, что Марджори Лоуи стала жертвой преступления на сексуальной почве. Это наводило на мысль о случайном контакте — настолько случайном, насколько это предполагала ее профессия, — который привел ее к гибели. Но то обстоятельство, что удушение произошло после смерти, а также отсутствие убедительных физических признаков изнасилования говорило о возможности и другой версии. Были факторы, на основании которых можно было предположить, что жертву убил кто-то, кто затем попытался скрыть свою причастность и мотив, представив дело как случайное преступление на сексуальной почве. Босху приходила в голову всего одна причина, по которой этот кто-то стал бы прикладывать усилия ради того, чтобы пустить следствие по ложному следу — если, разумеется, это было так. Убийца знал жертву. Интересно, Маккитрик с Эноу тоже пришли к таким же выводам?

Следующим в папке оказался большой конверт, в котором, судя по надписи на нем, находились фотографии с места преступления и со вскрытия. Босх долго думал, потом все же отложил конверт в сторону. Он просто не мог заставить себя взглянуть на них, как это было в прошлый раз, когда он брал дело из архива.

Далее следовал конверт с описью вещественных доказательств, приколотой к нему скрепкой. Перечень оказался не слишком длинным.

Больше в описи ничего не было. Босх долго изучал список, прежде чем записать подробности к себе в блокнот. Что-то в этом перечне не давало ему покоя, но он не мог понять, что именно. Ладно, потом. Информации и так было слишком много, так что следовало немного ее переварить, прежде чем искать нестыковки.

Он усилием воли отвлекся от мыслей об описи и распечатал конверт с вещдоками, оторвав растрескавшуюся от времени красную клейкую ленту. Внутри лежала пожелтевшая дактилоскопическая карта с двумя полноценными отпечатками большого и указательного пальца и еще несколькими частичными, которые были сняты после того, как ремень обработали дактилоскопическим порошком. Также в конверте обнаружился розовый формуляр с описью одежды убитой, которую поместили в камеру хранения. Оттуда ее так никто и не изъял, поскольку дело осталось нераскрытым. Босх отложил обе карты в сторону, гадая, какая судьба постигла одежду. После того как в середине шестидесятых было построено здание Паркер-центра, штаб-квартира полиции переехала туда, а старое здание давным-давно снесли. Интересно, что случилось с вещдоками по нераскрытым делам?

Следующим номером шла пачка протоколов допросов, проведенных по горячим следам в первые дни расследования. В основном это были люди, шапочно знакомые с убитой, например другие жильцы комплекса «Эль-Рио» или женщины, промышлявшие тем же ремеслом, что и она сама. Один из протоколов привлек внимание Босха. Некая Мередит Роман была допрошена три дня спустя после убийства. В протоколе было написано, что она была приятельницей убитой, с которой они когда-то в прошлом на двоих снимали квартиру. На момент допроса она также проживала в «Эль-Рио» — этажом выше убитой. Протокол был составлен Эноу — безоговорочным чемпионом по количеству орфографических ошибок из двух детективов, которым было поручено вести это дело.

Босх немедленно просмотрел материалы дела в поисках протокола допроса Джонни Фокса, но его там не оказалось. Тогда он вернулся в самое начало папки, к хронологическому отчету, и стал искать в нем хоть что-то, что указывало бы на то, что они вообще говорили с Фоксом. Хронологический отчет представлял собой перечень однострочных ссылок на другие отчеты. Единственное упоминание нашлось на второй странице.

Больше Фокс нигде в записях не фигурировал. Однако, пробежав отчет глазами до конца, Босх зацепился взглядом за другую запись:

Эта фамилия была Босху знакома. В 1960-х Арно Конклин был окружным прокурором Лос-Анджелеса. Насколько Босх помнил, в 1961 году он еще не мог им стать, но наверняка уже был в прокуратуре сотрудником далеко не рядовым. Его интерес к убийству проститутки показался Босху любопытным. Однако в деле не было ничего такого, что могло бы дать ему ответ на этот вопрос: ни отчета о разговоре с Конклином, ни чего-то еще.

Он обратил внимание, что уже встречал ранее неправильное написание слова «организовать» в протоколе допроса Мередит Роман, составленном Эноу. Из этого Босх сделал вывод, что Конклин позвонил Эноу, чтобы назначить встречу. Однако какое это имеет значение, если вообще имеет, он не знал. Он записал фамилию Конклина в своем блокноте наверху страницы.

Вернувшись мыслями к Фоксу, Босх задался вопросом, почему Эноу с Маккитриком не нашли и не допросили его. Как сутенер убитой, он был естественным кандидатом на роль подозреваемого. А если Фокса все-таки допросили, тогда непонятно, почему в деле не было ни слова о столь важной части расследования.

Босх откинулся на спинку стула и закурил. Чутье подсказывало ему, что в этом деле что-то не так. Внутри начало вскипать возмущение. Чем дальше он читал, тем больше приходил к выводу, что расследование с самого начало велось кое-как.

Он снова склонился над столом и, не вынимая изо рта сигареты, продолжил изучать материалы дела. Новые и новые бессодержательные протоколы и отчеты. Это была туфта. Любой мало-мальски толковый коп способен был накропать таких десятки, если бы ему понадобилось создать видимость тщательного расследования и добавить делу объема. Судя по всему, Маккитрик с Эноу преуспели в этом искусстве ничуть не хуже других. Впрочем, любой мало-мальски толковый коп способен был и определить, где туфта, а где нет. И в этом деле была именно она. Босх почувствовал, как под ложечкой у него засосало сильнее.

В конце концов он дошел до первого промежуточного отчета. Он был датирован неделей спустя после убийства и написан Маккитриком.

Босх перечитал текст еще раз, пытаясь понять, что стояло за ним в реальности. Единственный вывод, который можно было сделать с уверенностью, заключался в том, что Эноу с Маккитриком, по всей видимости, все-таки допросили Джонни Фокса, даже если протокола его допроса в деле и не было. И подозрения с него были сняты. В таком случае напрашивался вопрос: почему они не оформили протокол? Или же он был оформлен, но впоследствии изъят из дела? Тогда кто изъял его и зачем?

Кроме того, Босху не давало покоя то обстоятельство, что имя Арно Конклина не фигурировало больше нигде, кроме хронологического отчета. Возможно, из дела исчез не только протокол допроса Фокса.

Босх поднялся и, подойдя к тумбе у двери, где хранил свой портфель, вытащил записную книжку. Телефона полицейского архива у него не было, поэтому он позвонил в центральную справочную, и его переключили. На десятом гудке ему ответил женский голос.

— Э-э-э… миссис Бопре? Женева?

— Да?

— Алло, это Гарри Босх. Я заезжал к вам сегодня утром за делом.

— Да, из Голливудского участка. Старое дело.

— Угу. Послушайте, у вас там формуляр под рукой?

— Повисите на линии. Я его уже убрала.

Некоторое время спустя в трубке вновь послышался ее голос:

— Да, он у меня.

— Можете мне сказать, кто еще брал это дело?

— А зачем это вам?

— Там отсутствует часть материалов, миссис Бопре. Я хотел бы знать, кто мог их забрать.

— Ну, последним его брали вы. Я же вам уже это говори…

— Да, я помню. Лет пять тому назад. А до или после меня его больше никто не брал? Я не обратил внимания, когда сегодня подписывал формуляр.

— Ладно, повисите еще немного, я посмотрю. — В трубке воцарилась тишина, но на этот раз Женева вернулась очень быстро. — Так, вот что я тут вижу. Судя по записям в формуляре, единственный раз дело запрашивали в семьдесят втором году. Прямо скажем, давненько.

— И кто его тогда брал?

— Почерк ужасно неразборчивый. Я не могу… кажется, Джек… э-э-э… Джек Маккиллик.

— Джейк Маккитрик.

— Возможно.

Босх не знал, что и думать. Маккитрик брал дело последним, но это было более чем десять лет спустя после убийства. Что это означало? Босх был в замешательстве. Он не мог сказать, чего ожидал, но точно надеялся найти нечто большее, нежели имя, неразборчиво нацарапанное в формуляре больше двадцати лет назад.

— Ладно, миссис Бопре, спасибо вам большое.

— Если вы обнаружили пропажу страниц, мне придется доложить об этом мистеру Агилару.

— Не думаю, что это необходимо. Возможно, я ошибаюсь и из дела ничего не пропало. Ну, то есть как оттуда могло что-то пропасть, если после того, как я в последний раз его брал, им никто не интересовался?

Босх еще раз поблагодарил Женеву и повесил трубку, надеясь, что его попытка пошутить убедит ее не предпринимать никаких действий. Он в задумчивости открыл холодильник и заглянул внутрь, потом снова закрыл его и вернулся за стол.

Последним документом в деле был отчет по результатам проверки дела, датированный 3 ноября 1962 года. Существующий в убойном отделе порядок требовал, чтобы все нераскрытые дела через год были подняты и пересмотрены новой бригадой детективов, чтобы свежим взглядом проверить их на предмет того, что первая бригада могла пропустить. Однако на практике это делалось для галочки. Детективы не горели желанием выискивать ошибки своих коллег. К тому же у них были и свои собственные дела, которые нужно было раскрывать. Получив на проверку висяк, как именовались подобные дела, они, как правило, проглядывали материалы, звонили паре-тройке свидетелей и с чистой совестью отправляли дело в архив.

В данном случае отчет о проверке, составленный новыми детективами, некими Робертсом и Джорданом, содержал в точности те же выводы, к которым пришли в свое время Эноу с Маккитриком. Итогом двух страниц, включавших перечисление всех тех улик и основных выжимок из протоколов допроса, что и отчеты изначальных следователей, стало заключение, что у следствия нет никаких рабочих версий и перспективы «успешного раскрытия» у дела нулевые. Вот тебе и проверка.

Босх закрыл папку. После того как Робертс с Джорданом составили отчет, дело было отправлено в архив как висяк. Там оно и пылилось до тех пор, пока, судя по формуляру, Маккитрик неизвестно зачем не забрал его в 1972 году. Босх записал фамилию Маккитрика под фамилией Конклина у себя в блокноте. Потом занес туда же фамилии остальных, с которыми, по его мнению, полезно было бы поговорить. Если, конечно, они еще живы и их можно отыскать.

Босх снова склонился над столом, обнаружив, что музыка прекратила играть, а он этого даже не заметил. Он взглянул на часы: было два тридцать. До вечера еще далеко, а чем себя занять, он не знал.

Он отправился в спальню и достал с полки в стенном шкафу коробку из-под обуви. Там у него было что-то вроде личного архива: письма, открытки и фотографии, которые ему по какой-то причине когда-то захотелось сохранить начиная еще со времен его службы во Вьетнаме. Он редко туда заглядывал, но мог по памяти перечислить все содержимое коробки. Как и причины, по которым каждый из этих предметов там оказался.

На самом верху стопки лежало последнее пополнение. Открытка из Венеции. От Сильвии. Репродукция картины, которую та увидела во Дворце дожей, «Блаженных и проклятых» Иеронима Босха. На ней был изображен ангел, ведущий одного из блаженных через туннель навстречу райскому свету. Оба парили в воздухе, возносясь ввысь. После этой открытки ни одной весточки он от нее больше не получал. Босх перечел строчки на обороте:

«А со мной ты остаться не захотела», — подумал Босх, откладывая открытку в сторону, и принялся рыться в коробке. Больше он не позволял себе отвлекаться и, перебрав примерно половину коробки, нашел то, что искал.

Поездка до Санта-Моники была долгой. Босху пришлось ехать длинной дорогой, сначала со 101-го шоссе на 405-е, потом дальше на юг, потому что до открытия «десятки» после ремонта была еще целая неделя. До Сансет-парка он добрался только к началу четвертого. Дом, который он искал, находился на Пир-стрит. Это был приземистый деревянный домик на вершине холма. Крытую террасу увивали заросли красной бугенвиллеи. Босх сверил адрес, выведенный краской на почтовом ящике у дороги, с тем, что значился на конверте со старой рождественской открыткой, который лежал на пассажирском сиденье рядом с ним, потом припарковался у обочины и снова взглянул на открытку. Стараниями УПЛА ее переслали ему пять лет назад. Он тогда так на нее и не ответил. И вот теперь она пригодилась.

Едва он вышел из машины, как на него пахнуло морем, и он подумал, что, пожалуй, из западных окон дома можно хотя бы краешком увидеть океан. Тут было заметно прохладнее, чем дома, так что Босх взял из машины куртку и, на ходу натягивая ее, двинулся ко входу в дом.

Женщине, которая открыла белую входную дверь практически сразу же, как будто ждала его, было хорошо за шестьдесят, и выглядела она на свой возраст. Одета в белую шелковую блузку навыпуск, украшенную принтом с голубыми морскими коньками, и в темно-синие слаксы. Худощавая, с темными волосами, хотя седые корни уже бросались в глаза, так что, по всей видимости, ей пора было их подкрашивать. Губы жирно намазаны красной помадой. Она приветливо улыбнулась ему, и Босх немедленно ее узнал, хотя видел, что его лицо не вызвало у нее самой никакого отклика. В последний раз она видела его тридцать пять лет назад. И тем не менее он все равно улыбнулся ей в ответ:

— Мередит Роман?

Улыбка сползла с лица женщины так же быстро, как и появилась.

— Это не мое имя, — отрывистым тоном произнесла она. — Вы ошиблись адресом.

Она потянулась к дверной ручке, чтобы закрыть дверь, но Босх придержал створку. Он очень старался, чтобы этот жест выглядел как можно менее угрожающим, но в ее взгляде все равно забрезжила паника.

— Это Гарри Босх, — произнес он торопливо.

Она замерла и заглянула Босху в глаза. Паника улеглась, уступая место узнаванию и воспоминаниям, которые затуманили ее взгляд, точно слезы. Ее улыбка вернулась.

— Гарри? Малыш Гарри?

Он кивнул.

— Ох, милый, иди сюда. — Она притянула его к себе и крепко обняла. — Ох, до чего ж я рада тебя видеть столько лет спустя… Ну-ка дай я на тебя погляжу.

Она отстранила его и развела руки в стороны, словно любуясь целым залом картин разом. В ее взгляде читалась искренняя радость. Босх ощутил прилив теплых чувств и грусти одновременно. Зря он так долго тянул. Давным-давно надо было навестить ее — просто так, без той причины, которая привела его сюда сегодня.

— Ну проходи же, Гарри. Проходи.

Босх вошел в гостиную, обставленную просто, но мило. На полу был уложен дубовый паркет, оштукатуренные, без единого пятнышка стены выкрашены белой краской. Большая часть мебели — плетеная, из белого же ротанга. Все тут было светлое и радостное, но Босх знал, что принес с собой печаль и мрак.

— Вы больше не Мередит?

— Нет, Гарри, уже давно.

— Как мне тогда вас называть?

— Меня зовут Кэтрин. Кэтрин Регистер. Как «регистр», только с двумя «е», а не с одной. Так мой муж любил говорить. Очень надежный человек был. Самая большая авантюра в его жизни — это я.

— «Был»?

— Да садись же ты, Гарри, бога ради. Да. Был. Скончался пять лет тому назад в канун Дня благодарения.

Босх опустился на диван, а она устроилась в кресле напротив за стеклянным кофейным столиком.

— Простите.

— Ничего страшного, ты же не знал. Ты даже знаком с ним не был, а я уже давным-давно не та, что была раньше. Выпьешь чего-нибудь? Кофе или, может, чего-нибудь покрепче?

Босху подумалось, что она послала ему ту рождественскую открытку всего через несколько недель после смерти мужа, и он ощутил очередной укол вины за то, что не ответил тогда.

— Гарри?

— Э-э-э… Нет, спасибо, ничего не нужно. Я… Вы хотите, чтобы я называл вас новым именем?

Она рассмеялась от нелепости всей ситуации, и он засмеялся тоже.

— Да зови ты меня как хочешь. — Она снова засмеялась звонким девичьим смехом, точно так же как смеялась много лет назад. — До чего же я рада тебя видеть! Видеть, как ты… каким ты… мм…

— Каким я стал?

— Наверное. — Она снова засмеялась. — Знаешь, я ведь была в курсе, что ты служишь в полиции. Видела твое имя в газетных новостях.

— Я знаю, что вы были в курсе. Мне передали открытку, которую вы отправили на адрес участка. Это, видимо, было почти сразу же после того, как умер ваш муж. Я… Простите, что я тогда вам не написал и не приехал. Я был не прав.

— Ничего страшного, Гарри. Я понимаю, что у тебя много дел по работе и вообще… Рада, что моя открытка до тебя дошла. У тебя есть семья?

— Э-э-э… нет. А у вас? Дети?

— Нет, детей у меня нет. Но ты-то хотя бы женат, да? Не может быть, чтобы такой красавчик и не был женат.

— Нет, у меня сейчас никого нет.

Она кивнула, похоже почувствовав, что он здесь не ради того, чтобы рассказывать о своей личной жизни. Долгое время они просто сидели и молча смотрели друг на друга. Интересно, что она на самом деле думала о его выборе профессии? Первая радость от встречи начала угасать, уступая место тревоге, поднявшей голову при мыслях о тайнах прошлого, готовых выйти наружу.

— Пожалуй…

Он не закончил предложение. У него не получалось нащупать способ начать разговор. И куда только подевались все его полицейские навыки разговаривать с людьми?

— А знаете, если это вас не слишком затруднит, я выпил бы воды.

Ничего лучшего ему придумать не удалось.

— Сейчас вернусь.

Она торопливо поднялась и вышла в кухню. До него донесся шорох кубиков льда, извлекаемых из формы. Это давало ему время подумать. На дорогу сюда у него ушел час, но ему даже в голову не пришло прикинуть, как это все будет выглядеть и как подступиться к тому, что он хочет ей сказать и о чем попросить. Вскоре она вернулась со стаканом воды со льдом. Протянув ему стакан, она положила на стеклянный столик перед ним пробковую подставку.

— Если хочешь чего-нибудь съесть, я могу принести крекеры с сыром. Я просто не знала, сколько у тебя вре…

— Спасибо, ничего не надо. Все отлично, спасибо большое.

Он вскинул стакан в благодарственном жесте и залпом выпил половину, после чего поставил обратно на стол.

— Гарри, поставь стакан на подставку. Я потом замучаюсь стирать следы со столешницы.

— Ох, простите, пожалуйста. — Босх посмотрел на то, что только что натворил, и переставил стакан на подставку.

— Так, значит, ты теперь детектив.

— Да. Я работаю в Голливуде… Мм… Хотя сейчас на самом деле не совсем работаю. У меня что-то вроде отпуска.

— О, так это же прекрасно.

Она, похоже, немного повеселела, как будто подумала, что его визит, возможно, и не связан с работой. Босх понял, что пора переходить к делу.

— Э-э-э… Мер… то есть Кэтрин, мне нужно задать вам один вопрос.

— Что это за вопрос, Гарри?

— Я вижу, у вас чудесный дом, другое имя, другая жизнь. Вы больше не Мередит Роман, и я понимаю, что вы не горите желанием, чтобы вам напоминали о прошлом. Вы… В общем, я пытаюсь сказать, что говорить о прошлом бывает сложно. Во всяком случае, для меня это так. И поверьте, я ни в коем случае не хочу сделать вам больно.

— Ты приехал поговорить о матери.

Он кивнул и устремил взгляд на стакан на пробковой подставке.

— Мы с твоей матерью были лучшими подругами. Иногда я думаю, что растила тебя практически наравне с ней. До тех пор, пока тебя не забрали у нее. У нас.

Он вскинул глаза на Кэтрин. Ее взгляд был обращен куда-то внутрь себя, как будто она погрузилась в давнишние воспоминания.

— Кажется, не проходит и дня, чтобы я о ней не вспомнила. Мы были совсем девчонками, молоденькими свистушками. Нам и в голову никогда не приходило, что кто-то из нас может пострадать. — Она резко поднялась. — Идем со мной, Гарри. Я хочу кое-что тебе показать.

Он двинулся следом за ней по ковровой дорожке коридора в спальню. Обстановка ее состояла из кровати с балдахином, застланной нежно-голубым покрывалом, дубового комода и таких же прикроватных тумбочек, на которых стояло несколько фотографий в резных рамках. На большинстве из них была запечатлена Кэтрин и какой-то мужчина на вид много ее старше. Наверное, муж. Она указала на одну, стоящую чуть поодаль справа. Снимок был старый, выцветший. На нем были две молодые женщины и маленький мальчик лет трех-четырех.

— Она всегда у меня тут стояла, Гарри. Даже когда мой муж был жив. Он знал о моем прошлом. Я ему рассказала. Его это не волновало. Мы прожили вместе двадцать три прекрасных года. Прошлое — это то, что ты позволяешь ему с собой сделать. Оно может испортить жизнь тебе или кому-то другому, а может сделать тебя сильным. Я стала сильной, Гарри. А теперь скажи мне, зачем ты ко мне приехал.

Босх протянул руку и взял с комода фотографию.

— Я хочу… — Он вскинул на нее глаза. — Я собираюсь выяснить, кто ее убил.

На мгновение на ее лице застыло непроницаемое выражение, потом она молча забрала у него фотографию и вернула на комод. А потом вдруг снова крепко обняла его, положив голову ему на грудь. Он видел их общее отражение в зеркале над комодом. Когда она отстранилась и взглянула на него, он увидел, что щеки у нее мокрые от слез, а нижняя губа слегка дрожит.

— Пойдем сядем, — сказала она, вытаскивая из коробки на комоде два бумажных носовых платка.

Он отвел ее обратно в гостиную и усадил в кресло.

— Принести вам воды?

— Спасибо, не нужно. Я сейчас успокоюсь. Прости.

Она принялась утирать глаза. Босх опустился на диван.

— Мы любили говорить, что мы с ней две мушкетерши, одна за двух и две за одну. Это было глупо, но мы были такие молоденькие и так дружили.

— Я собираюсь провести расследование заново с самого начала. Я взял дело из архива. Оно…

Кэтрин пренебрежительно фыркнула и покачала головой:

— Никакого расследования не было. Так, видимость одна.

— У меня тоже возникло такое впечатление, но я не понимаю почему.

— Послушай, Гарри, ты же знаешь, кем была твоя мать. — Он кивнул, и она продолжила: — Она была ночной бабочкой. Мы обе с ней были. Такой милый эвфемизм. И полицейским было наплевать, что одна из нас лишилась жизни. Они просто состряпали отписку. Я знаю, что ты теперь тоже полицейский, но тогда все это было именно так. Им просто-напросто было на нее наплевать.

— Я понимаю. Сейчас, пожалуй, в этом плане тоже не сильно что-то изменилось, поверите вы в это или нет. Но тут, судя по всему, кроется нечто большее.

— Гарри, я не знаю, нужно тебе знать о матери или нет.

— Прошлое сделало сильным и меня тоже. — Он в упор посмотрел на нее. — Я справлюсь.

— Не сомневаюсь, что сделало. Я помню то заведение, куда тебя упекли. Макэвой, или как там оно называлось…

— Приют Макларена.

— Точно, Макларена. Мрачное место. Когда твоя мать ездила туда тебя проведать, она потом каждый раз садилась и рыдала до потери пульса.

— Кэтрин, не уходите от темы. Что я должен о ней знать?

Она кивнула, но некоторое время колебалась, прежде чем продолжить.

— Мардж знала кое-каких полицейских. Ты меня понимаешь?

Он кивнул.

— Мы обе знали. Так это было устроено. С волками жить — по-волчьи выть, так мы об этом говорили. И когда случается подобная ситуация, копам выгоднее просто замести все под коврик. Не будить лихо, пока оно тихо, как говорится. Если хочешь, можешь придумать другой штамп. Они просто не хотели создавать никому проблем.

— Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, ее убил полицейский?

— Нет, я ничего такого сказать не хочу. Гарри, я понятия не имею, кто это сделал. Прости. Я хочу сказать, что, по моему мнению, те два детектива, которым было поручено это дело, понимали, куда может привести расследование. А они не хотели, чтобы оно туда привело, потому что понимали, что для них хорошо, а что плохо. Они же были не дураки, а она, как я уже говорила, ночная бабочка. Им было на нее наплевать. И всем остальным тоже. Ну убили и убили.

Босх обвел комнату взглядом, не очень понимая, какой вопрос задать дальше.

— Вы знаете имена тех полицейских, с которыми она была знакома?

— Это было очень давно.

— Вы тоже с некоторыми из них были знакомы, да?

— Да. У меня не было другого выбора. Так это было устроено. Ты пользовалась своими контактами, чтобы не угодить за решетку. Продавались и покупались все. По крайней мере, тогда. Оплаты хотели кто чем. Кто деньгами, кто другими вещами.

— В деле было сказано, что вы никогда не привлекались к ответственности.

— Да, мне везло. Меня несколько раз забирали, но так ни разу и не упекли. Я звонила кому надо, и меня всегда отпускали. Мне удавалось отмазываться, потому что я знала многих полицейских, милый. Понимаешь?

— Да, понимаю.

Она произнесла это, не отводя глаз. Даже спустя столько лет добропорядочной жизни она не утратила гордости шлюхи и способна была говорить о самых низменных моментах своей жизни, не морщась и даже глазом не моргнув. Причина крылась в том, что она оставила этот этап позади, и в этом было достоинство. Достаточно, чтобы его хватило ей до конца жизни.

— Гарри, ты не возражаешь, если я закурю?

— Нет, если и мне тоже можно.

Они вытащили сигареты, и Босх, поднявшись, дал ей прикурить.

— Пепельница на столике сбоку. Постарайся не ронять пепел на ковер, ладно?

Она указала на маленькую стеклянную пепельницу на приставном столике с другой стороны дивана. Босх взял ее и, держа в одной руке, а сигарету в другой, заговорил, разглядывая донышко:

— Эти полицейские, которых вы знали и которых, возможно, знала она, — вы не помните их фамилии?

— Я же говорю, это было очень давно. И я сомневаюсь, чтобы они имели какое-то отношение к этому. К тому, что случилось с твоей матерью.

— Ирвин Ирвинг. Это имя вам, случайно, не знакомо?

Она немного поколебалась, очевидно припоминая:

— Я его знала. И она, думаю, тоже. Он патрулировал Бульвар. Едва ли она могла его не знать… Впрочем, не уверена. Я могу и ошибаться.

Босх кивнул:

— Это он тогда ее нашел.

Она дернула плечом, словно желая сказать: и что это доказывает?

— Ну кто-то же должен был рано или поздно ее найти. Ее же там просто бросили.

— А ту парочку из отдела нравов? Гилкриста и Стейноу?

Она замялась, прежде чем ответить.

— Да, знала… Они были скверные люди.

— А моя мать тоже их знала? В том же смысле, в каком и вы?

Она кивнула.

— Вы говорите, они были скверные люди. В каком смысле?

— Они просто… Им просто было на нас наплевать. Если им было что-то от нас нужно, хоть какая-то информация, которую мы могли случайно узнать от клиента, хоть что-то более… личное, они просто приходили и брали это. И обращались с нами как с грязью. Я их ненавидела.

— Они…

— Но могли ли они убить? Тогда, да и сейчас тоже я считаю, что нет. Гарри, они были не убийцы. Они были копы. Да, продажные, но тогда, кажется, все такими были. Тогда не было такого, как сейчас, когда открываешь газету и читаешь, что какого-то копа судят за убийство, избиение или за что-нибудь еще. Тогда… прости.

— Все нормально. Больше никто не вспоминается?

— Нет.

— Никакие имена?

— Я давным-давно выбросила все это из головы.

— Ясно.

Босха очень тянуло вытащить блокнот, но он не хотел, чтобы их разговор выглядел как допрос. Он попытался вспомнить еще что-нибудь из материалов дела, о чем он мог бы ее спросить.

— А про Джонни Фокса вы можете что-то сказать?

— Да, я сказала о нем тем детективам. Они прямо стойку сделали, но это ничем так и не закончилось. Его не арестовали.

— Я думаю, все-таки арестовали, но потом выпустили. Отпечатки его пальцев не совпали с отпечатками пальцев убийцы.

Она вскинула брови:

— Гм, это что-то новенькое. Мне ни про какие отпечатки пальцев не говорили.

— Во время вашего второго допроса — его проводил Маккитрик, помните его?

— Если честно, не очень. Я просто помню, что приходили полицейские. Два детектива. Один был умнее второго, это я помню. А кто был кто — нет. Кажется, тот, что глупее, был за главного, и в те времена это было в порядке вещей.

— Ну, в общем, во второй раз с вами разговаривал Маккитрик. В протоколе он записал, что вы изменили свои показания и рассказали о вечеринке в Хэнкок-Парке.

— Да, вечеринка была. Я туда не пошла, потому что… потому что Джонни Фокс накануне вечером поставил мне фингал. Видок у меня был тот еще. Как я ни колдовала с косметикой, заплывший глаз замаскировать так и не удалось. Поверь мне, на вечеринке в Хэнкок-Парке с таким лицом ловить было нечего.

— Кто устраивал эту вечеринку?

— Не помню. Не уверена, что я вообще знала, кто это был.

Что-то в ее тоне царапнуло Босха. Он изменился, и ответ прозвучал так, как будто она заранее его отрепетировала.

— Вы точно уверены, что не помните?

— Ну конечно точно. — Кэтрин поднялась. — Схожу-ка я принесу еще водички.

Она забрала у него стакан и снова вышла из гостиной. Босх поймал себя на том, что его давнее знакомство с этой женщиной и эмоции, всколыхнувшиеся у него в душе при встрече столько лет спустя, точно отбили у него большую часть сыщицких инстинктов. Его чутье молчало. Он не мог сказать, утаивает она что-то от него или нет. Следовало каким-то образом вывести разговор обратно на ту вечеринку. Он полагал, что ей было известно больше, чем она рассказала тогда на допросе много лет назад.

Кэтрин вернулась с двумя стаканами воды со льдом и поставила его стакан перед ним на пробковую подставку. Что-то в том, как аккуратно она опустила стакан на стол, сказало ему о ней нечто большее, нежели то, что она поведала ему о себе словами. Тот уровень жизни, который был у нее сейчас, очень дорого ей достался. И это положение со всеми теми материальными благами, которые прилагались к нему в комплекте — вроде стеклянных кофейных столиков и пушистых ковров, — очень много для нее значили, и она готова была тратить силы на их поддержание.

Снова усевшись в кресло, Кэтрин отпила воды из стакана.

— Гарри, я должна кое в чем тебе признаться. Я не сказала им всей правды. Нет, я не солгала, но и всей правды тоже не сказала. Я боялась.

— Чего именно вы боялись?

— Я начала бояться с того дня, когда ее нашли. Понимаешь, в то утро мне позвонили. Еще до того, как я про нее узнала. Звонил мужчина, но голос был мне незнаком. Он сказал, что если я буду вякать, то стану следующей. «Мой тебе совет, дорогуша, убирайся-ка ты из Доджа подальше». Потом, разумеется, я узнала, что по дому ходят полицейские, и пошла к ним. А там мне сказали, что ее убили. И я сделала так, как мне было велено. Уехала. Подождала неделю, пока полицейские не сказали, что я им больше не нужна, и перебралась на Лонг-Бич. Сменила имя, начала новую жизнь. Там я познакомилась с мужем, а потом, уже много лет спустя, мы переехали сюда… Знаешь, с тех пор я ни разу не бывала в Голливуде, даже проездом. Ужасное место.

— О чем вы тогда не рассказали Эноу с Маккитриком?

Кэтрин заговорила, внимательно разглядывая руки:

— Понимаешь, мне было страшно, поэтому я не сказала им всей правды… но я знала, с кем она собиралась встретиться там, на вечеринке. Мы же с ней были как сестры. Жили в одном доме, делились друг с другом одеждой, секретами, да вообще всем. Мы каждое утро болтали, вместе пили кофе. У нас не было друг от друга тайн. И мы собирались пойти на эту вечеринку вдвоем. Разумеется, после того… после того, как Джонни меня избил, ей пришлось пойти в одиночку.

— Кэтрин, с кем она собиралась там встретиться? — подстегнул ее Босх.

— Это правильный вопрос, но те детективы так мне его и не задали. Они лишь хотели знать, кто устраивал ту вечеринку и где она проходила. Это было не важно. А важно было, с кем она собиралась там встретиться, но они об этом так и не спросили.

— И кто это был?

Она перевела взгляд с рук на камин и долго смотрела на холодные обугленные головешки — так некоторые завороженно смотрят на пылающий огонь.

— Это был человек по имени Арно Конклин. Тогда он был очень важной шишкой в…

— Я знаю, кем он был.

— Правда?

— Его имя упоминалось в протоколах. Но в другом контексте. Как вы могли не рассказать об этом полицейским?

Она резко повернулась и пробуравила его взглядом:

— Не надо на меня так смотреть. Я же сказала тебе, что была напугана. Мне угрожали. И они все равно ничего бы не сделали. Конклин купил их обоих с потрохами. Они не стали бы под него копать на основании слов какой-то… девицы по вызову, которая ничего не видела, а всего лишь слышала чье-то имя. Мне надо было думать о себе. Гарри, твоя мать была мертва. Я ничего не могла с этим поделать.

Ее глаза гневно сверкнули. Он понимал, что ее гнев направлен отчасти на него, но еще больше на саму себя. Она могла перечислять свои оправдания хоть до посинения, но Босху показалось, что она каждый день в глубине души корит себя за то, что когда-то смалодушничала.

— Вы считаете, это Конклин ее убил?

— Я не знаю. Знаю только, что она уже встречалась с ним до этого, и все всегда было нормально. Никаких тревожных звоночков. Я не знаю, что тебе ответить.

— У вас есть какие-то предположения, кто мог вам тогда звонить?

— Никаких.

— Конклин?

— Я не знаю. Я же никогда не слышала его голос.

— А вы когда-нибудь видели их вместе? Мою мать и его?

— Однажды, на танцах в Масонской ложе[2]. Кажется, они там и познакомились. Джонни Фокс представил их друг другу. Думаю, Арно ничего не знал… про нее. По крайней мере, тогда.

— Может, это Фокс вам звонил?

— Нет. Я узнала бы его голос.

Босх на некоторое время задумался.

— Вы виделись с Фоксом после того утра?

— Нет. Я целую неделю его избегала. Это было несложно, потому что, судя по всему, он скрывался от копов. А потом я уехала. Тот, кто мне звонил, нагнал на меня жуткого страха. Я уехала в Лонг-Бич в тот же день, как только копы сказали, что я им больше не нужна. Покидала вещи в чемодан и села в автобус… Знаешь, некоторые мои вещи оставались в квартире твоей матери. Она их у меня одолжила на время. Я даже не стала пытаться их забрать. Просто собрала все, что у меня было, и уехала.

Босх молчал. Больше спрашивать было не о чем.

— Знаешь, я часто думаю о тех временах, — продолжала Кэтрин. — Мы с твоей матерью жили на дне, но мы были настоящими подругами и, несмотря ни на что, радовались жизни.

— Знаете, все мои детские воспоминания… очень многие из них связаны с вами. Вы всегда были рядом с ней.

— Мы много смеялись, несмотря ни на что, — произнесла она ностальгически. — А ты… ты был главным в нашей жизни. Знаешь, когда тебя у нее отобрали, это едва ее не убило… Она никогда не прекращала попыток вернуть тебя. Надеюсь, ты это знаешь. Она любила тебя. И я тоже.

— Да, я это знаю.

— Но после того как тебя забрали, в ней как будто что-то надломилось. Иногда я думаю: то, что с ней случилось, было, наверное, неизбежным. Как будто она шла к тому переулку долго и целенаправленно.

Босх поднялся, глядя в ее печальные глаза:

— Пожалуй, я поеду. Буду держать вас в курсе.

— Это было бы замечательно. Мне не хотелось бы терять с тобой связь.

— Мне тоже.

Он двинулся к двери, отчетливо понимая, что никакую связь поддерживать они не будут. Время истончило ее. Они стали чужими людьми, у которых было общее прошлое. На пороге он обернулся и посмотрел на нее.

— Та рождественская открытка, которую вы мне послали… Вы ведь еще тогда хотели, чтобы я занялся этим делом, да?

— Я не знаю. — Она слабо улыбнулась в ответ. — Мой муж тогда только что умер, и я подводила итоги, что ли. Я думала о ней. И о тебе. Я горжусь тем, чего я достигла, малыш Гарри. И часто думаю о том, чего могла бы достичь она и ты. Я до сих пор зла на того, кто это сделал. Он должен за это…

Она не закончила фразу, но Босх кивнул.

— До свидания, Гарри.

— Я думаю, моей матери очень повезло с подругой.

— Хотелось бы надеяться.

Вернувшись в машину, Босх вытащил блокнот и пробежал взглядом свой списочек:

Он вычеркнул имя Мередит Роман и некоторое время внимательно смотрел на оставшиеся. Порядок, в котором они шли в списке, не совпадал с тем, в каком порядке он хотел с ними поговорить. Прежде чем пытаться подступиться к Конклину или даже Маккитрику с Эноу, нужно было раздобыть побольше информации.

Он вытащил из кармана куртки записную книжку и, достав из портфеля мобильный телефон, набрал номер Управления автомобильным транспортом в Сакраменто и представился лейтенантом Харви Паундзом. Назвав табельный номер Паундза, он попросил пробить Джонни Фокса. Дата рождения была записана у него в блокноте. В ожидании ответа он произвел в уме нехитрые подсчеты и получил, что Фоксу сейчас исполнился шестьдесят один год.

Ожидание между тем затягивалось, и он улыбнулся, представляя себе, как Паундз потом будет объясняться с начальством. В управлении не так давно ввели практику аудита обращений в службу предоставления информации. После того как в «Дейли ньюс» вышла статья о том, что полицейские повсеместно пользуются своими связями, чтобы по дружбе пробивать через Управление автомобильным транспортом нужных людей для дружественных репортеров и частных детективов, чьи наниматели не скупились на оплату издержек, новое начальство закрутило гайки и потребовало, чтобы все звонки и компьютерные запросы в службу информации управления регистрировались в специально введенной форме, в которой необходимо было указать для каждого такого обращения номер связанного с ним дела либо конкретную причину. Затем эти формы отправлялись в Паркер-центр и сверялись со списком выданных Управлением автомобильным транспортом за месяц сведений. Когда в процессе следующей такой сверки в списке появится имя лейтенанта Паундза, а соответствующей формы не окажется, ему придется объясняться с аудиторами.

Табельный номер лейтенанта Босх узнал из его служебного удостоверения, когда Паундз как-то раз опрометчиво оставил его приколотым к куртке, которую повесил на вешалку перед входом в кабинет. Он тогда на всякий случай занес номер к себе в записную книжку, решив, что когда-нибудь это может ему пригодиться.

Наконец вернулась служащая Управления автомобильным транспортом и сообщила, что в настоящее время на имя Джонни Фокса с датой рождения, которую сообщил Босх, никаких автомобилей не зарегистрировано.

— И частичных совпадений тоже никаких?

— Никаких, дорогуша.

— Лейтенант, мисс, — строгим тоном поправил ее Босх. — Лейтенант Паундз.

— Миз, лейтенант. Миз Шарп.

— Да уж, вам палец в рот не клади. Скажите мне, миз Шарп, сведения за какой срок хранятся в вашем компьютере?

— За семь лет. Еще вопросы?

— А как проверить записи за более ранний период?

— Никак. Если хотите заказать ручную проверку записей, пишите официальный запрос, лей-те-нант. Срок исполнения до четырнадцати дней. В вашем случае можете рассчитывать на максимум. Еще вопросы?

— Больше вопросов нет, но мне не нравится ваше отношение.

— Это взаимно. Всего наилучшего.

Босх захлопнул крышку телефона и расхохотался. Теперь информация о его обращении в транспортное управление точно никуда не денется. Уж миз Шарп за этим проследит. Скорее всего, фамилия Паундза будет первой в списке, поданном в Паркер-центр. Он набрал служебный номер Эдгара и застал бывшего напарника практически на выходе из участка.

— Гарри, что случилось?

— Ты чем-то занят?

— Нет. Ничего нового.

— Можешь пробить для меня одно имя? Я уже звонил транспортникам, но мне нужно, чтобы кто-нибудь порылся в компьютере.

— Э-э-э…

— Послушай, ты можешь или не можешь? Если ты беспокоишься из-за Паундза, то…

— Эй, Гарри, полегче. Что за муха тебя укусила? Я не сказал, что не могу. Назови имя.

Босх сам не понимал, почему отношение Эдгара так его взбесило. Он сделал глубокий вдох и попытался успокоиться.

— Джон Фокс. Джонни.

— Черт, да этих Джонов Фоксов как собак нерезаных. У тебя есть дата рождения?

— Да, есть.

Босх снова заглянул в блокнот и продиктовал Эдгару дату.

— Чем он тебе насолил? Как твои дела, кстати?

— По-всякому. Потом расскажу. Ты пробьешь его?

— Да. Я же сказал, что пробью.

— Ладно, у тебя есть мой мобильный номер. Если не дозвонишься, оставь сообщение на автоответчике на домашнем телефоне.

— Когда руки дойдут, Гарри.

— Погоди, ты же сказал, что ничем не занят.

— Ну да, но я все-таки работаю. Я не могу тратить все свое время на твои хотелки.

Босх на мгновение даже дар речи потерял.

— Знаешь что, Джерри, иди ты к черту. Я сам.

— Послушай, Гарри, я же не говорю, что я не…

— А я говорю. Ладно, все, проехали. Я не хочу подставлять тебя с твоим новым напарником или вашего бесстрашного начальника. Тебя ведь это смущает, да? Так что не надо мне этой лажи про работу. Ты ничем не занят. Ты собирался домой и сам прекрасно это знаешь. А, стой, или, может, не домой, а снова в бар с Бамси.

— Гарри…

— Все, давай, пока.

Босх захлопнул крышку телефона и некоторое время сидел неподвижно, дожидаясь, когда утихнет гнев, волнами исходивший от него, точно жар от решетки радиатора. Потом зазвонил телефон, который он все еще держал в руке, и Босху немедленно полегчало.

— Послушай, я был не прав, — произнес он в трубку, открыв крышку. — Все, проехали.

Последовало долгое молчание.

— Алло?

Голос был женский, и Босх немедленно смутился:

— Да?

— Детектив Босх?

— Да, прошу прощения, я думал, это другой человек.

— И кто же?

— А кто это?

— Это доктор Инохос.

— О! — Босх закрыл глаза и почувствовал, как гнев возвращается. — Чем могу вам помочь?

— Я звонила напомнить вам, что у нас завтра очередная сессия. В три тридцать. Вы приедете?

— У меня нет выбора, вы не забыли? И вам совершенно не обязательно каждый раз мне звонить, чтобы напомнить о сессии. Вы не поверите, но у меня есть ежедневник, часы и будильник. Я большой мальчик.

Едва успев договорить, Босх понял, что перегнул с сарказмом.

— Кажется, я позвонила в неудачный момент. Не буду…

— Да, именно так.

— …вам мешать. До завтра, детектив Босх.

— Всего доброго.

Он снова захлопнул крышку телефона и бросил его на сиденье машины. Потом завел двигатель и, выехав на бульвар Оушен-Парк, свернул оттуда на Банди-драйв и поехал в направлении шоссе номер 10. Уже подъезжая к виадуку, ведущему на шоссе, он увидел, что автомобили, движущиеся в восточном направлении, не едут, а едва ползут, а сам виадук забит машинами, ждущими своей очереди влиться в эту мертвую пробку.

— Твою ж мать, — выругался он в сердцах.

Он проехал по виадуку прямо, не выруливая с него на шоссе, потом свернул под эстакаду и по Банди-драйв доехал до бульвара Уилшир, после чего двинулся на запад, в направлении центра Санта-Моники. На то, чтобы найти место для парковки в окрестностях Третьей улицы Променад, у него ушло пятнадцать минут. После землетрясения он избегал пользоваться крытыми многоуровневыми паркингами и не хотел делать это сейчас.

«Ты не человек, а какое-то ходячее противоречие, — твердил Босх себе, наматывая круги по улицам в поисках свободного местечка для парковки. — Ты живешь в доме, который жилищная инспекция объявила готовым в любой момент сползти по склону холма, но при этом не желаешь пользоваться паркингом». Наконец ему удалось приткнуть машину у обочины напротив порно-театра примерно в квартале от Променада.

Самые горячие вечерние часы он провел, прочесывая три примыкающие друг к другу квартала, набитые уличными ресторанчиками, кинотеатрами и магазинами. Он зашел в «Кинг Джордж» на бульваре Санта-Моника, где, как он знал, любили бывать некоторые детективы из подразделения Западного Лос-Анджелеса, но никого из его знакомых там не оказалось. После этого он перекусил пиццей, купленной в уличном киоске, и стал наблюдать за людьми. На глаза ему попался уличный акробат, жонглировавший пятью мясницкими ножами. Босху подумалось, что он представляет, какие чувства жонглер при этом испытывает.

Он сидел на скамейке, глядя на текущие мимо потоки людей. Единственными, кто обращал на него внимание и останавливался перекинуться с ним словечком, были бездомные бродяги, и вскоре у него уже не осталось мелочи, которую можно было им дать. Босх чувствовал себя одиноким. Ему вспомнилась Кэтрин Регистер и ее слова о прошлом. Она сказала, что прошлое сделало ее сильной, но он знал, что источником спокойствия и силы может быть и печаль. Это был ее случай.

Он стал думать о том, что она сделала пять лет назад. У нее умер муж, она принялась подводить итоги собственной жизни и обнаружила прореху в воспоминаниях. Боль. Тогда она отправила ему открытку в надежде, что он, возможно, что-нибудь сделает. И этот план почти сработал. Он взял из архива дело, но у него не хватило силы, а может, слабости, чтобы открыть его.

Когда стемнело, он прошелся по Бродвею до «Мистера Би», нашел свободный табурет у барной стойки и заказал себе «глубинную бомбу»[3] из пива с «Джеком Дэниелсом». На маленькой сцене в глубине бара играл квинтет. Солист вяло мусолил тенор-саксофон. Звучали последние аккорды «Do Nothing Till You Hear from Me», и Босх понял, что, видимо, пришел под самый конец представления. Саксофонист уже явно устал и не вытягивал. Звук получался смазанный.

Разочарованный, Босх отвел взгляд от музыкантов и сделал большой глоток пива. Потом посмотрел на часы и подумал, что если уйдет прямо сейчас, сможет добраться до дому без пробок, но остался сидеть. Он взял рюмку с виски и, опустив ее в бокал, от души отхлебнул ядерной смеси. Музыканты заиграли «What a Wonderful World». Петь ни один из них не вышел, но, разумеется, конкурировать с Луи Армстронгом не смог бы никто. Босха, впрочем, это не огорчило. Он знал слова наизусть.

От этих слов Босху стало еще более грустно и одиноко, но в этом не было ничего плохого. Одиночество было как тлеющий в мусорном бачке огонь, который сопровождал его большую часть жизни. Он жил так до Сильвии и сможет жить и дальше. Просто нужно время — и чтобы прошла боль потери.

За три месяца с тех пор, как она ушла, он получил от нее одну открытку — ту самую, из Венеции, — и ничего больше. Ее уход расколол его жизнь пополам. До нее работа всегда была для него устойчивыми рельсами, такими же незыблемыми, как закат над Тихим океаном. С ее появлением он сделал попытку уйти на другой путь — самый, пожалуй, отважный рывок за всю его жизнь. Но у него ничего не вышло. А теперь у него было ощущение, что он вообще окончательно сошел с рельсов. Внутри он чувствовал себя таким же рассыпавшимся на кусочки, как этот город. Разрушенным, казалось ему временами, на всех уровнях.

Он услышал женский голос, негромко напевавший слова песни, и, повернувшись, увидел в нескольких шагах от себя молодую женщину. Сидя на высоком барном табурете с закрытыми глазами, она пела — тихонько, практически про себя, но Босх все равно ее слышал.

Она была в короткой белой юбке с футболкой и в яркой жилетке, не старше двадцати пяти лет, и Босх был приятно удивлен, что она вообще знает эту песню. Она сидела очень прямо, закинув ногу на ногу и покачиваясь в такт саксофону. Запрокинутое лицо обрамляли темные волосы, а полуоткрытые губы делали его почти что ангельским. Босх подумал, что, совершенно растворившаяся в музыке, она просто прекрасна. Пусть, может и не самая чисто исполняемая, мелодия завладела ею, и он восхищался тем, что она позволила себе полностью отдаться моменту. У нее было лицо того типа, которое другие полицейские называли «непридельным». Такое прекрасное, что просто обречено было всегда служить защитой. Что бы она ни сделала и что бы ни сделали с ней, лицо будет ее счастливым билетом. Оно будет открывать перед ней все двери и закрывать их за ней. Оно позволит ей при любых обстоятельствах остаться не при делах.

Песня закончилась, и она открыла глаза и захлопала. До этого никто не аплодировал. А потом все в баре, включая и Босха, тоже начали хлопать — такой силой обладало «непридельное» лицо. Босх повернулся и сделал бармену знак повторить его заказ. Когда тот поставил перед ним бокал с пивом и рюмку с виски, он бросил взгляд в ту сторону, где сидела женщина, но ее уже не было. Он обернулся к входной двери ровно в тот момент, когда она захлопнулась. Упустил.

Домой он поехал через бульвар Сансет, чтобы прокатиться по городу. Машин было немного. Он просидел в баре дольше, чем планировал. Босх закурил и включил приемник на круглосуточный новостной канал. Передавали репортаж о том, что в Вэлли наконец-то открыли после землетрясения школу Грант-Хай. Ту самую, где преподавала Сильвия — до того, как уехала в Венецию.

Он устал, да и тест на алкоголь тоже, будучи остановлен, скорее всего, не прошел бы, поэтому, подъезжая к Беверли-Хиллз, сбросил скорость до разрешенной. Снисхождения от местной дорожной полиции ждать не приходилось, а ему сейчас вдобавок к временному отстранению не хватало только лишиться водительских прав.

На перекрестке с бульваром Лорел-Каньон он повернул налево и поехал по извилистой дороге, ведущей по холму наверх. Доехав до Малхолланд-драйв, он собрался повернуть направо на красный свет, но потом бросил взгляд влево, чтобы убедиться, что там нет машин, — и замер. Из зарослей кустов на обочине слева, где начиналась лощина, вышел койот и нерешительно поглядывал на проезжую часть. Других машин на дороге не было. Только Босх видел это.

Зверь был тощий и облезлый, измученный борьбой за выживание в городской черте. Туман, поднимавшийся из лощины, отражал огни фонарей и окутывал койота голубоватым светящимся ореолом. Некоторое время зверь пристально смотрел на машину Босха; красный свет светофора отражался в его глазах. На мгновение Босху показалось, что взгляд койота устремлен прямо на него. Потом зверь развернулся и исчез в голубоватой дымке.

Сзади требовательно загудел успевший подъехать автомобиль. Босх не заметил, как ему загорелся зеленый. Он махнул рукой в окно в знак извинения и повернул на Малхолланд, но практически сразу же съехал на обочину и, заглушив двигатель, вышел из машины.

Вечер был прохладный, и Босх, пока шел через перекресток к тому месту, где видел голубого койота, успел даже немного подмерзнуть. Он сам толком не понимал, зачем это делает, но страшно ему не было. Он просто хотел снова увидеть зверя. Остановившись на краю лощины, он заглянул вниз, в темноту. Теперь повсюду вокруг него была голубая дымка. Мимо проехала машина, и когда шум утих, он снова напряг слух и внимательно вгляделся в темноту. Но все было напрасно. Койот исчез. Босх вернулся к машине и поехал домой.

Позднее, уже лежа в постели с включенным светом после еще нескольких банок пива, он закурил последнюю на вечер сигарету и устремил взгляд в потолок. Он оставил свет гореть, но мысли его были о темной ночи. И о голубом койоте. И о женщине с «непридельным» лицом. Очень скоро все эти мысли вместе с ним самим уплыли в темноту.

Толком поспать Босху не удалось, и еще до рассвета он был на ногах. Последняя за вечер сигарета лишь чудом не стала последней во всей его жизни. Он уснул, так и держа ее в пальцах, и был разбужен резкой болью от ожога. Перевязав два пострадавших пальца, он попытался снова лечь спать, но у него ничего не получилось. Мешала пульсирующая боль и мысли о том, сколько раз ему приходилось расследовать смерти незадачливых алкоголиков, которые вот так же уснули с сигаретой в руке и в результате погибли в огне пожара. Интересно, что сказала бы об этом Кармен Инохос? Что это тоже симптом тяги к саморазрушению?

Когда сквозь плотные шторы начал просачиваться бледный свет, он наконец сдался и вылез из кровати. Пока в кухне варился кофе, он направился в ванную и заново перевязал обожженные пальцы. Накладывая свежую повязку, он бросил взгляд в зеркало и увидел, что под глазами у него залегли глубокие морщины.

— Черт! — выругался он себе под нос. — Что происходит?

Устроившись на террасе с тыльной стороны дома, он пил черный кофе и смотрел, как пробуждается сонный город. В утреннем прохладном воздухе терпко пахло эвкалиптами, которые росли чуть дальше в низине. За ночь с океана приполз туман, и в голубоватой дымке лишь смутно угадывались очертания холмов. Босх примерно час смотрел на то, как начинается утро, завороженный зрелищем, которое открывалось с террасы.

Лишь вернувшись в дом за второй чашкой кофе, он заметил, что на телефоне мигает красный огонек автоответчика. На нем оказалось два новых сообщения, которые, видимо, были оставлены накануне и которые он не заметил, приехав вчера домой поздно вечером. Он нажал кнопку воспроизведения.

«Босх, это лейтенант Паундз. Звоню вам во вторник, в пятнадцать тридцать пять. Должен уведомить вас о том, что на время вашего нахождения в административном отпуске и вплоть до прояснения вашего… э-э-э… статуса в управлении вы согласно пункту три дробь тринадцать правил внутреннего распорядка должны сдать служебную машину в гараж Голливудского отделения. У меня тут записано, что это четырехлетний «шевроле-каприс», номер один-а-а-три-четыре-ноль-два. Пожалуйста, немедленно свяжитесь с гаражом для возврата и проверки автомобиля. Неисполнение требования может привести к отстранению или увольнению. Повторяю, это приказ лейтенанта Паундза, время теперь пятнадцать тридцать шесть, вторник. Если какая-либо часть этого сообщения вам непонятна, обращайтесь за разъяснениями ко мне в бюро».

Судя по данным автоответчика, на самом деле сообщение было оставлено в четыре часа дня во вторник, видимо, прямо перед тем, как Паундз, закончив рабочий день, отправился домой. Да и черт с ним, подумал Босх. Все равно эта машина слова доброго не стоит. Пусть подавятся.

Второе сообщение было от Эдгара.

«Гарри, ты дома? Это Эдгар… Слушай, давай забудем про все, что сегодня было. Ладно? Я серьезно. Сойдемся на том, что я повел себя как мудак и ты повел себя как мудак, мы оба с тобой повели себя как мудаки, и на этом поставим точку. Ты мой напарник, и даже если окажется, что это уже в прошлом, я все равно многим тебе обязан. И если я когда-нибудь начну вести себя так, как будто я это позабыл, дай мне оплеуху, как сегодня. А теперь к плохим новостям. Я пробил этого Джонни Фокса по всем возможным базам. И везде по нулям. Национальный центр криминальной информации, Минюст, службу профилактики преступности, Управление по делам исправительных учреждений — все проверил. Он нигде не засветился. Похоже, он чист, если вообще жив. Ты говоришь, что на него даже не зарегистрирован ни один автомобиль, так что это либо не его настоящее имя, либо его уже нет в живых. Такие дела. Я не знаю, что ты затеял, но, если тебе понадобится что-нибудь еще, звони… И заезжай тоже, приятель. Я сейчас работаю с десяти до семи, так что ты сможешь застать меня дома, если…»

На этом сообщение обрывалось. Эдгар превысил разрешенный лимит времени. Босх перемотал пленку и налил себе кофе. После этого он вернулся на террасу и стал размышлять о том, где сейчас может находиться Джонни Фокс. Когда на него не нашлось никаких данных в Управлении автомобильным транспортом, Босх предположил, что Фокс может отбывать срок в тюрьме, где водительские права без надобности. Но Эдгар не обнаружил упоминаний о нем ни в базе Управления по делам исправительных учреждений, ни в любых других базах страны, куда заносились данные правонарушителей. Возможно, конечно, он исправился — ну или, как предположил Эдгар, был мертв. Босх, пожалуй, поставил бы на последний вариант. Таких, как Джонни Фокс, исправить могла только могила.

Альтернативой было идти в городской архив Лос-Анджелеса и искать там свидетельство о смерти, но без точной даты это было все равно что пытаться найти иголку в стоге сена. На это могли уйти недели. Босх решил, что сначала попробует прибегнуть к более легкому способу — отыскать его через «Лос-Анджелес таймс».

Он вернулся в дом и набрал номер журналистки по имени Киша Рассел. В отделе криминальной хроники та была новенькой и пока что пыталась пробиться. Несколько месяцев назад она сделала тонкую попытку завербовать Босха в качестве источника. Обычным среди репортеров способом сделать это было написать несколько статей о каком-нибудь пустяковом преступлении, которое совершенно не заслуживало столь пристального внимания. Однако в процессе они постоянно контактировали с детективами, что давало возможность постепенно заручиться их расположением и, если удастся, заполучить в качестве источников информации на будущее.

Рассел за неделю накропала пять статей об одном деле, которое расследовал Босх. Речь шла о домашнем насилии: муж, проигнорировав временный запрет приближаться к жене, которая от него ушла, заявился в ее новую квартиру на Франклин-авеню. Он притащил ее на балкон шестого этажа и скинул вниз, а затем сам сиганул следом. Во время работы над циклом она регулярно разговаривала с Босхом. Статьи получились глубокие и подробные. Это была хорошая работа, и Босх зауважал Рассел. Однако он понимал: она рассчитывает на то, что эти статьи и ее внимание станут тем фундаментом, на котором она сможет построить их дальнейшее сотрудничество. С тех пор не проходило и недели, чтобы она раз или два не позвонила Босху — поболтать, поделиться каким-нибудь слухом из жизни управления, полученным из других источников, и задать тот единственный вопрос, вокруг которого вертелась жизнь всех репортеров: «Есть что-нибудь интересненькое?»

Она сняла трубку с первого же гудка. Босх был удивлен, что застал ее в редакции в такую рань. Он-то собирался оставить ей сообщение на автоответчике.

— Киша, это Босх.

— Привет, Босх, как делишки?

— Да помаленьку. Думаю, ты обо мне уже слышала.

— Не во всех подробностях, однако знаю, что тебя временно отправили в отпуск. Но никто не рассказывает мне почему. Не хочешь поговорить об этом?

— Не очень. В смысле, сейчас не до того. Я хочу попросить тебя об одолжении. Если все получится, будет тебе материал для статьи. Я раньше работал с другими репортерами на таких условиях.

— Что нужно будет сделать?

— Прогуляться до морга.

Она простонала.

— Я имею в виду газетный морг. У вас в «Таймс».

— А, это уже лучше. Что тебе нужно?

— У меня есть одно имя. Оно давнишнее. Мне известно, что этот малый промышлял грязными делишками в пятидесятых и как минимум в начале шестидесятых. Но потом он исчез с радаров. Моя чуйка подсказывает мне, что он мертв.

— Тебе нужен некролог?

— Ну, я не уверен, что он из тех людей, чей некролог стали бы публиковать в «Таймс». Насколько я понимаю, он был довольно мелкой сошкой. Я скорее о том, что могла быть какая-то заметка, ну, если он умер не своей смертью.

— Ты имеешь в виду, если его замочили.

— Угу.

— Ладно. Я посмотрю.

Она явно была настроена рыть носом землю. Босх понимал: она рассчитывает, что, оказав ему эту услугу, тем самым укрепит их отношения и это окупится в будущем. Он не стал ее разубеждать.

— Как его звали?

— Джон Фокс. В обиходе Джонни. Последний раз он засветился в шестьдесят первом году. Он был сутенером. Человеческий мусор.

— Белый, черный, желтый или коричневый?

— Белый мусор, если можно так сказать.

— У тебя есть дата рождения? Это поможет сузить поиск, если в архивах обнаружится несколько Джонни Фоксов.

Он продиктовал ей дату рождения.

— Ладно, где тебя искать?

Босх дал ей номер своего мобильного телефона. Он знал, что она заглотит наживку. Номер отправится прямиком в список источников, который она хранила у себя на компьютере, точно золотые сережки в шкатулке. Ради того чтобы заполучить номер, по которому можно было связаться с ним практически в любое время дня и ночи, стоило покопаться в морге.

— Ладно, у меня сейчас встреча с редактором — я, собственно, только поэтому так рано и пришла. Но потом я займусь поиском. Я позвоню тебе, как только что-нибудь найду.

— Если вообще что-нибудь найдется.

— Ну да.

Повесив трубку, Босх закинул в рот горсть кукурузных хлопьев в сахарной глазури из коробки, которую достал из холодильника, и включил новости по радио. Газету он после землетрясения на всякий случай выписывать перестал: если бы Гауди, жилищный инспектор, вдруг без предупреждения явился бы рано утром и увидел торчащую из почтового ящика перед домом газету, он понял бы, что в доме, который он признал непригодным для проживания, кто-то живет. В новостях не оказалось ничего интересного. Во всяком случае, в Голливуде никого не убили. Он ничего не пропускал.

Его внимание привлек один репортаж, который передали сразу же после сообщения о дорожной обстановке. Осьминог из городского океанариума в Сан-Педро погиб после того, как, обвив щупальцем трубу, по которой в его аквариум поступала вода, выдернул ее из гнезда. Вся вода вытекла, и осьминог умер. Зоозащитники называли это суицидом, отчаянным протестом осьминога против жизни в неволе. Да уж, такое возможно только в Лос-Анджелесе, подумал Босх и выключил радио. Тут даже морские гады кончают с собой от безнадеги.

Он не спеша принял душ, постоял с закрытыми глазами под струями теплой воды. Уже после, бреясь перед зеркалом, не удержался от искушения и снова принялся разглядывать темные круги под глазами. Они казались еще более заметными и как нельзя лучше гармонировали с красными от вчерашних возлияний белками.

Босх положил бритву на край раковины и наклонился ближе к зеркалу. Кожа казалась бледной, как одноразовая тарелка из переработанного картона. Рассматривая себя оценивающим взглядом, он подумал, что когда-то ведь считался красивым мужчиной. Теперь это в прошлом. Он выглядел потрепанным жизнью. Возраст брал над ним верх, накладывая на внешность свой отпечаток. Он подумал, что напоминает одного из тех стариков, взглянуть на которых он приезжал после того, как их находили мертвыми в собственных постелях. В дешевых меблированных комнатах. В коробках из-под холодильников. Он куда больше напоминал себе мертвеца, чем живого человека.

Он открыл дверцу аптечного шкафчика, чтобы не смотреть на отражение, и, пошарив на стеклянных полочках, нашел пластиковый флакончик с глазными каплями. От души закапав в глаза, он полотенцем вытер с лица излишки и вышел из ванной. Шкафчик он оставил открытым, чтобы не смотреть снова на свое отражение.

Он надел свой лучший костюм, серый комплект-двойку и белую рубашку. Потом завязал малиновый галстук с узором из гладиаторских шлемов. Его любимый. И самый старый. Материал по краям уже расползался, но Босх упрямо надевал его два или три раза в неделю. Этот галстук он купил десять лет назад, когда ему впервые поручили расследовать убийство. Он закрепил галстук золотой булавкой с выгравированным на ней числом 187 — это был номер статьи Уголовного кодекса Калифорнии, в котором речь шла об убийствах. После этого он ощутил, как к нему возвращается собранность. Он снова почувствовал себя нормальным человеком, и к нему вернулась злость. Он готов был выйти в мир, и не важно, готов был мир принять его или нет.

Прежде чем переступить порог участка, Босх подтянул узел галстука. Войдя через заднюю дверь, он по коридору прошел в бюро, где сидели детективы, и по проходу между столами направился прямо к закутку за стеклянной перегородкой, которая отделяла Паундза от его подчиненных. Его появление было встречено волной вскинутых голов за столами. Босх не стал никого приветствовать, хотя едва не споткнулся, увидев, что за его столом кто-то сидит. Бернс. Эдгар был на своем месте, но сидел спиной к проходу и Гарри не видел.

В отличие от Паундза. Увидев направляющегося к нему Босха сквозь стеклянную перегородку, тот поднялся из своего кресла.

Первое же, что бросилось в глаза Босху, это что стеклянную панель, которую он разбил всего неделю назад, уже заменили. И это притом, что согласования у начальства ремонта действительно критически важных вещей, например замены изрешеченного пулями лобового стекла патрульной машины, можно было ждать до посинения. Вот такие у них в управлении были приоритеты.

— Генри! — рявкнул Паундз. — Зайдите ко мне.

Пожилой мужчина, сидевший за конторкой и отвечавший за прием звонков по внешней линии и координацию посетителей, вскочил и поспешил в стеклянный закуток. Он был волонтером из гражданских — таких работало в участке несколько человек, главным образом пенсионеров. Полицейские между собой именовали их антикварным отрядом.

Босх вошел за загородку следом и поставил свой портфель на пол.

— Босх! — взвизгнул Паундз. — Учти, тут присутствует свидетель! — Он указал на старого Генри, потом махнул в направлении стеклянной перегородки. — И не один!

Под обоими глазами у Паундза до сих пор багровели лопнувшие капилляры. Отек, впрочем, сошел. Босх подошел к столу и сунул руку в карман пиджака.

— Свидетель чего?

— Того, что вы собрались тут устроить.

— Генри, вы можете выйти. Я собираюсь всего лишь поговорить с лейтенантом.

— Генри, останьтесь! — скомандовал Паундз. — Я хочу, чтобы вы это слышали.

— И вы полагаете, Паундз, что он это запомнит? Да он даже информацию о звонке до нужного стола донести не в состоянии.

Босх снова повернулся к Генри и просверлил того таким взглядом, что ни малейших сомнений в том, кто здесь главный, остаться просто не могло.

— Не забудьте закрыть дверь, когда будете уходить.

Генри боязливо покосился на Паундза, потом поспешно выскочил за дверь, закрыв ее за собой, как и было велено. Босх снова обернулся к начальнику.

Лейтенант медленно, точно кот, прокрадывающийся мимо собаки, опустился в кресло, видимо по опыту рассудив, что так будет безопаснее, нежели оставаться с Босхом лицом к лицу. Гарри опустил глаза и увидел, что на столе лежит раскрытая книга. Протянув руку, он загнул обложку, чтобы взглянуть, что это читает Паундз.

— К экзамену на звание капитана готовитесь, лейтенант?

Паундз шарахнулся от Босха. Книга оказалась не справочником для подготовки к экзамену, а пособием по созданию и развитию мотивации у подчиненных, написанным профессиональным баскетбольным тренером. Босх против воли рассмеялся и покачал головой.

— Знаете, Паундз, вы — это что-то с чем-то. По крайней мере, с вами не соскучишься, вынужден отдать вам должное.

Паундз выдернул у него из рук книгу и сунул ее в ящик стола.

— Что тебе надо, Босх? Ты же в курсе, что не должен здесь находиться. Ты отстранен от работы.

— Но вы же сами мне позвонили, разве нет?

— Я тебе не звонил!

— Машина. Вы сказали, вы хотите забрать у меня машину.

— Я сказал, чтобы ты сдал ее в гараж. А заявляться сюда я тебе не говорил. А теперь выметайся!

Лицо начальника начинало медленно багроветь. Сам Босх оставался спокоен и воспринял это как признак понизившегося уровня стресса. Он вытащил из кармана пиджака ключи от машины и швырнул их на стол перед Паундзом.

— Машина стоит перед дверями вытрезвителя. Хотите ее забрать — забирайте. Только на проверку в гараж сдавать ее будете сами. Это работа не для полицейского. Это работа для крючкотвора.

Босх развернулся, чтобы идти, и поднял с пола свой портфель. Потом с такой силой толкнул дверь, что она отлетела прямо в стеклянную перегородку. Весь офис содрогнулся от грохота, но ничего не разбилось. Босх обогнул конторку, на ходу бросив старику: «Простите за эту сцену, Генри», и, не глядя ему в глаза, двинулся к выходу в вестибюль.

Несколько минут спустя он стоял на обочине Уилкокс-авеню напротив входа в участок, дожидаясь такси, которое он вызвал со своего мобильного телефона. Серый «шевроле-каприс», практически точная копия той машины, которую он только что сдал, затормозил прямо перед ним, и он наклонился, чтобы заглянуть внутрь. За рулем сидел ухмыляющийся Эдгар. Стекло в окошке пассажирской дверцы опустилось.

— Эй, бесстрашный герой, тебя подбросить?

Босх плюхнулся в машину.

— Тут на Ла-Бреа-авеню, рядом с бульваром, есть прокат машин.

— Да, знаю его.

Они некоторое время ехали молча, потом Эдгар со смехом покачал головой.

— Что?

— Да так… Ох уж этот Бернс. Я думал, он обделается, пока ты был у Паундза. Решил, что ты сейчас выйдешь оттуда и вышвырнешь его со своего места. Прямо смотреть жалко было.

— Черт. Надо было. Я не подумал.

В машине снова повисла тишина. Они ехали по бульвару Сансет в направлении Ла-Бреа-авеню.

— Гарри, ты просто не можешь удержаться, да?

— Наверное.

— Что у тебя с рукой?

Босх вскинул ладонь и принялся разглядывать повязку.

— А, ударился на прошлой неделе, когда ремонтировал террасу. Болит как черт знает что.

— Угу, ты бы поаккуратнее с Паундзом, а не то он устроит тебе черт знает что.

— Да он уже и так устроил.

— Слушай, да он же просто канцелярская крыса, говнюк мелкий. Почему бы тебе не плюнуть на все это? Ты же знаешь, что ты просто…

— Слушай, ты начинаешь говорить прямо как та баба, к которой меня отправили на психотерапию. Может, мне сегодня вместо нее с тобой часик побеседовать? Что думаешь?

— Возможно, она тебе дело говорит.

— Возможно, мне стоило поехать на такси.

— Я думаю, тебе стоит понять, кто твои друзья, и ради разнообразия к ним прислушаться.

— Приехали.

Эдгар притормозил перед зданием проката автомобилей. Босх вышел из машины еще до того, как она полностью остановилась.

— Гарри, погоди минуту.

Босх оглянулся на него.

— Что за история с этим Фоксом? Кто он вообще такой?

— Джерри, я сейчас не могу тебе об этом рассказать. Так будет лучше для всех.

— Ты уверен?

В портфеле у Босха зазвонил телефон. Он посмотрел на портфель, потом перевел взгляд обратно на Эдгара:

— Спасибо, что подбросил.

С этими словами он закрыл дверцу машины.

Звонила Киша Рассел из «Таймс». Она сказала, что откопала в архиве одну крошечную заметку, в которой фигурировало имя Фокса, но настаивала на том, что хочет рассказать Босху все лично. Это была часть игры, часть сделки. Он взглянул на часы. Время у него было. Он пообещал, что угостит ее обедом в «Пантри» в деловой части города.

Когда сорок минут спустя он вошел в ресторан, она уже ждала его в кабинке неподалеку от кассы.

— Ты опоздал.

— Прости, мне нужно было взять в прокат машину.

— Что, твою у тебя отобрали? Да, видимо, плохи твои дела.

— Это мы обсуждать не будем.

— Я понимаю. Ты в курсе, кому принадлежит этот ресторан?

— Да, мэру. Еда от этого хуже не становится.

Она криво ухмыльнулась и обвела зал взглядом, как будто он кишел муравьями. Мэр был республиканцем. «Таймс» была за демократов. Но хуже всего, во всяком случае в глазах Рассел, было то, что мэр поддерживал Управление полиции. Репортеры такое не любят. Это скучно. Им подавай внутренние распри в городской администрации, раскол, скандалы. Так куда интереснее.

— Прости, — сказал Босх. — Наверное, надо было предложить встретиться в «Горьком» или в каком-нибудь другом более либеральном заведении.

— Босх, не переживай. Я просто так шучу.

Ей было не больше двадцати пяти. Очень темнокожая, стройная и очень грациозная. Босх понятия не имел, откуда она родом, но предполагал, что не из Лос-Анджелеса. В ее речи проскальзывал еле уловимый акцент вроде карибского, над избавлением от которого, возможно, она немало потрудилась. И все же до конца он так и не исчез. Ему нравилось, как она произносила его имя. В ее устах оно звучало экзотически, точно разбивающаяся волна. Он не возражал против того, что она, хотя и была практически вдвое его младше, обращалась к нему просто по фамилии.

— Киша, откуда ты родом?

— А почему ты спрашиваешь?

— Почему? Да просто потому, что мне интересно, вот и все. Ты же работаешь в отделе криминальной хроники. Хочу знать, с кем я имею дело.

— Я отсюда, Босх. Приехала с Ямайки, когда мне было пять. Окончила Университет Южной Калифорнии. А ты откуда?

— Отсюда. Всю жизнь здесь прожил.

Он решил не упоминать о тех пятнадцати месяцах, которые провел на войне во Вьетнаме, и еще девяти, на протяжении которых его готовили к этому.

— Что у тебя с рукой?

— Поранился, когда дом ремонтировал. Решил вот заняться всякими делами, раз уж все равно в отпуске. Ну и как тебе работается на месте Бреммера? Он просидел в отделе черт знает сколько времени.

— Да, знаю. Было нелегко. Но я осваиваюсь. Помаленьку. Завожу друзей. Надеюсь, ты будешь одним из них.

— Буду. Когда смогу. Давай посмотрим, что ты там накопала.

Она выложила на стол большой коричневый конверт и собралась его открыть, но тут к ним подошел официант, пожилой мужчина с напомаженными усами. Рассел заказала сэндвич с яичным салатом, Босх — хорошо прожаренный гамбургер с картошкой фри. Она нахмурилась, и он догадался почему.

— Ты вегетарианка, да?

— Угу.

— Прости. В следующий раз ты будешь выбирать место.

— Хорошо.

Она открыла конверт, и он заметил у нее на левом запястье несколько браслетиков. Они были разноцветные, сплетенные из ярких ниток. Он заглянул в конверт и увидел фотокопию маленькой газетной вырезки. Судя по размеру, это была одна из тех заметок, которые обычно печатают где-нибудь на последних страницах. Киша передала ему листок.

— Я думаю, это про твоего Джонни Фокса. Возраст правильный, но описание с твоим не сходится. Ты назвал его белой рванью.

Босх пробежал заметку глазами. Она была датирована 30 сентября 1962 года.

Прочитав заметку, Босх довольно долго изучал ее.

— А этот Монти Ким, он все еще работает?

— Ты смеешься? Это ж было сто лет назад. Тогда редакция состояла из кучки белых ребят в белых рубашечках с галстучками.

Босх бросил взгляд на собственную рубашку, потом на свою собеседницу.

— Прости, — сказала она. — В общем, он уже не работает. И я не в курсе про Конклина. Это было немного до меня. Он победил?

— Угу. Если не ошибаюсь, отработал два срока, а потом попытался пойти то ли в генеральные прокуроры, то ли еще куда-то и получил по рогам. Что-то в этом духе. Меня тогда здесь не было.

— Ты же только что сказал, что прожил здесь всю свою жизнь.

— Я на некоторое время уезжал.

— Во Вьетнам, да?

— Угадала.

— Ну да, многие полицейские твоего возраста там были. Та еще, наверное, была поездочка. Поэтому вы все потом подались в полицейские? Чтобы иметь возможность продолжать носить оружие?

— Что-то в этом роде.

— В общем, если этот Конклин все еще жив, он сейчас, вероятно, глубокий старик. А вот Миттел очень даже жив. Ты наверняка в курсе. Не исключено, что он сейчас тут, в одной из этих кабинок, обедает с мэром.

Она улыбнулась, но он не стал обращать на это внимания.

— Да, он теперь большая шишка. Что у него в послужном списке?

— У Миттела? Не знаю. Начинал он совладельцем одной крупной юридической конторы. Водил дружбу с губернаторами, сенаторами и прочими влиятельными людьми. Последнее, что я про него слышала, это что он занимался финансированием у Роберта Шеперда.

— У Роберта Шеперда? Ты имеешь в виду того компьютерного гения?

— Скорее уж компьютерного магната. Ну да, ты что, газет вообще не читаешь? Шеперд хочет баллотироваться, но не хочет тратить на это свои деньги. Миттел организовывает финансирование его пробной кампании.

— Куда баллотироваться?

— Господи, Босх, ты и в самом деле не читаешь газет и не смотришь телевизор?

— Мне было не до того. Так куда он хочет баллотироваться?

— Ну, думаю, как и любой самовлюбленный маньяк, он метит в президенты. Но пока что нацелился на Сенат. Шеперд хочет быть независимым кандидатом. Говорит, что республиканцы слишком правые, а демократы слишком левые. А он ровно посерединке. И, судя по тому, что я слышала, если кто-то и может раздобыть для него денег, чтобы он мог удовлетворить свои амбиции, то это Миттел.

— Значит, Миттел хочет себе маленького карманного президента.

— Видимо. Только я не понимаю, почему ты задаешь мне все эти вопросы. Я журналистка, которая занимается криминальной хроникой. А ты полицейский. Какое отношение все это имеет к Гордону Миттелу?

Она указала на фотокопию газетной заметки. Босх спохватился, что задал слишком много вопросов.

— Я просто пытаюсь восполнить пробелы. Как ты и сказала, я не читаю газет.

— Не нужно читать газеты, нужно читать газету, — улыбнулась она. — Не дай бог, я застану тебя за чтением «Дейли снюсь».

— Живые позавидуют мертвым, да?

— Что-то вроде того.

Босху показалось, что он развеял ее подозрения. Он взял в руки фотокопию вырезки.

— Там потом никакого продолжения не было? Никого так и не поймали?

— Видимо, нет, иначе об этом написали бы.

— Можно мне взять ее себе?

— Конечно.

— А ты не хочешь еще раз прогуляться до морга?

— Зачем?

— За заметками про Конклина.

— Босх, их там будут сотни. Ты же сам сказал, что он два срока оттрубил на должности окружного прокурора.

— Мне нужны только те заметки, которые были опубликованы до его избрания. А если у тебя будет время, посмотри и те, в которых фигурирует Миттел.

— Ты многого просишь. Если в редакции узнают, что я копаюсь в архивах по просьбе полицейского, у меня могут быть неприятности.

Она притворно надула губы, но он не придал значения и этому тоже. Он понимал, к чему она клонит.

— Ты не хочешь мне рассказать, зачем тебе все это надо, Босх?

Он снова промолчал.

— Я и не рассчитывала. Ладно, слушай, у меня сегодня еще два интервью. Мне пора бежать. Я могу поручить кому-нибудь из стажеров собрать вырезки и оставить их для тебя у охранника на входе с шаром. Они будут в конверте, так что никто не узнает, что там. Пойдет?

Он кивнул. Ему несколько раз доводилось бывать в редакции «Таймс», — как правило, он встречался там с репортерами. Это было огромное, на целый квартал, здание с двумя вестибюлями. В том, вход в который был с угла Первой улицы и Спринг-стрит, посередине красовался гигантский шар, ни на мгновение не прекращавший вращаться — прямо как новостные события, которые никогда не прекращали происходить.

— Ты просто оставишь их на мое имя? А у тебя не будет неприятностей? Ну, за слишком тесную дружбу с полицейским. Наверняка это у вас против правил.

— Не переживай. — Его саркастический тон вызвал у нее улыбку. — Если редактор или кто-нибудь еще спросит, я просто скажу, что это инвестиция в будущее. И советую тебе запомнить это, Босх. Дружба — это улица с двухсторонним движением.

— Не переживай. Я никогда этого не забуду.

Он наклонился через стол и приблизил к ней свое лицо.

— Я хочу, чтобы ты тоже кое-что запомнила. Одна из причин, по которым я тебе не говорю, зачем мне все это понадобилось, заключается в том, что я и сам пока толком этого не знаю. Только не проявляй излишнего любопытства. И никуда не звони. А не то можешь все испортить. И тогда будет плохо не только мне, но и тебе. Поняла?

— Поняла.

Официант с напомаженными усами материализовался у столика с их тарелками.

— Я обратила внимание, что вы сегодня приехали раньше времени. Стоит ли мне воспринимать это как признак того, что вы хотите здесь находиться?

— Не совсем. Я просто обедал в городе с другом и оттуда поехал прямиком к вам.

— Что ж, рада слышать, что вы ходили куда-то с другом. Думаю, вам это на пользу.

Кармен Инохос сидела за столом. Перед ней лежал открытый блокнот, но она не делала попыток ничего записывать, просто сидела, сложив руки домиком. Казалось, она изо всех сил старается не сделать ничего такого, что могло бы быть воспринято как угроза диалогу.

— Что у вас с рукой?

Босх вскинул ладонь и устремил взгляд на перебинтованные пальцы:

— Молотком стукнул. Делал ремонт в доме.

— О, сочувствую. Надеюсь, ничего страшного.

— Жить буду.

— А почему вы в костюме? Надеюсь, вы не считаете, что обязаны являться на наши сессии в таком виде?

— Нет. Я… я просто люблю во всем постоянство. Я одеваюсь так, даже когда мне не надо на работу.

— Понимаю.

После того как она предложила ему кофе или воды, от которых Босх отказался, Инохос начала сессию.

— Скажите, о чем вы хотели бы поговорить сегодня?

— Мне все равно. Вы тут главная.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы смотрели на наши отношения в таком ключе. Я тут не главная, детектив Босх. Я просто фасилитатор, человек, чья задача — помочь вам поговорить о том, о чем вы хотели бы поговорить, о том, что вас тяготит.

Босх молчал. У него не было никаких мыслей. Побарабанив ручкой по своему желтому планшету, Кармен Инохос пришла ему на выручку:

— Неужели совсем ни о чем?

— Ничего не приходит в голову.

— Тогда давайте поговорим о вчерашнем дне. Когда я позвонила вам, чтобы напомнить о нашей сегодняшней сессии, вы явно были чем-то расстроены. Это тогда вы ударили молотком по руке?

— Нет, дело было не в этом.

Он умолк, но она ничего не сказала, и он решил немного пойти ей навстречу. Как это ни удивительно, что-то в ней ему нравилось. От нее не исходило ощущения угрозы, и он верил, что она сказала правду, когда утверждала, что единственная ее цель — помочь ему.

— До того как вы позвонили, я узнал, что моего напарника, ну, то есть, в смысле, моего бывшего напарника, поставили в пару с другим полицейским. Мне уже нашли замену.

— И какие эмоции это у вас вызвало?

— Вы же сами слышали. Я был в бешенстве. Да и кто бы на моем месте не был? Потом я позвонил моему напарнику, а он разговаривал со мной как с отработанным материалом. Я многому его научил, и…

— И что?

— Не знаю. Наверное, это меня задело.

— Понимаю.

— Нет, не думаю, что вы понимаете. Чтобы воспринять это так, как воспринял я, нужно быть мной.

— Пожалуй, это справедливо. Но я могу вам посочувствовать. Давайте на этом и остановимся. Позвольте задать вам вопрос. Разве то, что в пару с вашим напарником поставят нового человека, стало для вас неожиданностью? Ведь согласно уставу управления детективы работают в парах. Вы отстранены от работы на неопределенный срок. Разве не само собой разумелось, что ему дадут другого напарника, не важно, на время вашего отстранения или постоянно?

— Наверное.

— Разве работать в парах не безопаснее?

— Наверное.

— А что говорит ваш опыт? Вы чувствовали себя в большей безопасности, когда оказывались на задании вместе с напарником, чем когда действовали в одиночку?

— Да, я чувствовал себя в большей безопасности.

— Значит, то, что произошло, было неизбежным и логичным, и тем не менее вы разозлились.

— Дело было не в том, что это произошло. Меня разозлило то, каким тоном он со мной говорил и как повел себя, когда я позвонил. Я почувствовал себя так, как будто я больше не нужен. Я попросил его об одной услуге, а он… не знаю.

— Что он?

— Он заколебался. Напарники так себя не ведут. Во всяком случае, друг с другом. Они должны друг друга поддерживать. Говорят, что это во многих отношениях как брак, но тут ничего не могу сказать, я сам никогда женат не был.

Она принялась что-то записывать в свой блокнот, и Босх задался вопросом, что из только что им сказанного могло показаться ей столь важным.

— Судя по всему, — произнесла Инохос, не прекращая писать, — вы плохо переносите фрустрацию.

Это утверждение немедленно разозлило его, но он понимал: продемонстрировав свою злость, он подтвердит ее правоту. Возможно, конечно, это был всего лишь хитрый прием, призванный вызвать у него именно такую реакцию. Он попытался взять себя в руки.

— А что, разве не у всех так? — спросил он натянутым тоном.

— До какой-то степени, наверное. Когда я просматривала ваше личное дело, я обратила внимание, что вы были в армии во время Вьетнамской войны. Вы видели боевые действия?

— Видел ли я боевые действия? Да, я видел боевые действия. И даже сам в них участвовал. Непосредственно. Почему люди всегда спрашивают, видел ли я боевые действия, как будто это какое-то кино, на которое нас возили?

Инохос долго молчала, держа ручку в руке, но не делая никаких попыток ничего записать. Такое впечатление, что она просто ждала, когда паруса его гнева сдуются. Он сделал рукой знак, который, он надеялся, она истолкует как извинение и заверение, что его уже отпустило и они могут продолжать.

— Прошу прощения, — на всякий случай произнес он вслух.

Она по-прежнему молчала, и ее взгляд начал его тяготить. Он отвернулся от нее к книжным полкам, которые тянулись вдоль стены кабинета. Они были заставлены объемистыми трудами по психиатрии в кожаных переплетах.

— Прошу прощения, что вторгаюсь в такую чувствительную область, — сказала она наконец. — Причина, по которой…

— Но ведь ради этого все и затевалось, верно? У вас есть право вторгаться, и я ничего не могу с этим сделать.

— Тогда смиритесь с этим, — произнесла она строго. — Мы с вами уже обсуждали этот вопрос. Чтобы я могла вам помочь, мы должны говорить о вас. Смиритесь с этим, и тогда, возможно, у нас получится продвинуться дальше. Так вот, я говорила, что причина, по которой я упомянула войну, заключается в том, что я хотела спросить: известно ли вам о посттравматическом стрессовом синдроме? Вы когда-нибудь о нем слышали?

— Ну да, разумеется. Слышал.

