© Песков А., текст, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Эту искренне мною любимую эпиграмму мне посвятил много лет, а точнее, много десятилетий тому назад, один из лучших конферансье московской эстрады, пародист, куплетист, автор и исполнитель — Сергей Крамаренко, когда судьба свела нас на эстрадных подмостках.

Пути Господни неисповедимы!

Вообще, дороги и судьбы артистов эстрады затейливы, непредсказуемы и экстремальны, как прыжок из вертолёта без парашюта на сноуборде на неизведанный и никем ещё не пройдённый заснеженный склон горы… Куда тебя вынесет неизвестная трасса, даже если приземление будет счастливо-удачным? За каким крутым виражом или неосторожным поворотом тебя встретит гранитный истукан или отвесная пропасть, перед которыми ты, летящий в сладком упоении скоростью и своим, как тебе кажется, мастерством и удалью, не успеешь ни увернуться, ни затормозить?

Но мне, прости, Господи, мою гордыню, везло! Не просто пронесло в безудержной гонке за удачей и успехом, а даже вынесло, если и не на самую вершину славы и признания, но всё же на должную высоту, которая даёт артисту право считать себя состоявшимся и востребованным!

В творческой среде бытует устоявшееся мнение, что причина популярности артиста не в таланте, а в счастливом стечении обстоятельств: нужно оказаться в нужном месте в нужное время, и всё — дело сделано! Не буду спорить с этим постулатом, но на собственном опыте давно понял, что, оказавшись «в нужное время в нужном месте», нужно плюс к этому иметь талант, трудолюбие, упорство, интуицию, чтобы понять, что это — «то самое место и то самое время», и учиться, учиться и учиться у уже состоявшихся великих и больших мастеров сцены быть Человеком, а потом уже артистом, а не превращаться после первого успеха в окаменевший памятник самому себе, который сметут с пьедестала и истопчут в пыль своими ногами толпы спешащих за тобой таких же соискателей славы!

Мир искусства изнутри, увы, безобразен и страшен, как все круги ада одновременно, но… МНЕ ПОВЕЗЛО!!!

Среди бездонного и бесконечного моря актёрской зависти, ненависти, лизоблюдства, мерзкой лести и грязного предательства мне, как спасительные острова в океане или тенистые оазисы в выжженной пустыне, встретились, к счастью, ЛЮДИ, ставшие моими друзьями-наставниками, ориентирами добра и уважения друг к другу, эталонами трепетного отношения к своему делу и зрителям!

И среди этих удивительных, ярких и талантливых людей, умеющих искренне сопереживать и сочувствовать провалу сотоварища по сцене и способных так же искренне и восторженно радоваться его успехам, много-много лет назад и оказался мой теперь уже старый (не по возрасту, а по времени нашего знакомства), добрый, сердечный друг!

Кстати о возрасте: к моменту издания этой книги в свои 72 года он может дать фору в остроумии, жизненной активности, творческой энергии и ещё кое в чём, о чём не принято кричать на каждом перекрёстке, всем новоиспечённым «звездунам» и «звездулькам», вместе взятым.

Познакомил нас Колонный зал Дома союзов, считавшийся концертной площадкой номер один не только столицы, но и всей страны. Ещё бы! Кого только не видел и не слышал этот зал бывшего Дома благородного собрания: здесь Александр Пушкин на балу познакомился с Наталией Гончаровой, юный Миша Лермонтов играл в любительском театре, Император Александр II произнёс историческую речь об отмене крепостного права в России. А в конце декабря 1988 года, на предновогоднем концерте, этот зал и я вместе с ним из уст лауреата Всесоюзного конкурса артистов эстрады, конферансье Сергея Крамаренко услышал:

«Этот зал за свою более чем двухсотлетнюю историю видел, слышал и рукоплескал стольким выдающимся, великим и величайшим творцам и артистам России, Советского Союза и мира, что, кажется, сам стал творцом новых звёзд, поскольку каждый новый молодой артист, вступая впервые под его благословенные своды, ощущает не только священный трепет, но и азарт, желание и силы для нового невиданного взлёта!

Сегодня мы стоим с вами у колыбели новой рождающейся звезды: встречайте, восторгайтесь, рукоплещите: Александр Песков!»

Я был потрясён приёмом зрителей. Аплодисменты были такой силы и продолжительности, как будто я не только что появился из-за кулис, а уже блистательно исполнил свой номер и получаю заслуженную награду! И в этот миг я понял, чего стоит доброе слово и искренне-проникновенный тон мастера, заставившего чопорный, «перекормленный» народными и заслуженными светилами зал встретить с таким восторгом никому на тот момент не известного Сашу Пескова!

Я уже не мог, не имел права подвести этого невероятного человека, который, кстати, как и весь зал, видел меня первый раз в жизни, а выдал мне такой аванс, который надо было отработать на 200 процентов. И я сделал!

И в этот вечер (как, впрочем, и во все последующие годы) я имел оглушительный успех, а громче всех в зале смеялся и рукоплескал моим пародиям и тогда, и потом стоявший за ширмой Сергей Крамаренко!

Эта первая встреча стала определяющей для нас обоих, и вот уже больше тридцати лет продолжается наша дружба.

Потом были многочисленные встречи на концертных площадках, в сборных концертах, и даже совместные гастрольные туры, полные всевозможных приключений, весёлых и грустных, и перестройка, и новые времена, и новые нравы. Но он никогда не терял своего оптимизма, неповторимого чувства юмора и такта в общении с друзьями и коллегами. И наша дружба продолжается, чему и я, и Сергей искренне рады!

И я готов сегодня подписаться под автоэпиграммой Сергея:

Спасибо, Серёжа! Благодаря тебе и я взялся за перо, чтобы пусть не в стихах, а обычной прозой, но с искренностью и теплом попытаться рассказать о тех, кто одарил меня своей любовью и дружбой!

В детстве мне мама дарила очень много книжек. Я их читал, разрисовывал, дополнял своей фантазией. И, конечно, не думал тогда, что соберусь сам когда-нибудь написать книгу. Писатели были для меня небожителями, и я не знал, что имею право стать одним из них.

Прошли годы. На момент написания этой книги я прожил 58 лет. Не так много, но и не так мало. И мне есть чем поделиться с вами: своими мыслями, своими переживаниями, своими историями о друзьях, близких, родных.

Если вам это интересно — читайте дальше. Не интересно — закройте и положите на полку, и пусть это будет маленький сувенир от Александра Пескова. Но лучше прочитайте. Может быть, моя история вам чем-то поможет.

Знаете, наверное, самое главное, чему учат нас книги — мудрости. Мы переживаем за судьбы других людей, ищем себя в истории другого человека. Великих были миллионы. И мы знаем их имена благодаря книгам, а сейчас — телевидению и интернету. Когда-то меня не будет, а эта книга останется.

Я родился в 60-е, взрослел, учился, набирался опыта в 70-е и 80-е, получил свою порцию славы и народной любви в 90-е и 2000-е. Целая эпоха. Целая жизнь. Мимо меня проходило множество людей. Кто-то оставался рядом, кто-то пропадал, оставив едва заметный след (а иногда и шрам) в моей судьбе. Мне несказанно повезло: я прикоснулся к величайшим людям — Артистам с большой буквы. С кем-то был хорошо знаком, с кем-то лишь обменялся парой фраз. Но и это немало. Каждый из этих людей вел и ведет меня, направляет на моем пути. Делает меня лучше. И я благодарен за это.

Что сказать вам перед тем, как вы откроете следующую страницу? Подумайте о своей судьбе. Кто вы, что вы, зачем вы. Во имя чего пришли на эту Землю. А теперь — в путь. По благословенной дороге жизни Александра Пескова.

Что для меня цирк? Для того чтобы ответить на этот вопрос, наверное, надо начать с детства.

Мне пять лет, мы с мамой и папой приехали в Сочи. Помню: пляж, сильный шторм. Мальчик улучил минутку, когда родители отвлеклись, и решил пойти искупаться, водичка ему понравилась, Водолей все-таки… Но войти в волну как следует не удалось — папа меня вытащил. Конечно, меня отшлепали, был скандал. Но на следующий день родители, видимо, почувствовали свою вину за непедагогичное поведение и повели ребенка на цирковое представление.

Сочинский цирк стал отправной точкой в моей биографии. Кто мог тогда представить, что спустя годы я буду выходить на этот манеж, прославленный великими, и давать свои спектакли…

Итак, меня привели на дневное представление. Оно было совершенно невероятным. Народная артистка СССР Ирина Бугримова. Номер «Женщина и львы». Конечно, были и клоуны, да и вообще меня впечатлило все, что происходило тогда на манеже!

Представление закончилось, но маленького Сашу Пескова это не устроило. Выходя из цирка, он лег на порог (кстати, каждый раз, когда я приезжаю в сочинский цирк, всегда ложусь на этот порог, такая традиция у меня возникла) и устроил натуральную истерику — «хочу обратно!». Родителям ничего не оставалось, как вести меня еще на одно представление вечером того же дня.

Не знаю, что именно отложилось тогда в сознании, в памяти, в восприятии ребенка. Может быть, эта сказка, удивительный свет, звук в совокупности с режиссурой — не знаю… Но где-то в подкорке произошел «щелчок».

С тех пор я мечтал только об одном. И уже тогда, в пять лет, пообещал своему папе стать «очень хорошим артистом».

Я жил тогда в Коряжме (город в Котласском районе Архангельской области. — Прим. ред.), и все детство, отрочество и юность посвятил осуществлению этой мечты, приближаясь к тому, чтобы сдержать обещание, данное отцу.

Папа мой, Валерьян Александрович Песков, тоже мечтал, чтобы я стал артистом, и, как мог, помогал мне в этом.

В Доме культуры папа заказал для меня специальные кольца: их вырезали из желтого пластика. Но кольца кидать дома было негде, потому что потолки в квартире были низкие.

Как-то мы пошли в спортивный магазин, купили теннисные мячики. Я по науке с помощью шприца наполнил их водой, чтобы были потяжелее. И начал учиться жонглировать по книжкам. Стоял над кроватью, постоянно сверялся с рисунками, чтобы руки правильно держать. Сейчас в цирковое училище часто приходят студенты неподготовленные: они вроде и жонглируют, но совершенно не по науке. Их приходится переучивать, и это значительно сложнее.

Я же осознавал уже тогда, еще школьником, что для того, чтобы меня точно взяли в цирковое училище, надо прийти грамотным абитуриентом. По тем же книжкам учился и основам пантомимы. И, конечно, это безумно пригодилось мне в училище. Но об этом позже.

Когда мне исполнилось 14, мы с родителями поехали на новогодние каникулы в Ленинград, в гости к нашей очаровательной тетушке. Тогда этот город впервые появился в моем сознании. Естественно, ледовый дворец «Юбилейный», где я сегодня выступаю. Естественно, знаменитый цирк на Фонтанке (цирк Чинизелли, первый стационарный цирк в России. — Прим. ред.). Смотрели мы не что-нибудь — новогоднюю программу с участием Михаила Шуйдина и Юрия Никулина. Тогда я впервые увидел этих артистов живьем.

Конечно, я тогда уже смотрел «Самогонщиков», «Пес Барбос и необычный кросс», «Кавказскую пленницу» — я был воспитан на этих фильмах. И вдруг передо мной живой Никулин. Но я тогда не понимал, почему он в цирке, почему он клоун, если он такой талантливый актер в кино. Это я позже уже осознал, что великий человек может проявлять свой талант в разных сферах искусства. О Юрии Владимировиче Никулине мы будем говорить еще не раз в этой книге, я даже посвящу ему отдельную главу.

У меня осталась фотография с того представления. Ее сделал мой папа. Он был фотографом и снимал все на свой «Зенит». Потом мы эти снимки проявляли с ним в ванной, но это немножко другая история…

8-й класс я заканчиваю на «4» и «5». И… объявляю родителям, что собираюсь не в девятый, а в театральное училище в Ярославле, учиться на актера театра и кино.

Мама, конечно, против. Настолько против, что спрятала все мои документы. Но папа меня поддержал. Тайком от мамы сделал дубликаты. Он ведь очень хотел, чтобы я был артистом.

Когда выяснилось, что я все-таки поступил, разразился жуткий скандал. Мама кричала: «Пошто?! Единственный ребенок! Куда?!» Конечно, отпустить в чужой город свое чадо она еще была не готова. Но я, при папиной поддержке, стоял на своем. Уперся. И мама сдалась.

И вот я в Ярославле. Новый город, новые увлечения. Единственный контроль за 14-летним пацаном осуществлял папин друг — кинорежиссер Рэм Юстинов. Он руководил тогда Ярославской киностудией. Совершенно потрясающий человек. Я пропадал у него в киностудии (в те годы это был филиал Мосфильма) все свободное от учебы время. Что я там только не видел! Все рабочие материалы к картинам, которые снимались в Ярославле, все старые и новые фильмы… Там я впервые увидел вживую потрясающего актера Петра Вельяминова. А еще давал «концерты». Приезжали кинематографисты, актеры, театральные режиссеры, Рэм объявлял меня как студента первого курса театрального училища, и я выдавал, что только мог…

Случалось, что прямо на киностудии я и ночевал — меня оставляли как дежурного. Правда, без зарплаты.

В Ярославском театральном училище первокурсникам не полагалось общежития. Мы вдвоем с моим однокурсником нашли себе малюсенькую комнатушку, два на два метра. Это была даже не комната, а какой-то отгороженный кусок коридора, где стояла кровать и мой чемодан, а на нем лежали книжки. Еще была печка. И две двери, через которые мимо нас ходил хозяин-алкоголик.

Как-то мама с папой решили поехать в отпуск в Алушту и по пути заехать в Ярославль, посмотреть, как живет их самостоятельный ребенок. Для меня это была трагедия. Я был, что называется, ни жив ни мертв. Как смог, навел порядок в своей комнатке. Но в остальном квартира была мрачная.

И вот идет моя мама. Мы поднимаемся на второй этаж, проходим мимо печки. Она пытается идти дальше, а я ей говорю: «Стой, мы пришли!» Она не понимает: «Куда пришли?»

— Мам, вот!

— Что «вот»?

— Ну тут я живу.

Она чуть на пол не села от неожиданности.

— Так, быстро домой!!!

Ну у меня слезы-сопли… «Нет, я буду учиться…» Мама тоже рыдает, папа ее успокаивает, в общем, семейная драма. Кое-как нам с папой удалось убедить ее, что надо дать мне еще один шанс. Что все не так страшно, и жизнь на этом кошмарном коридорчике не заканчивается. Порешили так: они поедут отдыхать, а на обратном пути навестят меня еще раз и уже окончательно решат, что со мной делать. А пока — учись, сын! И уехали.

А я продолжил учиться. И почти сразу получил двойку по ИЗО. Влепила мне ее очаровательный педагог, этакая аристократка, дама лет 70, которая приходила на занятия с неизменной беломориной во рту и таким же неизменным экстравагантно повязанным платком на голове. Она знала свое дело, и мне безумно нравилась. Уж не помню, что стало причиной такой оценки моих способностей. Но обидно было ужасно.

С расстройства я решил пойти в цирк. Тогда студентам по удостоверению можно было ходить бесплатно. И вот сижу я в ложе Ярославского цирка, смотрю программу «Озорные чудеса» под руководством заслуженной артистки РСФСР Альбины Зотовой. Великолепный аттракцион, мирового масштаба. Это я уже тогда понимал. На сцене белый рояль, выходит невероятной красоты женщина, в ослепительном платье, со страусовыми перьями… Потом появляется ее супруг — Анатолий Ширман, клоун, представитель великой цирковой династии…

И вдруг до меня доходит, что я не на своем месте. И двойка еще эта по ИЗО… На следующее утро я забрал документы из училища. И, уж конечно, не поехал обратно в Коряжму, нет. У меня же мама с папой в отпуске. Почему бы мне не поехать к ним, отдохнуть?

Бегу к Рэму:

— Отправьте меня в Алушту!

Он опешил.

— Сань, но как?! Это надо ехать до Москвы, там пересадка… и в Алуште — я даже не знаю, где они там живут!

— Я найду.

Видимо, я был очень убедителен. Рэм выписал мне справку, что я еду в Алушту на сьемки. И это, кстати, оказалось практически правдой! В это время там действительно снимался фильм — «Поцелуй Чаниты», а мой папа решил провести отпуск с пользой и пошел в массовку! И даже получил за это «бешеные» деньги — 3 рубля (себе на пиво).

Но тогда я ничего об этом не знал, просто сел на поезд до Москвы, потом пересел на другой, до Симферополя, там на автобус… Деловой такой, с чемоданчиком. Родители, между прочим, были не в курсе, Рэм им ничего не сказал.

Приезжаю в Алушту. Знаю, что родители мои живут в каком-то доме отдыха, название которого связано с севером. Ну я встал у телеграфа и давай спрашивать у людей, где тут дом отдыха, у него название такое северное? Кто-то вспомнил, что есть тут «Северная Двина»… О, думаю, оно!

И только я собрался двигать в сторону этой самой «Двины», как из здания телеграфа выходит дядя Костя, друг папы и мамы, они вместе в Алушту поехали семьями. Дядя Костя видит меня. Немая сцена. Он садится прямо на тротуар и тычет в меня пальцем: «Это… это…», как будто привидение увидел.

— Да я это, я! А где папа?

Дядя Костя в себя пришел от удивления, спрятал меня за свою широкую спину и шепчет:

— Он на почте, тебе звонит. С ума сходит, телеграммы отсылает, ты же пропал!

Тут выходит отец:

— Кость, ну что, пойдем пивка выпьем?

Тут дядя Костя делает шаг в сторону, а за ним стою я! Теперь пришла папина очередь садиться на тротуар. Ну я все ему объяснил. Он у меня человек мудрый, новость принял спокойно:

— Что ни делается — все к лучшему, пусть будет так, коль ты решил.

Мама была счастлива.

Ноябрь, Алушта. Бархатный сезон. Мы отдыхаем, ходим в горы и на сьемки «Поцелуя Чаниты». Там снимался Спартак Мишулин. Спустя годы они с моим папой будут пить самогонку в автобусе на выборах Ельцина. Тогда Мишулин пообещал, что, если папа раньше его уйдет из жизни, Спартак станет моим крестным отцом. Так оно и случилось. Но это все потом…

В общем, счастливые и отдохнувшие, мы возвращаемся в Коряжму. Родители на работу, а я в девятый класс. Естественно, в школе меня никто не ждет. Педагоги уже гордятся мной — я же практически без пяти минут артист, студент Ярославского театрального…

В общем, пришлось мне садиться обратно за парту. А ведь я уже вкусил студенческой жизни. И точно знал, что буду поступать в цирковое, а значит, химия с физикой мне не нужны. Мне для поступления необходимы литература и история, по ним у меня пятерки, а значит, все остальное я учить не буду!

Начались конфликты с учителями. Иван Иванович по физике меня тихо ненавидит. «Химичка» Серафима Александровна, классная руководительница, тоже ненавидит, но громко. Валентина Анатольевна Перминова по алгебре-геометрии — подруга нашей семьи — ставит мне двойки и жалуется маме…

От меня в восторге только те педагоги, которые вели предметы, необходимые мне для поступления.

Итак, я заканчиваю школу, 10-й класс, выпускные экзамены. Естественно, все готовятся, переживают. При этом из нашего большого класса лишь единицы знали, куда собираются поступать. Но я ходил гордо. Я точно знал, что меня ждет цирковое училище.

Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, я взял на себя всю подготовку выпускного вечера. Это же важно, это шоу (тогда я не знал такого слова, конечно, но уже чувствовал, как надо), все должно быть красиво, на высшем уровне.

В общем, учебу я забросил. Педагоги, конечно, сердились, но понимали, что Пескова надо как-то выпустить, не оставлять же его на второй год, когда у него такие амбиции и планы…

Наш директор, Борис Александрович Рябов, меня особенно не любил. Он был очень яркий мужчина и, видимо, терпеть не мог конкуренции. А в моем лице эта конкуренция была ого-го! Когда я куда-то приходил, на него уже никто не смотрел, ну и что, что директор! Даже уборщица тетя Зоя, гроза всей школы, меня обожала. А его вообще не ставила ни во что. И я понимал, что этим можно пользоваться. Хитрый же, Водолей, чего там говорить…

Так вот, этот Рябов изо всех сил пытался меня «завалить». На все экзамены приходил лично, когда я сдавал. И обязательно задавал каверзные вопросы. Или просил кого-то из педагогов меня «погонять». Откровенно меня «заваливал», чтобы я остался на пересдачу летом и не поступил в цирковое училище.

Но так или иначе я все сдал. Те предметы, которые не любил — на «троечку», а нужные для поступления — на твердые пятерки.

В школе у меня был друг, Женька Кулешов. Он был отличником и спортсменом. Ему легко давались все предметы, учителя его просто обожали. Как-то в старших классах он решил взять надо мной шефство по физподготовке. Сказал тоном, не терпящим возражений: «Так, будешь бегать со мной». И каждое утро, независимо от погоды, будил меня и заставлял бежать и подтягиваться на турнике. Ох, какое же это было мучение! Но я мужественно терпел. Друг же.

Тогда же, старшеклассниками, мы дали друг другу мужское обещание: он обязательно станет офицером, а я клоуном. Так и случилось. Мы оба нашу клятву сдержали. Может быть, именно она во многом помогла мне пройти все испытания на моем творческом пути.

Наутро после выпускного мы с Женькой и моим отцом сели в поезд до Москвы.

Как мы ехали в поезде, я почему-то почти не помню. Прибыли в Москву рано утром, где-то в половине седьмого, как-то позавтракали, отправили Женьку на другой вокзал (он ехал поступать в артиллерийское, на Украину) и сразу — в цирковое училище.

В памяти тут же возникает это здание: на 5-й улице Ямского Поля, дом 24, три ступеньки. Дверь закрыта, два больших окна, висит расписание приемной комиссии. И стоим мы с папой. Не поверите, но как только я там появляюсь сейчас — я стою на том же самом месте. Это какая-то дань уважения прошлым годам, хочется как будто обратно вернуться. Вернуться в тот момент, в то жизненное ощущение, когда трепетало сердце, когда человек был готов на какие-то поступки, и — осознанно или неосознанно — но он их делал… Хочется возвращаться и, может быть, даже делать выводы: прав ты был или неправ. Но тогда я считал, что всегда прав. Водолей, чего говорить. Мы такие, ненормальные на всю голову, если не сказать круче. Но хорошие. Талантливые, во всяком случае.

И вот, семь утра, мы стоим. Папа и мальчик — худенький, стройный, этакий белокурый архангельский «ломоносов». К нам приближаются три человека. В будущем — это мои педагоги Олег Ахматовский и Евгений Чернов (он до сих пор работает в училище и предан студентам). И великий Борис Александрович Бреев. Отец понимает, что это педагоги. Окликает их, говорит, мол так и так, приехали поступать, как нам сдать документы? В ответ я слышу: «А вы заявку подавали на поступление? Вам ответили?» Он говорит: «Нет». «Зачем же вы приехали? Вы должны были получить вызов. Может, ваши данные не подходят? Там же все написано, в бумажках у приемной комиссии…»

Папа поворачивается ко мне и говорит: «Ну тогда, сын, возвращаемся». А я отвечаю: «Пап, я домой не поеду, я же сказал тебе. Я артистом должен стать». И, видимо, то, что я сказал, очень понравилось педагогам. Потому что произошло какое-то чудо, и они согласились меня посмотреть. Тут я понял, что это — самый главный момент. Именно сейчас я должен доказать, что имею право на поступление. Все-таки эти три дяденьки, видимо, что-то соображают в этой жизни. И я смело пошел. А папа… папа сделал удивительное. Когда педагоги скрылись в дверях училища, он посмотрел на меня и сказал:

— Ты же хотел быть артистом?

