И снова здрасьте! Меня по-прежнему зовут Костя, и я перешёл аж в 9-й класс. Я в курсе, что 9-й класс тоже относится к средней школе, но всё-таки в своих мемуарах решил объединить его со старшей, а сейчас опишу события 5-8-го классов. Так будет логичней и равномерней. Ну а если честно, то меня просто настигло вдохновение, а против вдохновения не попрёшь.

Для 1-го сентября 2019 года подходит единственное слово — катастрофа.

Погода стояла чудесная, настоящее лето. Я гнал в школу на самокате в нетерпении увидеть Никиту, Вергилию и, конечно, Марусю. Даже по Клещикам успел соскучиться. Новые предметы, новые учителя… Может, новые ученики. А ещё карман приятно оттягивал подаренный на день рождения смартфон.

Помню, как ворвался, запыхавшийся и счастливый, на школьный двор, выглядываю одноклассников. И вдруг вижу её, рядом с Натальей Сергеевной… И они одного роста. Наталья Сергеевна, конечно, не самая высокая, но всё-таки! Я моргаю, не желая верить глазам, но Маруся, заметив меня, улыбается, машет рукой… У меня всё внутри оборвалось — ещё хуже, чем тогда, когда она сообщила мне о переходе в другую школу: Маруся вымахала за лето так, что стала выше меня. Ещё она надела очки и постригла волосы, сделав каре, но это вообще не важно.

Я кивнул ей в знак приветствия, она перестала улыбаться и смутилась. Завидев Клещиков, я отправился к ним. Братцы обняли меня как родные. Они тоже выросли, но разница между нами осталась примерно той же. Пришёл серьёзный Никита. Перспектива девяти месяцев учёбы, как обычно, не вызывала у него энтузиазма. Вергилия впорхнула через калитку, обнялась с Марусей и к нам, всё такая же маленькая, тоненькая и в длинной пёстрой юбке.

— Что это все такие невесёлые? — нахмурилась она. — Вы чего?

— А чему радоваться-то? — пробурчал Никита.

— Встрече! — воскликнула Вергилия.

— Мы очень рады, — заверил я её.

Начали собираться по классам, я боялся оказаться рядом с Марусей. Я уже успел разглядеть, что никаких каблуков у неё в помине нет, а ещё она сутулится пуще прежнего. Значит, выпрямившись, станет на полголовы меня выше. Как дальше жить — вообще не ясно. Маруся выглядела расстроенной — ещё бы! Рыцарь превратился в какого-то шпингалета — любая на её месте взгрустнула бы.

Первого сентября мы познакомились с новым классным руководителем — Игорем Ивановичем, учителем русского и литературы. Он нам сразу понравился — добрый, спокойный, иногда весёлый. Невысокий, с густой шевелюрой, мне он показался немного старомодным для своего возраста, сначала не мог понять, почему. Скорее всего, из-за того, что часто носит футболку под рубашку.

Маруся потихоньку взяла себя в руки, погрузилась в учёбу, да и Матвей тут как тут: заметил, что мы не общаемся, и подсидел Таньку, когда та на урок опоздала.

Я тоже пытался собраться, но я же не Маруся — я погружался лишь в размышления о несправедливости своей судьбы. Отвлекла меня не учёба, а новенькая девочка, Алиса. Это была натуральная кукла — миниатюрная, с большими голубыми глазами и густой светлой чёлкой. Она одевала каждый день новое платье, а в остальном вела себя очень скромно. Мне кажется, все мальчики класса, не сговариваясь, решили добиться её расположения. Клещики то и дело затевали перед её носом армреслинг, Никита вызывался к доске на алгебре, а я много шутил, пусть и не всегда удачно, но Алиса благосклонно смеялась. И вообще мне казалось, что каким-то непостижимым образом я побеждаю в этом забеге. Я приободрился и даже начал по-дружески общаться с Марусей. Хотя меня по-прежнему задевало, если она смеялась над шутками Матвея. И я лишь с большим рвением клоунадничал перед Алисой.

Одним из последствий того непростого дня стало непреодолимое желание помочь Вергилии. Подумать только — четыре года безответной любви! Это ж свихнуться можно. А ещё ужасно обидно: Вергилия — отличная девчонка, упустит Никита своё счастье, потом будет мне пенять, что я ему вовремя не открыл глаза! Но теперь я понимаю, что мне просто хотелось, чтоб ничто не омрачало моего собственного счастья.

Взялся я за дело лихо.

— Смотри-ка, — говорил я Никитке, — какая у Вергилия сегодня оригинальная причёска.

Никита переводил недоумённый взгляд с Вергилиной причёски на меня и обратно, и я торопился сменить тему. Но через какое-то время я снова не выдерживал:

— Ты не слышал её последнее стихотворение? Всё-таки она очень талантлива. Я сначала тоже думал, что она просто с мамы пример берёт…

— А я ничего не думал, — перебивал меня Никита. — Что вообще с тобой такое? Шутишь с Алисой, даришь цветы Марусе, нахваливаешь Вергилию… Ты что — этот, как его, Донжуан?

И Никитка рассмеялся над собственной шуткой.

— С Алисой я больше не шучу, а Вергилия моя лучшая подруга, — огорошил я Никитку. — Мы могли бы и втроём дружить. Вот я и обращаю твоё внимание. Чем она тебе не нравится?

— Ты опять что-то задумал, — с подозрением сощурился Никита. — Я знаю, когда ты мне голову морочишь.

Пришлось искать другой заход. И я решил рискнуть. Вызвал на разговор Матвея.

— Слушай, — сказал я ему, краснея и потея. — Дело есть, деликатное. Ты знаешь Вергилию…

Матвей удивлённо поднял брови.

— Она с первого класса влюблена в одного мальчика из нашего класса. И я хочу помочь ей. И думаю, что если ты… если кто-нибудь… покажет… в общем, приударит за ней, то он обратит внимание.

Уф, самое сложное позади.

— А я тут причём? — не понял Матвей.

— Ну вот я решил попросить именно тебя, потому что ты, мне кажется, способен понять. И ты не станешь над ней смеяться. Ты понимаешь, что она отличная девчонка. Возможно, однажды и тебе понадобится её или моя помощь. Стих сочинить, например.

— И что я должен делать? — усмехнулся Матвей.

— Ну как с Марусей, — обрадовался я и прикусил язык. — Ну я имею в виду — сядешь рядом и просто пообщаетесь. Мне кажется, у вас много общего, и это не будет в напряг.

— А в кого она влюбилась?

— Секрет, — ответил я. — Но если всё пойдёт по плану, то ты и сам догадаешься.

Кажется, мне удалось пробудить в Матвее если не сочувствие, то любопытство.

И прям на следующем уроке он уже подсел к Вергилии. Я потирал руки, возомнив себя величайшим тактиком, стратегом, дипломатом и устроителем человеческих судеб. Расчёт оправдался на 100 %: им явно не составило труда найти общие темы. Галина Петровна даже пару раз сделала им замечание за болтовню.

— Смотри-ка, — Никитка пихнул меня локтем, — Матвей к Вергилии сел. С Марусей не задалось, так он за следующую взялся.

— А тебе-то что?

— А вдруг он назло Марусе? А Вергилия вон уши развесила.

Я изобразил тревогу.

— Хм, не думал об этом. Но мне кажется, он не такой.

— А по-твоему, он ни с того ни с сего заинтересовался Вергилией?

— Почему нет? Она хорошая девчонка. И, кстати, классно выглядит сегодня.

Никита посмотрел на меня как на умалишённого.

После уроков я догнал Вергилию и рассказал о своём мега-плане. Теперь, когда уже всё шло как по маслу, она бы не стала отказываться.

— Ну ты, Кость, даёшь! Вот не ожидала! — исполнилась благодарности Вергилия. — И что, помогает?

— Ещё как!

На следующий день в глазах Вергилии от печали и след простыл. Она заливалась смехом! Мне даже показалось, что я ослышался. Так как вообще не помнил, чтобы Вергилия смеялась. А после уроков я задержал Никиту в классе, и мы увидели, что Матвей её провожает.

— Слушай, ты вроде говорил, что это твоя лучшая подруга? — с упрёком напомнил Никита.

— Ну да.

Я ликовал: гениальный план сработал — Никитка клюнул. Я уже представлял, как они будут хором благодарить меня на свадьбе.

— Ну он же явно назло Марусе!

— Вообще нет.

— Я с ним поговорю.

— Да брось! Всё в порядке.

— Вот увидишь.

Но ещё пару дней не находилось подходящего момента. Или просто Никите не хватало решимости, и он всё давил мне на совесть и подбивал поговорить с Матвеем.

— Да не буду я с ним говорить! — отвечал я. — Я уверен, что он влюбился. Ты только посмотри на них.