— Так вот, детектив. В прошлом его главным образом ассоциировали с военнослужащими, возвращающимися с войны, но это не только военная или послевоенная проблема. Она может возникнуть в результате нахождения в стрессовой обстановке любого рода. Любого рода. И должна сказать, что вы прямо-таки ходячий пример симптомов этого синдрома.

— Вашу ж мать, — произнес он, качая головой, и повернулся в своем кресле так, чтобы не смотреть ни на нее, ни на ее книжный шкаф. Его взгляд был устремлен на небо за окном. На нем не было ни облачка. — Вы сидите тут в своих кабинетиках и понятия не имеете…

Он не договорил и лишь снова покачал головой. Потом ослабил узел галстука. Казалось, ему не хватает воздуха.

— Выслушайте меня, детектив, ладно? Просто взгляните фактам в лицо. Вы можете представить себе, у кого в этом городе за последние несколько лет было больше стресса, чем у полицейских? После Родни Кинга[6] и связанного со всей этой историей повышенного внимания к полиции, беспорядков, пожаров, наводнений и землетрясений всем полицейским впору писать книги об управлении стрессом.

— Пчел-убийц забыли упомянуть.

— Я серьезно.

— Я тоже. Про это было в новостях.

— И вот во время всего того, что происходило и происходит в этом городе, во время всех этих катаклизмов, кто каждый раз оказывается в центре событий? Полицейские. Те, кто должен реагировать. Те, кто не может отсидеться дома, спрятаться и подождать, пока все не закончится. А теперь перейдем от обобщения к частному. Вы, детектив. Вы были на переднем крае во время всех этих кризисов. В то же самое время от вашей непосредственной работы вас никто не освобождал. Убийства. Это одна из самых стрессовых областей работы в управлении. Скажите, сколько убийств вы расследовали за последние три года?

— Послушайте, я не ищу себе оправданий. Я уже вам сказал, я сделал то, что сделал, потому что так захотел. Это не имеет никакого отношения ни к беспорядкам, ни…

— Сколько трупов вы осматривали? Просто ответьте на мой вопрос. Сколько их было? Сколько было вдов, которым вы принесли трагическую новость? Сколько матерей, которым вы сообщили о гибели их детей?

Он потер лицо ладонями. Больше всего ему сейчас хотелось скрыться от ее взгляда.

— Много, — прошептал он наконец.

— Много — это еще слабо сказано.

Он с шумом выдохнул.

— Спасибо, что ответили на мой вопрос. Я не пытаюсь загнать вас в угол. Смысл моих вопросов и этого экскурса в социальную, культурологическую и даже геологическую проблематику заключается в том, что вы пережили такое, что большинству обычных людей и не снилось. И это я еще даже не упомянула о тех травмах, которые могло вам нанести пребывание во Вьетнаме, и о разрыве романтических отношений. Но каковы бы ни были причины, симптомы стресса отчетливо дают о себе знать. Они видны как божий день. Ваша нетерпимость, ваша неспособность сублимировать фрустрацию и в первую очередь ваше нападение на старшего по званию.

Она сделала паузу, но Босх не стал ничего говорить. У него было чувство, что она еще не закончила. Так оно и оказалось.

— Есть и другие признаки, — продолжила она. — Ваше упорное нежелание покидать ваш поврежденный дом можно интерпретировать как форму отказа признавать то, что происходит вокруг вас. Есть и физические симптомы. Вы давно в последний раз смотрели на себя в зеркало? Мне не нужно даже задавать вопросы, чтобы понять, что вы слишком много пьете. И ваша рука. Никаким молотком вы по ней не били. Вы уснули с сигаретой. Я готова прозакладывать свой диплом, что у вас там ожог.

Она выдвинула ящик стола и достала оттуда два пластиковых стаканчика и бутылку воды. Наполнив стаканчики, она придвинула один к нему. Предложение мира. Босх молча смотрел на нее. Он чувствовал себя абсолютно и безвозвратно выпотрошенным. И в то же самое время он не мог не поражаться тому, как она ловко его раскусила. Сделав глоток воды, Инохос продолжила:

— Все эти вещи указывают на наличие посттравматического стрессового расстройства. Но тут возникает одна маленькая проблема. Приставка «пост» в данном случае указывает на то, что стресс уже позади. Но в нашем с вами случае это не так. Не в Лос-Анджелесе. Не с вашей работой. Гарри, вы находитесь в ситуации непрекращающегося колоссального психологического давления. Вам совершенно необходима передышка. Вот ради чего этот отпуск. Это передышка. Время на то, чтобы восстановиться и прийти в себя. Не сопротивляйтесь. Воспользуйтесь этой возможностью. Это лучший совет, который я могу вам дать. Воспользуйтесь этой возможностью по максимуму. Чтобы сохранить себя.

Босх выдохнул и вскинул перевязанную руку:

— Можете с чистой совестью оставить свой диплом при себе.

— Спасибо.

Они некоторое время молчали, потом она продолжила говорить тоном, который, видимо, был призван успокоить его:

— Кроме того, вы должны знать, что вы такой не один. Тут совершенно нечего стыдиться. В последние три года мы видим резкий скачок инцидентов, связанных со стрессом у полицейских. Наш отдел только что отправил в городскую администрацию заявку на еще пятерых психологов. С девяностого года наша нагрузка возросла с тысячи восьмисот консультационных сессий более чем в два раза! У нас даже есть название для того, что происходит. Голубая тоска, Гарри. И это именно то, что я вижу у вас.

Босх с улыбкой покачал головой, продолжая из последних сил упорствовать в своем отрицании.

— Голубая тоска. Звучит прямо как название какого-нибудь романа Уэмбо.

Она ничего не ответила.

— То есть вы хотите сказать, что возвращение на работу мне не светит.

— Нет, я вовсе не хочу сказать ничего такого. Я хочу сказать, что нам с вами предстоит большая работа.

— Такое ощущение, будто меня уложила на обе лопатки чемпионка мира. Вы не возражаете, если я буду время от времени вам звонить, когда надо будет расколоть какого-нибудь матерого преступника?

— Поверьте мне, то, что вы сейчас это говорите, уже само по себе отличное начало.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы хотели сюда приходить. Это все. Чтобы вы не относились к этому как к повинности. Я хочу от вас взаимодействия, а не противодействия. Я хочу, чтобы, когда мы будем говорить, вы говорили обо всем и ни о чем. Все, что придет вам в голову. Ничего не утаивая. И еще один момент. Я не требую от вас вообще бросить пить, но вы должны сократить употребление алкоголя. Вам нужна ясная голова. Не мне вам говорить, что воздействие алкоголя на человека сохраняется еще долгое время после того, как он был употреблен.

— Я постараюсь. Все, что вы сказали. Постараюсь.

— Это все, о чем я вас прошу. И раз уж вы внезапно проявили такую готовность пойти мне навстречу, еще одна мысль. У меня завтра в три часа дня отменилась сессия. Сможете подъехать?

Босх заколебался.

— Мы с вами, похоже, наконец смогли найти общий язык, и я думаю, что это пойдет на пользу. Чем быстрее мы с вами закончим нашу работу, тем скорее вы сможете вернуться к своей. Ну, что скажете?

— В три?

— Да.

— Ладно, я буду.

— Отлично. А теперь давайте вернемся к нашему диалогу. Почему бы вам не начать? Расскажите мне что угодно, о чем бы вы хотели поговорить.

Босх наклонился вперед, взял стаканчик и, в упор глядя на Инохос, сделал несколько глотков воды, потом поставил его на стол.

— Просто что-нибудь сказать?

— Что хотите. О том, что происходит в вашей жизни. Или любые ваши мысли, которыми вы хотели бы поделиться.

Он на некоторое время задумался.

— Вчера ночью я видел койота. Неподалеку от моего дома. Я… наверное, я был не совсем трезв, но я уверен, что я его видел.

— Почему это показалось вам таким важным?

Он попытался сформулировать внятный ответ.

— Я и сам не очень понимаю… Наверное, их в городе не так уж и много осталось — во всяком случае, поблизости от меня. Так что каждый раз, когда я вижу койота, у меня мелькает мысль, что он может быть последним оставшимся здесь. Понимаете? Последний койот. И наверное, будет печально, если когда-нибудь это именно так и окажется, если я никогда больше не увижу ни одного койота.

Инохос кивнула, как будто ему удалось заработать очки в игре, в которую он не очень понимал, как играть.

— Раньше в каньоне неподалеку от моего дома жил койот. Я время от времени видел этого парня, и…

— Почему вы решили, что это был именно парень? Что позволило вам сделать такой вывод?

— Даже не знаю. Наверное, просто так. Всего лишь предположение.

— Ясно. Продолжайте.

— Этот парень… ну, то есть койот, он жил рядом с моим домом, и я время от времени его видел. А после землетрясения он исчез. Я не знаю, что с ним случилось. А потом вчера ночью я увидел того, другого. Был туман, и светили фонари… ну и, в общем, его мех казался голубым. У него был голодный вид. Они производят такое впечатление… грустное и пугающее одновременно. Понимаете?

— Да, понимаю.

— Ну, в общем, когда я пришел домой и лег в постель, я о нем думал. Тогда я и обжег руку. Уснул с сигаретой. Но перед тем как я проснулся, мне приснился сон. Ну, то есть я думаю, что это был сон. Возможно, это было что-то вроде видения на границе между сном и явью. В общем, я снова увидел койота. Только он был со мной. И мы с ним находились не то в каньоне, не то на склоне холма, я точно не помню. — Он вскинул руку. — А потом я почувствовал ожог.

Инохос кивнула, но вслух ничего не сказала.

— Ну, что думаете? — спросил он ее.

— Ну, я не часто занимаюсь толкованием снов. Честно говоря, я не уверена, что это имеет какую-либо ценность. А вот что, по моему мнению, имеет настоящую ценность, это ваша готовность рассказать мне свой сон. Это показывает мне, что в вашем подходе к нашим сессиям произошел разворот на сто восемьдесят градусов. На мой взгляд, вы совершенно очевидно ассоциируете себя с этим койотом. Возможно, таких полицейских, как вы, осталось не слишком много, и вы чувствуете точно такую же угрозу своему существованию или своей миссии. Сложно утверждать наверняка. Но вспомните свои же собственные слова. Вы сказали, что койоты кажутся вам грустными и пугающими одновременно. Возможно, эти слова тоже относятся к вам самому?

Прежде чем ответить, он сделал еще несколько глотков воды.

— Раньше я испытывал грусть. Но потом стал находить в ней утешение.

Они довольно долго сидели молча, переваривая все сказанное. Потом она взглянула на часы:

— У нас с вами еще осталось время. Может, вы хотите еще о чем-нибудь поговорить? К примеру, о чем-то, что имеет отношение к этой истории?

Босх некоторое время обдумывал ее вопрос, потом вытащил сигарету.

— Сколько у нас времени?

— Столько, сколько вам будет нужно. О времени можете не беспокоиться. Я хочу довести дело до конца.

— Вы в прошлый раз говорили о моей миссии. Вы велели мне подумать о том, в чем она заключается. И только что снова произнесли это слово.

— Да.

Он поколебался.

— Все, что я здесь говорю, защищается законом о медицинской тайне?

Инохос свела брови.

— Я не собираюсь рассказывать вам ничего криминального. Я имею в виду, то, что я вам скажу, не пойдет дальше вас? Вы не передадите мои слова Ирвингу?

— Ни в коем случае. Все, что вы мне говорите, никогда не выйдет за пределы этого кабинета. Это непреложное правило. Я же вам уже говорила, я передаю заместителю начальника Ирвингу краткое узконаправленное заключение относительно того, рекомендовано вам возвращение к работе или нет. Это все.

Босх кивнул, еще немного поколебался, а потом принял решение рассказать ей.

— Ну, в общем, вы говорили про мою миссию, и про свою миссию, и про все такое прочее, и, короче, я думаю, что у меня уже очень давно есть миссия. Просто я об этом не знал, ну, то есть… не хотел этого признавать. Не знаю, как правильно объяснить. Наверное, мне было страшно или что-то в этом роде. Я не думал об этом. Много лет. Так или иначе, я пытаюсь вам сказать, что теперь я принял это.

— Я не уверена, что понимаю вас, Гарри. Вам придется пояснить мне, что вы имеете в виду.

Босх уткнулся взглядом в серый ковер на полу. И заговорил, обращаясь к нему, потому что не представлял, как сказать все это ей в лицо.

— Я сирота… Я никогда не знал своего отца, а мою мать убили, когда я был ребенком. Здесь, в Голливуде. Тогда никто… никого за это так и не арестовали.

— Вы ищете ее убийцу, я правильно вас понимаю?

Он вскинул на нее глаза и кивнул:

— Сейчас моя миссия заключается именно в этом.

На лице Инохос не отразилось ни намека на потрясение, и это его удивило. Такое впечатление, что она ожидала услышать ровно то, что он только что сказал.

— Расскажите мне об этом.

Босх сидел за обеденным столом с блокнотом и вырезками из газет, которые по поручению Киши Рассел собрал для него стажер из «Таймс». Вырезки он разложил в две отдельные стопки: в одну заметки про Конклина, в другую про Миттела. Перед ним на столе стояла бутылка пива, и он весь вечер цедил его по капле, точно сироп от кашля. Это был лимит, который он для себя установил: одна бутылка. Зато пепельница была переполнена, и над столом висел сизоватый дымок. В сигаретах он себя ограничивать не стал. Про курение Инохос ничего не говорила.

Зато про его миссию сказала очень даже много всего. Она ровным голосом посоветовала ему взять паузу до тех пор, пока он не станет эмоционально устойчивее и будет морально готов к тому, что может узнать в процессе расследования. Он ответил, что зашел уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Тогда она сказала нечто такое, что он обдумывал всю дорогу домой, и даже теперь эта мысль нет-нет да и всплывала у него в голове.

— Я очень советую вам хорошенечко подумать, действительно ли вы этого хотите, — сказала она. — Не исключено, что вы подсознательно шли к этому всю свою жизнь. И возможно, это та причина, по которой вы стали тем, кто вы есть. Полицейским, расследующим убийства. Раскрыв убийство своей матери, вы можете обнаружить, что у вас нет больше внутренней потребности быть полицейским. Это может лишить вас того, что все эти годы двигало вас вперед, лишить вас вашей миссии. Вы должны быть готовы к этому, в противном случае вам лучше отступиться.

Пожалуй, Инохос была права. Босх понимал, что всю жизнь жил с этим. То, что случилось с его матерью, в некоторой степени определило все, что он делал после этого. И это всегда присутствовало в его сознании, в самом потаенном его уголке. Обещание найти убийцу. Обещание отомстить. Он никогда не произносил этого вслух и даже никогда не думал сколько-нибудь отчетливо. Потому что, будь это так, это уже было бы планирование, а у него никогда ничего такого на повестке не стояло. И тем не менее у него было ощущение, что то, что он делает, было неизбежно, как будто было много лет назад намечено чьей-то незримой рукой.

Он отвлекся от Инохос и сосредоточился на воспоминании. Он находился под водой с раскрытыми глазами и смотрел наверх, откуда сквозь толщу воды пробивался свет. А потом этот свет вдруг заслонил расплывчатый силуэт, точно темный ангел, парящий в вышине. Босх оттолкнулся от дна и поплыл наверх, навстречу этому ангелу.

Он протянул руку к бутылке и прикончил пиво одним глотком. А потом попытался снова сосредоточиться на лежавших на столе вырезках.

Поначалу он был удивлен тем, сколько оказалось заметок, в которых фигурировал Арно Конклин до своего воцарения на должности окружного прокурора. Однако, начав их проглядывать, он быстро понял, что в большинстве своем это были будничные репортажи о судебных заседаниях, на которых Конклин выступал в роли государственного обвинителя. И тем не менее это помогло Босху составить себе некоторое представление об этом человеке сквозь призму дел, с которыми он работал, и его стиле как обвинителя. Было совершенно ясно, что его звезда как в прокуратуре, так и в глазах общества взошла благодаря череде нескольких весьма громких дел.

Заметки были сложены в хронологическом порядке, и сначала Босх прочитал о выигранном в 1953 году деле против женщины, которая отравила обоих родителей, а их тела хранила в чемоданах в гараже до тех пор, пока через месяц соседи не начали жаловаться на невыносимый запах. Этому процессу «Таймс» посвятила аж несколько статей, в которых Конклина обильно цитировали. В одной из них он был описан как «бравый заместитель окружного прокурора». Линия защиты строилась на требовании признать подсудимую невменяемой — в те годы эта практика была еще не столь широко распространена. Женщина пыталась представить себя ограниченно дееспособной. Однако, судя по количеству публикаций, дело вызвало в обществе волну негодования, и на то, чтобы признать подсудимую виновной, у присяжных ушло всего полчаса. Женщину приговорили к смертной казни, а Конклин снискал себе в глазах широкой публики немеркнущий образ поборника общественной безопасности и несгибаемого борца за справедливость. В одной из статей обнаружилась фотография, на которой он был запечатлен разговаривающим с журналистами после вынесения вердикта. Определение, данное зампрокурора в предыдущей статье, оказалось на удивление метким. На нем был темный костюм-тройка, светлые волосы коротко подстрижены, лицо чисто выбрито. Высокий и подтянутый, он обладал внешностью пышущего здоровьем образцового американца; актеры за приближение к этому идеалу платят пластическим хирургам тысячи долларов. Арно был готовой звездой.

В стопке были заметки и о других, более поздних судебных процессах по обвинению в убийствах. Конклин выиграл их все до единого. И каждый раз просил — и добивался — смертной казни. Босх обратил внимание на то, что, судя по публикациям, датированным второй половиной пятидесятых годов, его тогда уже повысили до должности первого заместителя окружного прокурора, а к концу пятидесятых — до ассистента, одной из самых высоких должностей в прокуратуре. С учетом того, что это произошло всего лишь за одно десятилетие, это был просто головокружительный карьерный взлет.

Далее следовала заметка о пресс-конференции, на которой окружной прокурор Джон Чарльз Сток объявил, что назначает Конклина главой отдела специальных расследований и поручает ему покончить с преступностью в области нравственности, которая угрожала общественному устройству округа Лос-Анджелес.

— Я всегда поручал Арно Конклину самые сложные задачи, — заявил окружной прокурор. — И на этот раз я тоже рассчитываю на него. Жители Лос-Анджелеса хотят жить в добропорядочном сообществе, и, клянусь Богом, мы будем в нем жить. Советую тем, кто понимает, что мы идем за вами: уезжайте. Вас с распростертыми объятиями примут в Сан-Франциско. Вас с распростертыми объятиями примут в Сан-Диего. Но в Городе ангелов вам места нет!

За этой заметкой последовали несколько публикаций с кричащими заголовками, охватывавшие период примерно в пару лет, в которых сообщалось об успешной борьбе с игорными заведениями, притонами, публичными домами и уличной проституцией. Конклин командовал сводным отрядом из сорока полицейских, откомандированных из всех подразделений в округе. Главной целью «Коммандос Конклина», как окрестили их «Таймс», был Голливуд, но карающий меч закона разил нечестивцев во всех без исключения уголках округа. Все, кто зарабатывал на чужих пороках от Лонг-Бич и до пустыни, в ужасе спасались бегством — во всяком случае, если верить газетным статьям. Босх ничуть не сомневался, что короли порока, за которыми охотились Конклин с его коммандос, преспокойно вели себе свой бизнес и дальше, а если кто и попадался в сети полиции, то лишь мелкая рыбешка, скромные низовые работники, заменить которых было раз плюнуть.

Последняя заметка в стопке вырезок про Конклина была датирована 1 февраля 1962 года. В ней сообщалось, что он намерен баллотироваться на высшую должность в окружной прокуратуре, а в своей избирательной кампании ставку собирался делать на обещание с удвоенной силой взяться за избавление округа от преступлений против нравственности. Босх отметил, что в основе официальной речи, прочитанной Конклином на ступенях старого здания суда в деловой части города, лежала хорошо известная полицейская философия, которую он, ну или тот, кто писал ему речь, по всей вероятности, решил позаимствовать и выдать за оригинальную мысль.

Заканчивалась публикация сообщением о том, что Конклин выбрал молодого активиста из прокуратуры, которому поручил руководить его кампанией. Он сообщил, что Гордон Миттел уйдет со своей должности в прокуратуре и немедленно приступит к работе в новом качестве. Босх снова перечитал заметку и тут же споткнулся о деталь, которая ускользнула от его внимания в первый раз. Это было во втором абзаце.

Босх перевернул листки блокнота обратно, к странице, на которой был список имен, и записал напротив фамилии Конклина: «Хэнкок-Парк». Это было не слишком много, однако косвенно подтверждало правдивость рассказа Кэтрин Регистер. И было достаточно для того, чтобы в Босхе проснулся охотничий азарт. По крайней мере, у него начинало что-то наклевываться.

— Лицемер чертов, — пробормотал он себе под нос.

Он обвел имя Конклина в блокноте, потом продолжил рассеянно чертить все новые и новые круги, пытаясь решить, что делать дальше.

Последнее, что было известно про Марджори Лоуи, это что она собиралась на вечеринку где-то в Хэнкок-Парке. По словам Кэтрин Регистер, там она намеревалась встретиться с Конклином. После того как она была обнаружена мертвой, Конклин позвонил детективам, которые вели дело, чтобы договориться о встрече, но, если разговор между ними и состоялся, никаких свидетельств в деле не осталось. Босх понимал, что это всего лишь некий набор фактов и совершенно неизвестно, существовала ли между ними какая-то корреляция, однако же все это подтвердило и укрепило подозрения, которые возникли у него в тот вечер, когда он впервые ознакомился с делом. Что-то там было нечисто. Что-то не сходилось. И чем больше Босх об этом думал, тем больше приходил к выводу, что это что-то — Конклин.

Пошарив в кармане пиджака, который висел на спинке стула, он вытащил записную книжку и отправился на кухню, откуда позвонил на домашний телефон заместителю окружного прокурора Роджеру Гоффу.

Гофф был давним другом, который разделял страсть Босха к тенор-саксофону. Не счесть было дней, которые они провели вместе в судах, сидя бок о бок на заседаниях, и вечеров, когда они так же бок о бок сидели в барах, слушая джаз. Гофф был юристом старой закалки, который проработал в прокуратуре без малого тридцать лет. Никаких политических амбиций как на рабочем месте, так и вне его у него не было. Он просто любил свою работу. И никогда от нее не уставал, что делало его уникумом. За время пребывания Гоффа на должности сотни заместителей успели прийти в прокуратуру, выгореть и уйти в корпоративные юристы, а он все работал и работал. Теперь большая часть обвинителей и защитников, с которыми он сталкивался в коридорах здания Уголовного суда, были на добрых два десятка лет его моложе. Однако он по-прежнему делал свое дело, и делал его хорошо, и главное, в голосе его, когда он, стоя перед присяжными, призывал высшие силы и общество обрушить всю мощь своего гнева на голову очередного подсудимого, по-прежнему звенела неподдельная страсть. Твердость в сочетании с неизменной беспристрастностью сделали его подлинной легендой в судебных кругах. И он был в числе тех немногих прокурорских, кого Босх глубоко уважал.

— Роджер, это Гарри Босх.

— Эй, чертяка, как поживаешь?

— Сносно. Что поделываешь?

— Ящик смотрю, как все нормальные люди. А ты чем занимаешься?

— Да ничем. Послушай, ты помнишь Глорию Джеффрис?

— Гло… Черт, разумеется, я ее помню. Так, дай-ка сообразить. Она… ну да, это та, у которой мужа полностью парализовало в результате аварии на мотоцикле, верно?

Он произнес все это таким тоном, как будто зачитывал обстоятельства дела в суде.

— Ей осточертело за ним ухаживать. Поэтому в один прекрасный день она уселась ему на лицо и сидела, пока он не задохнулся. Его смерть чуть было не списали на естественные причины, если бы не один въедливый детектив по имени Гарри Босх, который вцепился в это дело, как бульдог. Он нашел свидетельницу, которой Глория все рассказала. Решающим моментом, который переломил мнение присяжных, было то, что она сказала свидетельнице, что, когда она душила его, это был первый оргазм, который ей удалось испытать за все время жизни с этим бедолагой. Ну, что ты скажешь о моей памяти?

— Ну ты даешь!

— А с чего ты вдруг про нее вспомнил?

— Она сейчас готовится выйти из Фронтеры[7]. По УДО. Я хотел тебя попросить, не сможешь ли ты написать им письмишко.

— Что, уже? Когда же это было-то? Года три-четыре назад?

— Почти пять. Я слышал, она за время отсидки стала ревностной христианкой и в следующем месяце идет на комиссию. Я напишу им письмо, но было бы хорошо, если бы было еще одно, от обвинителя.

— Не переживай, у меня в компьютере есть шаблон. Нужно только изменить имя и статью и добавить пару-тройку подробностей поотвратительнее. Там все в том духе, что преступление было настолько гнусным, что о досрочном освобождении думать слишком рано. Хорошее письмо. Я завтра отправлю. Обычно оно творит чудеса.

— Отлично. Спасибо.

— Знаешь, лучше бы они перестали выдавать этим бабам Библию. Они все как одна на комиссии начинают заливать про религию. Ты бывал когда-нибудь на заседании?

— Пару раз.

— Угу, достаточно посидеть там полдня, чтобы тебе захотелось выйти в окно. Меня как-то отправили во Фронтеру, когда на комиссию выходила одна из баб Мэнсона. Когда речь идет о ком-то, кто совершил настолько громкое преступление, посылают человека, а не письмо. Ну и в общем, я приехал туда и проторчал на этой комиссии черт знает сколько времени, дожидаясь, когда наконец пригласят мою красавицу. Этих баб перед моими глазами успело пройти штук десять. И скажу я тебе, все как одна цитировали Послания к Коринфянам, Откровение, Евангелие от Матфея, от Павла, от Иоанна, от черта лысого. И это работает! Все проходит как по маслу! Эти старые ослы из комиссии сидят, радостно развесив уши, и кивают. Принимают все за чистую монету. Ну, конечно, приятно же, когда перед тобой пресмыкается столько баб сразу! Ладно, Гарри, если я сейчас заведусь окончательно, то уже не успокоюсь. А все ты со своими вопросами!

— Ну прости.

— Ладно, ничего страшного. Что еще у тебя новенького? Что-то я в последнее время не видел тебя в конторе. Что там с делами, есть что-нибудь на передачу в суд?

Этого-то вопроса Босх от Гоффа и дожидался, чтобы как бы невзначай перевести разговор на Арно Конклина.

— Да пока ничего. Все, что есть, еще в процессе. Да, кстати, ты, случайно, не знал Арно Конклина?

— Арно Конклина? Знал, конечно. Он принимал меня на работу. А с чего ты вдруг про него спрашиваешь?

— Да так просто. Просматривал тут на досуге давнишние дела — хотел освободить место в одном из шкафчиков и наткнулся на старые вырезки из газет. Завалялись в дальнем углу. Среди них обнаружилось несколько заметок про Конклина, и я подумал про тебя. Что ты, должно быть, как раз примерно тогда и начинал.

— Да, Арно старался быть хорошим человеком. Конечно, заносился немного, как на мой взгляд, но в общем и целом он был приличным человеком. В особенности учитывая, что он пытался быть одновременно политиком и юристом.

Гофф засмеялся над собственной остротой, но Босх молчал. Гофф употребил прошедшее время. Босх почувствовал, как в груди у него что-то скрутилось в тугой узел, и лишь тогда понял, насколько сильной может быть жажда мести.

— Он что, уже умер?

Босх закрыл глаза, надеясь, что Гофф не обратит внимания на напряженные нотки, которые против воли прозвучали в его голосе.

— О нет, он жив. Я сказал «был», потому что имел в виду те времена, когда я его знал. Тогда он был хорошим человеком.

— Он до сих пор где-нибудь практикует?

— Ну что ты. Он уже глубокий старик. Давным-давно на пенсии. Раз в год его прикатывают на ежегодный прокурорский банкет. Он лично вручает Приз Арно Конклина.

— Это еще что за зверь?

— Деревяшка с латунной табличкой, которую получает лучший административный прокурорский работник года, если ты можешь себе такое представить. Это его наследие — ежегодная награда так называемому прокурору, который за весь год ни разу не появился в зале суда. Она всегда достается одному из начальников подразделений. Я не знаю, как они решают, кому именно. Видимо, ее получает тот или та из них, которому за год удалось глубже других засесть у окружного прокурора в печенках.

Босх засмеялся. Острота была не такой уж и забавной, но он испытал облегчение, узнав, что Конклин все еще жив.

— Это не смешно, Босх. Это грустно. Административный прокурор. Кто вообще слышал про нечто подобное? Это же просто оксюморон какой-то. Как у Эндрю с его сценариями. Он общается с людьми с киностудии, которые именуют себя — вдумайся только! — художественными руководителями! Нет уж, милый мой, так не бывает: или ты художник, или ты руководитель. Ну вот, Босх, я снова завелся.

Босх знал, что Гофф с Эндрю на двоих снимают квартиру, но лично с ним знаком не был.

— Прости, Роджер. Слушай, ты сказал, что его прикатывают. Это в каком смысле?

— Это Арно-то? В самом прямом. Он в инвалидной коляске. Я же тебе говорил, он уже глубокий старик. Насколько мне известно, он живет в доме престарелых в Ла-Бреа-Парке. В элитном, с полным пансионом. Я все хочу как-нибудь к нему заехать, поблагодарить за то, что тогда взял меня на работу. Кто знает, вдруг мне удастся замолвить словечко, чтобы меня тоже наградили этой колобашкой.

— Забавный товарищ. Кстати, ты знаешь, я слышал, что Гордон Миттел одно время был у него доверенным лицом.

— Да, его цепным псом. Занимался его предвыборными кампаниями. Далеко пошел. Тот еще тип. Я рад, что он бросил уголовное право и ушел в политику. С таким не приведи бог в зале суда встретиться.

— Да, я слышал, — сказал Босх.

— Можешь все, что слышал, сразу смело умножать на два.

— Ты его знаешь?

— Не был с ним знаком ни тогда, ни сейчас. Я просто знал, что от него лучше держаться подальше. Когда я пришел в прокуратуру, он там уже не работал. Но истории ходили. Как только Арно стал считаться наиболее вероятным преемником и все это поняли, в прокуратуре началась мышиная возня. Ну, в смысле, все стали из кожи вон лезть, чтобы подобраться к нему поближе. Там был один малый — кажется, Синклер его звали, — который изначально должен был отвечать за избирательную кампанию Арно. А потом вдруг однажды вечером уборщица обнаруживает у него на столе стопку порнографических фотографий. Провели внутреннее расследование, ну и установили, что фотографии взяты из материалов дела, которое вел другой прокурор. Синклера уволили с волчьим билетом. Он всегда утверждал, что это Миттел его подставил.

— Думаешь, это действительно было его рук дело?

— Да. Это было очень в его стиле… Впрочем, кто знает.

Босх понял: еще немного расспросов, и разговор перестанет выглядеть обычной непринужденной болтовней. Гофф может что-то заподозрить.

— Ладно, ты чем сегодня вечером думаешь заняться? Будешь спать заваливаться или, может, махнем в «Каталину»?[8] Я слышал, Редман[9] в городе. Приехал на вечернее ток-шоу к Лено[10]. Готов биться об заклад, что они с Брэнфордом[11] заглянут на огонек.

— Звучит заманчиво, Гарри, но Эндрю собирался готовить ужин, и я думаю, что мы с ним сегодня уже никуда не пойдем. Он рассчитывает на меня. Ты не обидишься?

— Нисколько. Вообще говоря, я в последнее время стараюсь поменьше пить. Пора уже завязывать.

— О, это весьма похвально с твоей стороны. Думаю, ты заслуживаешь деревяшки с латунной табличкой.

— Или рюмку виски.

Повесив трубку, Босх вернулся за стол и записал в блокнот ключевые моменты разговора с Гоффом. Потом придвинул к себе стопку вырезок про Миттела. Все они относились к более позднему периоду времени, нежели публикации про Конклина, поскольку он сделал себе имя уже много позже. Конклин был первой ступенькой на его пути к успеху.

В большинстве случаев имя Миттела упоминалось вскользь: он то был в числе приглашенных на очередном рауте где-нибудь в Беверли-Хиллз, то запускал очередную кампанию, то давал очередной благотворительный ужин. Он с самого начала был финансистом, человеком, к которому политики и благотворительные организации обращались, когда хотели заручиться поддержкой богатых районов Вестсайда. Он сотрудничал как с республиканцами, так и с демократами: казалось, для него не было никакой разницы. Впрочем, подлинную известность он приобрел, когда начал работать на кандидатов более высокого уровня. Так, в число его клиентов входили нынешний губернатор, а также парочка конгрессменов и сенаторов от других западных штатов.

Один из кратких биографических очерков, опубликованный несколько лет назад — и совершенно определенно без участия самого Миттела, — был озаглавлен «ГЛАВНЫЙ КАЗНАЧЕЙ ПРЕЗИДЕНТА». В нем говорилось, что Миттелу было поручено найти в Калифорнии желающих спонсировать кампанию по перевыборам президента. Если верить автору статьи, в плане финансирования национальной предвыборной гонки их штату отводилась ключевая роль. Также в очерке отмечалось, что, как это ни парадоксально, в мире большой политики, где известность была превыше всего, Миттел имел репутацию чуть ли не отшельника. Он всегда предпочитал держаться в тени и терпеть не мог публичности. До такой степени, что неоднократно отказывался от почетных должностей, которые предлагали ему те, кому он помог избраться.

Вместо этого Миттел предпочитал оставаться в Лос-Анджелесе, где значился в числе учредителей влиятельной юридической фирмы, специализировавшейся на финансовом праве и носившей название «Миттел, Андерсон, Дженнингс и Рунтри». И все же Босх подозревал, что этот блистательный выпускник юридического факультета Йеля имел весьма отдаленное отношение к закону в том смысле, в каком понимал его Босх. Едва ли за последние годы Миттел хоть раз переступал порог зала суда. Гарри вспомнил про награду Конклина и не смог удержаться от улыбки. Зря Миттел уволился из прокуратуры. У него были бы все шансы стать лауреатом.

К очерку прилагалась фотография. На ней Миттел у трапа Борта Номер Один встречал прибывшего в Лос-Анджелес тогдашнего президента. Хотя статья была давнишняя, он поразился тому, как молодо Миттел выглядел на снимке. Босх на всякий случай даже снова заглянул в очерк, чтобы уточнить его возраст. По его подсчетам выходило, что сейчас Миттелу никак не могло быть больше шестидесяти.

Он отодвинул вырезки и встал из-за стола. Потом подошел к раздвижной стеклянной двери на террасу и долго стоял, глядя на огни на той стороне каньона. Известные ему факты о событиях тридцатитрехлетней давности начинали понемногу складываться у него в голове в некоторое подобие связной картины. По словам Кэтрин Регистер, Конклин был знаком с Марджори Лоуи. Из дела явствовало, что он по неизвестным причинам пытался вмешаться в следствие по делу о ее убийстве. И это вмешательство по неизвестным причинам нигде не было задокументировано. Это произошло всего за три месяца до того, как он официально объявил, что намерен баллотироваться на должность окружного прокурора, и менее чем за год до того, как ключевой фигурант дела, Джонни Фокс, погиб, занимаясь агитационной работой в составе его предвыборного штаба.

Миттел, руководивший избирательной кампанией, никак не мог не знать Фокса. Следовательно, заключил Босх, все, что делал и знал Конклин, практически неизбежно должно было быть известно Миттелу, его доверенному лицу и идейному вдохновителю его предвыборной гонки.

Босх вернулся за стол и открыл блокнот на странице с именами. Потом взял ручку и обвел в кружок и имя Миттела тоже. Ему до смерти хотелось выпить еще пива, но он решил ограничиться сигаретой.

С утра Босх первым делом позвонил в отдел кадров УПЛА и попросил проверить, служат ли до сих пор в управлении Эноу с Маккитриком. Он в этом очень сомневался, но проверить все равно следовало. Глупо было бы, если бы он положил массу сил на то, чтобы отыскать эту парочку, и обнаружил, что они все еще состоят на службе. Кадровичка проверила по базе и сообщила ему, что офицеры с такими именами в настоящее время в списочном составе не числятся.

После этого он решил, что настало время снова прикинуться Харви Паундзом. Он набрал номер Управления автомобильным транспортом в Сакраменто, представился именем лейтенанта и снова попросил связать его с миз Шарп. Судя по тону, которым она произнесла «Слушаю», когда взяла трубку, она, без всякого сомнения, его помнила.

— Это миз Шарп?

— Вы же просили связать вас с ней, разве нет?

— Да, просил.

— Значит, это миз Шарп. Чем я могу вам служить?

— Ну, я хотел заключить перемирие, так сказать. Мне нужно пробить по вашей базе еще нескольких человек, и я подумал, что, если я обращусь напрямую к вам, это ускорит процесс и, возможно, улучшит наши рабочие отношения.

— Зайчик, у нас с вами нет никаких рабочих отношений. Будьте добры, не вешайте трубку.

Она нажала кнопку, прежде чем он успел произнести хотя бы слово в ответ. В трубке так долго царила мертвая тишина, что Босх уже начал думать, что вся эта затея, организованная с целью досадить Паундзу, того не стоила. Наконец трубку взяла другая женщина и сообщила, что миз Шарп попросила ее помочь. Босх продиктовал ей табельный номер Паундза, а затем имена Гордона Миттела, Арно Конклина, Клода Эноу и Джейка Маккитрика и сказал, что ему нужны их адреса.

В трубке снова повисла тишина. Босх плечом прижал трубку к уху и, чтобы не терять времени зря, решил пожарить яичницу. Когда она приготовилась, он соорудил себе сэндвич, положив ее между двух ломтиков поджаренного белого хлеба и сдобрив холодной сальсой из банки, которая стояла в холодильнике. Он съел сэндвич, стоя над раковиной, чтобы не обляпаться, и, утерев рот, успел налить себе вторую за день кружку кофе, когда в трубке вновь послышался женский голос:

— Прошу прощения за долгое ожидание.

— Ничего страшного.

Потом он вспомнил, что притворяется Паундзом, и тут же пожалел о том, что сказал это.

Женщина сообщила, что не нашла ни адресов, ни номерных знаков, зарегистрированных на Эноу и Маккитрика, затем продиктовала ему адреса Конклина и Миттела. Гофф был прав. Конклин жил в Ла-Бреа-Парке. Миттел обретался к северу от Голливуда, на Геркулес-драйв, в жилом квартале под названием Маунт-Олимпус.

К этому моменту Босх был настолько занят своими мыслями, что ему было уже не до того, чтобы продолжать прикидываться Паундзом. Он вежливо поблагодарил свою собеседницу и, повесив трубку, принялся обдумывать, что делать дальше. Эноу с Маккитриком или были мертвы, или переехали куда-нибудь в другой штат. Можно было узнать их адреса через отдел кадров, но на это мог уйти весь день. Он снова взял телефон и, набрав номер отдела, попросил связать его с детективом Лероем Рубеном. Рубен оттрубил в управлении без малого сорок лет, и половину из них в убойном. Он мог что-то знать об Эноу с Маккитриком. Как и о том, что Босха временно отстранили от работы.

— Рубен. Чем могу вам помочь?

— Лерой, это Гарри Босх. Что новенького?

— Да ничего особенного, Гарри. Ну что, наслаждаешься бездельем?

Выходит, он был в курсе ситуации Босха. Что ж, значит, единственное, что ему оставалось, — это быть откровенным. До определенной степени.

— Ну, можно сказать, что и наслаждаюсь. Но выспаться все равно не получается.

— Да? И что же тебе мешает?

— Я тут решил на досуге поднять одно старое дело, Лерой. Поэтому и звоню. Хотел попытаться отыскать парочку старичков из управления. Подумал, вдруг тебе о них что-то известно. Они работали в Голливуде.

— Что за старички?

— Клод Эноу и Джейк Маккитрик. Помнишь таких?

— Эноу и Маккитрик. Нет, не припоминаю… Хотя да, Маккитрика, кажется, помню. Он ушел лет десять-пятнадцать назад, что-то такое. Вернулся обратно во Флориду, если я ничего не путаю. Да, по-моему, все-таки во Флориду. Он отработал у нас в убойном примерно год. Уже в самом конце. А вот второго, Эноу, я что-то не помню.

— Что ж, попытка не пытка. Посмотрим, может, удастся что-нибудь найти во Флориде. Спасибо, Лерой.

— Слушай, Гарри, а что за дело-то?

— Да так, одно старое дело, которое завалялось у меня в ящике. Надо же чем-то занять мозги, пока они там решают, как со мной быть.

— А говорят что-нибудь?

— Пока нет. Отправили меня к психологу. Если удастся ее убедить дать добро, я вернусь в отдел. Посмотрим.

— Что ж, удачи тебе. Ты знаешь, мы с ребятами, когда до нас дошла эта история, ржали до потери пульса. Мы тут наслышаны про этого Паундза. Такого кретина еще поискать. Ты правильно поступил.

— Ну, будем надеяться, не настолько правильно, чтобы вылететь с работы.

— Все будет хорошо. Ну, заставят тебя несколько раз съездить в Чайна-таун, поканифолят мозги и вернут обратно в строй. Не переживай.

— Спасибо, Лерой.

Повесив трубку, Босх стал готовиться к выходу из дома. Он надел свежую рубашку и вчерашний костюм. Потом, сев в арендованный «мустанг», поехал в город, где провел последующие два часа в бегах по бюрократическому лабиринту. Первым делом он направился в отдел кадров, который находился в Паркер-центре, объяснил инспекторше, чего он хочет, а потом еще полчаса ждал начальника отдела, чтобы объяснить все заново теперь уже ему. Начальник разочаровал его, сообщив, что он зря потерял время, потому что нужная ему информация хранится в архиве мэрии.

Босх перешел через улицу к восточному крылу здания мэрии, поднялся по лестнице и, пройдя по крытому переходу над Мейн-стрит, очутился в белой высотке главного корпуса. Поднявшись на лифте на девятый этаж, где размещался финансовый отдел, он предъявил очередной инспекторше удостоверение и сказал, что в целях ускорения процесса предпочел бы сразу поговорить с начальником.

Ему пришлось минут двадцать подождать, сидя на пластиковом стуле, прежде чем его проводили в маленький кабинет, в котором каким-то чудом умещались не только два рабочих стола и два каталожных шкафа, но еще и несколько коробок на полу. За одним столом сидела тучная женщина с бледным лицом и черными волосами, а также бакенбардами и легким намеком на усики. На календаре, разложенном перед ней на столе, Босх заметил засохшее пятно от еды. Рядом стояла многоразовая пластиковая бутылка для лимонада с завинчивающейся крышкой и соломинкой. «Мона Тоцци», — гласила пластиковая табличка на краю стола.

— Я начальница Карлы. Она сказала, вы полицейский?

— Детектив.

Он выдвинул из-за пустующего стола стул и уселся напротив толстухи.

— Прошу прощения, но, когда Кэссиди вернется, ей понадобится этот стул. Это ее рабочее место.

— А когда она вернется?

— В любой момент. Она вышла за кофе.

— Что ж, если мы поторопимся, к ее возвращению я уже успею благополучно удалиться.

Толстуха издала отрывистый смешок, больше похожий на фырканье, но ничего не сказала.

— Я уже битых полтора часа пытаюсь выяснить пару адресов, но меня только футболят от человека к человеку или маринуют в коридоре. Но самое смешное в этом то, что я и сам работаю на город и в данный момент занят тем, что пытаюсь сделать важное для города дело, а городу на меня плевать. И между прочим, мой психолог утверждает, что у меня эта самая посттравматическая стрессовая хрень и что мне лучше бы лишний раз не нервничать. А я вместо этого бегаю тут из кабинета в кабинет и уже готов озвереть.

Толстуха некоторое время внимательно смотрела на него, вероятно прикидывая, не стоит ли ретироваться за дверь, пока у него не сорвало крышу. Потом поджала губы — при этом усики над верхней губой у нее из намека превратились в уверенное заявление — и с силой присосалась к своей бутылочке. Порция кроваво-красной жидкости по прозрачной соломинке переместилась в ее рот. Она прочистила горло, прежде чем заговорить успокаивающим тоном.

— Послушайте, детектив, расскажите-ка мне лучше, что вы пытаетесь найти?

— Отлично. — Босх изобразил на лице надежду. — Я знал, что найдется человек, которому будет не все равно. Мне нужно узнать адреса, по которым отправляются пенсионные чеки двум вышедшим в отставку офицерам полиции.

Густые брови Моны недовольно сошлись на переносице.

— Мне очень жаль, но это строго конфиденциальная информация. Даже внутри городских служб. Я не могу дать вам…

— Мона, позвольте мне кое-что вам объяснить. Я расследую убийства. Как и вы, я работаю на город. У меня появились новые зацепки в старом нераскрытом деле об убийстве, которым я занимаюсь. Мне необходимо связаться с полицейскими, которые изначально вели это дело. Речь идет о событиях тридцатилетней давности. Была убита женщина. Я не могу найти двух детективов, которым было изначально поручено это дело, и в отделе кадров послали меня сюда, к вам. Мне нужны адреса, на которые отправляются пенсии. Вы поможете мне или нет?

— Детектив… как вы сказали — Борщ?

— Босх.

— Детектив Босх, а теперь позвольте мне кое-что объяснить вам. Если вы работаете на город, это еще не дает вам права доступа к конфиденциальным данным. Я тоже работаю на город, но не заявляюсь в Паркер-центр и не требую показать мне то и се. Люди имеют право на защиту их частной жизни. Единственное, что я могу вам предложить, это вот какой вариант. Если вы назовете мне фамилии этих ваших полицейских, я отправлю каждому из них письмо с просьбой связаться с вами. Таким образом вы получите нужную вам информацию, а я сохраню конфиденциальность личных данных. Устроит вас такой вариант? Письма будут отправлены сегодня же. Это я вам гарантирую.

Она улыбнулась, но такой насквозь фальшивой улыбки Босх не видел уже давно.

— Нет, дорогая Мона, такой вариант меня совершенно не устроит. Должен сказать, что я крайне разочарован.

— Ничем не могу помочь.

— Еще как можете.

— Мне надо работать, детектив. Хотите, чтобы я отправила письма, назовите имена. Не хотите — не надо.

Босх кивнул и, примостив на коленях портфель, который все это время стоял на полу, громко щелкнул застежками. От неожиданности женщина вздрогнула. Босх достал телефон и, набрав свой домашний номер, подождал, пока включится автоответчик.

— Что вы делаете? — раздраженным тоном спросила Мона.

Босх вскинул ладонь, призывая ее помолчать.

— Да, можете соединить меня с Уайти Спрингером? — произнес он в трубку, украдкой наблюдая за ее реакцией.

Это имя явно было ей знакомо. Спрингер был колумнистом «Таймс», освещавшим деятельность городской администрации. Его коронной темой были истории о разнообразных бюрократических ужасах. Маленький человек против системы. Как правило, чиновникам удавалось организовывать горожанам такие ужасы абсолютно безнаказанно благодаря программе защиты государственных служащих, но политики почитывали колонку Спрингера, а когда речь заходила о почетных должностях, переводах и повышениях по службе, их мнение могло обладать в городской администрации серьезным весом. Какой-нибудь бюрократ, ославленный Спрингером в газете, мог благополучно остаться при своей должности, но никогда больше не получить повышения, равно как ничто не мешало ему стать объектом бесконечных служебных проверок или пристального наблюдения со стороны инспектора. Словом, Спрингеру на язык лучше было не попадаться. Это было известно всем, включая Мону.

— Да, хорошо, я подожду, — сказал Босх в трубку.

Потом бросил, обращаясь к Моне:

— Это ему понравится. Полицейский, пытающийся раскрыть убийство, семья жертвы, тридцать три года дожидающаяся ответа на вопрос, кто ее убил, и бюрократка, которая сидит у себя в кабинете, попивая фруктовый пунш, и отказывается выдавать адреса, которые ему нужны, чтобы поговорить с другими полицейскими, которые расследовали это дело. Я, конечно, не газетчик, но, думаю, на колонку это потянет. Уайти будет просто в восторге. А вы как думаете?

Он улыбнулся, глядя, как лицо толстухи наливается краской, становясь практически того же цвета, что и фруктовый пунш у нее в бутылке. Он не сомневался, что этот фокус сработает.

— Так, вешайте трубку, — сказала она.

— Что? С чего бы это?

— ВЕШАЙТЕ ТРУБКУ! Вешайте трубку, и вы получите свою информацию.

Босх захлопнул крышечку телефона.

— Диктуйте имена.

Босх продиктовал ей имена, и она, мрачнее тучи, поднялась и без единого слова вышла из-за стола. Учитывая ее габариты и тесноту, это было нетривиальной задачей, однако же она справилась с этим маневром с грациозностью балерины, достигнутой, видимо, постоянной практикой.

— Сколько времени это займет? — поинтересовался он.

— Сколько нужно, столько и займет, — огрызнулась она, уже у двери вновь до некоторой степени обретя свой чиновничий апломб.

— Нет, Мона, у вас ровно десять минут. И ни секундой более. Если не уложитесь, назад можете не возвращаться, потому что вас тут с распростертыми объятиями будет встречать наш общий друг Уайти.

Толстуха остановилась и пробуравила его взглядом. Он подмигнул ей в ответ.

Как только за ней закрылась дверь, он поднялся и, обойдя стол, придвинул его на пару дюймов ближе к противоположной стене, чтобы посмотреть, как она будет протискиваться обратно к своему стулу.

Вернулась она семь минут спустя с листком бумаги в руке, но Босх сразу понял, что адресов ему не видать. На ее лице было написано торжество. Ему вспомнилась женщина, которую не так давно судили за то, что отрезала мужу пенис. Должно быть, у нее в тот момент было в точности такое же выражение лица.

— Боюсь, детектив Борщ, у вас небольшая проблема.

— Что за проблема?

Она двинулась в обход стола и немедленно задела тумбообразным бедром ламинированный угол столешницы. Получилось, судя по всему, скорее неловко, чем болезненно. Она взмахнула руками, чтобы не упасть, и перевернула свою бутылку. Красная жидкость потекла из соломинки прямо на календарь.

— Черт!

Она торопливо обогнула стол и подхватила упавшую бутылку. Потом, прежде чем сесть, с подозрением посмотрела на стол, не понимая, что с ним случилось.

— Не сильно ушиблись? — участливо поинтересовался Босх. — Что там за проблема с адресами?

Она проигнорировала его первый вопрос и, тут же позабыв про свою неловкость, с торжествующей улыбкой воззрилась на Босха. Потом уселась за стол и, выдвинув ящик, достала оттуда ворох салфеток, судя по всему, прихваченных из кафетерия.

— Проблема в том, что в обозримом будущем поговорить с детективом Клодом Эноу вам не удастся. Во всяком случае, я так полагаю.

— Он умер.

— Да. — Она принялась вытирать со стола лужу. — Чеки отправляются его вдове.

— А Маккитрик?

— С Маккитриком вам повезло больше. Вот его адрес. Он теперь живет в Венеции.

— В Венеции? И в чем тут проблема?[12]

— В той Венеции, которая во Флориде.

Толстуха самодовольно улыбнулась.

— Во Флориде, — эхом повторил Босх.

Он понятия не имел, что во Флориде тоже есть своя Венеция.

— Да, это штат такой. На другом конце страны.

— Я в курсе, где он.

— Да, и еще. Адрес, который у нас есть, — это номер абонентского ящика. Мне очень жаль.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь. А номера телефона у вас нет?

Толстуха броском отправила мокрые салфетки в мусорную корзину в углу кабинета.

— Нет, телефона нет. Можете попробовать обратиться в справочную.

— Всенепременно. А у вас там не указано, когда он вышел в отставку?

— Вы не сказали, что вам нужны эти данные.

— Тогда давайте то, что у вас есть.

Босх знал, что мог бы получить больше информации, что у них наверняка где-то есть номер телефона, но у него были связаны руки, потому что формально он не имел никакого права заниматься этим расследованием. Если он будет слишком настырничать, то добьется только того, что его самовольную деятельность заметят и положат ей конец.

Она бросила листок перед ним на стол. Он взглянул на него. На нем были записаны два адреса: номер абонентского ящика, на который высылались чеки Маккитрику, и адрес в Лас-Вегасе, по которому проживала вдова Эноу. Ее звали Олив.

Босху в голову вдруг пришла одна мысль.

— А когда отправляют эти чеки?

— Забавно, что вы это спросили.

— Почему?

— Потому что сегодня последний день месяца. Их всегда отправляют последнего числа каждого месяца.

Это была хотя и маленькая, но победа, и Босх чувствовал, что заслужил ее. Ему пришлось потрудиться. Взяв со стола листок, он сунул его в портфель и поднялся.

— Всегда приятно иметь дело с должностными лицами, которые не покладая рук трудятся на благо города.

— Взаимно. И да, кстати, детектив. Вы не могли бы вернуть стул туда, откуда вы его взяли? Как я уже говорила, Кэссиди он понадобится.

— Разумеется, Мона. Пардон за забывчивость!

После схватки с бюрократической клаустрофобией Босх решил, что ему нужен свежий воздух. Он спустился на лифте в вестибюль и вышел на Спринг-стрит. Охранник в дверях велел ему держаться правой стороны парадной лестницы, потому что слева киношники в очередной раз что-то снимали. Босх с интересом за ними понаблюдал, пока спускался, потом решил, что надо сделать перекур.

Он присел на бетонный парапет сбоку от лестницы и закурил, продолжая наблюдать за съемками. По сценарию группа актеров, изображавших репортеров, устремлялась по лестнице навстречу другим двум актерам, выходившим из машины. Они дважды прорепетировали сцену, а затем отсняли два дубля. Босх за это время успел выкурить целых две сигареты. Каждый раз репортеры кричали тем двоим:

— Мистер Барз, мистер Барз, это были вы? Это были вы?

Те двое отказывались отвечать, и, пробившись сквозь толпу, начинали подниматься по лестнице, а толпа репортеров бросалась за ними следом. Во время одного дубля один из репортеров споткнулся и навзничь упал на ступеньки, где его едва не затоптали остальные. Режиссер не стал прерывать съемку, по-видимому решив, что падение придает сцене достоверности.

Босх пришел к выводу, что парадная лестница и фронтон мэрии, должно быть, изображают собой здание суда, а мужчины, выходящие из машины, — обвиняемый и его высокооплачиваемый адвокат. Здание мэрии нередко использовали для съемок подобного рода, потому что оно куда больше походило на здание суда, нежели любое настоящее здание суда в городе.

После второго дубля Босху стало скучно, хотя он подозревал, что впереди еще несколько. Он поднялся и двинулся в направлении Первой улицы, а оттуда свернул на Лос-Анджелес-стрит, по которой и вернулся обратно к Паркер-центру. За все время у него попросили денег всего четырежды, что по меркам деловой части было поразительно мало и, судя по всему, свидетельствовало о том, что экономическая ситуация начинает потихоньку улучшаться. В вестибюле полицейского управления, проходя мимо ряда платных таксофонов, он, повинуясь какому-то порыву, остановился, снял трубку одного из таксофонов и набрал 305–555–1212[13]. За время службы ему доводилось несколько раз общаться с полицией из округа Метро-Дейд в Майами, и 305 был единственным кодом, который пришел ему в голову. Когда в трубке прозвучал голос оператора, он спросил, как позвонить в справочную службу по Венеции, и получил ответ, что нужно набирать код 813.

Он набрал правильный номер и дозвонился до справочной службы в Венеции. Сначала он спросил у оператора, к какому крупному городу Венеция расположена ближе всего. Она ответила, что к Сарасоте, и тогда он спросил, а к какому крупному городу ближе всего расположена Сарасота. И, лишь получив в ответ «к Сент-Питерсбергу», начал понимать, где это. Он представлял, где на карте находится Сент-Питерсберг, — это было западное побережье Флориды, — поскольку время от времени «Доджерс» играли там весенние тренировочные матчи и он как-то раз посмотрел, где это.

Наконец он назвал оператору имя и фамилию Маккитрика, и роботизированный голос очень быстро сообщил ему, что телефонный номер исключен из базы по желанию владельца. Босх подумал, что, возможно, кто-то из тех детективов из Метро-Дейд, с которыми он общался по телефону, сможет раздобыть для него этот номер. Он по-прежнему не очень хорошо себе представлял, где именно находится эта несчастная Венеция и далеко ли это от Майами. Потом он отбросил эту идею. Маккитрик целенаправленно предпринял определенные шаги для того, чтобы с ним сложно было связаться. Он пользовался абонентским ящиком и исключил свой номер телефона из общей базы. Босх понятия не имел, зачем отставному полицейскому понадобилось предпринимать такие меры, переехав за три тысячи миль от штата, в котором служил, но подозревал, что надо ехать к нему и разговаривать лично. От телефонного звонка, даже если Босху и удалось бы раздобыть номер, было слишком легко уклониться. В отличие от разговора с человеком, который стоит у тебя на пороге. К тому же Босху подфартило: он знал, что пенсионный чек Маккитрика находится на пути к его абонентскому ящику. Благодаря этому можно было рассчитывать найти старого полицейского.

Босх нацепил на пиджак удостоверение и отправился к криминалистам. Сообщив женщине за столом, что ему нужно поговорить с кем-нибудь из дактилоскопической лаборатории, он толкнул створку двери и зашагал по коридору, по своему обыкновению не дожидаясь разрешения.

Лаборатория представляла собой просторное помещение с двумя рядами рабочих столов, над которыми горели люминесцентные лампы. В дальнем конце комнаты были установлены два стола с компьютерными терминалами. Дальше, за стеклянной стеной, располагался машинный зал с высокопроизводительными большими компьютерами. Стекло слегка запотело, поскольку в машинном зале температура поддерживалась ниже, чем в остальной лаборатории.

Поскольку время было обеденное, в лаборатории находился только один техник, которого Босх не знал. Его очень подмывало уйти и вернуться позже, когда придет кто-нибудь еще, но техник вскинул глаза от терминала и заметил его. Это был худой высокий очкарик с лицом, изрытым глубокими следами от юношеского акне, которые придавали ему угрюмый вид.

— Да?

— Мм… привет, как поживаете?

— Отлично поживаю. Чем могу вам помочь?

— Гарри Босх, Голливудский участок.

Он протянул руку. Техник поколебался, потом все же нерешительно пожал ее:

— Брэд Хирш.

— Да, кажется, я слышал ваше имя. Мы с вами никогда не работали вместе, но это только пока. Я работаю в убойном отделе, так что рано или поздно жизнь сводит меня с каждым человеком в этой лаборатории.

— Вполне верю.

Босх плюхнулся на стул сбоку от компьютерного модуля и положил на колени свой портфель. Он обратил внимание, что взгляд Хирша устремлен на экран компьютера. Похоже, так ему было проще, чем смотреть на Босха.

— Я тут потому, что у нас в Голливуде сейчас временное затишье. Я пока занимаюсь кое-какими старыми делами. Мне тут попалось одно аж тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

— Тысяча девятьсот шестьдесят первого?

— Да, дело давнее. Женщина… причина смерти — тупая травма, потом преступник попытался замаскировать ее под удушение, преступление на сексуальной почве. В общем, тогда за него никто не сел. Убийцу так и не нашли. На самом деле, мне кажется, после проверки в тысяча девятьсот шестьдесят втором им уже больше никто толком и не занимался. Времени прошло много. Собственно, почему я здесь: тогда полицейские собрали на месте преступления множество «пальчиков». В основном, конечно, частичные, но были и полные. Они у меня при себе.

Босх вытащил из портфеля пожелтевшую дактилоскопическую карту и протянул ее технику. Хирш взглянул на нее, но в руки брать не стал и снова уткнулся в экран компьютера. Босх положил карту перед ним на клавиатуру.

— Ну и, сами понимаете, это все было задолго до того, как у нас появились все эти мощные компьютеры и продвинутые технологии, которыми вы теперь располагаете. Тогда все, что они могли, — это сравнить эти «пальчики» с отпечатками подозреваемого. Они не совпали, его отпустили, а карту просто убрали в конверт. Так она там и пролежала все это время с тех самых пор. Так что я подумал, может, мы могли бы…

— Вы хотите прогнать их через систему автоматизированного распознавания отпечатков.

— Ну да. Попытка не пытка, как говорится. Кто знает, может, нам повезет. Такое уже бывало. К примеру, Эдгар с Бернсом только на этой неделе раскрыли таким образом старый висяк. Я говорил с Эдгаром, и он сказал мне, что один из ваших ребят — по-моему, это был Донован — похвастался, что у вашего компьютера есть доступ к миллионам отпечатков по всей стране.

Хирш кивнул безо всякого намека на энтузиазм.

— И это ведь не только отпечатки преступников, я правильно понимаю? — спросил Босх. — Там же и военные, и работники правоохранительных органов, и государственные служащие, вообще все. Это так?

— Да, так. Но только, детектив Босх, мы…

— Гарри.

— Гарри так Гарри. Это великолепный инструмент, который постоянно усовершенствуется. Вы абсолютно правы относительно всего этого, но все равно нужно время и люди. Отпечатки для сравнения необходимо отсканировать и преобразовать в код, после чего этот код нужно ввести в компьютер. И в данный момент у нас идет процесс резервного копирования, который занимает двенадцать дней.

Он указал на стену над компьютером. На ней висела табличка с меняющимися цифрами. Как объявления в офисе полицейского профсоюза с цифрами, сколько дней прошло с последней гибели при исполнении служебных обязанностей.

— Так что, сами понимаете, мы не можем по первому требованию принять заявку у любого, кто придет к нам с просьбой, и обработать ее без очереди. Если вы хотите подать заявку, я могу…

— Послушайте, я прекрасно знаю, что исключения есть. Особенно в делах об убийствах. Бернс с Эдгаром позавчера прекрасно все провернули. Они точно не ждали двенадцать дней. Их заявку обработали сразу же, и они одним махом — оп! — и раскрыли сразу три убийства.

Босх щелкнул пальцами. Хирш посмотрел на него и снова уткнулся в свой компьютер.

— Да, исключения бывают. Но такие вопросы решаются наверху. Если хотите, можете поговорить с капитаном Левалли, возможно, она даст добро. Если вы…

— Бернс с Эдгаром с ней не говорили. Кто-то просто сделал это по их просьбе.

— Что ж, значит, этот кто-то нарушил ради них правила. По знакомству.

— Ну, Хирш, мы же с вами тоже знакомы.

— Давайте вы просто заполните заявку, и я посмотрю, что мож…

— Ну слушайте, сколько времени это может занять? Минут десять?

— Нет. В вашем случае это займет намного дольше. Эта дактилоскопическая карта, которую вы принесли, это даже не вчерашний, а позавчерашний день. Такими уже давным-давно никто не пользуется. Мне придется прогнать ее через «Лайвскан», чтобы преобразовать отпечатки в коды. Коды потом необходимо будет вручную ввести в компьютер. Потом, в зависимости от ограничений, которые вы хотите задать, это может занять от…

— Я не хочу задавать никаких ограничений. Я хочу, чтобы эти отпечатки проверили по всем базам.

— Тогда на это может уйти минут тридцать-сорок машинного времени.

С этими словами Хирш пальцем поправил очки на переносице, словно демонстрируя свою решимость ни в коем случае не нарушать правила.

— Понимаете, Брэд, — произнес Босх, — беда в том, что я не знаю, сколько у меня в запасе времени. Но двенадцать дней я совершенно точно ждать не могу. Об этом даже говорить смешно. Я занялся этим делом сейчас, потому что у меня есть время, но как только мне позвонят и сообщат, что подоспело новое дело, все, конец. Такая уж у нас в убойном отделе работа, понимаете? Так вы точно уверены, что мы ничего не можем сделать прямо сейчас?

Хирш не шелохнулся. Он по-прежнему внимательно вглядывался в синий экран. Босху вспомнилось, как у них в интернате ребята буквально отключались, как компьютеры в спящем режиме, когда становились объектами преследования со стороны местных задир.

— Хирш, а прямо сейчас чем вы заняты? Мы могли бы провернуть все, не сходя с места.

Техник долго смотрел на него, а потом сказал:

— Я занят. И послушайте, Босх, я в курсе, кто вы такой. Вы рассказали очень занимательную историю про старые дела, но я знаю, что это вранье. Я в курсе, что вы в административном отпуске. Об этом уже все знают. Вы вообще не имеете права здесь находиться, а я не имею права с вами разговаривать. Мне не нужны неприятности. Мне совершенно не нужно, чтобы люди неправильно все поняли.

Босх посмотрел на него, но взгляд Хирша уже снова был прикован к экрану.

— Ладно, Хирш, я расскажу вам правду. Однажды…

— Босх, я не желаю больше ничего слушать. Давайте вы просто…

— Я расскажу вам эту историю, а потом уйду, хорошо? Всего одну историю.

— Хорошо, Босх, хорошо. Рассказывайте вашу историю.

Босх молча смотрел на него, ожидая, что Хирш повернется к нему, но взгляд техника был по-прежнему прикован к экрану компьютера, как будто он был чем-то вроде защитного покрывала. Босх принялся излагать свою историю.

— Однажды, давным-давно, мне было почти двенадцать лет и я плавал в бассейне. В общем, плаваю я, плаваю под водой, но глаза не закрываю. И вот смотрю я наверх и вижу там, на бортике бассейна, какой-то темный силуэт. Но что это такое, непонятно, все колышется и расплывается. Но потом я все-таки понял, что это какой-то мужчина, а никаких посторонних мужчин там присутствовать было не должно. Ну и, в общем, я всплыл на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и оказалось, что я был прав. Там стоял мужчина. В темном костюме. Он протянул руку и схватил меня за запястье. А я тогда был щупленький такой пацаненок, так что он без труда вытащил меня на бортик. Потом накинул мне на плечи полотенце, отвел на скамейку и сказал… сказал, что моя мать погибла. Ее убили. Он сказал, что им неизвестно, кто это сделал, но у них есть отпечатки пальцев. «Не волнуйся, малыш, — сказал он, — мы найдем этого сукина сына». Я очень хорошо помню его слова. «Мы найдем этого сукина сына». Но никого они так и не нашли. А теперь это намерен сделать я. Вот моя история, Хирш.

Хирш перевел взгляд с экрана на пожелтевшую дактилоскопическую карту на клавиатуре.

— Послушайте, это паршивая история, но я ничем не могу вам помочь. Мне очень жаль.

Босх некоторое время смотрел на него, потом медленно поднялся.

— Карту свою не забудьте, — напомнил Хирш.

Он взял ее и протянул Босху.

— Я оставлю ее здесь. Вы знаете, как правильно поступить, Хирш. Я это вижу.

— Нет. Я не мо…

— Она останется здесь!

Его властный тон стал полной неожиданностью даже для самого Босха, а Хирша, похоже, попросту напугал. Он вернул карту на клавиатуру. Помолчав несколько секунд, Босх склонился к нему и негромко заговорил:

— Хирш, каждый в глубине души хочет получить шанс сделать что-то правильное. Это дает возможность почувствовать себя хорошим человеком. Даже если это не совсем согласуется с правилами, иногда приходится просто довериться внутреннему голосу, который подсказывает тебе, как поступить.

Он шагнул назад и, вытащив бумажник и ручку, достал визитку и написал на ней телефоны. Визитку он положил на клавиатуру рядом с дактилоскопической картой.

— Тут мой мобильный и домашний номера. Рабочий можете даже не пробовать, вы сами понимаете, что меня там не будет. Буду ждать вашего звонка.

С этими словами он медленно вышел из лаборатории.

Стоя в холле в ожидании лифта, Босх думал о том, что его попытка уговорить Хирша, скорее всего, не увенчалась успехом. Хирш был из тех людей, у которых за внешними шрамами скрывались еще более глубокие внутренние раны. И таких в управлении было множество. Хирш пугался собственного отражения в зеркале. Он был последним, кто отважился бы нарушить правила. Очередной винтик системы. Для него поступить правильно значило проигнорировать Босха. Или вообще его сдать.

Лифт все не приходил, и Босх, в раздражении ткнув кнопку вызова второй раз, стал думать, что еще можно сделать. Поиск через систему автоматического распознавания отпечатков был попыткой найти в стоге сена иголку, которой вполне там могло даже и не быть, но Босх все равно считал необходимым это сделать. Это была какая-никакая зацепка, а все зацепки следовало отработать. Он решил, что даст Хиршу день, а потом снова напомнит о себе. Если это не сработает, придется подкатить к какому-нибудь другому лаборанту. И так до тех пор, пока эти чертовы отпечатки не будут прогнаны через компьютер.

Наконец двери лифта распахнулись, и Босх кое-как втиснулся в кабинку. Это было единственное, что оставалось в Паркер-центре неизменным: полицейские приходили и уходили, сменялись начальники и даже целые политические структуры, но лифты всегда ползали с черепашьей скоростью, а когда приходили, всегда были переполнены. Босх нажал на кнопку с надписью «-1», двери неторопливо закрылись, и кабинка пришла в движение. Пока все стояли и с отсутствующим видом таращились на сменяющие друг друга номера этажей на табло над дверью, Босх разглядывал собственный портфель. До тех пор, пока на подъезде к следующему этажу не услышал за спиной собственное имя. Он слегка повернул голову, неуверенный, это обращаются к нему или просто говорят о нем вслух.

На глаза ему попался заместитель начальника управления Ирвин Ирвинг, стоявший в дальнем конце лифта. Они обменялись кивками, и тут двери открылись на первом этаже. Босх задался вопросом, видел ли Ирвинг, как он нажимал кнопку минус первого этажа. У человека, отстраненного от работы, не могло быть никаких оснований туда направляться.

В конце концов он решил, что в кабинке было слишком тесно, чтобы Ирвинг мог видеть, какую кнопку он нажимал, и вышел из лифта в закуток, примыкающий к главному вестибюлю. Ирвинг вышел следом и нагнал его.

— Шеф.

— Гарри, что ты тут делаешь?

Вопрос был задан небрежным тоном, но было ясно, что Ирвинг интересуется не просто так. Они двинулись к дверям, и Босх принялся импровизировать на ходу:

— Мне все равно надо было в Чайна-таун, так что я решил заодно заскочить в расчетный отдел. Хотел попросить, чтобы отправили мой чек на домашний адрес, а не на рабочий. Я же не знаю, когда вернусь.

Ирвинг кивнул, и Босх выдохнул с облегчением: кажется, поверил. Они с Босхом были приблизительно одной комплекции, но Ирвинг отличался от него тем, что налысо брил голову. Благодаря этому вкупе с репутацией несгибаемого борца с коррупцией в полицейских рядах он заработал в управлении прозвище Мистер Чистый.

— А тебе разве сегодня надо в Чайна-таун? Мне казалось, ты должен туда ездить по понедельникам, средам и пятницам. Во всяком случае, так было в той бумаге, которую я подписывал.

— Да, график такой. Но у Инохос сегодня появилось окошко, и она предложила мне прийти.

— Что ж, приятно слышать, что ты проявляешь такое рвение. Кстати, что у тебя с рукой?

— А, это? — Босх вскинул руку с таким видом, как будто в первый раз ее увидел. — Да вот решил тут на досуге ремонтом заняться и порезался о разбитое стекло. Я же так до сих пор дом в порядок до конца после землетрясения и не привел.

— Понятно.

А вот в это Ирвинг, кажется, уже не поверил. Впрочем, Босха это не то чтобы очень заботило.

— Я собирался перекусить по-быстрому где-нибудь поблизости, — сказал Ирвинг. — Не хочешь присоединиться?

— Спасибо, шеф, я уже поел.

— Ладно, как хочешь. Давай береги себя. Я серьезно.

— Обязательно. Спасибо.

Ирвинг двинулся было дальше, потом остановился.

— Знаешь, мы действуем с тобой немного по другому сценарию, потому что я рассчитываю вернуть тебя в убойный без понижения в должности и ранге. Я жду, когда доктор Инохос даст добро, но, насколько я понимаю, на это все равно уйдет как минимум еще несколько недель.

— Да, она именно так и говорит.

— Знаешь, если ты готов на это пойти, письменное извинение перед лейтенантом Паундзом может очень нам помочь. Когда Инохос даст отмашку, мне придется уговаривать его позволить тебе вернуться. И вот с этим, в отличие от вердикта Инохос, я предвижу некоторые сложности. Я, конечно, могу просто отдать приказ, и лейтенанту Паундзу придется подчиниться, но мне не хочется обострять обстановку в отделе. Я предпочел бы, чтобы он добровольно принял твое возвращение и все были довольны.

— Ну, я слышал, он уже подыскал мне замену.

— Паундз?

— Да, он поставил в пару с моим напарником какого-то сопляка из отдела угонов. Похоже, он не рассчитывает на то, что я вернусь, шеф.

— Гм, это что-то новенькое. Я поговорю с ним. Так что ты думаешь насчет идеи с письмом? Оно может существенно поспособствовать в твоей ситуации.

Босх заколебался. Он понимал, что Ирвинг хочет ему помочь. Между ними существовала молчаливая связь. Когда-то в управлении не было врагов ожесточеннее. Однако со временем неприязнь сменилась перемирием, а то, в свою очередь, теперь переросло скорее в осторожное взаимное уважение.

— Я подумаю насчет письма, шеф, — произнес наконец Босх. — Как что-нибудь надумаю, так дам вам знать.

— Отлично. Знаешь, Гарри, гордыня многим хорошим людям жизнь испортила. Не становись одним из них.

— Я подумаю.

Ирвинг пошел вокруг фонтана, установленного в память о полицейских, погибших при исполнении служебных обязанностей. Босх провожал его взглядом до тех пор, пока тот не перешел Лос-Анджелес-стрит и не двинулся в направлении Федерал-билдинг, во внутреннем дворике которого располагалось множество ресторанов быстрого питания, и лишь тогда решил, что можно без опаски возвращаться обратно.

На этот раз лифта он ждать не стал и пошел на подземный этаж пешком по лестнице.

Большую часть подземного этажа в Паркер-центре занимало отделение хранения вещественных доказательств. Были там и другие офисы, к примеру отдел розыска беглецов, но в целом тут обычно царила тишина. В длинном коридоре, застеленном желтым линолеумом, не было ни души, и Босх добрался до двустворчатых стальных дверей хранилища, не встретив больше никого из знакомых.

В управлении полиции хранились вещдоки по делам, которые не были переданы в прокуратуру. После передачи вещдоки обычно переезжали на хранение уже туда.

Собственно, это и делало отделение хранения вещдоков мемориалом висяков. За этими стальными дверями хранились вещественные доказательства по тысячам нераскрытых преступлений. Преступлений, которые так никогда и не были доведены до суда. Тут даже пахло неуспехом. Поскольку хранилище располагалось в подвале, в воздухе стоял тяжелый дух сырости, который Босх всегда считал запахом забвения и упадка. Запахом безнадежности.

Босх вошел в крохотную комнатушку, которая, по сути, представляла собой сетчатую клетку. В противоположной стене имелась еще одна дверь, однако на ней висела табличка с надписью «Посторонним вход воспрещен». В сетке были прорезаны два окошечка. Одно было закрыто, во втором полицейский в форме разгадывал кроссворд. Между окошечками висело еще одно объявление, гласившее: «Запрещается сдавать на хранение заряженное огнестрельное оружие». Полицейский вписал в клетки очередное слово и вскинул на Босха глаза. На нашивке у него на груди значилось: «Нельсон». Он внимательно изучил удостоверение Босха, так что тому тоже не пришлось представляться. Все складывалось как нельзя лучше.

— Ийе… ерон… Как оно произносится?

— Иероним.

— Иероним? Кажется, была же такая рок-группа?

— Возможно.

— Чем я могу вам помочь, Иероним из Голливудского участка?

— У меня есть один вопрос.

— Я весь внимание.

Босх выложил перед ним розовый листочек с описью вещественных доказательств:

— Я хотел взглянуть на вещдоки вот по этому делу. Оно довольно давнее. Их еще не уничтожили?

Полицейский взял листочек, взглянул на него и присвистнул при виде даты.

— Не должны были, — сказал он, записывая номер дела в журнал учета запросов. — Зачем? Мы тут ничего не выкидываем. Хотите взглянуть на вещдоки по делу Черной Орхидеи — пожалуйста. А это дело вообще пятидесятилетней с лишним давности[14]. У нас и по еще более давним делам вещдоки хранятся. Если дело не раскрыто, всё у нас здесь. — Он вскинул глаза на Босха и подмигнул: — Я сейчас. А вы пока заполните заявку.

Нельсон ручкой указал на стопку стандартных бланков заявок на столике у дальней стены и, поднявшись, исчез из окошечка. Босх услышал, как он крикнул, обращаясь к кому-то невидимому:

— Чарли! Эй, Чар-ли-и-и!

Откуда-то из недр хранилища ему в ответ прокричали что-то нечленораздельное.

— Будь другом, подежурь у окошечка! — снова закричал Нельсон. — Я отправляюсь в путешествие на «машине времени».

Босх слышал про «машину времени». Так называли тележку для гольфа, на которой сотрудники перемещались по хранилищу. Чем более давним было дело, чем дальше в прошлое оно уходило, тем дальше от окошечек хранились вещдоки. «Машину времени» использовали для того, чтобы до них добираться.

Подойдя к столику, Босх заполнил бланк запроса, потом просунул руку в окошечко и положил его поверх кроссворда. Чтобы чем-то себя занять, он принялся озираться по сторонам и заметил на дальней стене еще одну табличку: «Наркотические вещества, сданные на хранение, выдаются строго при предъявлении формы 492». Босх понятия не имел, что это за форма. Лязгнула металлическая дверь, и в клетушку вошел какой-то незнакомый ему детектив с делом в руках. Положив папку на стол, он посмотрел номер дела и принялся заполнять бланк запроса. Потом подошел к окошечку. Чарли из недр хранилища так и не появился. Через несколько минут ожидания детектив обернулся к Босху:

— У них тут вообще кто-нибудь живой есть?

— Да, один пошел искать мне коробку с вещдоками и попросил другого покараулить. Понятия не имею, где он запропастился.

— Черт.

Он громко забарабанил костяшками пальцев по столу. Через несколько минут к окошечку подошел второй полицейский в форме. Он был уже совсем в возрасте, совершенно седой и оплывший. Кожа у него была бледной, как у вампира, — видимо, от многолетней работы в подвале. Он забрал у второго детектива заполненную заявку и скрылся, и теперь они вдвоем с Босхом стали ждать. Босх заметил, что второй детектив то и дело украдкой поглядывает на него, пытаясь не выдать своего интереса.

— Вы же Босх, да? — спросил он все-таки наконец. — Из Голливуда?

Босх кивнул. Второй детектив с улыбкой протянул ему руку:

— Том Норт, Пасифик. Мы с вами незнакомы.

— Надо полагать. — Босх с кислым видом пожал протянутую руку.

— Мы с вами никогда лично не встречались, но я шесть лет проработал в Девоншире, в отделе ограблений, прежде чем перевестись в убойный в Пасифике. И знаете, кто был моим начальником?

Босх покачал головой. Он этого не знал и не хотел знать, но Норта это, похоже, не заботило.

— Паундз. Лейтенант Харви Паундз по прозвищу Девяносто Восемь Фунтов. Сукин сын. Он был моим начальником. Ну и, в общем, до меня дошли слухи о том, как вы его отделали. Мордой в окно! Слушайте, это великолепно, просто великолепно. Так ему и надо. Я хохотал до упаду, когда услышал.

— Что ж, рад, что вас это позабавило.

— Нет, послушайте, я в курсе, что вам за это досталось. Об этом я тоже слышал. Я просто хотел сказать вам, что я в восторге и что на вашей стороне в управлении куча народу.

— Спасибо.

— Кстати, а что вы здесь делаете? Я слышал, вас внесли в список пятьдесят один пятьдесят.

Босх с раздражением подумал, что, судя по всему, в управлении каждая собака в курсе всех его дел, но попытался взять себя в руки.

— Послушайте, я…

— Босх! Вам посылка!

Это был путешественник во времени, Нельсон. Он протягивал из окошечка голубой ящик размером с коробку из-под обуви, перемотанный растрескавшейся от времени красной липкой лентой. Коробку покрывал густой слой пыли. Босх не стал договаривать фразу. Махнув Норту рукой, он подошел за коробкой.

— Подпишите вот здесь, — сказал Нельсон.

Он положил желтый бланк поверх коробки, отчего в воздух взвилось небольшое облачко пыли. Нельсон смахнул ее рукой. Босх поставил свою подпись и подхватил коробку. Потом развернулся, чтобы уйти, и поймал на себе взгляд Норта. Тот лишь молча кивнул: видимо, сообразил, что сейчас не стоит задавать вопросов. Босх коротко кивнул в ответ и двинулся к двери.

— Э-э-э… Босх? — окликнул его Норт. — Я ничего такого не имел в виду. В смысле, про список. Не обижайтесь, ладно?

Босх просверлил его взглядом и, толкнув дверь плечом, все так же молча двинулся по коридору. Коробку он крепко держал обеими руками, словно какую-то драгоценность.

Когда Босх, на несколько минут опоздав, ввалился в приемную, Кармен Инохос уже ждала его там. Она отмахнулась от извинений как от чего-то необязательного и провела его в кабинет. На ней был темно-синий костюм, и, проходя мимо нее, Босх уловил легкий аромат душистого мыла. Он опять устроился в кресле справа от ее стола, у окна.

Инохос улыбнулась, и Босх задался вопросом, что именно вызвало у нее улыбку. С другой стороны стола стояли еще два кресла, но он на каждом сеансе, вот уже три раза подряд, упорно садился в одно и то же, поближе к окну. Интересно, отметила ли она для себя этот факт, а если отметила, какой вывод сделала.

— Вы устали? — спросила она. — Судя по вашему виду, выспаться ночью вам не удалось.

— Пожалуй что. Но я в порядке.

— Вы не изменили своего мнения относительно всего того, что мы с вами обсуждали вчера?

— Нет, не изменил.

— Вы продолжаете свое частное расследование?

— Пока да.

Она кивнула с таким выражением, как будто никакого другого ответа не ожидала.

— Сегодня я хотела бы поговорить о вашей матери.

— Зачем? Это не имеет никакого отношения к тому, почему я здесь, почему меня отстранили.

— Я считаю, что это важно. Я считаю, что это поможет нам понять, что с вами происходит, что побудило вас начать это ваше расследование. И многое объяснить относительно ваших недавних действий тоже.

— Очень сомневаюсь. Что вы хотите знать?

— Когда мы с вами беседовали вчера, вы несколько раз мельком упоминали о ее образе жизни, но так ни разу и не сказали прямо, чем она занималась, кем была. После сессии я думала о нашем с вами разговоре и пришла к выводу, что, вероятно, вам сложно признать, кем она была. До степени невозможности произнести вслух, что она…

— Была проституткой? Вот видите, я это сказал. Она была проституткой. Я взрослый человек, доктор. Я способен признать какую угодно правду, если это правда. Думаю, тут вы попали пальцем в небо.

— Возможно. Какие чувства вы испытываете к ней сейчас?

— В каком смысле?

— Гнев? Ненависть? Любовь?

— Я никогда об этом не задумывался. Не ненависть, это точно. Тогда я ее любил. После того как ее не стало, это никак не изменилось.

— А покинутым вы себя никогда не чувствовали?

— Мне для этого слишком много лет.

— А тогда, в детстве? Когда все это произошло?

Босх ненадолго задумался.

— Пожалуй, тогда в некоторой степени да. Ее образ жизни, род ее деятельности погубили ее. А я остался за решеткой. Наверное, я злился на нее и чувствовал себя покинутым. И мне было больно. Это было самое тяжелое. Она любила меня.

— В каком смысле остались за решеткой?

— Я же вчера вам рассказывал. Я был в интернате.

— Да, точно. Значит, ее смерть помешала вам оттуда выйти, так?

— На некоторое время.

— На сколько?

— Я периодически оказывался там до тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать. Дважды меня на несколько месяцев отправляли в приемные семьи, но оба раза возвращали обратно. Потом, когда мне было шестнадцать, меня взяла еще одна пара. Я прожил у них до семнадцати лет. Потом я узнал, что они получали чеки от ДСС еще год после того, как я ушел.

— От ДСС?

— Департамента социальных служб. Теперь их переименовали в Департамент по делам несовершеннолетних. В общем, когда берешь под опеку ребенка из интерната, тебе каждый месяц перечисляют на него пособие. Многие брали детей исключительно ради этих денег. Я не утверждаю, что эти люди были из таких, но они не сообщили в ДСС, что я от них ушел.

— Ясно. А где вы были в это время?

— Во Вьетнаме.

— Погодите, давайте вернемся на некоторое время назад. Вы сказали, что до этого еще дважды жили в разных семьях, но потом они возвращали вас обратно в интернат. В чем было дело? Почему вас отправляли обратно?

— Не знаю. Я им не нравился. Они говорили, что у них не получилось меня полюбить. Я возвращался обратно за решетку и ждал. Думаю, пристроить в семью мальчика-подростка примерно так же легко, как продать машину без колес. Усыновители всегда хотят кого-нибудь помладше.

— А вы никогда не сбегали из интерната?

— Сбегал пару раз. Но меня всегда ловили и возвращали обратно.

— Если найти приемную семью подростку так сложно, как это вам удалось в третий раз, когда вы были еще старше?

Босх принужденно засмеялся и покачал головой:

— Вам это понравится. Эти ребята выбрали меня, потому что я был левшой.

— Левшой? Я ничего не понимаю.

— Я был левшой, и у меня был неплохой бросок.

— Какой бросок? Вы о чем?

— О господи, я был… Ну, в общем, понимаете, в то время Сэнди Куфакс играл за «Доджерс». Он был левшой, и ему там платили какие-то бешеные бабки. Этот мужик, ну, мой опекун — его звали Эрл Морзе, — он когда-то играл в бейсбол на полупрофессиональном уровне, но так ничего толком и не добился. Ну и ему пришло в голову вырастить себе леворукого бейсболиста. В те времена левшей, которые хорошо играли бы в бейсбол, было раз-два и обчелся. Ну или так он считал. В общем, они были в дефиците. Эрл планировал подыскать какого-нибудь перспективного паренька, натренировать его, а потом стать его менеджером или агентом. Он видел в этом способ для себя вернуться в игру. Бред, конечно. Но, думаю, ему в какой-то момент пришлось пережить крушение собственной мечты о большом спорте. Короче говоря, он приехал в интернат, собрал кучку ребят и повел на поле играть. У нас была своя команда, мы играли с другими интернатами, а иногда и со школами в Вэлли. В общем, Эрл вывел нас покидать мячик, и это был просмотр, но никто из нас в то время этого не понимал. До меня только уже много позже начало доходить, что это было. Ну и, как только он увидел, что я левша и что у меня хорошая подача, так и вцепился в меня мертвой хваткой. Ни на кого больше смотреть даже не стал.