— Да.

— Ты же мне обещал?

— Да.

— Ну тогда я поехал домой.

— Не понял, пап, как так?!

— Ну ты же обещал? Вот иди, поступай, доказывай.

Папа поцеловал меня и ушел. Это было сильно. Очень сильно с его стороны. Я посмотрел ему вслед, повернулся и зашел в училище. И уже навсегда остался там. Как в том стихотворении Леонида Куксо:

Я открыл двери циркового училища. Был далекий 1979 год. Наступал июль. Солнышко светит, тепло, полный заряд положительных эмоций. Настроение — как у Шукшина, помните — «Шире шаг, маэстро!» Кстати, с этим произведением я и поступал.

Вхожу в аудиторию, большой хореографический зал, где сегодня занимается мой коллектив (по блату, втихушку, бесплатно, честно вам скажу! Но не потому, что я был в этом училище педагогом и режиссером многих номеров у студентов, которые выпускались. Просто здесь царят очень теплые отношения).

Сегодня в этой аудитории есть сцена, а тогда это был просто большой класс. Впереди — неизвестность. За столом сидят три человека, которые, видимо, что-то во мне разглядели еще до того, как я открыл рот. Я чувствовал их интерес ко мне и огромное уважение. Именно уважение я и запомнил. Педагоги на то и педагоги, чтобы с полувзгляда, жестом, мимикой дать понять человеку, что его уважают. Уважение — вообще самое важное в жизни, что может быть, наверное.

— Ну показывайте, Александр, на что вы способны.

О, я был готов, я был во всеоружии! Я же Песков или кто?! Наглый до беспредела…

И Саша выдал. Саша танцевал под «Бони М», «Полет на Венеру». У меня маленький магнитофончик такой был, там кассетка… Потом это еще раз повторилось в моей судьбе — маленький магнитофончик и кассетка — когда в 1988 году я становился ну якобы большим артистом… Об этом расскажу чуть позже.

А тогда, в 79-м, я жонглировал тремя большими теннисными мячиками, которые мне купил папа в нашем магазине. Помните, я рассказывал, как учился жонглировать и показывать пантомиму по книгам? В библиотеке при нашем Доме культуры были такие книги Ильи Григорьевича Рутберга, которые я проштудировал от и до, и брошюры из серии «В помощь самодеятельности» — в них печатались Лион Измайлов, Аркадий Арканов, Михаил Задорнов, тогда еще мало кому известные. Я учил наизусть тексты Измайлова, кстати, потом это мне очень пригодилось. Но к этому эпизоду мы еще вернемся, то ли еще будет, читайте дальше!

Итак, мальчик выступил. Свой тогдашний репертуар я помню до сих пор. Леонид Куксо — «Купола», «Клоун», Эдуардас Межелайтис — «Пепел». Василий Макарович Шукшин — «Шире шаг, маэстро!». Пушкин — «Я памятник себе воздвиг». Твардовский — «Василий Теркин». Семен Гудзенко — «Мое поколение»…

Сегодня эти произведения читают мои студенты, и я сам — на мастер-классах. Конечно, я делаю это уже по-другому, поскольку вырос, стал артистом, профессионалом. Как я читал тогда — не знаю, но я считал, что гениально. Потому что, наверное, очень искренне. Потому что военная тема всегда присутствовала в нашем доме и была для меня очень важной.

Когда я закончил, поднялся Борис Александрович Бреев:

— Молодой человек… Александр… как, Валерьянович, да? (Чуть ли не впервые меня так величали, все больше Санькой). Мы вас берем. Я — заведующий кафедрой, лично вас беру. Но с одним условием. Прямо сейчас вы пойдете в армию. Идите, служите и считайте, что вы уже поступили в цирковое училище. А потом вернетесь и начнете спокойно учиться, чтобы не тратить на это время, не разрывать учебный процесс. Вы станете крепким, еще более красивым, поджарым. А то сейчас ну что это, «сперматозоид» какой-то…

На что я, с присущей мне тогда наглостью, ответил:

— Ах, вам «сперматозоиды» не нужны? Но я все равно никуда не уйду!

Я четко осознавал — обратного пути нет. Однажды я уже обжегся с Ярославским театральным. Потому понимал — я должен поступать.

— Ну милостивый государь, — в ответ на мою дерзость сказал Бреев. — Коль вы так настроены, в армию не хотите — поступайте, ради бога. Но я буду молчать. И мои слова, которые вы только что услышали, никогда уже не будут действовать.

— Хорошо, я иду ва-банк, — сказал этой маленькой приемной комиссии Саша Песков. Все заулыбались, видимо, поверили в мою настойчивость. А я просто не мог отступить. Ведь папа, которому я в пять лет пообещал, что буду артистом, уже час как уехал в Коряжму. И вернуться домой со словами «я не поступил» я не мог себе позволить…

— Итак, — продолжил Борис Александрович, — завтра первый тур, готовьте стихи, басню, прозу. Напоминаю, я буду молчать. Вот когда комиссия из народных-заслуженных, а их человек 25–30 будет, скажет свое мнение, я последним открою рот.

— Хорошо, молчите. Я все равно поступлю, — нагло ответил я ему. Все опять рассмеялись, и меня отпустили.

Поселили меня в общаге, на улице Марины Расковой, дом 13. Она стоит там и сейчас. Теперь вхожу туда со слезами ностальгии на глазах. Безумно приятно ходить по коридорам, конечно, сегодня там все по-другому, хотя… кухонные плиты, на которых мы готовили, стоят на своем месте…

И вот — первый тур. Конкурс — 252 человека на место. Набирают всего 35. А нас, абитуриентов, — тысячи. Но я-то знаю, что я уже поступил. Я так решил. Вот такой обнаглевший Песков сам перед собой. Коль меня оставили на первый тур без специального вызова, и еще этот разговор про армию — значит, точно что-то во мне заметили. И я совершенно спокойно, в отличие от многих других пошел на первое испытание.

Комиссия была глубоко уважаемая. Народные, заслуженные артисты… Я вошел. Особенно почему-то запомнилось, как я танцевал «Полет на Венеру». Бегал, как подорванный, по всему залу, что-то кричал, махал руками, импровизация полная, никаких поставленных танцев. Какой-то костюмчик из прошлого, самодеятельность… Но читал я отменно. Спокойно.

А потом, когда ждали результатов, что-то меня переклинило. Перед училищем — толпа, машины не могли проехать, люди стояли прямо на дороге. Смотрю: вокруг меня все такие сильные, высокие, видные, с родителями, многие москвичи… И я среди всех — какая-то букашка, песочек мелкий…

Начали объявлять результаты. Ажиотаж жуткий. Слезы, сопли у тех, чьи фамилии назвали, чьи не назвали… Моей не слышно. И тут, признаюсь, я немножко сдрейфил. Как это, меня нет среди тех, кто прошел? Вывешивают списки — я молча стою в этой толпе рыдающих, смеющихся, ликующих детей и родителей. Один-одинешенек. Как-то, думаю, не по мне все это действо. В списках на второй тур меня нет. Подхожу к женщине, которая объявляла, говорю: «Простите ради бога, а где же я?»

— Фамилия. — Сказала она строгим тоном.

И тогда я понял, что мне конец. Но, оказалось, рано.

— Как? Песков?

Женщина раздраженно и даже грубо принялась мне выговаривать, мол, зачем я к ней пристаю с глупыми вопросами, она называет только тех, кто прошел на второй тур. А меня взяли сразу на третий!

Тут я окончательно обалдел — от своей гениальности. И гордо вышел из училища. Сразу на третий тур — это значит, на тебя точно обратили внимание и тебя точно берут — так решил Саша Песков. Но это Саша Песков решил, а не приемная комиссия. Нас же больше двухсот человек на место, не забывайте.

Но я уже радостно пошел гулять по Москве.

«Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось…» И отзывается уже с 79-го года. Москва… Мечта? Да. Мечта, наверное, с тех же пяти лет. Возвращаясь из Сочи (та самая достопамятная поездка, когда я в первый раз побывал в цирке, увидел Бугримову и закатил истерику) в Коряжму через Москву, мы зашли в высотку на Баррикадной, там был большой гастроном. Тогда было трудно с продуктами, и, само собой, их везли из Москвы. Я, пятилетний, вышел из гастронома с палкой колбасы, посмотрел на этот дом и сказал маме с папой: «Я буду здесь жить». Родители тогда посмеялись. А потом я и правда купил квартиру в этой высотке и прожил в ней 20 лет. И ко мне в гости приезжала мама. Папа, к сожалению, уже не успел.

Второй тур я не проходил, но не мог отказать себе в удовольствии посмотреть, как другие нервничают. В день второго тура я пришел в училище — слонялся между ликующими и плачущими людьми с гордым видом, понимая, что я уже поступил (как я сам себе тогда придумал).

На третьем туре мы показывали этюды: надо было изображать разных животных. Сейчас я такие же задания даю нынешним абитуриентам, и в этом есть определенная прелесть. Я вспоминаю, вижу в них себя и очень переживаю за них. Наверное, когда-то за меня так же переживал Евгений Чернов, который сегодня обнимает меня при встрече и называет «маэстро». И Олег Ахматовский. И Борис Александрович Бреев…

Но вернемся к третьему туру. Гусь, утка, обезьяна, слон, тигр — что мог, то и показывал. Почему-то все хохотали. Видимо, раз смеялись, значит, было хорошо. Потом опять — танцы, жонглирование, басня, «Шире шаг, маэстро!» Шукшина, «Купола-купола, вдоль манежа — ряды кольцевые. Не в крестах купола, не церковные, а цирковые» Куксо… Как-то так.

Кстати, потом мне посчастливилось встретиться с Леонидом, незадолго до его ухода из жизни. Он слышал, как я читаю его стихи, и хотел передать мне права на свои произведения, чтобы я пропагандировал его творчество. Но, к сожалению, не сложилось. Моя вина — как обычно, все некогда, некогда. А потом было уже поздно. И мне очень жаль.

После третьего тура нас всех выстроили на балкончике — над квадратным репетиционным манежем.

Выходит один член комиссии, второй… их там человек 35 было — педагоги училища, приглашенные звезды, артисты: Анатолий Елизаров, Александр Жеромский, Александр Александрович Анютенков, Илья Григорьевич Рутберг… Помните брошюрки, которые я в Коряжме читал? Мог ли я подумать, что их автор будет моим педагогом целых четыре года…

И вот выходит совершенно очаровательный, кругленький, небольшого росточка человечек. Я тогда не знал, кто он. А был это Анатолий Швачкин, в прошлом — солист Большого театра, теперь — педагог, который преподавал в цирковом училище эксцентрику танца. Проходя мимо, он мне подмигнул. И тогда я понял, что точно поступил! Я был окрылен! Я летал, потому что выполнил обещание, данное родителям!

Но не стоит забывать, что впереди были еще экзамены по общеобразовательным предметам. А там, извините, кто на что учился… Я знал литературу, по истории у меня была четверка. Слава богу, химию и физику не надо было сдавать. После третьего тура в списках осталось примерно 50 человек. Но принять-то должны были 35…

На экзамене по истории мне достался билет, который я только что сдавал в школе, на нем меня засыпал наш вредный директор Рябов. И с того момента я этот материал запомнил навсегда.

Так что я блистательно рассказал про 325-летие воссоединения Украины с Россией. А вот второй вопрос у меня был про то, какой бывает общественный строй. Про первобытнообщинный и рабовладельческий я рассказал. Дохожу до следующего и понимаю, что попал. Вылетело из головы начисто. Передо мной — очаровательный педагог, она меня обожала уже потом. Не помню, к сожалению, фамилии. Она мне и говорит: «Ну как же, вы же знаете, на букву Ф…» Я отвечаю: «Да? Как интересно, какой же там строй-то был на Ф…» «Ну фе… вы же знаете…» А меня просто переклинило! «Не знаю», — говорю. Она не сдается: «Фео… и дальше буква какая?» Я опять: «Не знаю…» Она: «Д! Вы же сказали, Д!» Но даже эта подсказка мне не помогла! Тогда она говорит: «Правильно же вы сказали, феодальный!» И я понял, что меня просто тащат за уши. Что есть приказ сверху — Пескова надо во что бы то ни стало принять в училище! И какая уж там армия — конечно же, учиться, чем быстрее, тем лучше!

Всех нас, поступивших, собрали вместе и… отправили в яму.

Мы сначала не поняли, что за яма, но оказалось, все очень просто. Рядом с училищем, где сейчас стоит здание ВГТРК, был котлован. Когда-то, по проекту, было предусмотрено, что рядом с манежами появится общежитие и учебный корпус. Чего, к сожалению, не случилось, уж не знаю, по какой причине. Но тогда планы еще казались выполнимыми, и мы, новоиспеченные студенты, должны были помочь в строительстве, а точнее, в рытье котлована.

Нам выдали лопаты, ведра, мы таскали землю и песок… Так и сдружились все — почти под землей, как у Горького — на дне. Именно там я познакомился с теми, с кем дружу до сих пор: Валерией Рижской, Сережей Минаевым, Аркашей Насыровым, Мартой Французовой, Виктором Новиковым, Колькой Зыкиным… Он после первого семестра ушел, потому что был двоечником и учиться не особенно хотел — может, по блату поступил… не знаю. Во всяком случае, и Колька до сих пор в моей памяти. Если он читает эту книгу — очень надеюсь, что ты жив-здоров, Коля Зыкин.

Пришло время сообщить родителям о моем поступлении. Телефонный звонок — не вариант, мобильников тогда не было. Чтобы позвонить, надо было бежать на Центральный телеграф, ждать там час-полтора-два, когда тебя соединят с городом Коряжма… И я решил сделать по-другому, не будь я Песковым! Я взял билет домой и дал телеграмму, что возвращаюсь такого-то числа таким-то поездом. Подъезжаю к Коряжме с трепетом, с необыкновенным чувством гордости перед отцом — я сдержал обещание, поступил. Но надо же создать интригу, я без этого не могу — я же хулиган, Водолей.

Приезжаю с кислой мордой, чуть ли не со слезами на глазах, с цветами для мамы, в какой-то соломенной шляпе, помню… Меня встречает отец и везет домой. Спрашивает: «Ну как?» Я молчу как партизан. «Ну ты скажешь что-нибудь?» — Молчу. Приезжаем домой — я выдержал паузу по Станиславскому и только тогда признался, что поступил. Меня, конечно, обняли, расцеловали и, по-моему, с этой минуты стали мной еще больше гордиться.

Конечно, на начало первого в моей жизни учебного года в цирковом училище мама поехала со мной.

Вот так я поступал в цирковое училище. Тогда я еще не признался Рутбергу, что я учился по его книгам, тогда я еще не сказал Жеромскому, что я его видел по телевизору. Я не имел никакого права сказать Елизарову, что у меня есть его открытка, которая до сих пор хранится у меня в архиве, с подписью «Великому миму, Анатолий». Сейчас у меня даже есть совместное фото с ним — с очередного выпуска училища. Но я до сих пор почему-то не сказал ему об открытке. Надо успеть взять автограф. Мы же все рано или поздно уходим. Надо успевать, ребята.

1980 год. 100-летие Цирка на Цветном бульваре. Все билеты на представление проданы, попасть туда невозможно. Но нет ничего невозможного для студента циркового училища. Мы проникали в цирк отовсюду: лезли через заборы, находили какие-то хитроумные лазейки… Но я решил идти своим путем, как, впрочем, всегда. Встал у служебного входа, думаю, ну все равно ведь, кто-нибудь да пройдет из знаменитых, а там буду действовать по ситуации. И только я так подумал — подъезжает машина и из нее прямо на меня выходит Олег Константинович Попов. Я тут же к нему, с улыбочкой, как старый знакомый (потом, через много лет, мы с ним действительно подружимся, и он будет слать мне фотографии из Германии):

— Здравствуйте! Я — студент циркового училища, клоун по профессии, — затараторил я, зная, что Попов тоже когда-то заканчивал его. — Я хочу попасть на представление, понимаю, что это невозможно, но ведь надо же!

— Конечно, надо. Пошли!

Все, дело сделано! Проходим охрану, Олег Попов кивает: «Это со мной». Зашли, он говорит:

— Ну дальше давай сам.

И пошел по своим делам.

Так я попал в святая святых, закулисье цирка на Цветном. Естественно, заглянул в каждый уголок, поднимаюсь, смотрю, на гримерке — фамилия «Никулин». Ну думаю, судьба, надо брать автограф! Стучусь, заглядываю. Юрий Владимирович сидит, гримируется, Татьяна Николаевна, супруга его, там же, и огромная черная собака. Всем известно, что Никулин обожал собак.

— Можно?

Никулин обернулся.

— Ты кто?

— Клоун.

— Тогда заходи, садись.

Еще не веря своему счастью, просачиваюсь, начинаю тараторить что-то про столетие цирка, мол, поздравляю вас, а я из циркового училища, клоун, Саша Песков…

— Так, понятно. Танюш, дай-ка мне…

Татьяна Николаевна подает ему книгу «Почти серьезно», он открывает и пишет: «Саше Пескову, будущему клоуну, с самыми наилучшими пожеланиями». Рисует свой портрет и подписывает: «Юрий Владимирович Никулин». Протягивает мне.

— Вот, держи.

Счастью моему не было предела…

Прошло 11 лет. Юбилей Цирка на Ленинских горах (ныне — Большой Московский цирк. — Прим. ред.). В программе — все известные мастера, конечно, среди них — Юрий Никулин и… пародист Песков.

Я отработал свой номер, выхожу из цирка. Через минуту за мной выходит Никулин. Подходит ко мне, хвалит мое выступление, а похвала такого человека дорогого стоит! Я благодарю и отвечаю:

— Юрий Владимирович, а можно я вам одну историю расскажу?

— Ну давай, пока машину жду.

И я рассказываю ему о том нашем давнишнем знакомстве. Он, конечно, этого эпизода не помнил. Мало ли в его жизни было таких мальчишек из циркового… Он обнял меня и говорит:

— Вот видишь, как здорово получилось? Когда-то была эта книга, ты был студентом, а сейчас я тебе говорю, какой ты талантливейший артист. Ты посмотри, как мы с тобой все правильно натворили.

Это было очень трепетно. Видно было, что эта история его действительно тронула. Видимо, потом он рассказал ее и Татьяне. После ухода Юрия Владимировича мы с ней много общались, и я всегда чувствовал ее особое ко мне отношение. В последний раз мы с ней виделись в Цирке на Цветном — ее туда привезли уже в коляске, она с трудом передвигалась. Но мне, конечно, как всегда, обрадовалась.

Сейчас у нас очень теплые отношения с Максимом Никулиным и его славными детьми. И я горжусь тем, что наша история продолжается.

В армию меня забирали прямо из училища. Я же не воспользовался предложением Бориса Бреева, так что пришлось мне в какой-то момент из клоуна переквалифицироваться в солдаты.

За несколько дней до отбытия на службу ко мне приехала мама. И я повел ее по всем концертам, которые проходили в тот момент в Москве. Были в Лужниках, там как раз выступали Валерий Леонтьев и Надежда Бабкина. Это сейчас я их пародирую, и мы любим друг друга. А тогда для меня это были недосягаемые звезды…

Сидим, слушаем, смотрим. Мама в восторге, я рыдаю, потому что в армию не хочу идти.

Проводы устроили в квартире моего друга Володи Никольского (была такая восхитительная пара на эстраде в те годы — танцовщики Татьяна Лейбель и Владимир Никольский), там же, где, кстати, окончательно сложился мой образ Пугачевой.

Ночь. Мама, мой друг Иосиф Петрович Потапенко, режиссер театра МГУ, который сегодня возглавляет молодежный театр в Израиле (когда-то он меня учил актерскому мастерству, я бегал к нему в театр МГУ на репетиции) — все они провожают меня в армию. Утром просыпаемся. Ноябрь месяц. Холодно. Мерзко. Погода — жуть. Какая армия?! Вчера было так весело! Но в 9 утра, как штык, нужно быть в военкомате на Белорусской.

Поцелуи, слезы-сопли — в строй и на перевалочную базу в Тушино. Три дня нас мурыжат: никто не знает, куда распределят, что будет… Меня должны были отправить в учебку, в Ковров. Я уже настроился как-то. Тут подходит молоденький лейтенант:

— Песков?

Я мычу:

— Угу…

— За мной, товарищ солдат.

— Я еще не солдат, я присягу не принимал.

— Молчать!

И меня опять в военкомат. Я ничего не могу понять. Там говорят: тебя, Песков, отправляют в Таманскую дивизию. А это Подмосковье, час езды от столицы! Совсем другая песня!

Оказывается, все выпускники циркового проходят службу в Таманской дивизии. Там ансамбль песни и пляски, который когда-то Людмила Зыкина создала с двумя баянистами.

Приехал. Пришел в казарму. Первая ночь. «Рота, подъем!» Холодно. Нам выдали такое старое, затертое солдатское белье, рубашки хэбэшные, то, что осталось от дембелей. Надевайте, побежали! И мы в противогазах, пять километров… не поверите, помню это ощущение, как сейчас. Бегу, а впереди светится Москва. Ореол света. А ты в какой-то глуши, холодно, бежать пять километров, противогаз на тебе, и тут команда: «Товарищ солдат, запевай!» И пели. Прямо в противогазах. Жутко…

Мы прибегаем, там, оказывается, душ. Нам говорят: три минуты на человека. Как под одним душем 15 человек может помыться? Я не понимал этого тогда и не понимаю до сих пор. Короче, помылись, вышли, голые стоим. Перед нами — куча грязного белья. Приказ: одевайсь! Во что?! Да вот в это. А там все перепутано, сжечь это тряпье надо, по-хорошему. А мы — чистые, помылись хоть как-то хозяйственным мылом…

Оказалось, не привезли одежду со склада. Опять это же самое надели — и обратно, в казарму. Пять километров в противогазах. Чего бегали мыться? Но так надо — первый день в армии.

Потом чего только не было: и яблоки подвешивали к тополям, и травку кисточкой от клея красили, когда приезжало командование. Каждую травинку надо было покрасить…

Единственное, что мне хорошо давалось из армейских премудростей — красиво ходить по плацу. У меня всегда пятерка была. Это я умел, танцор же.

И вот я неделю провел в армии. Первое воскресенье — дают сахар, яйца, болтушку какую-то. И я… падаю в обморок, прямо в столовой. Оказалось — от жирного сразу заболела печень, почки, поджелудочная (мучаюсь, кстати, до сих пор). Меня отправили в медсанбат.

Хорошее было время. Меня лечили, как могли. Сначала лежал, потом ходить начал, сняли все болевые синдромы. Но меня держали, не выписывали. Все доктора стали моими друзьями. Я ходил королем, помогал медбратьям, которые тоже служили. Помню, Витька был, Сережка и Андрюшка, они работали посменно. Говорю: «Я здоров, выписывайте». Смеются:

«Ну и куда ты пойдешь? В казарму? Иди, вон, перейти плац только…»

Ну ладно, что делать? Рисовал плакаты для медсанбата, доставал билеты в театры в Москве — у меня же связи, все администраторы «схвачены». И два года они через меня попадали на лучшие спектакли — взрослые, детские… Да и для меня съездить в Москву было как через изгородь перескочить. А чего тут — вышел, попутку поймал, солдат тогда бесплатно подвозили, из уважения.