Никитка качал головой. Я подумал было, что он уже отказался от своей благородной идеи, но тут мы остались втроём в физкультурной раздевалке, и Никита, видимо, решил, что это знак.

— Слушай, — сказал он Матвею. — А ты чего к Вергилии привязался?

— А твоё какое дело? — закономерно отреагировал Матвей.

— Мы с ней пятый год учимся и в обиду не дадим, — довольно угрожающе сообщил Никита.

И тут Матвея осенило. Он молча переводил взгляд с Никитки на меня и молчал. Мне показалось, что он расстроился.

— В общем, ты меня понял, — заключил Никитка, став вылитым Колей, и вышел такой же крутой походкой, как старший брат.

— Так что, — обратился ко мне Матвей, — миссия выполнена? Я больше не нужен?

— Ну зачем так сразу… — промямлил я. — Хорошо бы закрепить эффект.

— Ну сам и закрепи, — сказал Матвей и тоже вышел.

На физре он был очень зол, обыграл нас в баскетбол с разгромным счётом.

Чтобы поднять себе настроение, я поспешил осчастливить Вергилию пересказом всей разборки.

— Вергилия, — сказал я, — всё идёт по плану.

Вергилия подняла на меня обеспокоенный взгляд.

— Не совсем, Кость, — и она виновато улыбнулась. — Кажется, я влюбилась в Матвея.

Я так и сел.

— Да, — продолжала Вергилия, — я поняла, что зря зациклилась на Никите. Мы ж совсем друг другу не подходим, а с Матвеем у нас столько общего! Представляешь, он прочёл весь мой сборник, и ему понравились точно те стихи, которые я ценю больше всех… Как теперь быть? Мне так страшно, что он просто из жалости со мной общается. Но чем скорее это прояснится, тем лучше. Так что скажи ему, что забираешь свою просьбу и Вергилия поняла, что это глупая затея, и что она не влюбилась в того, в кого думала… Или как-то так… Не знаю, как лучше.

— Он уже сам решил, что миссия окончена, — сообщил я упавшим голосом. — Потому что Никитос с ним говорил, грозил…

— Что ж мне так не везёт! — всплеснула руками Вергилия. И я понятия не имел, как её утешить.

Возможно, вы обратили внимание, что в моих рассказах о начальной школе нет ни слова о дополнительных занятиях. Дело в том, что маму, когда она была маленькой, помимо обычной школы, водили в музыкальную, художественную и спортивную. И она решила, что своего ребёнка, то есть меня, от этого избавит — пусть лучше читает книжки и мяч во дворе гоняет. Предполагаю, что это решение далось ей непросто, и время от времени, узнав от соседок об очередном чудо-тренере, она предлагала мне попробовать. Обещая, что не станет даже уговаривать, если мне не понравится, что я могу ходить лишь туда, куда буду сам стремиться всей душой. В результате такого подхода чего только я ни испробовал за эти годы — всего уже и не упомнить: самбо и капоэйра, лепка из глины и вокал, хип-хоп и настольный теннис… Не то чтобы мне ничего не нравилось, кое-где я даже месяц продержался, хотя бы ради того, чтобы побыть как все и после уроков поспешить на секцию. Но всякий раз я чувствовал, что не могу поддержать всеобщее воодушевление, горение, преданность делу, из-за чего испытывал что-то вроде чувства вины. И кружок закруглялся с очередной простудой или просто каникулами.

Со второго класса я начал мечтать о футбольном клубе, но мама была против. Во-первых, травмоопасный спорт, считала она. Особенно ей не нравились удары головой по мячу. Она не сомневалась в отрицательном влиянии подобных соприкосновений на мозг. Во-вторых, ей не нравилось, что там принято ругаться. В качестве компенсации мне подарили бутсы и настоящий мяч. И я ходил с ним на ближайшую футбольную коробку. Она до сих пор пользуется большой популярностью у любителей футбола. Здесь проводят матчи дворники с курьерами, солидные мужчины в пижонских бутсах и даже негры. Две команды полностью чернокожих дядек. Кроме цвета кожи, они отличаются тем, что играют с улыбками и много смеются вместо того, чтоб ругаться. С тех пор, как мы с папой это заметили, мы говорим друг другу «играй как негр», если кто-то начинает ворчать.

Я играл на этой площадке с папой, с мамой (лёгким мячом), со знакомыми ребятами и, чаще всего, один. В последнем случае я долбил по воротам из самых разных точек и достиг определённого уровня точности ударов. Я воображал, что мимо проходит тренер какого-нибудь «Ливерпуля» и приглашает меня в молодёжную команду. Ведь если тут играют негры, то почему бы и тренеру «Ливерпуля» не пройти мимо? В моей голове звучал диалог на английском:

— Hello! — говорил радостный тренер. — I like how you play, do you want to go to Liverpool with me?1

— Thank you very much,2 — отвечал я, потупив взор. А дальше разговор стопорился.

Чтоб подготовиться к судьбоносной встрече, я подналёг на английский, осчастливив своим запросом маму. Она надавала мне текстов, а потом слушала мои пересказы.

В результате через пару месяцев я уже смог ответить уважаемому тренеру, что

— Your offer makes me happy, but here in Moscow I have my family and they can`t go to Liverpool. May be you want to open a club here? There are a lot of talented players in Moscow.3

— I will think about it,4 — отвечал тренер.

А через некоторое время в Москве открывается молодёжный клуб «Ливерпуль», и я на правах вдохновителя и первого игрока прошу позвать туда Никиту и Клещиков. А потом мы играем товарищеский матч с молодёжной командой английского «Ливерпуля», и московский филиал побеждает.

И вот в сентябре 2019 года, играя в одиночестве, я заметил краем глаза дяденьку, остановившегося около коробки. Я продолжил бить по воротам с утроенным усердием, срочно восстанавливая в памяти свой английский пассаж.

— Молодой человек, — обратился ко мне дяденька на чистом русском. — А вы в каком клубе занимаетесь?

— Ни в каком, — ответил я с гордостью.

— Приходите в наш. «Буран» называется, тут недалеко. Нам как раз не хватает забивного нападающего.

— I will think about it, — хотел сказать я, но ограничился скромным «Спасибо».

Маме пришлось покориться судьбе. Я пообещал беречь голову и другие конечности, а также не ругаться. И стал нападающим футбольного клуба «Буран». Я не знал, как до этого жил без футбола. Я считал дни до следующей тренировки, а каждые выходные мы играли матчи. Я пытался вычислить, когда позвать одноклассников — нам доставались то слишком сильные команды, то слишком слабые, то погода нелётная, то у Маруси занятый день.

И вдруг Венька Клещ пишет в классный чатик: «В эту субботу мы с братом играем важнейший футбольный матч, приглашаем желающих поддержать». А время и стадион — те же, что у нашей команды. Я бы упал, если б не сидел за столом.

И тут Aliska пишет: «Обещаете победить?»

«Обещаем», «Зуб даём» — пишут одновременно Клещики.

Их команда сильная, я знаю. «Но зуб давать всё-таки рискованно», — усмехаюсь я.

«Приду!» — пишу я. И за мной вереница «+» Вот будет сюрприз Клещикам.

Никитка мне позвонил, спросил, что это я так резво собрался за Клещиков болеть, я ему объяснил, он тоже плюсик поставил.

Победить команду Клещиков при всём классе это ж просто мечта! А вот проиграть с разгромным счётом — позор на оставшиеся шесть лет. Они не упустят ни одного подходящего случая, чтоб не напомнить мне об этом. В общем, я по полночи не спал, воображая то один, то другой сценарий. Кроме Никиты, никому свой секрет не открыл.

Вдруг на одной из перемен Никита идёт к Клещикам.

— А соперник-то как, силён? — спрашивает.

— Да не, слабаки, — проговаривается Сенька.

— Ну я так и думал, — разочарованно качает головой Никита.

— Да не знаем мы, — спешит поправить брата Венька, — в прошлом году только встречались. Кто их знает…

— Понятно, — кивает Никита. — А вы, значит, оба нападающие?

— Само собой, — разводят руками братцы. — Мы круче, чем Кавани и Суарез.

— Ну хоть посмотрим, кто из вас больше им накатает, — говорит Никита довольно громко.

— Я за Веньку буду болеть, — оборачивается к ним сидящий перед ними.

— Я ставлю на Сеньку, — заявляет другой.

— Так, — потирает руки Никита, — ставочки значит…

И берёт листочек записывать, обходит болельщиков, подходит к Алисе — смотрю — Клещики уши навострили, на кого поставит.

— Я за сильнейшего, — подумав, говорит Алиса.

Никита возвращается ко мне довольный-предовольный и зовёт меня выйти.

— Ты чего творишь? — возмущаюсь я. — Ради Алисы они нас просто порвут.