Босх снова задумчиво покачал головой.

— И что было дальше? Он вас забрал?

— Да. Он меня забрал. У него еще и жена была. Она ни со мной, ни с ним практически не разговаривала. Он повесил на заднем дворе шину и заставлял меня по сто раз в день бросать в нее мяч. А потом каждый вечер устраивал тренировки. Я примерно год все это терпел, а потом свалил.

— Вы от них сбежали?

— Ушел в армию. Но Эрл должен был подписать согласие. Поначалу он отказывался. У него на меня были большие планы. Но потом я сказал ему, что никогда больше в жизни не возьму в руки бейсбольный мяч. Тогда он подписал. И все то время, что я был во Вьетнаме, они с женой продолжали получать на меня пособие. Видимо, деньги помогли им примириться с тем, что их проект не выгорел.

Инохос долго молчала. Босх решил было, что она перечитывает свои записи, но он не видел, чтобы она в этот раз что-то записывала.

— Представляете, — произнес он, нарушая это молчание, — лет десять спустя, когда я еще был патрульным, я однажды тормознул на съезде с Голливудского шоссе на Сансет пьяного водителя. Бухой был в хлам. Когда я наконец прижал его к обочине и подошел к машине, я заглянул в окошко. Там сидел Эрл. Он ехал домой с бейсбольного матча. Играли «Доджерсы». У него на соседнем сиденье валялась программка.

Инохос посмотрела на него, но ничего не сказала. Он все еще был погружен в свои воспоминания.

— Судя по всему, он так и не нашел своего левшу… В общем, он был так пьян, что даже меня не узнал.

— И что вы сделали?

— Забрал у него ключи от машины и позвонил его жене. Пожалуй, это был единственный раз за все время, когда я его пожалел.

Следующий вопрос она задала, не поднимая глаз от блокнота, в который снова уткнулась:

— А ваш настоящий отец?

— А что мой настоящий отец?

— Вы знали, кто он? Он поддерживал с вами какие-то отношения?

— Я один раз с ним встречался. Он никогда меня не интересовал до тех пор, пока я не вернулся из Вьетнама. Тогда я его разыскал. Оказалось, что он был адвокатом моей матери. У него была семья и все такое прочее. Когда мы с ним встретились, он уже умирал. Выглядел как настоящий скелет… Так что, можно сказать, я его никогда и не знал.

— Его фамилия была Босх?

— Нет. Мать назвала меня так, как ей захотелось. Ну, в честь художника. Она считала, что Лос-Анджелес очень похож на его картины. Все это нагромождение ужасов, этот абсурд. Как-то она даже дала мне посмотреть альбом с его картинами.

Инохос снова долго молчала.

— Эти ваши истории, Гарри, — произнесла она наконец, — эти рассказы о вашем прошлом… они сами по себе совершенно душераздирающие. Они показывают мне мальчика, который стал мужчиной. Они показывают мне глубину травмы, которую нанесла вам гибель вашей матери. Знаете, вам есть в чем ее винить, и ни у кого не повернулся бы язык вас упрекнуть.

Он в упор посмотрел на нее, подыскивая слова.

— Я ни в чем ее не виню. Я виню человека, который отнял ее у меня. Понимаете, все эти истории — они обо мне. Не о ней. Вы не можете увидеть это все ее глазами. Вы не можете понять ее так, как понимал я. Она делала все, чтобы вытащить меня из интерната. И никогда не позволяла мне забыть об этом. И никогда не прекращала попыток. Ей просто не хватило времени.

Инохос кивнула, принимая его ответ. Прошло еще некоторое время.

— Она в какой-то момент рассказала вам, чем она… чем она зарабатывала на жизнь?

— Нет.

— Как тогда вы узнали?

— Я не помню. Наверное, я узнал это уже только после того, как ее не стало, когда сам стал старше. Мне было всего десять лет, когда меня забрали. Я даже не знал, за что.

— Пока вы с ней жили вместе, она водила домой мужчин?

— Нет, никогда.

— Но должно же у вас было быть какое-то представление о жизни, которую она вела. Которую вы оба вели.

— Она говорила мне, что работает официанткой. В ночную смену. А меня на это время оставляла у одной женщины, у которой была комната в гостинице. Миссис Де Торре ее звали. Она присматривала за четырьмя или пятью ребятишками, матери которых занимались тем же самым. Никто из нас ничего не знал.

Он умолк, но Инохос ничего не сказала, и он понял, что она ждет продолжения.

— Однажды ночью, когда миссис Де Торре уснула, я улизнул и пошел по Бульвару в кафе, где, по ее словам, она работала. Но ее там не оказалось. Я спросил, и они сказали, что такой не знают.

— Вы спросили вашу мать об этом?

— Нет. На следующий вечер я проследил за ней. Она ушла в своей униформе официантки, и я незаметно пошел за ней. Она поднялась в квартиру своей лучшей подруги — та жила в нашем же доме выше этажом. Мередит Роман. Когда они вышли из квартиры, обе были в нарядных платьях, ярко накрашены и все такое прочее. Потом они сели в такси и уехали, и дальше я не смог за ними проследить.

— Но вы все поняли.

— Я понял что-то. Но мне было всего девять лет. Что я там мог понимать?

— А этот маскарад, который она устраивала, когда каждый вечер одевалась официанткой? Он вас не разозлил?

— Нет. Наоборот. Я думал, что это… не знаю, мне в этом виделось какое-то благородство, что ли… в том, что она делала это ради меня. Она пыталась защитить меня как могла.

Инохос кивнула в знак того, что понимает.

— Закройте глаза.

— Закрыть глаза?

— Да. Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и представили себя тем маленьким мальчиком. Давайте.

— Это еще что за штуки?

— Сделайте мне приятное. Пожалуйста.

Босх покачал головой, изображая раздражение, но подчинился. Чувствовал он себя при этом глупее некуда.

— Ну закрыл.

— Так, а теперь я хочу, чтобы вы что-нибудь рассказали мне о вашей матери. Какой-нибудь эпизод из вашей жизни, который запомнился вам лучше других. Пожалуйста, расскажите мне о нем.

Босх стал напряженно думать. Перед глазами у него один за другим вспыхивали и гасли образы. И наконец остался один, который упорно не желал тускнеть.

— Ладно.

— Рассказывайте.

— Это было в интернате. Она приехала меня навестить, и мы стояли у ограды бейсбольного поля.

— Почему вы запомнили именно этот момент?

— Не знаю. Наверное, потому, что она была со мной, и я всегда этому радовался, хотя под конец мы с ней каждый раз начинали плакать. Видели бы вы интернат в дни посещений. Рыдали все… А еще я запомнил тот раз, потому что это было совсем незадолго до того, как она погибла. Всего за несколько месяцев.

— Вы помните, о чем вы говорили?

— Много о чем. О бейсболе — она болела за «Доджерс». Один парень из старших отобрал у меня новые кроссовки, которые она подарила мне на день рождения. Она заметила, что я не в них, и была в ярости, когда узнала.

— Почему тот мальчик отобрал у вас кроссовки?

— Она задала тот же самый вопрос.

— И что вы ей ответили?

— Я ответил, что он отобрал их, потому что мог. Как это заведение ни назови, по сути своей это была детская тюрьма, и нравы там царили соответствующие. Там были свои заправилы, свои терпилы, вот это вот все.

— А кем были вы?

— Не знаю. Я в основном был сам по себе. Но когда тот старший и более сильный мальчик отобрал у меня кроссовки, я был терпилой. Это был способ выживания.

— Ваша мать из-за этого расстроилась?

— Ну да, но она же не знала тамошних порядков. Она собралась идти жаловаться. Она не понимала, что мне от этого будет только хуже. А потом до нее внезапно дошло. И она расплакалась.

Босх умолк, заново переживая в душе ту сцену. Он помнил влажный воздух и запах цветов апельсина, который ветер доносил из соседней рощи.

Инохос кашлянула, прежде чем вторгнуться в его воспоминания:

— И что вы сделали, когда она заплакала?

— Скорее всего, тоже заплакал. Обычно так это и происходило. Мне не хотелось ее огорчать, но знать, что она в курсе того, что со мной происходит, было утешительно. Это умеют только матери. Утешить тебя, когда тебе грустно.

Босх по-прежнему сидел с закрытыми глазами, погруженный в воспоминания.

— Что она вам сказала?

— Она… она сказала только, что вытащит меня оттуда. Что ее адвокат готовит апелляцию на решение суда о лишении ее родительских прав и изъятии меня из семьи. И что она собирается сделать кое-что еще. В общем, она пыталась меня забрать.

— Это тот самый адвокат, который был вашим отцом?

— Да, но я тогда этого не знал… В общем, я пытаюсь сказать, что судьи были несправедливы к ней. И это больше всего не дает мне покоя. Она была хорошей матерью, а они не видели, что… Ну, короче говоря, она пообещала мне, что любыми средствами вытащит меня оттуда.

— Но так и не вытащила.

— Нет. Я же говорю, ей не хватило времени.

— Мне очень жаль.

Босх открыл глаза и посмотрел на нее:

— И мне тоже.

Машину Босх оставлял на платной парковке неподалеку от Хилл-стрит. Обошлось это ему в двенадцать долларов. Выехав на шоссе 101, он направился в сторону холмов. Время от времени он бросал взгляд на голубую коробку на пассажирском сиденье справа. Он до сих пор так ее и не открыл. Этого все равно было не избежать, но он намеревался отложить это до дома.

По радио заиграла какая-то песня. Исполнительницу звали Эбби Линкольн. Босх о такой никогда не слышал, но ему сразу же понравились и слова, и хрипловатый голос певицы.

Свернув на Вудро-Вильсон-драйв и, по обыкновению, припарковавшись в половине квартала от дома, Босх занес коробку в дом и поставил на обеденный стол. Потом закурил и принялся расхаживать по комнате, время от времени бросая взгляды на коробку. Он прекрасно знал, что там внутри: в материалах дела была опись. Но он не мог отделаться от ощущения, как будто вторгается на чужую сокровенную территорию, совершает грех, которого не понимал.

Наконец он вытащил из кармана связку ключей. Вместо брелока к ним был прицеплен маленький перочинный ножичек. Им он перерезал красную клейкую ленту, которой была обмотана коробка. Потом отложил нож в сторону и без дальнейших размышлений снял крышку.

Одежда и прочие личные вещи убитой были упакованы каждая в индивидуальный пластиковый пакет. Босх один за другим достал их из коробки и разложил на столе. Прозрачный пластик пожелтел от времени, но разглядеть содержимое было можно. Босх не стал ничего вынимать из пакетов, а просто по очереди брал каждый в руки и внимательно рассматривал.

Он открыл папку с делом на описи и стал проверять, не пропало ли чего. Все было на месте. Он посмотрел на свет маленький пакетик, в котором лежали золотые сережки. Они были похожи на застывшие слезинки. Он положил пакетик обратно на стол и увидел на дне коробки блузку, аккуратно упакованную в пластик. Пятно крови находилось в точности там, где было указано в описи: с левой стороны на груди, дюймах в двух повыше пуговицы.

Босх провел пальцем по пятну под пластиком, и тут ему вдруг бросилась в глаза одна странность. Нигде больше никакой крови не было. Так вот что это была за неправильность, которая не давала ему покоя все время, пока он читал материалы дела, но он никак не мог понять, что не так. Теперь он это понял. Кровь. Кровь, которой не было ни на белье, ни на юбке с чулками, ни на туфлях. Только на блузке.

Босх помнил, что, согласно результатам вскрытия, на теле не было никаких внешних повреждений. Откуда тогда взялась кровь? Надо было смотреть фотографии с места преступления и фотопротокол вскрытия, но Босх просто не мог заставить себя на них взглянуть. Даже открыть конверт с ними не мог себя заставить.

Он вытащил из коробки пакет с блузкой и прочитал информацию на прикрепленной к нему бирке и прочие пометки. Нигде не нашлось ни слова о том, что был произведен какой-то анализ крови.

Это его воодушевило. Вполне могло оказаться, что кровь на блузке принадлежала убийце, а не жертве. Он понятия не имел, возможно ли по такому застарелому пятну определить группу крови или произвести анализ ДНК, но намеревался это выяснить. Проблема была в материале для сравнения. Что толку пытаться анализировать кровь, если ее не с чем сравнивать? Чтобы получить кровь Конклина или Миттела или вообще кого бы то ни было, необходимо судебное постановление. А для этого нужны улики, а не подозрения и не ссылки на его сыщицкое чутье.

Он собрал все пакеты с вещдоками и сложил их обратно в коробку, и тут его взгляд упал на предмет, о котором он прежде не особенно задумывался. Это был ремень, которым убийца воспользовался, чтобы удушить свою жертву.

Босх некоторое время смотрел на него, как будто это была змея, которую он пытался опознать, потом осторожно достал ремень из коробки. Сквозь пакет виднелась бирка с описанием, привязанная к одной из дырочек. Гладкая серебристая пряжка в форме ракушки была покрыта черным порошком. Босх даже разглядел на ней чудом сохранившийся смазанный отпечаток большого пальца.

Он поднес ремень к свету. Ему было больно на него смотреть, но он пересилил себя. Ремень был в дюйм шириной, из черной кожи. Пряжка в виде ракушки была самым крупным его украшением, но вдоль всей длины шли более мелкие серебряные раковинки. На Босха вновь нахлынули непрошеные воспоминания. Мередит Роман взяла его с собой в большой универмаг на бульваре Уилшир. Она приметила этот ремень на вешалке среди множества других и сказала ему, что такой должен понравиться его матери. Она заплатила за него и разрешила Гарри подарить его матери на день рождения. Мередит оказалась права. Его мать частенько надевала этот ремень, в том числе в каждый свой приезд в интернат, после того как ее лишили родительских прав. И в ту ночь, когда ее убили.

Босх прочитал информацию на бирке, но там не оказалось ничего, кроме номера уголовного дела и имени Маккитрика. Ему бросилось в глаза, что вторая и четвертая дырочки деформировались, растянутые шпеньком пряжки за время носки. Видимо, его мать иногда затягивала ремень туже, возможно, чтобы произвести на кого-то впечатление, а иногда слабее, к примеру, когда надевала ее поверх более объемной одежды. Теперь он знал об этом ремне все, кроме того, кто воспользовался им, чтобы задушить ее.

У него промелькнула мысль, что тот, кто держал этот ремень в руках перед тем, как его изъяла полиция, оборвал чужую жизнь и бесповоротно изменил свою. Он аккуратно вернул ремень в коробку и сложил поверх остальную одежду. Потом закрыл коробку крышкой.

После этого оставаться в доме стало невыносимо. Босх понял, что надо куда-то выбраться, и прямо так, не переодеваясь, сел в прокатный «мустанг» и погнал машину куда глаза глядят. Уже успело стемнеть, и он, вырулив на бульвар Кауэнга, поехал в направлении Голливудского бульвара. Он пытался убедить себя, что не знает, куда едет, что ему все равно, но в глубине души отдавал себе отчет в том, что это неправда. Он знал. Доехав до перекрестка с Голливудским бульваром, он повернул на запад.

Вскоре он оказался на Виста-стрит, откуда повернул на север, а потом зарулил в первый переулок. Свет фар прорезал темноту, и он увидел маленький лагерь бездомных. Мужчина и женщина жались друг к другу под навесом из картонной коробки. Рядом лежали еще два тела, замотанные в одеяла и газеты. В урне дотлевал костерок, озаряя окрестности слабым светом. Босх медленно проехал мимо, глядя вперед, на то место, которое было ему знакомо по схеме места преступления из материалов дела.

На месте сувенирной лавки теперь был магазин взрослой литературы и видеопродукции. Для стыдливых покупателей имелся вход из переулка, и с тыльной стороны здания было припарковано несколько машин. Босх остановился неподалеку от двери и выключил фары. Он долго сидел в машине, не испытывая никакой потребности выйти. Он никогда раньше не был в этом переулке, на месте преступления. Ему просто хотелось немного посидеть и понаблюдать, проникнуться духом этого места.

Он закурил, глядя, как какой-то мужчина торопливо несет сумку из магазина для взрослых к машине, припаркованной в глубине переулка.

Ему вспомнились те времена, когда он был маленьким мальчиком и еще жил с матерью. У них была маленькая квартирка на Кэмроуз-драйв, и летними вечерами или по воскресеньям, когда она не работала, они сидели на заднем дворе и слушали музыку, доносившуюся из «Голливудской чаши»[15] с той стороны холма. Звук был плохой, искажаемый шумом машин и какофонией городской жизни, но высокие ноты было слышно отлично. Босху в этих их посиделках больше всего нравилась не музыка, а то, что она была рядом. Это было их время вдвоем. Она всегда говорила, что когда-нибудь сводит его в «Чашу» на «Шахерезаду» — это была ее любимая опера. Но этому так и не суждено было случиться. Его отобрали у нее, и она погибла, так и не успев его вернуть.

Впервые Босх услышал «Шахерезаду» в исполнении симфонического оркестра в тот год, когда он был с Сильвией. Когда она увидела, что в глазах у него стоят слезы, то решила, что это все ошеломляющее воздействие музыки. Он так и не собрался с духом рассказать ей об истинной подоплеке.

Он краем глаза уловил какое-то движение, и в следующий миг в окно машины забарабанили кулаком. Босх инстинктивно потянулся за пазуху, но вспомнил, что пистолет у него отобрали. Он повернул голову и оказался нос к носу с пожилой женщиной. Ее лицо избороздили глубокие морщины, и казалось, что на ней было три комплекта одежды. Перестав барабанить по стеклу, она протянула раскрытую ладонь. Все еще не оправившись от испуга, Босх поспешно сунул руку в карман и вытащил пятерку. Потом завел двигатель, чтобы можно было опустить окошко, и протянул ей банкноту. Женщина молча взяла ее и поковыляла прочь. Босх проводил ее взглядом, думая о том, какими судьбами она оказалась в этом переулке. Да и какими судьбами он сам оказался здесь?

Он вырулил из переулка и, свернув обратно на Голливудский бульвар, снова погнал машину по ночным улицам. Поначалу бесцельно, но вскоре в голову ему пришла одна мысль. Он пока что не готов был бросить вызов Конклину с Миттелом, но знал их адреса, и ему захотелось увидеть их дома, где и как они теперь живут.

Он доехал по бульвару до Альварадо-стрит, потом поехал по ней до Третьей улицы, где повернул на запад. Его путь лежал из нищеты третьего мира в районе, известном под названием Маленький Сальвадор, мимо видавших лучшие времена особняков Хэнкок-Парка в Ла-Бреа-Парк, огромный жилой массив, объединявший апартаменты, кондоминиумы и пансионаты для пожилых.

Босх отыскал Огден-драйв и медленно ехал вдоль домов до тех пор, пока не увидел вывеску «Искра жизни». Он усмехнулся про себя. Искра жизни. Если в этом заведении о чем-то и заботились, то уж наверняка не о том, чтобы всячески поддерживать в своих постояльцах эту искру, а о том, чтобы она скорее дотлела и освободившееся место можно было подороже продать какому-нибудь еще состоятельному пенсионеру.

Пансионат представлял собой неприметное двенадцатиэтажное строение из стекла и бетона. Сквозь остекление первого этажа Босх разглядел в вестибюле восседающего на своем посту охранника. В этом городе даже старики с инвалидами не могли чувствовать себя в безопасности. Он окинул взглядом фасад и отметил, что практически ни в одном окне не горит свет. Было всего девять вечера, а это место уже казалось вымершим. Сзади нетерпеливо загудели, и Босх прибавил газу, думая о Конклине и о том, на что похожа теперь его жизнь. Интересно, вспоминал ли старик в своей комнате там, наверху, о Марджори Лоуи хотя бы изредка?

Следующей остановкой на пути Босха был Маунт-Олимпус, скопление вызывающе роскошных домов в современном романском стиле к северу от Голливуда. Задумывались они как воплощение неоклассического стиля, но Босх неоднократно слышал, как их стиль презрительно именовали неонарциссическим. Огромные дорогущие дома были натыканы вплотную друг к другу, как зубы. Дома украшали нарядные колонны и статуи, но единственное, что было в этом квартале классического, — это китч. Босх съехал с бульвара Лорел-Каньон на Маунт-Олимпус-драйв, откуда повернул на Электра-драйв и по нему доехал до Геркулес-драйв. Ехал он медленно, вглядываясь в номера домов в поисках того, адрес которого утром записал в блокнот.

Найдя дом Миттела, он потрясенно остановился прямо посреди улицы. Он знал этот дом. Разумеется, внутри бывать ему никогда не доводилось, но знали этот дом все. Это был круглый особняк, расположенный на самом высоком из Голливудских холмов. Босх с восхищением смотрел на особняк, представляя себе его просторные помещения и открывающиеся из него ошеломляющие виды на горы и океан. Подсвеченный снаружи ярким белым светом, он походил на космический корабль, приземлившийся на вершине холма и готовый вот-вот снова взмыть в воздух. В этом доме не было ни намека на китч. Он был отражением могущества и влиятельности своего хозяина.

Длинную подъездную дорожку, шедшую по склону холма к дому, перегораживали кованые ворота. Однако сегодня они были открыты, и Босх насчитал вдоль обочины с десяток машин и как минимум три лимузина. Наверху у дома были припаркованы кружком еще несколько. До Босха дошло, что в доме вечеринка, только когда за стеклом промелькнуло что-то красное и дверца машины распахнулась. Босх повернул голову и оказался лицом к лицу со смуглым парнем в белой сорочке и красной жилетке.

— Добрый вечер, сэр. Давайте мы заберем вашу машину, а вы поднимайтесь по дорожке наверх, только держитесь левой стороны. Там вас встретит распорядитель.

Босх молча смотрел на привратника, лихорадочно соображая.

— Сэр?

Он нерешительно вышел из «мустанга», и парень протянул ему листочек с номером, а сам сел в его машину и уехал. Босх некоторое время постоял, понимая, что отдается во власть событий, а этого он всегда старался избегать. Потом, поколебавшись, оглянулся назад, на габаритные огни удаляющегося «мустанга». И решил поддаться искушению.

Застегнув верхнюю пуговицу рубашки и поправив галстук, он двинулся по подъездной дорожке. Навстречу попалась небольшая армия мужчин в красных жилетках, а когда он прошел мимо лимузинов, ему открылось ошеломляющее зрелище переливающегося огнями ночного города. Он на мгновение остановился, чтобы полюбоваться. С одной стороны серебрился в лунном свете Тихий океан, с другой высились небоскребы делового центра. Один этот вид окупал цену дома, сколько бы миллионов он ни стоил.

Откуда-то слева доносилась негромкая музыка, смех и оживленные голоса. Босх двинулся по вымощенной каменными плитами дорожке, повторявшей форму дома, на звук. Где-то там, ниже по склону, от крутизны которого захватывало дух и сердце уходило в пятки, виднелись другие дома. Наконец Босх очутился на ярко освещенной площадке, где под белым, как луна, тентом толпились гости. Их было человек приблизительно сто пятьдесят. Нарядно одетые, они потягивали коктейли и угощались закусками, которые разносили на подносах девушки в коротеньких черных платьицах, прозрачных чулках и белых фартучках. Босх задался вопросом, где парковщики в красных жилетах уместили такое количество машин.

В этой разряженной толпе он немедленно почувствовал себя недостаточно хорошо одетым и был совершенно уверен, что его вот-вот разоблачат и с позором выдворят за ворота. Но во всей этой сцене было что-то настолько фантасмагорическое, что он просто не мог уйти.

К нему подошел похожий на серфингиста парень лет двадцати пяти, дочерна загорелый и с короткими, выгоревшими на солнце волосами. Костюм, который был на нем надет, выглядел дороже, чем весь гардероб Босха, вместе взятый. Он был светло-коричневого цвета, хотя владелец, скорее всего, назвал бы его цветом какао. Серфингист улыбнулся, не скрывая враждебности:

— Ну, сэр, как мы поживаем сегодня вечером?

— Я лично неплохо, спасибо. А вот насчет вас ничего сказать не могу.

Серфингист улыбнулся еще шире:

— Меня зовут мистер Джонсон. На сегодняшнем благотворительном приеме я отвечаю за безопасность. Позвольте узнать, приглашение у вас при себе?

Босх практически не колебался.

— О, прошу прощения. Я не сообразил взять его с собой. Мне даже в голову не пришло, что Гордон так серьезно отнесется к обеспечению безопасности на приеме.

Он надеялся, что, услышав небрежным тоном оброненное имя Миттела, серфингист не станет делать никаких резких движений. Тот еле заметно нахмурился:

— Тогда можно попросить вас расписаться в журнале регистрации гостей?

— Разумеется.

Он подвел Босха к столику сбоку от входа. Над дверями висела сине-бело-красная растяжка с надписью «ЗА РОБЕРТА ШЕПЕРДА!». Босх мгновенно сориентировался и понял, что это за мероприятие.

На столике лежал журнал регистрации гостей, а рядом сидела девица в черном платье из жатого бархата с декольте такой глубины, что ее груди практически вываливались наружу. Мистера Джонсона, похоже, они интересовали куда больше, чем Босх, так что тот без помех вывел в журнале имя Харви Паундза.

Записавшись, Босх заметил на столе стопку бланков гарантийных писем, в которых оставалось вписать только имя и сумму пожертвования, и бокал для шампанского, из которого торчали карандаши. Он взял листовку и принялся читать о безвестном кандидате. Джонсон наконец-то оторвался от созерцания прелестей девицы в черном и проверил имя, которое написал Босх.

— Благодарю вас, мистер Паундз. Хорошего вам вечера!

С этими словами он скрылся в толпе — вероятно, пошел проверять, есть ли в списке приглашенных Харви Паундз. Босх решил, что покрутится тут несколько минут, посмотрит, не удастся ли засечь Миттела, а потом свалит, прежде чем серфингист вернется его искать.

Он вышел из-под тента и, перейдя небольшую лужайку, остановился у невысокой каменной ограды, притворяясь, что просто любуется видом. Вид, надо сказать, был весьма впечатляющий; с большей высоты город можно было бы увидеть разве что с самолета, заходящего на посадку над лос-анджелесским аэропортом. Но в самолете не было бы ни ширины обзора, ни прохладного ветерка, ни городского шума, доносившегося снизу.

Босх обернулся и стал разглядывать толпу под тентом, но, сколько ни вглядывался в лица, Гордона Миттела не замечал. Его нигде не было. В центре скопление народу было особенно плотным, и Босх понял, что люди толпятся там не просто так, а пытаются протянуть руки для пожатия тому самому безвестному кандидату, ну или, во всяком случае, тому человеку, который, как полагал Босх, являлся Шепердом. Хотя все собравшиеся представляли однородную в смысле благосостояния группу, они в то же самое время принадлежали к самым разным возрастным категориям. Босх предположил, что многих из них привело сюда желание увидеть не только Шеперда, но и Миттела.

Одна из девушек в черно-белом наряде подошла предложить шампанского. Он взял с подноса один бокал, поблагодарил ее и, вновь устремив взгляд на город, сделал глоток. Наверное, шампанское было дорогущее, но Босху показалось ничем не примечательным. Он решил, что допьет его и уйдет.

— Изумительный вид, правда? Лучше, чем в кино. Я мог бы любоваться им часами.

Босх повернул голову в сторону говорившего, чтобы не показаться совсем уж невежливым, но смотреть на него не стал. Не хотел втягиваться в разговор.

— Да, симпатично. Но мне больше по душе вид на мои горы.

— В самом деле? И где же вы живете?

— С той стороны холма. На Вудро-Вильсон-драйв.

— Ну да. Там действительно есть очень милые домики.

«Мой к ним не относится, — мрачно подумал про себя Босх. — Если, конечно, ты не любитель неосейсмического стиля в архитектуре».

— В Сан-Габриэль-Вэлли в солнечную погоду потрясающе красиво, — продолжал между тем его собеседник. — Я присматривался к тамошним краям, но потом купил этот дом.

Босх обернулся. Перед ним стоял Гордон Миттел собственной персоной. Он протянул Босху руку:

— Гордон Миттел.

Босх поколебался, но потом подумал, что Миттел наверняка привык к тому, что люди теряют дар речи и тушуются в его присутствии.

— Харви Паундз, — произнес он и пожал хозяину руку.

Миттел был облачен в смокинг и в сравнении с остальными казался одетым настолько же роскошно, насколько Босх затрапезно. Его седые волосы были коротко подстрижены, лицо сияло ровным искусственным загаром. Стройный и подтянутый, он выглядел по меньшей мере лет на пять-десять моложе своего реального возраста.

— Приятно познакомиться, рад, что вы пришли, — произнес тот. — Вы уже познакомились с Робертом?

— Нет, там, похоже, и без меня перебор желающих с ним пообщаться.

— Да, пожалуй. Что ж, он будет очень рад с вами познакомиться, когда у него появится такая возможность.

— И получить мой чек, полагаю, тоже.

— Да, и это тоже, — улыбнулся Миттел. — Впрочем, если серьезно, надеюсь, вы поддержите нашу кампанию материально. Он хороший человек, и такие люди, как он, нужны нашей стране.

Улыбка у него была такая фальшивая, что у Босха закралось подозрение — уж не раскрыл ли его Миттел. Он улыбнулся в ответ и похлопал себя по правому нагрудному карману:

— Моя чековая книжка при мне.

Тут он вспомнил, что у него на самом деле лежит во внутреннем кармане пиджака, и в голову ему пришла одна мысль — не без влияния, надо признать, выпитого бокала шампанского. Он вдруг понял, что его очень подмывает напугать Миттела и посмотреть, чего он стоит.

— Скажите, — произнес он, — а Шеперд и есть ваш звездный час?

— Я не совсем вас понимаю.

— Вы рассчитываете, что он когда-нибудь окажется в Белом доме? И вы за ним следом?

Миттел позволил себе нахмуриться, — а может, сквозь маску гостеприимства начинало прорываться раздражение.

— Поживем — увидим. Для начала нужно избраться в сенат. Сейчас все наши усилия сосредоточены именно на этом.

Босх кивнул и демонстративно окинул взглядом толпу:

— Что ж, похоже, вы собрали здесь всех нужных людей. Но я почему-то нигде не вижу Арно Конклина. Вы все еще поддерживаете с ним отношения? Он же был в вашей карьере первым, я не ошибаюсь?

Лоб Миттела прорезала глубокая морщина.

— Ну… — Этот вопрос, похоже, заставил его почувствовать себя неуютно, хотя это впечатление быстро прошло. — По правде говоря, я даже не помню, когда мы с ним в последний раз общались. Он давно уже на пенсии, передвигается в инвалидной коляске. А вы знакомы с Арно?

— Ни разу в жизни с ним не разговаривал.

— Откуда тогда такой интерес к делам давно минувших дней?

— Наверное, это просто любовь к истории. — Босх пожал плечами.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Паундз? Или ваше основное занятие — изучение истории?

— Я работаю в области закона.

— О, так у нас с вами есть кое-что общее!

— Сомневаюсь.

— Я получил образование в Стенфорде. А вы?

Босх ненадолго задумался.

— А я во Вьетнаме.

Миттел снова нахмурился, и заинтересованное выражение слиняло с его лица.

— Что ж, пойду, пожалуй, пообщаюсь с другими гостями. Аккуратнее с шампанским, а если решите, что не хотите вести машину самостоятельно, кто-нибудь из парковщиков может подвезти вас до дома. Спросите Мануэля.

— Это который в красном жилете?

— Э-э-э… да. Один из них.

— Не волнуйтесь, это всего лишь мой третий бокал.

Миттел кивнул и принялся пробираться сквозь толпу к дому. По пути он несколько раз останавливался, чтобы обменяться с кем-то рукопожатием, но наконец все же выбрался из-под тента. Войдя сквозь стеклянные французские двери в помещение, которое представляло собой не то гостиную, не то видовую террасу, он подошел к дивану и, наклонившись к человеку в костюме, принялся что-то негромко ему говорить. На вид тот был приблизительно того же возраста, что и Миттел, но обладал более суровой внешностью. У него были резкие черты лица, и, даже сидя, он выглядел более мощным. В молодые годы ему явно куда чаще доводилось работать кулаками, нежели головой. Миттел распрямился, его собеседник же остался сидеть и лишь молча кивнул. Миттел скрылся где-то в глубине дома.

Босх допил шампанское и тоже двинулся сквозь толпу в направлении дома. Уже перед самыми французскими дверями одна из черно-белых официанток поинтересовалась, что он ищет. Он спросил, как пройти в уборную, и она указала ему на другую дверь в левой части дома. Дверь, однако, оказалась заперта. Он немного подождал, и дверь наконец открылась, выпустив мужчину и женщину. При виде Босха они захихикали и вернулись на лужайку.

Закрывшись в уборной, Босх расстегнул пиджак и вытащил из левого внутреннего кармана сложенный листок бумаги. Это была фотокопия заметки про гибель Джонни Фокса, которую дала ему Киша Рассел. Босх развернул ее и достал ручку. Потом обвел имена Фокса, Арно Конклина и Гордона Миттела и от руки вывел внизу, под заметкой: «Какие заслуги помогли Джонни получить эту работу?»

Он сложил листок вчетверо и, тщательно прогладив ногтем по сгибам, написал с внешней стороны: «Гордону Миттелу в собственные руки!»

Вернувшись на площадку под тентом, Босх нашел официантку и отдал ей сложенный листок.

— Немедленно отыщите мистера Миттела и передайте ему эту записку, — велел он девушке. — Он ждет.

Убедившись, что она ушла, он вернулся к столику с книгой для гостей рядом с входом и торопливо нацарапал имя своей матери.

— Меня одна знакомая попросила за нее расписаться, — пояснил он удивленной распорядительнице, которая попыталась было напомнить ему, что он уже занес в журнал свое имя.

В графе «адрес» он записал «перекресток Голливудского бульвара и Висты», а строчку для телефона оставил пустой.

Распрямившись, он снова оглядел толпу и не увидел ни Миттела, ни официантки, которой поручил передать записку. Тогда он заглянул в комнату за стеклянными французскими дверями, и в эту минуту там появился Миттел с листком в руке. Он медленно двинулся по комнате, внимательно изучая текст. Судя по направлению его взгляда, он успел дойти до подписи внизу. Несмотря даже на фальшивый загар, Босху показалось, что тот побледнел.

Босх отступил в нишу у входа и стал наблюдать. Сердце у него учащенно забилось. Он чувствовал себя зрителем, перед которым на сцене разыгрывается какая-то тайная драма.

Замешательство на лице Миттела сменилось яростью. Он протянул листок давешнему громиле, который по-прежнему сидел на диване. Потом оглянулся на толпу на площадке под тентом. Он что-то произнес, и, хотя Босх был слишком далеко, чтобы расслышать его слова, ему показалось, что он понял по губам:

— Сукин сын.

Миттел заговорил быстрее — видимо, отдавал какие-то приказы. Громила поднялся с дивана, и Босх понял: пора сматываться. Он быстрым шагом двинулся обратно к подъездной дорожке и поспешил к группе парковщиков в красных жилетах. Протянув одному из них парковочную квитанцию и десятидолларовую купюру, он по-испански сказал, что очень торопится.

Время тянулось невыносимо медленно. Босх не сводил глаз с дома, ожидая, что на подъездной дорожке в любой момент покажется громила. Он заметил, в какую сторону ушел парковщик, и был готов в случае необходимости рвануть за ним. Жаль, что у него не было с собой пистолета. Может, реальной необходимости в нем и не имелось, но оружие давало ему чувство защищенности, и без него Босх чувствовал себя голым.

На дорожке между тем появился мистер Джонсон в коричневом костюме и двинулся в направлении Босха. И тут с другой стороны показался «мустанг». Босх поспешил на дорогу, готовый прыгнуть в машину. Но Джонсон его опередил:

— Эй, приятель, погоди-ка секун…

Босх развернулся и без предупреждения врезал ему кулаком в челюсть, так что тот навзничь полетел на асфальт. Он со стоном перекатился на бок, обеими руками держась за подбородок. Босх был совершенно уверен, что у него там если не перелом, то уж как минимум вывих. Он потряс рукой, чтобы унять боль в костяшках, и в этот момент «мустанг» с визгом затормозил у ворот.

Парковщик в красной жилетке, как нарочно, замешкался на выходе из машины, и Босх рывком вытащил его наружу и сам плюхнулся за руль. Вскинув глаза, он увидел, что теперь к нему приближается громила. При виде скорчившегося на асфальте Джонсона тот перешел на бег, но дорожка шла под уклон, и он, поскользнувшись, потерял равновесие. Штанины брюк, туго облегавшие его мощные бедра, натянулись, он взмахнул руками и с размаху шлепнулся на асфальт. Двое красных жилетов подбежали помочь ему подняться, но он сердито отмахнулся от них.

Босх ударил по газам, и машина с визгом сорвалась с места. Он доехал до Малхолланд-драйв и повернул на восток, в сторону дома. В его венах пульсировал чистый адреналин. Мало того что ему удалось благополучно унести ноги, так еще и его маленькая шутка явно попала в цель. Пусть теперь Миттел помучается. Пусть каждый раз покрывается холодным потом, думая о том, кто прислал ему этот привет из прошлого.

— Что, придурок, наложил в штаны, а? — заорал он в полный голос, хотя в машине не было никого, кто мог бы его слышать, и торжествующе грохнул кулаком по рулю.

Ночью ему снова приснился койот. Зверь в темноте бежал по горной тропе, где не было ни домов, ни машин, ни людей. Он двигался очень быстро, как будто пытался от кого-то или от чего-то спастись. Но эта тропка и эти горы были его вотчиной. Он знал каждый клочок этой земли и знал, что выберется. Опасность, от которой он бежал, оставалась непонятной и незримой, но она существовала, маячила позади в темноте. И койот инстинктивно понимал, что нужно бежать.

Босха разбудил звонок телефона, прорезав его сон, точно нож, воткнутый в бумагу. Он оторвал голову от подушки, перекатился на правый бок, и в глаза ему немедленно ударил свет восходящего солнца. Он забыл задернуть шторы.

— Погодите секунду, — буркнул он в телефонную трубку, на ощупь нашарив ее на полу.

Он положил трубку на кровать, уселся и протер глаза. Потом, сощурившись, посмотрел на часы. Они показывали десять минут восьмого. Он откашлялся и снова взял трубку:

— Да, слушаю.

— Детектив Босх?

— Да.

— Это Брэд Хирш. Простите, что звоню в такое раннее время.

Босх на некоторое время впал в замешательство. Брэд Хирш? Он понятия не имел, кто это.

— Ничего страшного, — произнес он вслух, одновременно пытаясь сообразить, с кем разговаривает.

В трубке повисла тишина.

— Я… я из лаборатории. Помните, вы приходи…

— Хирш? Ну да, Хирш. Конечно помню. Что случилось?

— Я хотел сказать, что я прогнал ваши «пальчики» через систему. Пришел пораньше и запустил поиск в параллель с заявкой от Девонширского убойного. Думаю, никто ни о чем не узнает.

Босх рывком свесил ноги с края постели, открыл ящик прикроватной тумбочки и достал ручку и блокнот, мельком отметив, что на блокноте красуется логотип отеля «Сёрф энд сэнд» в Лагуна-Бич. В прошлом году они с Сильвией провели там несколько дней.

— О, вы все-таки прогнали отпечатки через систему! И какие результаты?

— В этом-то все и дело. К сожалению, никаких.

Босх швырнул блокнот обратно в открытый ящик и с размаху упал навзничь на постель.

— Ни одного совпадения?

— Ну, компьютер выдал двух возможных кандидатов. После этого я сверил отпечатки визуально, и они не совпали. Мне очень жаль. Я знаю, это дело очень много для вас зна…

Он не договорил.

— Вы проверили его по всем базам данных?

— По всем, которые входят в нашу сеть.

— Позвольте задать вам один вопрос. Все эти ваши базы данных, они включают в себя отпечатки сотрудников окружной прокуратуры и УПЛА?

Хирш некоторое время молчал — по всей видимости, обдумывал, что может крыться за этим вопросом.

— Вы меня слышите, Хирш?

— Да. Ответ на ваш вопрос — да.

— За какой период времени? Вы понимаете, что я имею в виду? Эти ваши базы, в них хранятся отпечатки за какой период времени?

— Ну, для каждой базы такой период свой. У УПЛА он довольно обширный. Я бы сказал, у нас имеются отпечатки пальцев всех, кто работал здесь со времен Второй мировой.

Так, Ирвинга и остальных полицейских можно вычеркивать, подумал Босх. Впрочем, они не особенно его волновали. Куда больше его интересовал кое-кто другой.

— А у прокуратуры?

— С прокуратурой ситуация иная, — сказал Хирш. — Думаю, они начали дактилоскопировать своих сотрудников не раньше середины шестидесятых.

Конклин тогда работал в прокуратуре, но к тому времени его уже избрали окружным прокурором. Едва ли он стал бы сдавать «пальчики», в особенности зная, что где-то в уголовном деле ждет своего часа дактилоскопическая карта с отпечатками, которые могут привести к нему.

Босх подумал о Миттеле. К тому моменту, когда дактилоскопия стала обязательной для всех сотрудников, тот, скорее всего, к прокуратуре уже не имел никакого отношения.

— А федеральная база отпечатков? — спросил он Хирша. — Допустим, если кто-то когда-то работал на президента и получал допуск, необходимый для посещения Белого дома, его отпечатки будут в этой базе?

— Да, причем дважды. В федеральной базе сотрудников и в базе ФБР. Они хранят у себя отпечатки любого человека, которого проверяли по своим каналам, если это то, что вы имеете в виду. Но не забывайте, если человек встречается с президентом, это еще не означает, что его в обязательном порядке дактилоскопируют.

Выходит, Миттела окончательно исключить нельзя, подумал Босх.

— Значит, вы хотите сказать, безотносительно того, есть у нас полные данные начиная с шестьдесят первого года или нет, тот, кому принадлежат эти отпечатки, с тех пор нигде в наших базах не засветился?

— Это не стопроцентно так, но близко к тому. Человека, который оставил эти отпечатки, скорее всего, не дактилоскопировали — во всяком случае, те организации, чьи данные попадают в наши базы. В этом смысле наши возможности ограниченны. Так или иначе у нас есть данные примерно на одного из пятидесяти жителей страны. Но на этот раз нам не повезло. Простите.

— Ничего страшного, Хирш. Вы старались.

— Что ж, мне, пожалуй, пора возвращаться к работе. Что мне сделать с дактилоскопической картой?

Босх на мгновение задумался, пытаясь сообразить, остались ли еще какие-нибудь возможности.

— Послушайте, а вы не могли бы пока просто подержать ее у себя? Я при первой же возможности заскочу к вам в лабораторию и заберу ее. Может быть, даже прямо сегодня.

— Хорошо, я положу ее в конверт и скажу ребятам, чтобы вам ее отдали, если меня не будет. Всего доброго.

— Послушайте, Хирш?

— Да?

— А ведь вы остались довольны, правда же?

— В каком смысле?

— Вы поступили по совести. Да, вам не удалось идентифицировать отпечатки, но вы поступили по совести.

— Ну да, наверное.

Он пытался сделать вид, что не понимает, потому что смутился, но на самом деле все понимал.

— Ладно, Хирш, до скорого.

Повесив трубку, Босх уселся на краю кровати, закурил и стал думать, как выстроить день. Новость, которую сообщил ему Хирш, была не очень хорошая, но и не убийственная. Арно Конклина из-под подозрения она не выводила. Возможно, и Гордона Миттела тоже. Босх не был уверен в том, что организация предвыборных кампаний для сенаторов и президентов предполагала необходимость сдавать отпечатки пальцев. Он решил, что на его расследование это никак не влияет. Планы можно было не менять.

Он подумал о событиях прошлого вчера и той авантюре, на которую он, повинуясь импульсу, пошел ради того, чтобы бросить Миттелу вызов. С его стороны это было чистой воды безрассудством. Интересно, как отреагировала бы на эту историю Инохос? Скорее всего, сказала бы, что это симптом его проблемы. Уж точно не посчитала бы это тактичным способом вступить в контакт.

Он встал, поставил вариться кофе, потом принял душ, помылся и решил, что готов начать день. Захватив кофе и коробку с сухим завтраком из холодильника, он вышел на террасу, но сдвижную дверь за собой закрывать не стал, чтобы слышно было радио. На канале KFWB как раз передавали новости.

Воздух был по-утреннему свежий и прохладный, но Босх видел, что днем должно потеплеть. В овраге внизу носились сойки, а над желтыми цветами японского жасмина роились черные, размером с четвертак, пчелы.

По радио передавали репортаж о каком-то строительном подрядчике, который получил премию в четырнадцать миллионов за то, что закончил ремонт шоссе 10 с трехмесячным опережением графика. Официальные лица, собравшиеся на торжественное открытие этого инженерного чуда, в своих речах приравнивали разрушенное шоссе к городу в целом. Теперь, когда шоссе было отстроено заново, то же самое можно было сказать и о городе. Город снова жил нормальной жизнью. О, сколько всего им еще предстоит узнать! — подумалось Босху.

Позавтракав, он вернулся в дом, отыскал телефонный справочник и засел с телефоном в кухне. Он обзвонил все крупные авиакомпании, приценился и забронировал билет во Флориду. Однако, поскольку билет он покупал всего за день, даже в самом дешевом варианте это обошлось ему в семьсот долларов. В его понимании это был чистой воды грабеж. Он заплатил кредиткой, решив, что сможет погасить долг потом. Кроме того, он зарезервировал в аэропорту Тампы машину напрокат.

Когда с этим было покончено, он вернулся на террасу и стал обдумывать следующую задачу.

Необходимо было раздобыть полицейский жетон.

Он долго сидел в шезлонге, пытаясь ответить самому себе на вопрос, нужен ли ему жетон ради ощущения собственной безопасности, или это действительно необходимый для выполнения его миссии элемент. Этой недели ему хватило, чтобы в полной мере осознать, насколько голым и уязвимым он себя чувствует без жетона и пистолета. За те двадцать с лишним лет, которые он носил их при себе, они стали продолжением его тела. Конечно, в шкафу рядом с входной дверью у него хранился запасной пистолет, но Босху удалось преодолеть искушение носить его с собой. Это-то он мог. А вот с жетоном дело обстояло совершенно иначе. Жетон для него являлся олицетворением всего того, кем он был, причем куда большим, чем пистолет. Он открывал все двери лучше любого ключа, наделял большей властью, нежели любые слова, любое оружие. Босх решил, что жетон ему жизненно необходим. Если он намерен лететь во Флориду и задурить Маккитрику голову, он должен выглядеть внушительно. Без жетона тут не обойтись.

Его жетон, скорее всего, лежал в ящике стола в кабинете замначальника управления Ирвина Ирвинга. Забрать его оттуда, не попавшись, не стоило и думать. Но он знал, где можно раздобыть другой, ничуть не менее подходящий для его целей.

Босх взглянул на часы. Было девять пятнадцать. До утренней летучки в Голливудском участке оставалось еще сорок пять минут. Уйма времени.

На парковку с тыльной стороны здания участка Босх въехал в пять минут одиннадцатого. Он был совершенно уверен, что Паундз, отличавшийся пунктуальностью во всем, что бы ни делал, уже прошел по коридору в свой кабинет со сводкой обо всех происшествиях за ночь. Летучку проводили каждое утро: собирали в кабинете начальника отдела, капитана патрульной службы, дежурного лейтенанта и начальника следственного бюро, которым, собственно, и являлся Паундз. Эти летучки были делом совершенно рутинным и никогда не затягивались больше чем на двадцать минут. Командный состав просто пил кофе и обсуждал ночные сводки и текущие проблемы, разбирал жалобы или планировал какие-то отдельные следственные мероприятия.

Босх вошел через заднюю дверь у вытрезвителя и по коридору прошел до помещения следственного отдела. Утро явно выдалось урожайным: к скамейкам в коридоре уже было пристегнуто наручниками четверо задержанных. Один из них, опустившийся наркоман, которого Босх неоднократно видел в участке и время от времени использовал как информатора, держа, впрочем, в голове вероятность того, что информация всегда может оказаться недостоверной, попросил у Босха сигарету. Курить в помещениях, принадлежащих городским службам, было строго запрещено, но Босх все равно поджег сигарету и вставил ее задержанному в рот, потому что его исколотые руки были защелкнуты в наручники у него за спиной.

— Ну, Харли, что на этот раз? — поинтересовался он.

— Не, ну если человек оставляет свой гараж открытым, он сам напрашивается, чтобы я туда заглянул. Разве не так?

— Это ты судье расскажи.

Босх двинулся было по коридору дальше, но тут еще один задержанный в дальнем конце коридора крикнул, обращаясь к нему:

— Эй, а мне сигаретку не дашь? Мне тоже покурить хочется до смерти.

— Все, нету больше, — отозвался Босх.

— Да и пошел ты!

— Да, так я и думал.

Он через заднюю дверь вошел в помещение следственного бюро и первым делом убедился, что закуток Паундза за стеклянной перегородкой пустует: лейтенант был на совещании. Потом бросил взгляд на вешалку в передней части зала. Его расчет оказался верен. Он двинулся по проходу между столами, на ходу обмениваясь кивками с другими детективами.

Эдгар сидел за столом напротив своего нового напарника, который устроился в старом кресле Босха. Эдгар услышал одно из обращенных к Босху: «Привет, Гарри!» — и обернулся.

— Эй, Гарри, ты тут какими судьбами?

— Да так, заскочил кое за чем. Погоди секундочку, я куртку скину, а то упарился весь, пока шел от машины.

Он подошел к вешалке рядом со столом Генри из антикварного отряда. Старик разгадывал кроссворд. Босх заметил, что тому уже неоднократно пришлось воспользоваться ластиком, так что линии сетки из черных стали серыми.

— Как дела, Генри? Далеко продвинулись?

— Детектив Босх.

Босх скинул куртку и повесил ее на вешалку, по соседству с серым пиджаком в клеточку. Босх знал, что пиджак принадлежит Паундзу. Вешая свою куртку, он встал спиной к Генри и всем остальным, запустил левую руку за пазуху пиджака, нащупал внутренний карман и выудил оттуда футляр с жетоном. Он знал, что обнаружит его там. Паундз был человеком привычки, а Босх однажды видел, как тот доставал из кармана пиджака футляр. Он сунул футляр в карман брюк и снова повернулся к Генри, который все это время не переставал говорить. Если его и смутила серьезность того, что он делает, то лишь на мгновение. Взять чужой жетон было преступлением, но, если бы не Паундз, Босх не лишился бы собственного жетона. В его глазах то, что сделал ему Паундз, было ровно настолько же скверно.

— Если вы пришли поговорить с лейтенантом, он на совещании, — сообщил Генри.

— Нет, Генри, я здесь не ради того, чтобы поговорить с лейтенантом. Я бы даже попросил вас не говорить ему о том, что я заходил. А то у него еще, чего доброго, давление подскочит. Я быстренько заберу свои вещички и уйду, хорошо?

— Договорились. Я тоже не хочу, чтобы он распсиховался.

Переживать о том, что кто-то еще доложит Паундзу о том, что он появлялся в отделе, не стоило. Босх дружески стиснул плечо старика, скрепляя договор, и направился к своему бывшему столу. Едва завидев его, Бернс поспешно привстал в кресле.

— Гарри, вас пропустить сюда?

Босху показалось, что он различил в голосе нового напарника Эдгара опасливые нотки. Ему даже стало в некотором смысле жалко беднягу, и он решил, что не будет к нему цепляться.

— Да, будь так добр, — бросил он. — Я подумал, что надо забрать мои вещи, чтобы ты мог разместиться по-человечески.

Босх обошел стол кругом и открыл ящик. Поверх кучи старых бумаг внутри обнаружились две коробочки мятных драже.

— Ой, простите, это мои, — торопливо сказал Бернс.

Он схватил конфеты и встал у стола, похожий на большого ребенка во взрослом костюме. Босх принялся рыться в бумагах.

На самом деле, все это, конечно, был спектакль. Он вытащил кое-какие бумаги, запихнул их в большой коричневый конверт и сделал приглашающий жест, давая Бернсу понять, что тот может вернуть конфеты на место.

— Смотри, Боб, аккуратнее.

— Меня зовут Билл. В каком смысле аккуратнее?

— Чтобы муравьи не набежали.

Босх подошел к шкафчикам, которые занимали всю боковую стену, и открыл ящик, к которому скотчем была приклеена его визитная карточка. Ящик был третий снизу, находился на уровне пояса и был практически пуст, если не считать пары папок. Снова повернувшись к столу спиной, он вытащил из кармана футляр с жетоном и опустил его в ящик. Там, следя за тем, чтобы со стороны ничего не было видно, он открыл футляр и достал золотой жетон. Его он убрал в один карман, а футляр в другой. Потом на всякий случай вытащил из ящика папку и закрыл его.

Развернувшись, он устремил взгляд на Джерри Эдгара.

— Ну вот, я забрал все, что хотел. Кое-какие личные вещи, которые могут мне понадобиться. Ну что там у вас, есть что-нибудь интересное?

— Не-а, все спокойно.

Босх подошел к вешалке, снова повернулся ко всем спиной и, одной рукой снимая с крючка свою куртку, второй в то же самое время вытащил из кармана брюк пустой футляр и сунул его обратно в карман пиджака Паундза. Потом натянул куртку, попрощался с Генри и опять подошел к столу, за которым сидел его бывший напарник.

— Ладно, я пошел, — сказал он Эдгару с Бернсом и взял со стола те самые две папки. — Не хочу, чтобы у Харви Девяносто Восемь Фунтов при виде меня случился припадок. Удачи, мальчики.

По пути на улицу Босх остановился и дал своему знакомому наркоману еще одну сигарету. Задержанного, который обругал его по пути сюда, на скамейке уже не было, а не то Босх расщедрился бы на сигарету и для него.

Усевшись в свой «мустанг», он бросил папки на заднее сиденье и вытащил из портфеля пустой футляр от своего жетона, в котором лежало его удостоверение. Сунув туда жетон Паундза, он решил, что, если никто не станет приглядываться, это вполне прокатит. На жетоне было выбито «лейтенант», в то время как в удостоверении Босха значилось «детектив». Эта мелочь Босха не беспокоила. Он очень надеялся, что Паундз в ближайшее время не хватится своего жетона. Лейтенант редко выезжал из участка на место преступления и, соответственно, необходимость достать жетон из футляра и показать его возникала у него не так уж и часто. Был неплохой шанс, что отсутствие жетона так и останется незамеченным. Главное — вовремя вернуть его на место, как только он провернет свою затею.

На прием к Кармен Инохос Босх в итоге приехал слишком рано. Он дождался ровно половины четвертого и только тогда постучал. Она улыбнулась при виде его, и он обратил внимание на то, что ее стол залит светом послеполуденного солнца, лучи которого били прямо в окно. Он направился было к креслу, в котором сидел все прошлые разы, но потом остановился и сел в то, что стояло слева от ее стола. Инохос это заметила и нахмурилась, глядя на него как на нашкодившего школьника.

— Если вы полагаете, что я придаю какое-то значение тому, какое кресло вы выбираете, то вы ошибаетесь.

— Правда? Что ж, буду иметь в виду.

Он поднялся и пересел в другое кресло. Ему нравилось сидеть у окна.

— Возможно, мне придется пропустить прием в понедельник, — сообщил он.

Инохос снова нахмурилась, на этот раз уже всерьез:

— Почему?

— Мне нужно уехать. Я постараюсь вернуться, но не гарантирую.

— Уехать? А как же ваше расследование?

— Это все как раз в рамках расследования. Я лечу во Флориду, чтобы отыскать следователя из тех, которые вели дело с самого начала. Один из них умер, второй живет во Флориде. Мне необходимо с ним поговорить.

— Но можно же просто позвонить?

— Я не хочу звонить. Не хочу давать ему возможность увильнуть от разговора.

Инохос кивнула.

— Когда вы улетаете?

— Сегодня вечером. Ночным рейсом до Тампы.

— Гарри, вы на себя в зеркало когда в последний раз смотрели? Вид у вас — краше в гроб кладут. Может, лучше хорошенько выспаться, а утром лететь?

— Нет, мне нужно попасть туда до прихода почты.

— В каком смысле?

— Долго объяснять. В общем, я хотел кое о чем вас попросить. Мне нужна ваша помощь.

Она какое-то время думала, по всей видимости решая, насколько готова ввязываться, не зная точно всей сути.

— Чего вы хотите?

— Вам когда-нибудь приходилось проводить для управления экспертизы?

— Несколько раз. — Она сощурилась, не очень понимая, к чему он клонит. — Время от времени меня просят оценить какие-то материалы или составить психологический портрет подозреваемого или что-нибудь в этом роде. Но в основном для этих целей нанимают специалистов со стороны. Судебных психиатров, у которых есть соответствующий опыт.

— Но вам доводилось бывать на месте преступления?

— Вообще-то, нет, ни разу. Я всегда работаю по фотографиям, которые мне приносят.

— Отлично.

Босх поставил на колени портфель, открыл его и, достав конверт с фотографиями с места преступления и фотопротоколом вскрытия, аккуратно положил его перед ней на столе.

— Это материалы того дела. Я не хочу на них смотреть. Не могу. Но мне нужно, чтобы кто-нибудь на них взглянул и сказал, что там. Возможно, ничего, но мне необходимо второе мнение. Те два следователя, которые занимались этим делом… в общем, можно сказать, что они им практически не занимались.

— Ох, Гарри, — покачала головой Инохос. — Не уверена, что это разумно. Почему вы обратились с этой просьбой именно ко мне?

— Потому что вы в курсе того, что я затеял. И потому, что я вам доверяю. Не думаю, что я могу довериться кому-то, кроме вас.

— А вы доверились бы мне, если бы меня не связывал этический кодекс, запрещающий мне разглашать то, о чем мы с вами тут говорим?

Босх некоторое время внимательно смотрел на нее.

— Не знаю, — произнес он наконец.

— Я так и предполагала.

Она отодвинула конверт в сторону.

— Давайте пока что отложим этот вопрос и продолжим сессию. Мне нужно как следует подумать.

— Хорошо, можете забрать их. Только не забудьте про них, ладно? Мне просто нужно ваше мнение о них. Как психиатра и как женщины.

— Посмотрим.

— Ладно, о чем вы хотите поговорить?

— Как продвигается ваше расследование?

— Это профессиональный вопрос, доктор Инохос? Или вам просто хочется побольше узнать про дело?

— Нет, мне хочется побольше узнать про вас. И я беспокоюсь за вас. Я по-прежнему не уверена, что то, что вы затеяли, безопасно — как в психологическом, так и в физическом смысле. Вы пытаетесь влезть в жизнь влиятельных людей. А я оказалась невольно в это замешана. Я знаю, что вы затеяли, но практически бессильна вас остановить. Боюсь, вы заманили меня в ловушку.

— Заманил вас в ловушку?

— Вы втянули меня во все это. Я готова поспорить, что вы хотели показать мне эти фотографии с той самой минуты, как только рассказали мне, что затеяли.

— Вы правы, хотел. Но я никуда вас не заманивал. Я думал, здесь я могу говорить о чем угодно. Разве не вы сами мне это сказали?

— Ладно, не заманивали, просто привели в ту точку, где я сейчас нахожусь. Я должна была это предвидеть. Давайте пойдем дальше. Я хотела бы поподробнее поговорить об эмоциональных аспектах того, что вы затеяли. Почему вам так важно найти убийцу, несмотря на то что прошло уже столько лет?

— Мне кажется, это очевидно.

— И тем не менее я прошу вас пояснить для меня.

— Не могу. Не могу облечь это в слова. Я знаю лишь, что после того, как ее не стало, для меня все переменилось раз и навсегда. Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы она осталась жива, но… все переменилось.

— Вы понимаете, что вы только что сказали и что это значит? Вы рассматриваете свою жизнь как две отдельные части. Первая часть — жизнь с ней, которая видится вам наполненной безоблачным счастьем, в то время как, я более чем уверена, это далеко не всегда было так. Вторая — это ваша жизнь после, которая, по вашим собственным словам, недотягивает до ваших ожиданий или в некоторой степени вас не удовлетворяет. Ваши недавние отношения, возможно, внесли в нее некоторое количество радости, но в общем и целом вы все равно чувствовали себя, да и всегда были несчастным человеком.

Она сделала небольшую паузу, но Босх не стал ничего отвечать. Он понимал, что она еще не договорила.

— А теперь все травмы нескольких последних лет, как ваши личные, так и всего вашего сообщества в целом, заставили вас начать пересматривать свою жизнь. И боюсь, вы пришли к выводу, сознательному или бессознательному, что, вернувшись в прошлое и восстановив в каком-то виде справедливость в отношении того, что случилось с вашей матерью, вы тем самым каким-то образом исправите свою жизнь. И в этом как раз заключается проблема. Чем бы ни закончилось это ваше частное расследование, оно никоим образом ничего не изменит. Это попросту невозможно.

— Вы хотите сказать, что я не должен оправдывать то, кто я сейчас, тем, что случилось тогда?

— Нет, Гарри, послушайте меня. Я всего лишь пытаюсь донести до вас, что человек — это сумма многих слагаемых, в нем нет ничего однозначного. Это как домино. Чтобы вы оказались там, где вы есть сейчас, должно совпасть несколько костяшек. Нельзя просто перескочить с первой костяшки на последнюю.

— Значит, по-вашему, мне нужно сдаться? Просто взять и все бросить?

— Я этого не говорю. Но мне сложно представить, какую эмоциональную выгоду вы можете от этого получить. На самом деле, боюсь, существует вероятность, что вы можете причинить себе этим больше вреда, чем пользы. Какой тогда смысл этим заниматься?

Босх поднялся и подошел к окну. Его взгляд был устремлен наружу, но он не отдавал себе отчета в том, что видит. Теплые солнечные лучи ласкали его лицо сквозь стекло.

— Я не знаю, что имеет смысл, а что нет, — заговорил он, не глядя на Инохос. — Я знаю лишь, что для меня то, что я это делаю, очень даже имеет смысл. На самом деле, я… Не знаю даже, как правильно это сформулировать… Наверное, мне стыдно. Мне стыдно, что я не сделал этого уже давным-давно. Все эти годы тот, кто это совершил, гулял на свободе. У меня такое чувство, что я каким-то образом тем самым ее предал… что я предал самого себя.

— Это очень понятное чув…

— Помните, что я сказал вам тогда, в первый день? Или все имеют значение, или никто. Так вот, она долго не имела никакого значения. Ни для полицейского управления, ни для общества в целом, ни даже для меня. Я должен это признать. Ни даже для меня. А потом я открыл уголовное дело и увидел, что ее смерть просто спустили на тормозах. Про нее просто забыли. И я тоже забыл. Кто-то решил, что ее убийство может остаться безнаказанным, потому что она не имела никакого значения. Они сделали это, потому что могли. И теперь, когда я думаю о том, как долго я с этим всем мирился, мне хочется… не знаю, сгореть со стыда.

Он умолк, не в состоянии выразить словами то, что ему хотелось до нее донести. Потом снова посмотрел в окно и увидел, что копченые утиные тушки, висевшие в витрине мясницкой лавки, исчезли.

— Знаете, — произнес он, — может, она и была тем, кем была, но иногда мне кажется, что я все равно был ее недостоин… Наверное, я сам заслужил все то, что со мной произошло в жизни.

Он умолк, по-прежнему не глядя на нее. Прошло некоторое время, прежде чем Инохос заговорила.

— Наверное, я сейчас должна вам сказать, что вы к себе несправедливы, но, боюсь, это ничем не поможет.

— Нет, не поможет.

— Вы не могли бы сесть в кресло? Пожалуйста.

Босх повиновался. Наконец, после того как он опустился в кресло, их глаза встретились. Инохос заговорила первой:

— Я пытаюсь донести до вас, что вы смешиваете все в кучу. Ставите телегу впереди лошади. Вы не можете считать себя ответственным, потому что не исключено, что дело и в самом деле замяли по указке сверху. Во-первых, вы не имели к этому никакого отношения, во-вторых, вы об этом даже не подозревали, пока не ознакомились с делом на этой неделе.

— Да неужели вы не понимаете?! Почему я не ознакомился с ним раньше? Я же не первый день в управлении работаю. Я двадцать лет как полицейский. Давным-давно надо было это сделать. Ну, то есть какая разница, знал я подробности или нет. Я знал, что ее убили и никого так и не привлекли за это к ответственности. Этого было достаточно.

— Послушайте, Гарри, просто обдумайте все это, ладно? Сегодня, пока будете лететь, подумайте на эту тему. Вами движут благородные побуждения, но вы должны позаботиться о том, чтобы не сделать себе еще хуже. В конечном итоге оно того не стоит. Оно не стоит той цены, которую, возможно, вам придется заплатить.

— Не стоит? Убийца гуляет на свободе. Считая, что ему все сошло с рук. Он много лет так считал. Три десятилетия. И я намерен положить этому конец.

— Вы не понимаете, что я пытаюсь вам объяснить. Я вовсе не хочу, чтобы виновный ушел от ответственности. Тем более виновный в убийстве. Но я сейчас говорю о вас. Вы — единственное, что меня волнует во всем этом деле. Ни одно живое существо без нужды не приносит себя в жертву и не причиняет себе вред. Это основополагающий закон природы. Инстинкт выживания, если хотите. И боюсь, обстоятельства вашей жизни могли притупить ваши навыки выживания. Вы действуете без оглядки на то, чего это будет стоить вам эмоционально, физически, в любом другом отношении. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось.

Инохос остановилась, чтобы перевести дух. Босх ничего не сказал.

— Должна сказать, — продолжила она негромко, — что мне все это очень не нравится. Такой ситуации в моей практике никогда не было, а через меня за девять лет работы прошло очень много полицейских.

— Что ж, у меня для вас плохая новость, — улыбнулся он. — Вчера ночью я вломился на вечеринку, которую Миттел устроил в своем доме. Думаю, я изрядно его напугал. Во всяком случае, сам я испугался.

— Вашу ж мать!

— Это какой-то новый психиатрический термин? Боюсь, он мне незнаком.

— Не смешно. Зачем вам это понадобилось?

Босх на некоторое время задумался.

— Не знаю. Это был в некотором роде экспромт. Я проезжал мимо его дома и увидел, что там идет вечеринка. Ну и, в общем… Меня это почему-то разозлило. Он вечеринки закатывает, а моя мать…

— Вы говорили с ним об этом деле?

— Нет. Я ему даже не представился. Мы несколько минут мило поболтали о том о сем, а потом я на прощание кое-что ему оставил. Помните газетную вырезку, которую я показывал вам в среду? Вот ее и оставил. Я видел, как он ее читал. Думаю, это доставило ему несколько неприятных минут.

Инохос ахнула.

— А теперь взгляните на то, что вы сделали, со стороны, как непредвзятый наблюдатель. По-вашему, это был разумный шаг?

— Я уже об этом думал. Нет, это не было разумно. Это была ошибка. Возможно, он предупредит Конклина. Они оба будут в курсе, что кто-то идет по их следу. И будут готовы.

— Вот видите, вы только что подтвердили мои опасения. Я хочу, чтобы вы дали мне слово, что не будете больше делать никаких глупостей.

— Я не могу.

— Что ж, в таком случае вынуждена вам сообщить, что закон о медицинской тайне может быть нарушен, если у терапевта есть основания полагать, что пациент подвергает опасности себя или других. Я сказала, что я практически бессильна вас остановить. Но не полностью.

— И вы пойдете к Ирвингу?

— Пойду, если сочту, что вы ведете себя безрассудно.

Босх понял, что она снова уложила его на обе лопатки, и его охватил гнев, но он быстро подавил его и вскинул руки над головой в знак того, что сдается:

— Ладно. Я не стану больше вламываться без приглашения на вечеринки.

— Нет. Этого недостаточно. Я хочу, чтобы вы держались подальше от этих людей, которые, по вашему мнению, могут быть причастны к делу.

— Я готов пообещать вам, что не стану приближаться к ним до тех пор, пока не соберу на них железобетонные доказательства.

— Я серьезно.

— И я тоже.

— Очень на это надеюсь.

В кабинете почти на минуту воцарилось молчание. Обоим необходимо было успокоиться. Она слегка крутилась в своем кресле туда-сюда, не глядя на него, — видимо, обдумывала, о чем говорить дальше.

— Давайте продолжим, — произнесла она наконец. — Вы понимаете, что это ваше расследование отодвинуло на задний план все то, чем мы должны были здесь заниматься?

— Понимаю.

— Значит, нам с вами предстоит встречаться в этом кабинете несколько дольше, чем запланировано.

— Ну, меня это больше не беспокоит. Мне так или иначе нужно свободное время, чтобы довести до конца мое расследование.

— Все для вас, — саркастическим тоном отозвалась она. — Ладно, тогда я хотела бы вернуться к инциденту, который привел вас ко мне. В прошлый раз вы отделались несколькими общими словами. И я понимаю почему. Думаю, тогда мы с вами еще только присматривались друг к другу. Но теперь, когда этот этап позади, я хотела бы услышать более подробный рассказ. В прошлый раз вы сказали, что это лейтенант Паундз был зачинщиком?

— Совершенно верно.

— Каким образом?

— Ну, во-первых, он начальник следственного отдела, хотя сам на следствии никогда не работал. Вернее, официально он, скорее всего, в какой-то момент посидел пару месяцев за столом в отделе, чтобы было что вставить в резюме, но по сути он не детектив, а администратор. Из тех, кого мы зовем робократами. Бюрократ с полицейским жетоном. Он совершенно не разбирается в том, как раскрывают преступления. Единственное, что он умеет, это графики раскрываемости чертить. Ему что опрос, что допрос — без разницы. Да и бог бы с ним. У нас в управлении таких, как он, пруд пруди. Пока они делают свою работу и не мешают мне делать мою, меня это не колышет. Беда в том, что Паундз не понимает, где он хорош, а где плох. Это уже неоднократно приводило к конфликтам. И в итоге закончилось тем самым пресловутым инцидентом, как вы это упорно именуете.

— И что же он сделал?

— Полез к моему подозреваемому.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Когда вы привозите в отдел подозреваемого по делу, которое расследуете, он ваш, и только ваш. Никто не должен к нему даже близко подходить, понимаете? Одно неверное слово, один неверный вопрос — и все может пойти насмарку. Это основополагающее правило: не трогай чужого подозреваемого. Не важно, лейтенант ты или начальник отела, правило для всех одно: не лезь без разрешения тех, кто ведет дело.

— И что произошло?

— Как я уже рассказывал вам в прошлый раз, мы с моим напарником Эдгаром привезли в отдел подозреваемого. Была убита женщина. Из тех, что рекламируют свои, с позволения сказать, услуги в специализированных газетенках, которые можно купить на Голливудском бульваре. Она приехала по вызову в один из низкопробных мотелей на бульваре Сансет, обслужила клиента, после чего получила удар ножом, который и стал причиной смерти. Это если в двух словах. Удар был нанесен в верхнюю часть грудной клетки справа. Но парень оказался не дурак. Он звонит в полицию и говорит, что нож принадлежит ей и что она, угрожая ему этим ножом, пыталась его ограбить. А он-де в пылу борьбы оттолкнул ее руку, и лезвие каким-то образом воткнулось ей в грудь. То есть с его стороны это была самооборона. Так вот, приезжаем мы с Эдгаром на место и сразу же видим, что некоторые вещи с его рассказом ну никак не сходятся.

— Какие, например?

— Ну, во-первых, он оказался намного ее крупнее. Мне сложно представить, чтобы она могла броситься на него с ножом. Далее, сам нож. Скромный такой восьмидюймовый ножичек, зазубренный, для нарезки бифштексов. А у дамочки, заметим, сумочка крошечная и даже без ремешка.

— Клатч.

— Ну да, наверное. В общем, этот нож туда просто не поместился бы. А как тогда она его принесла? Одежда на ней была, как говорится, в облипку, так что на теле она его спрятать тоже не могла. Но и это еще не все. Если она собиралась ограбить этого малого, зачем было предварительно заниматься с ним сексом? Вытащила бы нож, забрала у него все, что хотела, и ушла. Но ничего этого не было. Тот тип заявил, что сначала они занимались сексом, а потом она набросилась на него. Это объясняло, почему она была без одежды, но в то же самое время порождало новые вопросы. Какой смысл пытаться ограбить кого-то в чем мать родила? Куда ты потом в таком виде убежишь?

— Тот парень врал.

— Вот именно. Это было очевидно. Дальше — больше. В ее сумочке — клатч, да, так вы ее назвали? — обнаружился клочок бумаги с названием мотеля и номером комнаты. Написаны они были правой рукой. А удар ножом, как я уже говорил, был нанесен в верхнюю часть грудной клетки справа. И вот тут обнаруживается противоречие. Если она бросилась на него с ножом, то он, скорее всего, при этом должен был быть у нее в правой руке. И если тот тип перехватил ее руку и оттолкнул ее, рана была бы слева, а не справа.

Босх прижал согнутую правую руку к груди, наглядно продемонстрировав, что попасть при этом ножом в правую половину грудной клетки было бы затруднительно.

— Ну и еще всякие несостыковки по мелочи. Например, рана была направлена сверху вниз, что также невозможно, если нож был в правой руке. В таком случае она должна была быть направлена снизу вверх.

Инохос кивнула в знак того, что понимает.

— Загвоздка была в том, что у нас не было никаких физических улик, которые опровергали бы его рассказ. Вообще ни одной. Только интуиция, которая подсказывала нам, что она не могла повести себя так, как он говорил. Одного направления раны было недостаточно. Кроме того, в его пользу говорил нож. Он лежал на кровати, и на рукоятке были явственно видны кровавые отпечатки. У меня не было никаких сомнений в том, что они будут принадлежать ей. Прижать ее пальцы к рукоятке уже после того, как она умерла, не составило бы никакого труда. Так что, хотя я и не считал, что отпечатки стоит принимать во внимание, это не имело никакого значения. Значение имело то, что решит прокурор и что в итоге скажут присяжные. В подобных делах защита всегда напирает на отсутствие неопровержимых доказательств, которые позволили бы точно установить вину подозреваемого. Так что нам требовалось что-то посущественнее интуиции.

— И что было дальше?

— Ну, мы называем такие ситуации «он сказал, она сказала». Слово одного человека против слова другого, только в данном случае другой, вернее, другая была мертва, что лишь еще больше все осложняло. У нас не было ничего, кроме его версии. В таких случаях клиента надо колоть. Обрабатывать. Методов для этого есть множество. Но, по сути, ты везешь его в номера и начинаешь ломать. Мы…

— В номера?

— Комнаты для допроса. В отделе. Мы привели этого типа в номер. Как свидетеля. Официально мы его не задерживали. Вежливо попросили его проехать с нами, сказали, что нам необходимо уточнить кое-какие подробности, и он согласился. Прямо весь такой из себя готовый сотрудничать. Спокойный как удав. Мы посадили его в комнату, а потом вместе с Эдгаром пошли к ребятам из патрульной службы за кофе. У них там отличный кофе. Им от щедрот какого-то ресторана, который разрушился во время землетрясения, перепала роскошная кофемашина. К ним теперь все ходят за кофе. В общем, идем мы с Эдгаром, никуда не спешим, обсуждаем, как будем колоть этого типа, кто что будет говорить и так далее. А тем временем этот чертов дебил Паундз — прошу прощения, доктор, — проходя мимо, видит этого типа через окошечко в стене комнаты, заваливается к нему и начинает его просвещать. А…

— В каком смысле просвещать?

— Зачитывает ему его права. Это наш свидетель, Паундз видит его в первый раз в жизни, но решает, что его долг — растолковать задержанному, что к чему. Он, видите ли, подумал, что мы об этом позабыли.

Босх с возмущенным видом посмотрел на Инохос и увидел, что она не понимает.

— Разве это не было правильно? — спросила она. — Разве по закону вы не обязаны уведомить человека о его правах?

Босх усилием воли обуздал свой гнев, напомнив себе, что, хотя Инохос и работала на управление, она все равно не была посвящена во внутреннюю кухню. Ее представления о работе полиции явно основывались скорее на материалах средств массовой информации, нежели на том, как дела обстояли в действительности.

— Позвольте мне кратенько рассказать вам, как оно должно быть по закону и как все обстоит на самом деле. Мы, полицейские, по сути, являемся заложниками этого закона. Он предписывает нам сообщить преступнику — ну или, по крайней мере, предполагаемому преступнику — примерно следующее: послушай, приятель, мы считаем, что ты совершил преступление, и, хотя Верховный суд и любой юрист посоветовал бы тебе молчать как рыба, может, ты все-таки поговоришь с нами? Так далеко не уедешь. Приходится действовать в обход. Пускать в ход где хитрость, где блеф, где полуправду. Балансировать, как канатоходец на канате. Тогда есть шанс, что если ты будешь осторожен, то тебе удастся протащить дело через суд. Так что, когда какой-нибудь болван, который ни черта ни в чем не смыслит, заявляется к твоему фигуранту и начинает втирать ему про его права, это может пустить насмарку весь день, не говоря уже о деле.

Он умолк и внимательно посмотрел на Инохос. Скептическое выражение на ее лице никуда не делось. Хорошо, наверное, быть законопослушной гражданкой, когда представления не имеешь о том, что на самом деле происходит на улицах, с раздражением подумал Босх.

— Как только кому-то разъяснили его права, на этом можно ставить точку, — сказал он. — Делу конец. Ну, в общем, вернулись мы с Эдгаром, а этот тип нам и заявляет: хочу, мол, адвоката. Я ему в ответ — какой такой адвокат, зачем адвокат? Ты же свидетель, а не подозреваемый, а он нам и говорит, что к нему только что заходил лейтенант и зачитал ему его права. Даже не знаю, кого я в тот момент ненавидел больше — Паундза, который все испортил, или этого мудака, который убил девушку.

— А скажите, что произошло бы, если бы Паундз не сделал то, что он сделал?

— Мы расположили бы того типа к себе, попросили его еще раз рассказать о том, как все произошло, во всех подробностях, и надеялись, что вылезут нестыковки с тем, что он рассказал патрульным. А потом сказали бы: нестыковки в ваших показаниях переводят вас в разряд подозреваемых. И вот тогда уже разъяснили бы ему его права и, возможно, приперли бы его к стенке этими самыми нестыковками. Мы бы попытались вытянуть из него признание, и, возможно, нам бы это удалось. Наша работа по большей части заключается в том, что мы пытаемся разговорить людей. И это выглядит совсем не так, как показывают по телевизору. Это в тысячу раз более трудная и грязная работа. Но мы, как и вы, всего-навсего пытаемся разговорить людей… Во всяком случае, я именно так это вижу. Но мы никогда не узнаем, что могло бы произойти, и все из-за Паундза.

— И что же произошло после того, как вы узнали, что ему разъяснили его права?

— Я вышел из комнаты и направился прямиком в закуток к Паундзу. Он понял, что сейчас что-то будет, потому что при виде меня привстал со своего места. Я это помню. Я спросил его — это он проинформировал моего фигуранта? Он сказал «да», и тут-то все и закрутилось. Сначала мы орали друг на друга… а что было потом, я не помню. Я не пытаюсь ничего отрицать, я просто не помню подробностей. Видимо, я схватил его за грудки и толкнул. А он полетел лицом прямо в стекло.

— И что вы тогда сделали?

— Ну, тут в его закуток понабежали ребята и выволокли меня оттуда. Начальник участка отправил меня домой. Паундзу пришлось поехать в «травму», потому что у него был сломан нос. Он написал заявление в отдел внутренних расследований, и меня отстранили. Потом в дело вмешался Ирвинг, и отстранение превратилось в принудительный отпуск. Так я и оказался здесь.

— А ваше расследование чем закончилось?

— Да ничем. Тот тип отказался говорить. Вызвал своего адвоката, и он посоветовал ему просто ждать. В прошлую пятницу Эдгар пошел со всем, что удалось накопать, в прокуратуру, а они послали его куда подальше. Сказали, что не собираются идти в суд с делом, в котором нет ни единого свидетеля, только потому что мы обнаружили в нем какие-то мелкие нестыковки. Экспертиза установила, что отпечатки на рукояти ножа принадлежат самой убитой. Какая неожиданность! В общем, оказалось, что она не имеет значения. Во всяком случае, не настолько, чтобы они пошли ради нее на риск проиграть дело.

В кабинете снова повисло молчание. Босх предполагал, что Инохос думает о параллелях между этим делом и делом о смерти его матери.

— Итого, — произнес он наконец, — убийца гуляет на свободе, человек, благодаря которому это произошло, сидит на своем месте, разбитое стекло уже заменили — все как всегда. Это наша система. Я взорвался, и посмотрите, чем это закончилось для меня. Принудительным отпуском и, возможно, вылетом с работы.

Инохос откашлялась, прежде чем заговорить.

— Теперь, когда вы рассказали мне об обстоятельствах, связанных с тем, что произошло, несложно понять, отчего вы разозлились. Но не то, как вы в результате себя повели. Вам никогда не приходилось слышать выражение «амок нашел»?

Босх покачал головой.

— Его обычно используют для описания яростной вспышки, причины которой кроются в том, что человек живет под постоянным давлением. Постепенно оно накапливается, и в какой-то момент происходит взрыв — зачастую направленный не совсем на тот объект, который несет ответственность за давление.

— Если вы хотите, чтобы я сказал, что Паундз был невинной жертвой, то вы этого не дождетесь.

— Я этого не хочу. Я хочу, чтобы вы взглянули на эту ситуацию и проанализировали, как такое могло произойти.

— Я не знаю. Это произошло само собой.

— Когда вы проявляете к кому-то физическую агрессию, у вас не возникает ощущения, что вы опускаетесь на один уровень с человеком, которого отпустили за недостатком улик?

— Даже и близко не возникает, доктор. И вот что я вам скажу: вы можете анализировать все части моей жизни, добавлять к ним землетрясения, пожары, наводнения, уличные беспорядки и даже Вьетнам, но когда мы с Паундзом оказались один на один за той стеклянной загородкой, все это не играло совершенно никакой роли. Можете называть это хоть амоком, хоть как угодно. Иногда момент — единственное, что играет роль, и в тот момент я поступил так, как должен был поступить. И если эти сессии призваны заставить меня считать, что я поступил неправильно, давайте закончим здесь и сейчас. Позавчера Ирвинг поймал меня в вестибюле и предложил подумать о том, не стоит ли мне извиниться перед Паундзом. Так вот, хрен ему, а не извинения. Я поступил правильно.

Инохос кивнула и заерзала в своем кресле. Выражение ее лица стало еще более встревоженным, чем было во время его обличительной речи. Наконец она взглянула на часы, и он последовал ее примеру. Время приема закончилось.

— Что, — спросил он ее, — я отбросил достижения психотерапии на столетие назад?

— Нет, вовсе нет. Чем больше ты узнаешь человека и чем глубже погружаешься в его обстоятельства, тем лучше понимаешь, что движет людьми в целом. Поэтому-то я так и люблю свою работу.

— Могу ровно то же самое сказать о себе.

— Вы говорили с лейтенантом Паундзом после того инцидента?

— Я видел его, когда заходил отдать ключи от машины. Он велел мне ее сдать. Когда я зашел к нему в кабинет, он едва не впал в истерику. Он полное ничтожество, и, думаю, сам прекрасно это знает.

— Обычно с такими людьми так и бывает.

Босх наклонился вперед, готовый подняться и уйти, но тут его взгляд упал на конверт, который Инохос отодвинула на край стола.

— Так что вы решили насчет фотографий?

— Я знала, что вы напомните мне о них.

Она посмотрела на конверт и нахмурилась.

— Мне нужно подумать. Это непростой вопрос. Могу я оставить их у себя до вашего возвращения из Флориды? Или они вам понадобятся?

— Пусть побудут у вас.

В четыре сорок утра по калифорнийскому времени самолет приземлился в аэропорту Тампы. Босх с мутными от недосыпа глазами, прильнув к иллюминатору салона экономкласса, смотрел, как за стеклом занимается первый в его жизни флоридский рассвет. Пока они подруливали к терминалу, он снял часы и перевел стрелки на три часа вперед. Ему очень хотелось завалиться в ближайший к аэропорту мотель и поспать, но время поджимало. Если верить автомобильной карте, которую он с собой захватил, до Венеции было еще как минимум два часа езды.

— До чего же приятно видеть голубое небо!

Это была женщина, сидевшая в соседнем кресле, у прохода. Она всем телом подалась вбок и вперед, как и он, тоже глядя в иллюминатор. Хотя на вид ей можно было дать лет сорок пять, волосы у нее поседели до срока и были практически белыми. На взлете они уже перекинулись парой слов; в отличие от Босха, который ненадолго летел во Флориду по делам, она возвращалась в родные края после пяти лет жизни в Городе ангелов. Босх не стал спрашивать, к чему или к кому она возвращается, но ему было бы интересно узнать, поседела она еще до или уже после того, как пять лет назад приземлилась в Лос-Анджелесе.

— Угу, — отозвался он. — Эти ночные перелеты, кажется, длятся целую вечность.

— Нет, я имею в виду смог. Здесь его нет.

Босх покосился на нее, потом снова перевел взгляд на небо в иллюминаторе:

— Пока нет.

Впрочем, она была права. Здешнее небо радовало глаз яркой голубизной, которую ему нечасто доводилось видеть в Лос-Анджелесе. Это была безмятежная лазурь, по которой, точно сны, проплывали белоснежные купы кучевых облаков.

Пассажиры потянулись к выходу из самолета. Босх дождался, пока салон опустеет, поднялся и потянулся, разминая затекшую спину. Позвонки захрустели, точно падающие костяшки домино. Он снял с багажной полки дорожную сумку и зашагал по проходу.

Едва он ступил на трап, как его влажным нагретым полотенцем накрыла флоридская душная жара. Он поспешил нырнуть в кондиционированную прохладу терминала и решил, что, пожалуй, брать напрокат кабриолет все-таки не станет.

Полчаса спустя он уже мчал по шоссе 275, проложенному через залив Тампа, на еще одном арендованном «мустанге». Окна были наглухо закрыты, и кондиционер работал на полную мощность, но с Босха все равно градом лил пот. Непривычно высокая влажность делала свое дело.

Больше всего его поразило то, что Флорида оказалась плоской, как стол. За сорок пять минут езды нигде не промелькнуло ни единого холма, пока впереди не показалась рукотворная горбатая громада моста Скайвей, перекинутого через устье залива Тампа. Босх знал, что мост этот построен на месте другого, который рухнул после того, как в одну из его опор врезался сухогруз, но бесстрашно въехал на него и помчал вперед с превышением скорости. В конце концов, он прилетел из Лос-Анджелеса, где после землетрясения неофициальный верхний предел скорости проезда под мостами и виадуками находился в дальней правой части спидометра.