Пока я лежал в медсанбате, у меня была своя палата. Когда мама приезжала ко мне на день рождения, на присягу, ей устраивали собственное койко-место. Кормили хорошо, уважали. Так что время моего «лечения» мне запомнилось, как одно из самых приятных в армии.

Кстати, присягу я принимал прямо в медсанбате, почему-то в душевой. Меня вызвали, я пришел, прочитал текст, расписался. «Товарищ солдат, я вас поздравляю, вы приняли присягу». И все, никакой торжественности.

Бывали и грустные моменты. Как уже говорил, я помогал медбратьям, готовил ребят к операциям. Я еще числился больным, но уже работал. На моих руках умерли три человека. Все трое от несчастных случаев. Особенно запомнился один. Мальчика привезли с полевых учений. Танк ехал и дуло пушки его как-то нечаянно задело. Не успели спасти. Пока я его раздевал, кровь смывал, он скончался. Тяжко было очень… Слезно…

Наш полк располагался на территории гарнизонного поселка. Там же был медсанбат всей Таманской дивизии и Дом офицеров. Я служил в гарнизонном Доме офицеров, а в полку был клуб, там у меня друзья служили, и к ним я ходил в гости по ночам, перелезая через дырку в заборе.

В общем, после медсанбата казарму я больше не видел. Жил прямо в Доме офицеров. Я ведь был художником, а у художника должна быть мастерская. А чтоб спать — шинелька есть. Холодно — ничего страшного, зато не в казарме.

Единственное, каждое утро, в семь ноль-ноль, я должен был быть со взводом на построении, это как «Отче наш». Привел взвод, увел, они спать пошли, а я рисовать: плакаты, афиши для фильмов, которые привозили в Дом офицеров.

А еще мы устраивали концерты. У нас был свой ансамбль, куда входили в основном цирковые. Еще посчастливилось — так как я хорошо рисую, командир дивизии как-то говорит: «Ладно, Песков, будешь бегать в свой Дом офицеров, но ты мне нужен».

И определил меня в подразделение при штабе, где занимаются секретными документами. Я служил там топографом, рисовал военные карты.

При этом у нас был постоянный контакт с гражданскими: в Дом офицеров приходили все, кто жили в поселке, — жены офицеров, дети, мы для них устраивали праздники, разные мероприятия.

Вот так: у меня солдаты охраняли склады, ездили на учения, а я рисовал карты. А еще портреты великих полководцев и военных деятелей, писал их биографии.

Однажды был случай: пишу биографию под портретом, тушью. Три часа ночи, я не заметил, как заснул, но рука продолжала писать. В какой-то момент открываю глаза и вижу — вместо биографии доблестного командира я там свой сон записал! А в шесть утра надо сдавать работу! Сон как рукой сняло, я взбодрился и давай быстренько переписывать! Успел.

Однажды мне поручили нарисовать огромный плакат на какое-то мероприятие, посвященное Варшавскому договору. Сделал, мероприятие прошло, вызывает меня командир.

— Нда, Песков…

— Что такое, картинка не понравилась?

— Ты понимаешь, что ты натворил? Ты нарисовал Землю и вокруг нее — Варшавский договор. Такое ощущение, что Варшавский договор держит в руках всю мировую военную структуру. Это же политически неграмотно!

Но, видимо, кроме моего командира, этой творческой вольности никто не заметил.

В медсанбате я познакомился с Алексеем Боничем. Очень юморной парень, до безобразия, прямо оторва. Он меня «обезьяной» называл. «Обезьяна, порами подвигай!» — это означало «улыбнись».

«Обезьяна, опять все сожрешь у меня?» У него мама была главным военным врачом-анестезиологом. Она приезжала к сыну, привозила покушать. И очень прониклась ко мне. Первое, что спрашивала, когда приезжала: «Где Саша? Так, убери руки! (Это уже ему). Сашу позови».

Приходил Саша, она ставила передо мной еду, а Бонич ходил кругами и ворчал: «Жрет, жрет мою еду! Понятно…»

Мы дружим с ним до сих пор. Все праздники отмечаем вместе, мама его в гости приезжает, они дружат с моей мамой, приветы передают друг другу. Вот такая армейская дружба.

Не зря говорят, армия — это великая школа жизни. Так и есть. В ту самую первую ночь, после бега в противогазе, я понял, что повзрослел. Психология резко меняется, когда надо выживать. Вокруг тебя совершенно разные люди, по-разному воспитанные или невоспитанные вовсе. И среди них надо как-то выживать. Тяжко очень. Но, наверное, полезно.

Армия для меня — это, во-первых, люди. Это командиры. Отношения со всеми строились по-разному, но, во всяком случае, меня уважали. Потому что я всегда был справедлив. И никогда никого не давал в обиду.

В то злополучное воскресенье, когда мне стало плохо, мы сидели в столовой, и я заметил, что один из солдат плюнул в кружку другому — Эдику Акопяну (сейчас он клоун с мировым именем). Я замахнулся на того, кто плюнул, этой кружкой, не говоря Эдику ни о чем. Драка почти завязалась, но кто-то видел, что я был прав, нас остановили. Эдик так ничего и не узнал. И до сих пор не знает, хотя мы постоянно общаемся.

Служил у нас еще один, ныне заслуженный, артист. Когда я только пришел, он был уже «дед». А дедовщина тогда процветала, несмотря на то, что Таманская дивизия считалась местом престижным и образцовым. Он знал меня по училищу. В нашу первую встречу в армии он дал мне осколок стекла, положил лицом на пол в казарме и пытался заставить лизать пол и оттирать его стеклышком. Такое было испытание для новобранцев. Я отказался. Меня сильно избили. Но многие зауважали. Через неделю я попал в медсанбат, больше в казарме, как вы знаете, не появлялся, и вся эта история не закончилась ничем. Но он, этот «заслуженный», конечно, ее помнит. И каждый раз, где бы мы ни встречались, просит у меня прощения.

И еще был смешной случай. У нас прямо в казарме висел турник, и когда мы только-только призвались на службу, наш командир роты всех построил и по одному заставлял подтягиваться. Дошла очередь до меня.

— Так, Песков, на турник.

— Не пойду.

У него глаза на лоб полезли.

— Как это не пойдете?!

— Мне нельзя подтягиваться.

— Как это нельзя, ты же в армии!

Я мысленно зажмурился, собрал всю свою волю в кулак и выпалил:

— А так! Вы мне сейчас затянете мышцы, и какой из меня через два года артист? Вы сами-то подумайте!

Он настолько опешил, что разрешил мне не подтягиваться. Хоть и невзлюбил после этого случая.

Так я ни разу не подтянулся в армии. Хотя стрелял. Ездил на стрельбища, собирал-разбирал автомат — все это я прошел. Но так как я на учения ездил от штаба, то особо всего этого не касался. Мои однополчане в полях были, а я по приказу командира рисовал на картах, куда кто побежит, стрелочками.

В общем, школу армейскую я прошел ох какую. Армия меня научила общению с людьми. Это главное. Вояка из меня, конечно, никакой. Но я был необходим этой армии. Как художник и топограф. Пришлось и в армии дарить людям радость как руководителю ансамбля песни и пляски Гвардейской Таманской дивизии.

Однажды я отругал командира дивизии. Генерал-майора. Он был самый молодой генерал-майор в стране в то время. Дело в том, что в дивизию приехали неожиданно иностранные гости, мой взвод стоял в карауле, на морозе.

А он приказал быстро организовать концерт. Я говорю: «Они же замерзшие, как им на руках стоять, шесть стульев, кверху ногами — эквилибр? Нет».

— Приказ поняли?

— Тогда я снимаю с себя всякую ответственность.

Что делать, организуем концерт, ребята начинают выполнять сложные цирковые номера. И один парень падает, выбивает себе все зубы.

И я разозлился, начал орать на командира дивизии: «Ваши приказы засуньте себе в одно место! Создавайте нам условия, и мы готовы «танцевать» с утра до вечера, или нечего такие приказы давать…»

Он вынужден был признать, что я прав.

Меня очень уважали солдаты за справедливость. Причем многие из них были старше меня по возрасту, они уже закончили цирковое училище. Там были лауреаты разных конкурсов, которые уже получили в Монте-Карло «золотых» и «серебряных» клоунов. А я — «салабон» двадцатилетний… Но уважали.

В общем, для армии я стал своим. Меня все любили, офицеры уважали, офицерские жены подкармливали. Через много лет я оказался там на похоронах своего командира, Владимира Мебуки. И ко мне подошла женщина, старенькая, говорит:

— Сашенька, а я тебя пирожками кормила…

Несмотря на то, что и она, и я очень изменились, я ее сразу узнал. Буфетчица наша.

— А я помню. Вы не думайте, я все-все помню…

Какая трогательная оказалась встреча с прошлым… До слез. Обнимались и плакали.

Так прошло два года. Сентябрь, выходит приказ о демобилизации. Но меня почему-то не хотят отпускать. Конечно, еще не все военные классы оформлены, не все детские комнаты в квартирах офицеров расписаны бабочками и слониками…

Короче, не отпускают меня. Только задания все дают и дают. Я плюнул и самовольно уехал из армии. Сам себя уволил. Просто переоделся в «гражданку», сел в попутку и уехал. Обиделся на всех офицеров. И на месяц загулял в Москве без документов. А то что дисбат мне светит — у меня и в мыслях не было. Как это, я же отслужил два года! А на самом-то деле это уголовная статья.

Меня, естественно, все обыскались. Всю дивизию подняли на уши. Маме телефон оборвали: «Ваш сын не приехал домой?» Она говорит: «Он, вообще-то, у вас должен быть, в армии…» И начала сама меня разыскивать. Нашла случайно, через одного моего друга — Игоря Гарусова. Конечно, попало мне от нее знатно. Но что делать, надо сына от уголовной статьи спасать.

Мама связалась с нашим майором Карпухиным. Она как-то умеет так найти подход к людям. Убедила его, что не надо Пескова наказывать. Он ей говорит: «Привезите сына в дивизию ночью, чтобы никто не видел». И вот меня контрабандой, в темноте, под конвоем мамы проводят на территорию дивизии.

Идем прямо к Карпухину домой. Открывает мой офицер — в трусах. Я смотрю на него как побитая собака, и сказать-то мне, в общем, нечего. Вижу — и он прекрасно понимает, что происходит. Ситуация дурацкая. Не находит ничего лучшего, чем сказать:

— Солдат, почему не в форме?

Я не растерялся:

— А вы?

Он только руками развел от такой наглости. Говорит:

— Так, мамочка, проходите на кухню, а ты — быстро в полк, и чтоб в форме стоял передо мной через час, как хочешь.

Я пулей лечу к своим друзьям, которые еще дослуживали, — ребята, дайте форму! А они все побольше меня, я же мелкий. Мне их форма велика, все висит: ремень кое-как, шапка набекрень… Настоящий Максим Перепелица. В общем, как-то снарядили. Возвращаюсь к Карпухину.

— Товарищ командир, рядовой Песков прибыл в ваше распоряжение!

Он на меня посмотрел и воскликнул:

— Боже мой! И это наша российская армия!

И добавил, уже маме:

— Мамочка, езжайте домой, ни о чем не беспокойтесь, он за моей спиной.

Было самое начало декабря. Карпухин втихую запер меня в новом учебном корпусе, на территории полка. И говорит: «Я тебе даю три недели, вот этот месяц, который ты гулял, должен отработать».

И дал мне задание — оформить стены учебного класса. Дал мне чертежи, размеры, что и как должно висеть. Ко мне приставили солдата, они менялись, а я был на замке. Единственная связь с внешним миром — открытая форточка, куда можно было курить. Три недели я рисовал. За мной выносили ведро, мне приносили еду. А я работал. Отрабатывал свой побег.

Меня уволили 29 декабря. Мама за мной приехала, я пришел, уже в нормальной форме, к Карпухину:

— Товарищ командир, ваше задание выполнено.

И он со слезами на глазах отдает мне документы.

— Все, — говорит, — вы уволены из рядов Вооруженных Сил Советского Союза.

Мы с ним выпили армейские «боевые сто грамм», расцеловались, и, к сожалению, больше я его не видел. Дай Бог ему и его семейству счастья!

На последней электричке мы с мамой уехали в Москву. Так закончилась моя армейская служба.

Прожив столько лет и побывав в самых разных ситуациях, теперь я точно знаю — случайно люди не встречаются. Это Богу так угодно, зачем-то это надо. Другое дело, что люди сами должны понять, для чего же они встретились.

У меня был друг, как я уже говорил, режиссер театра МГУ, Иосиф Петрович Потапенко. Он когда-то был артистом балета, потом, в силу возраста, ушел со сцены, поступил на режиссерский, был учеником Марка Захарова.

Я студентом ходил в театр МГУ на спектакли и узнал, что при нем есть школа-студия, где Потапенко преподает. А мне же все любопытно и хочется актерское мастерство «прокачать». Я подошел к Иосифу Петровичу, спросил, можно ли походить к нему в студию. Он проверил меня опять, как при поступлении: стихи, басня, проза… Ну говорит, давай. И стал меня учить актерскому ремеслу.

Потом был призыв в армию. Как я уже рассказывал, провожали меня на квартире Владимира Никольского, с которым мы дружили. Компания собралась большая, и Иосиф Потапенко в том числе. А еще был там один человек, которого я до этого не знал, — молодой мужчина из Одессы — Игорь Гарусов, друг Володи Никольского.

Мы подружились за эту ночь так, как будто знали друг друга давно. Утром мама в слезах, я уезжаю на Белорусский вокзал, в военкомат, все меня провожают гурьбой…

В то время все писали друг другу письма, и я не стал исключением. Армия вообще способствует эпистолярному жанру. Все два года я писал моей первой любви — Ларисе Белогородцевой (мы с ней познакомились, когда нам было по 15 лет, а потом, спустя несколько десятилетий, она как-то пришла ко мне на концерт). Много кому писал, в том числе и Игорю, который уже уехал в свою Одессу.

Когда я в конце службы сбежал из армии, мама не знала, где меня искать, и стала звонить всем, кто тогда был на моих проводах. До Иосифа Петровича дозвониться не смогла, но вышла на Игоря — тот из Одессы прилетел меня искать в Москве. А они дружили с Володей Никольским. Естественно, где может быть Песков? У Никольского. Там они меня нашли. Откуда уходил, туда и вернулся.

Мама с Игорем повезли меня обратно в армию. И когда мы вернулись в Москву, Игорь сказал мне:

— Сань, я поехал в Одессу. Понимаю, у тебя сейчас учеба начнется, но пока новогодние каникулы еще три дня, доезжай до дома, покажись всем и прилетай ко мне.

О, Одесса! Я же мечтал о ней! Естественно, я с радостью его приглашение принял. Говорю маме:

— Я уезжаю!

Она только рукой махнула — опять двадцать пять… Но Игоря мама уважала, особенно после того, как он помог ей меня разыскать. Поэтому поехать к нему разрешила.

Прилетаю в Одессу. Светит солнце, тепло, январь месяц, самое начало. Меня встречает классическая одесская тетя Соня — мама Игоря. Очаровательная женщина. Первое, что сказала, увидев меня:

— Маленький, будем тебя откармливать за два года!

После армии мне нечего было надеть, Игорь купил мне джинсы, еще что-то и подарил сапоги «казаки», я в них лет 15 еще ходил потом, так их полюбил.

Три дня пролетели моментально, надо собираться обратно, ехать учиться. А не хочется. Игорь был популярным человеком в Одессе, он занимался туристическим бизнесом, у него было очень много именитых друзей. Дом литераторов, Дом актера — он был вхож везде. И таскал с собой меня. Какие там три дня? Мне разве хватит? Я говорю:

— Игорь, а можно я еще у тебя поживу?

— Да живи хоть сколько, только не забывай, что тебе учиться надо!

И тут приезжает в Одессу съемочная группа фильма «Дети капитана Гранта» — Коля Еременко, Тамара Акулова… Ну где они могут тусоваться, как не у Гарусова? Каждый день они приезжали со съемок к нему домой. Помню, как мы с Тамарой сидели на шкафу и пели песни… это было что-то! Столы ломились. Естественно, мама Соня все накрывала. А я ей помогал накрывать, готовить. Она уже, видимо, решила, что я остаюсь насовсем. Какая там учеба? Каждый день мне покупали билет и сдавали его.

Так прошел месяц. Конечно, потом все-таки пришлось уезжать. Но за это время у меня появились новые друзья. Была такая девушка, Алла, которая потом уехала в Лос-Анджелес, там она работала в аэропорту, и мы с ней встречались, когда я приезжал на гастроли в США. Она обеспечивала мне «зеленый коридор», я проходил везде без очереди, а она меня и мой коллектив встречала. И мы бежали курить!

Прошли годы, я уже артистом стал. А дружба осталась!

Игорь Гарусов уехал в Германию. Теперь там развивает туристический бизнес. Как-то я приехал туда на гастроли, прошло уже больше пятнадцати лет. Конечно, он пришел на мой концерт, даже купил билет — за что я его, естественно, отругал.

Потом мы с ним сидели в ресторане, выпили и, конечно, вспомнили ту мою поездку в Одессу. Он сказал, что гордится тем, что когда-то он познакомился со студентом, который теперь собирает аншлаги в Германии и в других странах. Получается, что он внес свою лепту в мое становление. Он так и говорил: «Саня, как я счастлив, что был в твоей жизни!»

Но что значит «был»? Он и сейчас в ней. И останется навсегда. Теперь еще и благодаря этой книге, которую, надеюсь, Игорь прочтет.

Отслужив в армии и покинув Одессу, я вернулся в цирковое училище, на третий курс, и продолжил заниматься. Практически по всем предметам я учился хорошо, единственное, что у меня совсем не шло — акробатика. В этом плане я был слабенький, я же в армии на турнике не висел.

Мой педагог по акробатике Юрий Андреевич Громов мучился со мной, иногда в отчаянии говорил:

— Милостивый государь, я с вами уже не могу!

На что я разводил руками, корчил рожи и отвечал:

— А что делать?!

Он хохотал надо мной, но все-таки учил. На одном из занятий по акробатике надо было делать сальто мортале: прыгнуть, сгруппироваться, перевернуться, раскрепоститься и встать на ноги. Любой студент умеет это делать, как «Отче наш». Только не Песков.

Изрядно намучившись, я взял себя в руки и решил попробовать прыгнуть без лонжи (страховка для артистов. — Прим. ред.).

Громов спросил:

— Ты точно готов?

Я гордо ответил «да», будучи, на самом деле, совсем не готовым к этому. И вот он меня страхует, я иду, он дает мне толчок, как бы переворачивает в воздухе, а тут… я передумываю «приходить» на ноги. Громов тут был совсем не при чем, он сделал все правильно, вытолкнул меня по всем правилам. Но я — «пришел» на шею.

Лежу, не шевелюсь, вокруг все бегают, с ума посходили, занятия прекратили — катастрофа, парень «сломался»… Кое-как погрузили меня на носилки, отнесли в медкабинет, благо он был рядом.

Как показало исследование, позвоночник у меня был поврежден в двух местах — 6 и 7 позвонки в шейном и грудном отделах. Все понимали, что я больше профессионально не пригоден. По профнепригодности я и был отчислен из училища. Так, в одночасье, рухнула моя мечта — быть артистом.

Теперь мне была одна дорога — обратно в Коряжму. Где в это время разворачивалась семейная драма.

За какое-то время до происшествия с сальто мортале моя мама была в отпуске, на обратном пути собиралась заехать ко мне в Москву. Поезд проезжал станицу Курганную в Краснодарском крае, где жила бабушка, папина мама. Поезд стоял там полчаса. Бабушка подошла к вагону, чтобы увидеться, передать какие-то гостинцы для меня.

Мама стала спускаться к ней из вагона. Перрон был очень низкий, а на ступенях — изморозь. Мама поскользнулась и упала, а бабушка, растерявшись, попыталась ее поднять и неудачно потянула. Итог — тазобедренный перелом со смещением. Конечно, ее сняли с поезда и отправили в больницу, надолго.

В это время мой отец загулял и ушел из семьи. Он сначала даже не хотел ехать за мамой, чтобы привезти ее домой, в Коряжму, с загипсованной ногой. Бабушка, конечно, провела с ним воспитательную работу, и он все же приехал. Всю обратную дорогу они молчали.

У матери слезы-сопли, ходить не может, потому что гипс по бедро, муж от нее уходит и даже переезжает в другой город с другой женщиной. В это время ломаюсь я. И приезжаю — еще один калека. Пытаюсь поговорить с отцом, мол, что ты творишь? Ты видишь, что с нами произошло?!

Он отвечает:

— Я ничего не могу сделать…

— Тогда ты мне больше не отец.

Потом, когда я стал старше и получил собственный болезненный и иногда горький опыт в делах сердечных, я, конечно, понял, что он действительно не мог тогда по-другому. И даже как будто не услышал этих страшных слов от меня.

И вот — приехал я, переломанный, домой. Отец ушел, мама — на костылях, ходить почти не может. Я — лежу в корсете. Обстановка в доме, конечно, нервная.

Единственным человеком, который нас поддерживал в этот непростой момент, была моя любимая 72-летняя бабулечка Маня (Мария Михайловна Вяткина, мамина мама).

Готовила, стирала, помогала нам с мамой доползать до туалета. Она юморная была, говорливая, но если что не по ней — могла и матом. Любила под настроение выпить 50 грамм водки и пела частушки. Так она нас развлекала. Пекла мои любимые шанежки («шаньги» — северное блюдо, из теста с разными начинками. — Прим. ред.) с картошкой, посыпала сверху толокном…

О том, что произошло у матери с отцом, не обмолвилась ни разу.

И только благодаря бабушке, ее энергетике этот период прошел как-то более-менее ровно, спокойно. Она буквально на своих плечах вытащила нас из этой катастрофы.

Отец уехал в Усть-Илимск, сопровождаемый проклятьями некоторых родственников. И надолго пропал из нашей жизни. Потом выяснилось, что женщина, с которой он уехал, через месяц умерла. Ходили какие-то слухи, что она была не очень хорошим человеком, и мать у нее как-то странно, неожиданно умерла, грибами ее, что ли, отравили… Но я в это не вмешиваюсь, судить не буду. Я ее видел только на фотографии.

Так отец остался в Усть-Илимске, один. Назад дороги нет, все мосты он порушил. А ведь вообще-то он хороший мужик был. Про таких говорят — «Бог его поцеловал». Общительный, любвеобильный, он со всеми моментально находил общий язык, мог говорить на любые темы. Яркий был очень, и, конечно, я — в него.

Как-то в Усть-Илимске, уже после того, как умерла та, с которой он уехал, папа заболел гриппом и пошел в поликлинику. А там женщина-врач. Разговорились. Оказалось, что она в это время тоже отходила от житейской драмы: у нее муж погиб в автокатастрофе, осталось шестеро детей. Они с папой полюбили друг друга и прожили душа в душу 25 лет (с моей мамой папа прожил 20)!

Когда все старые обиды забылись, я снова стал общаться с отцом и его новой женой Валентиной. И даже в 1993 году привез их всех (вместе с моей мамой) на мой первый сольный концерт, в концертный зал «Россия».