— Эх ты! Футболист называется! Да я ж вам только что победу обеспечил!

— В смысле?

— Они ж теперь пасоваться не будут, каждый сам за себя. Ты вратарю скажешь, что бить будет тот, кто с мячом, и дело в шляпе.

Я помолчал, обдумывая.

— Ты только эти свои любовные тактики мастер строить, — усмехается Никита, — а как настоящее дело, так не бум-бум.

— Посмотрим, — сказал я.

А потом началась пандемия. Помню, как воскресным вечером еду за картошкой на ярмарку выходного дня и вижу, что дворники оцепляют полосатыми лентами детские площадки, мою футбольную коробку и даже небольшой сквер. Но я-то знал от мамы, что на свежем воздухе вирусы практически не распространяются, и мне ужасно хотелось сообщить об этом дворникам. Или тем, кто им приказал. Родители тоже не одобрили этих мер. К счастью, погода в последующие дни была ужасная, и я с удовольствием посидел несколько дней дома за книжками. Правда, мама иногда выпихивала меня на балкон. Детские площадки пустовали, и даже на балконы никто не выходил. Всё это казалось таким странным. Я не мог отделаться от ощущения, что жизнь остановилась.

Логичным продолжением безумства с детскими площадками стало дистанционное обучение. Бестолковое — самое подходящее для него слово. Несмотря на холод, мы переехали на дачу, потому что поползли слухи, что выезд из Москвы закроют. Но дача у нас отапливается только печкой, и вот я сидел около этой печки с компьютером и в валенках.

Бабушка, чтоб не замёрзнуть, осталась в Москве, пообещав не ходить по магазинам и в гости к подругам. Вообще, пандемия её мало заботила. Единственное — она волновалась, что закроют храмы. А на мамины уговоры «пропустить месяцок» она лишь сокрушённо качала головой.

— Жешечка, мне 95 — самое время начать бояться за свою тушку и забыть о душе́!

— А что, дома нельзя думать о душе?

— Можно, но она-то просится туда! — и бабушка указывала костлявой рукой в сторону окна, за которым сверкал золотой купол храма.

— Если о себе не заботишься, подумай о тех, кому в больнице места не хватит! — заходила с другой стороны мама.

— Сдалась мне ваша больница — только попробуйте меня туда отправить! — грозила пальцем бабушка.

— А что нам прикажешь делать, если тебе плохо будет? — не отставала мама.

— Прикажу читать канон на разлучение души от тела! Только разве вы, олухи, послушаетесь?

И она, махнув на маму рукой, уходила в свою комнату.

Я не мог понять, на чьей я стороне в этом споре: по логике права, как обычно, мама, но бабушкина правда мне почему-то нравилась больше. И я радовался, что с нашим отъездом на дачу она сможет вздохнуть свободно.

Возвращаясь к дистанционному учебному процессу. Пол-урока обычно уходило на то, чтоб впустить в конференцию всех желающих, и ещё пол-урока — на то, чтобы заставить Клещиков включить камеры. Они упражнялись в смешных аватарках — ставили свои фото на фоне пальм, потом котов вместо себя, а на урок естествознания поставили настоящих клещей, причём напитых. Галина Петровна, которой и так тяжело давалась компьютерная наука, пришла в исступление. Так как отправить Клещиков к директору не представлялось возможным.

Некоторые учителя успевали дать домашнее задание. Почти все задания состояли из тестов на компьютере. Их делала мама, потому что опасалась за моё зрение. Так что период дистанционки стал чуть не самым славным в моей учебной карьере. Но сами занятия ужасно нервировали: то связь прерывалась, то ссылки путались, и я стучался совсем не туда, куда следовало. Я призывал на помощь маму, а когда она приходила, по пятьсот раз проверял, выключены ли камера и звук. У нас даже стишок сложился:

Шестой класс в моей памяти как в тумане: занятия в школе сменялись дистанционкой и казалось, что конца этому не будет. Я уже ездил в школу на автобусе один, а там люди выглядывали из-под самых разнообразных масок и даже касок. Всё стало как-то уныло. Единственное приятное воспоминание — о том, как мне вдруг приспичило определиться с будущей профессией. Ну, не совсем вдруг, а после разговора с Вергилией.

Надо сказать, что я ужасно не люблю выбирать. Может, страшно ошибиться и жалеть о неправильном выборе. Или просто сам процесс утомляет. В общем, я был бы счастлив, если б мама сказала мне: «Будешь переводчиком», несмотря на то что моя война с английским продолжалась. Главное — миновать момент выбора.

Папа тоже не любит выбирать, и мама даже однажды прочла нам длиннющую лекцию. Поводом послужил совершенно пустяшный эпизод — просто на её вопрос, какую приготовить кашу, мы хором ответили: «Любую». Мне казалось, мама должна бы радоваться нашей непритязательности, но вместо этого она неожиданно разразилась гневной речью о том, что выбор — самое энергозатратное действие, а мы уклоняемся от него даже в самых мелких вещах. В общем, с тех пор я стараюсь находиться подальше от кухни, когда мама решает, что приготовить. А если она сама приходит ко мне с этим вопросом, то я невероятным усилием воли выдаю первое, что приходит в голову, а потом с удовольствием соглашаюсь с тем, что предлагает мама.

И тут ни с того ни с сего на меня свалился такой тяжёлый и ответственный выбор. Ничто, как говорится, не предвещало. Просто я в очередной раз застал Вергилию в раздевалке с глазами на мокром месте.

— Что стряслось? — справился я. — С Матвеем поссорилась?

— Пыталась, но не получилось.

— А что? — не поверил я своим ушам. — Разлюбила, что ли?

Вергилия замотала головой.

— Я больше не могу писать стихов.

— Почему?

— Потому что счастлива.

— А-а, — начал понимать я. — И ты решила поссориться, чтоб пострадать?

Вергилия кивнула.

— Но с ним невозможно поссориться. Он такой хороший. — Вергилия всхлипнула.

— Ну ты придумала! — возмутился я. — Неужели стихи тебе дороже Матвея?

— Кость, тебе не понять. Я живу, то есть жила стихами! А теперь всё. Будто отрезало. Я даже ему на день рожденья не смогла ничего нормального сочинить, представляешь? Получилось, как у Никиты на поэтическом конкурсе.

— Не у Никиты, а у его папы, — поправил я.

— Не суть, — отмахнулась Вергилия. — В общем, не быть мне поэтессой. А кем тогда? Я вообще не представляю!

— Так рано ещё представлять.

— Рано?! — возмутилась Вергилия. — Чтобы сдать экзамены, уже давно надо определиться, выбрать вуз, посмотреть, по каким предметам какие баллы требуются и по этим предметам усиленно готовиться, олимпиады проходить.

Мне прям в дрожь чуть не бросило — на мгновение показалось, что я уже безвозвратно упустил нечто дико важное, что оно прошло мимо меня каким-то неведомым образом. Но виду я не подал.

— Преувеличиваешь, как всегда, — сказал я. — В классе десятом можно решить.

Вергилия покачала головой.

— Стань танцовщицей, — посоветовал я.

— Да какая из меня танцовщица, — вздохнула Вергилия.

«Не хуже, чем поэтесса», — подумал я, но на всякий случай промолчал. Ничего другого мне в голову не пришло, и я побежал догонять Никиту.

— Слушай, а ты уже определился с будущей профессией? — спросил я. — Ну, куда поступать и всё такое.

— Да, — огорошил меня Никита, — папа сказал, что мне прямая дорога в академию ФСБ. А подготовиться ещё успею. Собственно, мне только русский надо подтянуть.

— А почему ты мне ничего не рассказывал? — дрогнувшим голосом уточнил я.

— А чего тут рассказывать-то? — удивился Никита.

Летом 2021 года случилось два события — одно очень печальное, а другое очень радостное. В июне умерла бабаня, сердце её остановилось во сне. Мы были на даче, а она собиралась отправиться в санаторий, куда ей каждый год давали путёвку. Санаторий мне тогда представлялся чем-то средним между больницей и торговым центром, потому что бабушка всегда спрашивала, что мне оттуда привезти, и привозила, что бы я ни попросил, включая искусственную розу и конструктор «Лего». Потом мама объяснила мне, что раньше бабаня работала в министерстве иностранных дел и привозила родственникам кучу подарков из заграничных командировок. А, выйдя на пенсию, ездила уже только в санаторий, но по-прежнему не могла вернуться домой с пустыми руками. На сей раз я не придумал ничего лучше мячика, чтобы бабушке было не тяжело его тащить. И хотя в санаторий она так и не уехала, в её опустевшей комнате я обнаружил приготовленный для меня мяч.