После моста скоростная автомагистраль слилась с местным шоссе, и через два часа после посадки он уже въезжал в Венецию. Выкрашенные в пастельные цвета маленькие мотельчики по обочинам Тамиами-Трейл казались необыкновенно манящими, но Босх, превозмогая усталость, поехал дальше в поисках какой-нибудь сувенирной лавки и таксофона.

И то и другое нашлось на торговой плазе[16] «Корал риф». Сувенирная лавка открывалась только в десять, так что Босху надо было как-то убить пять минут. Он дошел до таксофона и стал листать справочник в поисках телефона местного почтового отделения. Таковых в городке оказалось целых два, поэтому Босху пришлось достать блокнот и проверить почтовый индекс Джейка Маккитрика. Наугад позвонив в первое из них, он узнал, что индекс Маккитрика обслуживает второе. Он поблагодарил почтового клерка за информацию и повесил трубку.

Когда открылась сувенирная лавка, Босх направился прямиком к стойке с открытками, выбрал одну, в ярко-красном конверте, и, даже не взглянув, что на ней написано, пошел к кассе. По дороге он захватил еще местную карту и вместе с открыткой положил ее на прилавок перед кассиршей.

— Какую красивую открытку вы выбрали, — сказала пожилая женщина, пробивавшая его покупку. — Вашей даме наверняка очень понравится.

Она еле шевелилась, и Босх с трудом подавил желание перегнуться через прилавок и самому начать нажимать кнопки кассы вместо нее.

Вернувшись в машину, Босх засунул чистую открытку в конверт, заклеил его и написал имя Маккитрика и номер абонентского ящика. Потом завел машину и выехал обратно на дорогу.

То и дело сверяясь с картой, он за пятнадцать минут отыскал почтовое отделение на Вест-Венис-авеню. Внутри почти никого не было. За столиком древний старик медленно выводил на конверте какой-то адрес. Две пожилые женщины стояли в очереди к окошечку. Босх встал за ними и подумал, что, хотя пробыл во Флориде всего-то пару часов, уже успел увидеть кучу пенсионеров. Все было так, как ему рассказывали.

Босх огляделся по сторонам и заметил на стене над прилавком видеокамеру. Она была направлена таким образом, чтобы отслеживать скорее посетителей и потенциальных грабителей, нежели служащих, хотя, вероятно, их рабочие места тоже полностью попадали в кадр. Босха это не смутило. Он вытащил из кармана десятидолларовую купюру, аккуратно ее согнул и приложил к красному конверту. Потом порылся по карманам в поисках мелочи и набрал нужную сумму без сдачи. Женщину, стоявшую перед ним, обслуживали просто невыносимо долго.

— Следующий!

Следующим был Босх. Он подошел к окошечку. За ним сидел тучный клерк лет шестидесяти с белоснежной бородой. Лицо у него было очень красное, как будто он был страшно на что-то зол.

— Мне нужна марка.

Босх выложил на прилавок горку мелочи и конверт. Поверх него лежала согнутая пополам десятидолларовая купюра. Почтальон сделал вид, что не видит ее.

— Скажите, а почту по абонентским ящикам уже разложили?

— Сейчас как раз раскладывают.

Он протянул Босху марку и сгреб с прилавка мелочь. Ни к конверту, ни к десятке он даже не прикоснулся.

— В самом деле?

Босх взял конверт, лизнул марку и наклеил ее. Потом положил конверт обратно на прилавок поверх десятки. Он был совершенно уверен, что почтальон внимательно наблюдает за его действиями.

— В общем, у моего дяди Джейка сегодня день рождения, и я очень хочу передать ему эту открытку. Может, кто-нибудь положит ее в его ящик? Тогда он заберет ее, когда придет сегодня за почтой. Я бы сам к нему заехал, чтобы поздравить лично, но мне нужно возвращаться на работу.

Босх придвинул конверт вместе с лежащей под ним десяткой поближе к белобородому толстяку.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал тот.

Он наклонился влево и слегка повернулся в сторону, чтобы укрыться от видеокамеры, и ловким движением подхватил конверт вместе с десяткой. В следующее мгновение купюра перекочевала из одной руки в другую и исчезла у него в кармане.

— Я сейчас вернусь, — крикнул он в зал.

Выйдя в вестибюль, Босх отыскал абонентский ящик под номером 313 и сквозь крохотное стеклянное окошечко заглянул внутрь. Там лежал красный конверт и еще два белых письма. Один из белых конвертов перевернулся, и Босх смог даже различить часть обратного адреса.

Босх был практически уверен, что в этом конверте пенсионный чек Маккитрика. Успел! Он вышел из почтового отделения, купил в маленьком магазинчике по соседству два стаканчика кофе и коробку пончиков и, вернувшись обратно в свой раскаленный «мустанг», стал ждать. А ведь это был еще даже не май. Как люди выживали здесь летом?

После примерно часового наблюдения за дверью почтового отделения Босх заскучал и включил радио. Приемник оказался настроен на волну местной евангелической радиостанции. Мужской голос с непередаваемым южным акцентом вдохновенно вещал какую-то высокопарную муть. До Гарри не сразу дошло, что речь идет о землетрясении в Лос-Анджелесе. Он решил не переключать канал.

— И я задаюсь вопросом: случайно ли это катастрофическое бедствие поразило город, являющийся самым сердцем индустрии, которая отравляет всю нацию ядом порнографии? Едва ли! Я полагаю, что Господь своей карающей десницей нанес удар по нечестивцам, занятым этим отвратительным многомиллиардным промыслом, когда сотряс земную твердь и расколол ее. Это знак, друзья мои, знак, возвещающий о грядущих потрясениях. Знак, что все мы живем неправедной…

Босх выключил радио. Из почтового отделения только что вышла женщина с несколькими конвертами в руках, среди которых красным пятном выделялся тот самый, который он час назад купил в сувенирной лавке, и направилась к припаркованному серебристому «линкольну». Босх автоматически записал номер, хотя в этой части штата у него не было знакомых коллег, которые могли бы пробить для него этот номер по базе. На вид женщине было хорошо за шестьдесят. Босх ожидал увидеть мужчину, но, судя по возрасту, это могла быть жена Маккитрика. Он завел машину и дождался, пока она выедет с парковки.

Она поехала по главному шоссе на север, в направлении Сарасоты. Машины еле ползли. Минут через пятнадцать, преодолев от силы мили две, «линкольн» свернул налево, на Вамо-роуд, а затем почти сразу же ушел направо, на узкую дорожку, практически скрытую между высокими деревьями и густыми кустами. Босх ехал следом секундах в десяти. Подъехав к дорожке, он сбросил скорость, но сворачивать не стал. В глубине среди деревьев он разглядел знак:

«Линкольн» притормозил перед будкой охраны и, дождавшись, когда поднимется красно-белый шлагбаум, поехал дальше. Шлагбаум опустился.

— Черт!

Такого Босх не ожидал. Ему казалось, что за пределами Лос-Анджелеса закрытые жилые комплексы — редкость. Еще раз взглянув на знак, он развернулся и выехал обратно на дорогу. Если ему не изменяла память, прямо перед поворотом на Вамо он видел еще одну торговую площадь.

Там он купил газету «Сарасота геральд-трибьюн». В разделе объявлений о продаже недвижимости фигурировали восемь квартир в комплексе «Пеликанья бухта», но только три из них были выставлены на продажу владельцами. Босх отыскал таксофон и позвонил по номеру из первого объявления. Там включился автоответчик. По второму телефону ответила женщина, которая сообщила, что ее муж на весь день уехал играть в гольф, а без него она показывать квартиру не хочет. Зато женщина, которая сняла трубку в третьей квартире, не просто пригласила Босха приехать прямо сейчас, но даже пообещала угостить его свежеприготовленным домашним лимонадом.

Повесив трубку, Босх на мгновение почувствовал себя виноватым. Не очень-то красиво было пользоваться доверием незнакомого человека, который просто пытался продать свою квартиру. Впрочем, он быстро заглушил голос совести, сказав себе, что женщина все равно не узнает, что ее использовали втемную, а для него это единственный способ добраться до Маккитрика.

Босх благополучно преодолел шлагбаум на въезде и справился у охранника, как отыскать дом его недавней собеседницы, после чего неторопливо покатил по дорожкам утопающего в густой зелени комплекса, высматривая серебристый «линкольн». Очень скоро ему стало понятно, что живут тут главным образом пенсионеры. Они то и дело попадались навстречу, кто в машинах, кто пешком, практически поголовно совершенно седые и дочерна загорелые. Он очень быстро засек «линкольн», заглянул в карту, которой снабдил его охранник, и решил, что сначала ненадолго заедет на обещанный лимонад, чтобы не вызывать лишних подозрений. Но тут на глаза ему попался еще один серебристый «линкольн». Судя по всему, у старичков это была популярная модель. Он вытащил блокнот и сверился с номером, который был у него записан. Обе машины были не те.

Он поехал дальше и наконец в дальнем конце комплекса обнаружил нужный ему «линкольн». Он был припаркован перед двухэтажным домом из темного дерева, вокруг которого высились дубы и тутовые деревья. По прикидкам Босха выходило, что в доме было всего шесть квартир. Найти нужную должно быть не так уж и сложно. Он снова заглянул в карту и поехал обратно к дому своей недавней собеседницы. Ее квартира располагалась на третьем этаже дома в противоположном конце комплекса.

— А вы не очень-то похожи на пенсионера, — заметила она, открыв ему дверь.

Босх едва не ответил ей теми же словами, но вовремя прикусил язык. На вид ей было от тридцати пяти до сорока — как минимум десятка на три меньше, чем всем тем, кого он успел увидеть за то время, пока катался по поселку. Ее миловидное загорелое лицо обрамляли каштановые волосы до плеч. На ней были голубые джинсы, голубая же оксфордская рубашка и черная жилетка с ярким разноцветным орнаментом. Босх с одобрением отметил про себя, что косметики на ней самый минимум. У нее были серьезные зеленые глаза, что ему тоже понравилось.

— Я Жасмин. А вы мистер Босх?

— Да. Гарри. Я вам только что звонил.

— Ого, как вы быстро!

— Я был тут неподалеку.

Она пригласила его войти и повела по квартире.

— Тут три спальни, как и указано в объявлении. При главной спальне имеется отдельный санузел. Во второй вход из главного коридора. Но главное достоинство этой квартиры — вид из окон.

Она указала на сдвижные застекленные двери шириной во всю стену, выходившие на бескрайний водный простор, испещренный мангровыми островами. Сотни птиц перепархивали с дерева на дерево, которыми густо поросли эти не тронутые человеческой рукой островки. Жасмин была права. От этого вида и впрямь захватывало дух.

— Что это? — спросил Босх. — Я про воду.

— Так вы не местный, да? Это залив Литтл-Сарасота-Бей.

Босх кивнул, лихорадочно соображая, чем ему может грозить этот опрометчивый вопрос.

— Да, я не отсюда. Но подумываю сюда перебраться.

— А сами откуда?

— Из Лос-Анджелеса.

— А, да, я слышала. Оттуда многие сейчас переезжают в другие края. Кому нравится, когда земля под ногами постоянно ходуном ходит?

— Что-то в этом духе.

Она повела его по коридору в комнату, которая, видимо, и была главной спальней. Босха немедленно поразило, насколько интерьер комнаты не вязался с этой женщиной. Вся обстановка была выдержана в темных тонах и казалась старой и тяжеловесной. Бюро красного дерева, которое выглядело так, как будто весило целую тонну, такие же прикроватные тумбочки с помпезными ночниками и тяжелые парчовые шторы. Эта комната пахла старостью. Босх не мог себе представить, чтобы она здесь спала.

Он обернулся и обнаружил, что на стене у двери висит живописный портрет той самой женщины, которая стоит рядом с ним. Только на портрете она была моложе, тоньше и суровее. Босх подумал, что надо быть очень своеобразным человеком, чтобы повесить собственный портрет у себя в спальне, и тут заметил в углу картины подпись. «Джаз».

— Джаз. Это вы?

— Да, я. Мой отец настоял на том, чтобы этот портрет висел здесь. Надо было давным-давно его убрать.

Жасмин подошла к картине и принялась снимать ее с крепления.

— Ваш отец?

Он взялся за другую сторону рамы, чтобы помочь ей.

— Да. Я подарила ему ее сто лет назад. Хорошо еще, что ему не пришло в голову повесить ее в гостиной, на виду у друзей, которые к нему приходили.

Она перевернула картину и прислонила к стене. Босх сложил вместе все факты.

— Так это квартира вашего отца?

— Ну да. Я просто решила пожить здесь, пока она продается. Хотите заглянуть в ванную? Там установлена джакузи. Об этом в рекламе не упомянуто.

Босх двинулся мимо нее к двери ванной. Повинуясь безотчетному инстинкту, он бросил взгляд на ее руки. На них не было ни одного кольца. На него еле уловимо повеяло запахом ее духов. Она выбрала аромат, соответствующий ее имени. Жасмин. Он поймал себя на том, что его к ней тянет, но не мог понять, причиной тому общее возбуждение авантюры, которую он затеял, или это настоящее влечение. В конце концов он решил, что причиной всему усталость. Обычно он не позволял себе так расслабляться. Он быстро скользнул по ванной взглядом и вышел.

— Симпатичная квартирка. Он жил тут один?

— Мой отец? Да, один. Моя мать умерла, когда я была еще маленькой. А отца не стало на Рождество.

— Соболезную.

— Спасибо. Что еще вас интересует?

— Ничего. Мне просто стало любопытно, кто здесь жил.

— Нет, я имею в виду кондоминиум.

— А, ну да. Я… ладно. Тут в самом деле очень мило. Я пока еще только присматриваюсь. Без определенных планов. Я…

— С какой целью вы здесь?

— Прошу прощения?

— С какой целью вы здесь, мистер Босх? Вы явно не квартиру сюда покупать приехали. Вы на нее даже толком не посмотрели.

В ее голосе не было гнева. Это был голос женщины, абсолютно уверенной в своей способности видеть людей насквозь. Босх почувствовал, что краснеет. Его раскусили.

— Я просто… Я просто хотел поездить по округе, осмотреться.

Это объяснение не выдерживало никакой критики, и он сам это прекрасно понимал. Но ничего более правдоподобного ему в голову не пришло. Она почувствовала его смущение и сжалилась:

— Простите, если я вас смутила. Хотите посмотреть оставшиеся комнаты?

— Да… э-э-э… вы вроде сказали, тут три спальни? Для меня одного это слишком много.

— Да, три. В объявлении все это написано.

На счастье Босха, он едва ли был способен покраснеть еще сильнее, чем уже покраснел.

— О, — произнес он. — Я, видимо, просмотрел. Хм… Все равно спасибо вам за показ. Очень симпатичная квартира.

Босх поспешно двинулся к выходу. Уже открыв дверь и стоя на пороге, он оглянулся на нее.

— Что-то подсказывает мне, что это благое дело, — произнесла она прежде, чем он успел что-либо сказать.

— Что «это»?

— То, ради чего вы все это затеяли. Если у вас будет желание рассказать мне о нем, телефон в объявлении. Впрочем, вы и так это знаете.

Босх молча кивнул, потому что говорить был не в состоянии. Он вышел за дверь и закрыл ее за собой.

К тому времени, когда он доехал до того места, где нашел серебристый «линкольн», его лицо уже успело снова обрести свой природный оттенок, но мысль о том, что та женщина вывела его на чистую воду, как мальчишку, по-прежнему не давала ему покоя. Он попытался выбросить ее из головы и сосредоточиться на насущной задаче. Припарковавшись, он направился к ближайшей к «линкольну» двери на первом этаже и постучался. В конце концов открыла пожилая женщина. Вид у нее был испуганный. Одной рукой она сжимала ручку небольшой двухколесной тележки, на которой стоял баллон с кислородом. Две прозрачные пластиковые трубки огибали ее уши и тянулись по щекам в ноздри.

— Прошу прощения за беспокойство, — торопливо произнес Босх. — Я ищу квартиру Маккитриков.

Она подняла худую, обтянутую пергаментной кожей руку, и, сложив ее в кулак, отставленным большим пальцем ткнула в направлении потолка. Потом, словно опасаясь, что он не поймет, продублировала этот жест движением глаз.

— На втором этаже?

Она кивнула. Босх поблагодарил ее и направился к лестнице.

На сей раз дверь ему открыла та самая женщина, которая забрала с почты красный конверт, и Босх выдохнул с таким облегчением, как будто потратил на ее поиски всю свою жизнь. По его ощущениям практически так оно и было.

— Миссис Маккитрик?

— Да?

Босх вытащил футляр с жетоном и раскрыл его. Он старался держать жетон так, чтобы мизинец и безымянный палец закрывали большую его часть — ту, на которой было выбито «лейтенант».

— Меня зовут Гарри Босх. Я детектив из УПЛА. Скажите, а ваш муж дома? Я хотел бы с ним поговорить.

На лице женщины мгновенно отразилось беспокойство.

— Из УПЛА? Он уже двадцать лет там не работает.

— Я по поводу одного старого дела. Меня послали уточнить кое-какие обстоятельства.

— Можно же было позвонить.

— У нас не оказалось номера телефона. Он дома?

— Нет, он на пирсе, готовит лодку. Собрался на рыбалку.

— А где именно? Возможно, я успею его перехватить.

— Он не слишком любит сюрпризы.

— Думаю, сюрприз будет так или иначе, и не важно, вы ему расскажете или я. Как по мне, никакой разницы нет. Мне нужно с ним поговорить, миссис Маккитрик.

Видимо, будучи женой полицейского, женщина привыкла к безапелляционному тону, который копы очень хорошо умели включать при необходимости, потому что спорить больше не стала.

— Как обогнете дом, идите прямо мимо трех следующих. Потом свернете налево и сразу же увидите пристань.

— Где стоит его лодка?

— Слип номер шесть. На боку большими буквами написано «Трофи». Не бойтесь, мимо точно не промахнетесь. Он еще не уплыл, потому что я обещала принести ему обед.

— Спасибо.

Он уже двинулся к выходу, когда она его окликнула:

— Детектив Босх? Вы долго планируете тут находиться? Может, вам тоже сделать сэндвич?

— Я не знаю, долго или нет, но это было бы очень мило с вашей стороны.

Уже на пути к пирсу он осознал, что женщина по имени Жасмин так и не угостила его лимонадом, хотя и обещала.

На то, чтобы отыскать крохотную бухточку, у Босха ушло пятнадцать минут. После этого найти Маккитрика было делом техники. У пирса покачивались на воде около сорока лодок, но все они казались покинутыми, и лишь на одной кто-то был. Дочерна загорелый мужчина с белоснежными волосами стоял на корме, склонившись над навесным двигателем. Сколько Босх ни приглядывался к нему, он не нашел в его лице ни одной знакомой черты. Этот человек ничем не напоминал много лет хранившийся в памяти Босха образ того мужчины, который в тот черный день вытащил его, одиннадцатилетнего, из бассейна и сообщил, что его матери больше нет.

С двигателя был снят защитный кожух, и Маккитрик ковырялся в механизме с отверткой. На нем были бежевые шорты и некогда белая футболка поло, которая, судя по ее поношенному виду и пятнам, была слишком старой, чтобы играть в ней в гольф, но вполне годилась для рыбалки. Лодка, по прикидкам Босха, была футов двадцать длиной, с небольшой кабинкой на носу, внутри которой располагался штурвал. По бокам торчали из специальных гнезд удочки, по две с каждого борта.

Босх остановился на пирсе, приблизительно в районе носа лодки. Сделал он это намеренно: с близкого расстояния показывать Маккитрику жетон ему не хотелось.

— Никогда не думал, что человек из Голливудского убойного способен забраться так далеко от дома, — произнес он с улыбкой.

Маккитрик вскинул голову, но на его лице не отразилось удивления. Вернее, на его лице не отразилось вообще ничего.

— Нет, вы ошибаетесь. Мой дом тут. А вдали от него я был там, в Лос-Анджелесе.

Босх кивнул, признавая допустимость и такого взгляда, потом продемонстрировал жетон. Держал он его при этом точно так же, как когда показывал жене Маккитрика.

— Я Гарри Босх из Голливудского убойного.

— Да, я так и понял.

Теперь настал черед Босха удивляться. Интересно, кто это в Лос-Анджелесе мог предупредить Маккитрика о его приезде. Никто же об этом не знал. Он посвятил в свои планы только Инохос, но ему не верилось, чтобы она могла его предать.

Маккитрик вывел его из ступора, махнув в сторону мобильного телефона, лежавшего на приборной панели в кабине:

— Жена позвонила.

— А-а-а.

— Так что привело вас сюда, детектив Босх? Когда я работал в Голливудском убойном, мы работали в парах. Считалось, что это безопаснее. У вас что, совсем с людьми в отделе беда, что вы приехали в одиночку?

— Да нет, в людях недостатка нет. Мой напарник занимается еще одним старым делом. Просто совершенно не факт, что нам с ним удастся что-то выяснить, вот начальство и решило не тратить деньги попусту, посылая сразу двоих.

— Полагаю, вы дадите мне какие-то объяснения.

— Непременно. Вообще-то, я именно этим сейчас и занимаюсь. Не возражаете, если я переберусь к вам?

— Давайте. Я планирую отчаливать, как только жена принесет еду.

Босх двинулся по пирсу вдоль борта и, выбрав подходящее место, аккуратно спустился в лодку. Суденышко закачалось на воде, но потом выровнялось. Маккитрик взял кожух и принялся прилаживать его на место. Босх в своих щегольских ботиночках, черных джинсах, защитного цвета футболке и легкой черной спортивной куртке почувствовал себя катастрофически неуместным. Ко всему прочему, ему было ужасно жарко. Он скинул куртку и бросил ее на одно из двух сидений в кабине.

— Кого ловить собираетесь?

— Да кто будет клевать, того и буду. А вы кого?

Он в упор взглянул на Босха, и тот отметил, что глаза у него рыже-карие, как бутылочное стекло.

— Ну, вы же слышали, что у нас в Лос-Анджелесе было землетрясение?

— Конечно, кто же не слышал? Знаете, мне доводилось переживать и ураганы, и землетрясения, и, скажу я вам, не надо нам больше ваших землетрясений. Ураган синоптики хотя бы прогнозировать умеют. Тот же «Эндрю» разрушений после себя оставил будьте-нате, но представляете, насколько больше их было бы, если бы никто не знал о нем заранее? А с землетрясениями именно так оно и бывает.

Босх не сразу сообразил, что «Эндрю» — это ураган, который налетел на Южную Флориду за пару лет до этого. Упомнить все бедствия мира было невозможно. В одном только Лос-Анджелесе их случалось более чем достаточно. Босх окинул взглядом бухточку. Из воды выпрыгнула рыба и нырнула обратно, и тут же ее примеру последовали еще десятки из того же косяка. Он хотел было сказать об этом Маккитрику, но потом подумал, что тот, скорее всего, и так все это видел ежедневно.

— Когда вы уехали из Лос-Анджелеса?

— Двадцать один год тому назад. Как только свои двадцать лет оттрубил, так сразу же и сделал им ручкой. Пусть кто-нибудь другой живет в Лос-Анджелесе, а я сыт им по горло, Босх. Я был там в семьдесят первом году, когда тряхануло Сан-Фернандо. В тот раз обрушилась больница и еще пара шоссе. Мы тогда жили в Тухунге, в нескольких милях от эпицентра. Умирать буду — не забуду тот день. Казалось, Господь Бог и дьявол встретились в одной комнате, а тебе отвели роль рефери. Да… Так какое отношение землетрясение имеет к вашему приезду?

— Ну, как это ни странно, но после землетрясения у нас снизилась преступность. Видимо, люди стараются вести себя поприличней. Мы…

— Возможно, там просто не осталось больше ничего, за что стоило бы убивать.

— Возможно. В общем, обычно мы за год расследуем семьдесят-восемьдесят убийств, не знаю уж, как было в ваши вре…

— Тогда их было более чем вполовину меньше.

— Ну, в общем, в этом году загрузка у нас ниже обычного. За счет этого появилась возможность заняться кое-какими из старых висяков. Их распределили между всеми ребятами. В одном из тех, что выпало на мою долю, оказалось ваше имя. Вы, наверное, в курсе, что ваш бывший напарник скончался, и…

— Эноу умер? Черт, а я и понятия не имел. Я думал, мне кто-нибудь сообщит. Впрочем, не то чтобы это имело какое-то значение.

— Да, он умер. Пенсионные чеки получает его жена. Простите, я не знал, что вы не в курсе.

— Ничего страшного. Мы с Эноу… Ну, в общем, мы были напарниками и не более того.

— В общем, я здесь потому, что вы живы, а он нет.

— А что за дело?

— Убийство Марджори Лоуи.

Босх немного подождал, наблюдая за Маккитриком, но если тому что-то и говорило это имя, он ничем этого не выдал.

— Помните это дело? Ее нашли в мусорном бачке в переулке неподалеку от…

— От Висты. За Голливудским бульваром между Вистой и Гауэр-стрит. Я помню все свои дела до единого, Босх. Раскрытые, нераскрытые, я все их помню.

«Но меня-то ты не вспомнил», — подумал Босх, хотя, разумеется, не стал говорить этого вслух.

— Да, это то самое дело. Между Вистой и Гауэр-стрит.

— А что с этим делом?

— Оно так и осталось нераскрытым.

— Я в курсе, — отозвался Маккитрик, повышая голос. — За семь лет в убойном отделе через меня прошло шестьдесят три дела. Я работал в Голливуде, в Уилшире, потом стал заниматься ограблениями. Раскрыл пятьдесят шесть дел. И готов потягаться с кем угодно. Сегодня раскрывается хорошо если половина преступлений. Я и с вами хоть сейчас готов потягаться.

— И выиграете. Это отличный результат. Джейк, я тут не ради того, чтобы в чем-то вас обвинять. Мне нужна помощь.

— Какой я вам Джейк? Мы с вами даже незнакомы. Я никогда в жизни вас раньше не видел. Я… Погодите минуту.

Босх воззрился на него, поразившись тому, что старик оказался способен узнать его в том одиннадцатилетнем парнишке из бассейна. Но потом понял, что Маккитрик замолчал, потому что увидел идущую по пирсу жену. Она несла пластиковую сумку-холодильник. Маккитрик молча дождался, когда она поставит ее на дощатый настил рядом с лодкой, потом переставил на палубу.

— Ой, детектив Босх, вас в такой одежде тепловой удар хватит, — принялась сокрушаться миссис Маккитрик. — Не хотите вернуться к нам и одолжить у Джейка пару шорт и белую футболку?

Босх посмотрел на Маккитрика, потом на нее.

— Спасибо большое, мэм, не надо.

— Вы же поедете с Джейком рыбачить, да?

— Ну, меня, вообще-то, никто не приглашал, да и к тому же…

— О, Джейк, пригласи детектива Босха на рыбалку. Ты же вечно ищешь, с кем бы поехать. Заодно будет время поговорить обо всех тех кошмарных ужасах, которые ты так любил в своей работе.

Маккитрик вскинул на нее глаза, и Босх понял, что тот сейчас взорвется. Однако он сумел обуздать свой гнев.

— Спасибо за сэндвичи, Мэри, — произнес он спокойным тоном. — А теперь не могла бы ты вернуться домой и не докучать нам?

Она свела брови на переносице и покачала головой, как будто он был избалованным мальчишкой. Потом развернулась и, ни слова не говоря, пошла обратно. Босх с Маккитриком долго молчали, прежде чем Гарри снова заговорил, пытаясь исправить ситуацию:

— Послушайте, я здесь исключительно ради того, чтобы задать вам несколько вопросов. Я вовсе не пытаюсь намекать на то, что дело недостаточно тщательно расследовали. Я просто хочу еще раз взглянуть на материалы свежим взглядом. Вот и все.

— Вы кое о чем забыли упомянуть.

— О чем?

— О том, что вы сейчас пытаетесь навешать лапши мне на уши.

Босх почувствовал, что теперь сам готов взорваться. Его разозлило, что Маккитрик подверг сомнению его слова, несмотря даже на то, что тот, по сути, был прав в своих подозрениях. Он готов был отбросить личину рубахи-парня, но удержался. По всей видимости, Маккитрик вел себя так не без веских оснований. Должно быть, что-то в этом старом деле до сих пор не давало ему покоя, как камешек в ботинке. Он научился как-то минимизировать неудобство, но сам по себе камешек никуда не делся. Надо было каким-то образом сделать так, чтобы Маккитрик захотел вытряхнуть этот камешек. Босх взял себя в руки и постарался ничем не выдать своих чувств.

— Почему вы считаете, что я вешаю вам лапшу на уши? — поинтересовался он.

Отставной полицейский стоял к нему спиной, копаясь под рулевой консолью. Босх не видел, что он там делает, но предположил, что, видимо, ищет спрятанный где-то комплект ключей от лодки.

— Почему я считаю, что вы вешаете мне лапшу на уши? — переспросил Маккитрик, оборачиваясь. — Я вам скажу. Потому что вы приехали сюда, размахивая фальшивым жетоном, хотя мы с вами оба знаем, что у вас у самого никакого жетона нет.

На Босха смотрело дуло «беретты» двадцать второго калибра. Пистолет был миниатюрный, но на таком расстоянии свое дело сделал бы. А уж в чем в чем, а в том, что Маккитрик умеет с ним обращаться, у Босха ни малейших сомнений не было.

— Господи, да у вас что, с головой проблемы?

— У меня не было никаких проблем, пока не явился ты.

Босх вскинул ладони, демонстрируя отсутствие враждебных намерений:

— Да не нервничайте вы так.

— Это ты не нервничай. Руки опусти. Я хочу еще раз взглянуть на жетон. Доставай его и бросай сюда. Только без резких движений.

Босх повиновался, одновременно пытаясь оглядеться по сторонам таким образом, чтобы не поворачивать голову более чем на несколько дюймов. На пирсе не было ни души. Он был один. И без оружия. Он бросил чехол с жетоном на палубу под ноги Маккитрику.

— А теперь иди вокруг мостика на нос и встань у леера, чтобы я тебя видел. Так я и знал, что не дадут мне сегодня порыбачить спокойно. Только вот что я тебе скажу: ты не на того нарвался, да и день выбрал неудачный.

Босх послушно перешел на нос и, ухватившись за леер, чтобы не упасть, развернулся лицом к Маккитрику. Тот, не сводя с него взгляда, нагнулся и подобрал футляр с жетоном. Потом перебрался в кабину и положил «беретту» на консоль. Босх знал, что, если он попытается завладеть ею, Маккитрик его опередит. Отставной полицейский нагнулся и повернул какой-то рычаг. Мотор, взревев, завелся.

— Что вы делаете, Маккитрик?

— А, так теперь, значит, Маккитрик? А почему не Джейк? А делаю я вот что. Мы едем на рыбалку. Хотел ловить рыбу — будет тебе рыба. Попробуешь сигануть за борт — пристрелю прямо в воде. Рука не дрогнет.

— Да не собираюсь я никуда сигать. Вы, главное, не нервничайте.

— А теперь нагибайся к кнехтам и отвязывай канат. Как справишься, кинешь его на пирс.

Когда Босх закончил, Маккитрик взял пистолет и, отступив на три шага, на корму, отвязал еще один канат и оттолкнулся от опоры причала. Потом вернулся к штурвалу и, дав задний ход, принялся осторожно маневрировать между пришвартованными лодками. Потом переключился на переднюю передачу и повел лодку к выходу из бухты. Потное лицо Босха овевал теплый соленый бриз. Он решил, что прыгнет за борт, как только они выйдут на открытую воду или поблизости окажутся другие лодки с людьми.

— Я даже несколько удивлен, что у тебя при себе не оказалось пушки. Как вообще можно притворяться полицейским, если потом выясняется, что у тебя даже оружия нет?

— Я не притворяюсь полицейским, Маккитрик. Позвольте мне объяснить.

— Не трудись, парень, я и без тебя знаю. Мне все про тебя известно.

Маккитрик раскрыл чехол и принялся внимательно изучать сначала удостоверение Босха, потом золотой лейтенантский жетон, после чего бросил его на консоль.

— И что же вам обо мне известно, Маккитрик?

— Не волнуйся, у меня есть еще порох в пороховницах, и кое-какие друзья в управлении тоже остались. После звонка жены я решил навести справки и позвонил одному из моих друзей. Он все про тебя знает. Ты в данный момент в отпуске, Босх. И не по собственному желанию. Так что эти свои басни про землетрясения можешь приберечь для кого-нибудь другого. Сдается мне, что ты решил немного подзаработать на стороне, раз уж у тебя образовалось свободное время.

— Вы все неправильно поняли.

— Ну, это мы еще посмотрим. Как только мы выйдем на открытую воду, ты расскажешь мне, кто и зачем тебя послал, или отправишься на корм рыбам. Я плакать не стану.

— Меня никто не посылал. Я приехал по собственному почину.

Маккитрик ударил ладонью по красному набалдашнику на рычаге переключения скоростей, и лодка рванула вперед. Нос резко вынырнул из воды, и Босх схватился за леер, чтобы не упасть.

— Чушь собачья! — крикнул Маккитрик, перекрывая рев двигателя. — Ты врешь. С самого начала врал и теперь врешь.

— Послушайте меня, — закричал в ответ Босх. — Вы сказали, что помните все свои дела до единого.

— Да, черт тебя побери, помню! И хотел бы — не забыл.

— Послушайте, давайте чуть-чуть поаккуратнее!

Маккитрик потянул рычаг обратно. Лодка выровнялась, а рев двигателя стал тише.

— В деле Марджори Лоуи вам выпала грязная работенка. Вы это помните? А что мы называем грязной работенкой, не забыли? Вам пришлось сообщить о ее смерти ближайшему родственнику. Ее ребенку. В приюте Макларена.

— Это было в материалах дела, Босх. Так что…

Он осекся и долго смотрел на Босха. Потом снова раскрыл футляр и прочитал имя в удостоверении.

— Я помню это имя, — произнес он, вскинув на Босха глаза. — И бассейн тоже помню. Ты и есть ее ребенок.

— Я и есть ее ребенок.

Маккитрик заглушил двигатель, и, пока лодка лениво покачивалась на волнах на отмелях Литтл-Сарасота-Бей, Босх принялся рассказывать ему свою историю. Маккитрик не задавал вопросов, просто слушал. В какой-то момент, когда Босх сделал паузу, он открыл принесенную женой сумку-холодильник, вытащил две банки пива и протянул одну Босху. Гладкий жестяной бок обжег ладонь Босха ледяным холодом.

Босх не стал вскрывать пиво до тех пор, пока не окончил рассказ. Он выложил Маккитрику все, что знал, даже не имеющие к делу никакого отношения подробности его стычки с Паундзом. Судя по вспышке гнева и странному поведению Маккитрика, он, похоже, ошибался в отношении отставного полицейского. Он летел во Флориду с мыслью, что ему предстоит иметь дело либо с продажным, либо с не слишком сообразительным полицейским, и сам не знал точно, какой из двух вариантов оказался бы для него противнее. Теперь же он считал Маккитрика человеком, которого преследовали призраки прошлого и терзали демоны неверного выбора, сделанного многие годы назад. Босху подумалось, что старому полицейскому еще только предстоит вытряхнуть камешек из ботинка, и лучший способ побудить его сделать это — быть с ним полностью откровенным.

— Вот и вся история, — произнес он наконец. — Надеюсь, ваша жена не ограничилась всего двумя банками?

Он вскрыл пиво и залпом проглотил практически треть банки. На жаре холодное пиво казалось восхитительно вкусным.

— О, вот уж о чем точно можешь не беспокоиться. Пива там еще много, — отозвался Маккитрик. — Хочешь сэндвич?

— Пока нет.

— Ну да, думаю, тебе сейчас гораздо больше хочется услышать мою историю.

— Я ради этого и прилетел.

— Что ж, тогда поплыли дальше.

Он снова завел мотор, и они двинулись по размеченному бакенами фарватеру на юг. Босх наконец вспомнил, что в кармане куртки у него лежат солнечные очки, и надел их.

Казалось, что ветер здесь дует со всех направлений одновременно, и теплый бриз то и дело сменялся холодными порывами, пробегавшими по поверхности воды. Босх даже и не помнил, когда в последний раз выходил море на лодке, не говоря уже о рыбалке. Он вдруг поймал себя на мысли, что для человека, который всего двадцать минут назад стоял под дулом пистолета, чувствует себя вполне неплохо.

Бухта сузилась до канала, и Маккитрик сбросил скорость. Рядом с прибрежным рестораном была пришвартована гигантская яхта, и, проплывая мимо, он помахал кому-то на капитанском мостике. Возможно, это был кто-то из его знакомых, а может, он просто следовал кодексу вежливости человека, живущего в маленьком городке.

— Вставай за штурвал и держи курс по фонарю вон на том мосту, — велел Маккитрик.

— Что?!

— Давай перехватывай.

Маккитрик отступил в сторону и перебрался на корму. Босх поспешно встал за штурвал, нашел глазами красный фонарь, подвешенный посередине пролета разводного моста в полумиле впереди, и выровнял штурвал так, чтобы нос лодки смотрел в нужном направлении. Потом оглянулся на корму и увидел, что Маккитрик вытаскивает из отделения под палубой пластиковый пакетик с мелкой рыбешкой.

— Ну-ка, поглядим, кто нас встречает сегодня.

Он подошел к борту и, перегнувшись через планшир, принялся хлопать ладонью по боку лодки. Потом разогнулся и секунд десять разглядывал поверхность воды, после чего снова несколько раз похлопал по борту.

— Что вы делаете? — спросил Босх.

И тут вдруг футах в пяти от того места, где стоял Маккитрик, по правому борту из воды вынырнул дельфин и тут же вновь скрылся. Он промелькнул у Босха перед глазами сизым смазанным пятном, так что тот поначалу даже не понял, что произошло. Но дельфин очень быстро вынырнул снова и, высунув из воды улыбающуюся морду, издал пронзительный звук, очень похожий на смех. Маккитрик ловко закинул в его разинутую пасть две рыбешки.

— Это Сержант. Видишь шрамы?

Босх бросил взгляд в сторону моста, чтобы убедиться, что они не очень отклонились от курса, потом тоже пошел на корму. Дельфин плыл параллельно лодке. Маккитрик указал на его спинной плавник. Босх разглядел под водой три белые полосы, прочерчивавшие глянцевитую серую спину.

— Он как-то раз подплыл слишком близко к винту, и его располосовало лопастями. Спасатели из «Моут марин» его подобрали и подлечили. Но шрамы остались. Ни дать ни взять сержантские лычки.

Босх кивнул, а Маккитрик между тем подкинул дельфину еще рыбы. Потом, даже не проверяя, не отклонились ли они от курса, сказал:

— Думаю, тебе лучше вернуться за штурвал.

Босх оглянулся и понял, что, пока лодкой никто не управлял, ее довольно заметно снесло в сторону. Он снова встал за штурвал и, скорректировав курс, повел лодку вперед, в то время как Маккитрик на корме продолжал бросать дельфину рыбешку, пока они не проплыли под мостом. Босх решил, что будет терпеливо ждать, сколько понадобится. Хоть на пути туда, хоть на пути обратно, но он узнает историю Маккитрика. Без нее он никуда не улетит.

Через десять минут после моста они вышли в канал, который вывел их в Мексиканский залив. Маккитрик забросил в воду два спиннинга, предварительно прицепив блесны, и отмотал ярдов по сто лески на каждом. Потом сменил Босха за штурвалом и закричал, перекрывая шум ветра и рев мотора:

— Я хочу подойти поближе к рифам. Пока будем идти, половим троллингом, а потом, как доберемся до мелководья, закинем оставшиеся две удочки и поговорим.

— Договорились, — прокричал в ответ Босх.

Ни на одну из блесен ничего не клюнуло, и милях в двух от берега Маккитрик заглушил двигатель и велел Босху смотать один спиннинг, а сам взялся за второй. Босху, который был левшой, пришлось немного помучиться, чтобы приноровиться сматывать катушку, рассчитанную на правшей, левой рукой. Потом он заулыбался.

— Кажется, я в последний раз на рыбалке был еще в детстве. В интернате нас время от времени сажали в автобус и вывозили порыбачить на пирс в Малибу.

— С ума сойти, он там до сих пор стоит?

— Угу.

— Сейчас, наверное, рыбачить там — все равно что пытаться ловить рыбу в выгребной яме.

— Наверное.

Маккитрик со смехом покачал головой:

— Что тебя там держит, Босх? Кажется, в управлении спят и видят, как бы от тебя избавиться.

Босх на некоторое время задумался, прежде чем ответить. Замечание было абсолютно в точку, но ему было бы любопытно узнать, чей это был вывод — самого Маккитрика или его источника в управлении.

— С кем из управления вы обо мне разговаривали?

— Так я тебе и сказал. Со мной и разговаривать-то согласились только потому, что знали, что я тебе не передам.

Босх кивнул, давая понять, что не станет дальше развивать эту тему.

— Ну, в общем, вы правы, — произнес он наконец. — Думаю, они там не очень-то ждут меня обратно. Но я не знаю. Чем больше они стараются меня выпихнуть, тем больше я сопротивляюсь. У меня такое чувство, что, как только они перестанут пытаться вынудить меня уйти, мне немедленно захочется сделать это добровольно.

— Пожалуй, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Маккитрик убрал первые два спиннинга и принялся навешивать на два оставшихся крючки и грузила.

— Будем ловить на живца.

Босх кивнул. В таких тонкостях он в рыбалке не разбирался, но внимательно наблюдал за Маккитриком. Пожалуй, сейчас был удачный момент для того, чтобы начать разговор.

— Значит, вы двадцать лет оттрубили в УПЛА. А после этого чем занимались?

— Ровно тем, чем занимаюсь в данный момент. Я вернулся сюда — я родом из Пальметто, это чуть выше по побережью. Купил лодку, получил корочки инструктора по рыбной ловле и стал возить туристов на рыбалку. Еще через двадцать лет вышел на пенсию и теперь рыбачу исключительно в свое удовольствие.

Босх улыбнулся:

— Пальметто? Разве это не жуки так называются? Здоровые такие, вроде тараканов?

— Нет. Вернее, да, но не только. Еще так называется карликовая пальма. Вот в честь нее город и назвали.

Босх кивнул, наблюдая за тем, как Маккитрик насаживает на крючки наживку. Вскрыв еще по банке пива, они закинули удочки со своего борта каждый и стали ждать.

— А как тогда вас занесло в Лос-Анджелес? — поинтересовался Босх.

— Кто у нас там из исторических личностей призывал молодежь перебираться на запад? Ну, в общем, после капитуляции Японии в сорок пятом я по пути домой проезжал через Лос-Анджелес, и как увидел эти горы от моря до самого неба… В первый же вечер в городе я пошел ужинать в «Дерби». Думал шикануть на последние деньги. И знаешь, кто увидел меня в форме и оплатил мой счет? Кларк Гейбл собственной персоной. Я не шучу. Я влюбился в этот город и прозрел только почти тридцать лет спустя… А Мэри из Лос-Анджелеса. Родилась там и выросла. Но ей и здешние края тоже по душе.

Он кивнул в подкрепление своих слов. Босх ждал, но Маккитрик, похоже, все еще пребывал в своих воспоминаниях.

— Он был славный малый.

— Кто?

— Кларк Гейбл.

Босх смял пустую жестянку из-под пива и потянулся за новой.

— Расскажите мне о том деле, — сказал он, вскрыв пиво. — Что там произошло?

— Если ты читал дело, то должен знать, что произошло. Там все предельно ясно. Его замяли. Еще сегодня мы вели следствие, а завтра уже писали: «В настоящее время никаких версий нет». Это была просто насмешка. Поэтому я так хорошо помню это дело. Не надо им было это делать.

— Кому им?

— Ну, шишкам.

— А что они сделали?

— Они забрали у нас дело. А Эноу им позволил. Он заключили с ними какую-то сделку за моей спиной. Черт… — Он с горечью покачал головой.

— Джейк, — нерешительно произнес Босх, и на этот раз Маккитрик не стал возражать против того, что Босх назвал его по имени. — Почему бы вам не начать с самого начала? Мне нужно, чтобы вы рассказали мне все, что знаете.

Маккитрик принялся молча сматывать леску. Наживка у него на крючке оказалась даже не тронута. Он снова закинул спиннинг, вставил его в держатель на планшире и взял еще пива. Потом взял с приборной панели бейсболку, надел ее и, прислонившись к борту, устремил взгляд на Босха.

— Ты знаешь, я не имел ничего против твоей матери. Я просто расскажу тебе все, как было, ладно?

— Это все, чего я хочу.

— Может, кепку наденешь? А то голову напечет.

— Спасибо, мне и так нормально.

Маккитрик кивнул и наконец начал свой рассказ:

— Ну, значит, позвонили нам из отдела. Дело было в субботу утром. Обнаружил ее патрульный во время пешего обхода. Убили ее не там, это было ежу понятно. Туда ее привезли. К тому времени, когда я приехал из Тухунги, осмотр места происшествия уже шел полным ходом. Мой напарник тоже был уже там. Эноу. В нашей паре он был за старшего. В общем, он приехал первым и сразу принялся командовать.

Босх вставил спиннинг в держатель и пошел взять куртку.

— Вы не возражаете, если я буду записывать?

— Нисколько. Думаю, я подсознательно ждал, что кто-нибудь займется этим делом, с тех самых пор, как сам отступился от него.

— Давайте дальше. Эноу стал командовать.

— Да, он был за главного. Ты должен кое-что понимать. К тому времени мы работали в паре всего месяца три, от силы четыре, так что толком даже сработаться еще не успели. И надо сказать, после этого уже даже и не пытались. Я ушел оттуда где-то примерно через год. Подал рапорт с просьбой о переводе. Меня перевели в Уилшир. После этого я с Эноу практически не общался. А он со мной.

— Ладно, и как шло расследование?

— Да как и любое другое. В обычном режиме. У нас был список ее контактов — большую его часть мы получили от полиции нравов, — и мы начали его отрабатывать.

— А в число контактов входили ее клиенты? Я не нашел в деле никакого списка.

— По-моему, несколько клиентов было. И список не вошел в материалы дела, потому что так сказал Эноу. Не забывай, он был за главного.

— Ясно. Джонни Фокс в этом списке был?

— Да, под номером первым. Он был ее… э-э-э… менеджером, и…

— Вы хотели сказать, ее сутенером.

Маккитрик в упор посмотрел на Босха:

— Ну да. Именно этим он и занимался. Я не был уверен, что ты, э-э-э…

— Не суть важно. Продолжайте.

— Да, Джонни Фокс был в списке. Мы поговорили практически со всеми, кто ее знал, и все как один описывали его как отъявленного мерзавца. Он успел заработать себе репутацию.

Босху вспомнился рассказ Мередит Роман про то, как Фокс избил ее.

— Мы слышали, что она пыталась уйти от него. Хотела то ли начать работать самостоятельно, то ли вообще выйти из бизнеса, я не знаю. Мы слышали…

— Она хотела стать добропорядочной гражданкой, — перебил его Босх. — Чтобы ей позволили забрать меня из интерната.

Он тут же пожалел о своих словах, понимая, что они прозвучали неубедительно.

— Ну, сейчас это уже не важно, — сказал Маккитрик. — Суть в том, что Фокса это совершенно не обрадовало. Так что он был в нашем списке под номером первым.

— Но вы не смогли его найти. В хронологическом отчете написано, что вы организовали наблюдение за его квартирой.

— Да. Его надо было брать. У нас были «пальчики», снятые с ремня — с орудия убийства, — но мы не могли сравнить их с его отпечатками. Его неоднократно задерживали, но потом всегда отпускали. И ни разу не дактилоскопировали. Так что надо было его брать.

— А то, что его много раз задерживали, но всегда отпускали, вас не смутило?

Маккитрик допил пиво, смял пустую банку и пошел выкинуть ее в большое ведро в углу палубы.

— Честно говоря, тогда это не навело меня вообще ни на какие мысли. Теперь-то, конечно, все очевидно. У него был ангел-хранитель, который за ним приглядывал.

— Кто именно?

— Ну, однажды, пока мы пасли квартиру Фокса в ожидании, когда он появится, нам по рации передали сообщение с просьбой позвонить Арно Конклину. Он хотел поговорить об этом деле. Срочно. И тут мы, конечно, струхнули. Во-первых, Арно в те времена был большим человеком. Он был в городе главным борцом за добродетель, и его прочили на место окружного прокурора, которое должно было освободиться через годик. А во-вторых, мы занимались этим делом всего несколько дней и не успели еще даже толком накопать ничего такого, с чем можно было бы идти в прокуратуру. И тут вдруг ни с того ни с сего нас хочет видеть самый влиятельный человек в конторе. Ну, думаю я… На самом деле, я даже не знаю, что я тогда подумал. Просто почувствовал задницей: ну все, мы попали!

Босх бросил взгляд на удочку и увидел, что она выгнулась дугой, а леска рывком натянулась. Катушка начала разматываться. Босх выхватил удилище из держателя и дернул на себя. Он начал сматывать леску, но рыба оказалась неожиданно сильной и вытягивала больше лески, чем он успевал сматывать. На помощь пришел Маккитрик, который заблокировал катушку спиннинга, но это привело к тому, что удилище выгнулось еще сильнее.

— Вертикально, вертикально держи, — посоветовал Маккитрик.

Босх последовал совету и следующие пять минут сражался с рыбой. У него уже начинали болеть руки и ныть поясница. Маккитрик натянул перчатки, и когда рыба наконец сдалась и Босх вытянул ее практически на поверхность, перегнулся через борт и, подцепив добычу пальцами за жабры, вытянул на палубу. Блестящая серебристо-сизая рыбина красиво переливалась на солнце.

— О, ваху! — сказал Маккитрик.

— Кто?

Маккитрик поднял рыбину перед собой на вытянутых руках:

— Ваху. У вас в Лос-Анджелесе в модных ресторанах, если не ошибаюсь, ее именуют королевской макрелью. А мы здесь зовем ее ваху. Мясо у нее, если приготовить, становится белое, как у палтуса. Хочешь взять ее себе?

— Нет, выпустите ее обратно. Она красивая.

Маккитрик выдернул крючок из разинутого рта рыбы и протянул ее Босху.

— Точно не хочешь? В ней фунтов двенадцать-тринадцать веса.

— Нет, она мне не нужна.

Босх подошел поближе и провел пальцем по скользкому рыбьему боку. Чешуя у нее была такая блестящая, что он почти мог видеть свое отражение. Он кивнул Маккитрику, и рыба полетела обратно в воду. На несколько секунд она неподвижно застыла под водой, футах в двух ниже поверхности. Посттравматический стрессовый синдром, подумал Босх. В конце концов рыба все-таки вышла из ступора и скрылась в глубине. Босх смотал спиннинг и пристроил его обратно в держатель. Для него рыбалка была закончена. Он вытащил из термосумки еще одну банку пива.

— Возьми сэндвич, — предложил Маккитрик.

— Спасибо, я не голоден.

Босх пожалел, что рыба прервала их разговор.

— Вы остановились на том, что вам позвонил Конклин и изъявил желание с вами встретиться.

— Да, Арно. Только я все неправильно понял. Он хотел встретиться с Клодом, не с нами обоими. Эноу поехал на встречу один.

— Почему?

— Я этого не знал, а Эноу вел себя так, как будто тоже понятия об этом не имеет. Я подумал, что их, видимо, связывают давние отношения.

— Но какого рода были эти отношения, вам неизвестно.

— Нет. Клод Эноу был лет на десять меня старше. Мало ли с кем ему за свою жизнь доводилось общаться.

— И что было дальше?

— Ну, этого я тебе сказать не могу. Я могу пересказать только то, что мне сообщил Эноу. Понимаешь?

Он давал Босху понять, что уже тогда не доверял своему напарнику. Это чувство было Босху знакомо. Он молча кивнул в знак того, что понимает.

— Продолжайте.

— Он вернулся со встречи с Конклином и сказал, что Конклин попросил оставить Фокса в покое, потому что Фокс-де в этом деле не замешан, и вообще, он нужен ему, Конклину, как информатор в одном из расследований его команды. Сказал, что для него это важно и что он не хочет, чтобы Фокс где-то засветился и чтобы его дергали, тем более в связи с преступлением, которого он не совершал.

— Почему Конклин был так в этом уверен?

— Я не знаю. Но Эноу, по его словам, заявил Конклину, что помощники прокурора, пусть даже самые заслуженные, не вправе решать за полицейских, кто замешан в деле, которое они расследуют, а кто нет, и что мы не отступимся, пока не поговорим с Фоксом лично. Тогда Конклин пошел на попятный и сказал, что может организовать нам разговор с Фоксом и даже возможность снять с него «пальчики». Но только при условии, что это будет происходить на его территории.

— В каком смысле?

— В его кабинете в старом здании суда. Его уже давно снесли. На его месте теперь стоит эта ужасная бетонная коробка. Ее построили прямо перед тем, как я вышел в отставку.

— И что произошло на этой встрече? Вы там присутствовали?

— Да, присутствовал, но там не произошло ровным счетом ничего. Мы поговорили с Фоксом. Он был там не только с Конклином, но и с Фашистом.

— С каким еще Фашистом?

— С решалой Конклина, Гордоном Миттелом.

— Он тоже при этом присутствовал?

— Угу. У меня было такое чувство, что он приглядывал за тем, чтобы Конклин не сболтнул чего-нибудь лишнего, в то время как Конклин приглядывал за тем, чтобы чего-нибудь лишнего не сболтнул Фокс.

Босх ничуть не удивился.

— Ну и что Фокс вам рассказал?

— Да практически ничего. Во всяком случае, насколько я помню. Заявил, что у него есть алиби, и назвал несколько человек, которые могли его подтвердить.

— А про убитую что-нибудь сказал?

— Практически все то же самое, что мы уже и так знали от ее подружки.

— От Мередит Роман?

— Да, по-моему, так ее звали. Он сказал, что она собиралась на какую-то вечеринку, где ее наняли сопровождать какого-то типа в качестве украшения. И что это было в Хэнкок-Парке. Адреса он якобы не знал, потому что, по его словам, она договаривалась обо всем самостоятельно. Мы с Эноу подумали, что это туфта какая-то. Ну, сам посуди, чтобы сутенер не знал, где… где находится его девочка? Это было единственное, за что мы могли уцепиться, но, когда мы попытались надавить на Фокса, вмешался Конклин.

— Он не хотел, чтобы вы на него давили.

— Я в жизни своей ничего подобного не видел. Чтобы человек, которого все прочили в окружные прокуроры, пытался вот так вот отмазать какого-то ублюдка… Прости, вырвалось.

— Ничего страшного.

— Конклин пытался представить все это так, как будто мы переходим границы, в то время как эта скотина Фокс нагло ухмылялся нам в лицо, развалившись на стуле и жуя зубочистку. Прошло уже тридцать с лишним лет, а я до сих пор эту чертову зубочистку забыть не могу, настолько она меня взбесила. В общем, так нам и не удалось тогда вынудить его ни в чем признаться.

Лодка покачнулась на волне, и Босх огляделся по сторонам. Никаких других лодок в зоне видимости не наблюдалось. Это было странное ощущение. Босх еще раз окинул водную гладь взглядом и впервые за все время осознал, насколько это все не похоже на Тихий океан. Глубокая синева Тихого океана казалась холодной и неприветливой. Залив же манил прозрачной теплой зеленью.

— Мы уехали оттуда несолоно хлебавши, — продолжал Маккитрик. — Я полагал, что нам еще представится случай снова допросить Фокса. Мы начали проверять его алиби. Оно оказалось надежным. И не потому, что его подтвердили свидетели, которых назвал он сам. Мы проделали серьезную работу. Нашли независимых людей. Людей, которые не были с ним знакомы. По моим воспоминаниям, алиби было железобетонное.

— Вы не помните, где он находился в ту ночь?

— Сначала сидел в баре на Айвар-авеню — там вечно сутенеры ошивались. Название сейчас уже не вспомню. Оттуда поехал в карточный клуб на бульваре Вентура и практически весь остаток ночи играл там в карты. Потом ему кто-то позвонил, и он уехал. Главное, не было впечатления, что он все это делал специально, чтобы обеспечить себе алиби. Для него это было совершенно обычное времяпрепровождение. Во всех этих местах его прекрасно знали.

— А кто ему звонил?

— Этого нам выяснить так и не удалось. Мы вообще понятия не имели об этом звонке, пока не начали проверять его алиби и кто-то вскользь о нем не упомянул. Нам не представилось возможности спросить об этом у самого Фокса. Но, честно говоря, тогда нас это не особенно интересовало. Как я уже сказал, алиби у него было железобетонное, а позвонили ему уже практически под утро. Часа в четыре или в пять. Проститу… твоя мать к тому времени была уже давным-давно мертва. По данным экспертов, ее убили около полуночи. Так что этот звонок не представлял для нас никакого интереса.

Босх кивнул, но подумал о том, что если бы он вел это дело, то подобную деталь без внимания ни за что не оставил бы — настолько она показалась ему любопытной. Кому и зачем могло прийти в голову позвонить в игорный клуб в такую рань? И что это должен был быть за звонок, если он заставил Фокса прервать игру и уехать?

— А отпечатки?

— Я все равно попросил проверить их, и они не совпали с отпечатками на ремне. Он оказался ни при чем. Этот мерзавец оказался ни при чем.

Тут Босху пришла в голову одна мысль.

— А с отпечатками жертвы вы «пальчики» на ремне сравнивали?

— Послушай, Босх, я понимаю, что вы все сейчас чертовски высокого о себе мнения, но и мы в наше время тоже в своем деле кое-что смыслили.

— Простите.

— На пряжке действительно было обнаружено несколько отпечатков, которые принадлежали убитой. Все остальные, вне всякого сомнения, принадлежали убийце — в силу их расположения. Мы сняли два хороших полноценных прямых отпечатка и еще несколько частичных, по которым было совершенно понятно, что ремень сжимали в кулаке. Когда ремень надевают, его так не держат. Его так держат, когда хотят затянуть на чьей-нибудь шее.

После этого они оба долго молчали. Босх не очень понимал, что Маккитрик пытается ему всем этим сказать. Из него словно вдруг выпустили воздух. Он-то думал, что, если ему удастся разговорить Маккитрика, старый полицейский укажет пальцем на Фокса, или на Конклина, или на кого-нибудь еще. Но его ожидания не оправдались. Пока что он не узнал от Маккитрика ничего нового.

— Как получилось, что вы помните такое количество подробностей, Джейк? Столько времени прошло.

— У меня было много лет на то, чтобы снова и снова прокручивать в голове каждую мелочь. Когда ты выйдешь на пенсию, Босх, у тебя тоже будет такое дело. Вот увидишь. Одно дело, которое остается с тобой навсегда. У меня это дело об убийстве твоей матери.

— И что вы можете теперь о нем сказать? Что осталось в сухом осадке?

— В сухом осадке? Ну, на меня произвел совершенно неизгладимое впечатление тот разговор в кабинете Конклина. Конечно, чтобы прочувствовать это все в полной мере, наверное, надо было там находиться, но… но впечатление было такое, что парадом у них там командовал Фокс. Он чувствовал себя там за главного.

Босх кивнул. Он видел, что Маккитрик пытается облечь свои давние ощущения в слова.

— У тебя когда-нибудь бывало так, что ты допрашиваешь подозреваемого, а адвокат через слово встревает в разговор? — спросил Маккитрик. — «На этот вопрос не отвечай, на тот тоже не отвечай»?

— Да постоянно.

— Ну, в общем, вот примерно так оно все и было. Мы задаем этому мерзавцу Фоксу вопрос, а Конклин — на минуточку, будущий окружной прокурор! — тут же возражает. Если не знать, кто мы такие и где находимся, можно было подумать, что он на жалованье у Фокса. Что они оба у него на жалованье. И Миттел тоже. Так что у меня возникла абсолютная уверенность в том, что Арно плотно сидит у него на крючке. Бог уж его знает, как это ему удалось. И я оказался прав. Впоследствии это подтвердилось.

— Вы имеете в виду, после гибели Фокса?

— Ну да. Его сбила машина, когда он занимался предвыборной агитацией за Конклина. Водитель скрылся, его так и не нашли. Я помню, что в газетном репортаже не было ни слова ни о том, что он когда-то был сутенером, ни о прочей его, с позволения сказать, деятельности на Голливудском бульваре. Просто сбили человека. Саму невинность. Говорю тебе, эта история наверняка обошлась Арно в кругленькую сумму, а какого-то журналиста сделала немного богаче.

Босх видел, что Маккитрик еще не закончил, поэтому не стал ничего говорить.

— Я тогда уже работал в Уилшире, — продолжал Маккитрик. — Но когда эта история дошла до меня, мне стало любопытно. И я позвонил в Голливудский участок, чтобы узнать, кто вел это дело. Это оказался Эноу. Кто бы мог подумать? И подозреваемых он не нашел. Так что эта история только лишний раз подтвердила мои подозрения и на его счет тоже.

Маккитрик устремил взгляд на воду, туда, где она сливалась с небом. Солнце уже начинало сползать к горизонту. Он швырнул пустую пивную банку в ведро, но промахнулся, и банка, отскочив от бортика, плюхнулась в воду.

— Да ну его к черту, — сказал Маккитрик. — Пожалуй, пора нам поворачивать к берегу.

Он принялся сматывать спиннинг.

— А какую выгоду, по-вашему, получил от всего этого Эноу?

— Даже не знаю. Возможно, он рассчитывал на ответную услугу или что-нибудь вроде того. Вряд ли он, конечно, озолотился на этом деле, но, думаю, что-то ему все-таки перепало. Забесплатно он точно ничего делать бы не стал.

Маккитрик вытащил удочки из держателей и принялся крепить их на крюках вдоль борта.

— В семьдесят втором году вы брали дело из архива. По какой причине?

Маккитрик с любопытством поглядел на него.

— Я несколько дней тому назад расписывался в том же самом формуляре, — пояснил Босх. — Там до сих пор значится ваше имя.

Маккитрик кивнул:

— Да, это было сразу же после того, как я подал заявление об уходе. Я увольнялся из полиции, подчищал концы, просматривал все свои бумаги и все такое прочее. А «пальчики», которые мы сняли с ремня, все это время лежали у меня. Я забрал дактилоскопическую карту. И сам ремень тоже.

— Зачем?

— Ты прекрасно знаешь зачем. Я подумал, что оставлять их в деле или в хранилище вещдоков небезопасно — учитывая, что Конклин неминуемо должен был стать окружным прокурором, а Эноу оказывал ему услуги. Так что я решил, что у меня ремень и карта будут целее. А потом, много лет спустя, когда уже перед отъездом во Флориду разгребал свои завалы, наткнулся на них в ящике стола. Так что перед тем, как уйти, я взял дело из архива и положил дактилоскопическую карту обратно в папку, а потом поехал в отдел хранения и вернул ремень в коробку. Эноу к тому времени уже был на пенсии в Вегасе. Звезда Конклина закатилась, и он ушел из политики. Про дело все давным-давно забыли. Я вернул его в архив. Наверное, я подсознательно надеялся, что когда-нибудь кто-то вроде тебя снова им займется.

— А вы сами, когда брали дело из архива, чтобы вернуть дактилоскопическую карту, в него не заглядывали?

— Заглянул — и понял, что, когда решил оставить ремень и карту у себя, поступил совершенно правильно. За это время с делом кто-то поработал: из материалов исчез протокол допроса Фокса. Возможно, это был Эноу.

— Если Эноу руководил расследованием, вся писанина была на вас, верно?

— Ну да. Он спихнул на меня большую часть бумажной работы.

— Что такого могло быть в протоколе допроса Фокса, что Эноу счел необходимым изъять его из дела?

— Я не помню там ничего из ряда вон выходящего, за исключением своего ощущения, что Фокс врет, а Конклин ведет себя как-то странно.

— Из того, что вы помните, больше из дела ничего не пропало?

— Да нет вроде, ничего существенного, только протокол. Я думаю, он просто хотел, чтобы в материалах нигде не фигурировало имя Конклина.

— Ну да, только Эноу кое-что упустил из виду. Вы упомянули о первом звонке Конклина в хронологическом отчете. Оттуда я, собственно, про него и узнал.

— В самом деле? Ай да я! Да и ты тоже не промах, если добрался до меня.

— Угу.

— Ладно, давай поворачивать к дому. Жалко, что клева сегодня толком не было.

— Я не жалуюсь. Я свою рыбу поймал.

Маккитрик встал за штурвал и уже собирался завести мотор, как вдруг ему в голову пришла какая-то мысль.

— Знаешь, что мы забыли? — Он подошел к термосумке и открыл ее. — Не хочу огорчать Мэри.

Он достал сэндвичи, заботливо упакованные женой в отдельный пакетик каждый.

— Есть хочешь?

— Не особенно.

— Вот и я тоже.

Он вытащил сэндвичи из пакетов и выкинул за борт. Босх молча наблюдал за ним.

— Джейк, а когда вы наставили на меня пушку, кем вы меня считали?

Маккитрик аккуратно сложил пакеты и молча убрал их обратно в термосумку. Потом разогнулся и посмотрел на Босха.

— Даже не знаю. Я думал, что, возможно, мне придется вывезти тебя в море подальше от берега и отправить за борт, как те сэндвичи. Сдается мне, я все эти годы прятался здесь, ожидая, что рано или поздно они кого-то ко мне подошлют.

— Думаете, они дотянулись бы до вас? Все-таки времени прошло немало, да и забрались вы вон как далеко от Лос-Анджелеса.

— Понятия не имею. Чем дальше, тем сильнее я в этом сомневаюсь. Но привычка — вторая натура. Я всегда держу под рукой пистолет. Даром что большую часть времени сам уже не помню, зачем он мне.

Обратный путь они проделали в молчании, под рев мотора и шум волн, периодически окатывавших их мелкой россыпью соленых брызг. Говорить не тянуло. Все было уже сказано. Время от времени Босх бросал взгляд на Маккитрика. Морщинистое лицо старика было скрыто в тени козырька бейсболки. Но Босх видел его глаза. Они смотрели куда-то далеко в прошлое, на нечто такое, что случилось много лет назад и теперь уже невозможно изменить.

От избыточного количества пива в сочетании с избыточным количеством солнца у Босха разболелась голова. От приглашения поужинать с Маккитриками он отказался, сославшись на усталость. К счастью, в дорожной сумке в машине у него был тайленол, так что он закинул в рот пару таблеток и проглотил их, ничем не запивая. В ожидании, пока они подействуют, он вытащил блокнот и еще раз перечитал свои записи, которые сделал во время разговора с Маккитриком.

Под конец рыбалки он пришел к выводу, что ему нравится старый полицейский. Наверное, отчасти Босх видел в нем самого себя. Маккитрик мучился угрызениями совести за то, что не довел расследование того дела до конца. Не исполнил свой долг. Босх винил себя в том же самом: все эти годы он игнорировал дело, хотя знал, что оно его ждет. Теперь он пытался искупить свою вину — как Маккитрик, когда все ему рассказал. Но оба они понимали, что может быть уже слишком поздно.

Босх сам не до конца понимал, что будет делать дальше, когда вернется в Лос-Анджелес. Единственным возможным шагом казалось вступить в противоборство с Конклином, но делать это ему не хотелось. Он отдавал себе отчет в том, что позиция у него слабая, основанная только на подозрениях и не подкрепленная никакими неопровержимыми уликами. У Конклина будет преимущество.

Босха охватило отчаяние. Он не хотел, чтобы все закончилось вот так. Почти тридцать пять лет назад Конклин не дрогнул. И сейчас, если Босх бросит ему в лицо обвинение, не дрогнет тоже. Гарри понимал, что одних только подозрений недостаточно. Ему необходимо было что-то более существенное. Но взять это более существенное было негде.

Он завел двигатель, но трогаться с места не стал, а включил кондиционер и принялся прокручивать в мозгу то, что рассказал ему Маккитрик, пытаясь соотнести это с тем, что ему уже было известно. Понемногу у него начала наклевываться кое-какая версия. В понимании Босха это была одна из наиболее важных частей расследования: берешь факты и выстраиваешь из них предполагаемую картину преступления. Самое главное было не зацикливаться на одной-единственной версии. Версии менялись, и требовалось быть достаточно гибким.

Из рассказа Маккитрика напрашивался очевидный вывод, что у Фокса был на Конклина какой-то компромат. Но какого толка? Фокс по роду своей деятельности был связан с женщинами. Следовательно, он мог поймать Конклина на крючок при помощи женщины — или женщин. Если верить тогдашней прессе, Конклин был холост. Мораль тех времен, как, впрочем, и теперешняя, хотя и не требовала от него как от официального лица и будущего кандидата в окружные прокуроры непременно блюсти целибат, тем не менее предписывала хотя бы не предаваться тайком тем самым порокам, борьбой с которыми он, не щадя себя, занимался публично. Попадись он на чем-то подобном, с карьерой на политическом поприще мог бы распрощаться сразу, не говоря уже о должности начальника прокурорских коммандос. Стало быть, заключил Босх, если за Конклином водился такой грешок и женщин ему поставлял Фокс, это давало последнему весьма весомый козырь в общении с Конклином. И странную обстановку на допросе тоже объясняло как нельзя лучше.

Еще более убедительной эта версия начинала выглядеть, если предположить, что Конклин не ограничился сексом, а пошел дальше: если он убил женщину, которую прислал к нему Фокс, — Марджори Лоуи. Во-первых, это объясняло, почему Конклин с такой уверенностью заявил, что Фокс не причастен к убийству, — потому что убийцей был он сам. Во-вторых, позволяло понять, каким образом Фоксу удалось заручиться покровительством Конклина, а впоследствии и получить работу в его избирательном штабе. Словом, если убийцей был Конклин, это позволило бы Фоксу удерживать его на крючке еще крепче, причем до конца его дней. Босху вспомнилась серебристая ваху, которую он сегодня выловил. Как она ни трепыхалась на леске, сорваться с крючка ей так и не удалось. Вот примерно с тем же успехом мог бы трепыхаться и Конклин.

Если только человек, державший удочку, каким-то образом не сошел бы со сцены. Гибель Фокса под колесами неустановленной машины идеально вписывалась в эту картину. Конклин не стал торопить события, выждал какое-то время, чтобы никому даже в голову не пришло связать две эти смерти между собой. Он изображал из себя пойманную на крючок рыбу, согласился даже взять Фокса на работу в свой предвыборный штаб, а потом, когда про убийство Марджори Лоуи все и думать уже забыли, Фокса переехала машина. Возможно, какому-то репортеришке пришлось приплатить, чтобы тот не упоминал в своей заметке о криминальном прошлом покойного — если тот вообще о нем знал, — зато несколько месяцев спустя Конклин занял кресло окружного прокурора.

Босх задумался о том, какое место в этой версии мог занимать Миттел. Маловероятно, чтобы все это происходило в вакууме. Надо полагать, Миттел, правая рука Конклина и его решала, был в курсе всех дел своего босса.

Пожалуй, эта версия Босху очень даже нравилась, но в то же самое время и злила его, поскольку представляла собой не что иное, как умозрительную теорию. Он покачал головой, сознавая, что вернулся к тому же, с чего начал. Сплошные домыслы и никаких доказательств.

Ему надоело думать, и он решил на некоторое время сделать перерыв. Убавив мощность кондиционера, который дул так, что его обожженная на солнце кожа пошла мурашками, Босх тронулся с места и медленно поехал по дорожке к выезду из жилого комплекса. Ему вдруг вспомнилась та женщина, которая пыталась продать квартиру покойного отца. Она подписала свой автопортрет именем Джаз. Ему это понравилось.

Он решительно развернулся и поехал к ее дому. Солнце еще не село, и ни в одном из окон не горел свет. Определить, дома она или нет, было невозможно. Босх припарковался неподалеку и некоторое время наблюдал за домом, пытаясь решить, что делать и делать ли что-нибудь вообще.

Пятнадцать минут спустя, когда нерешительность, кажется, парализовала его окончательно и бесповоротно, Джаз показалась на пороге. Он припарковался ярдах в двадцати от дома, между двумя другими машинами. Паралич отпустил его ровно настолько, чтобы он смог найти в себе силы сползти на сиденье вниз из опасения, что она его заметит. Она направилась к парковке и пошла вдоль ряда машин, среди которых был и арендованный «мустанг» Босха. Тот замер, чтобы не выдать своего присутствия случайным движением, и напряг слух в ожидании звука заводящегося мотора. «И что потом? — спросил он себя. — Поедешь за ней следом? Ты в своем уме вообще или нет?»

В окошко громко постучали, и Босх вздрогнул от неожиданности. Это была она. От смущения он готов был сквозь землю провалиться, но все же заставил себя опустить стекло.

— Да?

— Мистер Босх, что вы делаете?

— В каком смысле?

— Вы тут уже битых полчаса сидите. Я вас засекла.

— Я…

От смущения он не смог даже закончить фразу.

— Может, мне стоит вызвать охрану?

— Не надо. Я… мм… просто… хотел к вам зайти. Чтобы извиниться.

— Извиниться? За что?

— За сегодняшнее. Я… Вы были правы, я не собирался ничего покупать.

— Тогда зачем вы сюда приехали?

Босх открыл дверцу и вышел из машины. Ему не нравилось, что она смотрит на него сверху вниз.

— Я полицейский, — признался он. — Мне нужно было во что бы то ни стало попасть сюда, чтобы поговорить с одним человеком. Я воспользовался вами и приношу вам за это свои извинения. Простите меня. Я не знал про вашего отца и все такое.

Она с улыбкой покачала головой:

— В жизни своей ничего глупее не слышала. А Лос-Анджелес? Это тоже часть вашей легенды?

— Нет. Я действительно из Лос-Анджелеса. Служу там в полиции.

— Я на вашем месте не стала бы признаваться в таких вещах первой встречной. У вас и ваших коллег будут большие проблемы с репутацией.

— Я знаю. Ну, в общем… — Он вдруг неожиданно осмелел. Его самолет улетал завтра утром, и, что бы между ними сейчас ни произошло, он никогда больше не увидит ни ее, ни этот штат. — Вы, кажется, по телефону говорили мне что-то насчет лимонада, но никакого лимонада я так и не увидел. Вот я и подумал, может, я расскажу вам свою историю, извинюсь, а вы угостите меня лимонадом или еще чем-нибудь?

Он покосился на входную дверь.

— А вы там в полиции Лос-Анджелеса, как я погляжу, терять время даром не привыкли, — хмыкнула она, но Босх видел, что она улыбается. — Так и быть, один стакан я вам налью, но только если ваша история окажется заслуживающей внимания. Но потом мы с вами поедем. Мне сегодня еще надо в Тампу.

Они двинулись к двери, и Босх поймал себя на том, что широко улыбается.

— А зачем вам в Тампу?

— Там мой дом, и я по нему скучаю. С тех пор как я выставила эту квартиру на продажу, я провожу здесь гораздо больше времени, чем там. Хочу провести воскресенье в своей квартире и навестить свою студию.

— Ну да, вы же художница.

— Вроде того.

Она распахнула перед ним дверь и впустила в квартиру.

— Меня это более чем устраивает. Мне все равно тоже надо в Тампу. У меня завтра утром самолет.

Неторопливо потягивая лимонад из высокого стакана, Босх рассказал ей, как так вышло, что ему пришлось воспользоваться ее объявлением в газете, чтобы проникнуть в комплекс и встретиться с другим обитателем. Жасмин, похоже, ничуть не чувствовала себя задетой. Напротив, она была явно восхищена его изобретательностью. А вот о том, как Маккитрик держал его на мушке, он рассказывать ей не стал, лишь в общих словах обрисовал суть дела, ни словом не обмолвившись о том, что убитая женщина приходилась ему матерью. У Жасмин, похоже, вызвала неподдельный интерес мысль о том, что он намерен раскрыть преступление тридцатитрехлетней давности.

Слово за слово, один стакан лимонада плавно перетек в четыре, причем два последние были основательно сдобрены водкой. Босх и думать забыл о головной боли. Все вокруг казалось ему прекрасным. Между третьим и четвертым стаканом она спросила, не возражает ли он, если она закурит, и он дал ей прикурить и закурил сам. Когда небо над зарослями мангровых деревьев из розового стало лиловым, Босх наконец вывел разговор на нее саму. В ней сквозило какое-то одиночество, угадывалась какая-то тайна. За хорошеньким личиком скрывались шрамы — из тех, что нельзя было увидеть глазами.

Имя ее было Жасмин Корьен, но она сказала, что друзья зовут ее Джаз. Выросла она под солнцем Флориды и никогда никуда не хотела отсюда уезжать. Побывала замужем, но давно развелась. Сейчас у нее никого не было, и ее это вполне устраивало. Она сказала, что большая часть ее жизни вертится вокруг ее творчества, и Босх, пожалуй, даже понимал, что она имела в виду. Его творчество, хотя, конечно, мало кому пришло бы в голову назвать так его работу, тоже занимало большую часть его жизни.

— А что ты рисуешь?

— В основном портреты.

— Чьи?

— Да чьи угодно. Всех, кого я знаю. Может быть, Босх, я и тебя тоже нарисую. Когда-нибудь.

Он не знал, что на это сказать, и поспешил неуклюже перевести разговор на более безопасную почву.

— А почему ты не наняла агента по недвижимости? Тогда ты могла бы никуда не уезжать из своей любимой Тампы и рисовать.

— Потому что мне хотелось на что-нибудь отвлечься. И не хотелось отдавать агенту пять процентов. Это хороший комплекс. Квартиры тут отлично уходят и без агентов. Канадцы часто покупают. Думаю, я довольно быстро найду покупателя. Я только неделю как выставила ее на продажу.

Босх молча кивнул, жалея, что перевел разговор с ее картин на агентов. Между ними сразу возникла какая-то неловкость.

— Я тут подумал, может, поужинаем вместе?

Она посмотрела на него с очень серьезным выражением лица, как будто ее ответ мог иметь далекоидущие последствия. Впрочем, пожалуй, так оно и было. Во всяком случае, так ему казалось.

— А где?

Это был вопрос с подвохом, но Босх не растерялся.

— Не знаю. Это же не мой город. И даже не мой штат. Выбирай любое место, здесь или по дороге в Тампу. Мне все равно. Главное — чтобы в твоей компании. Если, разумеется, ты не против.

— А ты давно в последний раз был с женщиной? На свидании, я имею в виду.

— На свидании? Несколько месяцев назад. Но, послушай, я не пытаюсь давить на жалость. Просто у меня здесь нет никого знакомого, и я подумал, что, может, ты…

— Все в порядке, Гарри. Поехали.

— Ужинать?

— Ужинать. Я знаю тут неподалеку одно местечко. Практически сразу же за Лонгбоат-Кей. Только тебе придется ехать за мной следом.

Он с улыбкой кивнул.

Ее машина оказалась кабриолетом «фольксваген-жук» небесно-голубого цвета с одним красным крылом, так что Босх едва ли потерял бы ее из виду даже в метель, не говоря уж о еле ползущих флоридских дорогах.

На пути до Лонгбоат-Кей Босх насчитал два разводных моста, перед которыми им пришлось останавливаться. Миновав Лонгбоат-Кей, они по мосту заехали на остров Анны-Марии и наконец остановились перед ресторанчиком, над которым красовалась вывеска «Сандбар». Они прошли через бар и устроились на веранде, откуда открывался вид на Мексиканский залив. Жара уже спала; они ели крабов и устриц и запивали их мексиканским пивом. Босху было хорошо.

За ужином они практически не разговаривали, но в этом и не было никакой необходимости. Со всеми женщинами, которые оставили в его жизни заметный след, Босху комфортнее всего было в молчании. Водка с пивом приятно обволакивала его, наполняя теплотой при мысли о Жасмин и сглаживая все острые углы этого вечера. Он почувствовал, как зарождается желание и заполняет его изнутри. Маккитрик и все то, что он рассказал Босху о деле, вдруг отступили куда-то на задний план.

— А тут хорошо, — произнес он, когда есть и пить больше стало невозможно. — Прямо отлично.

— Да, они тут знают толк в своем деле. Можно кое-что тебе сказать, Босх?

— Давай.

— Я пошутила, когда говорила о полицейских из Лос-Анджелеса. Но у меня были раньше знакомые полицейские… и, знаешь, ты совсем не такой. Не знаю, как это выразить, но кажется, как будто в тебе осталось слишком много от тебя самого. Понимаешь?

— Наверное, — кивнул он. — Спасибо. Пожалуй, я буду считать это комплиментом.

Они дружно рассмеялись, а потом она вдруг нерешительно склонилась к нему и быстро поцеловала в губы. Это было мило, и он улыбнулся. От нее пахло чесноком.

— Повезло тебе, что ты успел подгореть на солнце, а не то опять покраснел бы.

— Нет, не покраснел бы. В смысле, мне приятно было это слышать.

— Босх, хочешь, поедем ко мне?

А вот теперь настала его очередь колебаться. Не потому, что он не знал, хочется ли ему этого или нет. Он пытался дать ей шанс отступить, если она вдруг поймет, что слишком поспешила. Однако Жасмин молчала, и он с улыбкой кивнул:

— Да, я бы этого хотел.

Они вышли из ресторана и, сев каждый в свою машину, выехали на платное шоссе. Следуя за голубым «фольксвагеном», Босх задавался вопросом, не передумает ли она за время дороги. Ответ он неожиданно получил на мосту Скайвей. Когда он подъехал к пункту приема оплаты, держа в руке заранее приготовленный доллар, кассир покачал головой и сделал ему знак, что денег не нужно.

— Проезжайте. Та леди в «жучке» за вас уже заплатила.

— Правда?

— Правда. Вы ее знаете?

— Пока нет.

— Думаю, у вас все еще впереди. Удачи.

— Спасибо.

Теперь Босх не потерял бы ее из виду даже в самый страшный буран. С каждой минутой в нем все больше и больше росло нетерпение, как будто он был пубертатным юнцом. Его пленила прямота этой женщины, и он не мог не думать о том, каким образом и во что она трансформируется, когда они станут заниматься любовью.

Так, следуя за ней, он доехал до Тампы, до района под названием Гайд-Парк. Расположенный у залива, район был застроен старыми викторианскими домами с прелестными террасами. Она жила в квартире над гаражом на три машины, втиснутым позади серого викторианского дома с кружевной зеленой резьбой по фасаду.

Они уже поднялись на лестничную площадку, и она вставила ключ в замочную скважину, и тут Босх кое о чем подумал и заколебался, не понимая, как ему быть. Жасмин открыла дверь и бросила на него вопросительный взгляд:

— В чем дело?

— Ни в чем. Просто я подумал… Может, я поеду поищу аптеку или еще что-нибудь, а потом вернусь?

— Не волнуйся, у меня есть все, что нужно. Хотя… Можешь секундочку подождать здесь? Мне нужно быстренько кое-что убрать.

Он посмотрел на нее:

— Мне все равно, даже если у тебя там полный разгром.

— Пожалуйста?

— Ну ладно. Можешь не торопиться.

Он ждал перед дверью минуты три, после чего Жасмин вновь распахнула ее и втянула его внутрь. Если она и потратила эти три минуты на уборку, то делала это в темноте. Единственный источник света находился где-то на кухне. Жасмин взяла его за руку и повела по темному коридору в противоположную сторону, в спальню. Когда она зажгла свет, взгляду Босха предстала скромно обставленная комната. Самым внушительным предметом мебели в ней была кованая железная кровать с пологом. Рядом стояла тумбочка из некрашеного дерева, такое же бюро и старинный столик из-под ножной зингеровской швейной машинки, на котором красовалась ваза с увядшими цветами. Ни на одной стене ничего не висело, хотя Босх заметил, что из штукатурки над столиком с вазой торчит гвоздь. Жасмин заметила цветы и, поспешно подхватив вазу, устремилась к двери.

— Нужно их выкинуть. Меня неделю не было, я забыла поменять воду в вазе.

На Босха пахнуло кисловатым запахом гниения. Пока Жасмин отсутствовала, он снова посмотрел на гвоздь и подумал, что может различить на стене более темный прямоугольник невыгоревшей краски. По всей видимости, там что-то висело. Жасмин заходила в квартиру вовсе не для того, чтобы прибраться, в противном случае она вынесла бы и цветы тоже. Она заходила, чтобы снять какую-то картину.

Жасмин между тем вернулась в комнату с пустой вазой и водрузила ее обратно на столик.

— Хочешь еще пива? Или, может, вина? У меня есть.

Босх подошел к ней вплотную, еще более заинтригованный всеми ее тайнами.

— Не надо, спасибо.

Ни слова больше не говоря, он ее обнял. От ее губ, когда они стали целоваться, пахло пивом, чесноком и табачным дымом, но ему было все равно. Он знал, что от него самого пахнет точно так же. Он скользнул щекой по ее щеке и уткнулся носом в ямочку у нее на шее, ту самую, куда она нанесла духи. На него пахнуло жасмином.

Они переместились на кровать, лихорадочно стаскивая с себя одежду между поцелуями. У нее было красивое загорелое тело с отчетливыми белыми следами от купальника. Он по очереди поцеловал ее по-девически маленькие груди и осторожно уложил на спину. Она высвободилась и, велев ему подождать, перекатилась на бок, достала из ящика прикроватной тумбочки упаковку из трех запаянных в серебристую пленку презервативов и протянула ему.

— Я правильно понимаю, что у тебя на эту ночь грандиозные планы? — поинтересовался он.

Оба расхохотались, и от этого все сразу стало еще лучше.

— Пока не знаю, — отозвалась она. — Там поглядим.

Для Босха сексуальное взаимодействие всегда было вопросом совпадения во времени. Желания двух отдельных индивидуумов вспыхивали и угасали в своем режиме. Кроме того, существовали еще и отдельные, не обязательно синхронизированные с физическими, эмоциональные потребности. Иногда все это совпадало внутри одного человека и одновременно сходилось с такими же потребностями другого человека. С Жасмин Корьен Босх совпал по всем этим параметрам целиком и полностью. Они словно оказались вдвоем в целом мире — в мире, в который больше не было доступа никому иному. И в этом мире им было так хорошо друг с другом, что это могло длиться всего несколько минут, а могло час, а он не заметил бы никакой разницы. Уже под конец, когда он был наверху, глядя в ее широко распахнутые глаза, а она сжимала его за плечи так крепко, как будто оторваться от него значило для нее расстаться с жизнью, их тела в унисон сотряс спазм, и он без сил рухнул на нее и замер, уткнувшись носом в ложбинку между ее шеей и плечом и пытаясь отдышаться. Ему было так хорошо, что хотелось рассмеяться в голос, но он подумал, что она не поймет. Он усилием воли удержал рвущийся наружу смех, так что вышло нечто более похожее на полузадушенный кашель.