Они сидели все втроем в первом ряду. Папа — посередине. А я в образе Бабкиной поил их чаем в своем номере «Конфетки-бараночки». Папа плакал от счастья. После концерта поехали все ко мне домой — я тогда только-только купил комнату в коммуналке. Все спали вповалку, на полу, на каких-то одеяльцах, в окружении моря цветов, которые мне подарили на концерте. Так я их подружил. И потом они общались всю жизнь. Я даже был в Усть-Илимске, у них в гостях.

Я простил своего отца. Конечно, ему надо было тогда потерпеть, поддержать нас с мамой. Подождать два-три месяца, поднять нас на ноги. Но у него, как говорят, вожжа под хвост попала, ему надо было сегодня и сейчас. И в этом смысле я — в него. Может быть, поэтому я его и простил.

Мужик-то классный. И отец, и дед любящий… Был.

Со своей женой, Галиной Михайловной Хайрулиной (сейчас она Пескова, как и моя дочь Даша), я познакомился на пороге. Можно сказать — на входе в новую жизнь.

Два года я проработал в Калининградской филармонии. Руководил коллективом «Рикомбо», вел концертные программы в качестве конферансье.

Когда я только приехал по приглашению директора филармонии Назаровского, он клятвенно пообещал, что создаст мне все условия для успешной творческой работы. И квартиру предоставит, и много чего еще. Но к концу второго года я начал понимать, что обещанной квартиры мне не видать. А значит, надо валить. Куда? Понятное дело, в Москву.

Случай представился летом 1988 года. В Калининград приехали с гастролями замечательные артисты: Виктор Коклюшкин, театр Славы Зайцева и многие другие. Концерт на стадионе «Балтика» поставили вести меня — как звезду Калининградской филармонии.

Я где-то услышал, что осенью в Кисловодске будет проходить конкурс артистов эстрады. В перерыве подхожу к маэстро Коклюшкину:

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, нет ли у вас случайно телефона Владимира Ивановича Точилина?

Владимир Иванович преподавал у нас в цирковом училище. Именно он выпустил великих, на мой взгляд, артистов, среди которых мои друзья — Валентина Коркина и Виктор Остроухов, Клара Новикова, Ефим Шифрин, Елена Камбурова, Жанна Бичевская, которые и по сей день блистают на эстраде.

Коклюшкин своим уникальным голосом отвечает:

— Есть. А вам зачем?

Я объяснил.

— Пиши.

Я записал. Звоню Владимиру Ивановичу:

— Я — Саша Песков, учился в цирковом училище, когда вы преподавали, хочу на конкурс…

Точилин ответил без промедления:

— Конечно, приезжайте, я вас приму. Я вас не помню, но подготовлю.

В октябре, в назначенный день, я со своим будущим директором, а тогда просто другом Володей Петровым (подробнее о нем я расскажу чуть позже), хватаю чемоданчик с костюмами и выезжаю в Москву.

Володя сыграл тогда решающую роль в моей судьбе. Я очень хотел, но колебался. Рассказал ему о своих мечтах, и он сказал твердо:

— Поехали, надо.

Это слово «надо» он говорил несколько раз в моей жизни. Я всегда выполнял его указания и, возможно, благодаря этому стал тем, кто я есть сейчас.

8 утра. Белорусский вокзал. Погода чудная. Пахнет свежестью и вот этим неповторимым запахом Москвы. Прямо на перроне стоит телефонная будочка.

Первое, что я делаю — достаю две копейки и звоню по заветному номеру, даже не заботясь о том, что в такое время, возможно, неприлично беспокоить людей. Несмотря на ранний час, трубку подняли быстро. Мне ответил мужской голос. Я обрадовался, начал тараторить про то, что вот он, я, Саша Песков, приехал к Владимиру Ивановичу на консультацию, он обещал помочь мне подготовиться к конкурсу…

Пауза. Я почувствовал неладное.

— Вы знаете, Александр… Сегодня ночью Владимир Иванович скончался.

Оцепенение. Ужас. Новость, которая никак не может уместиться в моей голове. Я сжег все мосты в Кенигсберге. Назаровский меня не отпускал, разразился жуткий скандал, и мы с ним даже подрались — прямо на пороге филармонии. Он грозился уволить меня по 33-й статье, тогда это было страшно для трудовой книжки. Но я все-таки уехал.

Я смотрю на Вову, он — на меня, у меня в глазах слезы. Он еще не понимает, что произошло, но начинает меня успокаивать, как ребенка:

— Так, тихо, тихо… Давай-ка сдадим вещи в камеру хранения и погуляем. Позавтракаем. Пойдем.

И мы пошли по улице Горького, по направлению к Красной площади. Светит солнце. Я плачу и не могу ни о чем думать. Но послушно бреду за Володей.

Переходим по подземке, идем к Думе, к Большому театру. Там на улице у метро всегда стояли столики. И двое мужчин — я их знал еще со студенчества — продавали билеты в театры. Подошли, поздоровались. Я рассказал им эту историю.

— Слушай, не выручишь, сегодня премьера у Виктюка, «Служанки» с Костей Райкиным. Сделай нам два билетика? Ну чтоб как-то отойти…

— Сань, давай я тебе дам в нагрузку еще два билета, 80 копеек они стоят, в Кремль, на эстрадный концерт?

— Ну давай, конечно…

Вечером идем к Виктюку, смотрим премьеру «Служанок» в театре «Сатирикон» (теперь я на этой сцене выступаю, Костя мне разрешает давать там концерты, но кто мог подумать тогда?).

Закончился спектакль. Что делать дальше? Вова говорит:

— Ну поехали на Белорусский вокзал.

Мы забились в дальний угол на втором этаже, кое-как улеглись. Теперь там можно табличку повесить: «На этой лавочке в 1988 году неделю жил артист Александр Песков». Я этот район хорошо знаю, я же там учился, Белорусский вокзал мне родной. Там рядом пельменная, куда я еще студентом бегал. Очень нас с Вовой пельмени за 12 копеек в эту неделю выручали…

На следующий день у нас два билета в Кремль. Мы приходим, садимся в партер. Смотрим концерт. Первое отделение ведет Алексей Алексеев, второе — Борис Сергеевич Брунов. Заканчивается концерт, публика уходит, а мы сидим. Смотрим по сторонам. Нам спешить некуда. И тут Вова мне говорит:

— А что ты сидишь? Иди.

— Куда?!

— К Брунову иди. А что остается? Иди, плачься.

И я послушно встаю, иду прямо через сцену. Никто не остановил меня, ни один человек. Прохожу за кулисы, там какие-то женщины, прошу проводить меня к гримерке Брунова. Подошел, постучался.

— Да!

— Здравствуйте. Я — Саша Песков…

— Кто такой?

— Очень хороший артист.

Сказал и сам ошалел от неожиданности и собственной наглости. Лучше ничего не мог придумать.

— Ну то, что вы наглый, это я вижу. Заходите.

Зашел. Брунов — в трусах и с сигарой — концертный костюм на вешалку вешает. Рассказываю ему всю свою ситуацию. Брунов помолчал, потом коротко бросил:

— Пишите телефон. Позвоните мне.

— Когда?

— Звоните.

Ну звоните так звоните. И я с этим телефончиком, окрыленный, выскочил — и мы опять поехали на вокзал.

На следующий день я начал звонить. Каждый день, по 150 звонков. Живем на вокзале. Чемоданчик в камере хранения, ходим пельмешки кушать. Днем слоняемся по Москве, от одной телефонной будки к другой. Я набираю и набираю номер… Надо было бы сохранить те заветные две копейки, но я не смог, потому что в итоге Брунов мне ответил.

— Вы где?

— Мы — неделю на Белорусском вокзале живем.

— Уже смешно. Приезжайте.

Мы как ненормальные — подхватываем чемодан, несемся в метро. А в чемодане — три парика, балахоны Леонтьева и Пугачевой, фрак, сапоги и грим.

Мы бежим в Театр эстрады, через мост от Боровицкой, запыхались:

— Мы к Борису Сергеевичу!

— Проходите, вас ждут.

Стучусь в кабинет, говорю, вот, я приехал.

— Идите на сцену, готовьтесь, я сейчас приду.

А чего мне готовиться — только фонограмму включить. Мы входим на сцену — темнотища, одна дежурная лампочка светит. На сцене репетируют мальчик и девочка. И у них маленький такой магнитофончик, красного цвета, как сейчас помню. Сразу вспомнилось поступление в цирковое — когда я вот так же, с магнитофончиком и маленькой кассеткой, нагло и самоуверенно пришел покорять манеж…

Я попросил у ребят магнитофон — фонограмму поставить. Они любезно дали. И — я готов, все. Идет Брунов, с сигарой.

— Ну давайте показывайте, что вы умеете.

У меня был монолог Измайлова (тот, что когда-то, еще в школе в брошюрке вычитал), такой конферанс. Как будто артисты опаздывают на концерт, и я вместо них их представляю. Ну вот, например, Алла Пугачева, вот — Валерий Леонтьев… Фонограмма звучала кое-как, ничего не слышно. В зале темно — я видел только огонек сигары Брунова, на него и работал.

Я закончил. Он встал. Прошел мимо авансцены и бросил мне на ходу:

— Зайдите ко мне.

Я захожу, руки мокрые, пот течет от страха, Вовка остался в коридоре. Сажусь. И Брунов выдает мне путевку в жизнь. Как те 80 копеек, на которые были куплены билеты в Кремль.

— Значит так, я на филармонию даю телеграмму, что вас вызывает Москва. У нас будет программа с 25 по 29 декабря, пять концертов, каждый вечер. И я вас вызываю на выступление.

Занавес!

И добавил:

— Три номера оставляй, конферанс убери, пусть будут только пародии. И добавь еще двоих.

Тогда мы придумали Жанну Агузарову «Ленинградский рок-н-ролл» и Лайму Вайкуле «Чарли». Теперь это моя классика, они до сих пор у меня в программе.

Итого — пять номеров. Сегодня можно сказать — господи, какой ужас, с чем ты выходил на сцену? Сейчас, когда их 150, сделанных грамотно. Но тогда это было что-то новое, необычное, смелое.

Возвращаемся в Калининград, я гордый, окрыленный. А телеграммы из Москвы нет. И я не знаю, что говорить Назаровскому — я прогулял две недели работы, теперь уже точно есть за что меня увольнять…

Телеграммы нет и нет, я на нервах. Вдруг — ура! — пришла. Я — бегом к Назаровскому. Говорю, так и так, меня вызывают в Москву, так что я дорабатываю и уезжаю. Он выслушал меня, вспылил:

— Да езжай хоть сейчас, нафиг ты мне тут нужен…

А мне только этого и надо, я не стал дослушивать его речь, ноги в руки и — в Москву. Теперь уже — насовсем.

Меня селят не куда-нибудь — в гостиницу «Россия». В соседнем номере — певица Азиза. Мы с ней сразу подружились и дружим до сих пор, даже делаем совместные программы.

У меня — концерты в Театре эстрады. Брунов сделал мне уникальный выход. Меня представляли Вероника Маврикиевна (гениальный Вадим Тонков) и Гарри Гриневич. Они как будто вели конкурс «Мисс Эстрада», тогда как раз это вошло в моду. В программе — одни женщины…

Как в таких случаях говорят — на следующий день я проснулся знаменитым. По крайней мере, среди всех концертных администраторов города Москвы. Сарафанное радио сделало свое дело. Ну и к тому же Театр эстрады, Борис Брунов — это лучшая рекомендация для мальчика Пескова. Раз его там выпустили, значит, надо с ним работать. Выступления проходят на ура, публика сходит с ума от счастья, смех в зале не прекращается.

За эти концерты мне заплатили по ставке высшей категории, 9 рублей, ведь я же был руководителем коллектива в филармонии. И уже стало на что не только пельмени покушать.

Меня оформили в Театр эстрады актером. Брунов таскал меня по всем новогодним шоу. ЦДРИ, концертный зал «Россия», Колонный и Октябрьский залы Дома союзов… В новогоднюю ночь я выступал в Доме актеров. Народ сходит с ума, Брунов ходит гордый. Я купаюсь в лучах славы.

Январь. Первые гастроли от Театра эстрады: в Узбекистан, вместе с Александром Абдуловым и Леонидом Ярмольником. Эстраду представляют цыган Коля Эрденко и я. По дороге знакомимся, приезжаем в Ташкент уже друзьями, настроение великолепное.

Выступление запланировано в главном концертном зале Узбекистана — Дворце «Дружба народов» имени Ленина. Открывается занавес, и мы видим, что в тысячном зале сидят 20 человек. Переглядываемся, ничего не можем понять. Оказывается, организаторы забыли повесить афиши. И нагнали своих друзей-знакомых, лишь бы не отменять концерт. А у нас запланировано три или четыре выступления. На каждое следующее приходило все больше и больше людей, к последнему зал уже не выглядел сиротливо. Пожалуй, это были самые странные гастроли в моей жизни. Но за них я получил немыслимые тогда деньги — 500 рублей!

После выступления мы сидели в гостинице, и Абдулов с Ярмольником, которые видели мои номера впервые, сказали почти хором:

— Слушай, ну тебе в телик надо, чего ты!

— Да куда, у меня ни знакомых, никого…

— Сделаем!

И сделали. Шестого января я вернулся, а седьмого — мне позвонила Таня Паухова (Татьяна Паухова — известный телевизионный деятель, продюсер, телеведущая. — Прим. ред.), она тогда возглавляла программу «Вокруг смеха», безумно популярную в те годы.

— Александр, мне позвонили Абдулов и Ярмольник, говорят, что вы — какое-то сокровище…

Я, признаться, опешил:

— Да? Как интересно… Я — сокровище?

— А давайте пойдем в программу «Вокруг смеха»?

— А это возможно?

— Да, мы вас берем!

И я еду сниматься. Меня объявляли Аркадий Арканов и Александр Иванов. Арканов говорил: «Запомните это имя, это будущая большая звезда — Александр Песков». У меня даже сохранилась вырезка из газеты «Неделя», там, на самой последней обложке — моя малюсенькая фотография, где я в образе Агузаровой, с косой. И анонс: «Смотрите 7 июля программу «Вокруг смеха», Александр Песков». Это была дорога в жизнь. 7 июля эту программу показали по телевидению. И я стал мегапопулярным.

Мы продолжили работать с Бруновым, все шло очень хорошо. Через год, в декабре, числа 10-го, у меня раздается звонок. Звонит женщина из Театра эстрады, не буду называть ее имени. Я к тому времени уже не работал в театре, ушел, так сказать, в свободное плавание. И тут она тоном, не терпящим возражений, ставит меня перед фактом:

— Значит так, Песков, пиши — ты работаешь тогда-то, тогда-то…

А у меня плотный график, новогодние концерты, все расписано на несколько недель вперед… Я вежливо отвечаю:

— Вы знаете, я не смогу, у меня уже все расписано, чего ж вы раньше-то не позвонили?

Пауза.

— Ах, ты не сможешь? — говорит она мне металлическим тоном и кладет трубку.

И вдруг — я оказался в полном вакууме. Меня перестали приглашать на концерты Тетра эстрады, Брунов не отвечает на мои звонки… Как я потом узнал, эта женщина пришла к Борису Сергеевичу и вкратце передала наш с ней разговор так:

— Песков вас послал с вашими концертами.

На что Брунов, со свойственной ему прямотой, ответил:

— Ах так? Перекройте ему все.

И двери всех центральных концертных площадок закрылись для меня на несколько лет. К Брунову на прием я пробиться не мог, меня к нему просто не пускали. Конечно, за тот год, пока я был под его покровительством, мне удалось заработать имя, и без работы я не сидел. Но острое чувство несправедливости не давало мне покоя. Очень хотелось встретиться и рассказать ему, как все было на самом деле.

И однажды такой случай мне представился. Как-то мне позвонили из Международного союза деятелей эстрадного и циркового искусства и пригласили принять участие в благотворительном вечере для ветеранов сцены.

Естественно, я немедленно согласился. Мы с Борисом Моисеевым дали денег, на которые был устроен благотворительный обед и концерт.

Естественно, там собрались все «глыбы»: Махмуд Эсамбаев, Гелена Великанова, многие другие величайшие артисты, которых я безмерно люблю и уважаю, с кем имел счастье быть знакомым. Вел концертную программу Борис Брунов. Я знал об этом и понимал, что, скорее всего, там у нас и будет нелицеприятный разговор. Я как раз приехал из Америки, с гастролей, и привез его любимые сигары «Ромео и Джульетта» — Брунов курил только их. Захватил с собой коробку — на всякий случай.

Получился великолепный обед, концерт, очень хороший вечер. Когда он подошел к концу, я увидел, что Брунов собирается уходить — берет шляпу, пальто, выходит из зала. Я — за ним.

— Борис Сергеевич!

— Мне не о чем с вами разговаривать!

— Борис Сергеевич, выслушайте, вы же мудрый человек!

Он остановился. Выслушал меня. Помолчал.

— Что ж ты мне раньше не сказал?

— А как к вам пробиться? Меня ж не пускают нигде. Вы мне перекрыли все концерты из-за этой… Но чего уж теперь, все сделано. Не хотите — не верьте мне. А это вам.

И отдал ему сигары. Я не могу вспоминать об этом без слез. Потому что в тот момент Брунов, великий Брунов, душа всей советской эстрады, человек, которого боялись и которому беспрекословно подчинялись все, от уборщиц до министров, вдруг как-то дрогнул лицом. А потом обнял меня и попросил прощения. Он умел просить прощения. Это так важно и совсем не многим дано…

И опять мои концерты стали проходить в Театре эстрады, меня снова звали на сборные выступления — все восстановилось. Мне посчастливилось еще много лет общаться с Борисом Сергеевичем и его замечательной супругой Марией, я познакомил и подружил их со своей мамой. И даже после того, как Борис Брунов ушел из жизни, я продолжал всегда Марию — Машеньку приглашать на свои концерты. И она приходила, пока могла…

Конечно, об этом человеке, судьбоносном для меня, одной главы в книге мало. И я благодарен судьбе за то, что был с ним знаком и пережил все это — эти страдания, эти шутки, эти чудесные компании, эти гастроли по всей стране… Это было великое счастье.

Я уверен, что, если бы Владимир Иванович Точилин был жив, когда я приехал в Москву, он познакомил бы меня с Бруновым. Но даже его уход привел меня в Театр эстрады. Потому что все происходит именно так, как должно… По судьбе!

На похоронах Бориса Сергеевича Брунова я познакомился еще с одной удивительной женщиной, с которой дружу по сей день. Я возлагал цветы к гробу, она шла за мной следом. Потом мы вместе вышли из зала, и она подошла ко мне со словами:

— Александр, я так давно мечтала с вами познакомиться…

Это была Евгения Соловьева — бывшая жена актера Сергея Никоненко, а на тот момент — супруга Геральда Соловьева, заместителя директора Госконцерта, в прошлом — политрука первого отряда космонавтов, куда входили Юрий Гагарин, Алексей Леонов и другие.

Позже мы подружились и с ним. Он отправлял меня на гастроли в разные города, приглашал выступать на стадионах…

У Евгении было свое ателье, где она сшила немало костюмов, в одном из которых — для образа Ирины Понаровской — я работаю уже очень много лет.

Получается, что даже после своего ухода из жизни Борис Брунов не оставил меня. Передал в надежные руки, подружил с людьми, знакомством с которыми я не перестану гордиться.

Когда мы с Володей уже немного обосновались в Москве — он продал свою квартиру в Калининграде, и мы купили комнату в коммуналке на Ухтомской улице. Рядом было Введенское кладбище (его еще называют Немецким). А Вовка очень любил гулять по кладбищам, был у него такой бзик. И меня таскал с собой.

И вот пришли мы с ним в первый раз на это Немецкое кладбище. Знаем, что где-то на нем есть могила великой мхатовской актрисы Аллы Тарасовой. И все. Это сейчас у меня там половина знакомых похоронена. И Аркадий Арканов там лежит, и много кто еще. А тогда это место было для меня неизведанным.

Гуляем. Ноги сами ведут меня почему-то не по аллеям, а между могилами, оградами. Объяснить не могу, почему именно туда, но иду, иду… и вдруг меня как током дергает — вижу могилу и надпись на памятнике: «Владимир Иванович Точилин».

Вот как это… Такое провидение! Человек, благодаря которому я познакомился с Борисом Бруновым и стал артистом, как будто сам привел меня к своей могиле, чтобы я мог поклониться и сказать ему спасибо …

Я верю в то, что все в этой жизни неслучайно. Совпадения чисел, встречи или невстречи с людьми, обстоятельства, в которые мы попадаем. Нас что-то ведет по жизни и определяет нашу судьбу.

Почему мне в концертном зале Кремля постоянно дают гримерку под номером 20, которую раньше занимал Борис Сергеевич Брунов? Почему я сажусь в поезд только на 13-е место (а это — мое счастливое число, ведь 13-го у меня день рождения)?

Не знаю, как это может быть? Может быть, какие-то всевышние силы, которые подарили мне это умение — чувствовать людей, перевоплощаться в них, считывать их энергетику и передавать ее зрителям. Я же никогда не думал, что сыграю стольких совершенно разных личностей, начиная от Марлен Дитрих и Эдит Пиаф, заканчивая Лайзой Минелли, Людмилой Зыкиной, и многих, многих других.

Я ни о чем не жалею. Пожалуй, только об одном: со сколькими из них, великих, ставших моими друзьями и источниками вдохновения, я могу встретиться теперь, увы, только на кладбище. Идешь по Троекуровскому, Ваганьковскому, Новодевичьему и мысленно здороваешься с ними — с кем еще недавно общались, веселились, пили, гуляли…

Вообще, на мой взгляд, великие не должны уходить. Они должны оставаться на века. Ко мне часто подходят на концертах и говорят спасибо за то, что, благодаря мне они узнали, кто такая Клавдия Ивановна Шульженко, Александр Вертинский, Анна Герман. Я отвечаю: «Я очень рад, что они теперь живут в ваших сердцах». Может, в шутку, а может и всерьез.

Я рад, что моя профессия, точнее, придуманный мною жанр, заставляет людей вспоминать и чтить память о великом жизненном пути людей, которые посвятили свою судьбу искусству, на котором воспитано несколько поколений.

Великое счастье приготовила мне судьба: я слышал от моих коллег, звезды которых сегодня светятся уже на небе, фразы, которые они могли позволить только по отношению ко мне.

Иногда я думаю: с чего же меня вдруг понесло после восьмого класса учиться на артиста театра и кино? Наверное, корни моей любви к «главнейшему из искусств» нужно искать там же, где и страсть к цирку, — в детстве. Причем в самом раннем.

Когда я был совсем маленьким, грудничком, родители часто брали меня с собой на киносеансы — оставлять одного дома боялись, а посмотреть фильм хотелось.

Кино крутили в нашем Доме культуры целлюлозно-бумажного комбината, где, кстати, я в шесть лет впервые вышел на сцену. При входе в кинозал был такой предбанник, где стоял контролер, который отрывал билетики и пропускал зрителей за шторку, в зал. Родители приносили меня в какой-то люльке, оставляли на тумбе рядом с контролером, а сами присаживались тут же, за шторкой, на последний ряд. Я отлично спал под индийские фильмы, под «Унесенные ветром» и прочую классику. Возможно, именно так я и влюбился в кино. На слух.