Мне, конечно, было грустно разлучаться с бабаней. Я жалел, что бывал с ней грубоват и насмешлив. А больше всего жалел, что не хотел слушать истории из её жизни. Запомнилось, как во время войны она таскала брёвна на Московском море и обморозила руки. Как потом ехала с мамой в Монголию и отдала все деньги проводнику, потому что думала, что там советские деньги не пригодятся. А ещё она была на приёме у английской королевы и со смехом рассказывала, что, увидев в туалете розы, решила, что это на выброс и забрала их себе.

Мама предложила мне пойти на отпевание попрощаться с бабаней. И я согласился. Я немного боялся, но мои опасения оказались напрасны: бабушка лежала в гробу вполне довольная, как будто ей снился приятный сон. А придя домой, я взял её книжечку с молитвами, обклеенную со всех сторон скотчем, и нашёл по содержанию канон на исход души, который она упоминала в спорах о коронавирусе. Я читал его поздно вечером, стоя перед окном, когда уже все легли спать. Я мало что понимал из прочитанного — тем более, что слёзы и сумерки затрудняли чтение. Но я был уверен, что бабушка очень рада и даже благодарна. И плакал я не от горя, а от чего-то другого — большого, важного, что мне трудно описать, несмотря на недюжинный писательский талант.

А в августе у меня родилась младшая сестричка. Мама сразу сказала, что это вылитая бабаня, и её назвали Анютой. Действительно, в первый день она была немного сморщенной, довольно суровой и с носом-крючочком. Но уже через неделю разгладилась, заулыбалась совершенно умопомрачительной улыбкой, и от этого сходства только имя и осталось.

Мне кажется, до сих пор я оставался единственным в классе без братьев и сестёр. И поскольку я так и не успел возлюбить оригинальность, я был очень благодарен судьбе и родителям за этот подарок. И мне почему-то ужасно хотелось показать её, такую хорошенькую и сладкую, одноклассникам, в первую очередь — Марусе. Я даже сам не понимал, зачем, но вот эта картинка, когда я держу на руках улыбающуюся мне Анюту на глазах у Маруси, засела крепко. И я начал придумывать разные поводы, чтобы мама привезла её в школу. Убеждал, что наш зелёный тихий школьный двор просто идеальное место для прогулок с младенцем, просил встретить меня с коляской и забрать тяжёлый рюкзак, чтобы я поехал покататься с Никиткой. Но мама никак не соглашалась.

И вот в октябре нам на каникулы раздали темы рефератов по обществознанию, и мы с Марусей оказались в паре. И я сказал, что буду после обеда гулять с сестричкой и мы сможем обсудить буддизм вдоль и поперёк. Маруся согласилась. Теперь осталось получить мамино согласие. Мама долго не могла взять в толк, почему буддизм нужно обязательно обсуждать, гуляя с Анютой. И я соврал, что стесняюсь оставаться с Марусей наедине. На самом деле после предыдущего дня рожденья эта фобия вместе с кошмарными снами меня оставила. Но мама сразу согласилась: она всегда готова помочь избежать конфузной ситуации.

Погода выдалась просто ужасная — промозглый ветер, дождь. Как говорила бабаня, «хороший хозяин собаку не выгонит». Мама, наверное, радовалась, что я её подменил. К счастью, к полудню ветер разогнал тучи и выглянуло солнце. Я оставил дождевик дома и, в десятый раз получив указания на все случаи жизни, заранее отправился на улицу.

Когда спускался на лифте, этажом ниже встретил пожилую соседку, которая живёт под нами. У нас с ней сложились напряжённые отношения из-за того, что в дошкольном возрасте я очень много и громко бегал, а мама отказывалась отдать меня в детский сад. Мне всегда мерещился упрёк в её маленьких глазах под тонкими нарисованными бровями. Но вообще характер нашего общения очень зависел от её настроения. В плохом настроении она могла даже не поздороваться или пожаловаться, что из-за моего топота у неё голова раскалывается. А в хорошем — здоровалась, звала меня Костенькой и неизменно поражалась тому, как я вырос и как стал похож на папу (последнее, впрочем, произносилось с некоторым сочувствием). До рожденья Анюты она даже иногда сокрушалась, что соскучилась по топоту детских ножек.

Так вот, когда двери лифта открылись на седьмом этаже, я сразу понял, что настроенье у неё так себе.

— Езжай, езжай, — сказала она, несмотря на мою готовность подвинуться. — Нашли себе няньку, — пробурчала она, когда двери закрывались.

Встреча с ней показалась мне дурным знаком, или просто у самого настроение испортилось. Но Анюта очень быстро уснула, а Маруся пришла, как всегда, вовремя, и мы отправились по предписанному мамой маршруту, а именно — вокруг нашего дома. Конечно, Маруся пришла в полное умиление от Анюты. Я шёпотом рассказывал про то, как она переворачивается, как хватает и тянет в рот мой палец, и я уверен, что снизу вот-вот покажутся зубки. Про буддизм мы и не вспоминали, хотя материал я подготовил. Заговорившись, я сам не заметил, как вырулил на набережную. Там оказалось немало народа. Я заметил, что люди подолгу задерживают на нас взгляд. Один дяденька, из тех горячих упитанных мужчин, которые в любую погоду ходят без шапки, перчаток и в расстёгнутой куртке, смотрел-смотрел, уже прошёл мимо, но решил вернуться.

— Молодые люди, — спросил он зычным низким голосом, — это ваш ребёнок?

Мы с Марусей опешили.

— Наш, конечно, — ответил я обиженно. — Чей же ещё?

Подозрительности в глазах дяди только прибавилось.

— Это его сестра, — поправила меня Маруся.

— А-а, — сказал дядя. — Что ж вы мне голову морочите?

И пошёл дальше.

Мы с Марусей с трудом сдерживали смех, чтоб не разбудить Анюту. Даже не заметили, как нас изучающе разглядывает ещё одна бдительная гражданка, отдыхавшая на скамейке.

— Кто у вас в коляске? — спросила она строго, когда мы поравнялись с ней.

— Моя младшая сестра, — ответил я. Но в этот раз вместо растерянного ответа получился слишком уверенный, будто заготовленный.

Мы пошли дальше, но уже не смеялись.

— Она за нами следит, — прошептала мне Маруся через пару домов. — И дядя, кажется, тоже. Вдруг полицию вызовут.

Я вспомнил, что обещал гулять вокруг дома, и представил, как сильно мне влетит, если случится неприятная история.

Мы свернули с набережной в сторону дома, преследователи — за нами. И тут рядом просигналил какой-то нервный водитель, Анюта распахнула глазки и, не обнаружив мамы, сделала рот чемоданчиком, приготовившись включить сирену. Мама мне потому и велела далеко не уходить, чтоб в случае пробуждения быстро доставить её домой.

Мы погнали почти бегом. Анюта удивилась такой скорости и с большими от ужаса глазами подскакивала на ухабах. Дядя с тётей отстали, но не сдались. Я обернулся и увидел, что дядя уже достаёт телефон, но на бегу не может набрать номер. У меня сердце в пятки ушло. Мама пугала меня опекой, когда я в детстве слишком громко и слишком долго орал, я воображал толстых злых тёток, которые меня утащат, и сейчас тоже про них вспомнил. Ну уж Анюту я им не отдам.

А вот уже и мой дом. Я набираю номер квартиры в домофон, а мама не открывает. Неужели опека уже там? Куда бежать?

Преследователи нагнали. Мне их стало жалко — раскрасневшиеся, отдышаться не могут, у дяди по лицу пот течёт.

— Вы зачем убегали? — наконец спрашивает он.

— Она проснулась — мы спешили домой, — объяснил я.

— Мы вас проводим, — решительно заявила тётя.

— Нет, — не менее решительно ответил я.

— Тогда я звоню в полицию, — пригрозил дядя.

— Звоните, — вмешалась Маруся. — Мы расскажем, что вы преследовали несовершеннолетних.

— Так давайте мы вас проводим и убедимся, что ребёнок в надёжных руках, — уже без вызова предложил дядя.

Я чувствовал, что они не отступят, несмотря на Марусину угрозу. Мне, конечно, попадёт за выход на набережную, но это лучше, чем разборки с полицией.

— Я сейчас поговорю с мамой — можете послушать, — нашёлся я.

И вспотевшей рукой снова нажал нужные кнопочки. А мама снова не ответила. По телефону тоже.

— Пылесосит, наверное, — предположил я. — Она пылесосить собиралась.

— Я звоню в полицию, — не выдержал дядя. — Я вообще на работу опаздываю.

И в этот момент я вижу ту самую соседку с седьмого, которая возвращается домой. Судя по сумкам, из магазина. А из магазина она обычно возвращается не в духе, потому что всё очень подорожало, даже яблоки. Она замечает меня издалека, но делает такое каменное лицо, что сразу ясно: разговаривать со мной она не собирается. Я судорожно пытаюсь вспомнить её имя-отчество, чтоб самому к ней обратиться, но не могу: родители между собой зовут её по имени — Ларисой.