— С тобой все в порядке? — забеспокоилась она.

— Никогда в жизни не чувствовал себя лучше.

Наконец он отстранился от нее и, снова поцеловав по очереди ее груди, уселся на краю постели. Потом снял презерватив, повернувшись так, чтобы она не могла видеть процесс.

Он встал и пошел к двери, за которой, как он надеялся, находилась ванная, но обнаружил, что это стенной шкаф. Следующая дверь, в которую он толкнулся, к счастью, оказалась ванной, и он смыл презерватив в унитаз. А забавно будет, если это резиновое изделие в конце концов всплывет где-нибудь в заливе Тампа, промелькнула у него мимолетная мысль.

Когда он вернулся, она сидела на постели, завернувшись в простыню. Босх подобрал с пола куртку и вытащил сигареты. Протянув одну Жасмин, он дал ей прикурить, потом наклонился и снова принялся целовать ее груди. Она так заразительно засмеялась, что он тоже не смог удержаться от улыбки.

— А знаешь, мне нравится, что ты оказался не подготовлен.

— Не подготовлен? В каком смысле?

— Ну, ты же предложил съездить в аптеку. Это показывает, что ты за человек.

— Я не понимаю.

— Если бы ты прилетел из Лос-Анджелеса с презервативом в кошельке, все это выглядело бы таким… не знаю… продуманным. Ну, знаешь, как будто ты заранее рассчитывал найти здесь приключение на одну ночь. Никакой спонтанности. Мне нравится, что ты оказался не таким, Гарри Босх, вот и все.

Он кивнул, пытаясь уловить ход ее мысли, но, пожалуй, не особенно в этом преуспел. Она-то, кстати, в отличие от него оказалась вполне подготовлена… Босх задался вопросом, как к этому относиться, но потом решил выбросить эти мысли из головы и тоже закурил.

— Что у тебя с рукой?

Она заметила красные пятна у него на пальцах. В самолете Босх снял пластырь. Ожоги успели затянуться до такой степени, что выглядели как красные полосы поперек двух пальцев.

— Ожог. Уснул с сигаретой в руке.

Он чувствовал, что может рассказать ей о себе всю правду.

— Господи, ужас какой.

— Да. Думаю, такое никогда больше не повторится.

— Хочешь остаться у меня до утра?

Босх склонился к ней и поцеловал в шею.

— Да, — прошептал он.

Она протянула руку и провела пальцами по рваному шраму на его левом плече. Женщины, с которыми ему доводилось оказаться в постели, почему-то всегда это делали. Шрам выглядел страшновато, и Босх никогда не понимал, почему их всех так тянуло его потрогать.

— Это след от пули?

— Да.

— Это еще ужаснее.

Он пожал плечами. Ранение давным-давно стало для него делом прошлым, и он практически никогда об этом даже не вспоминал.

— Знаешь, я уже пыталась тебе сказать, что ты не похож на большинство полицейских, с которыми мне приходилось иметь дело. В тебе осталось слишком много человеческого. Как это тебе удалось?

Он снова пожал плечами, не зная, что ей ответить.

— С тобой все хорошо, Босх?

Он затушил сигарету.

— Ну да, все в порядке. А что?

— Не знаю. Ты же помнишь, о чем пел Марвин Гэй, да? Ну, тот, которого застрелил собственный отец? Он пел о сексуальном исцелении. Что секс целителен для души. Что-то в этом роде. В общем, я очень в это верю. А ты?

— Наверное.

— Мне кажется, тебе очень нужно исцеление, Босх. Я это чувствую.

— Ты уже хочешь спать?

Она снова улеглась и натянула простыню до подбородка. Босх, как был, без одежды, прошел через всю комнату к выключателю и погасил свет. Потом, когда он уже лежал в темноте под одеялом, Жасмин улеглась на бок спиной к нему и велела ему обнять ее. Он послушно придвинулся к ней поближе и сделал, как велено. Ему нравилось, как от нее пахнет.

— А почему тебя зовут Джаз?

— Не знаю. Так получилось. Это созвучно моему имени.

Она некоторое время молчала, потом поинтересовалась, почему он задал ей этот вопрос.

— Потому что. Твой запах очень подходит к обоим твоим именам.

— И как, по-твоему, пахнет джаз?

— Он пахнет темнотой и табачным дымом.

После этого они оба долго молчали, и в конце концов Босх решил, что она уснула. К нему же сон никак не шел. Он лежал с открытыми глазами, глядя на темные очертания комнаты. А потом Жасмин вдруг негромко произнесла:

— Босх, а что из того, что ты с собой делал, было хуже всего?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Что было хуже всего? От мыслей о чем у тебя пропадает сон?

Он на некоторое время задумался, прежде чем ответить.

— Даже и не знаю. — Он издал короткий отрывистый смешок. — Наверное, я за свою жизнь сделал уйму плохих вещей. И многие из них я делал с самим собой. Во всяком случае, я часто о них думаю…

— Расскажи мне хотя бы об одной? Мне ты можешь об этом рассказать.

И он подумал, что так оно и есть. У него было чувство, что он может рассказать ей о себе практически все и она его не осудит.

— Я провел большую часть детства в специнтернате. Это практически детский дом. Когда я только там оказался, один парень из старших отобрал у меня кроссовки. Они были не его размера и вообще ему не нужны, но он все равно отобрал их у меня — просто потому, что мог. Он был одним из местных царьков горы. Ну и вот отобрал у меня кроссовки. А я никак не смог ему помешать, и это до сих пор не дает мне покоя.

— Но ведь это сделал не ты. Я не это имела в ви…

— Погоди, я еще не закончил. Я рассказал тебе об этом, чтобы ты понимала все обстоятельства. Так вот, когда я стал старше и сам превратился в одного из местных крутых ребят, я сделал то же самое. Отобрал кроссовки у одного новичка. Он был младше, так что они на меня даже не налезали. Но я все равно отобрал их у него и не помню даже, что с ними сделал. То ли просто выбросил, то ли еще что. Но я отобрал их у него, потому что мог это сделать. Я сделал то же самое, что до этого сделали со мной… И мне до сих пор иногда бывает за это стыдно.

Она сжала его руку, пытаясь, судя по всему, таким образом выразить ему сочувствие, но вслух ничего не сказала.

— Ты что-то в этом роде имела в виду?

Жасмин в ответ лишь молча сжала его руку еще раз. Немного подождав, он продолжил:

— Но, пожалуй, больше всего я жалею о том, что упустил одну женщину.

— В смысле, преступницу?

— Нет. Мы с ней были вместе, а когда она решила уйти, я… в общем, я не сделал ничего, чтобы ее удержать. Не стал за нее бороться. И когда я об этом думаю, иногда мне кажется, что, если бы я попытался, возможно, она передумала бы… не знаю.

— Она сказала тебе, почему уходит?

— Просто она успела слишком хорошо меня узнать. Я ни в чем ее не виню. Я далеко не подарок. Наверное, со мной временами бывает сложно. Я большую часть жизни прожил один.

В комнате снова воцарилась тишина. Босх ждал. У него было такое чувство, что Жасмин хочет еще что-то ему сказать или сама ждет от него какого-то вопроса. Но когда она заговорила, он даже не сразу понял, о ком она — о нем или о себе самой.

— Говорят, если кошка не идет на руки, шипит на всех подряд и царапает даже тех, кто хочет ее погладить, это потому, что котенком ее недостаточно держали на руках.

— Никогда такого не слышал.

— Мне кажется, это правда.

Он немного помолчал, потом скользнул ладонью к ее груди.

— Это твоя история? — спросил он. — Тебя недостаточно держали на руках?

— Кто знает.

— А ты какой самый худший поступок совершила по отношению к себе самой, Жасмин? Мне кажется, у тебя есть желание рассказать мне об этом.

Он видел, что ей хочется, чтобы он задал ей этот вопрос. Настало время откровенности, и Босх уже начинал думать, что всю эту ночь она целенаправленно подводила его к этому вопросу.

— Ты не попытался удержать человека, которого надо было удержать, — сказала она. — А я удерживала человека, которого не надо было удерживать. Я цеплялась за него слишком долго. И главное, я ведь знала, к чему все это приведет. В глубине души я с самого начала это знала. У меня было такое чувство, как будто я стою на рельсах и вижу мчащийся на меня поезд, но его огни настолько завораживают меня, что я не в состоянии сдвинуться с места, хотя понимаю, что надо спасаться.

Глаза Босха по-прежнему были открыты. В темноте он смутно видел очертания обнаженного плеча и щеки Жасмин. Он придвинулся к ней ближе, поцеловал ее в шею и прошептал:

— Но ты вырвалась. Это самое главное.

— Да, я вырвалась, — произнесла она с печалью в голосе. — Я вырвалась.

После этого она долго молчала, а потом нащупала под простыней его руку и накрыла ее своей.

— Спокойной ночи, Гарри.

Он дождался момента, когда она начала мерно посапывать во сне, и лишь тогда смог наконец расслабиться и задремать сам. В этот раз ему ничего не снилось. Он просто провалился в теплую обволакивающую темноту.

С утра Босх проснулся первым. Он принял душ и, не спросив у Жасмин разрешения, воспользовался ее зубной щеткой. Потом натянул вчерашнюю одежду и спустился к машине за сумкой с вещами. Переодевшись в чистое, он отправился на кухню в поисках кофе, но обнаружил лишь коробку с чайными пакетиками.

Распрощавшись с идеей выпить кофе, он пошел бродить по квартире. Старый сосновый паркет скрипел под ногами. Обстановка гостиной оказалась такой же спартанской, как и в спальне: диван с накинутым на него пледом сливочного цвета, кофейный столик, старая кассетная стереосистема. И никакого телевизора. И здесь тоже стены были голыми, если не считать предательских светлых прямоугольников, наводивших на мысли, что раньше на них все-таки что-то висело. В подтверждение своих подозрений Босх обнаружил в штукатурке два гвоздя. На них не было ни ржавчины, ни следов краски. Видимо, вбиты они были не так давно.

Французские двери вели на застекленную террасу. Там стояла садовая мебель из ротанга и несколько растений в кадках, в том числе карликовое апельсиновое дерево с оранжевыми шариками плодов. В воздухе висел терпкий цитрусовый запах. Босх подошел к окну и увидел на юге, за улочкой, отходившей от дома, залив, бликующий на утреннем солнце ослепительным белым светом.

Он вернулся в гостиную и направился к еще одной двери в стене напротив террасы. Едва он открыл эту дверь, как в нос ему ударил едкий дух олифы и скипидара. Это была студия, где Жасмин рисовала. Мгновение поколебавшись, Босх переступил через порог.

Первое же, что бросилось ему в глаза, было окно, из которого открывался вид на залив за гаражами и задними двориками трех или четырех соседних домов. От красоты захватывало дух, и Босх понял, почему Жасмин решила устроить свою студию именно здесь. В центре, посреди заляпанного краской квадрата защитной пленки, возвышался мольберт, но табурета нигде не было видно. Жасмин писала свои картины стоя. Кроме того, Босх не обнаружил ни лампы под потолком, ни какого-либо другого источника искусственного света. Она работала исключительно при дневном свете.

Он обошел мольберт и обнаружил на нем натянутый на подрамник чистый холст. Вдоль одной из стен тянулся рабочий стол, на котором в беспорядке были разбросаны палитры и тюбики с красками и в жестянках из-под кофе стояли кисти. В торце рабочего стола была установлена большая техническая раковина.

Под рабочим столом Босх заметил еще несколько натянутых на подрамники холстов, прислоненных к стене. Они были повернуты задниками наружу и, казалось, еще только ждали своего часа, как и тот холст, что стоял на мольберте. Но Босх подозревал, что это не так: не зря же по всей квартире из стен торчали пустые гвозди. Он наклонился и вытащил из-под стола несколько штук, чувствуя себя так, как будто пытается расследовать запутанное дело.

Три портрета, которые он достал, были выполнены в темных тонах. Ни на одном не стояло подписи, хотя все три, вне всякого сомнения, были написаны одной и той же рукой. И рука эта принадлежала Жасмин. Стиль был абсолютно тот же, что и на картине, которую Босх видел в квартире ее отца. Четкие линии, темные цвета. На первой была изображена обнаженная женщина, стоящая вполоборота к художнику. Лицо ее было затемнено. У Босха возникло ощущение, что это тьма засасывает женщину, а не она превращается во тьму. Губы ее полностью скрывала густая тень. Казалось, на них лежит печать безгласности. Босх понял, что это Жасмин.

Второе полотно, похоже, представляло собой часть той же серии, что и первое. На нем была та же самая обнаженная женщина в полутьме, только теперь лицо ее было обращено к зрителю. Босху бросилось в глаза, что на портрете грудь у Жасмин больше, чем в реальности, и он задался вопросом, было ли это сделано намеренно, с какой-то целью, или же это была подсознательная попытка приукрасить оригинал. Он заметил, что сквозь пелену серой тени, коконом окутывавшей женщину, пробивались тревожные алые сполохи. В искусстве Босх не разбирался, но впечатление картина производила крайне мрачное.

Он взглянул на третий портрет и обнаружил, что он никак не связан по смыслу с двумя предыдущими, если не считать того, что на нем опять была запечатлена обнаженная Жасмин. Однако эта работа явно представляла собой творческое переосмысление мунковского «Крика», картины, которая всегда завораживала Босха и которую он видел только на репродукциях. Жасмин на портрете точно так же разевала рот в безмолвном крике ужаса, только место действия было перенесено из словно порожденного ночными кошмарами искаженного пейзажа Мунка на мост Скайвей, по которому он накануне проезжал дважды. Босх узнал выкрашенные ярко-желтой краской опоры.

— Что ты делаешь?

Босх вздрогнул, словно от неожиданного удара ножом в спину. На пороге стояла Жасмин в шелковом халатике, придерживая края на груди, чтобы не распахнулся. Вид у нее был заспанный. Она явно только что проснулась.

— Смотрю на твои работы. Ты не против?

— Дверь же была заперта!

— Нет, не была.

Она взялась за дверную ручку и повернула ее, как будто это каким-то образом могло опровергнуть его слова.

— Она не была заперта, Джаз. Прости. Я не знал, что ты не хочешь, чтобы я сюда заходил.

— Можешь убрать их обратно под стол, пожалуйста?

— Конечно. Но почему ты сняла их со стен?

— Я не снимала.

— Это потому, что на них обнаженка, или из-за того, что они значат?

— Пожалуйста, не спрашивай меня об этом. Поставь их обратно.

Она развернулась и ушла. Он вернул картины на место и пошел ее искать. Жасмин оказалась на кухне — наливала в чайник воду из-под крана, стоя к нему спиной. Босх подошел к ней и осторожно положил руку между лопатками. И все равно при его прикосновении она слегка вздрогнула.

— Послушай, Джаз, прости. Я полицейский. Я привык всюду совать свой нос.

— Ничего страшного.

— Точно?

— Точно. Чай будешь?

Она закрыла кран, но не обернулась и не сделала попытки поставить чайник на плиту.

— Нет. Я подумал, может, мы с тобой сходим куда-нибудь позавтракать?

— Когда ты улетаешь? Кажется, ты что-то говорил, что утром у тебя самолет.

— Да, я как раз об этом думал. Я мог бы остаться еще на день, а улететь завтра, если хочешь. В смысле, если ты разрешишь мне остаться у тебя. Мне бы этого хотелось.

Она повернулась и посмотрела на него.

— Мне тоже хотелось бы, чтобы ты остался.

Он обнял ее, и они стали целоваться, но она быстро отстранилась.

— Так нечестно, ты-то успел почистить зубы, а я нет.

— Да, но я воспользовался твоей щеткой, так что мы квиты.

— Фу. Теперь мне придется взять новую.

— Ну да, придется.

Они улыбнулись, и она крепко обняла его за шею. Кажется, про вторжение в ее студию было забыто.

— Ты иди звони в авиакомпанию, а я пока приведу себя в порядок. Я знаю, где мы можем позавтракать.

Когда она попыталась отстраниться, он удержал ее. Эта тема не давала ему покоя. Он ничего не мог с собой поделать.

— Я хотел кое о чем тебя спросить.

— О чем?

— Почему эти картины не подписаны?

— Потому что их еще рано подписывать.

— Та, что в квартире твоего отца, была подписана.

— Я нарисовала ее для него, поэтому подписала. А эти для меня.

— Та, которая с женщиной на мосту… Она собирается прыгнуть?

Она долго смотрела на него, прежде чем ответить.

— Я не знаю. Иногда я смотрю на нее и думаю, что собирается. Думаю, мысль об этом у нее закрадывается, но никогда нельзя знать наверняка.

— Джаз, она не может так поступить.

— Почему?

— Потому что не может.

— Я пойду оденусь.

Она вывернулась из его рук и вышла из кухни. Босх подошел к телефонному аппарату, висевшему на стене у холодильника, и набрал номер авиакомпании. Договариваясь о переносе вылета на утро понедельника, он вдруг, подчиняясь какому-то импульсу, спросил агентшу, нельзя ли отправить его обратно в Лос-Анджелес не прямым рейсом, а через Лас-Вегас. Та сказала, что только с трехчасовой пересадкой. Босх согласился. За внесение изменений пришлось доплатить еще пятьдесят долларов сверх тех семи сотен, которые он уже выложил за билет. Он продиктовал данные своей кредитки и выбросил это из головы.

Он повесил трубку и задумался. Клод Эноу, может, и умер, но его жена до сих пор получала за него пенсию. Возможно, ради разговора с ней стоило потратить пятьдесят долларов и три часа, точнее, три часа и одиннадцать минут на пересадку.

— Ты готов? — закричала из гостиной Жасмин.

Босх вышел из кухни. Она ждала его, одетая в обрезанные джинсы и майку, поверх которой накинула белую рубашку, оставив ее расстегнутой и завязав на талии узлом. Глаз ее не было видно из-за темных очков.

Она отвезла его в кафе, где им подали политые медом лепешки и кукурузную кашу с яйцом и сливочным маслом. Босх не ел кукурузную кашу со времен тренировочного армейского лагеря в Беннинге. Все оказалось изумительно вкусным. За едой они разговаривали мало. Ни ее картины, ни их ночной разговор не были упомянуты ни разу. Словно всему тому, что было сказано, лучше было оставаться в темноте ночи. Да и ее картинам тоже.

Они допили кофе, и она настояла на том, что хочет заплатить за все сама. Босх оставил на столе чаевые. Потом они поехали кататься на ее «фольксвагене», опустив верх. Она показала ему всю округу от Ибор-Сити до пляжей Сент-Питерсберга. Под вечер они приехали на пляж Индиан-Рок, чтобы полюбоваться закатом над заливом.

— Я очень много где побывала, — сказала Босху Жасмин. — Здесь самый лучший свет.

— А в Калифорнии ты была когда-нибудь?

— Нет, пока не довелось.

— Иногда закат там похож на лаву, льющуюся с небес на город.

— Наверное, это очень красиво.

— За этот закат можно очень многое простить и очень на многое закрыть глаза… В этом-то и фишка Лос-Анджелеса. У него масса недостатков. Но то, что в нем есть хорошего, хорошо по-настоящему.

— Думаю, я тебя понимаю.

— Послушай, не могла бы ты удовлетворить мое любопытство по одному вопросу?

— Начинается. Что на этот раз?

— Если ты никому не продаешь свои картины, чем ты зарабатываешь себе на жизнь?

Это был бестактный вопрос, но он не давал Босху покоя весь день.

— Мой отец оставил мне кое-какие деньги. Еще даже до того, как умер. Не то чтобы очень много, но мне много и не надо. У меня скромные потребности. Если у меня нет необходимости продавать мои картины, когда они закончены, я могу писать их так, как чувствую, без оглядки на кого-то еще. Они — отражение моего «я».

Босху это объяснение показалось попыткой скрыть страх продемонстрировать миру собственную уязвимость, но он не стал дальше развивать эту тему. А она стала.

— А ты всегда остаешься полицейским? Всегда задаешь вопросы?

— Нет. Только в тех случаях, когда мне не все равно.

Она чмокнула его в щеку и зашагала обратно к машине.

Заехав к ней домой переодеться, они отправились ужинать в дорогой мясной ресторан. Тамошняя винная карта представляла собой книгу такой толщины, что ей полагалась специальная подставка. Сам ресторан, не иначе как творение какого-то полубезумного итальянского декоратора, являл собой мрачную мешанину из раззолоченного темного рококо, кричащего алого бархата и классических статуй и картин. Босху подумалось, что этот интерьер вполне во вкусе Жасмин. Она обмолвилась, что владелец этого храма мясоедения — вегетарианец.

— Это очень по-калифорнийски.

Жасмин улыбнулась, но потом надолго умолкла. Мысли Босха крутились вокруг дела. За весь день он ни разу о нем не вспомнил, и теперь его начала грызть совесть. Ему казалось, что, эгоистично наслаждаясь обществом Жасмин, он предает память матери. Жасмин, похоже, почувствовала, что он втайне что-то обдумывает.

— Гарри, а ты не можешь остаться еще на денек?

— Не могу. — Он с улыбкой покачал головой. — Мне нужно лететь обратно. Но я обязательно вернусь. Как только получится.

Босх заплатил за ужин кредиткой, которая, наверное, уже была совсем близка к своему лимиту, и они поехали обратно к Жасмин. Времени у них оставалось совсем немного, поэтому они отправились прямиком в постель и занялись любовью.

Ощущения от ее тела, его запах и вкус — все это казалось Босху совершенным. Ему хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. В его жизни бывало так, что его влекло к женщине с первого взгляда. Но никогда это чувство не было настолько ошеломительным и всепоглощающим. Наверное, подумалось ему, это из-за всего того, что в ней оставалось для него тайной. Вот чем она его зацепила. В ней была загадка. В физическом смысле он не смог бы достичь с ней большей близости, чем в эти мгновения, и тем не менее в ней оставалось еще столько скрытого от него, столько непознанного. Они долго занимались любовью, а под конец, прежде чем оторваться друг от друга, слились в поцелуе.

Потом, когда он уже лежал рядом с ней на боку, обнимая ее, а она, запустив руку ему в волосы, пальцами чертила в них круги, настало время откровений.

— А знаешь, Гарри, у меня ведь было совсем не так много мужчин.

Он ничего не ответил, потому что не знал, как полагается реагировать на подобные признания. Прошлые сексуальные связи его партнерш его давным-давно если и интересовали, то исключительно с точки зрения здоровья.

— А у тебя? — спросила она.

Он не смог удержаться от искушения.

— У меня тоже мужчин было не то чтобы очень много. По правде говоря, вообще ни одного, насколько мне известно.

Она шутливо ткнула его в плечо кулаком:

— Ты же знаешь, что я имела в виду.

— Нет. У меня было не очень много женщин. Даже, можно сказать, до обидного мало.

— Ты знаешь, все мои мужчины, ну или большинство из них… такое чувство, что им было нужно от меня что-то такое, чего во мне не было. Я не знаю, что именно это было, но я не могла им этого дать. И из-за этого я или сразу уходила, или оставалась слишком надолго.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее.

— Иногда мне кажется, что я могу сказать о посторонних людях гораздо больше, чем о ком угодно другом, чем даже о себе. С моей работой я узнаю о людях слишком много. Иногда мне даже кажется, что у меня вообще нет никакой своей жизни. Я живу исключительно их жизнью… Не знаю, понятно ли я говорю.

— Мне кажется, очень даже понятно. Во всяком случае, я понимаю. Может, это у всех так.

— Не знаю. Едва ли.

После этого они долго молчали. Босх склонился над ней и, приникнув губами к ее соску, принялся щекотать его языком. Она обхватила его голову руками и притянула ближе. От нее пахло жасмином.

— Гарри, а тебе когда-нибудь приходилось пускать в ход свой пистолет?

Босх вскинул голову, удивленный этим неожиданным вопросом. Однако взгляд Жасмин в темноте был прикован к его лицу. Она напряженно ждала ответа.

— Да, приходилось.

— И убивать тоже приходилось.

Это не был вопрос.

— Да.

Она больше ничего не сказала.

— С чего вдруг такой вопрос, Джаз?

— Ни с чего. Просто мне хотелось узнать, что при этом чувствуешь. И как потом с этим жить.

— Ну, единственное, что я могу тебе сказать, — это больно. Даже когда ты понимаешь, что у тебя не было выбора, кроме как выстрелить, это все равно больно. И ты потом с этим живешь.

Жасмин долго молчала. Босх надеялся, что она получила ответ, который хотела услышать, и тем не менее пребывал в замешательстве. Он не понимал, зачем ей понадобилось задавать ему такие вопросы. Быть может, она таким образом его испытывала? Он улегся на подушку и попытался уснуть, но не давали крутившиеся в голове мысли. Потом Жасмин повернулась к нему и обняла его.

— Мне кажется, ты хороший человек, — прошептала она ему на ухо.

— Ты так думаешь? — прошептал он в ответ.

— И ты же вернешься, да?

— Да. Я обязательно вернусь.

В международном аэропорту Маккаран в Лас-Вегасе Босх по очереди обошел все пункты проката автомобилей, но свободных машин не оказалось ни в одном. Он мысленно выругал себя за то, что не сообразил заранее забронировать машину по телефону, и отправился ловить такси у выхода из терминала. За рулем оказалась женщина, и когда Босх назвал ей адрес на Лоуин-Маунтин-драйв, на ее лице в зеркале заднего вида явственно отразилось разочарование: это был не отель, так что рассчитывать на обратном пути подхватить пассажиров до аэропорта не приходилось.

— Не переживайте, — сказал Босх, который прекрасно ее понимал. — Если вы согласитесь подождать, то сможете отвезти меня обратно в аэропорт.

— А у вас там дела надолго? В этом Лоуин-Маунтин делать вообще нечего, там вокруг одни песчаные карьеры.

— Может, на пять минут, может, даже меньше. А может, на полчаса. Полчаса — это максимум.

— За ожидание платить будете по счетчику?

— Да как скажете. Хотите — по счетчику, хотите — назовите сумму сами.

Она немного подумала и тронулась с места.

— Кстати, а где все прокатные машины?

— Да у нас тут сейчас проходит большой конгресс. То ли на тему электроники, то ли еще чего.

Ехать предстояло на северо-запад, минут тридцать по пустыне. За неоново-стеклянными высотками потянулись одноэтажные жилые дома, а потом и те тоже стали попадаться все реже и реже. На выжженной бурой земле там и сям виднелись чахлые кустарники. Босх знал, что каждый такой кустик обладает разветвленной корневой системой, призванной впитывать из иссушенной почвы каждую капельку влаги. Пейзаж казался унылым и безжизненным.

Немногочисленные домики тоже были раскиданы вдалеке друг от друга, точно аванпосты на ничейной земле. Все эти улицы были проложены и заасфальтированы давным-давно, но стремительно растущий Лас-Вегас не успел пока сюда добраться. Впрочем, он был уже на подходе. Город расползался в разные стороны, точно колючий кустарник.

Дорога между тем пошла вверх, на гору цвета растворимого горячего шоколада. Навстречу тяжело прогромыхала вереница самосвалов, груженных песком из тех самых карьеров, о которых упомянула водительница. А вскоре заасфальтированная дорога сменилась гравием, и такси кое-как продолжило движение, поднимая за собой тучу пыли. Босх уже начал было подозревать, что адрес, который дала ему тучная начальница отдела в городской администрации, был выдуманным, но тут они приехали.

Адрес, на который ежемесячно высылались пенсионные чеки Клода Эноу, принадлежал приземистому дому с розовыми оштукатуренными стенами и пыльной черепичной белой крышей. Прямо за ним даже вымощенная гравием дорога тоже заканчивалась совсем. Это был последний рубеж. Никто не жил дальше, чем Клод Эноу.

— Я даже и не знаю, — с сомнением в голосе протянула водительница. — Вы точно хотите, чтобы я вас подождала? Такое впечатление, что мы оказались на луне.

Она свернула на подъездную дорожку и остановилась рядом с «олдсмобилем» выпуска второй половины семидесятых годов. Рядом, под навесом из брезента, который некогда был голубым, но теперь практически добела выгорел на палящем солнце, стояла еще одна машина.

Босх вытащил пачку банкнот и отсчитал водительнице тридцать пять долларов. Потом взял две купюры по двадцать долларов, разорвал их пополам и протянул ей по половинке от каждой.

— Если дождетесь, получите вторую половину.

— Плюс деньги за обратную дорогу.

— Разумеется.

Босх вышел из машины, думая о том, что это, возможно, будут самые стремительно спущенные в Лас-Вегасе сорок баксов, если сейчас никто ему не откроет. Но ему повезло. Не успел он даже постучать, как дверь распахнулась и на пороге появилась женщина лет семидесяти. Впрочем, удивляться нечему. В этом доме всех приезжающих видно за милю.

Сквозь открытую дверь Босха обдало волной кондиционированной прохлады.

— Миссис Эноу?

— Нет.

Босх достал блокнот и сверил черные цифры, выбитые на стене рядом с дверью, с адресом, который был у него записан. Они совпадали.

— Олив Эноу здесь больше не проживает?

— Об этом вы не спрашивали. Я не миссис Эноу.

— А могу я с ней поговорить? — Раздраженный буквоедством женщины, Босх сунул ей под нос жетон, который Маккитрик вернул ему после той достопамятной лодочной прогулки. — Я из полиции.

— Ну, попробовать-то можете. Только она уже три года как ни с кем не разговаривает. Во всяком случае, ни с кем, кроме голосов в собственной голове.

Она сделала Босху знак проходить, и он вступил в благословенную прохладу дома.

— Я ее сестра. Я за ней ухаживаю. Она на кухне. Мы обедали, когда я увидела на дороге пыль и услышала шум вашей машины.

Босх двинулся за ней по вымощенному кафельной плиткой коридору в направлении кухни. Дом весь пропах старостью: смесью запахов пыли, плесени и мочи. В кухне в инвалидном кресле сидела крошечная, похожая на гнома, абсолютно седая женщина. Босху подумалось, что на сиденье с легкостью поместилась бы еще одна такая же. Перед ней стоял поднос, на котором покоились ее узловатые пергаментно-белые руки. Молочно-голубые катаракты затягивали оба глаза; казалось, весь мир за пределами ее тела для нее больше не существует. Рядом на столе стояла миска с яблочным пюре. Босху понадобилось всего несколько секунд, чтобы разобраться в ситуации.

— В августе ей стукнет девяносто, — сообщила ее сестра. — Если она, конечно, доживет.

— И давно она в таком состоянии?

— Давно. Я ухаживаю за ней уже три года. — Она склонилась к самому гномьему лицу и громко произнесла: — Да, Олив?

Этот громкий вопрос, похоже, сработал как переключатель, и челюсть Олив Эноу зашевелилась, но ни одного членораздельного звука ей издать не удалось. Старуха вновь уставилась перед собой бессмысленным взглядом, а ее сестра распрямилась.

— Ничего, Олив. Я знаю, что ты меня любишь.

Эти слова были произнесены уже не так громко. Возможно, в глубине души пожилая женщина опасалась, как бы Олив не нашла в себе силы опровергнуть это утверждение.

— Как вас зовут? — спросил Босх.

— Элизабет Шивон. Что вас сюда привело? На вашем жетоне было написано, что вы из Лос-Анджелеса, а не из Лас-Вегаса. Решили поработать на чужой территории?

— Не совсем. Я по поводу одного старого дела, которое расследовал ее муж.

— Так Клода уже пять лет как нет в живых.

— Как он умер?

— Просто умер, и все. Мотор отказал. Рухнул замертво на том самом месте, где вы сейчас стоите.

Они оба как по команде уставились на пол, как будто там до сих пор лежало тело.

— Я хотел бы взглянуть на его вещи, — сказал Босх.

— На какие вещи?

— Не знаю. Может, у него со времен работы в полиции сохранились какие-то бумаги.

— Знаете что, лучше не темните-ка и выкладывайте все как есть. А то у меня такое чувство, что вы мне сказки рассказываете.

— Я расследую дело, которым он занимался в шестьдесят первом году. Оно так и осталось нераскрытым. Более того, часть материалов исчезла. Я подумал, возможно, это он их забрал. Возможно, там были какие-то важные улики или еще что-нибудь, и он решил, что они будут сохраннее у него. Не знаю даже, что именно это может быть. Что угодно. Я подумал, попытка не пытка.

Пожилая женщина задумалась, потом взгляд ее на секунду застыл: видимо, в голову ей пришла какая-то мысль.

— Вы что-то вспомнили, да?

— Нет. Я думаю, вам лучше уехать.

— Дом-то у вас немаленький. Наверняка же у Клода был рабочий кабинет?

— Клод уволился из полиции тридцать лет назад. Он выстроил этот дом в такой глуши только ради того, чтобы оказаться подальше от всех этих ваших полицейских дел.

— Чем он занимался после того, как переехал сюда?

— Работал в службе безопасности казино. Сперва несколько лет в «Сэндз», потом еще двадцать во «Фламинго». Получал две пенсии и заботился об Олив.

— Кстати, о пенсиях: а кто сейчас подписывает пенсионные чеки?

Босх со значением посмотрел на Олив Эноу. Ее сестра некоторое время молчала, потом перешла в наступление:

— Послушайте, я без труда могла бы оформить над ней официальную опеку со всеми вытекающими из этого полномочиями. Вы же сами видите, в каком она состоянии. Никаких проблем не возникло бы. Я хорошо о ней забочусь.

— Угу, даже вон яблочного пюре для нее не пожалели.

— Мне нечего скрывать.

— Точно? А если кто-то захочет проверить? Или лучше не надо? Мне абсолютно безразлично, чем вы тут занимаетесь. И безразлично, сестра вы ей или нет. Хотя что-то мне подсказывает, что не сестра. Но меня сейчас это не волнует. Мне очень некогда. И я хочу взглянуть на вещи Эноу.

Он умолк, чтобы она могла обдумать его слова. Потом бросил взгляд на часы.

— Значит, никакого ордера у вас нет?

— Нет, ордера у меня нет. Меня ждет такси. Нет, вы, конечно, можете отправить меня получать ордер, но тогда я резко перестану быть милым.

Пожилая женщина окинула его взглядом, словно прикидывая, что это может сулить ей лично.

— Кабинет вон там, — отчеканила она ледяным тоном и поспешно повела его по коридору.

Дверь в кабинет располагалась слева. За ней обнаружился старый железный стол, пара каталожных шкафов на четыре ящика каждый, одинокое кресло и ничего больше.

— После его смерти мы с Олив сложили все его бумаги в эти шкафы и с тех пор в них больше не заглядывали.

— Они заполнены целиком?

— Все восемь ящиков. Они в полном вашем распоряжении.

Босх вытащил из кармана еще одну двадцатидолларовую купюру и, разорвав ее пополам, протянул одну половину Шивон.

— Передайте это таксистке и скажите ей, что мне придется задержаться чуть дольше, чем я рассчитывал.

Женщина недовольно фыркнула, взяла обрывок банкноты и вышла из кабинета. Как только она скрылась за дверью, Босх подошел к столу и принялся по очереди открывать ящики. Первые два пустовали. В третьем лежали канцелярские принадлежности. В четвертом обнаружилась чековая книжка; Босх быстро пролистал ее и сделал вывод, что ее использовали для оплаты хозяйственных расходов. Там же лежала папка с чеками и прочими документами. Последний, пятый ящик оказался заперт.

Переместившись к шкафам, он принялся один за другим открывать ящики, начиная с самого нижнего. Среди содержимого нескольких первых не оказалось ничего такого, что могло бы иметь хотя бы отдаленное отношение к делу, которым занимался Босх. В одном хранились папки с названиями разных казино и прочих игровых заведений. В другом — папки с именами каких-то людей. Босх наугад просмотрел несколько и пришел к выводу, что это все досье на известных мошенников, промышлявших обманом казино. Эноу собрал у себя дома целую небольшую картотеку. Тут с улицы вернулась Шивон и устроилась в кресле напротив стола. Она внимательно наблюдала за Босхом, и тот, не прекращая осмотра, принялся задавать ей вопросы:

— А чем Клод занимался в этих казино?

— Он был подставным игроком.

— Как это?

— Ну, это что-то вроде спецагента в штатском. Он ошивался в игровых залах, делал ставки, наблюдал за людьми. У него был нюх на мошенников, он отлично вычислял их и их методы.

— Рыбак рыбака видит издалека, да?

— Я не очень понимаю, на что вы намекаете. Он просто хорошо делал свою работу.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Благодаря этому вы с ним и познакомились?

— Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы.

— Да ради бога.

Босху оставалось открыть всего два верхних ящика. Он заглянул в первый и обнаружил, что там нет никаких папок, только покрытая слоем пыли перекидная визитница и прочие мелочи, которые, вероятно, когда-то стояли у Эноу на рабочем столе: пепельница, часы и именная подставка для ручек. Босх вытащил визитницу, поставил ее на шкафчик и, сдув пыль, принялся перебирать карточки до тех пор, пока не добрался до буквы «К». Карточки с именем Арно Конклина среди них не оказалось. С Гордоном Миттелом его постигла ровно такая же неудача.

— Вы же не собираетесь просматривать ее всю целиком? — с раздражением в голосе осведомилась Шивон.

— Нет, я просто заберу с собой.

— Даже не думайте. С чего вы взяли, что можете вот так заявиться сюда и…

— Я ее забираю. Хотите жаловаться — жалуйтесь на здоровье. Получите ответную жалобу.

Она прикусила язычок. Босх перешел к следующему ящику и обнаружил в нем больше десятка папок с материалами дел, которые УПЛА расследовало в 1950-х и 1960-х. Времени изучать их у него не было, но он просмотрел все наклейки с именами; Марджори Лоуи среди них не обнаружилось. Наугад заглянув в некоторые из них, он понял, что, уходя из управления, Эноу сделал копии материалов нескольких дел, которые вел. Все дела из его случайной выборки оказались убийствами; две убитых были проститутками. Лишь одно дело было раскрыто.

— Принесите мне какую-нибудь коробку или сумку — сложить все это добро, — бросил Босх через плечо.

Пожилая женщина не двинулась с места, и тогда он рявкнул:

— Давайте живее!

Она молча встала и вышла из комнаты. Босх стоял над делами в глубокой задумчивости. Он понятия не имел, есть там что-то важное или нет и что вообще все это значит. Единственное, что он понимал, это что нужно забрать папки на тот случай, если что-то важное там все-таки окажется. Но еще больше его беспокоило отчетливое ощущение, что чего-то не хватает, основанное на его вере в Маккитрика. Отставной детектив был уверен, что его бывший напарник Эноу обладал каким-то компроматом на Конклина или как минимум был связан с ним какого-то рода договоренностью. Однако в его бумагах не обнаружилось ничего такого, что указывало бы на это. А интуиция подсказывала Босху, что, если у Эноу имелся на Конклина какой-то компромат, он должен был находиться здесь. Если старик все это время бережно хранил у себя старые уголовные дела, то от компромата на Конклина совершенно точно не стал бы избавляться. Наоборот, он должен был держать его где-нибудь в надежном месте. Но где именно?

Шивон вернулась и плюхнула на пол картонную коробку, из тех, в каких продают пиво. Босх уложил туда стопку папок высотой в фут и визитницу.

— Расписку вам написать? — спросил он.

— Нет, мне от вас ничего не нужно.

— Зато мне от вас нужно еще кое-что.

— Это когда-нибудь кончится или нет?

— Надеюсь, что кончится.

— Что вы хотите?

— Когда Эноу умер, вы помогали старухе… э-э-э… то есть вашей сестре… Вы помогали ей забрать вещи из его сейфовой ячейки?

— Откуда вы…

— Откуда я об этом узнал? Потому что это очевидно. То, что я ищу, он мог хранить только где-нибудь в надежном месте. Что вы сделали с его содержимым?

— Мы все выкинули. Там не было ничего важного. Какие-то старые папки и банковские выписки. Он уже не соображал, что делает. Ему самому было много лет.

Босх снова взглянул на часы. Если он хотел успеть на самолет, надо было поторапливаться.

— Мне нужен ключ от ящика стола.

Шивон не двинулась с места.

— Давайте живее, у меня мало времени. Или его откроете вы, или это сделаю я. Но в таком случае толку от этого ящика больше не будет никакого.

Она сунула руку в карман домашнего платья и вытащила связку ключей. Потом отперла ящик стола, выдвинула его и отошла в сторону.

— Мы понятия не имели, что это такое и зачем оно было ему нужно.

— Ничего страшного.

Босх подошел к столу и заглянул в ящик. Там лежали две тоненькие коричневые папки и две стопки конвертов, перехваченных резинкой. В первой папке оказались свидетельство о рождении Эноу, его паспорт, свидетельство о браке и прочие личные документы. Босх вернул их обратно в ящик. Зато во второй обнаружились бланки УПЛА, и Босх очень быстро понял, что это те самые материалы, которые были изъяты из дела об убийстве Марджори Лоуи. Времени вникать у него не было, и он бросил папку в коробку поверх всех остальных.

Когда Босх попытался стянуть резинку с первой стопки конвертов, она лопнула у него в руках прямо как та, которой была перетянута голубая папка с материалами дела, когда он взял ее из архива. Босху подумалось, что абсолютно все в этом деле было старое и готовое в любой момент рассыпаться в пыль.

Все конверты украшал логотип отделения банка «Уэллс-Фарго» в Шерман-Оукс. В каждом лежала выписка о состоянии сберегательного банковского счета, оформленного на корпорацию «Маккэг». В качестве адреса корпорации был указан абонентский ящик, расположенный все в том же Шерман-Оукс. Босх наугад вытащил из разных мест стопки несколько конвертов и принялся изучать их содержимое. Хотя все выписки были датированы разными годами в конце шестидесятых, они, по сути, ничем друг от друга не отличались. Десятого числа каждого месяца на счет поступала сумма в тысячу долларов, а пятнадцатого числа того же месяца в точности такая же сумма отправлялась на чей-то счет в банке «Невада. Сбережения и кредиты» в Лас-Вегасе.

Дальше копать Босх не стал, придя к заключению, что Эноу мог хранить эти выписки в качестве доказательства каких-то регулярных выплат. Он бегло проглядел почтовые штампы на конвертах в поисках самого свежего. Последний был датирован концом 1980-х.

— Что это за конверты? Когда он перестал их получать?

— Тут я вам не помощница. Я понятия не имею, что это за конверты, и Олив тоже ничего о них не знала. Когда вскрывали ячейку…

— Вскрывали ячейку?

— Ну да, после того, как Клод умер. У Олив не было доступа к ячейке, только у него. Мы не знали, где он держал ключи, так что пришлось высверливать замок.

— Там же наверняка и деньги были, да?

Шивон некоторое время молчала, видимо прикидывая, каковы шансы на то, что он потребует отдать ему и деньги тоже.

— Сколько-то было. Только вы опоздали, они все уже потрачены.

— Меня это не волнует. Сколько там было?

Женщина поджала губы и сделала вид, что пытается вспомнить. Актриса из нее была никудышная.

— Не трудитесь. Я не из налоговой и приехал сюда не ради денег.

— Там было что-то около восемнадцати тысяч.

Снаружи требовательно загудели. Таксистка явно начинала терять терпение. Босх в очередной раз посмотрел на часы. Ему пора было ехать. Он бросил конверты в коробку из-под пива.

— А что это за счет в «Неваде»? Сколько у Клода там лежало?

Вопрос был с подвохом, поскольку того, что счет, на который переводили деньги из Шерман-Оукс, принадлежал Эноу, Босх наверняка знать не мог. Это было всего лишь предположение. Шивон опять заколебалась. Снаружи снова загудели, на этот раз еще более требовательно.

— Там было около пятидесяти тысяч. Но от них тоже уже практически ничего не осталось. Не забывайте, мне же надо заботиться об Олив.

— Ну да. Пятьдесят тысяч плюс две пенсии — не особенно-то разгуляешься, — заметил Босх со всем сарказмом, какой только мог вложить в свои слова. — Хотя готов поспорить, что у вас самой с финансами все более чем в порядке.

— Послушайте, мистер, я не знаю, с чего вы взяли, что можете разговаривать со мной в таком тоне, но я единственная, кто у нее остался и кто заботится о ней. Это чего-то да стоит.

— Жаль, что вы решаете за нее, чего это стоит. Ответьте мне на самый последний вопрос, и я поеду, а вы можете продолжать и дальше обирать несчастную старуху… Кто вы такая? Вы ей определенно никакая не сестра. А кто тогда?

— Это не ваше дело.

— Да, не мое. Но я ведь могу и заинтересоваться им всерьез.

Она напустила на себя выражение оскорбленной добродетели, но потом чувство собственного достоинства взяло верх. Кем бы она ни была, эта Элизабет Шивон, она явно собой гордилась.

— Вы хотите знать, кто я такая? Я — лучшая женщина в его жизни. Мы с ним были вместе очень долго. Может, она и была его законной женой, но его сердце принадлежало мне. Под конец, когда оба они были уже очень старыми и все это перестало иметь значение, мы отбросили притворство, и он перевез меня сюда. Чтобы я могла жить вместе с ними. И заботиться о них. Так что не смейте говорить мне, что мне ничего за это не полагается.

Босх лишь молча кивнул. Какой бы неприглядной ни казалась история, поведанная Элизабет Шивон, она вызвала у него уважение одним лишь тем, что сказала правду. И он не сомневался в том, что это была правда.

— Когда вы познакомились?

— Вы сказали «последний вопрос».

— Когда вы познакомились?

— Когда он работал во «Фламинго». Мы вместе там работали. Я была крупье. А он, как я уже говорила, работал в службе безопасности.

— Он когда-нибудь рассказывал вам про Лос-Анджелес? Про дела, которые вел, про кого-то из людей?

— Нет, никогда. Он всегда говорил, что это для него законченная глава.

Босх указал на стопку конвертов в коробке:

— Название «Маккэг» вам о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— А об этих банковских выписках вам что-то известно?

— Я ни разу их не видела до того дня, когда мы вскрыли ячейку. И даже не подозревала, что у него был счет в банке «Невада. Сбережения и кредиты». У Клода были секреты. Даже от меня.

В аэропорту Босх расплатился с таксисткой и, неуклюже подхватив сумку и коробку с бумагами и всем прочим, пошел в здание главного терминала. В каком-то магазинчике он купил дешевенькую полотняную сумку и переложил в нее содержимое коробки. Сумка получилась достаточно компактной, так что сдавать ее в багаж не пришлось. На боку у нее красовалась надпись «Лас-Вегас — город солнца и радости!», а чуть пониже был изображен логотип в виде солнца, заходящего за пару игральных костей.

У выхода на посадку Босх оказался за полчаса до начала, так что, найдя несколько свободных сидений подальше от рядов шумных игровых автоматов в центре круглого зала, он устроился там со своими сумками и принялся просматривать содержимое папок. Больше всего его, разумеется, интересовали материалы, изъятые из дела по убийству Марджори Лоуи. Он внимательно просмотрел все бумаги, но не обнаружил там ничего необычного или неожиданного.

Нашелся среди них и протокол того самого допроса Джонни Фокса, который Маккитрик с Эноу провели в присутствии Арно Конклина и Гордона Миттела, и, читая сделанные рукой Маккитрика записи, Босх ощущал сдержанную ярость, которая сквозила в сухих строчках протокола. В последнем абзаце она, впрочем, перестала быть сдержанной.

Больше ничего заслуживающего внимания в бумагах не обнаружилось. По всей видимости, Эноу изъял их из дела исключительно из-за упоминаний Конклина. Получалось, что Эноу его покрывал. Босх задался вопросом зачем. Ответ напрашивался сам собой, стоило только вспомнить банковские выписки, хранившиеся в сейфовой ячейке вместе с изъятыми из дела материалами. Они свидетельствовали о том, что Эноу с Конклином заключили какую-то сделку.

Босх вытащил из сумки конверты и, ориентируясь по датам на почтовых штемпелях, принялся раскладывать их в хронологическом порядке. Самая ранняя выписка была отправлена на адрес «Маккэг инк.» в ноябре 1962 года — через год после убийства Марджори Лоуи и два месяца спустя после гибели Джонни Фокса. Эноу занимался делом Лоуи, и он же, если верить Маккитрику, впоследствии расследовал смерть Фокса.

Босх нутром чуял, что он прав. Эноу держал Конклина за горло. А возможно, и Миттела тоже. Он откуда-то знал то, чего не знал Маккитрик, — что между Марджори Лоуи и Конклином была связь. Возможно, он знал даже, что Конклин ее убил. Этого было достаточно, чтобы Конклин пожизненно платил ему за молчание по тысяче баксов в месяц. Не так чтобы очень жирно, конечно. Запросы у Эноу были скромные, хотя в начале шестидесятых он на своей основной работе едва ли получал намного больше. Впрочем, сумма для Босха никакого значения не имела. Важен был сам факт платежей. Это была зацепка. Если бы ему удалось установить, что деньги приходили от Конклина, у него на руках оказались бы неопровержимые доказательства. Босха охватило возбуждение. Выписки, бережно хранимые продажным полицейским, который уже пять лет как был мертв, могли оказаться тем самым, что ему было необходимо, чтобы открыто бросить вызов Конклину.

В голову ему пришла одна мысль, и он закрутил головой по сторонам в поисках таксофона. Потом взглянул на часы и оценил обстановку перед выходом на посадку. Его уже осаждала ожидающая толпа. Босх засунул папку и конверты обратно в сумку и поспешил к таксофону.

Оплатив звонок телефонной картой, он набрал номер справочной службы в Сакраменто, после чего связался с администрацией штата Калифорния и попросил переключить его на службу реестра юридических лиц. Через три минуты он уже знал, что корпорация «Маккэг инк.» не зарегистрирована в Калифорнии и никогда не была — во всяком случае, после 1971 года, когда был создан реестр. Босх повесил трубку и повторил все с самого начала, позвонив на этот раз в администрацию штата Невада в Карсон-Сити.

Оператор сообщила ему, что компания «Маккэг инк.» ликвидирована, и спросила, интересуют ли его архивные данные, до сих пор хранившиеся в реестре штата. Босх поспешно заверил ее, что очень интересуют, и она сказала, что в таком случае ему придется немного подождать, поскольку эта информация хранится на микрофишах. Босх достал блокнот и приготовился записывать. Посадка между тем уже началась, но Босху было наплевать, что он может опоздать на самолет. Единственное, о чем он сейчас мог думать, это о том, что он, возможно, на пороге разгадки.

От нечего делать он принялся разглядывать ряды игровых автоматов в центре терминала. Вокруг толпились люди, пытающиеся перед отлетом напоследок ухватить удачу за хвост или попытать счастья, едва сойдя с самолетов, принесших их сюда со всех концов страны и мира. Босх никогда не испытывал тяги к азартным играм. Он их попросту не понимал.

Глядя на всю эту шумную суету, не составляло никакого труда понять, кто выигрывает, а кто нет. Для этого не нужно было даже быть детективом. Босх обратил внимание на женщину с плюшевым медведем под мышкой. Она дергала за рычаги двух «одноруких бандитов» одновременно, и Босх видел, что она лишь удваивает свои убытки. Слева от нее мужчина в черной ковбойской шляпе одну за другой скармливал автомату долларовые монетки, лихорадочно дергая за ручку. Каждый поворот ручки обходился ему в пять долларов. За те несколько минут, что Босх за ним наблюдал, ковбой спустил шестьдесят долларов, но так ничего и не выиграл. По крайней мере, при нем не было плюшевого медведя.

Босх обернулся, чтобы взглянуть на свой выход. Очередь на посадку практически рассосалась. К выходу спешили последние припозднившиеся пассажиры. Он понял, что этим рейсом уже не улетит. Ну и ладно. Он повернулся к телефону и продолжил терпеливо ждать.

Внезапно послышался чей-то торжествующий вопль. Босх вскинул голову и увидел, что мужчина в ковбойской шляпе сдернул ее и возбужденно размахивает ею над головой. Он умудрился сорвать джекпот. «Однорукий бандит» потоком изрыгал в лоток выигранные монетки. Женщина с плюшевым медведем под мышкой отошла от автоматов и с мрачным видом наблюдала за происходящим. Непрерывный металлический лязг, должно быть, отзывался в ее мозгу ударами молота, напоминая о том, что к ней фортуна оказалась отнюдь не так благосклонна.

— Эй, крошка, ты только посмотри на меня! — завопил ковбой.

Не очень похоже было, что его вопль был обращен к кому-то конкретному. Он склонился над лотком и принялся выгребать монеты в шляпу. Женщина с медведем под мышкой отвернулась и пошла обратно к своим автоматам.

Ровно в тот момент, когда дверь выхода начала закрываться, в трубке вновь послышался голос оператора. Она сообщила Босху, что, по имеющимся в общем доступе сведениям, компания «Маккэг инк.» была создана в ноябре 1962 года и принудительно ликвидирована двадцать восемь лет спустя, после того как на протяжении года не платила в бюджет штата никаких предписанных законом налогов и сборов.

— Вам нужны сведения о руководстве компании? — спросила оператор.

— Да, обязательно.

— Так, президент и исполнительный директор — Клод Эноу. Э-но-у. Вице-президент — Гордон Миттел. С двумя «т». В качестве финансового директора указан Арно Конклин.

— Я все понял. Спасибо.

Босх повесил трубку, подхватил свой багаж и со всех ног помчался к выходу на посадку.

— Вовремя вы опомнились, — заметила сотрудница авиакомпании с ноткой раздражения в голосе. — Что, от однорукого бандита никак оторваться не могли, да?

— Угу, — отозвался Босх, не желая вступать в объяснения.

Она открыла дверь, и он поспешил по коридору в самолет. Салон был наполовину пуст. Садиться на указанное в посадочном талоне место Босх не стал, а найдя незанятый ряд сидений, устроился там. Когда он закидывал свои сумки в багажный отсек, в голову ему пришла одна мысль. С комфортом расположившись в кресле, он вытащил из кармана куртки блокнот и открыл его на странице, где делал пометки во время разговора с сотрудницей службы реестра юридических лиц. Писал он второпях, поэтому использовал сокращения.

Он выписал все инициалы в строчку.

Некоторое время он внимательно смотрел на буквы, потом улыбнулся. Они складывались в анаграмму, которую он записал на следующей строчке.

Сердце у Босха учащенно забилось, толчками разгоняя кровь по всему телу. Он был близок к своей цели, очень близок. Это чувство было недоступно людям, осаждающим игровые автоматы и толпящимся вокруг ломберных столов во всех казино Лас-Вегаса, сколько бы семерок им ни выпало и сколько бы блек-джеков ни пришло. Босх подобрался к убийце практически вплотную, и это наполняло его таким ликованием, как будто он сорвал самый крупный за всю историю человечества джекпот.

Час спустя, вырулив на своем «мустанге» со стоянки аэропорта Лос-Анджелеса, Босх опустил все окна и с наслаждением подставил лицо потокам прохладного сухого воздуха. Знакомый шелест ветра в листве эвкалиптов на выезде из аэропорта приветственной музыкой звучал в его ушах. Почему-то, возвращаясь из поездок, Босх всегда очень ему радовался. Это была одна из тех вещей, которые он любил в родном городе.

На перекрестке с бульваром Сепульведа ему пришлось остановиться на красный свет, и он воспользовался этой паузой, чтобы перевести часы вперед. По лос-анджелесскому времени было пять минут третьего. По расчетам Босха, он успевал заскочить домой, переодеться и даже на скорую руку перекусить, прежде чем ехать в Паркер-центр к Кармен Инохос на очередную сессию.

Он быстро проехал под эстакадой и, свернув направо, на виадук, оказался на оживленном шоссе. Поворачивая руль, он почувствовал, что у него болят бицепсы — то ли он перенапряг их, когда в субботу сражался с рыбой, то ли Жасмин слишком крепко стискивала его предплечья, когда они занимались любовью. Он подумал о ней и решил, что позвонит ей из дома, прежде чем ехать на психотерапию. Хотя расстались они только сегодня утром, он уже отчаянно по ней скучал. Они дали друг другу обещание, что встретятся снова, как только получится, и Босх очень надеялся, что оба сдержат свое слово. Она по-прежнему оставалась для него загадкой, к разгадыванию которой он даже и не знал, с какой стороны подступиться.

Шоссе номер 10 должны были открыть после ремонта только завтра, так что Босх миновал съезд и поехал по 405-му дальше, мимо гор Санта-Моника, до съезда в долину Вэлли. Несмотря на такой крюк, по времени это все равно должно было выйти быстрее, чем пытаться проехать по загруженным местным улочкам, к тому же ему надо было завернуть за почтой в Студио-Сити, где у него был абонентский ящик: доставлять почту на адрес дома, предназначенного под снос, в его почтовом отделении отказались.

Он выехал на шоссе 101 и практически сразу же оказался в плотном потоке машин, который еле полз, несмотря на шесть полос движения. Очень скоро ему это надоело, и он, съехав с шоссе на бульвар Колдуотер-Каньон, принялся петлять по городским улицам. На Мурпарк-роуд его внимание привлекли несколько многоэтажек, которые до сих пор не снесли и не отремонтировали. За месяцы, прошедшие после землетрясения, красные предупреждающие знаки и желтая лента, которой они были обнесены в целях безопасности, успели выгореть на ярком калифорнийском солнце практически добела. На многих из них до сих пор красовались объявления «ПЛАТИ 500 ДОЛЛАРОВ И ЗАСЕЛЯЙСЯ!» и «НОВЫЕ КВАРТИРЫ ДЛЯ НОВЫХ ХОЗЯЕВ». На одном из зданий, по фасаду которого во все стороны змеились предательские трещины, кто-то краской из баллончика вывел изречение, которое многие считали эпитафией городу:

В первое время после землетрясения и впрямь сложновато было с этим не согласиться. Но Босх старался не терять веры. Кто-то же должен был сохранять веру в лучшее. В газетах писали, что жители массово покидают город. Босх тогда решил для себя, что никуда не поедет.

Он свернул на бульвар Вентура и остановился у частного почтового отделения, но в его абонентском ящике, кроме вороха счетов и рекламных листовок, ничего не оказалось. По соседству располагалась маленькая забегаловка, куда он заскочил взять сэндвич с индейкой, авокадо и соевыми проростками на цельнозерновом хлебе. Снова сев за руль, он поехал по бульвару Вентура прямо до тех пор, пока тот плавно не перешел в бульвар Кауэнга, после чего свернул на Вудро-Вильсон-драйв и поехал вверх по холму к дому. На первом же повороте дороги ему пришлось сбросить скорость практически до нуля, чтобы протиснуться мимо встречной патрульной машины с логотипом УПЛА. Он помахал коллегам рукой, хотя и понимал, что они вряд ли знакомы. Здешние места патрулировали ребята из участка в Северном Голливуде. Они проехали мимо него, не помахав в ответ.

Босх не стал изменять своим привычкам и припарковался в половине квартала от дома. Полотняную сумку с папками он решил не вынимать, подумав, что они могут понадобиться ему в городе, и с дорожным баулом в одной руке и бумажным пакетом с сэндвичем зашагал к дому.

Уже практически дойдя до входа в гараж, он заметил приближающуюся полицейскую машину. В ней сидели те самые двое патрульных, с которыми он только что разъезжался на дороге. По какой-то причине они решили развернуться и поехать обратно. Босх остановился у обочины и стал ждать, решив, что они хотят спросить у него дорогу или, может быть, поинтересоваться, почему он им помахал. Кроме того, ему не хотелось, чтобы они видели, как он входит в дом, который был признан аварийным. Но они проехали мимо, даже не взглянув на него. Водитель не сводил глаз с дороги, а тот, что сидел на пассажирском сиденье, говорил по рации. Видимо, их срочно куда-то вызвали, решил Босх. Он дождался, когда машина скроется за поворотом, и лишь тогда направился ко входу в гараж.

Открыв кухонную дверь, Босх переступил порог и немедленно понял: что-то не так. Он сделал еще два шага, прежде чем до него дошло, что именно. В доме пахло чем-то непонятным. Во всяком случае, в кухне. Это были какие-то духи. Даже, вернее, одеколон. В его доме недавно побывал мужчина, который пользовался одеколоном. А может, он все еще был тут.

Босх бесшумно опустил дорожную сумку и пакет с сэндвичем на пол и по привычке потянулся к ремню. И лишь тогда вспомнил, что табельное оружие у него забрали, а запасной пистолет лежит на полке в шкафу у входной двери. У него мелькнула было мысль выбежать на улицу и попытаться поймать патрульную машину, но он знал, что она давно уже уехала.

Вместо этого он открыл ящик стола и, стараясь не шуметь, достал маленький овощной ножик. В хозяйстве у него имелись ножи и побольше, но маленьким орудовать было удобнее. Держа нож в руке, он медленно двинулся к арке, которая вела из кухни в холл. На пороге, все еще невидимый для незваного гостя, который мог там скрываться, он остановился и, склонив голову, стал прислушиваться. С шоссе внизу за домом доносился негромкий дорожный шум, но в самом доме все было тихо. Примерно с минуту ничего не происходило. Босх уже совсем было собрался выглянуть в холл, как вдруг ему послышался какой-то звук. Шорох материи, как будто кто-то положил ногу на ногу. Он понял, что в гостиной кто-то есть. И этот кто-то наверняка тоже уже понял, что Босху известно о его присутствии.

— Детектив Босх, — раздался в тишине громкий голос, — вам ничего не угрожает. Можете выходить.

Голос этот был Босху определенно знаком, но все это время он находился в таком напряжении, что не сразу сообразил, кому он принадлежит. Единственное, в чем он был уверен, это в том, что уже слышал его раньше.

— Это заместитель начальника управления Ирвинг, — произнес голос. — Пожалуйста, выходите. Так будет лучше для вас и для нас.

Да, это был голос Ирвинга. Босх расслабился, положил нож на столешницу, сунул пакет с сэндвичем в холодильник и вышел из кухни. Ирвинг сидел в гостиной в кресле. На диване расположились еще двое в штатском. Босх никогда их раньше не видел. Он окинул комнату взглядом и заметил, что на кофейном столике стоит обувная коробка с письмами, а папка с материалами дела об убийстве его матери, которую он оставил на кухонном столе, лежит на коленях у одного из незнакомцев в штатском. Они обыскали его дом и рылись в его вещах.

До него внезапно дошло, что делала у его дома патрульная машина.

— Я засек вашу наружку. Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит?

— Где вы были, Босх? — осведомился один из штатских.

Босх внимательно посмотрел на него. Он был совершенно уверен, что никогда прежде не видел этого человека.

— А вы вообще кто такие?

Он наклонился и взял со стола коробку с письмами и открытками.

— Детектив, — сказал Ирвинг, — это лейтенант Энджел Брикман, а это Эрл Сайзмор.

Босх молча кивнул. Первое имя было ему знакомо.

— Я о вас слышал, — бросил он Брикману. — Это вы отправили Билла Коннорса в ящик. Молодец. Можете собой гордиться!

Не распознать сарказма в голосе Босха было невозможно, что, в общем-то, входило в его намерения. Ящиком полицейские между собой называли оружейный шкаф, где большинство из них оставляли табельное оружие, уходя с дежурства домой, а когда про кого-то из копов говорили, что он «сыграл в ящик», это означало, что он покончил с собой. Коннорс, старый участковый полицейский из Голливудского отделения, покончил с собой год назад, после того как его обвинили в том, что он поставляет героин уличным проституткам в обмен на сексуальные услуги, и в отношении его было начато внутреннее расследование. Когда он был уже мертв, девицы сознались, что все выдумали, потому что он вечно гонял их со своего участка. Он был хорошим человеком, но не выдержал давления и решил сыграть в ящик.

— Это был его выбор, Босх. А теперь вам тоже предстоит сделать свой выбор. Не хотите нам рассказать, где вы провели последние сутки?

— А вы не хотите мне рассказать, что все это значит?

В спальне что-то лязгнуло.

— Это еще что такое? — Он подошел к двери и увидел в спальне еще одного человека в штатском, который копался в ящике его прикроватной тумбочки. — Эй, ты, придурок, а ну пошел вон из моей спальни! Выметайся, живо!

Он вошел в спальню и пинком задвинул ящик. Штатский попятился и, подняв руки над головой, точно пленный, бочком отступил в гостиную.

— А это Джерри Толивер, — заметил Ирвинг. — Они с лейтенантом Брикманом оба из отдела внутренних расследований. А детектив Сайзмор — из отдела убийств.

— Потрясающе, — отозвался Босх. — Надо же, какая у вас тут подобралась теплая компания. Что происходит?

Он в упор посмотрел на Ирвинга, полагая, что если и может рассчитывать от кого-то на откровенный ответ, то это от него. Как правило, в отношениях с Босхом Ирвинг предпочитал действовать в открытую.

— Дете… Гарри, нам необходимо задать тебе несколько вопросов, — сказал Ирвинг. — Но будет лучше, если все объяснения мы отложим на потом.

Босх понял, что дело серьезно.

— У вас есть ордер?

— Мы покажем его вам позднее, — вмешался Брикман. — А сейчас поехали.

— Куда?

— В город.

Босху достаточно часто приходилось иметь дело с отделом внутренних расследований, чтобы понимать, что у них там свои порядки. То, что Ирвинга, второго человека в управлении, прислали к нему вместе с этой троицей, говорило о серьезности ситуации. Если бы дело было только в том, что начальству стало известно о его маленьком частном расследовании, Ирвинга бы сейчас здесь не было. Произошло что-то неизмеримо более ужасное.

— Так, ладно, — сказал Босх. — Кого убили?

Все четверо воззрились на него с каменными лицами, тем самым лишь подтвердив его подозрения. Под ложечкой у Босха засосало, и впервые за все время ему стало по-настоящему страшно. Он принялся лихорадочно перебирать в памяти имена и лица тех, кто имел какое-то отношение к его расследованию. Мередит Роман, Джейк Маккитрик, Киша Рассел, две старухи из Лас-Вегаса. Кто еще? Джаз? Только бы не оказалось, что он подверг ее опасности!

И тут его накрыло осознанием. Киша Рассел. Настырная репортерша, видимо, сделала то, чего он убедительно просил ее не делать. Она пошла к Конклину или Миттелу и принялась задавать вопросы о той давнишней газетной заметке, которую отыскала в архиве по просьбе Босха. Влезла в это дело, сама не понимая, чем ей это грозит, и погибла по собственной глупости.

— Киша Рассел? — спросил он.

Ответа не было. Ирвинг поднялся, и остальные трое последовали его примеру. Сайзмор сунул папку с уголовным делом под мышку, намереваясь забрать ее с собой. Брикман зашел в кухню, поднял с пола дорожную сумку и понес к двери.

— Гарри, лучше тебе поехать со мной и Эрлом, — сказал Ирвинг.

— Может, я лучше сам туда подъеду?

— Ты поедешь с нами.

Тон у Ирвинга был ледяной. Никаких дальнейших обсуждений не предполагалось. Босх воздел руки над головой, признавая свое поражение, и поплелся к двери.

Его посадили на заднее сиденье «форда ЛТД» Сайзмора, прямо за Ирвингом. Глядя в окно, он вспоминал молодую репортершу. Ее погубило собственное рвение, но Босх не мог не винить и себя тоже. Ведь это он заронил в ее сознание семечко тайны, которое настолько разрослось, что она не смогла ему сопротивляться.

— Где ее нашли? — спросил он.

Ответом ему снова было молчание. Он не мог понять, почему они ничего ему не говорят, особенно Ирвинг. Босху всегда казалось, что если между ними и не было особой приязни, то, по крайней мере, какое-никакое взаимопонимание имелось.

— Я же велел ей ничего не предпринимать, — сказал он. — Я велел ей подождать несколько дней.

Ирвинг обернулся на своем сиденье:

— Детектив, я понятия не имею, о ком или о чем вы говорите.

— О Кише Рассел.

— Никогда о такой не слышал.

Он снова отвернулся. Босх был озадачен. В мозгу у него снова замелькали имена и лица. Может, все-таки Жасмин? Да нет, не может быть. Она ничего не знала о его расследовании.

— Маккитрик?

— Детектив, — строгим тоном произнес Ирвинг, снова вполоборота повернувшись к Босху. — Мы расследуем убийство лейтенанта Харви Паундза. Люди, чьи имена вы только что упомянули, в деле не фигурируют. Но если вы считаете, что нам необходимо с ними связаться, будьте так добры, сообщите мне об этом.

Босх был настолько ошеломлен, что начисто утратил дар речи. Харви Паундз? Но в этом не было никакой логики. Лейтенант не имел ни малейшего отношения к делу об убийстве его матери. Он вообще понятия не имел о его существовании. Паундз даже из офиса никуда не выходил. Как его могли убить?

И тут Босха словно ледяной водой окатили. Все сразу встало на свои места. И логика стала отчетливо понятна. Равно как и его ответственность за произошедшее вкупе с серьезностью его собственного положения.

— Меня что…

Он даже не смог договорить.

— Да, — кивнул Ирвинг. — В настоящий момент вы считаетесь подозреваемым. А теперь, будьте так добры, не говорите ничего до тех пор, пока мы не начнем официальный допрос.

Босх прижался лбом к стеклу и закрыл глаза:

— О господи…

И тут его накрыло осознанием, что он ничем не лучше Брикмана, который отправил человека в ящик. Потому что в глубине души он знал, что несет ответственность за смерть Паундза. Он понятия не имел о том, где и как это случилось, но знал, что ответственность лежит на нем.

Это он убил Харви Паундза. И в кармане у него лежал жетон злополучного лейтенанта.

Босх не замечал практически ничего из того, что вокруг него происходило. Когда они приехали в Паркер-центр, его отвели на шестой этаж и усадили в кресло в примыкающем к кабинету Ирвинга конференц-зале. Там он в одиночестве просидел полчаса, прежде чем появились Брикман с Толивером. Брикман уселся прямо напротив Босха, Толивер справа от Гарри. Из того, что они расположились для допроса в конференц-зале Ирвинга, а не в отделе внутренних расследований, Босх сделал вывод, что Ирвинг намерен держать это дело под своим личным контролем. Если бы выяснилось, что речь идет об убийстве одного полицейского другим, ему пришлось бы очень сильно постараться, чтобы дискредитирующая полицию информация не вышла за пределы управления, в противном случае это могло бы спровоцировать волну возмущений такого масштаба, по сравнению с которой история с Родни Кингом показалась бы детским лепетом.

Сквозь овладевшее Босхом оцепенение и мучительные образы мертвого Паундза в его сознание в конце концов пробилась мысль: он сам находится в очень тяжелом положении. Он сказал себе, что не может замыкаться в своей раковине. Ему необходимо быть настороже. Человек, сидевший напротив него, ничего не хотел так сильно, как повесить на него убийство, и готов был ради этого на все. Босх знал, что он не убивал Паундза, во всяком случае физически, но одного этого знания было недостаточно. Ему нужно было защититься от этих обвинений. Босх принял решение не показывать Брикману свои слабости. Он не спасует ни перед кем в этом зале. Он прокашлялся и, прежде чем Брикман успел произнести хотя бы слово, спросил:

— Когда это произошло?

— Вопросы здесь задаю я.

— Послушайте, Брикман, я могу сэкономить вам время. Скажите мне, когда это случилось, и я скажу вам, где находился. С этим надо покончить как можно скорее. Я понимаю, почему подозрение пало на меня, и не держу на вас зла, но вы попусту тратите время.

— Босх, вы что, вообще ничего не чувствуете? Погиб человек, с которым вы вместе работали!

Босх долго смотрел на него, прежде чем ровным тоном ответить:

— Мои чувства не имеют к делу ровным счетом никакого отношения. Никто не заслуживает быть убитым, но я не стану по нему скучать и уж абсолютно точно не стану расстраиваться из-за того, что мне не придется больше с ним работать.

— Поразительно, — покачал головой Брикман. — У него, между прочим, остались жена и ребенок. Студент колледжа.

— Кто знает, может, и они тоже не станут по нему скучать. На работе этот человек вел себя как полный придурок. С чего бы ему дома вести себя по-другому? Вот ваша жена, Брикман, что о вас думает?

— Босх, избавьте меня от ваших штучек. Я не намерен поддаваться на ваши…

— Скажите, Фабрикман, а вы в Бога верите? — поинтересовался Босх, назвав Брикмана прозвищем, которым в отделе его наградили за ту методичность, с которой он фабриковал дела против других полицейских, вроде покойного Билла Коннорса.

— Разговор сейчас идет не обо мне и не о том, во что я верю, Босх. Разговор идет о вас.

— Совершенно верно, разговор идет обо мне. Поэтому я расскажу вам, что я думаю. Я сам не очень знаю, во что я верю. Моя жизнь прожита уже более чем наполовину, а я до сих пор так и не нашел для себя ответа на этот вопрос. Но все же я склоняюсь к теории, что каждый человек на этой планете несет в себе определенную энергию, которая и делает этого человека тем, кто он есть. Человек — это его энергия. А когда он умирает, эта энергия перемещается куда-то в другое измерение. Теперь возьмем Паундза. Он нес в себе отвратительную энергию, а теперь она находится где-то в другом измерении. Так что не могу сказать, что его смерть сильно меня расстроила, — это к вашему вопросу про мои чувства. Но мне очень хотелось бы знать, где оказалась его негативная энергия. Надеюсь, что не у вас, Фабрикман. У вас и собственной выше крыши.

Он подмигнул Брикману, и на лице у того на мгновение отразилось замешательство: он не мог понять, что означает все это фиглярство со стороны Босха. Потом тот все же взял себя в руки и продолжил:

— Хватит паясничать. Из-за чего у вас в четверг произошла стычка с лейтенантом Паундзом в его кабинете? Вы же знаете, что вы не имели права там появляться, находясь в административном отпуске.

— Ну, я оказался в ситуации «уловки двадцать два» — так, кажется, это называют? Я и не собирался там появляться, но потом Паундз, мой непосредственный начальник, позвонил мне и велел сдать служебную машину. Это все его плохая энергия. Меня уже и так отстранили от работы, но ему показалось, что этого мало. Ему непременно было нужно еще и машину у меня отобрать. Так что я приехал отдать ему ключи. Он ведь был моим начальником, который отдал мне приказ. Так что, появившись там, я нарушил правила, но если бы я там не появился, я все равно их нарушил бы.

— Почему вы стали ему угрожать?

— Я ему не угрожал.

— Он написал дополнение к жалобе на нападение, которую подал двумя неделями ранее.

— Мне все равно, что он там написал. Я ему не угрожал. Этот малый был трусом. Возможно, он почувствовал угрозу. Но я ему не угрожал. Это разные вещи.

Босх устремил взгляд на второго штатского. На Толивера. Такое впечатление, что тот был намерен на протяжении всего допроса не раскрывать рта. Такая у него была роль. Он просто сидел и смотрел на Босха, как мог бы смотреть на экран телевизора.

Босх обвел зал взглядом и впервые за все время заметил на банкетке слева от стола телефон. Зеленый огонек сигнализировал о том, что идет конференц-колл. Его допрос передавался куда-то за пределы этой комнаты. Возможно, записывался на диктофон. Возможно, транслировался по громкой связи за стеной, в кабинете Ирвинга.

— У нас есть свидетель, — сообщил Брикман.

— Свидетель чего?

— Ваших угроз.

— Знаете что, лейтенант, может, расскажете мне, чем именно я угрожал покойному Паундзу, чтобы я понимал, о чем вообще речь? В конце концов, раз уж вы так уверены, что я ему угрожал, что плохого будет, если я узнаю, что конкретно я сказал?

— Все очень просто. — Брикман немного подумал, прежде чем ответить. — Вы сказали ему, что если он, я цитирую, от вас не отвянет, то вы его убьете. Не слишком-то оригинально.

— Зато весьма удобно, да? Знаете что, Брикман, идите вы к черту. Я никогда такого не говорил. Я не сомневаюсь, что этот ублюдок тут же побежал строчить жалобу, это очень в его духе, но этот ваш свидетель, не знаю уж, откуда вы его вытащили, лепит горбатого.

— Вы знаете Генри Корчмара?

— Генри Корчмара?

Босх далеко не сразу сообразил, что Брикман имеет в виду старого Генри из «антикварного отряда». Он никогда не слышал фамилии старика, и она ввела его в замешательство.

— А, вы про старину Генри? Он при этом не присутствовал. С чего он вдруг свидетель? Я велел ему выметаться из кабинета, и он послушался. Не знаю, что он вам сказал, но, скорее всего, он подтвердил слова Паундза, потому что струхнул. Но он при этом не присутствовал. Валяйте, Брикман, продолжайте гнуть свою линию. Я приведу вам десять человек из бюро, которые наблюдали за этой сценой через стекло. И они все подтвердят, что Генри там не было, что Паундз врал, как дышал, и все это знали. И что тогда останется от вашей версии с угрозами?

Брикман ничего не сказал, и Босх продолжил:

— Вы плохо сделали свою работу. Я думаю, вы прекрасно знаете, что вас и вам подобных ребята из нашего отдела и за нормальных людей-то не держат. К тем, кого они отправляют за решетку, уважения и то больше, чем к вам. И вам, Фабрикман, это отлично известно, так что вы просто побоялись обратиться к ним, а вместо этого насели на несчастного старика, который небось знать не знал о том, что Паундз мертв, когда вы с ним разговаривали.

Глаза у Брикмана забегали, и Босх понял, что попал в яблочко. Воодушевленный этой победой, он поднялся и двинулся к выходу из зала.

— Куда это вы собрались?

— Воды попить хочу.

— Джерри, сходи с ним.

Босх остановился перед дверью и обернулся к Брикману:

— Что, думаете, я дам деру, да? Так вот, это доказывает, что вы ни черта обо мне не знаете. Это доказывает, что вы даже не подумали подготовиться к допросу. Не хотите как-нибудь приехать к нам в отдел? Я бы дал вам мастер-класс, как надо допрашивать подозреваемых в убийстве. И даже денег с вас за это не взял бы.

Босх вышел в коридор. Толивер поспешил следом за ним. Остановившись у питьевого фонтанчика, он долго пил воду, потом утер губы рукой. Нервы у него были на пределе. Он не знал, сколько еще времени понадобится Брикману, чтобы сквозь его напускную браваду разглядеть, что он держится из последних сил.

Он зашагал по коридору обратно в конференц-зал. Толивер молча следовал за ним в трех шагах позади.

— Вы, Толивер, еще молоды, — бросил ему Босх через плечо. — У вас есть еще шанс не превратиться в Брикмана.

Они вошли в конференц-зал ровно в тот момент, когда из другой двери в противоположном его конце появился Брикман. Босх знал, что эта дверь соединяет зал с кабинетом Ирвинга. Ему однажды довелось расследовать дело одного серийного убийцы под началом Ирвинга. Штаб-квартира у них тогда была как раз в этом зале.

Они снова уселись друг напротив друга.

— Так, ладно, — произнес Брикман. — Сейчас я зачитаю вам ваши права, детектив Босх.

Он вытащил из бумажника небольшую картонку и принялся зачитывать Босху предупреждение Миранды. Теперь Босх знал наверняка, что включенный телефон служит для записи допроса на пленку. В противном случае никто не стал бы устраивать этот спектакль с Мирандой.

— Ладно, — сказал Брикман, когда с этим было покончено. — Вы согласны отказаться от своих прав и поговорить с нами об этой ситуации?

— Ах, значит, теперь это ситуация, да? А я-то думал, что речь об убийстве. Да, я отказываюсь.

— Джерри, сходи принеси бланк отказа, пожалуйста. Я забыл захватить.

Джерри поднялся и вышел в коридор. До Босха донеслись его шаги, потом хлопнула дверь. Он явно собирался идти за бланком в ОВР на пятый этаж.

— Ладно, давайте начнем с…

— А вы не хотите дождаться возвращения вашего свидетеля? Или наш разговор тайком записывается без моего ведома?

— Да, Босх, он тайком… — Брикман смешался. — То есть да, он записывается. Но не тайком. Мы же вас предупредили, что будем вести запись.

— Прекрасный ход, лейтенант, просто прекрасный. Я оценил. Надо будет запомнить на будущее.

— Давайте начнем с…

Тут дверь открылась, и в зал вошел Толивер с листком бумаги. Он протянул его Брикману; тот убедился, что Толивер ничего не перепутал и положил бланк перед Босхом. Гарри взял его и небрежно расписался в нужной графе. Ему не раз приходилось предлагать такие своим подозреваемым. Потом он вернул бланк Брикману, и тот отодвинул его на край стола, даже не взглянув. А зря, потому что вместо подписи Босх нацарапал на бланке «Да пошли вы».

— Ладно, давайте приступим к допросу. Босх, расскажите нам, где вы находились на протяжении последних трех суток.

— А обыскать меня предварительно вы, случайно, не хотите? А вы, Джерри?

Босх поднялся и демонстративно распахнул полы куртки, чтобы Брикман с Толивером могли убедиться, что он не вооружен. Расчет у него был на то, что они поступят ровно наоборот и не станут его обыскивать. В кармане у него лежал жетон Паундза, и это была улика, благодаря которой он вполне мог отправиться за решетку в том случае, если бы они ее обнаружили.

— Сядьте, Босх! — рявкнул Брикман. — Не собираемся мы вас обыскивать. Пока что мы стараемся трактовать все сомнения в вашу пользу, но вы чертовски усложняете нам дело!

Босх уселся в кресло, на некоторое время успокоившись.

— А теперь просто скажите нам, где вы провели последние трое суток. Мы не можем валандаться тут с вами целый день.

Босх задумался. Его удивило, что они потребовали у него отчета аж за трое суток. Интересно, что же такое случилось с Паундзом, что они не смогли более точно установить время смерти?

— Где я был трое суток тому назад? Ну, трое суток назад был вечер пятницы, и я находился в Чайна-тауне, на приеме у психолога. Да, кстати, ровно через десять минут я как раз должен быть у нее. Так что, ребята, если позволите…

Он поднялся.

— Да сядьте вы, Босх. Мы все уладили. Сядьте.

Босх молча уселся обратно, неожиданно поймав себя, однако, на мысли, что ему обидно пропускать сессию у Кармен Инохос.

— Ну, Босх, давайте дальше. Что было после этого?

— Всех подробностей я не помню. Я поел в «Ред винд», потом заехал в «Эпицентр» пропустить пару-тройку стаканчиков. Потом примерно к десяти вечера поехал в аэропорт. Оттуда я вылетел ночным рейсом во Флориду, в Тампу, провел там выходные и прилетел обратно часа примерно за полтора до того, как обнаружил, что вы незаконно проникли ко мне в дом.

— Все законно. У нас был ордер.

— Мне его никто не показал.

— Это не важно. Что вы имели в виду, когда сказали, что были во Флориде?

— Я имел в виду, что я был во Флориде. Что еще, по-вашему, это может означать?

— Вы можете это доказать?

Босх сунул руку во внутренний карман куртки, вытащил конверт с логотипом авиакомпании и бросил его на стол перед Брикманом.

— Ну вот вам для начала билет на самолет. Кажется, там же внутри должна лежать еще квитанция за аренду автомобиля.

Брикман быстро открыл конверт и принялся просматривать его содержимое.

— Что вы там делали? — поинтересовался он, не глядя на Босха.

— Доктор Инохос, штатный психолог, сказала, что мне нужно сменить обстановку. И я подумал: а почему бы не махнуть во Флориду? Я никогда там не был и всю жизнь любил апельсиновый сок. Решено, подумал я. Лечу во Флориду.

Брикман снова смутился. Он явно ничего подобного не ожидал. Босх отчетливо это видел. Большинство полицейских не отдавали себе отчета в том, какое влияние первый допрос подозреваемого или свидетеля оказывает на ход расследования всего дела. А между тем именно сведения, полученные на самом первом допросе, закладывали основу не только для всех последующих допросов, но и для судебного процесса. И с бухты-барахты подходить к нему было нельзя. Не только защитнику с обвинителем на суде необходимо было заранее знать ответы на все свои вопросы, но и следователю тоже. Ребята же из ОВР так рассчитывали на то, что одного их присутствия окажется достаточно, чтобы подозреваемый от страха сразу же во всем признался, что крайне редко утруждали себя предварительной подготовкой к допросам. И, натыкаясь на стену, как вот сейчас, совершенно терялись и не понимали, что делать.

— Ладно, Босх… э-э-э… А что вы делали во Флориде?

— Вы когда-нибудь слышали о таком певце — Марвине Гэе? Его застрелил собственный отец. Так вот, у него была одна песня, которая называлась…

— Зачем вы нам все это рассказываете?

— «Сексуальное исцеление». В ней поется о том, что секс врачует душу.

— Я что-то такое слышал, — заявил Толивер.

Босх с Брикманом уставились на него.

— Простите, — смешался тот.

— Еще раз спрашиваю вас, Босх, — сказал Брикман. — Зачем вы нам все это рассказываете?

— Я это рассказываю вам затем, что большую часть времени я провел там с одной знакомой женщиной. А практически все остальное время — на лодке посреди Мексиканского залива в сопровождении инструктора по рыбной ловле. Я это рассказываю вам затем, мать вашу, что за все время моего пребывания во Флориде не было практически ни минуты, когда я оставался бы без компании. А в те редкие промежутки, когда я все-таки был один, я совершенно точно не успел бы метнуться обратно в Лос-Анджелес и убить Паундза. Я понятия не имею, когда он был убит, но, честное слово, Брикман, вы зря пытаетесь пришить мне это дело, потому что я никого не убивал. Вы копаете не в том направлении.

Босх очень тщательно выбирал слова. Он не знал, что именно им известно о его частном расследовании, если известно вообще, и не собирался давать им ни одной зацепки. У них в руках была папка с делом об убийстве его матери и коробка с вещдоками, но он надеялся, что придумает этому какое-нибудь правдоподобное объяснение. Кроме того, в их распоряжении был его блокнот, потому что в аэропорту он впопыхах сунул его в дорожную сумку. Там были имена, цифры и адреса Жасмин и Маккитрика, адрес дома Эноу в Лас-Вегасе и прочие записи по делу. Но, возможно, у них не хватит ума сложить все это воедино и сообразить, что это значит. Если удача будет на его стороне.

Брикман вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

— Так, Босх, назовите мне имена этой женщины и инструктора по рыбной ловле. Мне понадобятся их телефонные номера, адреса — все, что у вас есть.

— Я думаю, это лишнее.

Глаза Брикмана расширились.

— Меня не интересует, что вы думаете. Мне нужны их имена.

Босх ничего не ответил, глядя прямо перед собой в стол.