Отучившись три месяца в Ярославском театральном училище, я решаю все-таки сменить профессию — вместо актера театра и кино пойти в клоуны. Еду к родителям в Алушту. И тут выясняется, что, оказывается, мой папа там не очень-то и отдыхает, а ходит на работу, каждый день — снимается в массовке в фильме «Поцелуй Чаниты» — великолепной музыкальной комедии.

Это было мое первое соприкосновение с кинематографом вживую, на съемочной площадке. Папа втихушку ставил меня в определенное место, где я никому не мешал, и я смотрел, как снимаются дубли, как работает группа… Вот таким было мое первое сознательное соприкосновение с кинематографом.

Однажды я приехал в Нью-Йорк на гастроли, вечером гулял по Бродвею и случайно оказался на съемочной площадке. Снималось кино с Николасом Кейджем в главной роли — «Воскрешая мертвецов». Мы стояли в толпе как зеваки и наблюдали, как на платформе везли машину, а он якобы в ней ехал…

Там же, в Нью-Йорке, был еще один случай, который я никогда не забуду. Я обожаю сериал «Она написала убийство», он очень милый, искренний. Как-то после концерта мы с Р. шли по Бродвею и у служебного входа одного из театров увидели толпу. Естественно, подошли — в надежде увидеть какую-нибудь знаменитость. И не ошиблись! Посреди толпы поклонников стояла она — моя любимая актриса, исполнительница главной роли в этом сериале — Анджела Лэнсбери! На ней были лайковые коричневые перчатки, коричневое пальто, маленький беретик. Она раздавала автографы.

За неимением ничего другого я достал свою рекламную открытку и протянул ей. Она жала всем руки, пожала и мне. Мой директор Р. сказал ей по-английски обо мне, что я — «рашен стар», мы случайно шли мимо…

— Ах, так вы не были на спектакле? — спросила она.

— К сожалению, нет.

— А это что? — кивнула она на открытку.

— Это — моя открытка, я раздаю их публике.

— Я на этом расписываться не буду, это ваше… У вас моей нет?

— Нет.

— Ну видите, как жаль, вы остались без автографа, — сказала она и улыбнулась.

Я поцеловал ей руку и уже хотел отойти, и тут она говорит:

— Стоп-стоп. «Рашен стар», а почему вы мне не предлагаете свой автограф? Я тоже хочу!

Я расписался, и она на память забрала мою открытку. Так я остался без автографа Анджелы Лэнсбери, но зато у нее есть мой! Это безумно приятно.

Я уже рассказывал, как НЕ познакомился с актрисой Татьяной Васильевой, когда наши дети учились в одной школе. Встретиться с Татьяной Григорьевной нам довелось позже, когда меня пригласили сняться в картине «Одинокий ангел», где она играла одну из главных ролей.

Одесса, первый съемочный день, у меня ноги трясутся. Снимаем первую сцену, где мы с ней вдвоем ищем главную героиню, стучимся в дверь, в окна дома… у меня весь текст вылетел напрочь из головы. Со мной рядом такая звезда… И тут Татьяна говорит:

— Стоп. А что, Песков в первый раз снимается?

Режиссер отвечает:

— Да…

— Понятно. Сейчас научим. Дайте нам полчаса.

Мы пошли в гримваген, нам налили борща в одноразовые тарелки. Татьяна легла на диван, я сел рядом на полу у ее ног, и так, под борщ, она научила меня быть в кадре. С тех пор все стало получаться как-то легко.

Сегодня для меня огромное счастье дружить с этой актрисой. Мы ходим, ходим друг к другу на спектакли, с удовольствием общаемся, дарим друг другу подарки.

В фильме Андрея Кончаловского «Глянец» есть сцена: светская тусовка, где я сыграл самого себя. Задача была вроде бы простая — подойти к Андрею и поговорить с ним. Но когда на тебя направлены камеры и у тебя берет интервью сам Кончаловский, ты забываешь, что ты Песков, приходится играть! У нас все получилось с первого дубля!

С Иосифом Давыдовичем Кобзоном меня познакомил все тот же Борис Брунов.

Когда я уже ушел на вольные хлеба из Театра эстрады, Брунов пригласил меня участвовать в сборном концерте в ДК Чкалова. После моего выступления он, в свойственной ему манере, буквально взял меня за шкирку и куда-то потащил:

— Пошли, тебя надо устроить в Москонцерт, трудовую там положить, все такое…

Ну надо так надо. Я уже привык, что если Брунов что-то задумал, то лучше не задавать лишних вопросов. Заходим в гримерку, там все было очень маленькое, в этом ДК. И вдруг вижу — прямо передо мной сидит Кобзон!

Я, как в тумане, слышу только, что говорят вроде про меня:

— Вот мальчик, хороший.

— Да? Чего делает?

— Пародии делает. Тебя скоро сделает.

(Тут я внутренне похолодел.)

— Что нужно?

— Пойдем сходим в Москонцерт, определим его.

— Когда?

— Ну хочешь завтра.

— Во сколько?

— В 11.

Москонцерт находится возле театра «Ромэн». 11 утра. Я прибегаю, подъезжают Брунов и Кобзон. Нас встречают, естественно — при их появлении все вскакивают… и я между ними, под ногами кручусь. Ну меня представляют директору Москонцерта, вот, мол, талантливый мальчик…

— А я его знаю, в новогодней программе видел. Ну чего, надо брать.

Разговор был долгий. Я слушал-слушал… Очнулся на фразе:

— Где ваши документы?

И тут я делаю совершенно необъяснимую с логической да и с этической точки зрения вещь. Поворачиваю голову сначала на одного, потом на другого и говорю:

— Борис Сергеевич, Иосиф Давыдович, а мне оно надо?

Они на меня смотрят, как на больного. Ну только представьте Кобзон и Брунов специально приехали, чтобы устроить меня в Москонцерт, а я отказался!

Немая сцена. Они молча встали, извинились перед директором за беспокойство. И вышли.

А на следующий день вышел приказ о расформировании Москонцерта. Такое не придумаешь нарочно. Какое-то шестое чувство мне подсказало, что не надо этого делать, несмотря на то, что я рисковал навлечь на себя гнев Кобзона и Брунова! Но я поступил так, как велело мне сердце, и оно меня не подвело.

Я окончательно стал самостоятельным. Я вообще всю жизнь один. Надо мной практически никогда не было никакого начальства. Я сам создавал театр, балетную труппу, оплачивал труд артистов. Я создал свой мир. Моя трудовая книжка лежит официально в театре Александра Пескова.

С того недоразумения с Москонцертом Кобзон и его жена Нелечка вошли в мою жизнь. Он очень нежно ко мне относился, всегда обнимал и целовал при встрече. Не без гордости могу сказать, что такое он позволял далеко не со всеми. Но со мной всегда.

Мы с Кобзоном довольно часто выступали вместе на одной сцене в сборных концертах, он приглашал меня на мероприятия — в Кремлевский Дворец съездов, «Россию», Колонный зал Дома союзов, на стадионы, в выездные программы с участием многих известных артистов.

Однажды мы прилетели в Нагорный Карабах — нас пригласили на грандиозный концерт в честь Дня независимости. Мы летели военными вертолетами. Когда приземлились, выяснилось, что Кобзона нет. Мы ничего понять не можем. Спрашиваем — все молчат, военные люди немногословны, действуют по приказу. Потом оказалось, что Кобзон не захотел лететь, боялся, что вертолет могут сбить. И его привезли на военной машине…

Мы отлично отработали концерт, потом были какие-то умопомрачительные столы, все это восточное гостеприимство и так далее.

Незадолго до этого я ездил в Баку, на гастроли. Там тоже был большой праздник, где я выступал, потом — банкет. На нем присутствовали и президент Азербайджана Гейдар Алиев, и мой любимый мэр Москвы Юрий Лужков. После банкета, смотрю, Алиев и Лужков идут ко мне. Забавно они смотрелись вместе: Алиев — как гора, и Лужков — такой маленький рядом. Поздоровались, Алиев говорит:

— А Вайкуле — самая лучшая.

Развернулись и пошли дальше. Лужков повернулся, тихонечко поднял вверх большой палец и подмигнул мне.

А потом был Карабах. И после того, как мы вернулись с того концерта, на всех артистов, которые участвовали в поездке, начались гонения со стороны Азербайджана. Нас занесли в черные списки, нам запретили въезд в эту страну, журналисты обрывали наши телефоны, требуя комментариев.

Вот тебе и дружба народов. Политика берет верх…

Кобзон не раз спасал мне жизнь в прямом смысле. Как и все успешные артисты в 90-е, я был мишенью и легкой добычей для разнообразных бандитов, которые требовали дань, предлагали крышу, угрожали.

Были очень непростые моменты. Как-то я приехал с гастролей, а у подъезда меня уже ждала машина с бандитами, которые тут же вломились в мою машину, которая привезла меня из аэропорта. У меня с собой было 10 тысяч долларов наличными, я заработал за шесть концертов. Залезли в карман, все забрали — все, свободен, иди домой. Было жутко.

Бывало, пытались заставить подписывать чистые листы бумаги, на которых потом могло появиться все, что угодно. Как-то ко мне прямо домой пришли пятеро бандитов с пистолетами (об этом — позже). Много чего было…

В какой-то момент я не выдержал, пошел к Кобзону. Говорю, Иосиф Давыдович, они меня уже достали. Что мне делать? Он был очень влиятельный человек в разных слоях общества, его все уважали. И после этого смотрю — эти люди куда-то исчезли. Видимо, он кому-то что-то сказал. И меня перестали трогать.

Ко мне очень часто подходили и спрашивали, почему я не делаю Кобзона? Я отвечал, что не могу. Лучше, чем Винокур, я это не сделаю. И зачем мне позориться?

Как-то, в 1997 году, мы поехали в Ялту, на фестиваль «Крымские зори», где должен был быть юбилейный концерт Кобзона. Мы ехали огромной тусовкой, с нами был Юрий Григорьев — замечательный пародист, блестящий конферансье. Еще перед поездкой он мне сказал:

— Санька, слушай, у Кобзона юбилей, надо поздравить человека.

Я отнекивался, но на всякий случай придумал номер с балетом, сделал костюм, парик. Думаю, если, спросят — номер у меня есть. А не спросят, слава богу, значит, не надо.

И вот вечер Кобзона. Подходит ко мне Григорьев и говорит:

— Ну что, идем на сцену?

То есть не прокатило. Я так обреченно отвечаю:

— Ну идем…

А сам про себя думаю: «Я же знаю, что мне потом будет…»

И вот — идет концерт, огромный, четырехчасовой. Полный зал народа. Григорьев мне:

— Готов?

— Ну готов…

Сделал грим, один в один похож. Только маленький. Григорьев тут же подходит к Кобзону, который только что закончил очередной номер, и говорит:

— Йось, ну все, хватит уже петь, постой здесь. Отдохни немного.

И тут же пошла моя фонограмма — «Жил отважный капитан…», выходит мой балет в образе «Хора Турецкого» — все одинаково одеты, при галстуках, потом я. Кобзон стоит на сцене, спиной к залу, слава богу, у него микрофон был опущен, потому что он, глядя на все происходящее, вытаращил глаза и смачно выругался от удивления. Я это четко слышал!

Я, конечно, мысленно попрощался с эстрадой, пока заканчивал выступление. Но как потом оказалось, Кобзону оно понравилось! Он дал мне свое благословение. Было это так. После моего выступления под аплодисменты публики Иосиф Давыдович подозвал меня:

— Сань, ну-ка, бери микрофон! Сейчас мы с тобой споем! Какую?

— Иосиф Давыдович, нашу!

Вступил оркестр, и мы дуэтом спели: «Когда простым и нежным взором…». Всю песню живьем!

Я счастлив. Я пел на публике с Самим…

Помните, я обещал рассказать об одном уникальном человеке, благодаря которому я познакомился с Бруновым? Он достоин отдельной книги, но пусть вся история, которая нас связывает, останется только в моем сердце. Это слишком личное и дорогое.

Но о некоторых эпизодах я не могу не упомянуть. Я работал в Калининградской филармонии, а Володя заведовал газовым хозяйством области. У нас обоих были новорожденные дети. И все заработанные деньги мы отправляли семьям. А сами в буквальном смысле перебивались с хлеба на воду. Чтобы хоть как-то разнообразить рацион, мы придумали себе приработок: ходили на берег моря, собирали там бутылки и сдавали их. Известный уже тогда конферансье Александр Песков и областной инспектор газового хозяйства Владимир Петров! Слава богу, никому не попались на глаза!

Потом была та самая достопамятная поездка в Москву, мои первые успехи на большой сцене. И окончательный переезд, который состоялся только благодаря Володе. Он поверил в мой талант настолько, что ради моего будущего развелся с женой, оставил ребенка, продал свою квартиру, бросил великолепную работу…

1992 год. Мы снимаем квартиру на Звездном бульваре. Уехали на гастроли в Магадан, три месяца не были дома. Вдруг перед одним из концертов звонок из милиции: вас обокрали. Вовка срочно улетает в Москву, я продолжаю гастроли…

Вынесли все. Оставили грязные носки в пакете и… будильник. Это, наверное, был какой-то знак, я не знаю. Самое смешное, что мы даже почти наверняка знаем, кто это сделал, но не пойман — не вор. Дверь была открыта ключами, поэтому это мог быть только хозяин квартиры, который нам ее сдавал. Но доказать ничего нельзя, дело закрыли.

Единственное, что у меня осталось — немножко золотых украшений. Уезжая, я их спрятал в пакет с технической ватой и поставил под батарею. Естественно, никто не догадался в нем искать. Вот на это золото мы потом и жили.

Под Новый год у нас был пятидневный марафон: параллельно шли концерты в зале «Россия» и Театре эстрады. В обоих я задействован. А Володя был у меня незаменимым помощником: и костюмером, и администратором, и всем остальным.

И вот представьте: я работаю номер в «России», потом хватаем чемодан с реквизитом, там было четыре парика — Гурченко, Леонтьев, Пугачева, Агузарова — и шляпа Вайкуле. И — бегом в Театр эстрады. Своим ходом, нам машин никто не давал… Лишь бы успеть на свой выход. Начинались выступления в одно и то же время, и мы умоляли режиссеров поставить меня в одном концерте в начало, а во втором — на финал.

И вот так мы пять дней бегали как подорванные. Но ни разу не опоздали. И это было мое становление как артиста. Конечно, мы оба понимали, что обратной дороги нет. Мосты сожжены, квартиры проданы, какие-то копейки есть. И мы стали подбирать комнатку, где Володя мог прописаться, чтобы официально стать москвичом.

Он купил восьмиметровую комнату в коммуналке на Ухтомской, 15. Это было мое первое пристанище — уже, что называется, состоявшегося артиста. Но в отличие от Володи у меня московской прописки не было, что по тем временам весьма осложняло жизнь.

Кроме нас в квартире жила бабушка, вредная до безобразия, и еще одна одинокая женщина. У бабушки было много родственников, они постоянно приезжали и активно участвовали в ее жизни. Без скандалов не обходилось, потому что ментальность у людей разная, к сожалению или к счастью, не знаю. Коммуналка есть коммуналка. Но у нас в комнате было чисто, аккуратно, часто приходили гости. В общем, жизнь кипела.

Как-то Володя мне говорит:

— Санька, я придумал, как тебе стать москвичом.

— Как же?

— Надо развестись с Галей и жениться на москвичке. Фиктивно, конечно.

Когда первый шок прошел, я обдумал его слова и решил, что он, в общем-то, прав. Позвонил Галине, объяснил ситуацию. Она, как женщина современная, все поняла и согласилась. Мы оформили развод.

Паспортистка Надя из нашего домоуправления на Ухтомской, с которой мы подружились (а впоследствии подружилась и Галина, когда переехала в Москву, но это уже другая история), говорит мне:

— Саня, я тебе найду невесту, но не обессудь, какая будет.

И — нашла. Не женщина — «мечта поэта». Лиза Ч. Возраст 65+, алкоголичка со стажем, обитательница классической коммунальной квартиры, в которой, помимо нее, жили еще 15 человек, все были родственниками. Когда я там побывал впервые, то первое, что увидел, когда зашел, — как ребенок писает прямо под батарею. Я был в ужасе. Вонь стояла необыкновенная…

После регистрации брака я становился законным жителем этих роскошных апартаментов. Спецоперация стоила мне 800 рублей и бутылку водки.

В назначенный день, в девять утра, в роскошном костюме жениха, при бабочке, я вышел во двор. Ко мне подвели мою «невесту». Тогда я увидел ее впервые. Ни слова не говоря, я повернулся и пошел обратно домой. Вовка схватил меня за штанину и прошипел:

— В загс, я сказал! Надо! Сегодня уже будешь москвичом!

Да, конечно, я все понимал. Что это нужно ради работы, ради моей профессии, ради нормальной жизни в столице. Но мои эстетические чувства были оскорблены. Пришлось сделать над собой какое-то невероятное усилие, чтобы вернуться.

И тут — началась комедия. Или фарс. Даже не знаю, что больше применимо к этому сюжету.

В загс мы шли пешком. Все это время — 20 минут — я искоса поглядывал на «невесту» и в ужасе думал о том позоре, который мне сейчас предстоит. Подходим. Естественно, в загсе уже все в курсе, кто к ним сейчас явится. Моя фамилия есть в документах, и она на слуху, я — популярный артист благодаря своему появлению на телевидении.

Еще какое-то время собираюсь с силами, чтобы войти внутрь. А сил — никаких, у меня истерика, мне стыдно… Вовка толкает меня в спину, придавая необходимое ускорение и решимость.

Собрался весь загс — посмотреть на жениха с невестой. Он — в черном костюме, с бабочкой. Она — в кримпленовом платье 50-х годов. К лацкану белой ниткой, на живую, пришит маленький цветочек ландыша, который постоянно отваливается, а она его раздраженно поправляет. Идеальная пара.

Естественно, все чуть не умерли от смеха, когда нас увидели, разбежались по кабинетам. У бедной женщины, которая нас регистрировала, была натуральная истерика. Ее посадили на стул, мы тоже сели. Свидетелями были Надя и Володя.

Женщина-регистратор кое-как, запинаясь и корчась от смеха, произнесла свою обязательную речь про новую «ячейку общества». Пришло время расписываться.

— Невеста, поставьте свою подпись здесь и здесь…

И тут моя уже почти «супруга» выдает:

— Не буду. Дайте водки.

Я начал ее умолять:

— Лиза, ты только подпиши, я тут же тебе выдам бутылку водки.

А у нее руки дрожат. Надя ее неделю до этого «пасла» — поселила у себя в квартире и следила, чтобы та нигде не могла напиться и хоть как-то дошла до загса.

Беру ее руку, говорю:

— Давай, я тебе помогу…

И тут она выдает:

— А я расписываться не умею.

Тут я уже про себя выругался. Меня выручила регистратор:

— А крестик вы можете поставить?

— Крестик? — и задумалась… минут на пять. Мы все ждем. Нервы на пределе. Водка в кармане у свидетеля, Володи.

Потом вздохнула, поставила малюсенький крестик где-то сбоку, после чего все облегченно выдохнули, а регистратор радостно объявила нас мужем и женой!

И мы — я, сгорающий от стыда, и Лиза, которая стремилась к водке, — чуть ли не бегом покинули загс.

Так я стал москвичом. Но это еще не конец истории.

Выходим. Лиза протягивает руку и требует водку. Я ее останавливаю.

— Лизонька, дорогая, а как же свадьба?

— Какая свадьба? Меня мужик ждет, мне надо ему водку принести.

— Нет, ну так не по-человечески. У нас все-таки праздник, мы с тобой муж и жена…

Мы пришли на кухню, в коммуналку. Там — стол и стулья. Больше ничего. Мои ребята приготовили какой-то еды. Мы открыли водку. Как она исчезла — я даже не понял. Благо было еще. Как настоящие артисты, мы должны были доиграть эту пьесу до конца! Все было, как на настоящей свадьбе — тосты, песни, застольные разговоры. Смотрю — Лиза моя начинает оживать. Даже как-то помолодела. Общаться начала, принимать участие в беседах…

Так мы провели за столом часа два-три, после чего она встала и сказала:

— Ну все, я пошла.

Мы сердечно попрощались. Я, как и обещал, дал ей еще одну бутылку водки. Больше я ее не видел.

Начало девяностых. Я уже несколько лет очень популярен: концерты, аншлаги, гастроли, поклонники… Я приезжаю в Ялту. Летний театр. Полный зал народа. За кулисами царит необыкновенно теплая атмосфера.

Начинается концерт. Я выхожу, работаю свой первый образ, Чарли Чаплина. Номер очень лирический. И вдруг слышу — в зале пошел какой-то шум. Ничего не могу понять. Бегу переодеваться за кулисы, краем уха слышу, как работники сцены перешептываются: «Она пришла…» Но мне не до того, я на сцену, продолжать играть. Работаю второй номер и мучаюсь — кто же эта «она»? Шум-то был. Вбегаю опять за кулисы, спрашиваю — так кто же??

— Пугачева в зале!

— Кто????

— Пугачева с Киркоровым. В ложе сидят. Только что приехали.

У меня ноги подкосились. Я ждал этого пять лет, по-разному представлял, как случится наша встреча. Но в итоге, конечно, все получилось совсем иначе.

С Филиппом мы на тот момент были уже знакомы, еще с тех пор, как он пел свою первую песню «Кармен». Мы встречались на фестивале «Песня года», в конце 80-х — начале 90-х.

Оказывается, они с Аллой Борисовной в тот момент отдыхали в Севастополе, и Филипп, узнав, что у меня концерт в Ялте, предложил съездить. А мне ничего не сказал, не предупредил.

Заканчивается первое отделение. А номер с Пугачевой у меня во втором. Я там очень смешно попой вперед спускаюсь в зрительный зал. И вот я думаю, как же мне ее работать, когда Примадонна в зале? Сейчас как придет, как выпишет мне… по полной программе. С этим переживанием я просидел в гримерке весь антракт, ожидая, что кто-нибудь войдет. Но никто не пришел. Концерт завершился овациями. Куча цветов — на сцене, за кулисами, толпа поклонников на улице стоит…

Я пришел в гримерку, сел. У меня бутылочка шампанского припрятана. Жду — нет. Полчаса ждал. На нервах. Не пришла… Вдруг стук в дверь. А дальше как в кино: первыми влетают журналисты с камерами, суета, вспышки фотоаппаратов! Входит Алла Борисовна, с огромным букетом цветов, точнее, с кучей разных букетов. Кидает все их на пол и говорит:

— Песков, это тебе! Просили передать!

Я обалдел настолько, что не мог вымолвить ни слова. А она как ни в чем не бывало продолжает:

— Почему меня так мало в концерте, всего один номер?

Кое-как собрался с духом, протягиваю ей буклет, у меня были такие, рекламные, говорю:

— Это вам, Алла Борисовна, на память, со знакомством…

Она взглянула:

— Красивые костюмы. Но почему меня так мало?!

Проговорили минут сорок — о жизни, о любви. Камеры снимают, народ смотрит, толпа стоит, двери нараспашку… Вдруг Алла Борисовна говорит:

— Ну ладно, я пошла. Давай с тобой придумаем что-нибудь.

Повернулась и направилась к выходу, и тут я с ужасом понял, что даже не подал ей стул! И шампанское… на подоконнике! Кричу вслед:

— Алла Борисовна, у меня же тут шампанское для вас!

Она обернулась, посмотрела на меня:

— Молодой ишшо!

И пошла.