— Лариса Ивановна, — говорю я, — вам помочь?

— Какая я тебе Ивановна? — каменное лицо становится почти свирепым.

— Яблоки не подешевели? — интересуюсь я.

— Разве у нас когда-нибудь что-нибудь дешевеет? — ворчит она.

Тут она заметила Марусю и с интересом смерила её взглядом. Кажется, одобрила мой выбор.

— Ведь только вчера по голове мне бегал, — обратилась она к нашим преследователям, — а теперь вон какой мамочке помощник вырос. Не успеем оглянуться — уже будет своих катать.

— Вы про кого? — уточнила на всякий случай бдительная тётя.

— А вы, собственно, кто? — насторожилась в ответ соседка. — Кость, ты незнакомых людей не впускай, понял?

— Ни за что, — с удовольствием пообещал я.

— Мошенников развелось… Чего только ни придумают… Давай, давай проходи.

И она придержала мне дверь, несмотря на сумки. В подъезде я ловко поднял коляску по лестнице и даже успел вернуться за соседкиными сумками.

Анюта, как ни удивительно, снова спала, и я решил ещё погулять, так как мама не поймёт, если я привезу ей спящую Анюту. Соседка, забрав сумки, остановилась рядом с нами, явно собираясь что-то сказать. А голос у неё, когда она не бурчит себе под нос, довольно громкий. Я внутренне заметался, но деваться было некуда.

— Золотой мальчик, — объявила она Марусе, а я скромно потупил глаза. — Как он бегал, как бегал… А до этого животиком по ночам мучился. А теперь вон какой вымахал.

Маруся кивала, а я делал странные гримасы, пытаясь дать понять, что Анюта спит.

— Поезжайте, я на следующем, — великодушно предложила соседка. — Мне уже спешить некуда.

— Мы ещё погуляем, ещё погуляем, — говорил я шёпотом в надежде, что она прочтёт по губам.

— Давайте-давайте, — громогласно настаивала соседка.

А я активно мотал головой и показывал на дверь, пока у неё окончательно не испортилось настроение.

— Ну вас, — сказала она. И уехала.

Я сбегал к окну первого этажа — бдительные товарищи ушли. И мы снова вышли во двор. За время погони я успел вспотеть, а теперь быстро озяб, стоя на ветру. Маруся, кажется, тоже. Она заново намотала шарф и сунула руки в карманы. И я не знал, чего бы мне хотелось больше — вернуться в тёплую квартиру или помёрзнуть рядом с Марусей. За меня всё решила ворона — она пронзительно каркнула ворона у нас над головами и разбудила Анюту. Мы склонились над коляской, хлюпая красными от холода носами. Анюта разглядывала нас с интересом, бесконечное количество раз переводя чемоданчик в лучезарнейшую из улыбок.

— А что там с буддизмом? — в шутку спросил я.

— Ну, суть, как я поняла, в том, что причина страданий — наши желания, страстные желания… — начала было Маруся.

— Почему это? — перебил я, хотя знал ответ.

— Потому что, как только мы их удовлетворим, появится новое, и так бесконечно, да и всего, чего хочется, получить невозможно. Оттого и страдаем.

— Я не страдаю, — заверил я, и Анюта широко улыбнулась.

— Не всем же так повезло, — заметила Маруся, и Анюта тут же сделала чемоданчик.

Мы рассмеялись, и она тоже.

— Я бы очень хотела узнать истину, — вдруг призналась Маруся.

— Если она есть, — добавил я.

— Должна быть, — сказала Маруся. — Раз столько людей её искали и ищут.

— Но находят-то все разное, — заметил я.

— Да нет, — возразила она, — на самом деле вариантов не так много получается.

— А зачем тебе истина? — поинтересовался я.

— Ну как же, — удивилась Маруся, — если знаешь главное, то можно и всё остальное поставить на свои места.

Маруся явно уделила подобным размышлениям гораздо больше времени, чем я. К счастью, Анюта не вынесла нашей философской беседы и, набрав побольше воздуха, огласила двор требовательным криком.

Наскоро попрощавшись, я поспешил домой.

В феврале 2022 года в классе появился очередной новенький — Ваня Долгов. И посадили его, как всегда, к Марусе. Ох уж эти новенькие на мою голову! Я сразу почувствовал, что он ей понравится. И не ошибся. Он и мне понравился — какой-то нездешностью. Хотя внешность вполне русская: соломенные, будто выгоревшие на солнце волосы и карие глаза — с грустинкой в глубине. Волосы топорщились в разные стороны. Когда у меня волосы отрастали до такой длины, мама тащила меня в парикмахерскую, где мне делали модную стрижку. Но, глядя на Ваню, я твёрдо решил, что отныне спешить туда не буду. Держался он скромно и для новенького очень спокойно: не то чтобы самоуверенно, но по какому-то праву выше всего происходящего. Сразу видно — не волнуют его ни оценки, ни рост, ни бицепсы, а что волнует, вообще не понятно. Учился он, судя по всему, неплохо, хотя иногда выпадал из учебного процесса и даже не с первого раза слышал обращение учителя. Мы с Никитой подходили с ним знакомиться и узнали, что он недавно переехал в Москву, а школу нашу порекомендовали друзья его родителей. Дальше этого знакомства дело не пошло — Ваня явно не стремился влиться в новый коллектив. Общался он исключительно с Марусей. Конечно, меня это немного напрягало, но, памятуя историю с Матвеем, я не драматизировал.

А потом началась война. Помню, как в коридорах школы ловил обрывки возмущённых фраз и обзывательства в адрес президента. Я чувствовал себя по-дурацки, потому что родители мне ничего не сказали. Придя домой, я потребовал всё мне объяснить, и они долго и терпеливо рассказывали мне предысторию — про «холодную войну», распад СССР, расширение НАТО, а папа добавил про теорию управляемого хаоса и «цветные революции». Ну и конечно, про майдан, Крым и Донбасс. После их рассказа я вообще не понял, чем многие так возмущены. Наоборот, хорошо ведь, что наконец за своих заступились. Хотели мирно, но не получилось. Что же оставалось делать?

К счастью, Никита полностью разделял эту позицию. Причём я очень удивился, что, в отличие от меня, он был в курсе войны на Донбассе.

— Совсем оборзели эти америкосы, везде лезут, — ругался он. — Возомнили себя… Надо бы их проучить хорошенько. А эти, несчастные украинцы, как же можно так повестись, вообще не понимаю.

Я тоже не понимал.

— Мы уже под Киевом, — выдавал он мне фронтовые сводки.

Я думал, что победа близко, и надеялся, что скоро всё закончится. А вот Маруся заметно погрустнела.

— У тебя что-то случилось? — справился я.

— У нас всех что-то случилось, — ответила она.

— А-а, — догадался я. — У тебя родственники на Украине?

Она покачала головой.

— Папа говорит, надо уезжать, — сказала Маруся.

— Куда?

— Пока не знаем.

— Почему?

— Потому что если мы остаёмся и не боремся с властью, которая развязала войну, то мы как бы с ней заодно.

Я и не подозревал о существовании такой позиции.

— Но война началась раньше, и не мы её развязали, — возразил я.

— Мы!

— Нет.

— Ты просто не в курсе, Кость.

— А ты откуда в курсе?

— Нет оправдания этим бомбёжкам, — заявила она таким обвинительным тоном, будто я их и начал. — Большая война — это худшее, что могло случиться. С чем тут спорить?

И она ушла, не дождавшись моего ответа.

Дома я поделился с мамой этим разговором.

— Это не Маруся так думает, — сказала мама, дослушав, — а её родители, и это нормально в вашем возрасте транслировать мнение родителей.

— Но я бы мог ей объяснить, рассказать… Она, наверное, не знает…

— Кость, бесполезно спорить. Вы только окончательно рассоритесь.

— А что же делать? — расстроился я.

— Да ничего тут не поделаешь. Можно не говорить на эту тему, но это, конечно, сложно. Мне очень жаль, Кость.

Так странно — мама обычно из любой ситуации находит выход, а тут сразу сдалась, в то время как мне наша размолвка с Марусей представлялась чем-то вроде недоразумения. Я не верил, что из-за подобных вопросов можно поссориться и прекратить общаться.

Маруся стала здороваться коротко и вообще старалась лишний раз со мной не пересекаться. Я всё надеялся, что первая реакция у неё пройдёт и уступит место более спокойной. Никита мне докладывал о преступлениях украинских нацбатальонов против мирных жителей, и один раз я не удержался и переслал это Марусе. А она просто ничего не ответила.