— Босх, вы рассказали нам, где находились в эти трое суток. Теперь нам нужно подтвердить ваши слова.

— Я знаю, где я находился, этого мне вполне достаточно.

— Если вы не причастны к убийству, как вы утверждаете, мы просто проверим ваши слова, снимем с вас подозрение и займемся другими версиями.

— У вас есть билеты и квитанция об аренде машины. Начните с них. Я не хочу втягивать в это дело людей, которые совершенно тут ни при чем. Они замечательные люди и в отличие от вас хорошо ко мне относятся. Не хватало только, чтобы вы влезли в их жизнь своими грязными ножищами и испортили наши отношения.

— У вас нет выбора, Босх.

— Есть. Пока еще есть. Хотите попытаться состряпать против меня дело — вперед, флаг вам в руки. Только учтите, если вам удастся дойти до суда, я выставлю их в качестве свидетелей, и от всех ваших построений камня на камне не останется. Вы думаете, о вас сейчас в управлении идет дурная слава после того, как вы отправили Билла Коннорса в ящик? Так вот, я вам гарантирую, после этого дела слава у вас будет хуже, чем у Никсона. И никаких имен я вам называть не стану. А если вам непременно нужно записать что-нибудь у себя в блокноте, пишите, что я послал вас к чертям собачьим. Будет что показать начальству.

Лицо Брикмана пошло красными пятнами. Он довольно долго молчал, потом заговорил снова:

— Знаете, что я думаю? Я по-прежнему убежден, что это вы убили Паундза. Я думаю, что вы кого-то наняли для этого, а сами рванули во Флориду, чтобы обеспечить себе алиби. Инструктор по рыбной ловле! Вам самому-то не смешно? Да еще и женщина. Кто она? Какая-нибудь шлюшка, которую вы сняли в баре? И во сколько же вам обошлось ваше алиби? В пятьдесят долларов? Или целую сотню отвалили?

Одним молниеносным движением Босх толкнул на Брикмана разделявший их стол, застав того врасплох. Край столешницы врезался Брикману в грудь, и его вместе со стулом впечатало в стену. Босх продолжал налегать на край стола со своей стороны, пока Брикман не оказался зажат между столешницей и стеной. Потом он рывком отодвинулся на своем стуле назад, так что спинка уперлась в противоположную стену. Тогда он вскинул левую ногу и принялся давить ступней на столешницу. Покрытое пятнами лицо Брикмана побагровело от нехватки воздуха, глаза вылезли из орбит. Но, пригвожденный к стене, он не мог отпихнуть стол от себя и лишь молча разевал рот.

Толивер совершенно растерялся и не понимал, как реагировать. Некоторое время он ошеломленно хлопал глазами, глядя на Брикмана, как будто ожидал указаний, что делать, и лишь потом опомнился и, вскочив на ноги, бросился на Босха. Тому удалось отразить его нападение, отшвырнув молодого полицейского в кадку с фикусом в углу. Боковым зрением Босх заметил еще одного человека, вошедшего в зал через вторую дверь. В следующее же мгновение он вместе со стулом полетел на пол, а сверху на него навалился кто-то тяжелый. Ему все же удалось слегка повернуть голову, и он увидел, что это Ирвинг.

— Не рыпайся, Босх! — рявкнул тот ему в ухо. — Успокойся, живо!

Босх обмяк, чтобы продемонстрировать, что сопротивляться не собирается, и Ирвинг его отпустил. Он еще некоторое время полежал неподвижно, потом ухватился за край стола и поднялся. Брикман, обеими руками держась за грудь, сипел и кашлял в попытке отдышаться. Ирвинг вскинул руку в предостерегающем жесте, чтобы Босх не вздумал снова броситься на Брикмана, а другой ткнул в направлении Толивера, который пытался вернуть фикус в вертикальное положение. Однако несчастное растение, вывернутое из земли с корнем, упорно не желало стоять прямо. В конце концов он сдался и просто прислонил фикус к стене.

— Ты! — рявкнул Ирвинг. — Вон отсюда!

— Но, сэр, я же…

— Вон, я сказал!

Толивер поспешно выскочил в коридор, а Брикман, похоже, снова обрел дар речи.

— Бо… Босх, с-сукин ты сын, ты… тебе это так с рук не сойдет. Ты у меня за это сядешь…

— Никто никуда не сядет, — отрезал Ирвинг. — Никто никуда не сядет.

Он умолк, пытаясь отдышаться. Босх заметил, что замначальника управления выглядит точно таким же взбешенным, как и они с Брикманом.

— Это происшествие не будет иметь никаких юридических последствий, — выговорил наконец Ирвинг. — Лейтенант, вы провоцировали его и получили по заслугам.

Возражений его тон не предполагал. Брикман, все еще тяжело дыша, облокотился на стол и принялся дрожащими пальцами приглаживать волосы, пытаясь сделать вид, что не потерял самообладания, но вид у него был жалкий. Ирвинг обернулся к Босху. На щеках у него ходили желваки.

— А вы, Босх, вы! Я просто не знаю, что мне с вами делать. Вечно от вас одна головная боль. Вы же понимали, что он делает. Сами наверняка не раз прибегали к этой тактике. Ну неужели нельзя было не лезть в бутылку? Что вы за человек такой?

Босх ничего не сказал. Он сомневался, что Ирвинг ждал от него какого-то ответа. Тут Брикман снова закашлялся, и Ирвинг оглянулся на него:

— С вами все в порядке?

— Да вроде как.

— Сходите через дорогу к медикам, пусть вас осмотрят.

— Не надо, все нормально.

— Ну ладно, тогда идите к себе, сделайте перерыв. С Босхом будет разговаривать другой человек.

— Я хочу продолжить доп…

— Допрос окончен, лейтенант. Вы его провалили. — Потом, посмотрев на Босха, добавил: — Вы оба.

Ирвинг оставил Босха одного в конференц-зале, и через несколько минут вошла Кармен Инохос. Она села на тот же самый стул, на котором до нее сидел Брикман. В ее взгляде, устремленном на Босха, читались гнев и разочарование. Босх стойко выдержал и то и другое.

— Гарри, я просто поверить не могу…

Он приложил палец к губам, сделав ей знак молчать.

— В чем дело?

— Наши сессии по-прежнему конфиденциальны?

— Разумеется.

— Даже здесь?

— Ну да. А что вас смущает?

Босх поднялся, подошел к телефону на банкетке и, нажав на кнопку, отключил конференц-колл, после чего вернулся на свое место.

— Надеюсь, этот телефон оставили включенным не специально. Я поговорю об этом с заместителем начальника управления.

— Вполне возможно, вы сейчас с ним и говорите. Телефон — примитив. У него наверняка весь зал нашпигован «жучками».

— Бросьте, Гарри, здесь вам не ЦРУ.

— Нет, не ЦРУ. Здесь иногда даже хуже. Я просто пытаюсь до вас донести, что Ирвинг и ОВР все равно могут каким-то образом нас подслушивать. Следите за своими словами.

Кармен Инохос выглядела раздраженной.

— Доктор, я не параноик. Я просто давно здесь работаю.

— Ладно, это не важно. Мне все равно, подслушивают нас или нет. Я просто не могу поверить, что вы так сорвались. Ваше поведение очень меня разочаровало и расстроило. Выходит, все наши с вами встречи были зря? Так, да? Я сижу тут и слушаю, как вы опять делаете все то же самое, что привело вас ко мне. Гарри, это не шутки. Это ваша жизнь. А ведь мне придется принимать решение, от которого вполне может зависеть ваше будущее. Это еще больше все осложняет.

Босх некоторое время подождал, пока не убедился, что она все сказала.

— Так вы все это время были там с Ирвингом?

— Да, он позвонил мне, объяснил ситуацию и попросил подъехать сюда и понаблюдать за вами. Должна сказать, что…

— Погодите минуту. Прежде чем мы продолжим, ответьте: вы с ним разговаривали? Вы рассказывали ему о наших сессиях?

— Нет, конечно же нет.

— Ладно, на всякий случай хочу еще раз напомнить, что я по-прежнему рассчитываю на конфиденциальность наших разговоров в рамках отношений врач — пациент. Договорились?

Инохос впервые за все время отвела взгляд в сторону. Лицо ее потемнело от гнева.

— Вы понимаете, что только что меня оскорбили? По-вашему, я стала бы рассказывать ему о наших сессиях, даже если бы он приказал мне сделать это?

— А он приказал?

— Вы что, совсем мне не доверяете?

— Так приказал или нет?

— Нет, не приказывал.

— Рад это слышать.

— Вы не только мне не доверяете. Вы не доверяете вообще никому.

Босх понял, что зря так разошелся. Впрочем, он видел, что в Инохос говорит скорее обида, чем гнев.

— Простите меня, доктор. Вы правы, я не должен был этого говорить. Я просто… не знаю даже, меня просто загнали в угол. Когда такое происходит, иной раз перестаешь понимать, кто на твоей стороне, а кто нет.

— Ну да, и вы, разумеется, немедленно бросились в атаку на тех, кто, как вам показалось, находится не на вашей стороне. Это нехороший знак. Я очень, очень расстроена.

Он перевел взгляд с Инохос на злополучный фикус в углу. Перед тем как уйти к себе, Ирвинг воткнул его обратно в кадку, в процессе изрядно перепачкавшись в земле. И все равно фикус слегка клонился влево.

— Так зачем вас сюда притащили? — спросил он. — Что нужно Ирвингу?

— Он хотел, чтобы я сидела у него в кабинете и слушала по громкой связи, как вас будут допрашивать. Сказал, что его интересует моя оценка ваших ответов с точки зрения того, могли вы быть организатором убийства лейтенанта Паундза или нет. Но благодаря тому, что вы набросились на офицера, который вас допрашивал, моя оценка ему не понадобилась. И без нее абсолютно ясно, что вы по-прежнему склонны к насилию в отношении ваших коллег и без колебаний к нему прибегаете.

— Это чушь собачья, и вы сами это знаете. Если я задал трепку этой жалкой пародии на полицейского, это еще не значит, что я мог сделать то, в чем меня обвиняют. Это абсолютно разные вещи, и, если вы этого не видите, вы выбрали не ту профессию.

— Я не очень в этом уверена.

— Вам когда-нибудь приходилось убивать человека, доктор?

Ему вдруг вспомнился их ночной разговор с Жасмин.

— Нет, конечно.

— А мне приходилось. И поверьте, это совершенно не то же самое, что надрать задницу какому-нибудь напыщенному ублюдку в костюмчике, который всю свою жизнь просиживает штаны в кабинете. Совершенно не то же самое. И если вы считаете, что тот, кто способен на одно, автоматически способен и на другое, вам всем предстоит узнать еще очень много нового.

Они оба долго молчали, дожидаясь, когда утихнет гнев.

— Ладно, — произнес он наконец. — Что со мной теперь будет?

— Я не знаю. Ирвинг просто попросил меня посидеть с вами и как-то вас утихомирить. Наверное, он обдумывает, что делать дальше. Кажется, мне не очень-то удалось вас успокоить.

— Что он вам сказал, когда просил подъехать?

— Он просто позвонил мне, объяснил, что произошло, и сказал, что ему хотелось бы, чтобы я за вами понаблюдала. Знаете, несмотря на все ваши проблемы с субординацией, думаю, он сейчас на вашей стороне. Мне кажется, он на самом деле не верит в то, что вы причастны к гибели этого вашего лейтенанта — во всяком случае, напрямую. Но он понимает, что вы потенциальный подозреваемый, поэтому вас необходимо допросить. Я полагаю, что, если бы вы во время допроса не стали лезть в бутылку, вся эта история для вас очень скоро закончилась бы. Они проверили бы ваше алиби во Флориде и на этом успокоились. Я даже сказала им, что вы предупредили меня, что летите во Флориду.

— А я не хочу, чтобы они проверяли мое алиби. Я не хочу ни во что вмешивать этих людей.

— Все, уже слишком поздно. Ирвинг в курсе, что вы что-то затеяли.

— Откуда?

— Когда он звонил мне с просьбой приехать, он упомянул о деле вашей матери. Сказал, что у вас дома обнаружили папку с материалами. И коробку с вещдоками.

— И?..

— И он спросил, известно ли мне, с какой целью вам все это понадобилось.

— То есть он попросил вас открыть ему то, о чем мы с вами разговаривали на наших сессиях.

— Косвенным образом.

— Как по мне, очень даже прямым. А он так и сказал, что это дело моей матери?

— Да, так и сказал.

— И что вы ему ответили?

— Что не вправе ни с кем обсуждать то, о чем говорилось на наших сессиях. Мой ответ его не удовлетворил.

— Я не удивлен.

Между ними снова повисло молчание. Ее глаза блуждали по комнате. Его взгляд был прикован к ней.

— Послушайте, что вам известно о том, как погиб Паундз?

— Практически ничего.

— Но должен же Ирвинг был хоть что-то вам сказать? Я не верю, что вы не поинтересовались.

— Он сказал, что Паундза обнаружили в багажнике его же собственной машины в воскресенье вечером. Видимо, он какое-то время там пролежал. Может, день. Ирвинг сказал, что его… что на его теле были обнаружены следы пыток. Изощренные издевательства, так он это назвал. Он не стал вдаваться в подробности. Это произошло до того, как он умер. Эксперты установили. Он сказал, ему было очень больно. Он хотел знать, считаю ли я вас человеком, который мог это сделать.

Босх молчал. Он пытался представить себе картину убийства. Потом на него снова обрушилось осознание собственной вины, и на мгновение ему даже показалось, что его сейчас вырвет.

— Ну и, в общем, я сказала, что нет.

— Что?

— Я сказала ему, что вы не из тех, кто способен на подобные вещи.

Босх кивнул, но мысли его снова были далеко. Картина того, что произошло с Паундзом, начинала проясняться, и Босх с ужасом понимал, что это он невольно дал старт всем этим событиям. Хотя перед законом он был абсолютно чист, моральная ответственность целиком и полностью лежала на нем. Да, он презирал Паундза, да, он испытывал перед ним меньше уважения, чем перед иными убийцами, с которыми ему доводилось иметь дело. Но груза вины с него это не снимало. Он провел пальцами по лицу и запустил руку в волосы. Его начала бить дрожь.

— Вам нехорошо? — забеспокоилась Инохос.

— Все в полном порядке.

Босх вытащил сигареты и чиркнул зажигалкой.

— Гарри, лучше не надо. Вы не в моем кабинете.

— Мне плевать. Где его обнаружили?

— Что?

— Паундз! Где его обнаружили?

— Не знаю. Вы имеете в виду, где была машина? Не знаю. Я не спрашивала.

Она внимательно посмотрела на него, и он обнаружил, что рука, в которой он держит сигарету, трясется.

— Ладно, Гарри, хватит. Что случилось? Что с вами происходит?

Босх долго смотрел на нее, потом кивнул:

— Вы в самом деле хотите это знать? Хорошо. Это я. Это я его убил.

На ее лице немедленно отразился такой ужас, как будто она своими глазами видела убийство — с такого близкого расстояния, что ее забрызгало кровью. А потом ужас сменился отвращением. Она даже отодвинулась на стуле, как будто ей невыносимо было находиться к нему так близко.

— Вы… вы хотите сказать, что вся эта история про Флориду…

— Нет. Ну, то есть я не в том смысле, что я убил его собственными руками. Но то, что я сделал, то, чем я занимался… Это из-за меня его убили. Это все из-за меня.

— Почему вы так считаете? Вы не можете знать этого наверняка.

— Я знаю. Поверьте мне, я знаю.

Он перевел взгляд с нее на картину на стене над банкеткой. Это был какой-то безликий морской пейзаж. Босх снова посмотрел на Инохос.

— Забавно, — начал было он, но так и не договорил, лишь покачал головой.

— Что забавно?

Он протянул руку к кадке и затушил сигарету о землю.

— Что забавно, Гарри?

— Забавно, что именно так называемые цивилизованные люди — люди, которые прикрываются культурой, искусством, политикой… и даже законом, — что это именно за ними надо следить внимательнее всего. Потому что они отлично маскируются. И тем не менее страшнее людей на земле нет. И опаснее тоже.

Босху казалось, что этот день никогда не кончится, что он никогда не выйдет из конференц-зала. После того как Инохос ушла, настал черед Ирвинга. Он бесшумно вошел, уселся на место Брикмана и молча положил руки на стол. Вид у него был недовольный. Босх предположил, что он, наверное, учуял запах табачного дыма. Начальственный гнев его не пугал, а вот молчание нервировало.

— Что там с Брикманом?

— Он ушел. Ты же сам слышал, я сказал ему, что он провалил дело. И ты тоже.

— Это почему?

— Ты мог бы поговорить с ним по-человечески. Позволить ему проверить твое алиби и поставить на этом точку. Но тебе надо было непременно нажить себе очередного врага. Иначе ты не был бы Гарри Босхом.

— Вот в чем мы с вами различаемся, шеф. Вам стоит время от времени спускаться со своих начальственных высот на землю к нам, грешным. Чтобы не отрываться от реальности. Врага в лице Брикмана я нажил себе не сегодня. Он был моим врагом еще до того, как я впервые его увидел. Как и весь их поганый отдел. И знаете, мне страшно надоело, что все подряд пытаются анализировать мое поведение и лезть мне в душу. Это уже даже не смешно.

— Ну, кто-то же должен этим заниматься, раз уж ты сам этого не делаешь.

— Вы ни черта обо мне не знаете.

Ирвинг отмахнулся от его неубедительных попыток оправдаться, как от табачного дыма.

— Ну и что теперь? — продолжал Босх. — Зачем вы сюда пришли? Тоже будете пытаться развалить мое алиби? У Брикмана ничего не вышло, так теперь вы вместо него?

— У меня нет нужды разваливать твое алиби. Его проверили, и оно выглядит вполне надежным. Я уже отдал Брикману и его людям распоряжение заняться отработкой других версий.

— Что значит «его проверили»?

— Ну совсем-то уж за дураков нас держать не стоит. Все имена были у тебя в блокноте.

Он сунул руку в карман пиджака и, вытащив знакомый блокнот, бросил его на стол перед Босхом.

— Та женщина, с которой ты познакомился во Флориде, она рассказала мне достаточно, чтобы я тебе поверил. Да, кстати, думаю, тебе стоит ей позвонить. Боюсь, мой звонок оставил ее в недоумении. Я очень уж расплывчато выражался, когда объяснял ей причину моего интереса.

— Большое вам спасибо. Значит, я могу идти? — Босх поднялся.

— Теоретически — да.

— А практически?

— Присядьте на минутку, детектив.

Босх вскинул руки над головой. Он и так потерял уже весь день. Он решил, что от него не убудет, если он потеряет еще немного времени и выслушает все до конца.

— Я себе уже и так всю задницу отсидел, — буркнул он недовольно, плюхаясь на стул.

— Я знал Джейка Маккитрика, — сказал Ирвинг. — И очень хорошо знал. Много лет назад мы с ним вместе работали в Голливуде. Впрочем, это тебе и без меня известно. И хотя поговорить с давним коллегой всегда приятно, не могу сказать, что разговор с моим старым другом Джейком меня порадовал.

— Вы и ему тоже позвонили.

— Да, пока ты тут беседовал с доктором Инохос.

— И чего тогда вы хотите от меня? Если он все и так уже вам рассказал, что вам еще нужно?

— Чего я хочу? — Ирвинг побарабанил пальцами по столешнице. — Я хочу от тебя услышать, что твои занятия за все это время не имеют никакого отношения к тому, что случилось с лейтенантом Паундзом.

— Не могу, шеф. Я не знаю, что с ним случилось. Единственное, что мне известно, это что он мертв.

Ирвинг довольно долго смотрел на Босха с задумчивым видом, видимо решая, до какой степени откровенным стоит с ним быть.

— Должен признаться, я ожидал, что ты немедленно станешь отпираться. Твой ответ наводит на мысль, что ты не исключаешь возможной связи. Я не могу даже выразить, как сильно это меня беспокоит.

— Все может быть, шеф. Позвольте задать вам один вопрос. Вы сказали, что у Брикмана и его команды есть и другие версии. Вернее, что вы велели им переключиться на отработку других версий. А у них вообще есть жизнеспособные варианты? Я имею в виду, у Паундза была тайная жизнь или они просто пытаются ухватиться за любую потенциальную зацепку?

— Нет, никаких особенно перспективных версий у них нет. Боюсь, что на тебя у них была вся надежда. Брикман до сих пор считает, что это ты его убил. Он выдвинул теорию, что ты нанял кого-то сделать всю грязную работу, а сам улетел во Флориду, чтобы организовать себе алиби. И настаивает на том, чтобы разрабатывать ее дальше.

— Да, неплохая версия.

— По моему мнению, она выходит за рамки правдоподобия. Я велел ему ее отложить. Пока. А тебе рекомендую отложить то, чем занимаешься ты. По разговору с твоей знакомой из Флориды у меня сложилось впечатление, что это та женщина, с которой ты мог бы провести вместе какое-то время. Так что, мой тебе добрый совет, садись на самолет и отправляйся обратно к ней. Побудь там пару недель. А когда прилетишь, мы с тобой поговорим о твоем возвращении в убойный отдел.

Босх не смог решить, это завуалированная угроза или попытка подкупа.

— А если я никуда не полечу?

— А если ты никуда не полетишь, значит ты просто дурак и заслуживаешь то, что с тобой может случиться.

— А чем, по вашему мнению, я занимаюсь, шеф?

— Я не думаю, я знаю. И для этого не надо быть семи пядей во лбу. Ты взял из архива дело об убийстве твоей матери. Почему именно сейчас, я не знаю. Но ты затеял частное расследование, и это создает нам проблемы. Ты должен это прекратить, Гарри, иначе это сделаю я. И тогда ты не сможешь больше работать в полиции. Никогда.

— Кого вы защищаете?

Лицо Ирвинга из розового стало малиновым, а глаза сузились и потемнели от гнева.

— Не смей говорить мне такие вещи! Я посвятил управлению всю свою жиз…

— Себя самого, да? Вы же ее знали. И вы тогда ее нашли. Вы боитесь оказаться замазанным, если я что-нибудь накопаю. Наверняка вы и так знали все то, что Маккитрик рассказал вам по телефону.

— Это чушь собачья, я…

— Чушь? Чушь? Я так не думаю. Я уже поговорил с одной свидетельницей, которая помнит вас по тем временам, когда вы патрулировали Бульвар.

— Что за свидетельница?

— Она сказала, что была знакома с вами. И моя мать тоже.

— Единственный человек, которого я защищаю, это ты, Босх. Неужели ты не понимаешь? Я приказываю тебе прекратить это расследование.

— Вы не можете ничего мне приказать. Я больше не работаю в полиции. Я в отпуске, вы не забыли? Меня отстранили. Теперь я свободный гражданин и могу делать все, что мне заблагорассудится, при условии, что это не противоречит закону.

— Я могу предъявить тебе обвинение в хранении похищенного уголовного дела.

— Его никто не похищал. И потом, даже если вам и удастся высосать обвинение из пальца, что мне за это будет? Административка? Да если вы явитесь с такой ерундой в прокуратуру, вас там на смех поднимут.

— Но ты потеряешь работу. Этого будет достаточно.

— Вы немного опоздали, шеф. Еще неделю назад это была бы для меня серьезная угроза. Она могла заставить меня задуматься. Теперь же это не имеет для меня больше никакого значения. Мне это теперь по барабану, и это единственное, что имеет для меня значение. Мне плевать, я знаю, что я должен сделать, и я это сделаю.

Ирвинг молчал; видимо, до заместителя начальника управления начало доходить, что у него нет больше никаких способов воздействовать на Босха. Раньше такими рычагами были власть Ирвинга над карьерой и будущим Гарри. А теперь Босх наконец-то вырвался на свободу. Он снова заговорил — негромким спокойным голосом:

— Вот вы, шеф, будь вы на моем месте, — разве вы отступились бы? Какое значение имеет все то, что я делаю для управления, если я не могу даже расследовать убийство собственной матери? Ради ее памяти и… и ради себя самого? — Он поднялся и убрал блокнот в карман куртки. — Я ухожу. Где мои остальные вещи?

— Стой.

Босх заколебался. Ирвинг вскинул на него глаза, и Босх увидел, что в его взгляде не осталось ни намека на гнев.

— Я не сделал ничего плохого, — произнес Ирвинг тихо. — Я ни в чем не виноват.

— Нет, виноваты, — возразил Босх так же тихо и склонился практически к самому его лицу. — Мы все виноваты, шеф. Мы оставили это дело нераскрытым. Вот в чем наше преступление. Но продолжать так дальше нельзя. Я, во всяком случае, не намерен. Если захотите мне помочь, вы знаете, где меня искать.

Он двинулся в сторону двери.

— Чего ты хочешь?

Босх оглянулся:

— Расскажите мне о Паундзе. Я должен знать, что случилось. Это единственный способ понять, есть ли между моим расследованием и его гибелью какая-то связь.

— Тогда сядь.

Босх опустился на стул у двери. Оба некоторое время помолчали, чтобы успокоиться, потом Ирвинг наконец заговорил:

— Мы начали разыскивать его в субботу вечером. Днем в воскресенье его машину нашли в Гриффит-Парке. В одном из дорожных туннелей, которые закрыли после землетрясения. Такое впечатление, что они знали, что мы будем искать с воздуха, поэтому загнали машину в туннель.

— Почему вы начали поиски до того, как стало известно, что он мертв?

— Тревогу забила его жена. Начала названивать всем в субботу с самого утра. Сказала, что в пятницу вечером ему позвонили на домашний телефон. Кто — она не знала. Но этот человек убедил Паундза выйти из дома и встретиться с ним. Он не стал говорить жене, куда и зачем едет, сказал только, что вернется часа через полтора-два. Но так и не вернулся. Утром она позвонила нам.

— Надо полагать, телефона Паундза в справочнике нет.

— Именно. Это повышает вероятность того, звонил кто-то из управления.

Босх немного подумал.

— Не обязательно. Это мог быть любой человек, у которого есть знакомые в управлении или в городской администрации. В таком случае узнать чей-то номер — вопрос пары звонков. Вот что я вам скажу: поговорите с людьми. Пообещайте амнистию любому, кто признается в том, что дал кому-то постороннему номер Паундза. Скажите, что ему ничего не угрожает, пусть он назовет имя того, кому дал номер. Это и будет тот, кто вам нужен. Тот, кто дал номер, скорее всего, даже не подозревал, чем это закончится.

— А это идея. — Ирвинг кивнул. — В одном только управлении сотни человек, которые могли раздобыть его номер. Возможно, даже в администрацию обращаться не надо будет.

— Рассказывайте дальше про Паундза.

— Машину мы вскрывали прямо в туннеле. К воскресенью газетчики пронюхали, что Паундз пропал, так что туннель был нам на руку. Никаких настырных журналистов на вертолетах. Нужно было только организовать освещение.

— Он был в машине?

Босх старательно делал вид, как будто совершенно ничего не знает. Он не мог выдать Инохос, она ведь не выдала его.

— Да, он лежал в багажнике. Это было просто чудовищно. Он… он был без одежды. Его били. К тому же на теле… на теле обнаружились следы пыток…

Босх ждал продолжения, но Ирвинг молчал.

— Что? Что они с ним делали?

— Прижигали. Гениталии, соски, пальцы… Это просто ужасно.

Ирвинг закрыл глаза и провел ладонью по бритой голове. Босх видел, что тот не в силах избавиться от этой картины, которая до сих пор стояла у него перед глазами. Она и его самого преследовала тоже. Но хуже всего было чувство вины, обручем стягивавшее грудь так, что невозможно было дышать.

— Такое впечатление, что им что-то от него было нужно, — произнес Ирвинг. — Может, какая-то информация. Но он не мог им ее дать. Не мог, потому что не располагал ею… И они продолжали его пытать.

Внезапно Босх почувствовал, что стул под ним заходил ходуном, как при землетрясении, и инстинктивно ухватился за край стола, чтобы не упасть. Потом бросил взгляд на Ирвинга, чтобы убедиться, что их и в самом деле снова тряхануло, и понял, что никакого землетрясения нет. Это колотило его самого.

— Погодите минуту.

Стены комнаты вокруг него на мгновение слегка накренились, потом вернулись на место.

— Что с тобой?

— Погодите минуту.

Ни слова больше не говоря, Босх поднялся, вышел за дверь и торопливо зашагал по коридору мимо питьевого фонтанчика к мужскому туалету. Перед зеркалом у раковин кто-то брился, но Босх даже не остановился, чтобы взглянуть, кто это. Уже из последних сил сдерживаясь, он ввалился в первую попавшуюся кабинку, и его тут же вырвало в унитаз.

Он спустил воду, но его продолжало выворачивать снова и снова, пока желудок у него не опустел и внутри не осталось ничего, кроме образа мертвого Паундза, голого и обезображенного пытками, в багажнике его же собственной машины.

— Эй, приятель, ты там живой? — послышался голос из-за двери кабинки.

— Слушайте, оставьте меня в покое, а?

— Прости, я просто забеспокоился.

Босх провел в кабинке еще некоторое время, привалившись к стене и закрыв глаза. Потом вытер рот туалетной бумагой и, смыв ее в унитаз, покинул кабинку и на нетвердых ногах направился к раковине. Человек перед зеркалом уже закончил бриться и теперь завязывал галстук. Босх мельком взглянул на него в отражении, но не узнал. Склонившись над раковиной, он умылся и прополоскал рот холодной водой, потом тщательно промокнул лицо и руки бумажным полотенцем. В зеркало на себя он взглянуть так и не отважился.

— Спасибо за беспокойство, — бросил он, выходя из туалета.

Когда он вернулся в конференц-зал, Ирвинг выглядел так, как будто за время его отсутствия даже не шелохнулся.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Босх опустился на стул и вытащил сигареты:

— Простите, но мне нужно покурить.

— Ну, когда в прошлый раз курил, даже не спрашивал.

Босх закурил и глубоко затянулся. Потом поднялся и подошел к мусорной корзине в углу. В ней лежал пустой стаканчик из-под кофе, и он вытащил его, чтобы использовать вместо пепельницы.

— Всего одну, — пообещал он. — Потом откроем дверь и проветрим.

— Это вредно для здоровья.

— В этом городе даже дышать вредно для здоровья. Как он умер? Что именно стало причиной смерти?

— Вскрытие было сегодня утром. Сердечная недостаточность. Не выдержал пыток.

Босх немного помолчал. Силы понемногу начинали к нему возвращаться.

— Может, расскажете мне все остальное?

— А там нечего больше рассказывать. Это все. Никаких улик. Ни на теле, ни в машине. Изнутри все протерли. Ни одной зацепки. Все, тупик.

— А одежда?

— Она была там же, в багажнике. Там тоже не за что зацепиться. Но одну вещь убийца все-таки забрал.

— Какую?

— Жетон. Этот ублюдок забрал его жетон.

Босх молча кивнул и отвел взгляд. Оба долго молчали. Перед глазами Босха продолжал стоять мертвый Паундз, и перед глазами Ирвинга, надо полагать, тоже.

— Значит, — нарушил наконец молчание Босх, — вы посмотрели на то, что с ним сделали, — на следы пыток и все остальное — и первым делом подумали на меня. Что ж, приятно, когда твои коллеги хорошего о тебе мнения.

— Послушайте, детектив, вы только две недели назад высадили головой этого бедолаги стекло. Мы получили от него дополнительный рапорт о том, что вы ему угрожали. Что, по-вашему, мы должны были…

— Я ему не угрожал. Он…

— Мне все равно, угрожали вы ему или нет. Он написал рапорт. Точка. Правда это или нет, но он написал рапорт, следовательно, он считал, что вы представляете для него угрозу. Что, по-вашему, мы должны были сделать? Проигнорировать это? Просто сказать: «Гарри Босх? Ну что вы, наш дорогой Гарри никогда в жизни не мог бы так поступить»? Не говорите ерунды.

— Ладно, ладно, вы правы. Я сглупил. А жене он вообще ничего не сказал перед выходом из дома?

— Только то, что ему позвонили и ему нужно отлучиться на часик, чтобы встретиться с одним очень важным человеком. Имени он не назвал. Звонок был около девяти вечера в пятницу.

— Он сказал ей это именно в такой формулировке?

— Не знаю, наверное. А что?

— Просто если он именно так выразился, тогда, возможно, в деле могли участвовать сразу два человека.

— Почему?

— Потому что, судя по формулировке, звонил ему один человек, а встречаться он должен был с другим, кем-то очень важным. Если бы этот другой позвонил ему сам, он сказал бы жене: так, мол, и так, мне только что позвонил один очень важный человек, и мне нужно с ним встретиться. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю. Но тот, кто звонил, вполне мог воспользоваться именем какого-то важного человека в качестве наживки, чтобы заставить Паундза выйти на улицу. А сам этот человек мог вообще ни сном ни духом об этом не ведать.

— Тоже верно. Но как бы то ни было, звучать эта история должна была убедительно, иначе Паундз никуда не поехал бы в одиночку на ночь глядя.

— Возможно, этот важный человек был ему знаком.

— Возможно. Но тогда он, скорее всего, назвал бы жене его имя.

— Справедливо.

— Когда он уходил из дома, при нем ничего не было? Может, портфель, или папка, или еще что-нибудь?

— Если что-то и было, нам об этом ничего не известно. Его жена в это время смотрела телевизор, так что не видела, как он уходил. Мы очень подробно ее опросили. И дом тоже осмотрели сверху донизу. Безрезультатно. Портфель он оставил у себя в кабинете в участке, не стал брать его домой. Зацепиться не за что. Честно говоря, ты был самым перспективным кандидатом на роль подозреваемого, но у тебя алиби. И тут я вынужден вернуться к своему вопросу. Могли какие-то твои действия иметь отношение к смерти Паундза?

Босх не смог заставить себя рассказать Ирвингу о том, что, по его мнению, случилось с Паундзом. Это было даже не то что мнение, он просто это знал, знал где-то в глубине своей души. Но остановило его не чувство вины, нет. Это было желание выполнить свою миссию самостоятельно. Месть, понял он вдруг, дело сугубо индивидуальное, личная миссия, о которой ни в коем случае нельзя говорить вслух.

— Я не знаю, что вам ответить, — сказал он. — Я ничего Паундзу о своем расследовании не рассказывал. Но он спал и видел, как бы выжить меня из отдела. Да, о покойниках плохо не говорят, но он был сволочью и хотел от меня избавиться, и вы прекрасно это знаете. Так что он готов был носом землю рыть, лишь бы накопать на меня хоть что-нибудь. Я появлялся тут на прошлой неделе пару раз, и кое-кто из ребят меня видел. Могло и до него дойти. Не исключаю, что он мог случайно на что-то наткнуться. Следователь из него был никудышный, так что он мог допустить промах. Не знаю.

Ирвинг посмотрел на него мертвым взглядом. Он явно пытался понять, что из этого вранье, а что правда. Босх заговорил первым:

— Он сказал, что ему нужно встретиться с одним важным человеком.

— Да.

— Послушайте, шеф, я не в курсе, что Маккитрик рассказал вам о нашем с ним разговоре, но вы же знаете, что в деле моей матери… фигурировали, скажем так, некоторые влиятельные лица, с которыми она общалась. Вы имели некоторое отношение к этому делу.

— Да, имел, но после того, как нашел ее, непосредственно в расследовании участия не принимал.

— Маккитрик что-нибудь рассказывал вам про Арно Конклина?

— Сегодня нет. Тогда да. Помню, однажды я поинтересовался у него, как продвигается дело, а он сказал, что об этом лучше спросить у Арно. Сказал, что Арно вставляет им палки в колеса, чтобы кого-то выгородить.

— Ну так вот, Арно Конклин был когда-то влиятельным человеком.

— Да, был, но это когда было? Даже если он еще жив, то сейчас глубокий старик.

— Он жив, шеф. И не забывайте одну простую вещь: влиятельные люди окружают себя другими влиятельными людьми. Они никогда не существуют в вакууме. Может, Конклин теперь и старик, но кто-то из его тогдашних знакомых мог еще не успеть состариться.

— На что ты намекаешь, Босх?

— Я намекаю на то, чтобы вы оставили меня в покое. Я должен это сделать. Я — единственный, кто может довести дело до конца. И скажите Брикману и всем остальным, чтобы держались от меня подальше.

Ирвинг долго смотрел на него, явно не очень понимая, как быть. Босх поднялся на ноги:

— Я буду держать вас в курсе.

— Мне кажется, ты что-то от меня утаиваешь.

— Так будет лучше для нас обоих.

Он уже вышел в коридор, но потом кое-что вспомнил и вернулся в конференц-зал.

— Да, а как прикажете мне без машины возвращаться домой? Меня же сюда привезли вы.

Ирвинг потянулся к телефону.

Босх спустился на пятый этаж в отдел внутренних расследований и обнаружил, что в приемной никого нет. Он немного подождал Толивера, которому Ирвинг по телефону приказал отвезти Босха домой, но тот так и не появился. Босх решил, что в ОВР решили в очередной раз таким образом ему досадить. Ходить по кабинетам в поисках молодого детектива ему не хотелось, поэтому он просто выкрикнул его имя. За конторкой находилась дверь, которая была слегка приоткрыта, так что он был совершенно уверен, что Толивер должен был его слышать.

Однако, когда дверь распахнулась, на пороге появился отнюдь не Толивер, а Брикман собственной персоной. Он долго смотрел на Босха тяжелым взглядом, ни слова не говоря.

— Послушайте, Брикман, Толивер должен отвезти меня домой, — сказал Босх. — С вами лично я больше никаких дел иметь не желаю.

— Да? Что ж, очень жаль.

— Просто позовите Толивера.

— Я бы советовал вам, Босх, быть со мной очень внимательным.

— Ага, всенепременно. Глаз с вас не буду спускать.

— И все равно не заметите, как я нанесу вам удар.

Босх рассеянно кивнул и бросил взгляд в сторону двери, откуда, по его представлениям, должен был появиться Толивер. Связываться с Брикманом ему не хотелось, а хотелось поскорее очутиться дома. Он уже стал было подумывать, не выйти ли ему на улицу, чтобы поймать такси, но в час пик поездка обошлась бы ему баксов в пятьдесят, а таких денег у него при себе не было. И потом, ему нравилась мысль о том, что домой его повезет не кто-нибудь, а сотрудник ОВР.

— Эй, убийца!

Босх перевел взгляд обратно на Брикмана. Эти шутки уже начинали изрядно ему надоедать.

— Скажи, а каково это — трахать другого убийцу? Стоит того, наверное, раз ты ради этого аж во Флориду поперся.

Босх попытался сохранить самообладание, но почувствовал, что лицо его выдает. Он внезапно понял, о ком говорит Брикман.

— Что вы несете?

Тот верно истолковал изумленное выражение Босха, и его лицо озарилось злорадной улыбкой.

— О, что такое? Она даже не удосужилась тебе об этом сказать, да?

— О чем сказать?

Босху очень хотелось схватить Брикмана за шкирку и повозить мордой по столу, но он умудрился сохранить спокойствие — по крайней мере, внешнее.

— Знаешь, что я тебе скажу? Я считаю, что от всей твоей истории разит за версту, и я докопаюсь до правды. И тогда твой Ирвинг ничем тебе не поможет.

— Он сказал, что велел вам оставить меня в покое. Все подозрения с меня сняты.

— Да в гробу я видел вас обоих. Когда я предъявлю ему доказательства, что твое алиби липовое, ему волей-неволей придется вышвырнуть тебя из управления.

Из-за двери за конторкой вышел Толивер с ключами от машины в руке. Он молча остановился за спиной у Брикмана и уткнулся взглядом в пол.

— Я первым же делом пробил ее по базе, — сообщил Брикман. — Она уголовница, Босх. Что, не знал, да? Она убийца, прямо как ты. Вы с ней нашли друг друга. Нечего сказать, сладкая парочка.

Босху хотелось задать тысячу вопросов, но он понимал, что задавать их этому человеку нельзя. Он почувствовал, как в душе начинает разверзаться черная бездна. Как же так, Джаз, в отчаянии подумал он, понимая, что его чувство к ней дало трещину. Хотя она-то расставила для него все маячки, просто он не смог, не сумел верно их истолковать. И все равно он чувствовал себя так, как будто она его предала.

Демонстративно проигнорировав Брикмана, Босх устремил взгляд на Толивера:

— Эй, пацан, ты домой-то меня везти собираешься или как?

Толивер молча вышел из-за конторки.

— Ты уже попался на связи с преступницей, Босх, — сказал Брикман. — Но я на этом не успокоюсь.

Босх подошел к двери и открыл ее. Устав УПЛА запрещал полицейским общаться с людьми с доказанным уголовным прошлым. Впрочем, Босха сейчас меньше всего волновало, удастся ли Брикману дать этому делу ход. Он вышел в коридор, и Толивер двинулся за ним.

— Поцелуй ее за меня, киллер! — заорал им вслед Брикман, прежде чем дверь успела захлопнуться.

Поначалу, сидя рядом с Джерри Толивером в машине по пути домой, Босх молчал. В голове у него ворочался вал самых разнообразных мыслей, и он решил попросту игнорировать молодого сотрудника ОВР. Толивер оставил включенной рацию, и время от времени выплескивавшаяся в эфир сухая полицейская скороговорка была единственным, что разбавляло тишину в салоне. Они попали в самый разгар вечернего часа пик и с черепашьей скоростью ползли по шоссе в направлении перевала Кауэнга.

После того как его полчаса нещадно выворачивало в туалете, все внутренности у него ныли, и он сидел, обхватив руками живот, точно женщина, баюкающая младенца. Ему необходимо было успокоиться и привести мысли в порядок. Намеки Брикмана о темном прошлом Жасмин задевали его за живое и не давали покоя, но он понимал, что не это сейчас самое главное. Важнее было то, что случилось с Паундзом.

Он попытался восстановить последовательность событий и пришел к очевидному заключению: явившись без приглашения на вечеринку в доме Миттела и подсунув ему вырезку из «Таймс», он тем самым спровоцировал цепную реакцию, которая в конечном счете привела к гибели Харви Паундза, именем которого он представился. Хотя тогда на вечеринке он назвал только имя, видимо, люди Миттела каким-то образом вышли на настоящего Паундза, а потом запытали до смерти.

Наверное, главную роль в этом сыграли звонки Босха в транспортный департамент. Получив на благотворительном рауте вырезку с уличающей его статьей от человека, который представился Харви Паундзом, Миттел, по всей видимости, задействовал все свои связи, чтобы выяснить, кто это такой и что ему нужно. А связи у Миттела были повсюду — от Сакраменто до Вашингтона. Для него не должно было составить никакого труда узнать, что Харви Паундз из полиции. Немалое число законодателей в Сакраменто получили свои посты благодаря Миттелу. У него наверняка было достаточно знакомых в калифорнийской столице, чтобы выяснить, не пытался ли кто-нибудь наводить о нем справки. А если он это сделал, то, несомненно, узнал, что Харви Паундз, лейтенант УПЛА, проявлял интерес не только к нему самому, но еще к нескольким жизненно важным для него людям — Арно Конклину, Джонни Фоксу, Джейку Маккитрику и Клоду Эноу.

Да, уголовное дело, к которому имели касательство все эти люди, было тридцатипятилетней давности, но именно Миттел тогда находился в центре заговора вокруг него, и попыток мнимого Паундза раздобыть о нем какие-то сведения могло, по мнению Босха, оказаться более чем достаточно, чтобы человек его положения забеспокоился и решил что-то предпринять.

После общения с псевдо-Паундзом на благотворительном рауте Миттел, по всей видимости, пришел к выводу, что к нему подбирается какой-то мошенник, вымогатель. И нашел способ избавиться от этой проблемы. Точно так же как в свое время избавился от Джонни Фокса.

Вот почему Паундза перед смертью пытали. Чтобы Миттел мог и дальше спать спокойно, ему необходимо было убедиться, что его секрет не ушел дальше Паундза, выяснить, кто еще мог знать то, что знал Паундз. Беда том, что Паундз сам ничего не знал. Он при всем желании не смог бы ничего рассказать. И его пытали до тех пор, пока у него не остановилось сердце.

Оставался вопрос, что обо всем этом было известно Арно Конклину. Босх пока не вступал с ним в контакт. Был ли он в курсе того, что мнимый Паундз пытался подобраться к Миттелу? И если да, это он стоял за похищением настоящего Паундза? Или это была личная инициатива Миттела?

И тут Босх заметил в своей теории небольшую шероховатость, с которой необходимо было разобраться. На благотворительном рауте Миттел видел его в лицо. Поскольку Паундза перед смертью долго пытали, а не убили сразу, следовательно Миттел при этом не присутствовал, иначе он сразу увидел бы, что его люди взяли не того человека. Возникал вопрос, поняли ли они, что на самом деле убили не того человека, а если поняли, то захотят ли исправить свою ошибку?

Он попытался оценить, насколько правдоподобным выглядит предположение, что Миттел не присутствовал при убийстве Паундза, и пришел к выводу, что оно вполне укладывается в общую картину. Миттел не принадлежал к тому типу людей, которые стали бы делать грязную работу своими руками. Молодой человек с внешностью серфингиста, кстати говоря, тоже видел его тогда на вечеринке, и, следовательно, также не мог принимать непосредственного участия в убийстве. Значит, оставался только мужчина, которого Босх видел с улицы через французские двери. Тот самый широкоплечий громила с бычьей шеей, который у него на глазах передал вырезку Миттелу. Он тогда попытался догнать Босха на подъездной дорожке, но поскользнулся и упал.

Босх понял, что не знает, насколько близок к тому, чтобы повторить судьбу Паундза. Он вытащил из кармана пачку сигарет и, сунув одну в рот, щелкнул зажигалкой.

— Можно попросить вас не курить? — впервые за тридцать минут поездки подал голос Толивер.

— Нельзя, — буркнул Босх.

Закурив, он сунул зажигалку в карман и опустил стекло.

— Ну что, теперь ты доволен? Выхлопные газы воняют в тысячу раз хуже сигаретного дыма.

— В этой машине нельзя курить.

Толивер постучал пальцем по магнитику, прикрепленному к приборной панели. Подобные безделушки получили распространение, когда городские власти приняли закон, запрещавший курение во всех административных зданиях и позволявший объявить половину полицейских машин зоной, свободной от курения. Магнит представлял собой сигарету в красном круге, наискосок перечеркнутую красной чертой. Подпись под ней гласила: «Спасибо, что не курите». Босх протянул руку, оторвал магнит от панели и вышвырнул в открытое окно. Пластиковый кругляшок рикошетом отскочил от асфальта и приклеился к дверце машины, ползшей в соседнем ряду.

— Теперь можно.

— Босх, вы просто ненормальный. Вы это знаете?

— А ты напиши на меня кляузу. Приложишь ее к рапорту о моей связи с преступницей, над которым трудится твой босс. Мне плевать.

Они некоторое время помолчали.

— Он блефует, Босх. Я думал, вы это понимаете.

— В каком смысле?

Такой поворот событий удивил Босха.

— Он просто блефует, и ничего более. Он все еще зол на вас за то, как вы его приложили тогда в конференц-зале. Но он знает, что ничего у него не выгорит. Там давнее дело. Непредумышленное убийство на фоне домашнего насилия. Дали пять лет условно. Скажете, что ничего не знали, да и все. Вам ничего за это не будет.

Босх почти воочию мог представить себе, как это было. Она сама практически все ему выложила во время того их ночного разговора. Она не ушла вовремя от человека, от которого следовало уйти. Так она тогда сказала. Ему вспомнились картины, которые он видел у нее в студии. Серый портрет с красными, как кровь, всполохами. Он усилием воли заставил себя перестать об этом думать.

— Толивер, зачем ты мне все это рассказываешь? Что заставило тебя пойти против своих?

— Потому что они мне не свои. Потому что я хочу знать, что вы имели в виду, когда сказали мне то, что сказали тогда в коридоре.

Босх даже не помнил, что бросил тогда в сердцах у фонтана.

— Вы сказали, что у меня есть еще шанс. Шанс на что?

— Шанс выбраться, — сказал Босх, припоминая собственные слова. — Ты еще совсем молодой пацан. Мой тебе добрый совет: уходи из ОВР, пока не поздно. Это как болото, которое постепенно засасывает. Просидишь там слишком долго — не выберешься уже потом никогда. Ты же не хочешь всю жизнь сажать полицейских за то, что они толкают проституткам грошовые пакетики с дурью?

— Я просто хотел работать в Паркер-центре и не хотел ради этого сначала десять лет патрулировать улицы, как все остальные. Для белого парня это самый быстрый и надежный способ туда попасть.

— Говорю тебе, оно того не стоит. Все, кто задерживаются в ОВР больше чем на два-три года, остаются там пожизненно, потому что они никому не нужны. Никто им не верит. Они как прокаженные. Подумай об этом. Свет клином на Паркер-центре не сошелся.

Пока Толивер пытался найти какие-то слова в свою защиту, прошло некоторое время.

— Но кто-то же должен следить за тем, чтобы полицейские тоже соблюдали закон. Мало кто это понимает.

— Ну да. Вот только почему-то никто не следит за тем, чтобы полицейские, которые следят за тем, чтобы другие полицейские соблюдали закон, сами соблюдали закон. Подумай об этом.

Их разговор прервала пронзительная трель, в которой Босх узнал звонок собственного телефона. Она доносилась с заднего сиденья, где были свалены вещи, которые изъяли у него из дома во время обыска. Ирвинг распорядился все ему вернуть. Среди них был портфель, в котором лежал его телефон. Босх протянул руку и достал его оттуда.

— Босх. Слушаю.

— Босх, это Рассел.

— Послушай, Киша, мне пока нечего тебе рассказать. Я все еще работаю над этим делом.

— Нет, это мне нужно кое-что тебе рассказать. Ты сейчас где?

— В пробке стою. На сто первом, перед съездом к моему дому.

— В общем, мне нужно с тобой поговорить. Я сейчас пишу статью в завтрашний номер. Думаю, тебе стоит дать мне комментарий. Хотя бы в целях самозащиты.

— Самозащиты?

Внутри у него все сжалось. Ему очень хотелось вопросить в трубку: «Что на этот раз?» Но он сдержался.

— О чем вообще речь?

— Ты читал мою сегодняшнюю статью?

— Нет, не до того было. А что…

— Она про смерть Харви Паундза. Завтра выйдет продолжение… Оно касается тебя, Босх.

Твою ж мать, подумал Босх, пытаясь сохранять хладнокровие. Он понимал: если Киша уловит в его голосе хотя бы малейший намек на панику, то уверится в том, что эта ее писанина — чистая правда. Нужно было во что бы то ни стало убедить ее, что ее информация никуда не годится. Подорвать эту уверенность. И тут он вспомнил, что рядом с ним сидит Толивер и слышит каждое его слово.

— Слушай, я не могу сейчас разговаривать. Когда тебе нужно сдавать статью?

— Сейчас. Давай поговорим прямо сейчас.

Босх посмотрел на часы. Было без двадцати пяти шесть.

— До шести подождать сможешь?

Он уже сотрудничал раньше с репортерами и знал, что утренний номер «Таймс» уходил в печать в шесть.

— Нет, до шести не смогу. Если хочешь что-то сказать, говори прямо сейчас.

— Не могу. Дай мне пятнадцать минут. Я перезвоню. Я не могу сейчас разговаривать.

В трубке повисло молчание, потом она произнесла:

— Босх, без десяти шесть — это самый крайний срок. Не успеешь — пеняй на себя.

Они наконец доползли до съезда; до его дома оставалось десять минут езды.

— Не переживай. А пока предупреди редактора, что, возможно, тебе придется снять статью.

— Даже не подумаю.

— Послушай, Киша, я знаю, о чем ты собираешься меня спросить. Это деза, там нет ни слова правды. Ты должна мне поверить. Через пятнадцать минут я тебе все объясню.

— Откуда ты знаешь, что это деза?

— Знаю. Это Энджел Брикман состряпал.

Он захлопнул крышечку телефона и посмотрел на Толивера:

— Видишь? Ты этим хочешь заниматься всю свою жизнь?

Толивер промолчал.

— Когда вернешься, передай своему боссу, что он может засунуть завтрашний выпуск «Таймс» себе в задницу. Статьи не будет. Видишь, даже репортеры не доверяют овээровцам. Достаточно было просто упомянуть имя Брикмана. Как только я расскажу ей, что происходит, она тут же даст задний ход. Никто вам не доверяет, Джерри. Уходи оттуда.

— А вам, Босх, разумеется, доверяют абсолютно все.

— Не абсолютно все. Но я все еще могу спокойно спать по ночам, а я проработал в управлении двадцать лет. Думаешь, ты столько продержишься? Что с тобой будет лет через пять-шесть? Я лично даю тебе десять, Джерри. Это твой максимум. Десять лет — и на выход. Но выглядеть ты будешь так, как будто оттрубил все тридцать.

Толивер выслушал это предсказание с каменным лицом. Босх и сам не понимал, почему ему не все равно. Толивер был одним из тех, кто пытался втоптать его в грязь. И все-таки что-то в лице молодого полицейского заставляло его поверить, что тот еще не до конца потерян для общества.

Они свернули на Вудро-Вильсон-драйв, и Босх издалека увидел свой дом. Перед ним была припаркована белая машина с желтым номерным знаком, а рядом стоял мужчина в желтом строительном шлеме с ящиком инструментов в руках. Это был жилищный инспектор. Гауди.

— Черт, — выругался Босх. — Это что, еще одна из штучек ОВР, да?

— Я не… Если и так, то мне ничего об этом не известно.

— Угу, так я тебе и поверил.

Ни слова больше не говоря, Толивер затормозил перед домом, и Босх, прихватив с заднего сиденья свой скарб, выбрался из машины. Гауди узнал его и, едва Толивер отъехал от обочины, немедленно двинулся в его сторону.

— Послушайте, надеюсь, вы здесь не живете? — осведомился он, даже не поздоровавшись. — Дом предназначен под снос. Нам позвонили и сказали, что кто-то незаконно подключился к электросети.

— Мне тоже позвонили. Вы никого тут не заметили? Я приехал глянуть, что тут происходит.

— Не надо вешать мне лапшу на уши, мистер Босх. Я же вижу, что вы тут уже и ремонт кой-какой сделать успели. Послушайте, что я вам скажу. Вы даже через порог переступать не имеете права, не то что ремонтироваться. Вам было предписано снести этот дом, причем давным-давно, а вы чем все это время занимались? Теперь я займусь этим лично, а вам выставлю счет. Смысла тянуть дальше нет. А теперь отойдите-ка с дороги, потому что мне нужно отключить дом от электросети и заколотить двери.

Он опустил свой ящик на землю и, открыв его, достал стальные скобы и замки, которые намеревался приколотить к двери.

— Послушайте, я нанял адвоката, — сказал Босх. — Он пытается все уладить с вашим ведомством.

— Извините, но улаживать тут нечего. Если вы еще раз попытаетесь проникнуть в дом, вас немедленно арестуют. То же самое произойдет, если я обнаружу на замках следы взлома. Я свяжусь с полицейским участком в Северном Голливуде. Все, шутки кончились.

Впервые за все время у Босха закралась мысль, что, возможно, перед ним разыгрывают представление и жилищный инспектор попросту хочет денег. Скорее всего, он даже не подозревал, что Босх полицейский. Большинство его коллег не могли позволить себе жить в этом районе, а те, кто мог, не захотели бы. Сам Босх смог купить этот дом только потому, что когда-то много лет назад неплохо заработал, согласившись выступить консультантом на съемках телевизионного фильма по мотивам уголовного дела, которое он расследовал.

— Послушайте, Гауди, — начал он, — я этих ваших намеков не понимаю. Просто скажите мне прямо, сколько вы хотите. Это мой дом, и я хочу его сохранить. Это все, что имеет для меня значение.

Гауди долго смотрел на него, и Босх понял, что ошибался. Жилищный инспектор был явно оскорблен в лучших чувствах.

— Если я еще раз услышу что-нибудь подобное, вы отправитесь за решетку. Вот что. Будем считать, что вы мне этого не говорили. Я…

— Послушайте, я прошу прощения. — Босх оглянулся на дом. — Просто этот дом — единственное, что у меня есть.

— Нет, далеко не единственное. Просто вы об этом никогда не задумывались. Вот как мы с вами договоримся. Я дам вам пять минут, чтобы забрать из дома свои вещи. Через пять минут я начну заколачивать двери. Мне очень жаль. Ничего тут не поделаешь. Если сейчас опять тряханет и ваш дом съедет по склону вниз, вы мне еще спасибо скажете.

Босх кивнул.

— Давайте. У вас пять минут.

Босх вошел в дом и снял с верхней полки стенного шкафа в коридоре чемодан. Первым делом он положил в него свой запасной пистолет, потом наспех покидал туда же какую-то одежду из шкафа в спальне. Когда чемодан оказался набит доверху, он вынес его ко входу в гараж и вернулся в дом за остальным. Вытащив из комода ящики, он вывалил их содержимое на постель, завернул в постельное белье и тоже вынес на улицу.

Пять минут давно прошли, но Гауди не пришел его поторопить. Босх слышал, как инспектор возится на крыльце, прибивая петли к входной двери.

Через десять минут перед входом в гараж выросла изрядная куча вещей, включая коробку, в которой он хранил дорогие его сердцу мелочи и фотографии, маленький портативный сейф с документами, ворох нераспечатанной почты и неоплаченных счетов, а также стереосистему и две коробки компакт-дисков и пластинок с коллекцией джазовой и блюзовой музыки. При виде сваленных во дворе вещей Босха на мгновение охватило острое ощущение собственной бесприютности. Не много же он нажил почти за сорок пять лет на этой планете.

— Все, вы закончили?

Босх обернулся. Это был Гауди. В одной руке он держал молоток, в другой стальную скобу. На шлевке ремня у него висел амбарный замок с вставленным в него ключом.

— Да, закончил, — отозвался Босх. — Можете приступать.

Он отошел в сторону и стал смотреть, как инспектор делает свою работу. Впрочем, едва тот начал приколачивать скобу, как у Босха зазвонил телефон. За всеми этими делами он совершенно позабыл про свое обещание перезвонить Кише Рассел.

Телефон лежал у него в кармане. Он вытащил его и открыл крышечку.

— Босх. Слушаю.

— Детектив, это доктор Инохос.

— Э-э-э… да?

— Я вас от чего-то отрываю?

— Нет, то есть да, я жду одного звонка. Не могу сейчас занимать линию. Я вам перезвоню, ладно?

Он бросил взгляд на часы. Было без пяти шесть.

— Хорошо, — сказала Инохос. — Я буду в офисе до половины седьмого. Я хотела кое о чем с вами поговорить, а заодно узнать, как вы продержались после моего ухода.

— Со мной все в порядке. Я вам перезвоню.

Едва Босх успел захлопнуть крышечку телефона, как он снова зазвонил прямо у него в руке.

— Босх.

— Босх, мне надо сдавать статью, так что у меня совершенно нет времени на всякую ерунду. — Это была Рассел. Времени на то, чтобы представиться, у нее, очевидно, тоже не было. — Так вот, до меня дошли сведения, что убийцу Харви Паундза теперь ищут внутри полицейского управления и сегодня по этому делу допрашивали тебя. В твоем доме был обыск, и тебя считают главным подозреваемым.

— Главным подозреваемым? Киша, мы вообще никогда не используем такой термин. Теперь я вижу, что ты общаешься с кем-то из этих крысенышей из ОВР. Эти недоумки вообще ни черта не смыслят в том, как раскрывают убийства, и могут упустить преступника, даже если тот укусит их за задницу.

— Не заговаривай мне зубы. Все очень просто. Ты дашь мне комментарий для моей завтрашней статьи или нет? Если у тебя есть что сказать, я, может быть, еще успею откорректировать статью.

— Никаких комментариев для печати не будет.

— А не для печати?

— А не для печати, на условиях анонимности и строго между нами, ты, Киша, та еще штучка. И статья твоя — полная лажа. От первого до последнего слова. Если в ней все изложено в таком ключе, как ты мне только что обрисовала, тебе в следующем же номере придется давать опровержение. И в нем будет говориться, что меня вообще ни в чем не подозревают. А ты после этого вынуждена будешь искать применение своему писательскому таланту в каком-нибудь другом жанре.

— Это еще почему? — спросила она заносчиво.

— А потому, что это утка, которую пустили эти товарищи из ОВР. И когда завтра с твоим творчеством ознакомятся в управлении, все поймут, что ты на нее купилась, и никто больше не будет тебе доверять. Тебя будут считать ширмой для ребят вроде Брикмана. Никто из серьезных людей, на которых можно рассчитывать в качестве надежных источников информации, не захочет иметь с тобой дело. И я тоже. После этого тебе останется разве что освещать заседания полицейского начальства да переписывать пресс-релизы. А, ну и каждый раз, когда Брикману нужно будет подставить кого-нибудь еще, он будет набирать твой номер и звонить тебе.

В трубке повисло молчание. Босх посмотрел на небо и увидел, что оно уже потихоньку начинает розоветь. Потом бросил взгляд на часы. До шести вечера оставалась одна минута.

— Киша, ты меня слушаешь?

— Босх, мне страшно тебя слушать.

— Ну еще бы. У тебя осталась примерно минута на то, чтобы принять важное решение.

— Один вопрос. Действительно ли ты две недели назад набросился на Паундза и выкинул его в окно?

— Это для печати или нет?

— Не важно. Мне нужно получить от тебя ответ. Только быстро!

— Если не для печати, то все более-менее так и было.

— Ну, тогда есть все основания считать тебя подозреваемым в его смерти. Я не вижу, как…

— Киша, меня три дня не было в городе. Я вернулся только сегодня. Брикман привез меня в управление и даже часа со мной не разговаривал. Мое алиби проверили и меня отпустили. Подозрения с меня сняты. Я говорю с тобой из моего дома. Слышишь грохот? У меня тут ремонтники. По-твоему, главного подозреваемого отпустили бы домой на ночь?

— Как я могу подтвердить твои слова?

— Сегодня? Никак. Придется тебе выбирать, кому верить — Брикману или мне. Завтра можешь позвонить Ирвингу, и он все подтвердит — если, конечно, захочет с тобой разговаривать.

— Черт! Босх, это просто невозможно. Если я сейчас явлюсь к редактору и скажу ему, что статью, которую мы три часа назад утвердили на первую полосу, давать нельзя… мне придется искать себе другую работу.

— Киша, в мире полно других новостей. Найдут они, что поставить на первую полосу. В любом случае в долгосрочном периоде это окупится. Я шепну про тебя ребятам в управлении.

Она некоторое время молчала, пытаясь принять решение.

— Все, не могу больше разговаривать. Мне нужно срочно бежать разыскивать редактора. Пока, Босх. Надеюсь, когда мы с тобой будем разговаривать в следующий раз, я не буду безработной.

И прежде чем он успел попрощаться, она отключилась.

Босх дошел до машины и подогнал ее к дому. Гауди закончил прикручивать скобы, и теперь на обеих дверях красовались замки. Инспектор, облокотившись на капот своей машины, что-то писал. Босх решил, что он специально задержался, чтобы удостовериться, что Босх уехал. Он принялся грузить свои пожитки в «мустанг». Ехать ему было некуда.

Он усилием воли выбросил из головы мысли о том, что теперь он бездомный, и начал думать о Кише Рассел. Интересно, успела она отозвать материал из печати в последний момент? Возможно, статья уже зажила своей жизнью. Как чудовище из редакционного компьютера. А она, его создательница, практически доктор Франкенштейн, невластна была остановить свое детище.

Загрузив вещи в «мустанг», он отсалютовал Гауди, сел за руль и поехал вниз по холму. Выехав на Кауэнгу, он некоторое время не мог принять решение, в какую сторону свернуть, потому что так и не придумал, куда податься. Справа был Голливуд. Слева — Вэлли. Потом он вспомнил про «Марк Твен», старый отельчик всего в нескольких кварталах от полицейского участка в Уилкоксе, в Голливуде. Там было сравнительно тихо и чисто — куда тише и чище, чем на прилегающих к нему улицах. Босх знал это, поскольку ему несколько раз приходилось селить там свидетелей. А еще он знал, что там имеется пара двухкомнатных номеров со всеми удобствами. Он решил, что снимет один такой, и свернул направо. И практически тут же телефон у него снова зазвонил. Это была Киша Рассел.

— Босх, ты передо мной в большом долгу. Статьи не будет.

Он испытал облегчение, смешанное с раздражением. Киша мыслила примерно так же, как и все репортеры.

— Да нет, — возразил он. — Это ты передо мной в большом долгу. Я спас твою шкуру.

— Ладно, это мы еще посмотрим, кто у кого в долгу. Завтра я провентилирую этот вопрос. И если все окажется так, как ты сказал, я пожалуюсь на Брикмана Ирвингу. Я его сдам.

— Ты только что это сделала.

Киша нервно засмеялась. До нее дошло: она сейчас подтвердила, что ее источником был Брикман.

— Ну, что сказал твой редактор?

— Он считает меня идиоткой. Но я сказала ему, что в мире полно других новостей.

— Неплохая фраза.

— Угу, я сохраню ее у себя на компьютере. Ладно, что у тебя интересного? И кстати, что там с теми вырезками, которые я для тебя раздобыла?

— Пока ничего определенного.

— Ясненько. Не знаю, почему я до сих пор продолжаю тебе помогать, Босх, но тем не менее. Помнишь, ты спрашивал про Монти Кима? Парня, который написал первую заметку, которую я для тебя нашла.

— Угу. Монти Ким.

— Так вот, я поспрашивала народ, и один из наших старых сотрудников сказал мне, что он еще жив. Оказывается, после того как он уволился из «Таймс», он еще некоторое время работал в прокуратуре. Не знаю, чем он занимается сейчас, но у меня есть его адрес и телефон. Он живет в Вэлли.

— Можешь дать их мне?

— Наверное. Они, вообще-то, есть в телефонной книге.

— Черт! Мне даже и в голову не пришло посмотреть.

— Может, ты и неплохой детектив, Босх, но приличного репортера из тебя не вышло бы.

Она продиктовала ему телефон и адрес, сказала, что как-нибудь позвонит еще, и отключилась. Босх бросил телефон на пассажирское сиденье и поехал в Голливуд, обдумывая только что полученную информацию. Монти Ким работал в прокуратуре. И Босх, кажется, догадывался, под чьим началом.

Портье за стойкой отеля «Марк Твен», похоже, не узнал Босха, хотя тот был совершенно уверен, что, когда снимал здесь номера для свидетелей, имел дело именно с ним. Высокий, худой и сутулый, он производил впечатление человека, на чьих плечах лежат все тяготы мира. Выглядел он так, как будто сидел за этой стойкой со времен президента Эйзенхауэра.

— Вы меня не помните? Я из одной конторы тут с вами по соседству.

— Да, помню. Я не стал ничего говорить, подумал, вдруг вы работаете под прикрытием.

— Нет, все совершенно открыто. Я хотел узнать, свободен ли у вас сейчас какой-нибудь из больших номеров в дальнем конце. Мне нужен с телефоном.

— Хотите снять?

— Да, потому и спрашиваю.

— И кто будет там жить на этот раз? Те ваши ребята, что проходили по делу по групповому изнасилованию, знаете, что в прошлый раз устроили? Они…

— Нет, никаких насильников. Жить буду я один. Я для себя снимаю.

— Вы хотите снять номер?

— Именно так. Обещаю на стенах не рисовать! Сколько?

То, что Босх собирался поселиться в гостинице сам, похоже, совершенно ошарашило портье. Наконец опомнившись, он сообщил, что вариантов оплаты у Босха три: тридцать долларов за день, двести за неделю либо пятьсот за месяц. Деньги вперед. Босх заплатил за неделю проживания кредиткой, понадеявшись про себя, что платеж пройдет.

— А сколько будет стоить место на парковке перед гостиницей?

— Там парковка не предусмотрена.

— Я хочу, чтобы моя машина была на виду. Боюсь, как бы иначе ваши постояльцы ее не обнесли.

Босх вытащил из кармана деньги и протянул портье пятьдесят долларов.

— Если кто-нибудь из охраны парковки будет возмущаться, скажите им, что все в порядке.

— Угу.

— Вы здешний управляющий?

— И владелец по совместительству. Уже двадцать семь лет как.

— Прошу прощения.

Босх отправился к машине за вещами. На то, чтобы перенести все его имущество в двести четырнадцатый номер, понадобились три ходки. Номер располагался в глубине отеля, и оба его окна выходили на отделенный узкой улочкой задний двор одноэтажного здания, в котором размещались два бара, а также магазин товаров для взрослых. Босх, впрочем, отдавал себе отчет в том, что это за место. Отель был не из тех, где постояльцев ждут в шкафу махровые халаты, а на подушках перед сном карамельки. На самом деле, он не так уж далеко ушел от меблированных комнат, где деньги за проживание передают портье через прорезь в пуленепробиваемом стекле.

Обстановка одной комнаты состояла из комода и кровати, покрывало на которой было всего лишь в двух местах прожжено сигаретой, а также телевизора в железной раме, намертво прикрученной болтами к стене. Ни кабельной приставки, ни пульта дистанционного управления, ни бесплатной программки постояльцам не полагалось. Во второй помещались вытертый зеленый диван, небольшой столик на двоих и кухонька с мини-холодильником, прикрученной к стене микроволновкой и двух-конфорочной электроплиткой. Санузел, вход в который был из коридора, соединявшего между собой комнаты, был облицован пожелтевшим кафелем.

Хотя Босх и надеялся, что жить тут ему долго не придется, он все равно попытался по возможности навести в своем временном пристанище хотя бы некоторое подобие уюта. Он повесил одежду в шкаф, отнес в ванную зубную щетку и бритвенный набор и подсоединил к телефону автоответчик, хотя его нового номера не знал никто. Он решил, что завтра же утром первым делом позвонит в телефонную компанию и попросит, чтобы звонки с его старого номера переадресовывали в отель.

Покончив с этим, он водрузил на комод стереосистему, а колонки пока что разместил на полу по обе стороны от комода. Потом поковырялся в коробке с компакт-дисками и, наткнувшись на альбом Тома Уэйтса под названием «Блю Валентайн», который в последний раз слушал несколько лет назад, решил его поставить.

Усевшись на постели рядом с телефоном, он слушал музыку и раздумывал, не позвонить ли Джаз во Флориду. Но он не очень понимал ни что ей сказать, ни что спросить, поэтому со звонком решил пока повременить. Он закурил и подошел к окну. В переулке было безлюдно. За крышами домов виднелась башня расположенного неподалеку Голливудского спортивного клуба. Это было красивое здание. Одно из последних построенных в эпоху золотого века Голливуда.

Он задернул пыльные шторы, развернулся и обвел взглядом свое новое жилище. Потом, немного подумав, стащил с кровати прожженное покрывало вместе с постельным бельем и застелил вместо них свое, привезенное из дома. Пусть общей картины это и не меняло, зато слегка притупило острое ощущение бездомности. Кроме того, это некоторым образом помогло ему почувствовать себя хозяином собственной судьбы и на какое-то время забыть о Харви Паундзе.

Усевшись на перестеленную кровать, Босх откинулся на подушки и закурил еще одну сигарету. Потом взглянул на следы ожогов на пальцах: на их месте появилась тоненькая розовая кожица. Рука заживала. Он очень надеялся, что и все прочие его раны со временем тоже затянутся, но в глубине души сомневался в этом. Он был в ответе за смерть Паундза и знал, что рано или поздно придется платить по счетам.

Он рассеянно взял с прикроватной тумбочки телефон и поставил себе на грудь. Аппарат был старый, с наборным диском. Босх поднял трубку и задумался. Кому он собирался звонить? Что хотел сказать? Он вернул трубку на место и решительно сел на постели. Чем бессмысленно торчать в гостинице, лучше куда-нибудь съездить.

Монти Ким проживал на Уиллис-авеню в районе Шерман-Оукс, посреди обезлюдевшего после землетрясения квартала, практически все дома в котором были приговорены к сносу. Квартира Кима находилась в серо-белом деревянном доме с островерхой крышей, стоявшем между двумя расселенными зданиями. Во всяком случае, они должны были быть расселены. Припарковавшись у обочины, Босх заметил, что в окнах одного из них вспыхнул свет. Должно быть, кто-то незаконно продолжал там жить, как совсем недавно Босх, вечно опасаясь, что в любой момент на огонек может нагрянуть жилищный инспектор.

Дом Кима выглядел так, как будто землетрясение совершенно его не затронуло, ну или же его уже успели полностью отремонтировать. Последнее, впрочем, казалось маловероятным. Скорее уж дом являл собой свидетельство непредсказуемости сил природы и, возможно, добросовестности тех, кто его строил. Он выстоял наперекор стихии, в то время как все соседние дома дали трещины и скособочились.

Представлял он собой ничем более не примечательное прямоугольное строение с квартирами, двери которых выходили на общую террасу. Однако, для того чтобы добраться до одной из этих дверей, необходимо было преодолеть шестифутовые железные ворота с установленным на них домофоном. Полицейские между собой отзывались о таких очень пренебрежительно, поскольку они создавали у жильцов иллюзию безопасности, хотя на самом деле никого ни от чего не защищали. Если они и способны были кому-то помешать проникнуть на придомовую территорию, то лишь законопослушным посетителям. Все прочие при желании могли преспокойно перелезть через забор, как это повсеместно и происходило на практике. Однако подобные ворота почему-то все равно пользовались у жителей Лос-Анджелеса популярностью.

Босх позвонил в домофон, и Ким, едва услышав, что он из полиции, тут же впустил его. Он направился к квартире номер восемь, на ходу вытаскивая из кармана футляр с полицейским жетоном. Когда Ким приоткрыл дверь, Босх сунул жетон в щель и помахал им дюймах в пятнадцати от его лица, внимательно зажимая пальцем выбитое на жетоне слово «лейтенант». Потом быстро убрал жетон и спрятал его в карман.

— Прошу прощения, я не успел разобрать имя, — сказал Ким, все еще не спеша впускать Босха в квартиру.

— Иероним Босх. Но люди зовут меня Гарри.

— О, вас назвали в честь художника!

— Иногда я чувствую себя таким старым, что начинаю думать: это его назвали в честь меня. Вы позволите мне войти? Я не отниму много времени.

Ким с озадаченным видом провел его в гостиную. Это была довольно просторная комната, обстановка которой состояла из двух кресел и телевизора рядом с газовым камином. Ким уселся в кресло, а Босх устроился на краю дивана. На ковре рядом с креслом Кима дремал белый пудель. Сам Ким, тучный мужчина с широким апоплексически красным лицом и в очках, которые врезались ему в виски, был одет в поношенные слаксы и красный кардиган поверх белой рубашки. Остатки волос он красил в каштановый цвет. На вид Босх дал ему лет под шестьдесят. Он ожидал увидеть человека постарше.

— Видимо, теперь мне полагается задать вам вопрос: «Чем обязан?»

— Ну да, а мне полагается на него ответить. Беда в том, что я даже не знаю, с чего начать. Я расследую пару убийств. Возможно, вы сможете мне помочь. Но я, с вашего позволения, хотел бы сначала задать вам один вопрос относительно довольно далекого прошлого. А потом я вам объясню, зачем мне это нужно.

— Это довольно неожиданно, но…

Ким вскинул руки и взмахнул ими, давая понять, что не имеет ничего против. Потом поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, после чего бросил взгляд на собаку и сощурился, как будто это могло помочь ему лучше проникнуть в суть вопросов и ответить на них. Его покрытая чахлой растительностью лысина блестела от испарины.

— Вы когда-то давно работали в редакции «Таймс». Сколько времени это продолжалось?

— Несколько лет, в самом начале шестидесятых. Но как вы об этом узнали?

— Мистер Ким, позвольте мне сначала задать вам свои вопросы. Какого рода тематикой вы занимались?

— Я был начинающим журналистом в отделе криминальной хроники.

— А сейчас чем вы занимаетесь?

— В настоящее время я работаю из дома. Занимаюсь связями с общественностью. Переоборудовал одну комнату на втором этаже под офис. Раньше у меня был офис в Резеде, но здание признали непригодным. Все в трещинах.

У него, как и у большинства жителей Лос-Анджелеса, и мысли даже не возникло предварить свои слова пояснениями о том, что он говорит о землетрясении. Это было понятно без слов.

— У меня сейчас несколько небольших клиентов, — продолжал он. — Раньше я был местным пресс-секретарем отделения «Дженерал моторс» в Ван-Найсе, но потом они закрылись. После этого я ушел на вольные хлеба.

— А почему вы ушли из «Таймс»?

— Я нашел… а меня что, в чем-то подозревают?

— Нет, мистер Ким, абсолютно ни в чем. Я просто пытаюсь лучше вас узнать. Простите мне мое любопытство. Я потом все вам объясню. Так почему вы ушли из «Таймс»?

— Я нашел место получше. Мне предложили должность пресс-секретаря окружного прокурора. Тогда им был Арно Конклин. Я принял это предложение. Там лучше платили, работа была поинтереснее, чем освещать криминальную хронику, ну и в целом больше перспектив.

— В каком смысле больше перспектив?

— Ну, в этом пункте я ошибался. Когда я шел на эту работу, я думал, что нас с Арно ждет блестящее будущее. Он был хорошим человеком. Я полагал, что в конечном итоге он окажется если не в сенате в Вашингтоне, то как минимум в кресле губернатора, ну и я вместе с ним, если буду за него держаться. Но судьба распорядилась иначе, так что все, чего мне удалось добиться, — это офис в Резеде с трещинами в стене, в которые задувает ветер. Но я не очень понимаю, почему это могло заинтересовать полицию…

— А что случилось с Конклином? Почему его планам не суждено было осуществиться?

— Ну, об этом мне доподлинно неизвестно. Я знаю только, что в шестьдесят восьмом он собирался баллотироваться на должность генерального прокурора, и эта должность была уже практически у него в кармане. А потом он вдруг просто… вышел из игры. Бросил политику и вернулся к юриспруденции. И представьте себе, не пошел в корпоративное право, где крутятся бешеные деньги, как делают все эти ребята, если уж решают заняться частной практикой. Нет, он открыл маленькую юридическую фирмочку, где был единственным работником. Я им восхищался. Насколько я слышал, процентов шестьдесят, если не больше, всех своих дел он вел на общественных началах. Большую часть времени работал забесплатно.

— Как будто пытался искупить тем самым какую-то вину или что-то в этом роде?

— Не знаю. Наверное.

— А почему он вышел из игры?

— Не знаю.

— Разве вы не входили в его ближний круг?

— Нет. У него не было ближнего круга. Он был близок только с одним человеком.

— С Гордоном Миттелом.

— Совершенно верно. Если хотите узнать, почему он не стал баллотироваться, спросите Гордона.

Только тут до Кима дошло, что это Босх первым упомянул в разговоре имя Миттела.

— Так вы из-за Гордона Миттела ко мне пришли?

— Позвольте я сначала задам вам все свои вопросы. Почему, по вашему мнению, Конклин не стал баллотироваться? Наверняка же у вас были какие-то соображения по этому поводу.

— Официально он вообще в гонке не участвовал, поэтому ему не пришлось делать никаких официальных заявлений о том, что он из нее выходит. Он просто не стал баллотироваться. Но слухи ходили, и самые разные.

— Например, какие?

— О, да самые дикие. Например, что он гей. И еще масса других. Что у него финансовые затруднения. Или что мафия пригрозила в случае победы его убить. Все в таком роде. Но все это были исключительно разговоры в кулуарах, не более.

— Он никогда не был женат?

— Насколько я знаю, нет. Но я лично никогда не замечал за ним ничего такого, что могло бы навести на мысль, что он гей.

Теперь лысина Кима блестела от пота. В комнате было тепло, но он почему-то упорно не желал снимать кардиган.

Босх стремительно переменил тему:

— Ладно, а теперь расскажите мне о гибели Джонни Фокса.

В глазах Кима за линзами очков промелькнуло странное выражение. В следующее мгновение оно исчезло, но Босху было этого достаточно.

— Кто это — Джонни Фокс?

— Бросьте, Монти, это все уже дело давнее. Никому не интересно, что вы тогда сделали. Мне просто нужно знать подоплеку этого дела. За этим, собственно, я к вам и приехал.

— Вы говорите о том периоде, когда я был репортером? Я написал множество заметок. Это было тридцать пять лет назад. Я был тогда совсем мальчишкой. Я не могу помнить все, о чем писал.

— Но Джонни Фокса вы помните. Он был вашим пропуском в блестящее будущее. Которое так и не наступило.

— Послушайте, что вы здесь делаете? Вы никакой не полицейский. Это Гордон вас подослал, да? Вы что, считаете, что столько лет спустя я…

Он умолк.

— Монти, я полицейский. И вам повезло, что я добрался до вас раньше Гордона. Что-то затевается. Возвращаются призраки прошлого. Вы читали в сегодняшних газетах про полицейского, которого нашли в багажнике его же собственной машины в Гриффит-Парке?

— Я видел в новостях. Какой-то полицейский начальник.

— Угу. Это был мой начальник. Он занимался расследованием пары старых дел. Одно из них было убийство Джонни Фокса. А потом его нашли в багажнике. Так что простите меня, если я веду себя не слишком вежливо, но мне нужно знать про Джонни Фокса. А вы писали о нем заметку. О его гибели. И так написали, что он у вас получился ну просто ангелом небесным. А потом вас взяли на работу в прокуратуру. Мне все равно, что вы сделали. Мне просто нужно знать, что именно.

— Мне грозит какая-то опасность?

Босх пожал плечами: мол, кто знает, да и какая разница?

— Если она вам грозит, мы можем вас защитить. Но если вы нам не поможете, мы не сможем помочь вам. Вы же понимаете, как это работает.

— Боже мой! Я так и знал! А что это за второе дело, которым он занимался?

— Дело одной из девушек Джонни, которую убили за год до него. Ее звали Марджори Лоуи.

Ким покачал головой. Это имя было ему незнакомо. Он провел ладонью по лысине, утирая пот. Босх понял, что достаточно обработал толстяка, чтобы тот начал отвечать.

— Так что с Фоксом? — спросил он. — Я не могу сидеть тут всю ночь.

— Послушайте, я ничего не знаю. Я просто оказал одну услугу в обмен на другую.

— Расскажите мне об этом.

Ким долго собирался с духом, прежде чем заговорить.

— Вам имя Джек Руби о чем-нибудь говорит?

— Это который из Далласа?

— Угу. Тот самый, который убил Ли Харви Освальда. Так вот, Джонни Фокс был лос-анджелесским Джеком Руби. Та же эпоха, тот же типаж. Фокс был сутенером, картежником, знал, кого из полицейских можно подмазать, и при необходимости подмазывал. Это позволяло ему гулять на свободе. Он был таким классическим «голливудским мерзавцем». Когда стало известно о его гибели, я вовсе не собирался о нем писать. Он был отбросом общества, а мы об отбросах не писали. А потом мой источник в полиции шепнул мне, что Джонни состоял на жалованье у Конклина.

— А вот об этом уже вполне можно было и написать.

— Вот именно. Ну и, в общем, тогда я позвонил Миттелу, который руководил избирательной кампанией Конклина, и поинтересовался у него, как так. Мне нужно было посмотреть на его реакцию. Не знаю, что вам известно о тех временах, но у Конклина была кристально чистая репутация. Он не щадя себя борется с пороками, а тут вдруг выясняется, что у него на жалованье состоит тип, на котором просто клейма ставить негде. Материал вышел бы первоклассный. Хотя официально Фокс, кажется, к ответственности не привлекался, закрытые досье с описанием его художеств в полиции имелись, и у меня был к ним доступ. Эта история произвела бы эффект разорвавшейся бомбы, и Миттел прекрасно это понимал.

Дойдя до самого интересного, Ким остановился. Чтобы побудить его говорить дальше, необходим был какой-то толчок.

— Миттел знал об этом, — сказал Босх. — И он предложил вам сделку. Вы подчищаете эту историю, а он за это пристраивает вас пресс-секретарем к Конклину.

— Не совсем так.

— А как тогда? В чем именно заключалась сделка?

— Я более чем уверен, что все сроки давности уже прошли…

— Об этом можете не беспокоиться. Расскажите мне, в чем заключалась сделка, и кроме нас с вами и вашего пуделя, об этом никто больше никогда не узнает.

Ким сделал глубокий вдох и продолжил:

— Кампания шла полным ходом, так что пресс-секретарь у Конклина уже был. Миттел предложил мне должность заместителя пресс-секретаря после выборов. Работать нужно было в суде в Ван-Найсе, решать все вопросы в Вэлли.

— Это в том случае, если бы Конклин победил.

— Да, но это считалось делом решенным. Если только не всплыла бы эта история с Фоксом. Но я уперся. Сказал Миттелу, что или становлюсь после избрания Конклина пресс-секретарем, или на меня они могут не рассчитывать. Потом он мне перезвонил и сказал, что согласен.

— После того, как переговорил с Конклином.

— Видимо. В общем, я написал статью, в которой о темном прошлом Фокса не было ни слова.

— Я ее читал.

— Ну и все. Я получил эту работу. Больше мы об этом эпизоде никогда не говорили.

Босх испытующе посмотрел на Кима. Он был слизняком. А ведь работа репортера требовала призвания, точно так же как и работа полицейского. Вступая на этот путь, ты давал себе клятву. Ким, по всей видимости, не видел никакой проблемы в том, чтобы ее нарушить. Босх просто не мог представить себе, чтобы, к примеру, Киша Рассел в подобных обстоятельствах поступила таким образом. Постаравшись скрыть свое отвращение, он продолжил:

— А сейчас, пожалуйста, напрягите свою память. Это очень важно. Когда вы в первый раз позвонили Миттелу и рассказали ему о прошлом Фокса, у вас не сложилось впечатления, что он и без вас все знал?

— Да, он был в курсе. Неизвестно, получил ли он эту информацию от полицейских уже после убийства или знал все с самого начала. Но он знал, что Фокс мертв, и знал, кем он был. Мне показалось, что он слегка удивился, что и мне тоже об этом известно, и сделал все, чтобы подробности не попали в прессу… Это был первый и единственный раз, когда я поступил подобным образом. И до сих пор очень об этом жалею.

Ким опустил глаза на пуделя, потом перевел взгляд на бежевый коврик, и Босх понял, что для него этот коврик стал чем-то вроде экрана, на котором он отчетливо увидел, как резко и бесповоротно изменилась его жизнь в тот миг, когда он согласился на сделку. Это она привела его оттуда, где он находился когда-то, туда, где он оказался в итоге.

— В вашей заметке не были упомянуты имена никаких полицейских, — сказал Босх. — Вы не помните, кто вел это дело?