Вот такое у нас было первое знакомство. Потом она пригласила меня на «Рождественские встречи», и мы очень подружились.

На самом деле я познакомился с Аллой Борисовной значительно раньше, только она об этом, конечно, не знала.

Как вы помните, я понял точно, кем хочу быть и куда поступать, еще в школе. Тогда же от мыслей перешел к реальным делам. Я пошел в аптеку, купил марлю, своими руками сшил из нее балахон. И… стал Пугачевой. Именно в этом образе я впервые вышел на сцену — сначала школы, потом училища (да-да, перед комиссией я выступал именно в том самом марлевом балахоне).

Потом у меня появился первый настоящий концертный костюм, тоже для образа Пугачевой. Он был очень красивый, но ужасно тяжелый. Я сшил его из толстого-толстого атласа синего, такого электрического цвета. В нем я работал на дискотеках по Москве, в свободное от учебы время.

Потом была армия, там мне тоже этот образ пригодился, конечно, костюмы там были другие, из подручных средств. Ну и, конечно, с тех пор, как я стал пародистом, образ Аллы Пугачевой — один из краеугольных камней моей программы.

Как-то на день рождения я пошил для Аллы Борисовны Пугачевой концертный костюм. То есть я придумал, а мои мастера сшили. Цвета шоколада, весь в камнях Сваровски, в рубинах, очень красивый. И шляпа к нему еще была совершенно шикарная, летняя. Однажды я увидел аксессуары от костюма на Кристине, по телевизору.

Встретились с Пугачевой, я спрашиваю:

— Алла Борисовна, а что вы в моем костюме не выступаете?

— Песков, ну он настолько роскошный, как торт. Аж приторно его жрать.

И это было сказано совсем не обидно, как она умеет, с присущим только ей юмором.

Мы очень много работали вместе. Одни из «Рождественских встреч» снимались в Театре оперетты. Съемки проходили в три дня. Три вечера подряд я работал на сцене, имел грандиозный успех, а Алла Борисовна смотрела на меня из ложи. Когда же я решил посмотреть телеверсию «Рождественских встреч», оказалось, что моего выступления там нет. Вообще. Его вырезали. Я, конечно, расстроился и спросил Пугачеву — почему?

Она ответила, как всегда, максимально честно:

— Ну нельзя лучше меня работать. Как я могла допустить такое, ты сам-то подумай?

— Все-все, молчу-молчу…

И это была для меня — высшая оценка. Конечно, очень обидно, что не показали по телевизору, но я помню, как горели глаза у зрителей в зале. И как они и Алла Борисовна лично аплодировали мне.

Концертный зал «Россия». Алла Борисовна выходит со сцены, я готовлюсь к выступлению, за кулисами — моя мама, она как раз тогда приехала ко мне в гости. И тут — мама видит Пугачеву. Естественно, пройти мимо она не могла! Шепчет мне: «Познакомь!»

Я подвожу их друг к другу, представляю:

— Алла Борисовна, это моя мама.

Мама в порыве чувств хватает ее за руку, жмет — и это продолжается минут пять! Я вижу, что у Пугачевой с каждой минутой глаза становятся все больше, больше… Кое-как уговариваю маму отпустить руку Аллы Борисовны.

Пугачева вежливо что-то отвечает, мама в восторге. А Алла тихонько шепчет мне на ушко: «…Ничего себе, … у тебя мама…» и показывает мне руку, которую та пожимала. И только тут я понял причину, по которой у Пугачевой округлялись глаза: у нее на пальце было огромное кольцо, а мама сжала ей руку изо всех сил. Представляете, насколько ей было больно?! Но она вытерпела!

После того как Пугачева попеняла мне на то, что ее мало в моей программе, я придумал спектакль «Арлекин» — вот там ее было много! Спектакль сняли на видео и привезли Алле Борисовне на дом — так сказать, на суд самого главного зрителя.

Мы приехали с моим директором Р. в квартиру Филиппа Киркорова. Как положено, взяли цветы, конфеты, охрана нас пропустила. Звоним в дверь, открывает женщина. Мы поздоровались, сняли обувь, женщина куда-то вышла, а мы стоим ждем. Тут она вернулась и говорит:

— Ну проходите же.

И уже повернувшись ко мне:

— Сань, у тебя есть сигаретка? У меня кончились.

И тут я понимаю, что встречала нас сама Пугачева! Я не узнал ее! Дома она была совсем другой, два совершенно разных человека. Хорошо, что хватило ума не спросить, когда выйдет Алла Борисовна. Она б меня за дверь выставила! Я до сих пор ей не признался…

Алла Борисовна Пугачева — самая настоящая муза для меня. Я считаю, что это — эпоха. Это не легенда, это — легендище. Это — планета. Воспитать пять поколений людей на своих песнях — такого не удавалось больше никому. Разве что Кобзону. Мы все пропитаны ее творчеством.

Ну а лично я благодарен Алле Борисовне за рождение жанра, которому посвящаю всю свою жизнь. Она была у меня первая. И если бы я не надел тогда, в десятом классе, тот балахон из марли, может быть, не стал бы тем, кто я есть сейчас. А вы бы не читали эту книгу.

Мой коллектив собирался одновременно и легко, и сложно. Легко — потому что все, кто так или иначе появлялись в моей сценической жизни, были моими единомышленниками.

Сложно — потому что я одиночка. Родоначальник жанра, самостоятельная личность. Что мне надо: парик, колготки — и вперед. Все делалось «методом тыка» — так рождалась эта профессия и жанр на эстраде, который сегодня входит в энциклопедию циркового и эстрадного искусства.

Естественно, я понимал, что нужно шоу. Потому что один пародист на сцене — это уже было. Мой жанр — новый, удивительный, ни на что не похожий, и особенно был таким в то время, когда я только начинал.

В самом начале, в 1988 году, когда я только перебрался в Москву и начал становиться популярным, я взял в команду двух артистов балета, буквально как в анекдоте — по объявлению. Это были хорошие молодые ребята, профессионалы. Месяц мы репетировали в Калининграде, сделали вместе с моим первым балетмейстером Еленой Бартусовой (впоследствии именно она собрала первую балетную труппу нашего театра и вошла в историю моего творчества) программу на 20 минут. Небольшую, но грамотную, профессиональную в отличие от того, что я делал раньше, — как мне ни грустно себе в этом признаваться, оно тянуло больше на художественную самодеятельность.

Премьера не где-нибудь, в Колонном зале Дома союзов. Костюмы от Вали Юдашкина. Программу назвали «Я приглашаю вас на праздник». В ложе Михаил Горбачев и Раиса Максимовна. Меня об их приезде не предупредили. Когда я вышел и увидел их — просто обалдел. Не помню, как отработал программу, но успех был колоссальный. Все встали. С того момента мое кредо — я должен каждый концерт поднимать зал с кресел в финале действа.

Потом поехали на южные гастроли. Первый город — Евпатория. На театре висела огромная афиша с моим портретом. На меня шли, я уже собирал полные залы, хотя на самом деле в программе моих было всего 20 минут. Остальное время было отдано гениальному конферансье Андрею Васильеву. А я, что называется, «работал лицом».

Все шло хорошо, пока однажды мои мальчики — Веня и Андрей — не почувствовали себя «звездами». И объявили мне, что их не устраивают условия. Пытались диктовать свои. На что я очень быстро и четко среагировал — купил им обратные билеты и отправил в Москву. Без обид. Но если вы не работаете так, как сказал я, вы не работаете со мной.

Так закончился мой первый опыт создания коллектива. При этом мы расстались без скандалов. Я понимал, что ребята действительно хорошие, далеко пойдут, если захотят. Но у меня не было желания разбираться с их амбициями.

Их судьбы сложились по-разному. Венька — очень мудрый мальчик, мы дружим до сих пор. После нашего расставания он пошел в группу «Лесоповал». Его моментально туда взяли, когда он сказал, что работал у Пескова. И до сих пор там танцует. Я очень рад за него, искренне.

А вот у второго парня, Андрея, судьба сложилась печально — он умер от СПИДа. И мне его очень жаль.

Про свой коллектив я могу рассказывать бесконечно, может, даже отдельную книгу напишу.

Я — безумно счастливый человек. Потому что в моей жизни есть люди, которые пришли на мой зов в театр Пескова и отработали в нем по 6, 13, 15 и даже 26 лет. И сегодня у меня работает женщина — Ольга Пескарева, зав. пошивочным цехом, мы вместе 28 лет.

И я никогда ни с кем не ругаюсь. Я отпускаю!

Как-то в 90-е мы с моими ребятами приехали в Ялту, остановились в гостинице, естественно, вечером, после выступления, был праздник, пришли друзья-знакомые, тусовка, веселье. Утром у меня в номере раздается звонок. А я сам только проснулся, еще не отошел от вчерашнего.

Администраторы гостиницы говорят, что мои артисты лежат в номере, накачанные клофелином. Живы (видимо, случайно дозу меньше дали), но все вещи из номера украдены. Вообще ничего нет, даже одежды. А вечером концерт… Пришлось переносить на следующий день.

Всякое бывало. Бандиты, разборки, кражи. У моего героя в спектакле «Пух и перья» есть такая фраза: «Театр — это кровавое дело! Кровавое!» В общем, так оно и есть…

В моем первом коллективе, который я собрал у себя в театре, были безумно красивые пацаны. Я дал приказ: никому не стричься. И они все были длинноволосые: русые, черные как смоль… Со многими из них я давно не сотрудничаю, но мы продолжаем общаться. Вот буквально недавно они прислали мне видеообращение на день рождения и сказали слова, которые дорогого стоят:

«Большая тебе благодарность за то, что ты нас соединил. Ты всегда был нашим вдохновителем и нашим учителем. Благодаря тебе наша жизнь изменилась. Спасибо тебе за это. Ты — неутомимый, энергичный. И за тот период, что мы с тобой знакомы, коэффициент этой мимолетности рождает большую память о тебе как о человеке-творце, человеке с неуемной энергией. Мы тебя очень любим».

Вот что такое коллектив.

Конечно, время идет, люди меняются. Сегодня, к сожалению, артисты балета больше гонятся за копейкой, при этом качество работы на сцене страдает. Когда-то было по-другому. Приходили люди и по полтора часа занимались у станка, потом выходили в репетицию. Отдавали себя полностью процессу. Это была школа Пескова. Была.

Сегодня все по-другому, опять же, к большому моему сожалению. Те, кто приходят на работу даже в мой театр, сотрудничают еще с несколькими коллективами. Бегают с репетиции на репетицию. Им некогда заниматься у станка. И мне, при моей сегодняшней гордости за них, порой бывает очень стыдно за мой коллектив.

Молодежь, приходящая в искусство, часто не знает, кто такой Станиславский. Грамотность, профессионализм остались в прошлом. Я это ощущаю в своей работе. Потому что приходят люди без образования. При этом они уже чувствуют себя звездами. Их кто-то научил двигать руками и ногами, и они думают, что могут претендовать на успех, славу и большие деньги.

Они во что бы то ни стало желают жить в Москве, которая раздувается на глазах, появляется куча безработных артистов, которые ходят по кастингам и надевают короны… Приходят и объявляют с порога: «Мне нужная такая-то зарплата».

Ребята, а на кого вы учились? Где ваша душа и сердце при этом? Вы выходите на сцену и говорите, что вы гениальны, но я вижу, что вы — ноль. А вы считаете по-своему… Это страшная картина.

А уж если они засветились, допустим, на телевидении, в каком-нибудь шоу «Танцы со звездами», к таким уже ни на какой кобыле не подъедешь. Они заламывают гонорары больше, чем я получаю на коллектив за сольный концерт.

При этом в коллектив Пескова всегда приходили только профессиональные люди.

Как-то ко мне на кастинг пришел прекрасный мальчик Юра Рымарев, высокопрофессиональный человек. Я его не взял. По одной простой причине — у него все тело было в татуировках, а в то время на сцене это не допускалось. Я говорю: «Как ты будешь работать женские роли в моем спектакле, если ты весь в тату?» Только поэтому не взял.

Юра, недолго думая, пошел к Бари Алибасову, и стал одним из солистов группы «На-на».

Прошло время, установки поменялись, теперь татуировки на сцене уже не казались чем-то ужасным. Я ему предложил прийти ко мне, и он согласился и отработал у меня несколько лет.

На самом деле в нашем кругу это частое явление — когда друг у друга переманивают хороших артистов. У меня есть друг, Гия Эрадзе (ему я посвятил отдельную главу этой книги), король циркового искусства. Ужасный человек, в моем понимании. Пять лет назад он забрал у меня всех лучших танцоров, мой костяк. Просто потому что предложил им больше денег. И я их понимаю, это правильно.

Они работают каждый день, у них великолепные программы, которые собирают полные залы по всей стране. У него четыре коллектива. А я остался у разбитого корыта. При этом с Гией мы продолжаем дружить, именно потому, что я понимаю, что все это правильно и профессионально.

Сегодня у меня в театре хорошая, крепкая четверка. При этом мне нужно восемь танцоров для шоу, но найти их очень трудно.

Не менее тяжело сегодня содержать коллектив, выезжать на гастроли. Потому что все упирается в деньги. И все заказчики в городах просят сократить расходы. А как сократить шоу? Или вы берете его целиком, или нет. Но никто не хочет рисковать, никто не хочет «попадать» на деньги. И в этом огромная трудность. Мы тратим свои деньги на рекламу, но нет никакой гарантии, что шоу окупится, что будут проданы билеты, — ведь мы же прекрасно понимаем, что, несмотря на то, что люди очень хотят прийти на наше выступление, далеко не у всех есть деньги на это…

Все заведения — дома культуры, дворцы спорта — выставляют такие ценники за свет, звук и обслуживающий персонал, что мы, артисты, просто не имеем возможности приехать к ним. Средняя себестоимость моего концерта — миллион рублей. При этом примерно половину я должен выложить за подготовку концерта. А где мне их взять, если у меня до этого не было выступлений? Получается замкнутый круг.

Конечно, коллектив — это не только артисты. Хореографы, костюмеры, администраторы — без этих людей не было бы театра Пескова. Не было бы такого явления в принципе.

И к каждому человеку в коллективе нужно найти свой подход. Я отношусь ко всем, как к своей семье: делю с ними горести и радости, помогаю, чем могу. Ведь так и только так должны строиться отношения в семье.

Очень грустно бывает, когда приходится с кем-то расставаться. Должно произойти нечто из ряда вон, чтобы я был готов сказать человеку: «Прощай». Но некоторым это удается. Так, например, мой костюмер Игорь был уволен из команды после концерта в Карабахе.

Мы летели несколькими вертолетами: в одном звезды, в других — коллективы. Последний вертолет — с моими. Он почему-то запаздывал. Мы — Кобзон, Бабкина, Моргунова, Легкоступова, Азиза — стоим на поле и ждем, когда приземлится команда Пескова.

Появляется вертолет, садится. И я понимаю — нда… прилетели мои. Иллюминаторы открыты, из них торчат босые ноги. Дверь долго не открывается. Внутри явно что-то происходит, но неспешно. И плевать, что тут их ждут народные-заслуженные… Ноги исчезают. Открывается дверь. Выходят двое — мой гример Влад и Игорь. Оба в пальто болотного цвета, которые я им как-то подарил — длинных в пол, наглухо застегнутых. У обоих — волосы забраны в фонтанчики, как у моей Даши годовалой. Пьяные, просто никакие. Стоят «домиком» и держат в руках мою афишу… Немая сцена. И тут Игорь говорит:

— Что, б…, не ждали?

Кобзон смотрит на меня, я на него, мы стараемся не смеяться, но видно, что всем это удается с трудом. Все молча поворачиваются и идут в аэропорт, а эти двое так и остаются посреди летного поля.

В аэропорту я не удержался и ударил Игоря по лицу. До сих пор жалею, что так поступил, но тогда я был в гневе. Игорь встал и гордо, насколько позволяло его состояние сказал:

— Звезд каждый может обидеть…

Кобзон хохотал как подорванный: «Песков, ну у тебя и коллективчик…» А мне было не до смеха. Но концерт мы как-то отработали. На следующий день мы вернулись в Москву, где у меня уже было запланировано три выступления подряд. Ребята по-прежнему никакие. Прощаемся, я говорю:

— Игорь, у тебя три концерта сегодня, быстренько домой, в душ и на площадку…

На что он, все еще будучи «в образе», ответил:

— Я устал. И вообще, вы меня обидели.

И не приехал на выступление. Больше он у меня не работал. Потому что если человек не переживает за мое дело, он не имеет права находиться в моем театре.

При этом мы с ним общаемся до сих пор. Обиды прошли. От меня он ушел к Лолите, и там тоже умудрился «накосячить»: на второй день работы взял несколько ее концертных костюмов и пошел в клуб. Естественно, она об этом узнала, и Игорь был уволен.

Тогда он пошел к Аллегровой. Отрекомендовался «народной костюмершей России», сказал, что это звание ему дал Песков. Она его, конечно, сразу взяла. И они неразлучны уже 25 лет.

Никакой морали здесь не будет. Просто важно, чтобы человек оказался на своем месте. Видимо, так.

Иногда я думаю, что место рождения предопределило мою судьбу. И у меня для подобных выводов есть весомый аргумент.

Наш городок Коряжма совсем небольшой. Но, как ни странно, именно отсюда вышло несколько известных людей.

Детский садик «Буратино». Со мной в группе был мальчик Сережка по фамилии Алексеев. Очень хорошо помню, как за ним приходил папа — огромный, как гора, кудрявый, он звал его густым басом: «Сережка!» Когда он приходил, мы все прятались под свои стульчики, уж больно он был большой, особенно для нас, малышей. Это был друг моего папы — 18 кратный чемпион мира, штангист Василий Алексеев, легенда советского спорта. Житель Коряжмы.

Позже, когда подрос, я наблюдал, как он тренируется — в нашем Доме культуры, в подвале. Помню этот запах резины, как с грохотом падала штанга.

Конечно, когда он прославился на весь мир, это было достижением для Коряжмы.

А еще родом из нашего города Паша Соколов из группы «На-На». Причем, как я выяснил уже потом, мы учились в одной школе: Пашка пошел в первый класс, когда я заканчивал 10-й.

Как-то я приехал в Коряжму, естественно, зашел в свою любимую школу: я там давал мастер-классы, выступал. Иду по школе в окружении педагогов, и вдруг ко мне подходит какая-то женщина.

— Ой, здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Вы же Александр Песков? А я — тетя.

— Чья?!

— Ну Паши, из группы «На-На»…

— Не понял, а что вы тут делаете?

— Как что? Живу. И Паша тут жил. Он же из Коряжмы. Сидел за теми же партами, что и вы.

Я, конечно, очень удивился — ведь мы с ним много раз общались на концертах, а он ни разу ни словом не обмолвился, что мы с ним из одного города.

И вот я возвращаюсь в Москву, у нас совместный концерт с группой «На-На» и другими артистами. За кулисами встречаю Пашку, подзываю его и сразу, без предисловий, ошарашиваю:

— Что ж ты, такой-сякой, не сказал, что ты из Коряжмы и мы с тобой за одними партами сидели?

Он растерялся, глаза огромные, посмотрел на меня и выпалил:

— А у меня сегодня день рождения.

— И чего, приглашаешь?

— Да, только вас (он со мной принципиально на «вы» разговаривал).

— Как, а коллектив?

— Нет, только вас.

Мы пошли с ним в актерское кафе в концертном зале «Россия», оно находилось в подвале. Это было одно из самых популярных мест в актерской тусовке, практически легендарное. Там актеры могли позволить себе все: и выпить, и закусить, и на столах потанцевать, что угодно. Как и в ресторане ВТО на Тверской (легендарный ресторан Всесоюзного театрального общества, сгорел в 1990 году. — Прим. ред.), который, кстати, я и «сжег».

13 февраля мы отмечали там мой день рождения, было ужасно весело, меня приехали поздравить Клара Новикова, Ефим Шифрин, Маша Распутина, многие другие артисты, мы тусовались, выпивали. Потом разъехались по домам. А с утра мне позвонила Клара Новикова со словами: «Песков, ты сжег ВТО». Я, естественно, ничего не могу понять спросонья и с похмелья.

— Чего?! Подожди…

— Что ждать, ВТО сгорело после тебя.

— Как сгорело?!

Вот так Песков отпраздновал день рождения. Конечно, я не виноват, но такое вот стечение обстоятельств.

Но вернемся к тому вечеру с Пашкой. Я сказал ему, что с удовольствием принимаю его приглашение. А сам начал думать, что бы ему подарить. Нельзя же на день рождения без подарка!

Побежал в фойе концертного зала — там стояли такие маленькие ларьки — с цветами и сувенирами, чтобы зрители могли подарить что-то любимым артистам. Купил брелок из горного хрусталя с Пашкиным знаком зодиака и одну длинную розу. Явился в кафе — вручил ему, он не ожидал, стоит — в одной руке — роза, как скипетр, в другой — горный хрусталь, «держава», а сам — мальчишка совсем, счастливый такой!

Весь вечер мы взахлеб болтали про нашу родину, про общих знакомых, про места, где прошло наше детство… Это было незабываемо. Такой маленький подарок нам обоим, уже вполне состоявшимся артистам, которые на мгновение перенеслись в свою юность, в которой нас связал общий дом — наша Коряжма.

Эдита Станиславовна Пьеха. Конечно, мы на ней воспитаны. Она — вечно молодая, икона стиля, женственности, распространяющая вокруг себя любовь… И этому я у нее, надеюсь, научился. И не только этому.

В годы моего студенчества я часто ездил на Шаболовку — там был кинотеатр «Алмаз», а рядом парикмахерская и баня. Я устраивал себе нехитрый досуг: мылся, стригся, а потом шел в кино.

Однажды я зашел в парикмахерскую. Там — парень-мастер.

— Что вы хотите?

— Что угодно, только не полубокс (меня папа этим полубоксом в детстве достал).

— Хорошо, понял.

Пока Сергей меня стриг, мы с ним разговорились. И оказалось, что парень — не просто фанат, а настоящий фанатище Эдиты Пьехи. В хорошем смысле больной человек. У него весь дом заклеен плакатами с ее изображением, он знает о ней все и преклоняется.

Мы подружились. Я ходил стричься уже только к нему. Однажды пришел, а он говорит:

— Слушай, Пьеха приезжает в Москву, в Театр эстрады. Пойдем?

— Можно, только у меня денег нет, я ж студент…

— Не надо денег, я проведу.

И вот мы с ним как-то проникаем в Театр эстрады (я тогда не догадывался, что эта сцена станет для меня первой в Москве, когда я буду артистом). Всего Эдита Станиславовна давала пять концертов. Мы были на каждом. И каждый раз это был чистый восторг.

После первого концерта я вернулся в общежитие, взял ватман и нарисовал на нем клоуна с носом, с улыбкой, в шапочке, на которой написано «Александр Песков». Свернул в трубочку, купил одну гвоздичку, на что хватило денег. Вставил цветок в трубочку, завязал все это бантиком и отправился на очередной концерт Пьехи.

Зал сходит с ума. И я впитываю, как губка, ее движения, ее отношение к публике — она делает это совершенно виртуозно. Сижу я со своим плакатиком и думаю, как же его подарить? А там поклонники несут какие-то несусветные букеты нескончаемым потоком. В какой-то момент набрался смелости, вышел прямо на сцену. А Эдита Станиславовна как раз повернулась и пошла за кулисы, переодеваться между песнями. Оркестр играет. И я стою с этим рулончиком, зал мне аплодирует, возможно, думает, что это часть представления. Выходит Пьеха, уже в другом одеянии. Видит меня. Восклицает в своей неподражаемой манере: «О!» и берет у меня рулончик, развязывает ленточку, показывает плакат публике. А там — клоун Александр Песков. И гвоздичка падает к ее ногам.