— Вы что, поссорились с Марусей? — забеспокоилась Вергилия.

— Вроде того, — ответил я печально в надежде на утешение и, возможно, помощь.

— Из-за чего? — спросила Вергилия.

— Из-за Украины.

— Неужели она за войну?

Я обречённо улыбнулся.

— Нет, она — против.

— Но… — Вергилия пытливо посмотрела мне в глаза.

— Война это горе, — сказал я. — Но там, на Донбассе, русские люди, они хотят остаться русскими, и их больше некому защитить.

Вергилия покачала головой с таким упрёком в глазах, что мне и правда чуть не стало стыдно за то, что я сказал.

— Ты что, Кость? Как можно оправдывать войну?

— Великая Отечественная тоже война.

— Тогда мы защищались, а сейчас напали.

— Нет, это они напали на Донбасс, — сказал я. — А если бы мы сейчас не напали первыми, то они бы его уничтожили.

С каждой моей репликой Вергилины глаза расширялись и наполнялись ужасом.

— Какой кошмар ты говоришь! Не могу поверить, что ты так думаешь! Это тебе родители внушили или телевизор?

— А ты своим умом до всего доходишь?

— Да, представь себе! Читаю русских классиков.

И она убежала.

— Ещё одна нетвойняшка? — усмехнулся подошедший Никита.

— Что? — не понял я.

— Это от «нет войне», — объяснил он. — Такой у них лозунг.

— А-а. Грустно это, Никитос. Столько лет дружили, а тут раз и всё.

— Не грусти. Хорошо, что не слишком поздно узнал, кто есть кто.

Я завидовал Никитиной уверенности в нашей правоте и не мог избавиться от чувства горькой досады. Из-за чего мы воюем с Украиной, мне было понятно. Из-за чего перестали общаться с Марусей и Вергилией — не совсем.

Как-то раз в классе разгорелся нешуточный спор: у одного одноклассника знакомые родителей чудом спаслись из Мариуполя, где сидели под обстрелами без еды и воды; у другого дальние родственники пострадали от нашей артиллерии.

Я слушал, стоя в сторонке, и эти рассказы ложились на сердце тяжёлым грузом. И даже пятёрка за контрольную по алгебре его не облегчила, не пододвинула. А вдруг Маруся права, что большая война — худшее, что могло произойти? Столько невинных людей страдает…

— Нет, — сказала мама вечером, — предательство хуже.

— Неужели нельзя было всего этого избежать?

— Не знаю, Кость, — вздохнула мама. — Теоретически можно. Если б мы были внутренне посильнее, если б все хорошо делали своё дело… Одно я знаю точно — пути назад теперь нет.

В восьмом классе к нам пришёл новый математик — Генрих Иванович. Имя соответствовало оригинальности и противоречивости его натуры. Он был лысый, но с густой тёмной бородой. Всегда в костюме, солидный и при этом весельчак с набором присказок на все случаи жизни. Математику он любил страстно. А всех, кто не разделял этой любви, троллил нещадно.

Маруся отличилась на первой же алгебре — предложила решение задачи, которого он ждал много лет, и таким образом мгновенно попала в любимицы.

Венька тоже отличился, но по-своему — у него на уроке зазвонил телефон. Он выключил, извинился, но учитель выставил его за дверь до конца урока.

— Мы тут не в театре, — пояснил он, — чтоб я предупреждал вас перед каждый уроком, так что надеюсь, запомните простое правило: слышу звон — выйди вон. Меня, кстати, это тоже касается. И свой телефон с выключенным звуком я кладу на стол в качестве напоминания.

Доставалось и Вергилии — как наименее способной оценить чудесный мир математической логики.

— Мадмуазель, — обращался к ней Генрих Иванович, — хотя моё имя не Гораций, но в стихах я кое-что смыслю. Вы слышали о методе алгебраического описания стихотворных размеров?

— Нет, — отвечала Вергилия.

— Тогда вам персональное задание на неделю, записывайте: построить график эмоционального тона есенинской «Белой берёзы». Если возникнут трудности, подойдите ко мне после уроков.

В общем, урок алгебры был для него почти священнодействием, а зевать на нём — кощунством.

У него сложилась собственная система оценок:

— оригинально, но неверно

— верно, но неоригинально

— оригинально, но верно

Этой третьей и дальше удостаивалась одна Маруся. Матвей из кожи вон лез, чтоб её добиться, но не преуспел. Так что все остальные довольствовались первыми двумя. Поначалу меня это мало тревожило. Дело в том, что за прошедшее лето я вдруг догнал Марусю по росту и счастью моему не было предела. «Как была права мама, что оценки не главное, — усмехался я про себя. — Да они просто ничто по сравнению со ста семьюдесятью сантиметрами».

Но вскоре я стал главным объектом подколов математика, и сто семьдесят сантиметров перестали меня успокаивать.

Как-то раз Негораций (так мы прозвали его с моей подачи) попросил Марусю задержаться после урока и, как она мне потом рассказала, предлагал помочь с переводом в матшколу прямо посреди года.

— А ты что? — спросил я дрогнувшим голосом.

— Да чего мне там делать… — улыбнулась Маруся.

Вот за этими улыбками он и застал нас и, то ли в шутку то ли всерьёз, неодобрительно покачал головой.

С тех пор я стал часто бывать у доски и шуточки в мой адрес участились. Я обогнал по этому показателю даже Вергилию и Клещиков.

— У кого были затруднения с домашним заданием, поднимите правую хватательную конечность, — призывал Генрих Иванович в начале урока.

В один из дней у меня не получилось привести уравнение к ответу в конце учебника, но ни одну конечность я поднимать не собирался. И без меня затруднившиеся нашлись.

— Константин, — слышу уже ставшее ненавистным обращение. — Раз у вас не возникло затруднений, помогите нам, пожалуйста.

Я плетусь к доске.

— Попроси разобрать любой, кроме 184, — успеваю шепнуть я Никите.

И он, не глядя, просит разобрать самый лёгкий пример.

— Никита, если вас действительно затруднил номер 180, приходите на урок в пятом классе, уверен, вам помогут.

И он даёт мне именно тот, который я не сделал. Я пишу так, как делал дома. И результат, как ни странно, получаю тот же.

— Оригинально, но неверно, — слышу я ожидаемый вердикт. — Вы в конец учебника из принципа не заглядываете?

— Я заглянул.

— Но решили, что вам виднее?

Слышу хихиканье.

— Так почему же вы не подняли руку? — не успокаивается Генрих Иванович.

Я молчу.

— Боялись идти к доске, не так ли? Почему?

«Потому что учитель — идиот», — отвечаю я про себя.

— Я серьёзно, Константин, с этим важно разобраться. Я не хочу, чтоб на моих уроках кто-либо боялся идти к доске.

«Он действительно идиот или притворяется?» — не могу понять я.

— Так чего вы боялись? Я вроде никого за ошибки не ругаю.

— Вы не ругаете — вы насмехаетесь, — высказалась Вергилия (вот молодец!). — А это гораздо хуже.

— Не согласен, — спокойно отозвался Генрих. — Ругань унижает. Насмешки — наоборот. Если я пошутил над вами, значит, не боюсь вас задеть, обидеть, то есть считаю вас достаточно взрослыми, чтобы отнестись к насмешке по-взрослому.

— Это как? — уточнила Вергилия.

— Если кто-то пошутил над вами остроумно, посмейтесь, — разъяснил Негораций. — Если не очень — снисходительно улыбнитесь. Эти уравнения, — он обернулся к доске, — вам пригодятся один раз, когда будете сдавать ЕГЭ (если он вообще случится), а второй раз — когда сынок придёт к вам за помощью с домашкой. А навык спокойного отношения к насмешкам может выручить не раз. Учитесь, Константин.

И он встал на моё место и смешно изобразил, как я нервно поправляю чёлку, пытаясь справиться с уравнением.

— Оригинально, но неверно, — говорит он мне шёпотом, будто суфлируя.

— Оригинально, но неверно, — повторяю я безразлично. — Вы в конец учебника из принципа не заглядываете?

— Отчего ж, иногда заглядываю, — отвечает Генрих.

— Но решили, что вам виднее? — продолжаю я, но получается невпопад, и класс покатывается со смеху.

— Нет, я решил, что поинтересуюсь на уроке, поэтому я поднял руку и оказался здесь, — говорит Генрих, когда хохот смолкает.

Я снова молчу, не в силах придумать ничего остроумного. (Потом я, конечно, придумал миллион вариантов продолжения нашей дуэли, но тогда я только насупленно молчал).

— Вот и всё, — говорит мне Генрих, — можете садиться. — Мария, а вы сошлись с учебником во мнении? — обращается он к Марусе.

Она кивнула.