— Нет, не помню. Столько лет прошло. Кажется, это были два человека из голливудского убойного. Тогда они занимались всеми несчастными случаями со смертельным исходом. Сейчас для этого есть специальное подразделение.

— Клод Эноу?

— Эноу? Я его помню. Может, и он. Кажется, я что-то такое припоминаю… Да, это был он. Теперь я вспомнил. Он занимался этим делом в одиночку. Его напарник то ли перевелся куда-то в другое место, то ли вышел на пенсию, и он, пока ждал, когда ему дадут нового, работал один. Поэтому ему поручали все ДТП, в которых кто-то погиб. Там обычно и расследовать-то было особенно нечего.

— Как вы все это помните?

Ким поджал губы и ответил, мучительно обдумывая каждое слово:

— Наверное… Ну, в общем, я уже сказал, я потом всю жизнь жалел о том, что сделал это. Так что я очень часто об этом думаю. Потому и помню.

Босх кивнул. Обо всем, что хотел, он уже спросил, и теперь обдумывал полученные от Кима сведения, пытаясь соотнести их с той информацией, которой располагал сам. Эноу вел оба дела, Марджори Лоуи и Джонни Фокса, а потом вышел на пенсию, предварительно организовав совместно с Конклином и Миттелом подставную фирму, которая на протяжении двадцати пяти лет занималась исключительно тем, что раз в месяц отправляла на его банковский счет тысячу долларов. Ким по сравнению с Эноу получил от сделки гораздо меньше. Босх уже собирался подняться, как в голову ему пришла одна мысль.

— Вы сказали, что Миттел потом никогда больше не упоминал ни о вашей с ним сделке, ни о Фоксе.

— Совершенно верно.

— А Конклин?

— Нет, он тоже никогда ничего не говорил.

— Какие у вас с ним были отношения? Он не вел себя с вами как с вымогателем?

— Нет, потому что я не был вымогателем, — возразил Ким, но негодование, прозвучавшее в его голосе, казалось неубедительным. — Я делал для него работу, и делал ее на совесть. Он всегда очень хорошо ко мне относился.

— Конклин был упомянут в вашей заметке про Фокса. У меня ее сейчас при себе нет, но там он заявлял, что никогда не знал Фокса лично.

— Да, это было вранье. Я это выдумал.

— В каком смысле? — Босх был озадачен. — Вы выдумали, что они не были знакомы?

— На тот случай, если бы они вдруг решили нарушить условия сделки. Я вставил в заметку слова Конклина о том, что он якобы не был знаком с Фоксом, потому что у меня были доказательства, что это не так. И им это было известно. Если бы они после выборов решили дать задний ход, я выкопал бы эту историю и продемонстрировал общественности, что Конклин врал, говоря о том, что не знал Фокса, хотя на самом деле знал. В таком случае я мог бы пойти дальше и заявить, что он знал и о криминальном прошлом Фокса, когда принимал его на работу. Это, конечно, ничего особенно не изменило бы, поскольку Конклин был бы уже избран, но определенный ущерб его репутации нанесло. Словом, с моей стороны это была попытка подстраховаться. Понимаете?

Босх кивнул.

— Что это были за доказательства того, что Конклин знал Фокса?

— У меня были фотографии.

— Что за фотографии?

— Их сделал штатный фотограф «Таймс» на балу по случаю Дня святого Патрика в здании Голливудской масонской ложи за пару лет до выборов. Для раздела светской хроники. Фокс с Конклином были сняты вдвоем, за столом. Эти кадры пошли в отвалы, но однажды я…

— В каком смысле — пошли в отвалы?

— Так никогда и не были опубликованы. Но я имел обыкновение проглядывать снимки для раздела светской хроники прямо в лаборатории, чтобы иметь представление о том, кто заправляет делами в городе, с кем общаются эти люди и так далее. Это была полезная информация. Однажды мне на глаза попались эти фотографии. На них Конклин был снят в обществе какого-то человека, чье лицо показалось мне знакомым, но я не мог понять, где я его видел. Видимо, это потому, что он оказался вне привычного контекста. Я не ожидал увидеть Фокса на балу и потому не узнал его. А потом, когда Фокса убили и мне сказали, что он работал на Конклина, я вспомнил те фотографии и сообразил, кто был тот второй человек. Фокс. Я пошел в архивы, нашел те снимки и забрал их.

— Значит, они на этом балу просто сидели рядом за столом?

— На фотографиях? Да. И улыбались друг другу. Было понятно, что они знакомы. Их явно снимали без их ведома, они не позировали. Собственно, поэтому эти фотографии и не стали печатать. Для раздела светской хроники они не годились.

— На фотографиях были только они одни?

— Нет, там была еще пара каких-то женщин.

— Несите сюда эти фотографии.

— Ой, у меня их давно нет. Я выкинул их, когда пришел к выводу, что они мне больше не пригодятся.

— Ким, только не надо вешать мне лапшу на уши, ладно? Вы не могли прийти к такому выводу. Не исключено, что эти фотографии — единственная причина, по которой вы до сих пор живы. А теперь несите сюда ваши фотографии, а не то я сейчас отвезу вас в участок, а потом вернусь сюда с ордером и перетряхну тут все сверху донизу.

— Ладно, ладно! Боже мой! Ждите здесь. У меня где-то одна осталась.

Он встал с кресла и пошел по лестнице на второй этаж. Босх посмотрел на пуделя. На нем был красный свитер, очень похожий на кардиган его хозяина. Наверху скрипнула дверца шкафа, потом раздался какой-то грохот. По всей видимости, Ким, доставая с полки коробку, уронил ее на пол. В следующий миг на лестнице послышались тяжелые шаги. Он подошел к дивану и протянул Босху пожелтевшую по краям черно-белую фотографию.

— Еще одну я храню в сейфе, в депозитарии, — сказал Ким. — Она получилась более четкой. Но и на этой видно, что рядом с Конклином сидит Фокс.

Босх ничего не сказал. Он внимательно разглядывал снимок. Фотографировали со вспышкой, из-за чего лица людей оказались пересвечены и получились белыми, как снег. Конклин сидел за столом напротив человека, который, судя по всему, и был Фоксом. Перед ним на столе стояло с полдюжины пустых стаканов. Конклин улыбался, глаза его были полузакрыты — видимо, по этой причине фотографию и не стали публиковать, — а Фокс, слегка повернув голову, смотрел в противоположную сторону от камеры. Черт его лица было толком не разобрать. Чтобы его узнать, надо было быть с ним знакомым. Ни тот ни другой, похоже, даже не подозревал, что их фотографируют. Наверняка вспышки в тот вечер сверкали в зале повсюду.

Но куда больше, чем эта парочка, Босха заинтересовали присутствующие на снимке две женщины. Рядом с Фоксом, склонившись над ним и что-то нашептывая ему на ухо, стояла женщина в обтягивающем темном платье. Босх узнал в ней Мередит Роман. А напротив, по правую руку от Конклина, практически незаметная рядом с ним, сидела Марджори Лоуи. Даже сам Босх с трудом тут ее узнал. Конклин курил. Его рука с сигаретой закрывала половину лица Марджори. Казалось, она подглядывает за камерой из-за его локтя.

Босх перевернул снимок. На обратной стороне обнаружился штамп с логотипом «Таймс» и подписью «Фото Бориса Лугавере». Датирован снимок был 17 марта 1961 года. Это было за семь месяцев до того, как его мать убили.

— Вы показывали эту фотографию Конклину или Миттелу? — спросил в конце концов Босх.

— Показывал. Когда потребовал должность главного пресс-секретаря. Я даже вручил Гордону копию. Чтобы он видел, что у меня в самом деле имеются доказательства знакомства его кандидата с Фоксом.

А заодно Миттел должен был увидеть, что эта фотография доказывает еще и знакомство его кандидата с жертвой убийства, подумал Босх. Ким и не подозревал, что хранит у себя бомбу замедленного действия. Ничего удивительного, что он получил вожделенное место пресс-секретаря. Повезло тебе, что ты все еще жив, подумал он про себя, но вслух говорить этого не стал.

— Миттел знал, что это копия?

— Ну разумеется. Я совершенно недвусмысленно дал ему это понять. Я же не дурак.

— А Конклин когда-нибудь затрагивал эту тему в разговоре с вами?

— Со мной — нет. Но полагаю, Миттел сообщил ему о фотографии. Если помните, когда я потребовал должность пресс-секретаря, он сказал, что перезвонит мне. С кем он мог обсуждать этот вопрос? Он ведь был главой предвыборного штаба Конклина. Вот с ним наверняка и обсуждал, больше не с кем.

— Я оставлю это у себя, — сказал Босх, забирая фотографию.

— У меня есть еще одна.

— Вы все это время поддерживали контакт с Конклином?

— Нет. Я не разговаривал с ним уже, наверное, лет двадцать.

— Я хочу, чтобы вы сейчас же позвонили ему и сказали…

— Я представления не имею, где он и что с ним.

— Зато я имею об этом представление. Я хочу, чтобы вы позвонили ему и сказали, что хотите встретиться с ним сегодня вечером. Скажите ему, что это срочно. И что речь пойдет о Джонни Фоксе и Марджори Лоуи. Только предупредите его, чтобы никому об этом не говорил.

— Я не могу.

— Еще как можете. Где у вас телефон? Я вам помогу.

— Нет, я имею в виду, что не могу никуда ехать сегодня вечером. Вы не имеете никакого права меня застав…

— Монти, вы никуда и не поедете. Вместо вас к Конклину поеду я. Так где у вас телефон?

Подъехав к Ла-Бреа, Босх припарковался на стоянке для посетителей и вышел из машины. Дом престарелых был погружен в глубокую темноту, и лишь в нескольких окнах на верхних этажах горел свет. Босх взглянул на часы — было всего без десяти десять — и зашагал к стеклянной двери.

Горло у него перехватывало от волнения. В глубине души, едва закончив читать уголовное дело, он уже понимал, что его цель — Конклин и что рано или поздно он переступит порог этого заведения. Сейчас он лицом к лицу встретится с человеком, который, как он считал, убил его мать, а потом воспользовался своим положением и связями, чтобы избежать правосудия. Для Босха Конклин был символом всего того, чего у него самого никогда не было. Власти, достатка, довольства. И пускай многие из тех, с кем он столкнулся на этом пути, говорили ему, что Конклин — хороший человек, Босх знал, что этот хороший человек скрывает грязный секрет. Ярость, клокотавшая в его груди, росла с каждым шагом.

Охранник, сидевший за конторкой в вестибюле, разгадывал кроссворд, выдранный из воскресного «Таймс санди мэгэзин», — вполне возможно, что как раз с воскресенья. Он вскинул глаза на Босха с таким видом, как будто ожидал его увидеть.

— Монте Ким, — представился Босх. — Я иду к одному вашему жильцу, Арно Конклину. Он меня ждет.

— Да, он звонил. — Охранник заглянул в лежащий перед ним журнал, потом развернул его к Босху и протянул ручку. — У него давненько уже не было гостей. Подпишите здесь, пожалуйста. Комната девятьсот семь.

Босх расписался в журнале и бросил поверх ручку.

— Уже поздно, — заметил охранник. — Обычно к девяти все посетители уже расходятся.

— Вы это к чему? Хотите, чтобы я ушел? Ради бога. — Он вскинул свой портфель. — Пусть мистер Конклин в своем инвалидном кресле сам завтра едет ко мне в офис за документами. Я специально сделал крюк, чтобы завезти их ему сюда. Нет, вы, конечно, можете меня не пустить. Мне от этого ни жарко ни холодно. А вот ему это создаст неудобства.

— Эй, эй, приятель, охолоните. Я просто хотел сказать, что время уже позднее, но вы не дали мне договорить. Я вас пропущу. Никаких проблем. Мистер Конклин специально попросил об этом, и потом, здесь же не тюрьма. Я просто хотел сказать, что все посетители уже ушли. Люди спят. Просто постарайтесь не шуметь, вот и все. Незачем так кипятиться.

— Вы сказали, он в девятьсот седьмом?

— Совершенно верно. Я сейчас ему позвоню, предупрежу, что вы поднимаетесь.

— Спасибо.

Босх направился к лифтам, даже не извинившись перед охранником. По правде говоря, он уже и думать забыл об этом маленьком инциденте. Все его мысли были заняты сейчас исключительно одним человеком.

Лифт оказался точно таким же неторопливым, как и здешние обитатели. Когда его двери наконец-то распахнулись на девятом этаже, Босх прошел мимо сестринского поста, но там никого не оказалось. По всей видимости, ночная медсестра отправилась проведать кого-то из своих подопечных. Сначала Босх двинулся по коридору не в ту сторону, потом, сообразив, что идет не туда, развернулся и зашагал обратно. Краска на стенах и линолеум на полу были свежими, но даже в дорогих заведениях вроде этого невозможно было полностью избавиться от неистребимого запаха мочи, дезинфекции и ощущения безнадежности. Отыскав комнату номер девятьсот семь, он коротко постучал. В ответ слабый голос пригласил его войти. Это был даже не шепот, а скорее шелест.

Босх оказался совершенно не готов к тому, что увидел, когда открыл дверь. Комнату слабо освещала одна-единственная настольная лампа, установленная на прикроватной тумбочке сбоку от постели. Большая часть комнаты утопала во мраке. На кровати, подпертый под спину тремя подушками, сидел старик в бифокальных очках на носу и с книгой в костлявых руках. Больше всего в открывшемся ему зрелище Босха поразило то обстоятельство, что под одеялом, которым старик был укутан до подмышек, пониже бедер было пусто. Кровать была совершенно плоской. Ног не было. Усилило потрясение инвалидное кресло, стоявшее справа от кровати. На сиденье лежал плед, а из-под него торчали две обтянутые черными брюками ноги в мокасинах, покоившиеся на подножке внизу. Выглядело это так, как будто верхняя половина старика сидела в постели, в то время как нижнюю забыли в кресле. Все чувства Босха, должно быть, в этот момент были явственно отражены у него на лице.

— Это протезы, — пояснил скрипучий старческий голос. — Ноги пришлось ампутировать… диабет. От меня уже практически ничего не осталось. Кроме стариковского тщеславия. Я заказал протезы, чтобы появляться в них на людях.

Босх подошел ближе к свету. Изжелта-бледная кожа старика напоминала изнанку отклеившихся от стены старых обоев. Глубоко запавшие глаза на исхудавшем лице казались двумя темными провалами, череп окружал ореол полупрозрачного старческого пуха. Тощие руки, перевитые выступающими голубыми венами, были усеяны коричневыми пятнами. Босх словно очутился лицом к лицу с самой Смертью. Этот человек был куда более мертв, чем жив.

Конклин отложил книгу на тумбочку рядом с лампой. Казалось, каждое движение дается ему с огромным трудом. Босх бросил взгляд на обложку. Книга называлась «Неоновый дождь».

— Это детектив, — с квохчущим смешком пояснил Конклин. — Я в последнее время пристрастился к загадочным историям. Начал ценить литературу. Раньше не понимал. Да и времени на нее не было. Заходите, Монти. Можете меня не опасаться. Я давно уже безобидный старик.

Босх вышел на свет. Водянистые глаза Конклина некоторое время изучали его, потом старик явно пришел к заключению, что перед ним не Монти Ким. Они, конечно, давно не виделись, но Конклин, похоже, не обознался.

— Я пришел вместо Монти, — прошептал Босх.

Конклин слегка повернул голову, и Босх увидел, что его взгляд устремлен на кнопку вызова медсестры рядом с прикроватной тумбочкой. Но, видимо, он понял, что сил дотянуться до тумбочки во второй раз у него не хватит, и снова повернул голову к Босху.

— Кто же вы тогда?

— Я тоже пытаюсь распутать одну загадочную историю.

— Вы детектив?

— Да. Меня зовут Гарри Босх, и я хотел спросить вас о…

Он осекся. Выражение лица Конклина изменилось. Босх не понимал, что это — страх или узнавание, но что-то определенно изменилось. Конклин вскинул глаза на Босха, и тот увидел, что старик улыбается.

— Иероним Босх, — прошелестел он. — В честь художника.

Босх медленно кивнул. Он осознал, что потрясен ничуть не меньше, чем бывший прокурор.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что я знаю про вас.

— Откуда?

— От вашей матери. Она рассказывала мне про вас и ваше имя. Я любил вашу мать.

Это было как неожиданный удар под дых. Босх задохнулся и вынужден был положить руку на кровать, чтобы не пошатнуться.

— Сядьте. Прошу вас, сядьте.

Конклин протянул дрожащую руку, пытаясь усадить Босха на кровать, и кивнул, когда тот подчинился.

— Нет! — воскликнул Босх, практически немедленно снова вскакивая на ноги. — Вы использовали ее, а потом убили. И заплатили прикормленным людям, чтобы дело замяли. Поэтому я и здесь. Я хочу узнать правду. Я хочу услышать ее от вас. И я не куплюсь на ваши россказни про то, что вы ее любили. Это вранье!

— Я не знаю правды, — тихий голос старика походил на шелест сухого листа, гонимого ветром по тротуару. — Но я в ответе за то, что случилось, и, следовательно, да, можно сказать, что я убил ее. Но единственная правда, которая мне известна, это что я любил ее. Можете считать это враньем, но я говорю вам чистую правду. И если вы в это поверите, я умру счастливым.

Босх совершенно перестал понимать, что происходит, что Конклин пытается ему сказать.

— В ту ночь она была с вами. В Хэнкок-Парке.

— Да.

— Что произошло? Что вы с ней сделали?

— Я убил ее… своими словами, своими действиями. Мне понадобилось много лет, чтобы осознать это.

Босх придвигался к кровати, пока не навис над стариком. Ему хотелось стиснуть эти костлявые плечи и трясти до тех пор, пока не вытрясет из него что-нибудь вразумительное. Но Арно Конклин выглядел таким тщедушным, что, казалось, вот-вот рассыплется.

— О чем вы говорите? Посмотрите на меня! О чем вы говорите?

Конклин повернул к нему голову. Его шея казалась не толще руки. Он устремил на Босха взгляд и с серьезным видом кивнул:

— Вы знаете, мы с Марджори в тот вечер строили планы. Я влюбился в нее вопреки всякому здравому смыслу. Мы собирались пожениться. Решение было уже принято. Мы собирались забрать вас из интерната. Строили планы на будущее. В ту злосчастную ночь. Мы оба были счастливы до слез. На следующий день была суббота. Я хотел поехать в Лас-Вегас. Взять машину и махнуть туда той же ночью, пока ни один из нас не передумал и никто другой не разрушил наших планов. Она согласилась и поехала домой за вещами… Больше я ее не видел.

— И это ваша история? Вы что же, думаете, что я…

— После того как она ушла, я сделал один телефонный звонок. Но этого оказалось достаточно. Я позвонил своему лучшему другу, чтобы поделиться с ним своей радостью и попросить его быть нашим свидетелем. Я хотел, чтобы он поехал с нами в Лас-Вегас. И знаете, что он сказал? Он категорически отказался. Сказал, что, если я женюсь на этой… на этой женщине, на моей карьере можно будет поставить крест. Заявил, что не позволит мне этого сделать. Что у него на меня грандиозные планы.

— Это был Гордон Миттел!

Конклин печально кивнул.

— То есть вы хотите сказать, что это Миттел ее убил? А вы об этом даже не подозревали?

— Я об этом даже не подозревал.

Он опустил взгляд на свои костлявые руки и сжал их в крохотные кулачки. Они выглядели совершенно бессильными. Босх лишь молча смотрел на него.

— Я осознал это только много лет спустя. Для меня даже помыслить было невозможно, что это сделал он. И потом, разумеется, я не могу не признаться, что думал о себе. Я был трусом и заботился только о том, как бы выпутаться из всей этой истории.

Босх уже совершенно перестал понимать, что он говорит. Впрочем, похоже, слова Конклина были обращены не к нему. На самом деле старик разговаривал сам с собой. Внезапно, словно очнувшись от забытья, он вскинул глаза на Босха:

— А знаете, я был уверен, что когда-нибудь вы придете ко мне.

— Почему?

— Потому что я знал, что вы захотите узнать правду. Пусть даже никого больше она не будет волновать. Но я был уверен, что вы захотите ее узнать. Иначе просто и быть не могло. Ведь вы же ее сын.

— Расскажите мне о событиях той ночи. Во всех подробностях.

— Тогда дайте мне воды. У меня горло пересохло. Там на комоде стоит стакан. В коридоре есть питьевой фонтанчик. Только не лейте слишком долго. Тогда она становится слишком холодной, и у меня начинает сводить зубы.

Босх посмотрел на стакан на комоде, потом снова на Конклина. Ему вдруг стало страшно, что, стоит ему хотя бы на минуту выйти из комнаты, как старик умрет и унесет с собой в могилу свою историю. И тогда Босх никогда ее не услышит.

— Идите. Мне ничего не сделается. Сбежать я точно никуда не смогу.

Босх бросил взгляд на кнопку вызова медсестры. И снова Конклин прочитал его мысли.

— Я куда ближе к аду, чем к раю, за то, что сделал. За то, что столько лет молчал. Мне нужно рассказать вам эту историю. И лучше уж я исповедуюсь вам, чем какому-нибудь священнику.

Выйдя в коридор со стаканом, Босх заметил промелькнувшего в конце коридора человека. Тот свернул за угол и исчез из виду. Босху показалось, что на нем был костюм, но это был точно не охранник. Он нашел фонтанчик и, набрав воды, вернулся в комнату. Конклин слабо улыбнулся и поблагодарил его, прежде чем начать пить. Потом Босх взял у него стакан и поставил на тумбочку.

— Ладно, — произнес он. — Вы сказали, что в ту ночь она ушла и больше вы ее не видели. Как вы узнали о том, что произошло?

— К утру я начал беспокоиться, что с ней что-то случилось. Тогда я позвонил в прокуратуру и запросил сводку по ночным происшествиям. Помимо всего прочего, мне сообщили, что в Голливуде произошло убийство. И назвали имя жертвы. Это оказалась она. Это был самый кошмарный день в моей жизни.

— Что было потом?

Конклин потер лоб ладонью и продолжил:

— Я узнал, что ее обнаружили уже утром. Она… я был в шоке. Не мог поверить в то, что такое могло случиться. Миттел по моей просьбе навел справки, но нам не удалось узнать ничего существенного. Потом мне позвонил человек, который… который познакомил меня с Марджори.

— Джонни Фокс.

— Да. Он позвонил и сказал, что, по слухам, его разыскивает полиция. И что он невиновен. Он стал мне угрожать. Пообещал рассказать полицейским, что в ту ночь я был с ней, если я не помогу ему. Это был бы конец моей карьеры.

— И вы помогли ему.

— Я поручил это Гордону. Он проверил слова Фокса и подтвердил его алиби. Я уже не помню, каким образом, но оно было подтверждено. Кажется, он играл то ли в карты, то ли еще во что-то в каком-то притоне, где было множество свидетелей. Когда я убедился, что Фокс непричастен к убийству Марджори, я позвонил детективам, которым поручили вести дело, и договорился о допросе. Чтобы защитить Фокса, а тем самым и меня, мы с Гордоном сочинили целую историю, что Фокс якобы выступал ключевым свидетелем по одному особо важному делу. Наш план сработал. Детективы переключились на другую версию. В какой-то момент я разговаривал с одним из них, и он обронил, что, по его мнению, Марджори стала жертвой сексуального маньяка. В то время подобные преступления были достаточной редкостью. Детектив сказал, что перспективы раскрытия у этого дела не очень хорошие. Но мне даже в голову не могло прийти заподозрить… Гордона. Я и помыслить не мог, что он способен на такое зверство по отношению к невинному человеку. Все это время преступник находился у меня перед носом, а я не желал этого видеть. Я был глупцом. Жалкой марионеткой.

— Вы говорите, что это были не вы и не Фокс. Вы утверждаете, что это Миттел убил ее, чтобы устранить угрозу вашей политической карьере. Но вам он ничего не говорил. Это была целиком и полностью его идея. Он пошел и сделал это.

— Да, я это утверждаю. Когда в ту ночь я позвонил ему, я сказал, что она значит для меня больше, чем все его планы и все мои планы, вместе взятые. Он сказал, что это будет означать конец моей карьеры, и я согласился. Я согласился, потому что хотел начать вместе с ней с чистого листа. Думаю, это были самые счастливые минуты в моей жизни. Я был влюблен, и я принял решение.

Он тихонько стукнул бессильным кулаком по одеялу.

— Я сказал Миттелу, что мне наплевать на карьеру. Что мы с Марджори собираемся уехать. Я, правда, и сам не знал куда. Может, в Ла-Холью, может, в Сан-Диего. Мало ли на свете мест! Я не собирался сдаваться. Я был зол на него за то, что он не захотел разделить со мной мою радость. И этим я, сам того не подозревая, спровоцировал его и приблизил конец твоей матери. Теперь я это знаю.

Босх пристально посмотрел на старика. Его боль казалась неподдельной. В запавших глазах плескался мрак.

— А Миттел когда-нибудь говорил вам, что это он ее убил?

— Нет, но я и так это знаю. Наверное, в глубине души это знание всегда было со мной, но несколько лет спустя он проговорился. Это подтвердило мои подсознательные подозрения. И положило конец нашим отношениям.

— Что именно он сказал? Когда это было?

— Много лет спустя. Я тогда готовился баллотироваться на должность генерального прокурора. Можете себе это представить? Я, лжец, трус и участник преступного сговора, намеревался стать главным вершителем правосудия в штате. Где-то за год до выборов Миттел пришел ко мне и без обиняков заявил, что мне срочно нужно жениться. Сказал, что обо мне ходят разные слухи, которые могут стоить мне голосов избирателей. Я ответил, что это нелепая идея и что я не собираюсь жениться только ради того, чтобы переубедить тупых ханжей из глубинки. И тогда он, выходя из моего кабинета, как бы между делом бросил одну фразу…

Конклин прервался и протянул руку к стакану с водой. Босх помог ему, и старик медленно сделал несколько глотков. От него исходил тяжелый больничный запах, от которого внутри у Босха все переворачивалось. Он наводил на мысли о мертвецах и морге. Когда Конклин закончил пить, Босх взял у него стакан и поставил обратно на тумбочку.

— Что это была за фраза?

— Выходя из моего кабинета, он сказал — и я запомнил эту фразу дословно, — так вот, он сказал: «Иногда я жалею, что спас тебя тогда от скандала, который мог разразиться из-за той шлюхи. Если бы я этого не сделал, люди, по крайней мере, знали бы, что ты не голубой». Вот что он сказал.

Босх внимательно посмотрел на него:

— Возможно, это была просто фигура речи. Он мог всего лишь иметь в виду, что спас вас от скандала, связанного с вашим знакомством с ней, приложив все усилия к тому, чтобы ваше имя нигде не всплыло. Это еще не доказывает, что он ее убил или заказал ее убийство. Вы же были прокурором, вы понимаете, что этого мало, чтобы обвинить кого-то в убийстве. Нужны улики. А вы никогда не спрашивали его в лоб?

— Нет. Никогда. Я слишком его боялся. Гордон успел стать влиятельным человеком. Куда более влиятельным, чем я. Так что я не стал ничего ему говорить. Я просто свернул кампанию и вышел из гонки. Прекратил всякую публичную деятельность и с тех пор с Гордоном Миттелом ни разу не разговаривал. Уже больше двадцати пяти лет.

— Вы занялись частной практикой.

— Да. Вел дела на благотворительной основе. Это было для меня чем-то вроде личной епитимьи за то, что я сделал. Хотелось бы мне сказать, что это помогло исцелить мои душевные раны, но это не так. Теперь я беспомощный старик, Иероним. Признайтесь: вы пришли сюда убить меня? Так не отказывайтесь от вашего намерения из-за моей речи, если вы полагаете, что я этого заслуживаю.

Поначалу этот вопрос привел Босха в такой ступор, что он не смог ничего ответить. Потом покачал головой.

— А Джонни Фокс? После той ночи он должен был крепко держать вас на крючке.

— Да, это так. Он вообще был весьма изобретательный тип по части вымогательства.

— Что с ним случилось?

— Я вынужден был взять его на работу в свой избирательный штаб и согласился платить ему по пятьсот долларов в неделю практически ни за что. Понимаете, в какой фарс превратилась моя жизнь? Впрочем, он так и не успел получить никаких денег. Погиб под колесами автомобиля.

— Думаете, это дело рук Миттела?

— Не могу этого исключать, хотя, должен признать, он оказался весьма удобным козлом отпущения во всем, что касалось моих собственных прегрешений.

— А вам тогда не показалось, что это ДТП пришлось подозрительно кстати?

— Ну, задним умом мы все крепки. — Старик печально покачал головой. — Я тогда был просто в восторге, что все так удачно разрешилось само собой. Одной головной болью меньше. Не забывайте, в то время я даже не подозревал, что смерть Марджори имеет какое-то отношение ко мне. Я просто считал Фокса вымогателем, не упустившим возможности ко мне присосаться. Когда его тогда так удачно сбила машина, я обрадовался. Мы договорились с репортером, который писал о нем статью, что он не станет упоминать о его темном прошлом, и все было прекрасно… Хотя, разумеется, на самом деле не было. Никогда. Гордон при всей своей гениальности не предполагал, что я буду помнить Марджори вечно. И я до сих пор не могу ее забыть.

— А в какой момент появился «Маккэг»?

— Кто?

— «Маккэг инк.»? Регулярные выплаты полицейскому. Клоду Эноу.

Конклин некоторое время молчал, пытаясь сформулировать ответ.

— Разумеется, я знал Клода Эноу. А что там с ним? Я ни разу ни цента ему не заплатил.

— «Маккэг» зарегистрирована в Неваде. Записана она была на Эноу. А вы с Миттелом указаны в учредительных документах как руководители. Фирма была подставная. Через нее Эноу ежемесячно получал откуда-то по тысяче долларов. Видимо, от вас с Миттелом.

— Нет! — со всей горячностью, на которую был способен, возразил Конклин. Со стороны звучало это так, как будто он поперхнулся. — Я ничего не знаю об этой фирме. Возможно, ее учредил Гордон, а все, что нужно, подписал вместо меня или даже просто подсунул мне на подпись. Я же был окружным прокурором, мне некогда было вникать во все, что он приносил мне на подпись. Когда он говорил, что нужно что-то подписать, я подписывал.

Конклин произнес это, глядя Босху прямо в глаза, и Гарри ему поверил. Конклин сознался ему в куда худших прегрешениях. С чего бы он вдруг стал сейчас врать ему про Эноу?

— Как Миттел отреагировал, когда вы свернули избирательную кампанию и сказали ему, что не будете участвовать в гонке дальше?

— К тому времени он уже успел стать достаточно влиятельным человеком. В политическом смысле. Его юридическая фирма представляла интересы городской верхушки, а политическая деятельность ширилась и набирала обороты. И тем не менее основную ставку он тогда делал на меня. Планировалось, что сначала я займу должность генерального прокурора штата, а впоследствии стану губернатором. А может, он и на этом останавливаться не собирался, кто знает. Так что Гордон… в общем, он не обрадовался. Я отказался встречаться с ним, но мы поговорили по телефону. Он пытался меня переубедить, но не смог и тогда начал мне угрожать.

— Чем?

— Он сказал, что, если я когда-нибудь попытаюсь подорвать его репутацию, он позаботится о том, чтобы мне предъявили обвинение в убийстве Марджори. И у меня не возникло ни малейших сомнений в том, что он это сделает.

— От лучшего друга до злейшего врага. Как вы вообще умудрились с ним связаться?

— Наверное, он втерся ко мне в доверие, когда я потерял бдительность. Я не замечал его истинного лица, пока не стало слишком поздно… Наверное, я никогда в жизни не встречал другого такого человека, который готов был добиваться своей цели столь изощренными методами, как Гордон. Он был и остается опасным человеком. Мне очень жаль, что я познакомил его с вашей матерью.

Босх кивнул. У него не осталось больше вопросов, и он не знал, что еще сказать. Конклин на некоторое время погрузился в глубокую задумчивость, потом снова заговорил:

— Я думаю, молодой человек, что шанс встретить свою вторую половинку дается нам только раз в жизни. Так что, когда вы ее встретите, держитесь за нее обеими руками. Не важно, что она делала в прошлом. Все это не имеет никакого значения. Единственное, что важно, — это не упустить ее.

Босх снова кивнул. Ничего другого ему в голову просто не пришло.

— Где вы с ней познакомились?

— О… я познакомился с ней на танцах. Нас представили друг другу, и, разумеется, она была моложе меня, так что я решил, что не заинтересую ее. Но я ошибался… Мы протанцевали друг с другом весь вечер. И начали встречаться. А потом я влюбился.

— Вы не знали о ее прошлом?

— Изначально не знал. Но потом она мне рассказала. К тому времени мне было уже все равно.

— А какую роль в этом сыграл Фокс?

— Это он нас свел. Я тогда и про него тоже не знал. Он представлялся бизнесменом. Для него это был такой хитрый ход. Познакомить одну свою девушку с прокурором, а потом сидеть и смотреть, что из этого выйдет. Я никогда ей не платил, а она никогда не просила у меня денег. А Фокс, судя по всему, смотрел на то, как мы с ней все крепче привязываемся друг к другу, и потирал ручки, прикидывая, какую выгоду сможет из этого извлечь.

Босх хотел было достать фотографию, которую позаимствовал у Монти Кима, и показать ее Конклину, но потом решил не подвергать память старика испытанию. Пока Босх обо всем этом думал, Конклин снова заговорил:

— Я очень устал, а вы так и не ответили на мой вопрос. Вы пришли убить меня?

Босх взглянул на его обтянутое пергаментной кожей лицо, на бессильные руки и вдруг с удивлением осознал, что внутри у него всколыхнулось что-то вроде сочувствия.

— Я не знал, что собираюсь делать. Мне просто нужно было сюда прийти.

— Вы хотите узнать что-нибудь о ней?

— О моей матери?

— Да.

Босх задумался. Его воспоминания о матери были совсем смутными и чем дальше, тем больше изглаживались из памяти. А уж с чужих слов он не знал о ней практически ничего.

— Какая она была? — спросил он.

— Мне трудно ее описать. — Конклин на миг задумался. — Я совершенно потерял из-за нее голову… Одна ее кривоватая улыбка чего стоила… Я знал, что у нее есть секреты. Наверное, они есть у каждого из нас. Но она свои тщательно от всех охраняла. И, несмотря на все это, она была полна жизни. В отличие от меня в тот момент, когда мы встретились. Она научила меня радоваться жизни.

Он допил воду. Босх предложил принести еще, но Конклин отмахнулся.

— У меня были другие женщины, но все они относились ко мне как к трофею, которым можно похвастаться, — продолжил он. — А ваша мать была не такой. Она предпочитала остаться дома или отправиться на прогулку в Гриффит-парк с корзиной для пикника, чем ходить по клубам на Сансет-Стрип.

— Как вы узнали о том, что она… о том, чем она занималась?

— Она сама мне призналась. В ту ночь, когда рассказала мне про вас. Она сказала, что хочет, чтобы я узнал правду, потому что ей нужна моя помощь. Должен признаться, это стало для меня шоком… первая моя мысль была о себе. Ну, о том, чтобы защитить себя. Но ее смелость вызвала у меня восхищение, к тому же я был влюблен. Я не мог пойти на попятный.

— А Миттел откуда об этом узнал?

— Это я ему рассказал. И по сей день об этом жалею.

— Если она… если она была такой, как вы ее описываете, почему она выбрала для себя это занятие? Я никогда этого… не понимал.

— И я тоже не понимал. Я же вам говорю, у нее были свои секреты. И она не спешила раскрывать их передо мной.

Босх взглянул в окно. Оно выходило на север. В тумане, поднимавшемся из каньонов, переливались огнями Голливудские холмы.

— Она всегда говорила мне, что вы крепкий орешек, — послышался у него за спиной голос Конклина. Он казался практически сорванным. Видимо, ему уже давно не приходилось так много разговаривать. — Как-то раз она мне сказала, что ей не страшно умереть, потому что вы и без нее не пропадете.

Босх продолжал молча смотреть в окно.

— Ну и как, она была права? — спросил старик.

Босх скользнул взглядом по вершинам холмов на севере. Где-то там, в вышине, сиял огнями похожий на космический корабль особняк Миттела. Особняк, в котором тот поджидал Босха. Он перевел взгляд на Конклина, который все еще ждал ответа.

— Выводы делать пока рано.

Спускаясь в лифте на первый этаж, Босх привалился к железной стенке кабины. Он думал о том, насколько изменились его чувства по сравнению с теми, которые он испытывал, когда лифт вез его вверх. Тогда в его груди клокотала ярость, хотя он даже не был знаком с человеком, к которому ее испытывал. Теперь же он не чувствовал ничего, кроме жалости к этому человеческому обрубку, который лежал в постели, обездвиженный, бессильно стискивая кулаки в ожидании, когда смерть положит конец его персональному аду. И даже, возможно, призывая ее.

Босх верил Конклину. В его полном боли рассказе было что-то настолько искреннее, что невозможно было заподозрить притворство. Конклину незачем было пытаться себя обелить. Старик уже одной своей несуществующей ногой стоял в могиле. Он сам назвал себя трусом и марионеткой, и Босх едва ли способен был придумать более безжалостную характеристику, которую человек мог высечь на своем надгробном камне в качестве эпитафии.

Но, если Конклин сказал правду, это означало, что Босху уже довелось вступить в противоборство с настоящим врагом. С Гордоном Миттелом — политическим интриганом, решалой, убийцей. С человеком, который дергал других людей за ниточки. Они еще встретятся снова. Только на этот раз Босх позаботится о том, чтобы встреча прошла на его условиях.

Он еще раз ткнул кнопку первого этажа, как будто это способно было заставить лифт двигаться быстрее. Он понимал, что это бесполезно, но просто не смог удержаться.

Когда двери кабины наконец-то разошлись, в вестибюле никого не было. Один только охранник по-прежнему сидел за своей конторкой, разгадывая кроссворд. Даже телевизор был выключен, и в вестибюле царила мертвая тишина, какая, наверное, бывает только в тех местах, где собраны одни старики. Босх спросил у охранника, нужно ли ему расписаться в журнале, но тот махнул ему рукой, чтобы проходил так.

— Послушайте, простите, что я тогда повел себя как скотина, — сказал Босх.

— Ничего страшного, дружище, — отозвался тот. — Здесь кто угодно начнет на людей бросаться.

Босха очень подмывало спросить у него, что именно он подразумевает под этим «здесь», но он промолчал, лишь с серьезным видом кивнул, как будто большую часть жизненных уроков ему преподносили охранники. Потом, толкнув стеклянную дверь, сбежал по ступеням и зашагал в направлении парковки. В ясном небе висел тоненький серпик луны. Начинало холодать, и Босх на ходу поднял воротник куртки. Багажник машины, стоявшей рядом с его «мустангом», был открыт, и какой-то человек ковырялся в нем, прилаживая под задний бампер домкрат. Босх ускорил шаг, надеясь, что тот не попросит его помочь. Было холодно, к тому же за вечер он многократно перевыполнил свою норму разговоров с незнакомыми людьми.

Он подошел к дверце «мустанга» и замешкался, с непривычки к арендованной машине ему не сразу удалось вставить ключ в замок. Когда ключ наконец вошел в скважину, за спиной у него послышались шаркающие шаги, и мужской голос произнес:

— Прошу прощения, приятель.

Босх обернулся, на ходу пытаясь придумать какую-нибудь отговорку, чтобы не помогать этому человеку, но успел лишь заметить несущийся ему в лицо кулак. В следующую секунду мир у него перед глазами разлетелся в разные стороны миллионом кроваво-красных осколков.

А потом все померкло.

Босх снова пытался догнать койота. Только на сей раз зверь вывел его не на тропу, вьющуюся между горными кустарниками. Койот покинул свою стихию и мчался по заасфальтированному дорожному полотну, круто уходящему вверх. Босх огляделся по сторонам и понял, что находится на высоком мосту над бескрайней водной гладью, которая раскинулась во все стороны от горизонта до горизонта. Койот маячил где-то далеко впереди, и Босх запаниковал. Он побежал за зверем, но тот перевалил через гребень моста и скрылся из виду. Теперь на мосту не было ни одной живой души, за исключением Босха. Он добрался до гребня и снова огляделся по сторонам. Небо над головой было кроваво-красным и пульсировало в такт его собственному сердцу, грохотавшему в ушах.

Босх посмотрел во все стороны, но койота нигде не было. Он остался один.

А потом вдруг его одиночество закончилось. Чьи-то невидимые руки схватили его сзади и потащили к ограждению. Босх стал сопротивляться. Он растопырил локти и попытался упереться пятками в асфальт, чтобы замедлить свое продвижение к краю моста. Он пытался подать голос, силился позвать на помощь, но из горла не выходило ни звука. Внизу, словно рыбья чешуя, глянцево блестела вода.

А потом, так же внезапно, как и схватили, незримые руки отпустили его, и он вновь очутился в одиночестве. Он стремительно обернулся, но за спиной никого не было. Лишь громко хлопнула дверь. Он снова обернулся, но никого не увидел. И дверь тоже исчезла.

Очнулся Босх в темноте от боли и чьих-то приглушенных криков. Он лежал на чем-то жестком и твердом, и поначалу даже малейшее движение давалось ему с огромным трудом. Потом ему все-таки удалось провести рукой вокруг себя и на ощупь определить, что это ковер. Он лежал в каком-то помещении на полу. На приличном расстоянии от него в темноте серела узкая полоска тусклого света. Босх некоторое время смотрел на него, пытаясь сфокусироваться, и лишь потом сообразил, что свет пробивается в щель под какой-то дверью.

Он с трудом уселся, и в ответ на это движение внутри у него все оплыло и растеклось, точно на картине Дали. Он закрыл глаза, пережидая накатившую волну тошноты. Через несколько секунд внутреннее равновесие вернулось. Он вскинул руку к виску, откуда толчками расходилась боль, и обнаружил, что волосы склеились от крови. Осторожно распутав слипшийся колтун, он обнаружил под ним рваную рану примерно в пару дюймов длиной и не без опаски ощупал ее. Кровь, похоже, уже успела свернуться и больше не текла.

Решив, что подняться на ноги будет ему не под силу, он пополз на свет. Койот из сна на мгновение промелькнул у него перед глазами и исчез в алой вспышке боли.

Дверь оказалась заперта. Это не стало для него неожиданностью, но силы его были на исходе. Он привалился к стене и снова закрыл глаза. Инстинктивное стремление найти способ выбраться боролось в его душе с желанием лечь и отдохнуть. Это сражение было прервано голосами, вновь донесшимися откуда-то из-за двери. На этот раз они были где-то дальше, но слова все равно можно было разобрать.

— Придурок тупой!

— Слушай, ты ни про какой портфель мне ничего не говорил. Ты…

— Он должен был там быть. Нужно же голову хоть иногда включать!

— Ты велел мне привезти мужика — я привез тебе мужика. Если хочешь, я вернусь к машине и поищу портфель. Но ты ничего ни про какой…

— Куда ты собрался возвращаться, придурок? Там сейчас все наверняка кишмя кишит легавыми. Они уже точно вскрыли его машину и забрали портфель.

— Я не видел никакого портфеля. Может, его и не было.

— А может, мне надо было поручить это дело кому-нибудь менее тупому.

До Босха дошло, что говорят про него. А сердитый голос принадлежал не кому иному, как самому Гордону Миттелу. Босх помнил этот резкий высокомерный тон по их разговору на благотворительном рауте. А вот второй голос был ему незнаком, хотя у него была мысль, кому он может принадлежать. Собеседник Миттела оправдывался и защищался, и тем не менее это был грубый голос человека, привыкшего решать все проблемы при помощи силы. Судя по всему, это он вырубил Босха. И видимо, именно его он видел рядом с Миттелом в гостиной его дома на благотворительной вечеринке.

Лишь через несколько минут Босх понял, из-за чего они ругаются. Это был портфель. Его портфель. В машине его не оказалось. Судя по всему, он забыл его в палате у Конклина. Он брал его с собой, потому что собирался предъявить старику фотографию, которую ему дал Монти Ким, и банковские выписки, найденные в ящике у Эноу, и, приперев к стене, вынудить рассказать всю правду. Но Конклина не пришлось ни к чему принуждать. Он не стал ничего отрицать, поэтому ни фотография, ни выписки не понадобились. Портфель остался лежать в изножье кровати. Босх попросту про него забыл.

В голове у него всплыла последняя реплика, которую он расслышал. Миттел сказал своему собеседнику, что на парковку возвращаться нельзя, поскольку там полно полиции. Но почему она должна была там оказаться? Разве что кто-то видел, как на него напали. Возможно, это был охранник? У Босха мелькнула искра надежды, но он тут же понял, что не стоит на это надеяться. Миттел подчищал концы, а Конклин совершенно точно был одним из них. Босх бессильно сгорбился у стены. Теперь единственным оставшимся концом был он сам. Он неподвижно сидел в темноте, пока до него снова не донесся голос Миттела:

— Пойди приведи его.

Так быстро, как только мог, еще даже не понимая толком, что будет делать, Босх пополз обратно к тому месту, где очнулся, но врезался во что-то твердое и массивное. Это оказался бильярдный стол. Босх ощупью быстро нашел угол и просунул руку в лузу. Пальцы его нащупали в сетке бильярдный шар. Босх вытащил его, лихорадочно пытаясь сообразить, где и как его можно спрятать. Потом наконец сунул шар за пазуху куртки и протолкнул в рукав, где зажал в сгибе локтя. Места там было более чем достаточно. Босх всегда носил просторные куртки, потому что это позволяло при необходимости без помех выхватить из кобуры пистолет. Рукав был довольно широкий, и, согнув руку в локте, он мог спрятать массивный шар в складках ткани.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, Босх передвинулся чуть вправо и, распластавшись на ковре, закрыл глаза и стал ждать. Он очень надеялся, что лежит примерно там, где его бросили. Дверь открылась, и сквозь закрытые веки в глаза ему ударил свет. Но за этим ничего не последовало. Ни звука, ни движения. Босх ждал, что будет дальше.

— Босх, кончай придуриваться, — послышался наконец грубый голос. — Этот фокус работает только в кино.

Босх не шелохнулся.

— Ковер весь в твоей крови. Она даже на дверной ручке.

Босх понял, что, должно быть, в попытке доползти до двери и вернуться обратно оставил кровавый след. Теперь о том, чтобы одолеть похитителя, застав его врасплох, можно было даже и не думать. Он открыл глаза. Под потолком прямо над ним горела лампа.

— Ладно, — произнес он. — Что тебе нужно?

— Вставай. Идем.

Босх медленно поднялся. Далось это ему с трудом, но он решил еще больше сгустить краски, преувеличенно пошатываясь и делая вид, что вот-вот упадет. Уже распрямившись, он заметил на бортике бильярдного стола следы крови. Быстро сориентировавшись, он покачнулся и ухватился за это место рукой. Оставалось только надеяться, что его похититель не успел обратить на кровавое пятно внимание.

— Отойди оттуда, черт тебя дери. Этот стол стоит пять тысяч баксов. Ну вот, теперь на нем кровь. Черт!

— Прости. Я заплачу за ущерб.

— Вряд ли тебе представится такая возможность. Давай пошевеливайся.

Босх узнал его. Это действительно был тот самый громила, которого он видел тогда на вечеринке у Миттела. Лицо у него было под стать голосу — грубое, с резкими чертами. Наверняка по этому лицу, имевшему красноватый оттенок, он не раз получал в драке. Маленькие карие глазки не мигая смотрели на него.

На этот раз он был не в костюме. По крайней мере, насколько Босх смог разобрать. На нем было что-то вроде мешковатого синего комбинезона, который выглядел совершенно новеньким. Босх знал, что такие часто носят профессиональные убийцы. Они позволяли не пачкать свою одежду, прямо поверх которой их надевали. Расстегнул комбинезон, снял, выкинул и пошел дальше.

Босх оторвал руку от бортика стола и сделал шаг, но тут же согнулся пополам и обхватил руками живот. Так было проще всего скрыть его единственное оружие — бильярдный шар.

— Ты здорово меня приложил. У меня голова кружится. Кажется, я сейчас сблюю.

— Только попробуй. Будешь у меня свою блевотину языком вылизывать.

— Тогда я, наверное, лучше не буду.

— А ты, я вижу, остряк. Давай шевели копытами.

Громила отступил от двери и жестом велел Босху выйти из комнаты. Только теперь Босх заметил, что в руке у того пистолет. Судя по всему, это была «беретта» двадцать второго калибра.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — усмехнулся громила. — Что двадцать два миллиметра — это несерьезно. Что я могу всадить в тебя две или три пули, и ты все равно до меня доберешься. Так вот, не обольщайся. Он заряжен пулями с полым наконечником. Я уложу тебя с одного выстрела. Навылет. Дыра на спине будет размером с суповую тарелку. Не забывай об этом. А теперь шагай вперед.

Он вел себя умно, старательно держась от Босха на расстоянии не менее пяти-шести футов, несмотря на пистолет. Как только Босх вышел из комнаты и двинулся по коридору, он принялся отдавать пленнику короткие приказания, куда идти дальше. Они прошли через подобие гостиной, затем миновали другую комнату, которую Босх классифицировал как еще одну гостиную. Он узнал ее по французским дверям. Это была та самая комната, за которой он во время приснопамятной благотворительной вечеринки наблюдал с лужайки перед домом Гордона Миттела.

— Выходи на улицу. Он тебя там ждет.

— Чем ты меня так приложил, мужик?

— Монтировкой. Надеюсь, мне удалось проломить тебе череп, хотя это не имеет никакого значения.

— Ну, я все же думаю, что тебе это удалось. Мои поздравления.

Босх остановился перед одной из французских дверей, словно ожидал, что ее перед ним откроют. Тента на лужайке перед домом уже не было. На краю площадки, у балюстрады, спиной к дому стоял Миттел. Его силуэт четко вырисовывался на фоне огней ночного города далеко внизу.

— Открывай, чего ждешь?

— Прости, я думал… а, не важно.

— Угу. Не важно. Давай выходи. Я не могу тут с тобой всю ночь валандаться.

Они вышли на лужайку, и Миттел обернулся. В одной руке он держал удостоверение Босха, в другой жетон злосчастного лейтенанта Паундза. Громила придержал Босха за плечо, потом снова отошел на безопасное расстояние.

— Значит, на самом деле вас зовут Босх?

Босх посмотрел на Миттела. Бывший прокурор, превратившийся в теневого политического воротилу, улыбнулся.

— Да. Это мое настоящее имя.

— Что ж, как поживаете, мистер Босх?

— Детектив Босх.

— Детектив Босх. Меня как раз очень интересовал этот вопрос. Потому что в удостоверении написано одно, а на жетоне совершенно другое. Там написано «лейтенант». Любопытно. Это, случайно, не тот ли самый лейтенант, о котором писали в газетах? Которого нашли убитым без жетона? Да, я уверен, что это он и есть. А его имя, Харви Паундз, — не то ли это самое имя, которым вы назвались, когда не так давно устроили тут у меня переполох? Мне кажется, что это так и есть, но если я ошибаюсь, поправьте меня, детектив Босх.

— Это долгая история, Миттел, но я действительно полицейский. Из УПЛА. Если хотите скостить себе тюремный срок, уберите от меня подальше этого старого придурка с пистолетом и вызовите «скорую». У меня как минимум сотрясение мозга, если не что-нибудь посерьезнее.

Прежде чем ответить, Миттел убрал жетон в один карман пиджака, а удостоверение Босха — в другой.

— Не думаю, чтобы мы стали кого бы то ни было вызывать. На мой взгляд, все зашло уже слишком далеко, чтобы стоило проявлять гуманизм. Кстати, о гуманизме: с вашей стороны не очень-то гуманно было тогда заявиться сюда под чужим именем. Это стоило невинному человеку жизни.

— Да нет, это с вашей стороны было преступно лишить жизни невинного человека.

— Ну, если смотреть на вещи в более широком смысле, то это вы убили его. Я, разумеется, имею в виду, что ответственность лежит на вас.

— Вечно вы, юристы, переводите стрелки на других. Нет, зря вы все-таки полезли в политику, Горди. Надо было вам и дальше заниматься юриспруденцией. Глядишь, сейчас бы по телевизору крутили рекламу вашей фирмы.

— И что? — Миттел улыбнулся. — Я лишился бы всего этого?

Он повел рукой, имея в виду дом и великолепный вид. Босх повернул голову, следя взглядом за его жестом, хотя на самом деле его целью было посмотреть, где сейчас громила с пистолетом. Тот стоял прямо у него за спиной на расстоянии все тех же пяти футов, не выпуская оружия из руки. Далековато, чтобы Босх рискнул прыгнуть на него. В особенности учитывая его состояние. Он слегка пошевелил рукой, удостоверившись, что бильярдный шар, который он зажимал в сгибе локтя, никуда не делся. Его тяжесть подействовала на Босха успокаивающе. Это было его единственное оружие.

— Юриспруденция, закон — это все для дураков, детектив Босх. Но я должен вас поправить. Я не считаю себя политиком. На самом деле я всего лишь человек, который решает чужие проблемы. Любого рода. Просто так уж получилось, что политические проблемы — мой конек. А вот теперь мне приходится решать проблему, которая не является ни чужой, ни политической. Это моя личная проблема. — Он вскинул брови, как будто сам с трудом в это верил. — Именно поэтому я вас сюда и пригласил. Поэтому я попросил Джонатана привезти вас. Видите ли, у меня возникла мысль, что если мы возьмем Арно Конклина под наблюдение, таинственный незваный гость, устроивший переполох на моей благотворительной вечеринке, в конце концов там появится. И я не ошибся.

— А вы умный человек, Миттел.

Босх слегка повернул голову, чтобы краем глаза видеть Джонатана. Тот по-прежнему стоял слишком далеко. Надо было каким-то образом вынудить его подойти ближе.

— Спокойно, Джонатан, — сказал Миттел. — Не обращай на мистера Босха внимания. Он для нас просто мелкое неудобство.

— Как Марджори Лоуи, да? — Босх в упор посмотрел на Миттела. — Она тоже была мелким неудобством. Так, пустое место, не имеющее никакого значения.

— Интересные, однако, имена всплывают в нашем с вами разговоре, детектив Босх. Так это из-за нее весь сыр-бор?

Босх молча смотрел на Миттела. Его душила ярость.

— Ну, единственное, в чем я готов признаться, это в том, что я действительно воспользовался ее смертью к собственной выгоде. Увидел в этом определенную возможность.

— Мне прекрасно об этом известно, Миттел. Вы воспользовались ею, чтобы получить власть над Конклином. Но в конце концов даже он увидел ваше истинное лицо. Все кончено. Не важно, что вы со мной сделаете. Вам не уйти от моих коллег. Можете быть в этом уверены.

— «Сдавайтесь, вы окружены?» Мне слабо в это верится. Этот ваш жетон… Что-то подсказывает мне, что тут вы слегка перешли границы. Думаю, вы ведете что-то вроде неофициального расследования, и то обстоятельство, что вы прикрывались чужим именем, а также расхаживали повсюду с жетоном мертвого человека, лишь укрепляет меня в моих подозрениях. Мне кажется, никто не будет вас искать. Что скажете, а?

Мозг Босха лихорадочно работал, но он натянул на себя маску безразличия и ничего не ответил.

— Я думаю, вы всего-навсего мелкий вымогатель, который случайно что-то разнюхал и теперь хочет получить отступные. Что ж, вы получите свое, детектив Босх.

— Есть люди, которым известно все то же, что знаю я, — бухнул наобум Босх. — И что, вы теперь пойдете и переубиваете их всех?

— Я обдумаю вашу идею.

— А Конклин? Он все знает. Если со мной что-то случится, он отправится прямиком в полицию.

— Полагаю, не будет преувеличением утверждать, что Конклин в данный момент находится в обществе полицейских. Но не думаю, чтобы он был способен что бы то ни было им рассказать.

Босх уронил голову и слегка поник. Он подозревал, что Конклин убит, но надеялся, что ошибается. Бильярдный шар у него в рукаве сдвинулся с места, и он снова сложил руки на груди, чтобы скрыть это.

— Да. По всей видимости, бывший окружной прокурор после вашего визита выбросился из окна.

Миттел отступил в сторону и указал на море огней внизу. В скоплении освещенных зданий Босх узнал комплекс Ла-Бреа. Рядом с одним из них вспыхивали и гасли красно-голубые сполохи. Это был дом престарелых.

— Должно быть, это был поистине драматический момент, — продолжал Миттел. — Он предпочел умереть, но не уступить вымогателю. Остался верен своим принципам до самого конца.

— Он был всего лишь несчастный больной старик! — закричал Босх. — Вашу мать, за что?

— Детектив Босх, держите себя в руках, а не то придется Джонатану напомнить вам о хороших манерах.

— Это вам с рук не сойдет, — процедил Босх, еле сдерживаясь.

— Ну, если вы о Конклине, то, полагаю, причиной смерти будет признано самоубийство. Вы же сами сказали, он был очень болен.

— Ага, безногий инвалид подошел к окну и решил оттуда выпрыгнуть.

— Ну, если полицейские этому не поверят, возможно, они выдвинут другую версию, когда обнаружат в комнате ваши «пальчики». Наверняка вы, нам на радость, основательно там наследили.

— Обязательно обнаружат. Вместе с моим портфелем.

Лицо Миттела исказилось как от пощечины.

— Ага. Я его там оставил. И в нем достаточно интересного, чтобы они пришли сюда за вами, Миттел. Вы от них не уйдете!

Последние слова Босх умышленно выкрикнул практически Миттелу в лицо.

— Джон! — рявкнул Миттел.

И, едва это имя успело прозвучать, как Босха чем-то огрели по голове сзади. Удар пришелся на правую сторону шеи, и Босх повалился на колени, внимательно следя за тем, чтобы тяжелый шар не выкатился из рукава. Потом медленно, много медленнее, чем это было необходимо, поднялся на ноги. Поскольку удар был нанесен справа, он предположил, что Джонатан бил его той рукой, в которой был пистолет.

— Сообщив мне о местонахождении портфеля, вы ответили на самый важный вопрос, который не давал мне покоя, — произнес Миттел. — Второй, разумеется, заключается в том, что было в портфеле и насколько его содержимое способно мне навредить. Но к несчастью, без портфеля и без возможности получить к нему доступ я никак не могу проверить правдивость всего того, что вы только что мне поведали.

— Ну, значит, вы глубоко в заднице.

— Нет, детектив, я думаю, это выражение куда более точно описывает ваше собственное положение. Но у меня будет к вам последний вопрос. Почему, детектив Босх? Почему вы занялись таким старым и бессмысленным делом?

Босх долго смотрел на него, прежде чем ответить:

— Потому что все имеют значение, Миттел. Каждый человек.

И тут Миттел коротко кивнул Джонатану. Разговор был окончен. Пора было разыгрывать свою карту.

— Помогите! — завопил Босх что было сил, зная, что громила немедленно бросится на него.

Он ожидал получить точно такой же удар пистолетом по шее справа, как в прошлый раз, поэтому крутанулся навстречу ему в правую сторону, одновременно распрямляя левую руку и вытряхивая бильярдный шар из рукава в ладонь. Потом, продолжая начатое движение, вскинул руку вверх и в сторону. Повернув лицо, он увидел в нескольких дюймах от себя Джонатана, который в этот момент резко опустил занесенную над ним руку с «береттой». Успел он заметить и удивление, промелькнувшее во взгляде громилы, когда тот осознал, что его удар неминуемо придется мимо цели, а скорректировать направление он уже не успеет.

Рука Джонатана пронеслась мимо, не причинив Босху никакого вреда, и Босх резким движением отвел свою левую руку вниз. Джонатан в последнюю секунду попытался уклониться, но удар кулака Босха с зажатым в нем бильярдным шаром все равно по касательной пришелся ему в висок. Раздался звук, похожий на хлопок лопнувшей лампочки, и тело Джонатана по инерции повело за выброшенной вперед рукой. Он ничком рухнул в траву, накрыв своим телом пистолет.

Почти сразу после этого он попытался было подняться, но Босх с размаху пнул его по ребрам. Джонатан откатился в сторону, оставив пистолет лежать в траве. Босх навалился ему на грудь коленями и еще дважды ударил кулаком по затылку, и лишь тогда осознал, что до сих пор сжимает в кулаке бильярдный шар, а его соперник и без того уже достаточно пострадал.

Хватая ртом воздух, как будто только что вынырнул из воды, Босх быстро огляделся по сторонам и увидел пистолет. Он схватил его и оглянулся в поисках Миттела. Но тот исчез.

До него донесся приглушенный травой топот. Он вскинул глаза и увидел в дальнем конце лужайки Миттела. В следующий же миг тот исчез в темноте там, где безупречно подстриженная лужайка заканчивалась и начинался поросший кустарником склон холма.

— Миттел!

Босх вскочил на ноги и рванул вдогонку. Там, где он в последний раз видел Миттела, обнаружилась тропка, ведущая в кусты. Босх пришел к выводу, что это старая звериная тропа, протоптанная когда-то давно койотами и со временем расширенная человеческими ногами. Он бросился вниз по склону, время от времени косясь на зиявший в двух шагах справа обрыв, внизу под которым раскинулся город.

Миттела нигде видно не было, но Босх продолжал бежать по тропе вдоль края обрыва до тех пор, пока дом на вершине холма не скрылся из виду. Наконец, когда стало совершенно ясно, что Миттела нигде поблизости нет, а возможно, и не было, он остановился перевести дух, а потом, тяжело дыша, двинулся дальше.

Голова в том месте, где Джонатан ударил его монтировкой, наливалась болью. Босх заметил возвышавшийся сбоку от тропы крутой каменистый уступ футов десять в высоту и обратил внимание на то, что вокруг валяются пустые пивные бутылки и прочий мусор. Судя по всему, это было популярное место, куда люди приходили полюбоваться городом. Босх сунул пистолет за пояс и, помогая себе руками, чтобы не упасть, стал карабкаться вверх. Забравшись на вершину, он медленно огляделся вокруг, но ничего не увидел. Сколько он ни прислушивался, доносившийся снизу городской шум заглушал все прочие звуки, так что, если Миттел и скрывался в кустах где-то поблизости, у Босха все равно не было ни единого шанса его выследить. Он плюнул и решил, что надо вернуться в дом и оттуда вызвать воздушное подразделение, пока Миттел не сбежал. Если вертолет пришлют достаточно быстро, они засекут его с воздуха при помощи прожекторов.

Он принялся осторожно спускаться, и тут из темноты справа на него неожиданно набросился Миттел. Все это время он прятался в густых зарослях кустов. Врезавшись головой в солнечное сплетение Босха, он сшиб его с ног и всем телом навалился сверху. Босх почувствовал, как его рука потянулась к пистолету, который торчал у него из-за пояса. Но Босх был моложе и сильнее. Эффект неожиданности не спас Миттела. Босх обхватил его и перекатился на левый бок. Внезапно тяжесть, пригвождавшая его к земле, исчезла, и Миттел пропал.

Босх сел и огляделся вокруг, потом осторожно подобрался к краю обрыва и посмотрел вниз. Внизу все утопало во мраке. Ярдах в ста пятидесяти ниже по скалистому склону виднелись квадратные крыши домов. Они стояли на извилистых улицах, отходящих в стороны от Голливудского бульвара и Фэйрфакс-авеню. Босх снова огляделся по сторонам, потом еще раз заглянул в провал. Миттела нигде не было видно.

Он разглядывал дома внизу, пока на заднем дворе одного из них прямо под ним не зажегся свет. Из дома вышел мужчина с ружьем в руках. Держа ружье перед собой, он медленно приблизился к круглому бассейну, расположенному на возвышении на заднем дворе. Потом остановился и протянул руку к квадратной коробке — судя по всему, это был внешний электрический щиток.

Вспыхнула подсветка бассейна, и Босх увидел плавающее в голубом кругу тело. Даже с такой высоты он мог различить, как по воде розоватыми струйками растекается кровь. До него отчетливо донесся голос мужчины с ружьем:

— Линда, не выходи! Звони в полицию! Скажи им, что у нас в бассейне плавает труп!

Мужчина задрал голову, и Босх поспешно отодвинулся от края обрыва. Интересно, почему его первой инстинктивной реакцией было спрятаться?

Он поднялся и медленно поковылял по тропинке обратно к дому Миттела. Потом остановился и, оглянувшись на залитый огнями ночной город внизу, подумал, что не видел ничего прекраснее. В голову лезли мысли о Конклине и Паундзе, но он усилием воли подавил чувство вины и подумал, что смерть Миттела наконец-то замкнула круг, который начался столько лет назад. Ему вспомнилось лицо матери на той фотографии, которую он забрал у Монти Кима, то, как она робко выглядывала из-за руки Конклина. Он ждал ощущения удовлетворения и триумфа, которые, по идее, должны были бы охватить его после того, как он завершил отмщение. Но они почему-то все не приходили и не приходили. Он чувствовал себя опустошенным и обессиленным.

Когда он выбрался на безупречно подстриженную лужайку перед безупречным домом, человека по имени Джонатан там не оказалось.

Заместитель начальника управления Ирвин Ирвинг остановился на пороге смотровой. Босх сидел на клеенчатой банкетке, прижимая к голове пузырь со льдом. Пузырь дал ему врач, который накладывал швы. Босх попытался поудобнее пристроить его и тут заметил Ирвинга.

— Как ты себя чувствуешь?

— Жить буду. По крайней мере, так мне сказали.

— Что ж, тебе повезло больше, чем Миттелу. Он нырнул в бассейн со слишком большой высоты.

— Угу. А что со вторым?

— Пока никаких сведений. Но мы установили его имя. Ты же сам сказал патрульным, Миттел называл его Джонатаном. Так что, видимо, его зовут Джонатан Вон. Он давно работал на Миттела. Наши ребята сейчас проверяют больницы. Судя по твоим словам, ты так его отделал, что ему может понадобиться медицинская помощь.

— Значит, Вон.

— Мы сейчас пытаемся накопать на него хоть что-нибудь. Но пока что безуспешно. Он, судя по всему, не привлекался.

— Сколько он проработал на Миттела?

— Пока непонятно. Мы пытались поговорить с людьми из юридической фирмы Миттела. Они не очень-то идут на контакт. Но утверждают, что Вон состоит при Миттеле, сколько они себя помнят. Большинство считает его кем-то вроде личного помощника Миттела.

Босх рассеянно кивнул и тут же выкинул эти сведения из головы.

— У него есть еще и водитель. Мы его взяли, но он не колется. Серфингист недоделанный. Впрочем, он не смог бы ничего рассказать, даже если бы и хотел.

— Что вы имеете в виду?

— У него сломана челюсть. Он даже рот не может раскрыть из-за шины. О том, кто его так отделал, рассказывать тоже не горит желанием.

Босх снова кивнул и бросил взгляд на Ирвинга. Судя по всему, тот сказал это безо всякой задней мысли.

— Врач говорит, у тебя серьезное сотрясение, но перелома черепа нет. Только глубокий порез.

— А я-то думал. Такое чувство, как будто вместо головы у меня дырявая кастрюля.

— Сколько швов наложили?

— Кажется, врач сказал, восемнадцать.

— Он говорит, скорее всего, голова несколько дней будет болеть. Шишка и кровоизлияния в глазах тоже сколько-то времени продержатся. В целом, ничего особенно страшного, но выглядеть будет пугающе.

— Что ж, спасибо, что он вообще хоть кому-то что-то рассказал. Мне вот лично ни слова. Хорошо хоть есть медсестры.

— Он сейчас к тебе зайдет. Думаю, он ждет, чтобы ты немного отошел.

— От чего отошел?

— Когда мы нашли тебя там на горе, Гарри, ты был слегка не в себе. Ты точно уверен, что хочешь сейчас об этом говорить? Никакой спешки нет. Ты ранен, и нужно…

— Со мной все нормально. Я хочу поговорить. Вы были в Ла-Бреа-Парке?

— Да, я там был. Собственно, твой звонок меня там и застал. Кстати, у меня в машине твой портфель. Ты же оставил его там, да? У Конклина?

Босх собрался кивнуть, но передумал, потому что от малейшего движения перед глазами у него все начинало плыть.

— Это хорошо, — сказал он. — Там есть кое-что, что мне хотелось бы оставить у себя.

— Фотографию?

— Вы что, рылись в моем портфеле?

— Босх! Ты точно не в себе. Он был обнаружен на месте преступления.

— Ну да, точно. Простите.

Он слишком устал, чтобы воевать.

— Так что ребята, которые работали на месте преступления, уже рассказали мне, что случилось. По крайней мере, выдали предварительную версию, основываясь на выводах судмедэксперта. Единственное, чего я не понимаю, это что ты там делал. Зачем тебя вдруг туда понесло? Ну что, расскажешь или лучше отложим до завтра?

Босх кивнул и немного подождал, чтобы шевеление в голове улеглось. Он пока даже не пытался увязать все части этой истории в единую картину. Он еще какое-то время подумал и решил попробовать.

— Я готов.

— Хорошо, только сперва я должен зачитать тебе твои права.

— Что, опять?!

— Это всего лишь стандартная процедура, чтобы никто не мог упрекнуть нас в том, что мы чересчур снисходительны к своим. Не забывай, за сегодняшний вечер ты успел побывать в двух местах и в обоих в итоге кто-то упал с большой высоты. Выглядит это не очень.

— Я не убивал Конклина.

— Я это знаю, к тому же у нас есть показания охранника. Он утверждает, что ты ушел до того, как Конклин выпал из окна. Так что тебе ничего не грозит. Ты не находишься под подозрением, но я должен следовать процедуре. Ну как, ты все еще согласен разговаривать?

— Я отказываюсь от своих прав.

Ирвинг тем не менее все равно зачитал их с карточки, и Босх снова подтвердил свой отказ.

— Так, ладно, бланка отказа у меня нет. Придется тебе подписать его позднее.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам всю историю с самого начала?

— Да, я хочу, чтобы ты рассказал мне всю историю с самого начала.

— Ладно, тогда поехали.

Но начать оказалось не так-то легко, и он запнулся, подбирая слова.

— Гарри?

— Ладно, в общем, в шестьдесят первом году Арно Конклин познакомился с Марджори Лоуи. Их познакомил местный сутенер Джонни Фокс, который зарабатывал на жизнь подобного рода сводничеством и организацией знакомств. Обычно не бесплатно. Первая встреча Арно и Марджори состоялась на балу по случаю Дня святого Патрика в Масонской ложе на Кауэнге.

— Фото в портфеле сделано именно там?

— Совершенно верно. Далее, на этой первой встрече, судя по словам Арно, которым я склонен верить, он не знал, что Марджори была профессионалкой, а Фокс — сутенером. Скорее всего, Фокс устроил это знакомство безвозмездно, потому что рассчитывал на возможную выгоду в будущем. Понимаете, если бы Конклин узнал, что речь идет о любви за деньги, он ушел бы. Он же тогда был главным в штате борцом с общественными пороками. Он ушел бы.

— Значит, говоришь, кто такой Фокс, он тоже не знал? — уточнил Ирвинг.

— Так он мне сказал. Если вам сложно в это поверить, то в альтернативу поверить будет еще сложнее. Чтобы прокурор в открытую общался с подобного рода публикой? Так что я буду придерживаться версии Арно. Он ничего не знал.

— Значит, он не знал, что его пытаются скомпрометировать. А какую выгоду от всего этого должны были получить Фокс и… и твоя мать?

— С Фоксом все просто. Как только Конклин стал с ней встречаться, у Фокса появился инструмент воздействия на Конклина, который он мог пустить в ход в любой момент. С Марджори все сложнее. Я много об этом думал, но так и не пришел ни к какому однозначному выводу. Но можно с уверенностью утверждать, что большинство женщин в подобном положении ищут способ вырваться. Она могла подыгрывать планам Фокса, потому что у нее был какой-то свой план. Она пыталась найти способ уйти с панели.

Ирвинг кивнул и добавил в копилку еще одно соображение:

— У нее отобрали сына, и она хотела его вернуть. Знакомство с Арно могло ей в этом поспособствовать.

— Совершенно верно. Но произошло нечто такое, чего ни один из троих не ожидал. Марджори и Арно полюбили друг друга. Ну или по крайней мере Конклин ее полюбил. Хотя он считал, что и она тоже его любит.

Ирвинг уселся на стул, стоявший в углу, и, положив ногу на ногу, внимательно слушал Босха, хотя сам ничего не говорил. Весь его вид выражал всепоглощающий интерес и полное доверие. Босх устал держать на весу руку с пузырем и огляделся по сторонам в поисках, где бы прилечь. Но, кроме клеенчатой банкетки и стула, в смотровой ничего не было.

— В общем, они полюбили друг друга, — продолжил он, — стали встречаться, и в какой-то момент она все ему рассказала. Или, может, Миттел проверил по своим каналам и рассказал ему. Не суть важно. Важно то, что однажды Конклин обо всем узнал. И в очередной раз всех удивил.

— Каким образом?

— Двадцать седьмого октября тысяча девятьсот шестьдесят первого года он сделал Марджори Лоуи предложе…

— Кто тебе это рассказал? Арно?

— Да, сегодня вечером. Он хотел на ней жениться. А она хотела выйти за него замуж. В ту ночь он решил пойти ва-банк и рискнуть всем, что у него было, чтобы получить то, чего ему хотелось больше всего в жизни.

Босх сунул руку в карман куртки и вытащил сигареты.

— Я не думаю, чтобы это была хорошая иде… Ладно, не важно.

Босх, щелкнув зажигалкой, закурил.

— Это был самый отважный поступок в его жизни. Вы это понимаете? Чтобы рискнуть всем, чего ты добился в жизни, требуется огромное мужество… Но он сделал ошибку.

— Какую?

— Он позвонил своему другу, Гордону Миттелу, и попросил его поехать с ними в Вегас в качестве свидетеля. Миттел отказался. Он понимал, что это будет стоить Конклину карьеры, а возможно, и ему самому тоже, и не хотел принимать в этом никакого участия. Но он не просто отказался быть свидетелем. Понимаете, он считал Конклина кем-то вроде белого коня, на котором он может въехать в замок. У него были большие планы на их с Конклином будущее, и он не собирался сидеть сложа руки и смотреть, как они рушатся по милости какой-то… какой-то голливудской шлюхи. Когда Конклин ему звонил, он упомянул, что она поехала домой за вещами, и Миттел отправился за ней и каким-то образом ее перехватил. Возможно, сказал ей, что это Конклин его послал. Я не знаю.

— Он убил ее.

Босх кивнул, и на этот раз голова у него не закружилась.

— Не знаю, где это произошло, возможно, у него в машине. Потом он затянул у нее на шее ремень и разорвал на ней одежду, чтобы все выглядело как преступление на сексуальной почве. А сперма… у нее до этого уже была близость с Конклином… После того как она умерла, Миттел перевез тело в переулок неподалеку от Бульвара и выкинул в мусорный бак. И много лет все было шито-крыто.

— До тех пор, пока этим делом не занялся ты.

Босх ничего не ответил. Он с наслаждением затянулся, радуясь тому, что расследование окончено.

— А какую роль во всем этом сыграл Фокс? — спросил Ирвинг.

— Как я уже говорил, Фокс знал о романе Марджори и Арно. И о том, что в ту ночь, когда ее нашли в переулке мертвой, они были вместе, тоже. Эта информация давала Фоксу мощный инструмент воздействия на влиятельного человека, даже если этот человек был невиновен. И Фокс погонял его в хвост и в гриву. Через год он уже работал в избирательном штабе Арно — за немаленькие, заметим, деньги. Он присосался к Конклину как пиявка. И тогда в дело наконец вмешался Миттел, специализировавшийся на решении проблем самого разного рода. Фокс погиб под колесами неустановленной машины в тот момент, когда якобы раздавал на улице предвыборные листовки. Не составляло никакого труда организовать это, инсценировав случайный наезд, после которого водитель просто скрылся. Тем более что расследовал это происшествие тот же самый человек, который занимался убийством Марджори Лоуи. С абсолютно идентичным результатом. Никого за это так и не арестовали.

— Маккитрик?

— Нет. Клод Эноу. Он давно уже умер и унес с собой в могилу свои секреты. Но Миттел двадцать пять лет ему платил.

— Это те самые банковские выписки?

— Да, в портфеле. Если начать копать, возможно, удастся найти какие-нибудь документы, которые позволят установить связь между Миттелом и этими выплатами. Конклин сказал, что он ничего о них не знал, и я ему верю… Знаете, стоило бы проверить все избирательные кампании, которыми за эти годы руководил Миттел. Я не удивлюсь, если окажется, что это он стоял за Уотергейтским скандалом.

Босх затушил сигарету о край мусорного ведра рядом с банкеткой и бросил туда окурок. Его вдруг зазнобило, и он накинул куртку. Она была вся в грязи и пятнах засохшей крови.

— Гарри, в этой куртке ты выглядишь как бомж, — покачал головой Ирвинг. — Может, тебе…

— Мне холодно.

— Ну, тогда ладно.

— А знаете, он даже не вскрикнул.

— Кто?

— Миттел. Он даже не вскрикнул, когда летел с обрыва. Я этого совсем не понимаю.

— Ты и не обязан. Это просто…

— И ведь я его не толкал. Он набросился на меня в кустах, мы покатились по земле, потом он полетел вниз. И ни разу даже не вскрикнул.

— Я все понимаю. Никто тебя не…

— Я всего лишь стал задавать вопросы о моей матери, и люди один за другим начали умирать.

Взгляд Босха упал на таблицу для проверки остроты зрения. Что она вообще делала в смотровой в приемном покое для экстренных случаев?

— Господи… Паундз… я…

— Я знаю, что произошло, — перебил его Ирвинг.

— Правда? — Босх посмотрел на него.

— Мы опросили всех в подразделении. Эдгар рассказал, что ты просил его пробить Фокса по компьютерной базе. Единственный вывод, к которому я мог прийти, это что Паундз либо случайно слышал ваш разговор, либо до него каким-то образом дошли слухи. Я думаю, после того как тебя отстранили от работы, он стал отслеживать, чем занимаются твои друзья. Видимо, в какой-то момент он решил пойти дальше и вышел на Миттела с Воном. Он делал запрос в Управление автомобильным транспортом. И думаю, это дошло до Миттела. У него наверняка повсюду свои люди.

Босх молчал. Интересно, Ирвинг действительно верил в собственную версию или просто давал Босху понять, что ему известно, как все было на самом деле, но он намерен спустить дело на тормозах? Впрочем, это было не важно. Даже если он и не собирался принимать против Босха никаких дисциплинарных мер, тому предстояло жить дальше с собственной совестью.

— Господи, — повторил он снова. — Его убили вместо меня.

Его снова начало колотить, словно, произнеся эти слова вслух, он запустил какой-то экзорцистский ритуал. Он швырнул пузырь со льдом в мусорное ведро и обхватил себя руками. Но дрожь не прекратилась. Ему казалось, что он никогда больше не сможет согреться, что эта дрожь — не временное явление, а отныне постоянная составляющая его жизни. Во рту стало солоно, и Босх понял, что плачет. Он отвернулся от Ирвинга и попытался попросить его уйти, но не смог выдавить из себя ни звука. Челюсти у него свело намертво.

— Гарри? — услышал он обеспокоенный голос Ирвинга. — С тобой все в порядке?

Босх с трудом кивнул, не понимая, как Ирвинг может не видеть, что его колотит. Он сунул руки в карманы куртки и запахнул ее на груди. Пальцы его левой руки наткнулись на что-то твердое, и он рассеянно вытащил это что-то наружу.

— Послушай, — продолжал Ирвинг, — врач сказал, что на тебя иногда может находить. Травмы головы… даром не проходят. Не волнуй… Гарри, с тобой точно все в порядке? Господи, да ты весь посинел. Я пойду… Я сейчас приведу врача. Я…

Ирвинг осекся, глядя на предмет, который Босх держал на ладони, сжимая в трясущихся пальцах. Это был черный бильярдный шар с восьмеркой на боку. Он был весь в крови. Ирвинг с трудом разжал сведенные судорогой пальцы Босха и вынул шар у него из руки.

— Я пойду кого-нибудь приведу, — только и сказал он.

И Босх остался в смотровой один, дожидаясь, когда кто-нибудь придет и изгонит демона, окопавшегося у него внутри.

Из-за сотрясения мозга под глазами у Босха темнели страшные лиловые синяки, а зрачки были неравномерно расширены. У него адски болела голова и подскочила температура. Осматривавший его в приемном покое врач на всякий случай распорядился оставить его в больнице для наблюдения, так что спать ему не давали до четырех утра. Чтобы убить время, он попытался читать газету и смотреть какие-то передачи по телевизору, но от этого голова только разболелась еще сильнее. Наконец он сдался и стал просто смотреть в стену, пока в палату к нему не вошла медсестра и, в очередной раз проверив его, не сообщила, что теперь он может поспать. После этого медсестры заходили к нему в палату каждые два часа. Они будили его, заглядывали в глаза, чтобы проверить зрачки, мерили температуру и спрашивали, как он себя чувствует. От головной боли ему так ничего и не дали и лишь каждый раз рекомендовали поспать. Если в эти рваные промежутки забытья ему и снился койот или еще что-нибудь, он этого не запомнил.

В полдень Босх наконец проснулся и решил, что пора вставать. Поначалу ноги держали его не очень твердо, но довольно скоро он почувствовал себя увереннее. Он доковылял до уборной и долго изучал свое отражение в зеркале. Собственный вид вызвал у него взрыв хохота, хотя смешного в этом было мало. Просто он, казалось, постоянно балансировал на грани то смеха, то слез, то одного и другого одновременно.

Небольшой участок головы у него оказался выбрит, и на коже багровела рваная рана в форме буквы «Г», которую накануне зашили. Дотрагиваться до нее было больно, но это тоже вызвало у Босха приступ смеха. Он кое-как пятерней зачесал поверх нее волосы, так что, если не приглядываться, рана даже не бросалась в глаза.

С глазами дело обстояло хуже. Мало того что зрачки по-прежнему оставались неравномерно расширенными, теперь к ним добавились еще и полопавшиеся капилляры. Выглядело все это великолепие так, как будто он только что вышел из двухнедельного запоя. Под глазами залегли темно-лиловые синяки. Босх не помнил, чтобы ему когда-нибудь раньше удавалось заработать в одной драке целых два фингала сразу.

Вернувшись в палату, он увидел, что Ирвинг оставил его портфель у прикроватной тумбочки. Он нагнулся поднять его и едва не потерял равновесие, лишь в последний момент успев ухватиться за тумбочку. Устроившись с портфелем на кровати, он принялся изучать его содержимое. Никакой определенной цели у него не было, ему просто нужно было чем-то себя занять.

Он пролистал свой блокнот, но обнаружил, что с трудом концентрируется на словах. Потом перечитал пятилетней давности открытку от Мередит Роман, ныне Кэтрин Регистер, и подумал, что нужно ей позвонить, рассказать о том, что произошло, до того, как она прочитает обо всем в газетах или услышит в новостях. Отыскав в блокноте ее номер, он взял с прикроватной тумбочки телефон и позвонил ей. Включился автоответчик, и Босху ничего не оставалось, кроме как оставить сообщение.

— Мередит, то есть Кэтрин… это Гарри Босх. Мне нужно сегодня же с вами поговорить. Случилось кое-что важное, и, я думаю, лучше будет, если вы узнаете об этом от меня. Пожалуйста, перезвоните мне, как только сможете.

Он оставил на автоответчике все свои телефонные номера, включая мобильный, гостиничный и больничный, и повесил трубку.

Потом расстегнул внутренний кармашек в крышке портфеля, вытащил фотографию, которую дал ему Монти Ким, и долго вглядывался в лицо своей матери. Ему не давал покоя один вопрос. После разговора с Конклином он был совершенно убежден, что тот и в самом деле любил Марджори. Но вот любила ли она его? Ему вспомнилось, как она приезжала навестить его в интернат. Она тогда пообещала, что обязательно его заберет. В то время судебная машина работала крайне медленно, к тому же она не верила, что суд окажется на ее стороне. Когда она давала ему обещание, он понимал, что она рассчитывает не на законное решение, а на способ обойти закон, словчить. И наверняка нашла бы такой способ, если бы ее жизнь не оборвалась раньше срока.

И сейчас, глядя на снимок, он вдруг подумал, что Конклин, возможно, был частью этого обещания. Их план пожениться был для нее способом вызволить его, Гарри, из интерната. Законной жене влиятельного человека сделать это было бы куда проще, чем матери-одиночке с сомнительным прошлым. Да и Конклин со своей стороны мог бы посодействовать ей в этом, добиться, чтобы Марджори Лоуи восстановили в родительских правах. Вполне возможно, что с ее стороны никакой особой любви и не было, что для нее их отношения были всего лишь средством добиться нужной цели. За время всех своих визитов в интернат она ни разу не обмолвилась ни про Конклина, ни про любого другого конкретного мужчину. Если бы она и впрямь была влюблена, разве она не рассказала бы об этом сыну?

И тут Босха пронзило осознание, что стремление матери вернуть его, возможно, в конечном итоге и привело ее к гибели.

— Мистер Босх, вам нехорошо?

В палату быстро вошла медсестра и поставила на прикроватный столик поднос с обедом. Босх ничего не ответил. Он едва ее заметил. Она взяла с подноса салфетку и вытерла слезы, струившиеся по его щекам.

— Все нормально, — принялась успокаивающе приговаривать она. — Все нормально.

— Правда?

— Это все травма. Тут нечего стесняться. Травмы головы влияют на эмоциональный фон. Сейчас ты смеешься, а в следующую минуту уже плачешь. Давайте-ка я открою шторы. Может, вам станет немного повеселее.

— Думаю, меня сейчас лучше всего просто оставить в покое.

Не обращая на его слова никакого внимания, она подошла к окну и раздвинула шторы. В двадцати ярдах за ними высилось другое многоэтажное здание. Впрочем, это действительно развеселило Босха. Вид был настолько ужасен, что он не смог удержаться от смеха. Кроме того, он понял, что находится в больнице «Седарс-Синай». Он узнал соседний корпус.

Медсестра закрыла портфель и поставила на пол, чтобы можно было подкатить прикроватный столик поближе. На подносе стояла тарелка с куском тушеного мяса с гарниром из картофеля и моркови. Рядом лежала булочка, на вид такая же твердая, как и бильярдный шар с восьмеркой на боку, который Босх обнаружил у себя в кармане накануне вечером, и какой-то десерт красного цвета в целлофановой упаковке. От вида и запаха еды Босха немедленно замутило.

— Я это есть не буду. У вас кукурузных хлопьев не найдется?