Она смотрит на меня и говорит: «Боже мой, какая прелесть! Я это повешу на кухню! Это меня будет радовать каждое утро!» Заворачивает, убирает, концерт продолжается. Я — счастливый, как поросенок.

После концерта мы пришли к ней в гримерку, и она написала в моей записной книжечке: «Саше Пескову, с самыми наилучшими пожеланиями. Э. Пьеха». Я долго носил ее, как талисман и храню до сих пор.

Прошло больше 10 лет. 1991 год. Я — лауреат конкурса «Песня года». Между прочим, единственный артист в истории конкурса в те годы (сейчас — не знаю), потому что дипломы там выдавались только композиторам и поэтам. Я умудрился получить награду четырежды.

Съемка шла три дня. У меня в репертуаре номер с Пьехой, а Эдита Станиславовна, естественно, звезда программы. Представляете, какая ответственность! Костюм для номера я пошил — точную копию с ее афиши, такой розовый.

Выхожу в первый день, отрабатываю, все хорошо. Во второй день снимали дубли, а в третий — концерт уже на публике. Выхожу, как всегда, начинаю петь. В какой-то момент поворачиваюсь — и вижу Эдиту Пьеху, которая точно в таком же костюме, с афиши, идет ко мне! И мы начинаем импровизировать вместе! Я со страху забыл текст, растерялся, но виду не подал. Так и спели вместе.

Она мне потом рассказала, что увидела меня на репетиции, а режиссер «Песни года» Виктор Черкасов предложил ей такую импровизацию. Эдита Станиславовна ночью позвонила домой, попросила, чтобы ей передали это платье поездом… И это вошло в историю телевидения. И в мою личную историю.

1990 год. Звонок из программы «50 × 50» (развлекательно-музыкальная телепередача, выходившая с 1989 по 2000 год. — Прим. ред.): «Александр, мы хотим вас пригласить на съемки. Но у нас есть одно условие. Вы выходите, работаете номер, она об этом не знает, видит вас, а потом она вам что-то говорит, а вы делаете вид, что все это понимаете…»

Я говорю:

— Хорошо. А кто «она»?

Говорить долго не хотели, но пришлось, ведь я должен был знать, какой образ мне работать. Это была Жанна Агузарова.

Я еду на Шаболовку, в главный павильон, режиссер придумывает ход — я танцую с портфелем, с косой, пою «Ленинградский рок-н-ролл». Я должен выскочить прямо из дверей, потусоваться на крыльце, а в это время на меня идет Жанна, и все это вдруг случайно видит. Тут же к ней подбегают корреспонденты, начинается суета, о чем-то спрашивают…

Мне, конечно, было волнительно. Потому что это — сама Агузарова. Это сегодня у меня один из легендарных номеров в программе. А тогда, 30 лет назад…

Все произошло так, как сказал режиссер. Она идет на меня. В колпаке. Стоит. Ее снимают. Подбегает корреспондент:

— Здравствуйте, Жанночка, а вот как вам Саша Песков? Что это вообще?

И тут она отвечает неожиданно:

— Ну Сашу-то я знаю. Я его по телевизору видела.

У меня челюсть на пол упала. Меня знает Жанна Агузарова! А она продолжает:

— Я лежу в ванне, и тут моя домработница бежит ко мне и кричит: «Иди, смотри, тебя по телевизору показывают! Я вскакиваю, голая выхожу из ванны, подбегаю к телевизору и понимаю, что я не помню такой съемки. Вроде я… нет, не я… или я…» Ее зациклило.

Корреспондент немного потерял терпение, спрашивает:

— Ну и как вам?

— Ну это же пропаганда моего искусства!

— А вы можете Саше подсказать, как вы двигаетесь и все такое?

— Ну нет. Во-первых, зачем его учить? А во-вторых, для этого мне надо брови накрасить…

Это все говорилось на камеру. Как только остановили съемку, Жанна тут же стала абсолютно человечной, но вы же понимаете, образ требует… Обычная и очень очаровательная девушка.

Мы с ней вместе пошли к машине и тогда уже познакомились по-человечески. Не знаю, выдам ли я страшную тайну Жанны Агузаровой, но все-таки скажу, надеюсь, она меня простит. То, какая она в телевизоре — это образ. В жизни она очень грамотный, литературно и исторически образованный человек. Пока мы шли, так хорошо пообщались! Я просто забыл, что это — Агузарова, хотя она и была в том же самом колпаке.

С тех пор мы дружим. Как-то мне предложили сделать новогоднюю программу на канале ТВЦ — чтобы туда пришли все звезды, которых я представляю. И Жанна Агузарова была одной из первых, кто без вопросов, с удовольствием откликнулся на это предложение.

Да и когда бы мы ни встречались, нам всегда было и есть о чем поговорить.

Жалею я только об одном — о том, что она слишком надолго улетела в космос и не дала возможности зрителям, ее поклонникам, наслаждаться ее неповторимым творчеством и рукоплескать ей. А ведь Жанна Агузарова как никто этого достойна.

Концертный зал «Россия». Великолепная, любимая, необыкновенная площадка. Это был храм, куда можно было прийти и представить свой сольный спектакль, который становился исповедью.

К сожалению, «России» уже нет. Есть другой зал, но тот был намолен. Там работали восхитительные люди, и все они были по-своему прекрасны. Но пальма первенства всегда принадлежала концертному редактору Майе Борисовне, или, как мы все ее называли, Мусе.

Маленькая еврейская женщина, она была настоящей хозяйкой концертного зала «Россия». Она стояла у истоков и была этаким серым кардиналом. В ее подчинении были редакторы: Нонна, Наташа и Галя. Все они вершили судьбы артистов — кто будет в какой программе, как, кого и куда лучше звать. Они знали про артистов все, и те доверяли им свою творческую и личную жизнь.

Попав в этот закрытый от посторонних глаз мир, я, что называется, пришелся ко двору. Ко мне относились с симпатией все — от артистов до редакторов и директора «России» Петра Шаболтая (сегодня он «хозяин» концертного зала в Кремле). Мы прекрасно сотрудничали.

Очередной сборный концерт к какому-то празднику. Ко мне подходит Муся и говорит:

— Так, пошли со мной, быстро.

Такая уж у нее была манера. По тону я понял, что спрашивать, куда мы идем, не стоит. Раз Муся сказала «быстро» — значит, надо просто подчиняться, не задавая лишних вопросов. Но далеко идти не пришлось. Муся постучалась в дверь соседней гримерки и прокричала:

— Люся! Муся к тебе!

В ответ раздался знакомый голос:

— Ой, проходи!

— Я тут тебе привела мальчика одного…

— Кого?

— Пескова.

И вдруг я слышу истошный крик из-за двери:

— Неееет! Только не его!!!!

И тут я понял, кто сидит в гримерке. Я отодвинул Мусю и просунул голову в дверь:

— А почему нет-то?

Она хохочет. Говорит:

— Ну уж заходи!

Я захожу. Она гримируется. Я стою. Повисла пауза. Муся решилась ее нарушить:

— Вот Песков.

— Вижу.

И, уже обращаясь ко мне:

— Что же вы из меня делаете? Вот это вот «хо-хо-хо-хо»… Я — глубокая актриса!

Я говорю:

— Понял.

— Идите.

И я ушел. Таким было мое знакомство с Людмилой Марковной Гурченко. Прошла неделя. Моя мама приехала в Москву. Я взял ее с собой на мероприятие, куда меня пригласили выступить, — открытие казино в гостинице «Интурист».

Я прихожу с мамой и моим ассистентом и другом Ростиком, садимся за стол. И вдруг за тот же столик садятся Людмила Гурченко и ее муж Сергей.

Она — в черной шляпке с вуалью, в черном костюме. Поздоровалась одними губами. Мою маму прорывает. Она начинает горячо шептать Людмиле Марковне:

— Как я вас люблю!!!!

И началось шоу. Приходит время моего выступления. По программе я шел перед Гурченко. Я говорю:

— Людмила Марковна, я пошел готовиться.

— Идите.

А мама не унимается, все повторяет и повторяет:

— Людмила Марковна, как я вас люблю!!!

— Я поняла, поняла…

Я иду за кулисы, у меня готов новый номер, совсем новый, премьера. После того как Гурченко сказала мне «идите» тогда в гримерке, я пошел и создал этот номер. Я работаю его уже тридцать лет, часто начинаю с него свою программу. Номер называется «Фотограф»: я пою песню «Ты сними, сними меня, фотограф…»

Я сделал все, как надо. Усилил все эти жеманные «хи-хи» и «ха-ха»…

Номер заканчивается. Людмила Марковна первая встает и начинает аплодировать мне. За ней встает весь зал.

Все. С этой минуты мы стали друзьями. Она увидела во мне большого мастера. За неделю я вырос. Она увидела это как очень профессиональный человек.

И после этого мы, где бы ни встречались, всегда целовались, обнимались, кокетничали друг перед другом. Она называла меня Санечкой.

Были незабываемые эпизоды. Тот же концертный зал «Россия». Рядом с гримеркой 105 Б, которую всегда занимала Гурченко, был маленький закуток: туалет, душ и дверь, где переодевались другие артисты, в том числе и я. А перед ней — курилка.

Я захожу — вижу, одиноко сидит Людмила Гурченко, в уголочке. Больше никого. Увидела меня. «Иди сюда. Садись. Покури со мной». Я сажусь, достаю сигарету. Молчим. Потом она одними губами: «Все хорошо?» — «Да». — «Ну хорошо». Пауза. «Хорошо сидим».

Немногословная мудрость. Не надо было рассказывать, как, что… Ни она мне о своих проблемах не рассказывала, ни я ей. Но «хорошо сидим». И в этом — вся мудрость.

Как-то, в 1989 году, я купил у Валентина Юдашкина костюм для образа Гурченко. Он приехал из Парижа, где у него была выставка, после которой его признали кутюрье мирового масштаба, и привез свою коллекцию.

Это был серебряный костюм, короткое платье с разрезом, который мне сделал Юдашкин, потому что платье было на женскую фигуру, и я в него не помещался. Сейчас этот костюм находится в музее моды Александра Васильева. Я в нем отработал лет 15–20.

И вот выступление в концертном зале «Октябрь» на Новом Арбате, одной из моих любимых площадок, где выступали в то время все звезды. Там от гримерок идут ступеньки вниз, по ним нужно выходить на сцену.

Я иду по этим ступенькам, навстречу мне — Людмила Марковна Гурченко. А я в ее образе, от Юдашкина: новенький костюмчик, чалма, перья, боа. Гурченко критически меня осмотрела и после паузы спросила:

— Это — я?

— Да.

Я уже имел право позволить себе это.

— Хм…

И ушла.

Потом Гурченко выпустила диск, на обложке которого она сидит на высоком барном стуле в таком же костюме, только золотом. После той нашей встречи она поехала и купила у Юдашкина такой же! Получается, что я диктовал костюмы самой Людмиле Гурченко, и у нас с ней всегда был одинаковый вкус!

В Театре оперетты был бенефис Людмилы Марковны. Я с цветами сажусь в зал, она блистает на сцене. Все великолепно. Поставили подиум — «язык» в длину всего партера, она ходит по нему, общается с публикой.

И вдруг в одном из номеров я понимаю, что она целенаправленно идет на меня. А я сижу в центре партера, седьмой-восьмой ряд. Она идет, смотрит на меня и делает какие-то знаки. А я не понимаю, что она от меня хочет! Вдруг слышу шипение: «Иди сюда, я сказала!»

Я пробираюсь кое-как через людей, ползу с этими цветами, она меня вытаскивает за руку на подиум, сама при этом поет и кричит мне: «Танцуем! Поехали!»

И мы начинаем танцевать! Это было что-то!

Это — доверие актрисы к актеру. Когда она знает, что партнер сделает именно то, что она хочет. В ее сольном концерте, бенефисе!

После этого я точно могу сказать: Гурченко доверяла Пескову. И я надеюсь, что смог это доверие оправдать.

О личной жизни Людмилы Марковны я говорить не буду, хоть и знаю очень многое, из первых рук. У нас были доверительные отношения.

Единственный, о ком обязательно нужно упомянуть, — это Асланчик Ахмадов. Он украсил ее последние годы. Он из нее сделал икону. Эти совершенно шедевральные образы мог создать только он, на мой взгляд. Он издал книгу о ней. Он нес ее портрет вместе с ее мужем Сережей на похоронах.

Великий, на мой взгляд, профессионал и человек. Гурченко безумно его любила. Она ему доверяла. Ему и мне. Может быть, просто не успела сказать: «Песков, меня не станет, так ты будешь». Во всяком случае, я хочу в это верить. Я начинаю все свои праздничные концерты с ее образа. И я знаю, что выступление всегда будет успешным.

Да, это моя хитрость. Но лучшее всегда идет первым. И я это говорю не в обиду Алле Борисовне. Пугачева безумно почитала Гурченко, считала ее своим педагогом во многом, как и, например, Клавдию Ивановну Шульженко.

Поэтому Людмила Марковна вошла в историю Аллы Борисовны, как икона, на которую Пугачева равнялась, чтобы стать той, кем она стала.

Она постоянно приглашала меня в гости, а я, как полный идиот, никак не мог вырваться… Ну кто думает о смерти. Никто не думает, что с нами будет завтра. Живем — и хорошо…

Харьков. У меня гастроли, сольный концерт. Все билеты проданы. И именно в этот день хоронят Гурченко. Как мне сказать Людмиле Марковне «спасибо, что вы были в моей жизни»? Как сказать это в ее родном городе, который рыдает? Как мне это сделать? Ни где-нибудь, не в Иваново, не во Пскове, а в Харькове, где она месяц назад провела свой последний сольный спектакль?!

И я меняю программу. Убираю из начала номер «Сними меня, фотограф». Тишина, гаснет свет. В темноте открывается занавес. Прожектор — контровой сверху. Стоит стул, на стуле — боа. Пошла музыка. И я вхожу в образе Гурченко, сажусь на этот стул. Начинается произведение «Апельсины». Я работаю и ухожу. Выходит ассистент, берет в руки стул, боа. Свет гаснет. Он держит боа на руках. А я — ушел…

Зал стоял. Весь. Молча, в полной тишине, муха не пролетит. Я быстро переодеваюсь. И начинается шоу!

Уверен, Людмила Марковна сказала бы: «Умничка».

Концерт «Песня года». Я отработал номер, ухожу за кулисы. Точнее, не за кулисы, а за задник сцены, там очень маленькое пространство, и провода, провода… Проходить там нужно было очень аккуратно.

Я иду и чувствую, что за мной крадется еще кто-то. Я машинально протягиваю руку, нащупываю руку того человека и шепчу: «Аккуратно, аккуратно». Чувствую, рука женская. И вдруг слышу голос: «Сань, а меня-то когда будешь пародировать?» Я говорю: «Сейчас, погоди, выйдем…», при этом все равно не понимаю, кто же за мной идет. Когда мы вышли на свет, я понял, что вел за руку Софию Ротару!

Конечно, она тут же вошла в мою программу.

У нас с ней был интересный случай. Думаю, София Михайловна не обидится, если я о нем расскажу.

Звонит как-то мне часов в девять вечера мой хороший приятель А. и говорит:

— Сань, надо, чтобы сегодня, в 11 часов, на сцену вышли Алсу, ты и Ротару.

— А как ты себе это представляешь? Сейчас же девять вечера…

— Да я никак не представляю, это ты должен представлять, как это будет. Короче, я жду. Вот адрес.

Что делать. Звоню Алсу. «Я на дне рождения у папы, в Казахстане, не могу». Звоню Ротару.

— Соня, срочно!

И она тут же отвечает:

— Еду.

— Отлично, готовься.

— Поняла.

Мы тогда были соседями. Я жил в высотке на Баррикадной, а она — за Московским зоопарком.

Ехать до площадки 15 минут. Я звоню А. и отчитываюсь:

— Алсу не может, Ротару готова.

— Сань, нет проблем, молодец.

Р. едет к нему, получает деньги, потом за директором Ротару, она садится в машину, он ее везет на площадку. Коллектив я моментально обзвонил, собрал, приехали.

В 11 все были готовы к выходу на сцену.

Первой выходит Ротару, поет три песни. Все великолепно. Заходит за кулисы и говорит мне:

— А ты куда меня привез?

— В ресторан вроде.

— Мда… хороший концерт.

И пошла переодеваться. Выхожу, отрабатываю первый номер. В середине второго (работаю Зыкину) А. прямо из зала кричит мне:

— Сань, обожди (я не обижаюсь, понимаю, что он имеет на это право, поскольку платит деньги). — Где Ротару?

— В гримерке, переодевается.

— Пригласи ее еще раз.

Я прихожу к Соне. Говорю:

— София Михайловна, дорогая моя, надо второй раз выступить.

Что делать. Она встает и идет второй раз на сцену. Поет, все хорошо. Опять удаляется в гримерку. Я снова иду дорабатывать свой номер.

Вдруг А. опять ко мне:

— Сань, ну обожди. Давай Ротару еще раз.

Я — опять к ней. Так и так…

— Саш, ты издеваешься надо мной?

— Нет, публика требует, не я.

Мы уже просто хохочем с ней.

И так было пять раз. За каждый выход она получила то, что попросила за одно выступление.

Вся пикантность ситуации состояла в том, что в зале в тот вечер было всего два человека — А. и его друг, которому он решил устроить день рождения. А мы отработали для них, как для стадиона.

Как-то мой друг, художник, решил подарить Софии Ротару свою картину. Позвонил мне посоветоваться — что лучше написать для нее? Мы с ним придумали сюжет: поле ромашек, и по нему в венке бежит Ротару. Он нарисовал.

И вот мы большой компанией вместе с моей мамой (для нее это из ряда вон выходящее событие, она обожает Ротару!) приехали к ней в гости. Буквально на час, так как София, ее сестра Урика и директор спешили на самолет. Она увидела картину и руками всплеснула:

— Боже мой, какая прелесть! Это будет в моей спальне! Я буду просыпаться, видеть эту картину, и мне сразу захочется жить!

Между прочим, так она и сделала.

Вообще, с Софией Михайловной у меня связано очень многое. Я знаю, что она очень жесткая женщина. Но при этом самое главное — она точно знает, кого любит. Так же, как Пугачева. Так же, как Людмила Марковна Гурченко. И я рад, что в моей жизни была возможность поучиться у них. Правда, получается не всегда. Я всех люблю… а потом получаю по башке. Такой вот идиот Песков. Но счастливый.

К сожалению, с Лаймой у меня связано больше негатива, чем позитива. Но что делать, такова жизнь. Как есть, так есть. И я очень надеюсь, что она не обижается и не обидится на меня, когда прочитает эту книгу.

1989 год. На фестивале «Песня года» мы познакомились с Ротару, Понаровской, Вайкуле. Мы все были, что называется, в одной обойме. Песков был тогда маленьким мальчиком, который пришел на сцену «Песни года» и стал лауреатом.

Конечно, готовясь тогда к своему выступлению, я и представить не мог, что все эти знаменитые артисты соберутся одной компанией в Останкино и будут на меня смотреть, а я их представлять.

Но судьба, в лице все того же гениального режиссера Черкасова, решила все за меня. По его просьбе все артисты, которых я тогда работал, сели в первый ряд. Мне, конечно, об этом не сказали. И когда я вышел, то понял, что передо мной — все те, кого я буду сейчас изображать. Представляете, как трудно мне было работать?!

Но, судя по всему, я справился, потому что Лайма Вайкуле во время номера «Скрипач на крыше…» встала, вышла на сцену, подарила мне гвоздики, а потом взяла второй микрофон и начала мне подпевать.

Так мы стали друзьями. Работали в одних концертах, встречались в аэропортах между гастролями. Говорили обо всем, нас было не остановить… Но. Его величество случай.

Как-то ко мне приехал мальчик из Перми, Алексей. Очень хороший танцор (бальник). Но у меня другая хореография, которой он не владел совсем. Не мог поднять ногу на 90 градусов. А мне надо на 180 батманы «кидать». При этом не актер — актёрище. Вышел — и ничего не надо делать, даже можно в принципе не танцевать.

Я принял его на работу. И он стал, можно сказать, лицом коллектива. Тем, физиономию которых ставят на афишу.

У нас были превосходные отношения, мы отлично работали несколько лет, все было прекрасно, он звезда и великолепный партнер. Пусть не поднимает ногу, не надо.

Как-то мы готовились к гастролям в Сочи, там было запланировано 15 концертов. Вечером — последняя перед отъездом репетиция, в пять утра — самолет. Леша пришел, все прекрасно отработал. Я абсолютно спокоен, потому что понимаю, что моя команда готова. К полуночи разъехались по домам, чтобы хоть немного отдохнуть перед вылетом.

4 часа утра. Звонок:

— Александр Валерьянович, я на гастроли не еду.

— Как???

— Ну как-то так…

— Причина?

Он замялся.

— Я вам не говорил, но я уже месяц репетирую у Лаймы Вайкуле и должен ехать с ней на гастроли.

— Понятно.

Естественно, сразу же звоню Вайкуле.

— Лайма, привет. Песков. Там Леша…

— А, да, Санечка…

— И что мне делать?

— О, нет, он должен ехать…

— Стоп. Скажи, как это было. За моей спиной. Как ты могла позволить себе, не сказав мне…

— Я думала, он все тебе рассказал…

— Нет, я только что узнал. А у меня самолет.

Она, конечно, засуетилась, начала что-то говорить о том, что, конечно, он должен у меня доработать, прежде чем переходить к ней… Но я уже не слушал. Это было настоящее предательство.

— Ребята, вы могли меня предупредить об этом? Вы оба. Почему все произошло за моей спиной? Мы же с тобой дружим. Он у меня солист, как я без него?

Бросаю трубку. Перезваниваю ему:

— Лайма дала тебе месяц. Нет проблем, ты имеешь полное право уйти к ней в коллектив, но, извини, у меня 15 концертов…

В аэропорт он не приехал. И тогда я сказал сам себе только одну фразу: «Бог все видит». Обида — да. Горечь утраты — да. Видимо, у Лаймы в коллективе больше зарплата была. Люди имеют право выбирать…

Но сейчас этот человек в гробу. Умер от СПИДа молодым. Жаль. Потрясающий актер и, наверное, неплохой человек. Успел поработать с Лаймой, я видел его по телевизору…

Я ни в коем случае не злорадствую. Мне очень жаль, что все так случилось. Но Бог все видит.

Она вошла в мою жизнь одновременно с Сашей Малининым и Феликсом Царикати. Женщина Востока. Королева. Королева во всем: в каждом жесте, взгляде.

Когда Борис Сергеевич Брунов пригласил меня работать в Театр эстрады, я смог себе позволить жить уже не на вокзале, а в гостинице «Россия». Мы с Азизой оказались в соседних номерах. Как-то сразу сдружились, буквально входили друг к другу без стука, вместе ходили завтракать, доверяли друг другу сердечные переживания — словом, стали подружками. Естественно, выступали в одних программах. Болели друг за друга.

Однажды, после какого-то очень непростого концертного марафона, мы с ней посмотрели друг на друга и сказали чуть ли не хором: «Так, хватит уже работать, поехали куда-нибудь тусоваться».