— Значит, вернёмся к нашим бананам. Семён! Или Вениамин. Я пока не научился вас различать, так что ступайте вместе. Попробуем отыскать роковую ошибку Константина.

— Что это он на тебя взъелся? — шепнул мне Никита.

Я отмахнулся, типа меня это не волнует. «Зато я скоро перерасту Марусю», — напомнил я себе, но не помогло ни капли. «Чего он хочет добиться? — задумался я. — Показать Марусе, какой я олух, чтоб она перевелась в матшколу?» Что ж, значит, отныне мне придётся вести войну не только с математикой, но ещё и с математиком.

Дома я пожаловался на Генриха маме. Зря я боялся, что она сразу отправится к директору, — она отнеслась к его выходкам на удивление благосклонно.

— Он сам придумывает задачи? Какой молодец! И предлагает разные способы решений? Кость, вам очень повезло с учителем, надо этим пользоваться.

— А то, что он высмеивает каждый мой ответ, это как? — напомнил я.

— Да забей! Если б это было, скажем, в четвёртом классе, я бы с ним разобралась, а сейчас я чувствую, что ты в силах справиться сам. Будь выше этого. Пусть твои ответы будут неоригинальными, но верными — он успокоится и отстанет.

Легко сказать! Где ж мне взять правильные ответы, если мозг на уроке алгебры отключается в ожидании очередного разноса?

Так что моими единственными союзниками остались Клещики.

— Как же меня достал Негораций! — поделился я с ними после очередной алгебры.

Грубости в адрес математика в исполнении Клещиков пересказывать не буду.

— Хорошо бы над ним самим подшутить, — выпустив пар, заключил Венька. — Проверим, как он умеет по-взрослому реагировать на приколы.

— Хорошо бы, но как? — озадачился Сенька.

— Может, подарить тряпочку для протирания лысины и расчёску для бороды? — предложил Венька.

— Как вариант, — одобрил Сенька. — Оставим для Нового года, а то подарок без повода это как-то не круто. Может, стащить его термос?

— Очень смешно — обхохочешься, — вставил я своё веское слово.

— Потом вернём, само собой. И зачем обязательно смешно? Если не смешно, он должен снисходительно улыбнуться.

— Ты по Александрычу, что ли, соскучился? — усмехнулся Венька.

— Есть немного.

— Вот когда как следует соскучишься, — заключил Венька, — тогда и начнёшь тырить вещи учителей.

И мы договорились подумать.

Не знаю, как Клещики, а я думал так усердно, что половину домашних заданий не сделал. Думал над стихом о шутнике, который один смеётся над своими шутками. Гуглил нерешабельную задачку по алгебре. Искал в сети компрометирующую информацию, отзывы частных учеников. Но стих не складывался, задачки попадались дурацкие, а отзывы — все хвалебные. Видимо, преподавая за деньги, он так над учениками не измывается. Почитал интервью — сплошное лицемерие: рассуждает о том, как важно уважать ученика, в том числе и его право не любить твой предмет. При этом ученик не имеет права мешать другим, поэтому учитель обязан обеспечить соблюдение порядка. Ещё нашёл его фото в обнимку с сыном, который оказался моим ровесником, и мысленно ему посочувствовал.

В общем, к следующей алгебре мне казалось, что я изучил Генриха вдоль и поперёк, а вот как над ним пошутить, понятия не имел. Но на всякий случай исполнился дерзости.

— Константин, — я уже даже перестал вздрагивать, — поможете нам с уравнением?

— А почему вы меня всё время вызываете? — бодро начал я.

— Нравитесь вы мне, Константин, ничего не могу с собой поделать, — широко улыбнулся Генрих.

Я иду к доске, и он диктует средней сложности пример, но у меня в сто первый раз перемешиваются в голове квадрат разницы и разница квадратов. Я не успеваю сосредоточиться, потому что Генрих отпускает очередную шутку, и я начинаю перебирать в голове остроумные ответы. А в результате решаю уравнение под диктовку класса, как самый натуральный двоечник. И даже под диктовку умудряюсь что-то напутать, так что класс потешается вместе с учителем. Я боюсь повернуться в Марусину сторону, но мне мерещится за спиной и её звонкий смех.

Как же я ненавидел математика в этот момент! Ни к кому я не испытывал ничего подобного. Кровь прилила к лицу, и ладони сжались в кулаки.

— Похоже, я на вас отрицательно воздействую, — сделал вывод Генрих Иванович.

«Сто процентов», — хотел сказать я, но красноречиво промолчал.

— Как же с этим быть? — продолжил свои размышления учитель. — Может, хотите в другой класс?

Я на него как посмотрю, а класс как загудит…

— Тише, тише, — снова улыбнулся он. — Я пошутил — не волнуйтесь. Как раз хотел показать Константину, что класс за него горой. Они могут и похихикать вместе со мной, но если что — порвут за вас как тузик грелку. Садитесь, пожалуйста.

— Думаешь, правда шутил? — шепнул обеспокоенный Никита.

Я трагически пожал плечами.

— Если что, мы ведь и правда порвём, — заверил он.

Я кивнул.

А Маруся после уроков, как ни в чём не бывало, подошла к Генриху с вопросом. Я воспринял это как предательство.

Всю биологию я измышлял план мести, а в результате только разочаровался в своих мыслительных способностях.

— Ты чего такой? — спросила Маруся, когда мы выходили из класса.

— Какой? — буркнул я.

— Сердитый.

— Забей.

— Это из-за Генриха Ивановича? — не отставала Маруся. — Он точно шутил.

— Откуда тебе знать? — усмехнулся я.

— Он на самом деле хотел тебе показать поддержку класса.

— А ты что, личная поверенная у Негорация? — и я выдавил смех. — Немуза?

— Кость, пожалуйста. Он хороший, правда.

— Чего ко мне привязался этот хороший, может, скажешь?

Маруся пожала плечами.

— А я тебе скажу — он хочет выставить меня идиотом перед тобой, и у него отлично получается.

И, закинув рюкзак за спину, я гордо удалился.

А после зимних каникул у нас в очередной раз появился новенький. Правда, не совсем новенький — к нам перевели ученика параллельного класса. Туда он попал, оставшись на второй год. А до этого два года учился в другой школе. Поговаривали, что классная 8 «Б» уволилась именно из-за него, как и два подряд школьных психолога. Вообще, слухов о Дане ходило много: что отец его то ли в тюрьме, то ли мафиози; что директор то ли дружит, то ли сидел с его отцом в тюрьме и поэтому не хочет слушать ни учителей, ни родителей, которые твердят, что Дане не место в обычной школе. С ним никто не общался, он всегда сидел один, обычно в наушниках, равнодушно получал свои двойки, а к концу триместра «просыпался» и бодался с учителями, требуя натянуть ему тройки.

Накануне Даниного перевода в наш класс Игорь Иванович собрал нас после уроков и произнёс очень трогательную речь, которую можно было бы озаглавить «Последний шанс». Он говорил, что не всем повезло родиться в благополучной семье и далеко не у всех есть то, что нам кажется совершенно естественным: поддержка родителей, нормальная еда, верные друзья, способности к тому или иному предмету… И сейчас нам предоставлена уникальная возможность сыграть важную роль в судьбе человека. «Мы с директором обсудили ситуацию, — делился Игорь Иванович, — и пришли к выводу, что это его последний шанс. Даня однозначно заявил, что не будет ходить в школу-интернат. И мы знаем, что отец не сможет его заставить. Он убежит из дома, и, скорее всего, пути назад для него уже не будет. Если же мы найдём в себе силы не отвернуться, не махнуть рукой, поддержать, заинтересовать, то кто знает… Надежда невелика, но пока она есть».

Девочки слушали со слезами на глазах, и даже один из Клещиков под конец всхлипнул в полной тишине. Все, конечно, преисполнились готовностью помочь человеку встать на путь истинный.

Даня пришёл в наш класс на следующий день. Опоздал на урок, молча вошёл и сел за последнюю парту. Вид он имел, признаться, устрашающий: чёрный балахон, короткая стрижка почти под ноль, приплюснутый нос, как у боксёров, и широко поставленные, слегка раскосые глаза. Встречаться с ним взглядом почему-то не хотелось, и мы поглядывали на него украдкой.

Игорь Иванович попросил его снять наушники. Тот сделал вид, что не слышит. Тогда Игорь Иванович аккуратно снял с уха один из них и повторил просьбу. Даня спустил их на шею и посмотрел на Игоря Ивановича так, что я бы на месте того отошёл подальше.

— С наушниками всё понятно, а от чего образовались «очки», как думаете? — задал вопрос Игорь Иванович.

— Не знаю, — ответил Даня.

Маруся подняла руку.