— Вы должны съесть полноценный обед.

— Я только что проснулся. Мне ваши коллеги всю ночь спать не давали. В меня сейчас ничего из этого не полезет. Меня от одного только вида тошнить начинает.

Она поспешно забрала поднос и понесла к двери.

— Я посмотрю, что можно сделать. Может, и найдутся ваши кукурузные хлопья.

Уже стоя на пороге, она оглянулась и улыбнулась ему:

— Выше нос!

— Да, именно это мне и прописали.

Босх не знал, куда себя деть и чем заняться. Время тянулось ужасно медленно. От нечего делать он в очередной раз вернулся мыслями к вчерашнему поединку с Миттелом, снова и снова прокручивая в мозгу каждую реплику и пытаясь понять возможный скрытый смысл. Что-то во всем этом не давало ему покоя.

Где-то на боковой панели кровати что-то пронзительно запищало. Босх покрутил головой и понял, что это телефон.

— Алло?

— Гарри?

— Да.

— Это Джаз. Ты живой?

Повисло долгое молчание. Босх не был уверен, что готов к этому разговору, но теперь выбора у него не было.

— Гарри?

— Со мной все нормально. Как ты меня нашла?

— Тот человек, который звонил мне вчера. Ирвинг… Не помню, как там дальше. Он…

— Замначальника управления Ирвинг.

— Ну да. Он позвонил мне и сказал, что ты ранен. И дал мне этот номер.

Это вызвало у Босха раздражение, но он попытался его не выказывать.

— Ну, я более-менее в порядке, но разговаривать сейчас не могу.

— Что случилось?

— Это долгая история. Не хочу сейчас углубляться.

Она замолчала. Это был один из тех моментов, когда оба собеседника пытаются разгадать, что кроется за этим молчанием, понять, что осталось невысказанным.

— Ты все знаешь, да?

— Почему ты мне не сказала, Жасмин?

— Я…

И снова повисло молчание.

— Хочешь, я расскажу тебе все сейчас?

— Даже не знаю…

— Что он тебе сказал?

— Кто?

— Ирвинг.

— Я узнал не от него. Он не в курсе. Это кое-кто другой постарался. Хотел сделать мне больно.

— Гарри, это было очень давно. Я хочу тебе рассказать, что произошло… только не по телефону.

Босх прикрыл глаза и с минуту лежал в задумчивости. Одного звука ее голоса в трубке оказалось достаточно, чтобы разделявшее их расстояние исчезло. Но ему нужно было понять, хочет он ввязываться во все это или нет.

— Я не знаю, Джаз. Мне нужно подумать…

— Послушай, что я, по-твоему, должна была сделать? Нацепить на лоб знак, чтобы ты не вздумал ко мне подходить? Скажи, когда, по-твоему, я должна была тебе во всем признаться? После первого стакана лимонада? Просто взять и сказать: «Да, кстати, я тут шесть лет назад убила мужчину, с которым жила, потому что он попытался изнасиловать меня дважды за одну ночь?» Тебя бы это устроило?

— Джаз, не надо…

— Что не надо? Послушай, мне даже полицейские тогда не поверили. Чего я должна была ждать от тебя?

Он понял, что она плачет, хотя она пыталась скрыть это от него. Но эти слезы явственно слышались в ее голосе, полном боли и одиночества.

— Ты такие слова мне говорил, — всхлипнула она. — Я думала…

— Джаз. Мы провели вместе выходные. Ты придаешь этому слишком большое…

— Не смей! Не смей говорить мне, что для тебя это ничего не значило!

— Ты права. Прости… Послушай, сейчас неподходящий момент. У меня в жизни слишком много всего творится. Я перезвоню тебе.

Она ничего не ответила.

— Хорошо?

— Хорошо, Гарри. Звони.

— Ладно, Джаз, пока.

Босх повесил трубку и еще некоторое время лежал с закрытыми глазами. Он чувствовал опустошение и горечь разбившихся надежд и не знал, доведется ли ему когда-нибудь еще с ней разговаривать. Думая о ней, он неожиданно осознал, как они похожи друг на друга. И пугало его вовсе не преступление, которое она когда-то совершила, а то, что если он все-таки ей позвонит, то окажется накрепко связан с кем-то, чье прошлое намного запутаннее, чем его собственное.

Он открыл глаза и попытался отогнать от себя эти мысли. Но они упорно возвращались к ней. Он поражался тому, что их свела совершенная случайность. Объявление в газете! С таким же успехом в нем могло быть написано: «Одинокая женщина-убийца, белая, ищет родственную душу». Он расхохотался, но это было совсем не смешно.

Со скуки Босх включил телевизор. Шло какое-то ток-шоу. Ведущая задавала вопросы женщинам, которые увели мужчин у своих лучших подруг. Подруги также присутствовали в студии, и каждый вопрос выливался в яростную словесную перепалку. Босх отключил звук и минут десять в полной тишине наблюдал за искаженными гневом лицами женщин.

Потом ему это надоело, он выключил телевизор и позвонил на сестринский пост узнать, как поживают его кукурузные хлопья. Медсестре, с которой он разговаривал, о его просьбе было ничего не известно. Тогда он снова набрал номер Мередит Роман, но там снова включился автоответчик, и он просто повесил трубку.

Босх успел уже достаточно проголодаться и размышлял, не позвонить ли ему на пост еще раз с просьбой вернуть обратно отвергнутое мясо с картошкой, когда давешняя медсестра наконец вернулась с другим подносом. На нем оказались банан, небольшой стакан с апельсиновым соком, пластиковая плошка с маленькой коробочкой кукурузных хлопьев и пол-литровая коробка молока. Босх поблагодарил сестру и принялся поглощать хлопья прямо из коробки. Все остальное его не привлекало.

Потом он взял телефон и, набрав общий номер Паркер-центра, попросил соединить его с кабинетом замначальника управления Ирвинга. Секретарша, которая в конце концов взяла трубку, сообщила ему, что шеф на совещании у начальства и разговаривать сейчас не может. Босх продиктовал ей свой телефон и повесил трубку.

После этого он набрал редакционный номер Киши Рассел.

— Это Босх.

— Босх, где ты пропадал? Ты что, отключил телефон?

Босх взял с пола портфель и, вытащив мобильный телефон, проверил заряд.

— Прости, он разрядился.

— Замечательно. И чем мне это поможет? Два главных фигуранта статьи, которую я нашла для тебя в архиве, вчера ночью погибли, а ты мне даже не звонишь. Вот и помогай тебе после этого!

— Как это не звоню? А сейчас я, по-твоему, что делаю?

— Ну, раз уж все-таки позвонил, что скажешь?

— А что тебе уже известно? Что об этом говорят?

— Да ни хрена не говорят. Я ждала твоего звонка.

— Так что именно они все-таки говорят?

— Говорю же, ничего. «Оба инцидента расследуются, пока ничего определенного сказать невозможно». Пытаются подать это как случайное совпадение.

— А третий? Они нашли Вона?

— Какого Вона?

Босх не понимал, что происходит, почему дело пытаются замять. Конечно, надо было подождать, что скажет Ирвинг, но Босх почувствовал, что его охватывает возмущение.

— Босх? Ты меня слушаешь? Кто этот третий?

— А про меня что-нибудь говорят?

— Про тебя? Нет, ни слова.

— Третьего зовут Джонатан Вон. Он тоже там был. В доме Миттела.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что и я там был.

— Ты там был?!

Босх прикрыл глаза. У него не было никакого объяснения завесе молчания, которой в управлении зачем-то окутали это дело. Он решительно не мог этого понять.

— Гарри, уговор есть уговор. Рассказывай.

Босх обратил внимание, что она впервые за все время назвала его по имени, а не по фамилии. И тем не менее продолжил молчать, пытаясь сообразить, что происходит, и прикидывая, какие последствия может иметь его откровенность.

— Босх?

Это было уже больше похоже на ее обычную манеру разговаривать.

— Ладно. Ручка под рукой есть? Я подкину тебе кое-что для затравки. За остальным будь добра к Ирвингу.

— Я пыталась до него дозвониться. Он даже трубку не берет.

— Возьмет, когда узнает, что ты в курсе этой истории. У него не будет другого выхода.

К тому времени, когда он закончил излагать ей свою версию событий, силы покинули его и у него снова разболелась голова. Больше всего ему сейчас хотелось лечь и уснуть, если получится. И ни о чем не думать.

— Босх, это совершенно невероятная история, — только и сказала Киша, когда он закончил. — Мне очень жаль, что все так случилось с твоей матерью.

— Спасибо.

— А Паундз?

— А что Паундз?

— Он имеет какое-то отношение к этой истории? Ирвинг курировал расследование его убийства, а теперь и эти два тоже.

— Об этом тебе лучше спросить у самого Ирвинга.

— Если мне удастся до него дозвониться.

— Когда будешь звонить, попроси секретаршу передать Ирвингу, что ты звонишь по поручению Марджори Лоуи. Он тебе перезвонит, я это гарантирую.

— Ладно, Босх, и последнее. Мы с тобой не обговорили этот вопрос с самого начала, хотя надо было. Я могу сослаться на тебя в статье?

Босх ненадолго задумался.

— Да, можешь. Хотя не знаю, стоит ли мое имя теперь хоть что-нибудь.

— Спасибо. Ладно, увидимся. Ты настоящий друг.

— Да, я настоящий друг.

Босх повесил трубку и закрыл глаза. Он уже начал задремывать, но тут снова запищал телефон. Звонил Ирвинг, и он был зол.

— Что ты наделал?

— Вы о чем?

— Я только что получил сообщение от какой-то журналистки. Она просила передать, что звонит от имени Марджори Лоуи. Ты что, разговаривал обо всем этом с репортерами?

— Только с одной.

— Что ты ей рассказал?

— Достаточно, чтобы вам не удалось спустить это дело на тормозах.

— Босх…

Он не договорил. В трубке повисло долгое молчание. Босх заговорил первым:

— Вы хотели все замять, да? Отправить в мусор, как когда-то мою мать? Выходит, даже после всего, что случилось, она по-прежнему не имеет никакого значения, да?

— Ты ничего не понимаешь.

Босх уселся на постели. Теперь он был зол как черт. Голова у него немедленно закружилась, и он закрыл глаза, пережидая приступ дурноты.

— Ну так объясните мне. А, шеф? Это вы ничего не понимаете. Я слышал, как вы собираетесь преподнести все это широкой публике. Что никакой связи между Конклином и Миттелом может и не быть. Что за… Вы думаете, я буду молчать? А Вон? О нем вообще нигде никаких упоминаний. Как будто это не он выкинул Конклина из окна и пытался отправить на тот свет меня. И это он прикончил Паундза, а вы ни единым словом об этом не обмолвились. Так как, шеф, может, растолкуете мне, чего же такого я не понимаю, а?

— Босх, послушай меня. Послушай меня, я говорю. На кого работал Миттел?

— Не знаю и знать не хочу.

— Его нанимателями были очень могущественные люди. Возможно, самые могущественные в штате и даже в стране. И…

— Плевать я на них хотел!

— И большинство членов городского совета.

— И что? Что вы пытаетесь мне этим сказать? Что городской совет в полном составе вместе с губернатором, сенаторами и всеми остальными теперь тоже к этому причастны? И вы прикрываете и их задницы тоже?

— Босх, успокойся, пожалуйста, и приди в себя. Ты сам-то хоть понимаешь, что несешь? Разумеется, я ничего подобного сказать не пытаюсь. А пытаюсь я донести до тебя вот что: если имя Миттела всплывет в связи со всей этой историей, это бросит тень на многих очень могущественных людей, которые пользовались его услугами или были в глазах общественности каким-то образом с ним связаны. Это может выйти боком всему управлению в целом и нам с тобой в частности. Во многих отношениях.

Так вот оно что, подумал Босх. Ирвинг как человек прагматичный — возможно, не без участия начальника полиции — предпочел поставить интересы управления и свои собственные выше правды. Все это весьма дурно попахивало. Босха вдруг придавило невероятной усталостью. У него не было сил бороться. Он был сыт по горло.

— А прикрывая их, вы во многих отношениях им помогаете, да? Готов биться об заклад, что вы с начальником управления все утро провели на телефоне, донося эту мысль до каждого из этих ваших влиятельных людей. Теперь они все перед вами в неоплатном долгу. Перед вами и перед управлением. Браво, шеф! Отличный ход! А что до правды — так кого она интересует, эта правда!

— Босх, я хочу, чтобы ты перезвонил этой твоей журналистке. Перезвони ей и скажи, что ты ударился головой и теперь…

— Нет! Не собираюсь я никому звонить. Слишком поздно. Эта история уже выплыла наружу.

— Но не вся целиком. Потому что вся целиком она может выставить в неприглядном свете и тебя самого, так ведь?

Ну вот. Ирвинг все знал. Он или знал все с самого начала, или просто догадался, что Босх воспользовался именем Паундза и в конечном итоге нес ответственность за его смерть. И теперь это знание было оружием против Босха.

— Если я не смогу предотвратить огласку этого дела, — добавил Ирвинг, — возможно, мне придется привлечь тебя к ответственности.

— Мне все равно, — тихо произнес Босх. — Можете делать со мной что хотите, шеф, но вам не удастся замять эту историю. Люди должны знать правду.

— Но правда ли это? И вся ли это правда? Я в этом сомневаюсь и уверен, что в глубине души ты тоже сомневаешься. Всей правды мы никогда не узнаем.

Снова повисла тишина. Босх ждал, что Ирвинг скажет еще что-нибудь, но тот молчал, и Босх повесил трубку. Потом выдернул телефонный шнур из розетки и наконец уснул.

Проснулся Босх на следующее утро в шесть. Ему смутно помнилось, что за это время ему несколько раз пришлось проснуться — один раз для того, чтобы съесть ужин, который был ужасен, и потом еще ради визитов медсестер, которые периодически заглядывали к нему на протяжении всей ночи. В голове стоял туман. Он осторожно потрогал рану на голове и обнаружил, что болит уже не так сильно, как вчера. Он поднялся и немного походил по палате. Его больше не шатало. Отражение в зеркале в уборной тоже порадовало: хотя лилово-багровое великолепие под глазами никуда не делось, зрачки были одинаковыми. Босх решил, что пора уходить. Он оделся и вышел из палаты, взяв портфель и перебросив через руку безнадежно испорченную куртку.

У сестринского поста он вызвал лифт и стал ждать. Одна из медсестричек за конторкой с подозрением во взгляде наблюдала за ним. Видимо, в уличной одежде она его не узнала.

— Прошу прощения, вам помочь?

— Спасибо, я в порядке.

— Вы пациент?

— Бывший. Я выписываюсь. Палата четыреста девятнадцать. Босх.

— Погодите минутку, сэр. Куда вы собрались?

— Домой.

— Что?

— Пришлите мне счет.

Двери лифта распахнулись, и он вошел в кабину.

— Вы не можете уйти просто так! — крикнула сестра. — Подождите, я сейчас позову врача.

Босх поднял руку и помахал ей пальчиками.

— Стойте!

Двери лифта закрылись.

В вестибюле больницы он купил газету, вышел на улицу, поймал такси и велел водителю отвезти его в Ла-Бреа-Парк. По дороге он читал статью Киши Рассел. Она была напечатана на первой полосе и представляла собой, по сути, сокращенное изложение его вчерашнего рассказа. Все подавалось с оговоркой, что необходимо еще дождаться окончательных выводов следствия, которое пока не завершено, но в целом статья была хорошая.

Босх неоднократно упоминался в тексте как источник информации и главное действующее лицо этой истории. Ирвинг также был указан в качестве источника. Видимо, заместитель начальника управления в конце концов все-таки решил выступить на стороне правды, раз уж Босх все равно предал ее гласности. Впрочем, это решение тоже было продиктовано прагматизмом. Во-первых, это создавало видимость того, что он контролирует ситуацию. Во-вторых, позволяло ему быть в этой истории голосом разумной сдержанности. Слова Босха чередовались с напоминаниями от Ирвинга о том, что расследование еще далеко от завершения и окончательные выводы делать пока рано.

Больше всего Босху понравилась та часть статьи, в которой были приведены высказывания нескольких государственных лиц, включая членов городского совета. Все как один утверждали, что потрясены гибелью Миттела и Конклина, а также их причастностью к убийствам и их сокрытию. Кроме того, в статье говорилось о том, что по подозрению в убийстве разыскивается некий Джонатан Вон, работавший на Миттела.

Убийство Паундза упоминалось в статье совсем вскользь. В ней не было ни слова ни о том, что Босх находится под подозрением, ни о том, что он воспользовался именем лейтенанта в своих целях и это привело к гибели Паундза. Киша просто процитировала слова Ирвинга о том, что версия о связи между убийством Паундза и этим делом пока только расследуется, но, судя по всему, Паундз мог напасть на тот же самый след, по которому шел Босх.

Все-таки Ирвинг не выдал Босха, когда говорил с Кишей Рассел, хотя и грозился. Гарри мог объяснить это лишь нежеланием замначальника выносить грязное белье управления на всеобщее обозрение. Правда могла не только повредить Босху, но и бросить тень на все управление в целом. Если Ирвинг и собирался привлечь его к ответственности, то исключительно в рамках внутренних процедур. И никакой публичности.

Арендованный «мустанг» Босха по-прежнему стоял на парковке дома престарелых. Ему повезло: ключи остались болтаться в замке двери, где он оставил их за мгновение до того, как на него напал Вон. Он расплатился с водителем такси и пошел к «мустангу».

Прежде чем ехать к себе в гостиницу, Босх решил прокатиться до Маунт-Олимпуса. Воткнув телефон заряжаться от прикуривателя, он поехал по бульвару Лорел-Каньон.

На Геркулес-драйв он притормозил перед воротами похожего на космический корабль дома Миттела. Ворота были закрыты, и с них до сих пор свисали обрывки желтой полицейской ленты. Машин на подъездной дорожке видно не было. Вокруг царила тишина. Босх знал, что очень скоро здесь появится табличка «ПРОДАЕТСЯ», а затем в этот дом въедет очередной богатый ловкач, который тоже будет считать себя властелином всего, что видит вокруг.

Он поехал дальше. На самом деле, увидеть ему хотелось вовсе не дом Миттела.

Пятнадцать минут спустя Босх съехал на знакомый поворот на Вудро-Вильсон-драйв и обнаружил, что с улицей произошли большие изменения. Его дома больше не было, и его исчезновение так же бросалось в глаза, как отсутствующий зуб в щербатой улыбке.

У обочины перед тем местом, где он когда-то жил, стояли два огромных контейнера для строительного мусора, доверху наполненные какими-то деревяшками, искореженным металлом и битым стеклом — обломками его дома. Рядом стоял передвижной складской контейнер, и Босх предположил — на самом деле понадеялся, — что строители сложили туда остатки его имущества, перед тем как приступать к сносу дома.

Он припарковался и зашагал к выложенной каменными плитами дорожке, которая еще совсем недавно вела ко входу к его дом. Теперь от него остались лишь шесть свай, которые торчали из земли, точно могильные камни. Теоретически на них вполне можно было отстроиться заново. При желании.

Внимание Босха привлекло какое-то движение в зарослях акации у подножия свай. Мелькнуло что-то бурое, потом из кустов медленно показалась голова койота. На Босха он даже не посмотрел, а вскоре и вовсе скрылся в кустах.

Босх еще минут десять стоял, куря сигарету и вглядываясь в заросли, но койот больше не показался. Мысленно попрощавшись с этим местом, Босх развернулся и зашагал обратно к машине. Что-то подсказывало ему, что сюда он больше не вернется.

Когда Босх подъехал к гостинице, город еще только начинал просыпаться. Под окнами его номера с грохотом проехал мусоровоз, собирая накопившиеся за неделю отходы. Босху снова вспомнился его снесенный дом, без остатка уместившийся в двух мусорных контейнерах.

К счастью, от печальных размышлений его отвлек вой полицейской сирены. Он знал, что будет регулярно слышать эти звуки, поскольку чуть дальше по улице находился полицейский участок. Он принялся расхаживать по номеру, не зная, куда себя девать. Пока он торчал здесь, жизнь проходила мимо. Он сварил себе кофе в кофеварке, которую привез из дома, но ощущение тревоги только усилилось.

Тогда он попытался снова почитать газету, но там не оказалось ничего интересного, кроме той самой статьи на первой полосе, которую он уже видел. Тем не менее он рассеянно пролистал тоненький раздел городских новостей. На глаза ему попалась заметка о том, что приемную окружной комиссии оборудуют пуленепробиваемыми экранами, за которыми чиновники смогут укрыться в том случае, если в здание проникнет вооруженный маньяк и примется палить направо и налево. В бешенстве отшвырнув газетный лист, он снова вернулся к первой полосе.

Босх перечитал статью о расследовании. Его не отпускало ощущение, что что-то не так, что они что-то упускают или понимают не до конца. И дело было не в Кише Рассел. К статье у него претензий не было. Проблема заключалась в том, что, когда он прочитал эту историю на бумаге, она перестала казаться ему такой убедительной, какой была, когда он излагал ее Кише, Ирвингу или даже себе самому.

Он отложил газету, откинулся на подушки и, закрыв глаза, принялся вновь прокручивать в голове всю последовательность событий. И только тогда до него наконец дошло, что дело не в изложении на бумаге. Дело в том, что сказал ему Миттел. Босх попытался восстановить в памяти их разговор на безупречно подстриженной лужайке перед роскошным домом. Что было сказано тогда на самом деле? В чем именно Миттел признался?

Босх понимал, что в тот момент Миттел считал свое положение неуязвимым. Босх стоял перед ним, ослабевший, раненый, обреченный, под дулом пистолета, на мушке которого его держал цепной пес Миттела Вон. В такой ситуации человек с настолько раздутым эго едва ли стал бы сдерживаться. Собственно, он и не сдерживался. Похвастался же он тем, как ему удалось заставить Конклина и других плясать под его дудку. И вполне откровенно, хотя и не впрямую, признал, что это он стоял за убийствами Конклина и Паундза. Однако, несмотря на все это, признания в убийстве Марджори Лоуи от него не последовало.

Хотя воспоминания о событиях той ночи у него остались весьма обрывочные, Босх попытался восстановить в памяти точные слова Миттела, но они ускользали. При этом визуально всю сцену он помнил отлично. Миттел стоял перед ним, освещенный морем огней. Губы его двигались, но слов Босх, как ни напрягал память, воспроизвести не мог. А потом вдруг они откуда-то всплыли. Возможность. Миттел назвал смерть Марджори Лоуи возможностью. Можно ли это было считать признанием собственной вины? Имел ли он в виду, что убил ее или организовал ее убийство? Или же просто признавал, что ее смерть дала ему возможность, которой он воспользовался?

Ответов на эти вопросы Босх не знал, и это тяжелым камнем лежало на его груди. Он попытался выбросить эти мысли из головы и мало-помалу начал задремывать, убаюканный шумом города за окном. Даже вой полицейских сирен звучал успокаивающе. За мгновение до того, как окончательно провалиться в сон, он вдруг резко открыл глаза.

— Отпечатки! — произнес он вслух.

Через тридцать минут, успев принять душ, побриться и переодеться в чистую одежду, он уже ехал в деловую часть города. На нем были темные очки, так что синяки под глазами были надежно скрыты. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он послюнил пальцы и тщательно пригладил свои вьющиеся волосы, чтобы не так бросалась в глаза выбритая проплешина с зашитой раной.

Доехав до университетской больницы, он припарковался поближе к въезду в гараж окружного бюро судебно-медицинской экспертизы. Оттуда через открытую дверь он прошел внутрь, на ходу махнув охраннику. Тот знал его в лицо и кивнул в ответ. Формально следователям не разрешалось пользоваться черным ходом, но Босх делал это много лет и не собирался прекращать эту практику до тех пор, пока кто-нибудь не возведет это в ранг федерального преступления. Охранник, сидевший у входа в гараж за грошовую зарплату, казался не слишком подходящим для этого кандидатом.

Он поднялся на второй этаж в помещение бюро, надеясь встретить там кого-нибудь из числа тех своих знакомых, с которыми он за годы службы умудрился не испортить отношений.

Он толкнул дверь и первым делом почувствовал запах свежесваренного кофе. Впрочем, это было единственное, что его порадовало, потому что, кроме Ларри Сакаи, который расположился за столом с газетой, больше в помещении никого не было. Сакаи был патологоанатом, которого Босх всегда терпеть не мог и подозревал, что чувство это взаимно.

— Гарри Босх, — протянул Сакаи, оторвавшись от газеты. — Долго жить будешь. Я как раз про тебя читаю. Тут написано, что ты сейчас в больнице.

— Нет, Сакаи, я сейчас здесь. Видишь меня? А Линча или Хаунчелла где-нибудь поблизости нет?

Линч с Хаунчеллом были всегда готовы без лишних слов оказать Босху услугу. Он очень тепло к ним относился.

— Не-а, оба на выезде. Утро выдалось урожайное. Кажется, для нашего брата снова настают тучные времена.

Про Сакаи в управлении ходили слухи, что тот как-то раз, участвуя в разборе одного из рухнувших в результате землетрясения многоквартирных домов, взял с собой камеру и наделал снимков погибших — их придавило потолочной плитой прямо в собственных постелях. Снимки он впоследствии продал газетчикам под вымышленным именем. Такой вот он был человек.

— А кто вообще есть?

— Никого, Босх, только я один. Чего тебе надо?

— Ничего.

Босх развернулся было, чтобы уйти, но потом заколебался. Ему необходимо было проверить «пальчики», а ждать не хотелось. Он снова посмотрел на Сакаи:

— Послушай, Сакаи, сделай мне одно одолжение. Позарез нужно. За мной не заржавеет.

Сакаи наклонился вперед в своем кресле. Изо рта у него торчала зубочистка.

— Прямо даже и не знаю, Босх. Это примерно так же заманчиво, как если бы больная СПИДом старая шлюха предложила бы мне бонусом еще разок перепихнуться бесплатно, если я заплачу за первый раз.

Сакаи громко расхохотался, весьма довольный собственным остроумием.

— А, ну ладно.

Босх развернулся и вышел за дверь, изо всех сил стараясь не дать волю гневу. Однако, не успел он сделать и пары шагов по коридору, как Сакаи окликнул его — как, собственно, он и надеялся. Босх сделал глубокий вдох и вернулся в бюро.

— Босх, ну что ты сразу, я же не сказал, что не стану тебе помогать. Я прочитал твою историю и очень тебе сочувствую.

«Ага, вижу я, как ты сочувствуешь», — подумал Босх, но вслух этого говорить не стал.

— Угу, — буркнул он вместо этого.

— Что тебе надо?

— Снять «пальчики» с одного из клиентов в морозильнике.

— С которого именно?

— С Миттела.

Сакаи кивнул в сторону газеты, которую бросил на столе.

— Это тот самый Миттел, да?

— Во всяком случае, я другого не знаю.

Сакаи некоторое время помолчал, обдумывая просьбу Босха.

— Вообще-то, мы жмуров дактилоскопируем только по запросу того, кто ведет дело.

— Сакаи, не канифоль мне мозги. Мы с тобой оба прекрасно знаем, что это дело веду не я. Но мне нужны отпечатки. Ты сделаешь их для меня или я попусту трачу тут время?

Сакаи поднялся. Они с Босхом оба знали, что если сейчас, после всех этих предисловий, он даст задний ход, то в мире сурового мужского взаимодействия с его неписаными правилами Босх окажется перед ним в выигрышном положении. Если же Сакаи сдержит свое слово и снимет-таки отпечатки, моральное превосходство будет на его стороне.

— Босх, утихомирься. Будут тебе твои «пальчики». Посиди пока тут, выпей кофе. Не забудь только бросить четвертак в коробочку.

Босху претила идея оказаться в долгу перед Сакаи, но дело того стоило. Эти отпечатки были единственным способом поставить в деле точку. Ну или же начать расследование заново.

Босх неторопливо пил кофе. Минут через пятнадцать эксперт вернулся, помахивая в воздухе дактилоскопической картой с не просохшими еще чернилами. Он протянул ее Босху и отошел налить себе кофе.

— Ты точно снял их с Миттела, не перепутал?

— Не перепутал. У нас все клиенты подписаны. И потом, он расшибся едва ли не в лепешку, когда падал. Тут даже если захочешь, не перепутаешь.

— Рад это слышать.

— А знаешь, сдается мне, что в этой вашей истории все не настолько однозначно, как вы это пытаетесь представить, если ты тайком приходишь сюда за отпечатками.

— Там все однозначнее не придумаешь, Сакаи, об этом можешь не беспокоиться. Только смотри, если мне начнут названивать репортеры с вопросами, зачем мне понадобились «пальчики», тебе несдобровать.

— Босх, не нервничай так. Бери свои отпечатки и вали. В жизни не видел человека, который умудрился бы настолько испортить настроение тому, кто только что оказал ему услугу.

Босх швырнул стаканчик из-под кофе в мусорку и направился к двери, но на пороге остановился.

— Спасибо.

Он с трудом выдавил из себя слова благодарности. Сакаи был первостатейным придурком.

— Помни, Босх, ты у меня в долгу.

Босх посмотрел на Сакаи. Тот размешивал в стаканчике сливки. Босх вернулся и, вытащив из кармана четвертак, бросил его в жестяную коробку с прорезью, которую в бюро именовали «кофейным фондом».

— Вот, это за твой кофе, — сказал Босх. — Мы в расчете.

С этими словами он вышел за дверь и, уже идя по коридору, услышал, как Сакаи от души обложил его непечатными словами. Для Босха это был знак, что, возможно, в мире не все еще потеряно. Во всяком случае, в его мире.

Пятнадцать минут спустя он подъехал к Паркер-центру, и тут до него дошло, что у него есть проблема. Ирвинг так и не вернул ему удостоверение — оно было вещественным доказательством, поскольку его извлекли из кармана пиджака Миттела. Поэтому пришлось ему слоняться у входа до тех пор, пока он не увидел группку детективов и административных работников, направлявшихся в здание из того крыла, в котором располагался городской муниципалитет. Смешавшись с ними, он вошел в вестибюль и беспрепятственно проскользнул мимо дежурного незамеченным.

Поднявшись в отдел дактилоскопирования, он отыскал Хирша — тот сидел за своим компьютером — и спросил, осталась ли у него еще копия отпечатков с пряжки ремня.

— Да, я все ждал, когда вы за ними придете.

— Я принес вам еще одни «пальчики». Мне нужно, чтобы вы их сравнили.

Хирш практически не колебался:

— Ну давайте посмотрим на ваши «пальчики».

Босх достал из портфеля дактилоскопическую карту, которую сделал по его просьбе Сакаи, и протянул ее Хиршу. Тот покрутил ее, внимательно разглядывая отпечатки.

— Вам ведь не нужно, чтобы я прогонял их через компьютер, да? Вы просто хотите сравнить их с теми, которые принесли в прошлый раз?

— Именно.

— Ну, если вы готовы немного подождать, я посмотрю их прямо сейчас.

— Я готов ждать сколько понадобится.

Хирш вытащил из ящика стола копию и положил ее рядом со свежей дактилоскопической картой, после чего принялся разглядывать их под увеличительным стеклом. Его глаза перескакивали с карты на карту, как будто следя за теннисным мячом, летавшим через сетку туда-сюда.

Напряженно наблюдая за тем, как Хирш работает, Босх вдруг поймал себя на том, что ему сейчас больше всего на свете хочется, чтобы эксперт вскинул на него глаза и сказал, что отпечатки на обоих карточках совпадают. Ему очень хотелось поставить в этом деле точку и выбросить его из головы.

После пяти минут молчания теннисный матч был окончен, и Хирш, оторвавшись от лупы, сообщил ему результат.

Выглянув из кабинета и увидев на диванчике перед дверью Босха, Кармен Инохос, похоже, была приятно удивлена.

— Гарри! Как вы себя чувствуете? Я не ожидала вас сегодня увидеть.

— Почему? Разве я не записан на сегодня?

— Да, но я прочитала в газете, что вы в больнице.

— Я выписался.

— Вам не кажется, что это была не лучшая идея? Выглядите вы…

— Ужасно?

— Я не хотела этого говорить. Заходите.

— Вообще-то, чувствую я себя намного паршивей, чем выгляжу.

— Почему? В чем дело?

— Потому что все было зря.

Это заявление вызвало на лице Инохос озадаченное выражение.

— Что вы имеете в виду? Я прочитала статью. Вы раскрыли убийства, включая убийство вашей матери. Я думала…

— Доктор, не стоит верить всему, что пишут в газетах. Позвольте мне кое-что вам объяснить. Моя так называемая миссия привела к тому, что два человека были убиты, а еще один погиб от моих рук. Я раскрыл… так, дайте-ка посчитаем… одно, два, три убийства, что неплохо. Но то убийство, которое я намеревался раскрыть, я так и не раскрыл. Иными словами, я бегаю по кругу, а в это время вокруг меня гибнут люди. И как, по-вашему, я должен себя чувствовать?

— Вы что, пили?

— Выпил пару банок пива за обедом, но обед был длинный, и, думаю, две бутылки пива — это минимум, которым можно было обойтись, учитывая все то, что я вам только что рассказал. Но я не пьян, если это то, что вас интересует. И я не на работе, так что какая разница?

— Я думала, мы с вами договорились снизить количество…

— Ой, да в гробу я все это видел. Мы с вами живем в реальном мире. Так, кажется, вы это называли? Реальный мир? С момента нашего последнего разговора я убил человека, док. А вы хотите поговорить о том, сколько я выпил. Как будто это теперь имеет вообще какое-то значение.

Босх вытащил сигареты и закурил. Пачку и зажигалку он оставил на подлокотнике кресла. Кармен Инохос долго смотрела на него, прежде чем снова заговорить.

— Вы правы. Простите. Давайте перейдем к тому, что кажется мне сутью проблемы. Вы сказали, что так и не раскрыли убийство, которое намеревались раскрыть. Это, вне всякого сомнения, убийство вашей матери. Я, конечно, могу ориентироваться только на то, что я прочитала в прессе, однако в сегодняшней статье в «Таймс» говорится, что ее убийство — дело рук Гордона Миттела. Вы хотите сказать, теперь у вас есть твердая уверенность в том, что это совершенно неверно?

— Да. Теперь у меня есть твердая уверенность в том, что это совершенно неверно.

— Откуда?

— Все просто. Отпечатки пальцев. Я съездил в морг, взял там отпечатки пальцев Миттела и сравнил их с отпечатками на орудии убийства. На ремне. Они не совпали. Это не он ее убил. Он ни при чем. Только не поймите меня неправильно, я вовсе не терзаюсь угрызениями совести по поводу Миттела. Он стоял за убийствами как минимум нескольких человек. Мне известно по меньшей мере о двух таких случаях, кроме того, он собирался убить и меня тоже. Так что и хрен с ним. Он получил по заслугам. А вот гибель Паундза и Конклина — на моей совести, и мне жить с этим всю жизнь. Так или иначе мне придется за это расплачиваться. Просто мне было бы немного легче, если бы их гибели было какое-то оправдание. Хотя бы какое-нибудь. Понимаете, что я имею в виду? Но никакого оправдания нет. Больше нет.

— Я понимаю. Только я не… я не очень знаю, как нам с вами быть дальше. Хотите поговорить о ваших чувствах относительно Паундза и Конклина?

— Не особенно. Я и так в последнее время только об этом и думал. Ни один из них не был невинным агнцем. За каждым числилось немало грешков. Но ни один из них не заслужил такой смерти. Особенно Паундз. Господи… Я не могу об этом говорить. Я даже думать об этом не могу.

— И как тогда вы будете жить дальше?

— Не знаю. Как я сказал, мне придется за это расплачиваться.

— А в управлении что-нибудь собираются делать по этому поводу?

— Я не знаю. Честно говоря, мне плевать. Не управлению это решать. Это мне решать, какого наказания я заслуживаю.

— Гарри, что это значит? Вы меня беспокоите.

— Не переживайте, я в ящик не пойду. Это не в моем духе.

— В какой ящик?

— Я не собираюсь пускать пулю себе в лоб.

— Из того, что вы мне сегодня рассказали, я вижу, что вы уже приняли на себя ответственность за то, что произошло с этими двумя. Вы не пытаетесь ее отрицать. По сути говоря, вы отрицаете отрицание. Это фундамент, на котором можно что-то выстроить. Но меня беспокоят эти разговоры про наказание. Вы должны жить дальше, Гарри. Что бы вы с собой ни сделали, их это не вернет. Так что самое лучшее, что вы можете сделать, это просто жить дальше.

Босх ничего не сказал. Он внезапно почувствовал, что устал от всех этих консультаций, от ее постоянного вмешательства в его жизнь. Его переполняли бессилие и горечь.

— Вы не против, если мы на сегодня закончим? — спросил он. — Я что-то неважно себя чувствую.

— Я все понимаю. Конечно. Но я хочу, чтобы вы кое-что мне пообещали. Пообещайте, что, прежде чем вы примете какое-то решение, мы с вами еще раз встретимся и поговорим.

— Вы имеете в виду решение о моем наказании?

— Да, Гарри.

— Хорошо, мы с вами встретимся и поговорим.

Он поднялся на ноги и попытался выдавить из себя улыбку, но она получилась больше похожей на недовольную гримасу. И тут он кое-что вспомнил.

— Да, кстати, простите, что не перезвонил вам тогда. Я ждал звонка и не мог занимать линию, а потом просто закрутился и забыл. Надеюсь, вы не хотели сообщить мне что-то важное, а просто звонили узнать о моем самочувствии?

— Не переживайте. У меня и у самой это из головы вылетело. Я звонила узнать, как вы тогда пережили разговор с Ирвингом. И еще хотела спросить, нет ли у вас желания поговорить про фотографии. Сейчас это все уже не имеет значения.

— Вы их посмотрели?

— Да. У меня возникла пара соображений, но…

— Я хотел бы их выслушать.

Босх снова опустился в кресло. Инохос некоторое время смотрела на него, обдумывая его предложение, потом все-таки решила продолжить:

— Они у меня в столе.

Она наклонилась, чтобы достать конверт с фотографиями из нижнего ящика стола, и на мгновение практически исчезла из виду. Потом выпрямилась и положила конверт на стол.

— Думаю, лучше будет, если вы их заберете.

— Ирвинг забрал у меня дело и коробку с вещдоками. Теперь у него в руках все материалы дела, за исключением этих фотографий.

— Кажется, вы то ли этому не слишком рады, то ли не очень ему доверяете. Это что-то новое.

— Так вы же сами говорили, что я никому не доверяю.

— Почему вы не доверяете Ирвингу?

— Не знаю. Я только что лишился подозреваемого. Гордон Миттел не убивал, так что я вынужден начать все с нуля. Я тут подумал о статистике…

— И?..

— Ну, я не помню точных цифр, но в довольно большом проценте случаев об убийстве в полицию заявляет тот, кто его совершил. Ну, к примеру, муж звонит в слезах и говорит, что у него пропала жена. И чаще всего оказывается, что он всего лишь плохой актер. Он сам ее убил и считает, что если он сам позвонит в полицию, то все сразу поверят, что он ни при чем. Возьмите для примера хоть дело братьев Мендес. Один из них звонит весь в слезах и соплях и говорит, что обнаружил маму и папу мертвыми. А потом выясняется, что это они с братцем их застрелили. Или вот еще был пару лет назад случай. Пропала маленькая девочка. Дело было в районе Лорел-Каньон. Разумеется, информация сразу же попала в прессу. Люди немедленно собрались и организовали поиски, и через несколько дней один из поисковиков, мальчик-подросток, живший по соседству, обнаружил ее тело под стволом упавшего дерева неподалеку от горы Лукаут. Оказалось, что он сам же ее и убил. Я за пятнадцать минут его расколол. С самого начала поисков ждал, кто же найдет тело. Против статистики не попрешь. Так что у меня был подозреваемый еще даже до того, как выяснилось, кто он.

— Тело вашей матери нашел Ирвинг.

— Вот именно. И он был знаком с ней до этого. Он как-то мне об этом рассказал.

— Эта теория кажется мне слегка притянутой за уши.

— Угу. Про Миттела тоже почти все так думали. Ровно до того момента, как выудили его из бассейна.

— Неужели у вас нет никакой альтернативной версии? Может, те двое, которые вели следствие с самого начала, были правы и ваша мать погибла от рук сексуального маньяка, искать которого оказалось бесполезно?

— Альтернативные версии есть всегда.

— Но вам всегда хочется первым делом обвинить кого-то влиятельного, человека из высших кругов. Возможно, в данном случае это не так. Возможно, это всего лишь подсознательное выражение вашего желания обвинить общество в том, что случилось с вашей матерью… и с вами.

Босх покачал головой. Он не желал этого слушать.

— Знаете, я сейчас не в состоянии выслушивать этот птичий язык, на котором вы, психологи, разговариваете. Я не… Давайте лучше поговорим о фотографиях, а?

— Простите.

Инохос посмотрела на конверт с таким выражением, словно могла разглядеть лежащие внутри снимки.

— Ну, в общем, я с трудом заставила себя на них посмотреть. Особой ценности для судебной экспертизы они не представляют. На них запечатлено так называемое декларативное убийство. То обстоятельство, что ремень был оставлен на ее шее, по всей видимости, говорит о том, что убийца хотел, чтобы полицейские знали, как именно он ее убил, что он обдуманно это сделал, что жертва была в полной его власти. Кроме того, я думаю, что выбор места тоже имеет значение. Мусорный бак был без крышки. Он был открыт. Это наводит на мысль, что убийца хотел не скрыть тело, а…

— Он тем самым хотел сказать, что она мусор.

— Совершенно верно. Опять-таки декларация. Если бы он пытался просто избавиться от тела, он мог бы бросить ее где угодно в том переулке, но он выбрал открытый мусорный бак. Сознательно или подсознательно, но это была декларация, заявление. Но для того, чтобы сделать о каком-то человеке подобное заявление, необходимо до какой-то степени его знать. Следовательно, он ее знал. Знал, что она была проституткой. Знал достаточно, чтобы считать себя вправе судить ее.

Босх снова подумал про Ирвинга, но вслух этого не сказал.

— Ну, — произнес он вместо этого, — это же могло быть и заявлением в адрес всех женщин в целом? Например, это мог быть какой-нибудь ненормальный говнюк — прошу прощения, — какой-нибудь псих, который ненавидел всех женщин и считал их мусором? В таком случае ему не обязательно было ее знать. Или, возможно, это был кто-то, кто просто хотел убить проститутку, не важно, какую именно, чтобы сделать заявление о них.

— Да, такое тоже не исключено, но, как и вы, я тоже знаю статистику. Ненормальные говнюки такого склада, о котором вы говорите, — мы, психологи, на своем птичьем языке называем их социопатами — встречаются куда реже, чем те, кто выбирает конкретные цели, конкретных женщин.

Босх лишь покачал головой и устремил взгляд за окно.

— Что такое?

— Да просто меня это бесит, вот и все. Судя по материалам дела, тогда никто толком не проверил круг ее общения — ни соседей, никого. Теперь, конечно, уже невозможно все это сделать. У меня от этого просто руки опускаются.

Он подумал о Мередит Роман. Можно, конечно, было съездить к ней и попробовать расспросить ее о знакомых и клиентах его матери, но он не был уверен, что вправе напоминать ей о том периоде ее жизни.

— Не забывайте, — заметила Инохос, — в шестьдесят первом году, возможно, казалось, что это дело раскрыть попросту невозможно. Они могли даже не знать, с какой стороны к нему подступиться. В те времена подобные вещи происходили далеко не так часто, как сейчас.

— Сейчас раскрыть такие дела тоже практически невозможно.

Они немного помолчали. Босх обдумывал вероятность того, что его мать стала случайной жертвой какого-нибудь маньяка, серийного убийцы, который давным-давно сгинул в пучине времен. Если это в самом деле было так, его частное расследование можно было считать оконченным. Оно уперлось в тупик.

— А еще какие-нибудь мысли по поводу фотографий у вас есть?

— Это, в общем-то, и все… Нет, погодите. Есть еще один момент. Впрочем, возможно, вы и без меня обратили на него внимание.

Она взяла конверт и, открыв его, начала доставать одну из фотографий.

— Я не хочу на это смотреть, — поспешно произнес Босх.

— Вашей матери на снимке нет. Только ее одежда, разложенная на столе. На одежду вы посмотреть сможете?

Инохос остановилась, выжидательно глядя на Босха. Тот махнул ей рукой, чтобы продолжала.

— Я уже видел ее одежду.

— Тогда, возможно, вам уже приходила в голову эта мысль.

Инохос положила перед ним фотографию, и он наклонился вперед, чтобы лучше ее разглядеть. Цветной снимок пожелтел от старости, несмотря на то что все это время лежал в конверте. Те же самые вещи, которые находились в коробке с вещдоками, были разложены на столе таким образом, что образовывали контуры тела — так их могла бы разложить на кровати женщина, собираясь перед выходом. Ремень с пряжкой в форме ракушки тоже там присутствовал, хотя находился между блузкой и черной юбкой, а не на воображаемой шее.

— В общем, — произнесла Инохос, — мне показалось, что ремень выпадает из общей картины.

— Вы имеете в виду орудие убийства? — уточнил Босх.

— Да. Смотрите, он с крупной серебряной пряжкой и украшен по всей длине маленькими серебряными ракушками. Вещь довольно броская.

— Ну да.

— А пуговицы на блузке золотые. Кроме того, на снимках с места преступления видно, что на вашей матери были золотые серьги в форме капелек и золотая же цепочка на шее. Плюс браслет.

— Ну да, я в курсе. Все это было в коробке с вещдоками.

Босх не мог понять, к чему она клонит.

— Гарри, это не универсальное правило, поэтому я не очень уверена, стоит ли об этом говорить. Но обыкновенно люди — женщины — не смешивают в одном комплекте золото с серебром. И на мой взгляд, ваша мать очень тщательно подбирала наряд для этого вечера. Украшения, которые она надела, сочетаются с пуговицами на блузке. И вообще, весь наряд выглядит очень продуманным. У нее определенно был хороший вкус. Мне кажется, она не надела бы этот пояс в комплекте со всеми остальными вещами. Во-первых, он серебряный, во-вторых, слишком броский.

Босх ничего не сказал. У него наклевывалась какая-то мысль, но он пока что не мог ухватить ее.

— И последний момент. Эта юбка застегивается на пуговицы на бедре. Такие до сих пор носят, и у меня даже есть подобная. Так вот, эта модель удобна тем, что из-за широкого пояса ее можно носить как с ремнем, так и без. И шлевок для ремня на ней нет.

Босх взглянул на снимок:

— Точно, нет.

— Вот именно.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Что это мог быть не ее ремень. Он мог принадлежать…

— Но он принадлежал ей. Я его помню. Ремень с пряжкой в виде ракушки. Это был мой подарок ей на день рождения. Я тогда подтвердил полицейским, что это ее ремень. Когда Маккитрик приезжал ко мне в интернат, чтобы рассказать мне о ее смерти.

— Ну что ж… Значит, все, что я собиралась сказать, не имеет никакого смысла. Возможно, когда она вошла в квартиру, убийца уже поджидал ее там с ремнем в руках.

— Нет, ее убили не в квартире. Место преступления так и не было установлено. Послушайте, бог с ним, с ремнем. Что вы собирались сказать?

— Ну, у меня была теория, что, возможно, этот ремень принадлежал какой-нибудь другой женщине, которая могла стать для убийцы побуждающим фактором. В психологии это называется переносом агрессии. Теперь, в свете открывшихся новых обстоятельств, обсуждать это не имеет смысла, но у меня есть примеры этой теории. Допустим, мужчина берет чулки своей бывшей подружки и душит ими другую женщину. В его сознании он душит свою бывшую. Что-то в таком духе. Я хотела выдвинуть версию, что в случае с ремнем это могло быть именно так.

Но Босх уже не слушал Инохос. Его взгляд был устремлен за окно, но он ничего не видел. Головоломка сошлась. Серебро и золото, ремень с двумя разношенными дырочками, две подруги, считавшие себя практически сестрами. Одна за двух и две за одну.

Потом одна решила уйти. Нашла себе принца на белом коне.

Второй уходить было некуда.

— Гарри, вам нехорошо?

— Кажется, у вас получилось. — Он повернулся к Инохос.

— Что получилось?

Ни слова не говоря, он взял с пола портфель и вытащил фотографию, сделанную на балу по случаю Дня святого Патрика больше трех десятилетий назад. Рассчитывать на это было глупо, но он не мог не проверить. На этот раз он смотрел не на свою мать. Он смотрел на Мередит Роман за спиной у сидевшего за столом Джонни Фокса. И только сейчас увидел, что на ней тот самый ремень с серебряной пряжкой в виде ракушки. Она одолжила его у подруги.

И тут до него дошло. Мередит тогда помогла ему выбрать этот ремень в подарок матери. Это она посоветовала ему взять именно его, но не потому, что он был во вкусе его матери, а потому, что он понравился ей самой и она рассчитывала, что сможет время от времени его одалживать. Ведь две подруги делились друг с другом всем, что у них было.

Босх сунул фотографию обратно в портфель, закрыл его и поднялся.

— Мне надо идти.

Чтобы попасть в здание Паркер-центра, Босху пришлось прибегнуть к тому же приему, что и в прошлый раз. Выходя из лифта на пятом этаже, он практически врезался в Хирша, который собирался ехать вниз. Босх ухватил молодого эксперта за локоть и держал в вестибюле до тех пор, пока лифт не уехал.

— Вы домой?

— Во всяком случае, собирался.

— Мне нужна еще одна услуга. Я угощу вас обедом, ужином, чем скажете, если вы сделаете это для меня. Это важно и не займет много времени.

Хирш мрачно посмотрел на него. Судя по всему, он уже не раз пожалел, что вообще связался с Босхом.

— Как это говорится, Хирш? Коготок увяз, всей птичке пропасть? Что скажете?

— Никогда в жизни такой поговорки не слышал.

— Ну а я слышал.

— Мы с моей девушкой договорились поужинать сегодня в ресторане, и я…

— Очень за вас рад. Это не займет у вас много времени. А потом сможете ужинать сколько вашей душе угодно.

— Ладно. Что вам нужно?

— Хирш, вы мой герой, вы знаете это?

Босх очень сомневался, что у Хирша вообще есть девушка. Они вернулись в лабораторию. Времени было почти пять, так что все уже разошлись. Босх поставил портфель на пустой стол, открыл его и нашел рождественскую открытку, которую ему когда-то прислала Мередит Роман, она же Кэтрин Регистер. Осторожно держа за уголок, он вытащил ее и показал Хиршу.

— Ее мне прислали по почте пять лет назад. Как думаете, получится снять с нее отпечатки? Я имею в виду, отпечатки отправителя. Мои-то, разумеется, тоже должны там быть.

Хирш свел брови на переносице и внимательно изучил открытку. Потом глубоко задумался, выпятив нижнюю губу.

— Ну, попробовать-то точно можно. Отпечатки на бумаге обычно хорошо сохраняются. Кожное сало долго остается стабильным и иногда оставляет след на бумаге, даже когда уже испаряется с поверхности. Открытка лежала в конверте?

— Да, пять лет, до прошлой недели.

— Это хорошо.

Хирш аккуратно взял открытку из рук Босха и, подойдя к рабочему столу, раскрыл ее и прикрепил к приборному столику.

— Начну с разворота. Там шансов больше. Вы-то вряд ли внутри сильно наследили, а вот человек, который подписывает открытку, всегда придерживает ее пальцами. Ничего, если я ее немного попорчу?

— Делайте все, что необходимо.

Хирш внимательно осмотрел открытку через увеличительное стекло, потом легонько подул на поверхность. Затем из батареи спреев в баллончиках вытащил тот, на котором значилось «Нингидрин», и распылил его содержимое над поверхностью открытки. Через несколько минут ее края начали окрашиваться в фиолетовый цвет, а потом на картоне, точно распускающиеся бутоны, стали одно за другим проступать светлые пятна. Отпечатки.

— Надо получше их проявить, — пробормотал себе под нос Хирш.

Он окинул батарею баллончиков взглядом и в конце концов нашел, что искал. Это оказалась бутылочка с надписью «Хлорид цинка». Он распылил вещество над открыткой.

Отпечатки приобрели темно-фиолетовый оттенок набрякших грозовых туч. Хирш снял с полки бутылочку с этикеткой, на которой красовалась аббревиатура «ФП». Это означало «Физический проявитель». После того как открытка была сбрызнута проявителем, отпечатки стали серовато-черными и более четкими. Хирш принялся изучать их при помощи увеличительного стекла с подсветкой.

— Думаю, этого будет достаточно. Лазер нам не понадобится. Так, детектив, а теперь смотрите сюда.

Хирш указал на отпечаток, оставленный, по-видимому, большим пальцем руки слева от подписи Мередит Роман, а также на два отпечатка поменьше сверху.

— Их, скорее всего, оставил тот, кто писал, когда придерживал открытку. Вы могли каким-то образом так к ней прикоснуться?

Хирш поднес пальцы к открытке, продемонстрировав, в каком положении должна была находиться рука, оставившая отпечатки. Босх отрицательно покачал головой.

— Я только открыл ее и прочитал. Думаю, это и есть те отпечатки, которые нам нужны.

— Ясно. А теперь что?

Босх достал из портфеля дактилоскопические карты, которые Хирш вернул ему накануне, и отыскал среди них «пальчики», снятые с ремня с пряжкой в виде ракушки.

— Вот, — произнес он. — Сравните их с отпечатками с открытки.

— Без проблем.

Хирш снова вооружился увеличительным стеклом с подсветкой и принялся сличать отпечатки, водя глазами туда-сюда.

Босх попытался восстановить картину произошедшего. Марджори Лоуи собиралась ехать в Лас-Вегас, чтобы выйти там замуж за Арно Конклина. Сама мысль об этом должна была быть для нее чем-то до абсурдного восхитительным. Она поехала домой за вещами. Они с Конклином собирались ехать всю ночь без передышки. Если Арно хотел взять с собой свидетеля, Марджори, вероятно, должна была найти свидетельницу. Возможно, она поднялась к Мередит и попросила ее поехать с ними в Вегас. Или, например, решила забрать ремень, подаренный сыном. Или вообще хотела попрощаться.

Но между подругами что-то произошло. И в ту ночь, которая должна была стать в жизни Марджори самой счастливой, Мередит убила ее.

Босху вспомнились протоколы допросов из уголовного дела. Мередит сказала Эноу с Маккитриком, что вечеринка, на которую Марджори собиралась пойти в свой последний вечер, была организована Джонни Фоксом. Но сама Мередит туда не пошла, поскольку, по ее словам, накануне Фокс избил ее и выглядела она непрезентабельно. Детективы отметили в деле, что у нее была разбита губа, а на лице красовался синяк.

Как же они не догадались? Мередит получила эти травмы, когда убивала Марджори. Капелька крови на блузке Марджори принадлежала Мередит.

Впрочем, Босх знал, почему они не догадались. Даже если у Маккитрика с Эноу и возникли какие-то подозрения, они отмахнулись от них, потому что Мередит была женщиной. И потому что Фокс подтвердил ее историю. Он признался, что в самом деле избил ее.

Теперь Босх представлял себе, как все произошло. Мередит убила Марджори, а несколько часов спустя позвонила Фоксу, когда тот играл в карты, и все ему рассказала. А потом попросила его помочь ей избавиться от тела и скрыть ее причастность к убийству.

Фокс, видимо, с готовностью пришел ей на помощь и даже подтвердил, что избил ее, поскольку сразу увидел всю картину целиком. Да, гибель Марджори лишала его источника дохода, зато он приобретал инструмент воздействия на Конклина с Миттелом. А нераскрытое, это убийство еще больше оказывалось ему на руку. В таком случае Фокс становился для этих двоих пожизненной угрозой. Он мог в любой момент пойти в полицию и обвинить Конклина в убийстве.

Вот только Фокс не отдавал себе отчета в том, что Миттел ничуть не уступает ему ни в жестокости, ни в изобретательности. Год спустя на бульваре Ла-Бреа он за это поплатился.

Мотивация Фокса была ясна, а вот с Мередит дело обстояло несколько сложнее. Могла ли она сделать это из тех соображений, которые пришли в голову Босху? Способно ли было «предательство» подруги толкнуть ее на убийство? Босх начал подозревать, что он все равно что-то упускает из виду и ему до сих пор не все известно. Надо было ехать к Мередит Роман. Все точки над «и» могла расставить только она.

И тут в голову Босху пришла одна мысль. По данным судебной экспертизы, смерть Марджори Лоуи наступила где-то около полуночи. А звонок Фоксу, после которого он сорвался и уехал из клуба прямо посреди игры, поступил только часа через четыре. Что Мередит делала у себя в квартире с трупом лучшей подруги наедине четыре часа?

— Детектив?

Босх очнулся от своих мыслей и посмотрел на Хирша. Тот несколько раз энергично кивнул.

— Ну что, есть какой-нибудь результат?

— Бинго!

Босх лишь молча кивнул. Он получил подтверждение не только того, что отпечатки совпадали. На поверку все, что он в своей жизни привык принимать за незыблемые истины, могло оказаться такой же фальшивкой, как и Мередит Роман.

Небо над городом было цвета нингидриновой кляксы на белой бумаге. Ясное и безоблачное, оно темнело и становилось все более фиолетовым по мере того, как сгущались сумерки. Босху вспомнилось, как он рассказывал Джаз про лос-анджелесские закаты, и он подумал, что даже закаты — ложь. Все на свете — ложь.

Он припарковал свой «мустанг» у обочины дороги перед домом Кэтрин Регистер. Это была еще одна ложь. Женщину, которая здесь жила, звали Мередит Роман. Она изменила имя, но это не способно было ни исправить то, что она совершила, ни снять с нее вину.

В окнах не было видно ни света, ни каких-либо других признаков жизни. Босх готов был ждать, но не хотел оставаться в машине наедине со своими мыслями. Он вышел из «мустанга», пересек лужайку и постучал в дверь.

Никто не открывал, и он, вытащив сигарету, приготовился закурить, как вдруг замер точно громом пораженный. Он всегда по привычке хватался за сигареты, оказавшись на месте преступления с застарелыми трупами. Рефлексы сработали еще до того, как сознание зафиксировало характерный запашок. Он был совсем слабый, еле уловимый и тем не менее вполне отчетливый. Босх оглянулся, но на улице никого не было. Он нажал на ручку двери, и она подалась. Его обдало волной прохладного воздуха, а следом нахлынул запах.

В доме было очень тихо, лишь в спальне негромко гудел кондиционер. Там Босх ее и нашел. Он сразу же понял, что Мередит Роман была мертва уже несколько дней. Она лежала в кровати, до подбородка укрытая одеялом. Виднелось лишь одно ее лицо, вернее, то, что от него осталось. Всматриваться Босх не стал. Признаки разложения и без того были слишком очевидны. Судя по всему, она умерла едва ли не в тот день, когда он к ней заезжал.

На прикроватной тумбочке стояли два пустых стакана, початая бутылка водки и пустой пузырек из-под таблеток. Босх наклонился взглянуть на наклейку. Это было снотворное.

Мередит взглянула в лицо собственному прошлому, вынесла себе приговор и сама же его исполнила. Уплыла на голубом каноэ, как у них в полиции между собой называли смерть от передозировки валиума. Совершила самоубийство. Конечно, до результатов судмедэкспертизы выводы делать было рано, но выглядело все именно так. Босх покосился в сторону комода, поскольку, заходя, видел там коробку с салфетками; нужно было перед уходом протереть все, к чему он прикасался. И заметил рядом с фотографиями в позолоченных рамках конверт со своим именем.

Он взял его, вытащил из коробки несколько салфеток и вышел из комнаты. В гостиной, где запах был не таким ужасным, он перевернул конверт, чтобы вскрыть его, и заметил, что клапан надорван. Конверт уже открывали. Возможно, Мередит распечатала его, чтобы перечитать написанное. А может, заколебалась и готова была передумать. Босх выкинул этот вопрос из головы и вытащил записку. Написана она была ровно неделю назад. В среду. На следующий день после его визита.

Босх перечитал записку еще раз и долго стоял в задумчивости. Потом сунул ее обратно в конверт, подошел к камину, поджег уголок своей зажигалкой и бросил конверт на решетку. Плотная бумага занялась, потом огонь мало-помалу охватил весь конверт, и Босх смотрел, как он корежится и обугливается, пока пламя, вспыхнув на прощание, точно черная роза, не угасло.

Тогда он пошел на кухню и, обернув трубку телефона салфеткой, снял ее и положил на столешницу, после чего набрал номер службы спасения. Уже направляясь к выходу, практически на пороге, он услышал доносившийся из трубки голос оператора, которая спрашивала, кто звонит и что случилось.

Дверь он запирать не стал и, очутившись на крыльце, тщательно вытер ручку салфеткой. И тут за спиной у него послышался голос:

— А хорошее она письмо написала, правда?

Босх обернулся. На плетеном диванчике на крыльце сидел Вон. В руках у него была новенькая «беретта» двадцать второго калибра. Она была как две капли воды похожа на предыдущую. Выглядел он так, как будто ничего и не было. Ни страшных синяков под глазами, как у Босха, ни швов.

— Вон…

Босх не смог придумать, что еще сказать. Он представления не имел, как Вон его выследил. Может, у него хватило наглости ошиваться у Паркер-центра в ожидании, когда Босх там появится, чтобы потом сесть ему на хвост? Он огляделся по сторонам и прикинул, сколько времени должно уйти у оператора службы спасения, чтобы отправить машину по адресу, который должен был высветиться на диспетчерском пульте? Хотя Босх ничего не сказал в трубку, он знал, что они все равно рано или поздно вышлют патрульную машину, чтобы проверить, все ли в порядке. Он хотел, чтобы они нашли Мередит. Но если они не поторопятся, то не исключено, что найдут рядом и его тоже. Нужно было во что бы то ни стало протянуть время.

— Да, очень трогательная записка, — сказал громила с пистолетом. — Только она кое о чем забыла упомянуть, тебе не кажется?

— О чем это?

Вон словно его и не слышал.

— А знаешь, что забавно? — произнес он. — Я знал, что у твоей матери был ребенок. Но я ни разу тебя не видел, никогда с тобой не встречался. Она скрывала тебя от меня. Видимо, считала, что я недостоин этого знакомства.

Босх молча смотрел на него, пока кусочки головоломки не встали на свое место.

— Джонни Фокс.

— Собственной персоной.

— Ничего не понимаю. Миттел же…

— Организовал мое убийство? А вот и нет. Пожалуй, можно сказать, что я сам организовал собственное убийство. Я читал сегодняшнюю статейку в этой вашей газетенке. Ты все не так понял. Ну, практически все.

Босх кивнул. Теперь он и сам это знал.

— Это Мередит убила твою мать, парень. Мои соболезнования. А я лишь помог ей замести следы.

— А потом воспользовался ее смертью, чтобы заставить Конклина плясать под свою дудку.

Босху не нужно было получить подтверждение своим словам. Он просто изо всех сил тянул время.

— Ну да, это и был мой план. Подобраться к Конклину. И ведь сработало же! Конклин вытащил меня со дна. Вот только очень скоро я понял, что на самом деле всем заправляет Миттел. Я видел, что он далеко пойдет. Ну и сделал на него ставку, если так можно выразиться. Он хотел понадежнее прибрать к рукам золотого мальчика. Ему нужен был козырь в рукаве. Ну, я его этим козырем и обеспечил.

— Убив себя? Я не понимаю.

— Миттел как-то сказал, что самая надежная власть над человеком — это когда он не знает о том, что у тебя есть над ним эта власть, до тех пор пока у тебя не возникнет надобности пустить ее в ход. Видишь ли, Босх, Миттел всегда подозревал, что это Конклин на самом деле прикончил твою мать.

Босх кивнул. Он догадывался, к чему Фокс клонит.

— А ты так и не рассказал Миттелу, что в действительности Конклин никого не убивал.

— Совершенно верно. Я так и не рассказал ему о Мередит. А теперь попытайся посмотреть на это его глазами. Миттел рассудил, что если Конклин убийца, то будет считать, что с моей смертью он может больше ничего не опасаться. Миттел хотел, чтобы он считал, что ему все сошло с рук. Ему нужно было, чтобы Конклин чувствовал себя расслабленно. Иначе он мог бы растерять весь свой запал, все свои амбиции. Карьера у Конклина шла в гору, и Миттел не хотел, чтобы у него возникали хоть какие-то сомнения. Однако при этом ему хотелось и сохранить козырь в рукаве, который мог бы вытащить в том случае, если бы Конклин вдруг решил взбрыкнуть. И этим козырем был я. Так что мы с Миттелом организовали маленькое смертельное ДТП с моим участием. Впрочем, Конклин за все годы ни разу не дал Миттелу повод вытащить козырь из рукава. Благодаря ему у Миттела было еще много хороших лет. К тому времени, когда он передумал баллотироваться на пост генерального прокурора, Миттел уже успел разложить все свои яйца по разным корзинам. В числе его клиентов были конгрессмен, сенатор и добрая половина местной верхушки. Можно сказать, что он уже успел въехать в рай на горбу Конклина. Так что Арно ему был больше не нужен.

Босх кивнул и на некоторое время задумался над тем, как причудливо повернулась жизнь. Все эти годы Конклин считал, что Марджори убил Миттел, а Миттел считал, что это был Конклин. А на самом деле это не был ни тот ни другой.

— А кто же тогда погиб под колесами?

— Ой, да какая разница. Это не имеет никакого значения. Будем считать, что он вызвался добровольцем. Я нашел его на Мишн-стрит. Он думал, что будет раздавать предвыборные листовки. Я сунул на дно сумки с листовками, которую ему дал, свои документы. Он так и не узнал, кто и за что его убил.

— Но каким образом это сошло вам с рук? — спросил Босх, хотя на самом деле уже знал ответ на этот вопрос.

— Миттел был на связи с Эноу. Мы подгадали так, чтобы на вызов прислали его. Он позаботился обо всем, а Миттел позаботился о нем.

Босху подумалось, что эта постановка в итоге дала Фоксу определенную власть над Миттелом. С тех пор Фокс присосался к нему как клещ. Небольшая пластическая операция, смена стиля в одежде — и он превратился в Джонатана Вона, правую руку преуспевающего политического махинатора и лоббиста.

— А откуда ты узнал, что я здесь появлюсь?

— Я много лет за ней следил. Я знал, что она живет здесь одна. После нашей маленькой стычки позавчера ночью я приехал сюда, чтобы немного отсидеться и прийти в себя. По башке ты мне тогда надавал знатно. Чем, кстати?

— Бильярдным шаром. Восьмеркой.

— Черт. Напрасно я об этом не подумал, когда запер тебя в бильярдной. Ну, в общем, я приехал сюда и обнаружил в постели ее труп. Я прочитал ее записку и понял, кто ты такой. И подумал, что ты наверняка вернешься. Особенно после того, как ты вчера оставил на автоответчике сообщение.

— И ты все это время находился здесь в этой…

— К этому привыкаешь. Я включил кондиционер на полную мощность и закрыл дверь. К этому привыкаешь.

Босх попытался себе это представить. Иногда ему казалось, что он привык к запаху, но потом выяснялось, что нет.

— О чем она умолчала в своей записке, Фокс?

— О том, что она сама хотела заполучить Конклина. Видишь ли, сначала я попытался подсунуть Конклину ее. Но вышло как-то без огонька. Тогда я познакомил его с Марджори, и вот тогда полыхнуло всерьез. Никто, правда, не ожидал, что он в конце концов решит на ней жениться, и в самую последнюю очередь Мередит. На белом коне рядом с рыцарем было местечко только для одной всадницы. И это оказалась Марджори. Мередит не смогла этого вынести. Могу себе представить, что это была за драка. Пух и перья небось летели во все стороны.

Босх промолчал, но правда жгла его огнем. Так вот чем все закончилось. Банальной дракой между двумя шлюхами.

— А теперь пойдем к твоей тачке, — сказал Фокс.

— Это еще зачем?

— Затем, что мы сейчас поедем к тебе домой.

— С какой целью?

Ответить Фокс уже не успел. Перед домом затормозила патрульная машина. Из нее вышли двое полицейских.

— Без резких движений, Босх, — вполголоса предупредил его Фокс. — Веди себя тихо, если хочешь прожить еще немного.

Фокс взял приближающихся полицейских на мушку. Они не могли этого видеть из-за густых зарослей бугенвиллеи, увивавшей крыльцо.

— Это вы звонили в службу спасе… — начал было один из полицейских.

Босх в два прыжка перескочил через перила, крича во все горло:

— У него пушка! У него пушка!

Приземлившись на лужайке, он увидел, что Фокс бросился в сторону двери. Грянул выстрел. Босх был совершенно уверен, что стрелял Фокс. В ответ двое полицейских устроили такую пальбу, как будто на дворе было Четвертое июля. Босх даже со счета сбился. Все это время он лежал на траве, широко раздвинув ноги и прикрывая руками голову, и надеялся, что его не зацепит.

Не прошло и восьми секунд, как все было кончено. Когда заглохло последнее эхо и наступила тишина, Босх снова закричал:

— Я не вооружен! Я офицер полиции! Я не собираюсь на вас нападать! Я безоружный офицер полиции!

В затылок ему уперлось горячее пистолетное дуло.

— Где удостоверение?

— В правом внутреннем кармане.

И тут он вспомнил, что удостоверение ему так и не вернули. Руки патрульного ухватили его за плечи.

— Сейчас я тебя разверну лицом ко мне.

— Погодите минутку. У меня при себе нет удостоверения.

— Поворачивайся давай.

Босх повиновался.

— У меня нет его при себе. Зато есть права. В левом внутреннем кармане.

Полицейский принялся методично обшаривать его карманы. Босху стало страшно.

— Я не собираюсь делать ничего плохого.

— Прикрой рот.

Полицейский вытащил из кармана бумажник Босха и принялся рассматривать водительское удостоверение, которое тот хранил в прозрачном пластиковом кармашке.

— Джимми, что там у тебя? — крикнул второй патрульный. Босх его не видел. — Он действительно полицейский?

— Говорит, что да, но жетона при нем нет. Зато есть водительское удостоверение.

Он снова склонился над Босхом и ощупал его в поисках оружия.

— Я же сказал, я безоружен.

— Ладно, переворачивайся обратно.

Босх подчинился, и на его запястьях защелкнулись наручники. Стоявший над ним полицейский вызвал по рации подкрепление и «скорую».

— Ладно, поднимайся давай.

Босх повиновался. Теперь, когда он встал на ноги, он впервые с начала перестрелки мог видеть крыльцо. Второй полицейский стоял у входной двери, держа на мушке распростертое тело Фокса. Босха завели на крыльцо. Фокс оказался еще жив. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, он был ранен в обе ноги и в живот, а одна пуля прошила навылет обе щеки. Челюсть Фокса безвольно висела, а широко раскрытые глаза, казалось, смотрят на приближающуюся смерть.

— Я так и знал, что ты выстрелишь, козел, — бросил ему Босх. — Подыхай теперь.

— Заткнись, — оборвал его полицейский, которого его товарищ называл Джимми. — Сейчас же.

Второй полицейский отвел его в сторону от входной двери. На улице уже начали собираться люди. Они толпились небольшими группками или наблюдали за происходящим со своих крылец. Ничто так не сплачивает людей, как стрельба в их тихом районе, подумалось Босху. Запах пороховой гари в воздухе справляется с этой задачей куда лучше, чем барбекю в погожий день.

Полицейский помладше повернулся к Босху. Тот заметил, что на нашивке у него на груди значится имя «Д. Спаркс».

— Что за ерунда здесь происходит? Если ты и в самом деле полицейский, расскажи нам.

— Вы двое — настоящие герои, вот что здесь происходит.

— Хватит молоть языком. Рассказывай давай.

До Босха донесся приближающийся вой полицейских сирен.

— Меня зовут Босх. Я из УПЛА. Человек, которого вы застрелили, — подозреваемый в убийстве Арно Конклина, бывшего прокурора этого округа, и лейтенанта УПЛА Харви Паундза. Вы наверняка слышали об этих убийствах.

— Джим, ты это слышал? — Он снова обернулся к Босху. — А где твой жетон?

— Украден. Я дам вам номер телефона замначальника управления Ирвина Ирвинга. Позвоните ему, он подтвердит мою личность.

— Ладно, забудь. Что он тут делал? — Полицейский указал на Фокса.

— Он скрывался здесь. Сегодня утром мне позвонили и сказали, чтобы я приехал по этому адресу. Ну я и приехал, а он ждал в засаде. Ему надо было меня убрать. Я единственный, кто мог его опознать.

Полицейский покосился на Фокса с таким видом, как будто не знал, верить в эту фантастическую историю или нет.

— Вы приехали точно вовремя, — продолжал Босх. — Он собирался меня убить.

Д. Спаркс кивнул. Кажется, эта история начинала ему нравиться. Потом его лоб прорезала морщина.

— А кто позвонил в службу спасения?

— Я, — сказал Босх. — Я приехал сюда, открыл дверь и вошел. Он набросился на меня, когда я набирал девять-один-один. Я просто бросил трубку рядом с телефоном, потому что знал, что вы приедете на вызов.

— Но зачем было звонить в службу спасения до того, как он на тебя набросился?

— Потому что в спальне лежит труп.

— Что?

— Там в постели труп женщины. Судя по виду, пролежал примерно неделю.

— Что за женщина?

Босх посмотрел молодому полицейскому в глаза:

— Понятия не имею.

— Почему вы скрыли, что это она убила вашу мать? Почему вы солгали?

— Не знаю. Я сам так до конца и не пришел ни к какому выводу. Наверное, дело в ее прощальном письме и в том, что она сделала потом… Не знаю, мне просто показалось, что этого достаточно. Я просто хотел, чтобы все закончилось.

Кармен Инохос кивнула, как будто понимала, хотя Босх не был уверен в том, что сам до конца себя понимает.

— Я думаю, Гарри, это было правильное решение.

— Вы так полагаете? Сомневаюсь, чтобы оно еще кому-то показалось правильным.

— Я сейчас говорю не в процессуальном и не в юридическом смысле. Я говорю в общечеловеческом смысле. Я считаю, что вы поступили правильно. Так будет лучше для вас.

— Наверное…

— Вы испытываете удовлетворение?

— Не уверен… А знаете, доктор, вы были правы.

— В самом деле? Относительно чего?

— Относительно того, что, может, лучше мне было бы и не доводить это дело до конца. Вы меня предупреждали. Вы говорили, что это может принести мне больше вреда, чем пользы. Пожалуй, это еще очень слабо сказано… Хорошенькую же миссию я себе выбрал, а?

— Мне жаль, что я оказалась права. Но как я говорила на нашей с вами прошлой сессии, смерти всех этих людей не могут…

— Я сейчас не о них. Я сейчас о другом. Теперь я знаю, что моя мать пыталась вытащить меня из интерната, в который меня отправили. Выполнить обещание, которое дала в тот день у забора, когда приезжала меня навестить, — помните, я вам рассказывал? Так вот, я не знаю, любила она Конклина или нет, но знаю, что она думала обо мне. Она поставила себе цель забрать меня оттуда, а Конклин мог ей в этом помочь. Так что выходит, что это из-за меня она погибла.

— Ох, Гарри, только, пожалуйста, не надо в этом себя убеждать. Это просто смешно. — В ее голосе звучал неподдельный гнев. — Если следовать вашей логике, — продолжала Инохос, — что угодно можно назначить причиной, по которой она погибла. Эдак можно дойти до того, что это ваше появление на свет в конечном счете привело ее к гибели. Видите, как глупо это звучит?

— Не так уж и глупо.

— В прошлый раз мы с вами спорили о людях, которые не хотят брать на себя ответственность. Так вот, оборотная сторона — это люди, которые берут на себя слишком много ответственности. И вы превращаетесь в одного из них. Относитесь к себе немного помилосердней, Гарри. Не надо брать на себя ответственность за все, что происходит в мире. Оставьте и другим немного. Даже если этих других уже нет на этом свете. Это обстоятельство не снимает с них ответственности.

Босх слегка оторопел, пораженный горячностью, с которой Инохос пыталась убедить его в своей точке зрения. Некоторое время он молча смотрел на нее. Видимо, пора было делать перерыв. Дискуссия о его вине была окончена. Она не желала дальше обсуждать эту тему.

— Извините, что повысила на вас голос.

— Ничего страшного.

— Гарри, у вас есть какие-нибудь новости из управления?

— Никаких. Жду, что надумает Ирвинг.

— Что вы имеете в виду?

— Он не стал предавать мою… мои художества гласности. Теперь его ход. Он либо сдаст меня ребятам из ОВР — если найдет, по какой статье привлечь меня за то, что я выдавал себя за Паундза, — либо спустит все на тормозах. Я лично ставлю на второй вариант.

— Почему вы так считаете?

— За что я люблю управление, так это за то, что саморазоблачения у нас не в почете. Понимаете, что я имею в виду? Это очень громкое дело, и они отдают себе отчет в том, что если они что-нибудь мне сделают, это с большой долей вероятности выплывет наружу и плохо скажется на репутации всей конторы. Ирвинг считает себя хранителем имиджа управления. Для него это важнее, чем вышвырнуть меня. И потом, теперь у него есть инструмент воздействия на меня. Вернее, он считает, что есть.

— Похоже, вы неплохо изучили и Ирвинга, и обычаи управления.

— Почему вы так считаете?

— Ирвинг позвонил мне сегодня утром и попросил как можно скорее отправить ему положительное заключение о возможности вашего возвращения к исполнению служебных обязанностей.

— Прямо так и сказал? Он хочет положительное заключение?

— Да, прямо так и сказал, в точности. Думаете, вы готовы вернуться к работе?

Босх задумался, но на вопрос отвечать не стал.

— А раньше он уже когда-нибудь так делал? Пытался диктовать вам, какое заключение дать?

— Нет. Такое произошло впервые, и меня это очень беспокоит. Если я буду просто выполнять его указания, это подорвет мою репутацию. И это для меня серьезная дилемма, потому что я не хочу делать вас заложником моего выбора.

— А если бы он не попытался указывать вам, как поступить, какое заключение вы дали бы? Положительное или отрицательное?

Инохос на некоторое время задумалась, крутя в пальцах ручку.

— Мы с вами почти уже у цели, Гарри, но я считаю, что вам нужно еще немного времени.

— Тогда не делайте этого. Не уступайте ему.

— Это что-то новенькое. Всего неделю назад вы могли говорить только о том, как бы вам поскорее вернуться к работе.

— Это было неделю назад.

В голосе Босха слышалась неподдельная печаль.

— Прекратите себя истязать, — произнесла Инохос. — Прошлое — это дубинка, которой вы можете ударить себя по голове ограниченное количество раз, прежде чем повреждения окажутся необратимыми. Мне кажется, вы уже практически достигли своего предела. Я считаю, что вы хороший, чистосердечный и в глубине души очень добрый человек. Пожалейте себя. Не позволяйте этим мыслям уничтожить все, что в вас есть, что составляет вашу суть.

Он кивнул, как будто принял ее слова к сведению, хотя на самом деле выкинул их из головы в ту же секунду, как только услышал.

— В последние пару дней я много думал.

— О чем?

— Обо всем.

— Приняли какие-то решения?

— Почти. Я подумываю уйти со службы.

Инохос наклонилась вперед и сложила руки перед собой. Лоб ее прорезала морщина.

— Гарри, что вы такое говорите? Это совершенно на вас не похоже. Ваша работа и ваша жизнь неразделимы. Я считаю правильным разнести их на некоторое расстояние друг от друга, но не разделять полностью. Я… — Тут в голову ей, видимо, пришла какая-то мысль, и она запнулась. — А это, случайно, с вашей стороны не попытка наказать себя за то, что случилось?

— Не знаю… Я просто… Я должен заплатить чем-то за то, что я сделал, вот и все. Ирвинг ничего предпринимать не намерен. Значит, это сделаю я.

— Гарри, вы совершили ошибку. Да, это была серьезная ошибка. Но отказываться из-за нее от карьеры, от того единственного, что вы даже по вашему собственному признанию умеете делать хорошо? Вы собираетесь спустить это все в унитаз?

Он кивнул.

— Вы уже подали заявление?

— Пока нет.

— Не делайте этого.

— Почему? Я больше не могу этим заниматься. У меня такое чувство, что за мной повсюду как привязанный следует рой призраков.

Он покачал головой. Этот спор он вел сам с собой на протяжении последних двух дней, с той самой ночи в доме Мередит Роман.

— Не рубите сплеча, — посоветовала Инохос. — Просто еще раз хорошенько все обдумайте. Вы сейчас находитесь в оплаченном отпуске. Воспользуйтесь им. Воспользуйтесь этим временем. Я скажу Ирвингу, что заключение пока дать не готова. А вы тем временем еще раз хорошенько все обдумайте. Поезжайте куда-нибудь, посидите на пляже. Но прошу вас, подумайте еще раз, прежде чем подавать заявление.

Босх вскинул руки над головой, признавая свое поражение.

— Пожалуйста, Гарри. Пообещайте мне, что подумаете.

— Ладно-ладно, уговорили. Я подумаю.

— Спасибо.

Инохос немного помолчала, точно подводя черту под их разговором.

— Помните, что вы на прошлой неделе сказали мне про койота, которого видели на улице? — спросила она негромко. — Про то, что это может быть последний койот?

— Да, помню.

— Мне кажется, я понимаю, что вы чувствуете. И мне тоже очень больно было бы думать, что я, возможно, вижу койота в последний раз.

В аэропорту Босх взял машину напрокат и, вырулив на шоссе, ехал по нему до съезда к Маленькой Армении, а потом свернул на юг к Свонн. Он обнаружил, что ему даже карта не нужна. По Свонн-авеню он доехал до Гайд-парка, а оттуда до ее дома оставалось уже совсем рукой подать. Босх видел, как под солнцем бликует и переливается в конце улицы море.

Входная дверь наверху лестницы была открыта, но Босх все равно постучался.

— Входите! Открыто!

Это был ее голос. Босх вошел в гостиную. Джаз там не было, но первое же, что бросилось ему в глаза, была картина на стене в том месте, где раньше торчал одинокий гвоздь. Это был портрет мужчины в сумерках. Он в одиночестве сидел за столом, подперев щеку рукой, так что большей части лица было не видно, и центром картины становились глубоко посаженные глаза. Босх засмотрелся на картину и очнулся лишь тогда, когда Джаз снова подала голос:

— Кто там? Я у себя в студии!

Босх увидел, что дверь студии слегка приоткрыта. Он подошел и распахнул ее. Джаз стояла перед мольбертом с палитрой в руках. На правой щеке у нее темнело пятнышко охры. При виде Босха на ее лице немедленно расцвела улыбка.

— Гарри!

— Привет, Жасмин.

Он подошел к ней и остановился сбоку от мольберта. Она только начала работу над портретом. Но начала она ее с глаз. Глаза были те же самые, что и на портрете на стене в гостиной. Те самые, которые он, бреясь, каждое утро видел в зеркале.

Жасмин нерешительно подошла к нему. В ее лице не было ни тени смущения или беспокойства.

— Я подумала, если я напишу твой портрет, ты вернешься ко мне.

Она сунула кисть в старую жестянку из-под кофе, прикрученную шурупами к мольберту, и, подойдя к Босху еще ближе, обвила его шею руками. Они молча поцеловались. Поначалу их поцелуй был нежным, потом он крепко прижал ее к груди, как будто она была повязкой, способной исцелить его кровоточащую рану. Некоторое время спустя она отстранилась и сжала его лицо в ладонях.

— Дай-ка я взгляну, правильно ли я нарисовала глаза.

Она сняла с него солнечные очки. Босх улыбнулся. Лиловые синяки у него под глазами практически сошли, но белки по-прежнему были красными, с полопавшимися капиллярами.

— Боже мой, красота-то какая!

— Это долгая история. Потом как-нибудь расскажу.

Жасмин водрузила очки обратно ему на переносицу и рассмеялась.

— Не вижу ничего смешного. Вообще-то, это было больно.

— Я не поэтому смеюсь. Теперь у тебя лицо в краске.

— Ну вообще-то, не у меня одного.

Он пальцем погладил ее по щеке там, где темнело пятнышко охры. Они снова обнялись. Босх знал, что все разговоры будут потом. Сейчас он просто обнимал ее, вдыхал ее запах и смотрел поверх ее плеча на ослепительную синеву бухты. Ему вспомнились слова, которые сказал ему умирающий старик. Если тебе повезло встретить ту единственную, кого ты считаешь своей половинкой, держись за нее обеими руками. Босх не знал, была ли Жасмин той единственной, но в этот миг он держался за нее изо всех сил, которые у него еще оставались.

Дерил Гейтс — начальник Управления полиции Лос-Анджелеса в период с 1978 по 1992 год. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Имеется в виду Голливудский масонский храм, построенный в 1922 году. В разное время использовался как масонская ложа, театр оперетты и ночной клуб.

«Глубинная бомба» — технология приготовления коктейля из пива и крепкого алкоголя, при которой рюмка с крепким напитком опускается в бокал с пивом.

Я вижу зеленые деревья и алые розы. Я вижу, как они расцветают для нас с тобой, и думаю: «До чего же прекрасен наш мир» (англ.).

Я вижу синее небо и белые облака, ясный день и темную ночь и думаю: «До чего же прекрасен наш мир» (англ.).

Родни Кинг — чернокожий гражданин США, преступник, чье задержание полицейскими в ночь на 2 марта 1991 года спровоцировало беспорядки в Лос-Анджелесе.

Фронтера — женская тюрьма, расположенная в сорока пяти милях к югу от Лос-Анджелеса.

«Каталина» — известный джаз-клуб в Лос-Анджелесе.

Джошуа Редман — американский джазовый саксофонист и композитор.

Джей Лено — американский тележурналист, комик и писатель, ведущий различных ток-шоу, в том числе «Вечера с Джеем Лено».

Брэнфорд Марсалис — американский джазовый саксофонист, композитор, продюсер.

Один из районов Лос-Анджелеса назван в честь Венеции — Венис (от англ. Venice).

555–1212 — универсальный номер информационно-справочной службы в США.

Черная Орхидея — прозвище Элизабет Шорт, жертвы оставшегося нераскрытым преступления, произошедшего в окрестностях Лос-Анджелеса в январе 1947 года. Убийство Элизабет Шорт считается одним из самых загадочных преступлений, совершенных в США.

«Голливудская чаша» — концертный зал в виде амфитеатра в Лос-Анджелесе под открытым небом, названный так из-за своей характерной акустической раковины в виде ряда концентрических арок.

Плаза — открытое общественное пространство вроде рыночной площади в испаноязычных странах и США.