— Правильно, Маруся, — сказал Игорь Иванович, не дав ей ответить (он частенько так шутил), — от слова «очи». Давайте вспомним другие примеры, когда слово образовано от части тела.

— Подлокотник, — громко сказал Матвей.

— Наколенник! — не отстал я.

— Ошейник! — включился Венька.

— Намордник! — крикнул Сенька.

— Поджопник, — сказал Даня.

— Правильно, — похвалил Игорь Иванович, — а кто знает, от какой части тела образовано слово «наперсник»?

— Перст! Перст! — догадались мы все подряд.

— Нет, — сказал Игорь Иванович, — «наперсник» это не вам не «напёрсток», он пишется без буквы «т», так как образован от старославянского «перси», а по на-нашему «грудь». Оно является калькой с аналогичного греческого слова. А что оно означает и почему?

Мы примолкли. Все, конечно, помнили «наперсников разврата» из стихотворения «На смерть поэта», но кто эти нехорошие люди, представляли смутно. Даня снова надел наушники, и до конца урока приглушённое тыц-тыц раздавалось на весь класс. Игорь Иванович тяжело вздохнул.

Да и наш пыл подугас. На переменах Даня выходил из школы, чтобы покурить, и поэтому часто опаздывал на уроки. Клещики — единственные, кто посмел к нему обратиться, но сразу же об этом пожалели. Да, по сравнению с Даней братцы представлялись сущими милашками. Маруся, несмотря на мои возражения, набралась смелости и предложила ему помощь с русским языком, но, к счастью, он её просто проигнорировал. А если бы послал, как Клещиков, то мне пришлось бы вмешаться, а я этого совсем не жаждал.

Атмосфера в классе стала тяжёлой. О каком-таком последнем шансе толковал Игорь Иванович? К нам пришёл очевидно неисправимый элемент. Без шансов. И мы ожидали, что учитель скоро сам это поймёт и признает.

И снова всё началось с Вергилии. Мы с ней помирились вскоре после Даниного дня рожденья. Я попросил прощенья и у неё, и у Матвея. Шутить я сразу не перестал (привычка — страшное дело), но потребность в этом явно ослабла.

А в мае она подозвала меня на серьёзный разговор. И, преодолевая смущение, огорошила:

— Вот ты с Марусей помирился, а почему не целуешь?

Я, само собой, челюсть уронил, дар речи утратил.

— Что глаза вылупил? — продолжила наезд Вергилия.

— Ты многовато на себя берёшь, Вергилия, — нашёлся я.

— В самый раз! — парировала она. — Кто тебе ещё на это укажет, если не я?

— Сам как-нибудь соображу, — не сдавался я.

— Да вот не похоже. Тебе скоро пятнадцать, весь такой крутой, усы уже чернеются, а ты всё тормозишь.

Этими усами Вергилия вогнала меня в краску по самые уши.

— А куда спешить-то?

— Некуда, конечно. Вы вообще пара или так, старые друзья? Ты уж определись.

— Определюсь, — пообещал я, чтоб побыстрее отвязаться. — А вы что, с Матвеем…?

Тут пришла очередь Вергилии краснеть.

— Он, конечно, не такой тормоз, как ты, но тоже подсказывать пришлось, — поделилась она.

Я невольно скривился, и Вергилия это заметила.

— Что ты рожи корчишь? Детский сад! Если в походе на сподобишься, не удивляйся, если за лето Маруся найдёт кого-то более шустрого.

И хотя я ни на секунду не поверил в её угрозу, этот разговор лёг на сердце тяжёлым грузом. Вдруг она права? Вдруг Маруся ждёт от меня чего-то эдакого? Ну и что? Подождёт. Только ведь никуда не деться… Рано или поздно придётся…

Вот бывает, что необходимо сделать какое-то неприятное дело и знаешь, что не отвертеться, и воспоминание об этом постоянно всплывает и портит хорошее настроение до тех пор, как не выполнишь. А тут будто десять таких дел навалились меня скопом. И ни с мамой, ни с Марусей не посоветуешься. Пришлось прибегнуть к Никите, хотя я понимал, что с таким же успехом можно обсуждать с ним книжные новинки.

— Слушай, ты когда-нибудь целовался? — спросил я как можно легкомысленней на обратном пути из школы.

— В смысле? — не понял Никита.

— Ну, с девочкой, — уточнил я и покраснел.

— А-а, — заулыбался Никита. — Маруся требует?

— Нет, конечно, разве ты можешь такое представить?

— Ну, я имел в виду, намекает, — поправился Никита. — Я в лагере этим летом познакомился с одной, как раз на Марусю похожа, в очочках. И вот, сидим мы вечером у костра, ничто не предвещает, и вдруг она резко поворачивается и целует меня. Я чуть не задохнулся. И еле сдержался, чтоб не сплюнуть. Потому что мы перед этим жареные сосиски ели.

Я заметил, как Никиту передёрнуло при воспоминании, и тоже содрогнулся.

— И что ты?

— Ничего, — пожал плечами Никита. — Она извинилась — я извинил. Видимо, ей хотелось подружкам похвастаться, что она с мальчиком целовалась, они там круглыми ночами этим хвастаются, а тут я подвернулся.

— Жесть, — искренне посочувствовал я.

— И не говори. Так ты почему спрашиваешь?

— Вергилия утверждает, что мне пора, — признался я. — А то типа не понятно, друзья мы или не просто друзья.

— Ох уж эта Вергилия! Как ты вообще её терпишь? Но Матвея мне ещё больше жалко.

— Ну не преувеличивай. Может, им правда это важно. Слушай, а Коля с Настей как?

— Да всё пучком у них. Жениться хотят.

— Жениться? — переспросил я так громко, что прохожие обернулись.

— Во-во, — и Никита покрутил пальцем у виска. — Настя уже репетитором подрабатывает, а Коля — починкой телефонов. Но на съёмную квартиру пока всё равно не хватит, так что вряд ли до конца учёбы у них что-то получится.

— Ни фига себе!

Я не так давно видел Колю, когда заходил в гости к Никите, — он вроде совсем не изменился, и представить его женатым оказалось выше моих сил.

— Я тебе не рассказывал, — продолжил Никита, — они ж расставались не так давно. Коля мне объяснил, что не хочет больше быть пай-мальчиком, хочет пить, курить, ругаться матом и играть ночами в комп игры. Не знаю уж, по какому из этих пунктов они поссорились, но он решил не мириться. Сначала бодрился, изображал крутого и свободного, тусовался где-то круглыми ночами, а потом резко скис. Мама ему и так и сяк про Настю втирала, она её, кажется, больше Коли любит, а он нивкакую. При этом постил фотки со своих тусовок, а сам всё время на её страничку лез. И в какой-то момент не выдержал, решил её после занятий встретить. А за ней какой-то парень увязался. Коля наехал, в драку полез, кто-то в полицию начал звонить, и он смылся. Домой пришёл зелёного цвета, заперся в своей комнате и не выходит. Есть и пить отказывается. Мама разволновалась, наутро позвонила Насте — та примчалась и помирились. Посмотрел я на всё это и решил, что мне такого нафиг не надо. В ближайшие лет пятнадцать как минимум. А к отличницам в жизни близко не подойду. При знакомстве буду в первую очередь аттестат спрашивать.

Я рассмеялся.

— А что же Настя такого ужасного сделала? По-твоему, лучше б Коля пил, курил и ругался матом?

— Да, — уверенно заявил Никита, — она должна принимать его таким, какой он есть. А воспитывать нас — родителей хватает.

Мне в новинку было слышать от Никиты подобные рассуждения — может, зря я считал, что с ним рано говорить на серьёзные темы?

— Что значит «должна»? — мне захотелось поспорить. — Она ж ему не навязывалась — он сам за ней вернулся. Если Маруся закурит, я что, должен принимать? Нет, конечно.

— Маруся девочка, а Коля пацан.

— Не принципиально.

— Ну, ты свой выбор сделал, и я его, заметь, ни разу не осудил. Так что и мне уж позволь самому разобраться.

— Да я не собирался тебя учить. Наоборот, посоветоваться хотел.

— Ну поцелуй, если ей так хочется. Это такая ерунда. Только перед этим жвачку пожуй, — посоветовал Никита с высоты своего опыта.

— Так я не знаю, хочется ей или нет. Может, это Вергилии хочется…

— Да все они одинаковые, не заморачивайся так, — отмахнулся Никита.

Здравствуйте! Мне нравится, как вы играете. Вы хотите поехать со мной в Ливерпуль? (англ.)

Большое спасибо. (англ.)

Ваше предложение делает меня счастливым, но у меня в Москве семья, и она не может отправиться в Ливерпуль. Возможно, вы захотите открыть клуб здесь? В Москве очень много талантливых игроков. (англ.)

Я подумаю об этом. (англ.)