Мы вышли. Я был в шубе, которую купил на первые деньги. Две звезды, никому не известные. То есть она-то уже была известная, она уже прошла Юрмалу с Сашей Малининым, ее узнавали. А я как присоска.

Азиза взялась ловить такси. Пять минут, десять, пятнадцать — никто не останавливается. Вот тебе и известная! Говорю: «Дай-ка я!» Тут же поймал. У меня есть одна секретная «фишечка». Очень долго потом смеялись, как никому неизвестный Песков заткнул за пояс Азизу на чемпионате по ловле такси!

Мы тусовались в клубах, веселились. Мы имели право на это, заработав деньги своим трудом. Мы были на одной волне. И остались на ней даже тогда, когда случилась вся эта ужасная ситуация с Игорем Тальковым (российский рок-музыкант, был убит в 1991 году в Петербурге, во Дворце спорта «Юбилейный» при невыясненных обстоятельствах. Некоторые СМИ связывают гибель певца со ссорой, которая, якобы, произошла между ним и концертным директором Азизы. — Прим. ред.).

Игорь был и моим другом, я никому не хочу ничего доказывать. Он остался в моем сердце.

Когда это произошло, все журналисты прибегали, в том числе и ко мне. Расспрашивали. Но я ничего им не отвечал. Потому что сам не мог разобраться в этой ситуации.

Спрашивал ли я хоть раз у Азизы об этом? Нет, ни разу. Знаете, почему? По одной причине. Я не считаю себя вправе лезть в чужую жизнь. Даже при том, что мы — друзья. Я не имею никакого права задавать вопросы человеку, от которых его будет тошнить. Мне это не надо знать. К сожалению, сейчас модно рыться в чужом грязном белье. И это — «заслуга» прессы, телевидения. Я же считаю, что это последнее дело. Если человеку надо — он придет и выскажется. Скажет сам себе правду. В остальном — не судите и не судимы будете.

Конечно, мне было очень больно, и я, как и все, не знал, как воспринимать информацию, которую выдавала пресса. Я не звонил Азизе, не третировал ее вопросами. Я не имел права, кто я такой. Я всего лишь друг. И делать больно ей не мог. Думаю, если бы ей было нужно, она позвонила бы сама. Но она не звонила. Значит, ей Песков не нужен был в тот момент.

Через несколько месяцев я гастролировал в Майями, где неожиданно встретился с Азизой. Мы очень обрадовались друг другу. Но и тогда с моей стороны не было ни одного вопроса, ни намека на эту тему. Мы просто провели неделю вместе: общались, купались. Я понимал, что ей трудно, это было видно. Но я не досаждал ей. Она не хотела говорить — и не надо. Она хотела уйти от людей, от чернухи, и я был просто рядом. Создавалось хорошее настроение, я поддерживал ее невзначай, как мог. В этом, наверное, и проявляется дружба, когда не задают лишних вопросов.

На самом деле, и так все было понятно. Пресса сделала свое дело. Искалечила жизнь талантливой певице. За что? Наверное, не мне судить. Действительно, Господь все видит. Видимо, такая судьба у этого человека. Знаете, ведь есть такие поверья, что мы приходим на эту землю и расплачиваемся за грехи своих предков. Может, где-то кто-то когда-то «наследил», а девочку подставили в этой жизненной ситуации, в этих обстоятельствах. И она отмаливает чьи-то грехи…

Конечно, повздорить на тему того, кто пойдет выступать за кем, — такое часто случается в артистической среде. Даже у меня с Игорем была похожая ситуация. Колонный зал Дома союзов. Стоим с ним в курилке. Он признается, как меня обожает и любит, а я ему говорю:

— А почему ты пришел в спортивном костюме и кроссовках в Колонный зал Дома союзов? Ты какое право вообще имеешь? Да, костюм у тебя красивый, новый. Но есть понятие — Колонный зал Дома союзов. Это тебе не клуб и не дискотека. Да, образ у артиста может быть разный. Но надо иметь понимание, где и в чем можно выступать.

Игорь начал хорохориться, мол, я новый человек на эстраде, и вот я такой… На что я ему ответил:

— Дорогой мой, только не в Колонном зале.

И тут он вдруг резко поменял тон:

— Саня, умоляю тебя, я вернусь из Питера, приезжай ко мне домой, отдохнем, поговорим, ты меня научишь всему этому, что, где, как правильно… Если честно, я просто не умею этого. Да, я выпендриваюсь как могу, но я не знаю, что надевать, когда. Не умею.

Я, конечно, сразу все понял.

— Так вот с этого и надо было начинать. Конечно, помогу.

Не успел.

А потом мы с ним решали, кто пойдет в финале, я или он. Практически один в один с тем, что было в Петербурге.

Я говорю:

— Мне все равно. Ты спешишь — иди первый. Не спешишь — я пойду. Ты — звезда, ты должен быть в финале, по идее. Но в конце концерта всегда выигрышнее смотрится что-то веселое. Давай попробуем по законам драматургии. Ты идешь, поешь «Чистые пруды», все плачут, сопли, слезы, а я на финал дам «веселуху», и люди в хорошем настроении пойдут домой?

Так и решили. Никаких проблем, он полностью со мной согласился. В Питере же из этого раздули какую-то глобальную проблему. Именно поэтому, мне кажется, все было по-другому. И Азиза здесь ни при чем. Это — мое личное мнение.

Талькова надо было убрать, он сильно мешал кому-то сверху своими политическими песнями. Тогда нельзя было такое петь. А подставили женщину, поломали ей судьбу.

И вот она, бедная, несколько десятков лет пребывает в небытии. Слава богу, она честная и хоть как-то смогла выпутаться из этого. О ее полной невиновности говорит, например, хотя бы то, что сын Талькова, Игорь, дружит с Азизой. Они поют вместе. И он тоже понимает, что она ни при чем. Но разве докажешь это большинству, которое верит телевизору и желтой прессе?

Потом, после встречи в Майями, мы опять стали общаться. Пошили для нее коллекцию костюмов, я, чем мог, помогал. Азиза потихоньку начала возвращаться на эстраду. Сегодня, это мое личное мнение, она восстановила свое имя процентов на 80. Но годы-то ушли. Осадок остался.

И я на страницах этой книги хочу еще раз сказать всем: ребята, то, что говорят про Азизу, это неправда. Полюбите ее. Она хороший человек и великолепнейшая певица. И сегодня работать с ней в одном концерте — честь для меня. И не потому, что я ей шью костюмы, выступая как дизайнер. И не потому, что мы дружим. Нет. Просто она действительно хорошая актриса и певица. Когда-то она получила приз зрительских симпатий. А зритель для нас — самое главное. Не гран-при, не первое-второе место, как выбрало жюри, еще неизвестно, как выбрало. Зрители выбирают правильно. И они выбрали Азизу.

Она совершенно чудный человек, трудоголик, каких мало. На сцене она все делает идеально. Она умеет репетировать и работать. Она — честный человек и честная актриса.

Мне очень приятно говорить про Азизу, не потому что мы артисты-одногодки, одновременно пришли на эстраду. Мы — соратники. В жизни и на сцене. Я с огромным уважением отношусь к ее личности. И горжусь тем, что живу в одну эпоху с ней.

Кстати, ее очень любил Иосиф Кобзон и всегда поддерживал. А Кобзон был очень мудрым человеком, который точно знает, где правда, а где ложь. И не стал бы помогать кому-то, в ком не уверен.

Еще одно доказательство правдивости моих слов — убийца Игоря Талькова не найден до сих пор. Вот вам и ответ. При чем же здесь Азиза? Если бы она была причастна — давно бы уже пребывала в местах не столь отдаленных… Лет через 50 узнаем, может быть. Правда, нас-то уже не будет. И Азизы не будет.

Но Бог же все видит…

Скромней человека такой величины, как Валерий Яковлевич, сложно придумать. Ну наверное, только, если говорить о певцах, есть такой Герард Васильев из Театра оперетты. Они, на мой взгляд, даже чем-то похожи. Великие, но в тени. И никогда не кичатся тем, что они великие. Есть в них что-то от английских лордов. Вот он — лорд, и никуда, ни вправо, ни влево. Он входит, и пушки молчат.

Если говорить о роли Валерия Яковлевича Леонтьева в моей творческой биографии, то начать, конечно, нужно с того, что я, еще учась в школе, буквально до дыр затер синие пластинки, которые вкладывали в журнал «Кругозор».

Можно сказать, Валерий Яковлевич меня воспитал — я имею в виду актерское мастерство. Он появился в моей работе и в творческой судьбе как первый мужской персонаж. Пугачева, Гурченко и Леонтьев — с этими тремя номерами я приехал в Москву и выступал перед Бруновым в Театре эстрады.

Как я с ним познакомился лично — честно, не помню. Как будто всю жизнь знали друг друга.

Сколько всего у нас происходило на совместных концертах — не передать. Вот только один из эпизодов, который мы с ним до сих пор вспоминаем.

Луганск еще в советское время. Концерт на стадионе, сборная программа. На календаре — второе сентября, но, видимо, у природы случился какой-то сбой. Резко похолодало, до минус десяти, наверное. И пошел снег. Зрители сидят на трибунах в шубах, в пальто. А у меня платья с декольте… Я вышел в образе Понаровской: в синем тоненьком наряде, на плечах две лямочки. Минус 10. Ветер. У меня тут же все перья из парика сдуло.

Но я мужественно работаю 45 минут. Балет, снег, все мокрое, стадион рукоплещет, как может, поддерживает артистов, орет, визжит. Финал моего выступления — нужно работать Леонтьева. А у меня в этом номере — белые колготки, и я в них должен ползать по сцене под песню «Исчезли солнечные дни». А на стадионе, чтобы вы понимали, сцены нет, артисты выступают прямо на беговой дорожке перед трибунами. И вот я ползаю — весь в грязи, ужас какой-то… Прожектора, фонограмма, все кричит …

У нас с Валерой есть такая фишка — когда я его работаю на сборных концертах, на поклон вместо меня выходит он сам. Мы всегда так работаем, хороший режиссерский ход. Я заканчиваю выступление, весь грязный, замерзший. Выходит Валера и шепчет мне (прошу читателей простить мне нецензурную лексику, но в той ситуации по-другому выражаться мы уже не могли):

— Ты тут не ох…ел?

— Еще как…

— Ну теперь я оху. ть буду…

Это все тихо, никто не слышит, публика рукоплещет…

— Ну — говорю, — иди теперь, работай.

Мы обнимаемся, я уползаю в своих грязных и совсем уже не белых колготках… было феерично.

Но на этом история не закончилась.

Валера поет «мою» песню «Диана», я уже так называю ее, в моем номере под нее по сцене ползают актеры в костюме тигров. А он — просто поет, весь в белом, красиво, снег идет… И тут мой костюмер Игорь, сегодня он «лифчики подает» у Аллегровой (как мы с ним расстались — отдельная история, ее я рассказываю в главе, посвященной моему коллективу), шебутной парень, переодевается в тигра. Идет прямо на Леонтьева, ложится к нему под ноги. Валера как ни в чем не бывало поет, а потом так вдруг как будто случайно наклоняется к Игорю:

— А ты кто?

— Я — балет Пескова, — невозмутимо говорит Игорь и продолжает изображать из себя тигра.

Валера, по-моему, закончил свое выступление про себя с матом. Артисты и их команда иногда могут для настроения похулиганить. А публика это не замечает, но весело всем!

Начало 2000-х. У меня концерт в Одессе — моем любимом городе. И не только моем, многих великих артистов: Утесова, Жванецкого, Карцева и Ильченко… Приезжаю, заселяюсь в гостиницу «Красная», в шикарный номер, на велосипеде можно ездить, что называется, «барина дал». Выступление вечером, гуляю по городу, вижу афишу цирка: «Пять континентов. Гия Эрадзе!»

Звоню в цирк:

— Простите меня, пожалуйста, я — Александр Песков. Можно, я сегодня приду к вам на дневное представление, у меня есть время, потому что концерт только вечером…

— Конечно, Александр, мы вас уже ждем!

— Только я люблю смотреть представление в первом ряду (это у меня с детства)…

— Приезжайте!

Я прихожу в цирк, меня встречают очаровательные администраторы, какие-то люди суетятся вокруг, меня ведут в кабинет директора, потом сажают в первый ряд. У меня форганг (занавес, отделяющий арену от входа за кулисы. — Прим. ред.) был с правой стороны.

Представление великолепное! Особенно мне запомнились воздушные гимнасты — мальчик с девочкой, и от всего остального я в полном восторге. Посмотрев его, я сказал сам себе: «Нда, надо работать». И, конечно же, о своих впечатлениях мне очень хотелось сообщить великому мастеру, который сегодня носит звание заслуженного артиста в Грузии и России — Гии Эрадзе. В этот момент подходит ко мне администратор и говорит:

— Гия просит вас пройти к нему в гримерку.

Я, конечно, не заставил себя уговаривать, побежал к нему, чтобы выразить свой восторг от представления. Так мы подружились.

Я тут же его пригласил на свой вечерний концерт, который проходил в летнем театре, одной из самых шикарных площадок в Одессе.

Гия пришел… с пальмой! Как человек, родившийся на Кавказе, он склонен к таким широким жестам. И я его, конечно, оценил. Только потом не мог придумать, как мне этот подарок довезти до дома! Думал-думал, и не придумал ничего лучше, чем презентовать это дерево в кадке гостинице «Красная», где остановился. Теперь в холле там красуется пальма Гии Эрадзе. Она до сих пор жива.

Прошло 20 лет. Мы по-прежнему дружим с Гией Эрадзе, и я преклоняюсь перед его трудоспособностью и целеустремленностью. Наши истории начинались похоже. Совсем еще ребенком он объявил своему отцу, что хочет связать свою жизнь с цирком. Но в отличие от моего, его папа, директор Тбилисского рынка, таким выбором сына остался очень недоволен. Он был уверен, что тот пойдет по его стопам. Но все же, увидев, с какой настойчивостью парень идет к своей мечте, дал ему 500 рублей (огромные по тем временам деньги!) и сказал: «Ну иди».

И Гия пошел — убирать за лошадьми навоз, в цирковую конюшню. И, наверное, это правильно. Кто не понюхал навоза в цирке, тот не будет хорошим артистом. Гия прошел этот путь от нуля. И стал великим мастером.

Однажды, в далеком 1979 году, ранним утром в квартире художника Большого театра, моего друга, раздался смелый звонок. В приоткрытую дверь комнаты, где я спал, всунулась голова. Человек посмотрел на меня, лежащего в кровати, и сказал:

— Привет.

Отошел. Потом вернулся и сказал еще раз, уже громче:

— Ахха…

Это был Сергей Зарубин. В будущем — заслуженный артист России. Актер театра «Сатирикон». Один из тех, кто принял участие в создании артиста Пескова, причем сам того не ведая. Ведь именно он играл в спектакле «Служанки», который я увидел, приехав в Москву из Калининграда…

Позже я узнал, что человек, так весело поздоровавшийся со мной, сонным, 19-летним, это еще и знаменитая Лора Колли (персонаж, в образе которого Сергей Зарубин выступает много лет. — Прим. ред.).

Как-то мой друг Саша, хозяин кафе в концертном зале «Россия», дал мне кассету с фильмом «Клетка для дураков» (варианты названия: «Клетка для чудаков», «Клетка для безумцев», режиссер Эдуар Молинаро, 1978 год. — Прим. ред.).

Я влюбился в это кино. Но тогда даже представить не мог, что спустя еще несколько лет мне предложат роль в спектакле по той же пьесе. В спектакле, который собирал постоянные аншлаги. В спектакле, в главных ролях которого были заняты Федор Добронравов и… Сергей Зарубин.

Было это так. Я уже жил в высотке на Баррикадной. Неожиданный звонок.

— Александр Валерьянович, тут такая история. Не хотели бы вы сыграть роль Альбена в спектакле «Переполох в «Голубятне»?

— Название мне незнакомо, пьесу хотел бы сначала прочитать… А почему вы позвонили именно мне?

И тут этот человек говорит такое…

— Потому что Сергей Зарубин, к сожалению, не сможет больше играть эту роль по состоянию здоровья. И он сказал, что сыграть вместо него должен только Песков.

— Минуточку, я не ослышался, кто сказал, Сергей Зарубин? Конечно, да, я согласен, не читая пьесы!

Только когда мне принесли текст, я понял, что это как раз и есть тот самый фильм, в который я когда-то влюбился, — «Клетка для дураков»! И я снова был поражен в самое сердце. Потому что таких совпадений просто не бывает! А бывает судьба.

Дальше началось самое сложное. Я должен не подвести Зарубина и сыграть так, чтобы было не стыдно перед ним и перед самим собой.

Мне позвонила режиссер постановки Нина Чусова и сказала, что готова провести со мной две репетиции, вместе с Сергеем Зарубиным, который всему научит и введет меня в спектакль.

Первое время был кошмар. Мы репетировали в каких-то подвалах, я не знал текста, ничего не понимал в пьесе, чувствовал себя каким-то самозванцем, цыпленком, который только что вылупился и сразу оказался в эпицентре мира… Мои коллеги по сцене Ольга Лапшина и Саша Тютин, как могли, поддерживали меня, за что им огромное спасибо. Но я все равно совершенно не понимал, не чувствовал своей роли.

После пары встреч я предложил перенести репетиции в мой театр. Там, на своей территории, я хотя бы мог почувствовать себя немного увереннее.

Партнером Зарубина был ныне народный артист России Федор Добронравов. Я его очень люблю и преклоняюсь перед его талантом. Я был уверен, что тоже буду играть с ним. Но оказалось, что после ухода Сергея он решил, что тоже не будет играть. Потому что не представлял на месте Зарубина кого-то другого.

Я спросил: «Тогда кто будет моим партнером?» Мне говорят: «Ну может быть, вы смотрели сериал «Солдаты», там есть такой Вячеслав Гришечкин…» Конечно, я его знал, он прекрасный артист. И, естественно, от этой новости я еще больше обалдел.

И вот Вячеслав Германович Гришечкин приезжает в мой театр, на первую совместную репетицию со мной.

Я с трепетом ждал встречи и первой репетиции с маэстро, жутко боялся. Как ребенок. Но, вопреки моим переживаниям, наше знакомство прошло очень скромно и интеллигентно. Мы попили кофе и начали репетировать первую сцену, пытались почувствовать, нащупать друг друга, как это бывает у актеров. Получалось, честно говоря, не очень. Я на нервах, весь зажатый, хожу с этой пьесой, ничего не понимаю, как это играть, вообще ничего не понимаю. А передо мной — маэстро, заслуженный артист.

Тогда я предложил сделать перерыв и пригласил Славу в свой кабинет, на перекур. Он сел в кресло, я — напротив. И тут я решился:

— Вячеслав, вы знаете, я должен признаться…

— В чем?

— Я должен открыться…

И тут он меня удивил. Отреагировал моментально.

— Можешь не продолжать. Я тоже бздю…

Вот такие простые слова. Они буквально перевернули мой мир. Передо мной оказался обычный человек, со своими страхами и мыслями, который, как и я, хотел от этих страхов избавиться и почувствовать своего партнера.

Через 20 минут мы пошли на сцену, и у нас получилось сыграть эту любовь (по сюжету я играю «жену» персонажа Гришечкина). С тех пор мы дружим. И я считаю, что в первую очередь это великая дружба людей. А уже потом — артистов. Мы отыграли девять спектаклей. Мне было невероятно легко. Я мог дурачиться и выпендриваться и знал, что он меня вытерпит. Так же, как и в жизни.

Мне эта история кажется невероятно трогательной, когда роль на сцене влияет на судьбу двух актеров-друзей.

Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с этим профессиональным актером, который меня очень многому научил. Это — тот партнер, который всегда может помочь, если забыл текст или что-то пошло не так на сцене. Помогает не терять темпо-ритм спектакля, это безумно важно.

Вячеслав сыграл немало прекрасных ролей на сцене и в кино. Но один из самых убедительных образов, который он воплотил на экране, на мой взгляд, это — самый зловещий персонаж сталинской эпохи. Я даже придумал фразу, которая может кого-то шокировать: «Гришечкин — мой любимый Берия, лучший Берия страны». Мне кажется, что в главной роли в сериале «Охота на Берию» он был неподражаем. Как зрителю, мне было очевидно, что человек, который мог так сыграть злодея, должен был досконально изучить историю, вжиться, стать своим героем. А как артист, я понимаю, насколько это тяжело — впустить в себя этот разрушающий образ и не сломаться!

Думаю, мне безумно повезло стать его другом. Другом этого трогательного, иногда даже сентиментального, искреннего человека, который легко может заплакать, если его что-то растрогало, и сделать это без стеснения. Он никогда передо мной не актерствует, не играет…

Удивительно, но среди огромного количества людей, которых я с гордостью могу назвать своими друзьями, Слава Гришечкин стоит немного особняком. Он показал мне, как еще вчера незнакомые люди вдруг, по «щелчку» становятся друг другу совершенно родными. Как мы с ним. Это — высший пилотаж отношений. Это честь, совесть, это правда жизни, это боль, это — умение быть рядом, когда необходимо.

Искренность отношений сегодня во многом утеряна. Иногда я думаю, что если бы все люди, независимо от пола, возраста, ориентации, национальности, чего бы то ни было, дружили искренне, заботились друг о друге, в мире все было бы совсем по-другому.

Эта книга — рассказ о моей жизни. Со всеми ее взлетами, падениями, неприглядными сторонами, скелетами в шкафу. Мне нечего скрывать от своих зрителей и читателей. Ведь, по сути, главное, что с нами происходит в жизни, — это любовь. Любовь близких людей, родственников. Именно она дает силы и надежду на спасение.

Мой нынешний директор Саша трижды спасал меня от смерти. И это — не фигура речи. Как его за это не уважать? Он стал для меня тем, кем когда-то я стал для Гали.

Проект «Жестокие игры» на Первом канале. Я в финале. Съемки проходили в Буэнос-Айресе. Одно из последних испытаний — полоса препятствий. Задание — удержаться на маленькой платформе на высоте четырех метров, уклоняясь от ходящего взад-вперед маятника. Столбы с этими платформами стоят в воде. В какой-то момент я не удержал равновесия и упал с четырех метров в воду. Правда, последний из всех. В целом, упал удачно, лишь чуть-чуть повредил ногу. Царапина, ничего серьезного. Не учел только одного — вода была очень грязная. Прилетел вертолет «Скорой помощи», обработали рану, съемки закончились, нужно возвращаться в Москву.

Александр у меня тогда работал водителем, а директором был Р. Но я уже тогда чувствовал, что с этим человеком мне не по пути. Было необъяснимое ощущение предательства, что, кстати, потом подтвердилось, и неоднократно.

Мы вернулись в Москву, все было хорошо. Но через несколько дней я заметил на поврежденной ноге небольшое покраснение. Не обратил особого внимания, решил, что само пройдет. Еще через три дня пятна стали разрастаться, а нога — чернеть. Думаю, о, надо что-то делать. Звоню в Бурденко. Говорят — приезжайте. Меня везут в больницу Р. и Саша.

Р. небрежно кидает:

— Саш, в машине сиди, я сам доведу.

Военная тема — одна из самых трепетных в моей семье. О ней не дают забыть судьбы моих родителей — детей войны, судьбы моих бабушек и дедов, которые смотрят на меня со старых фотографий.

Мама рассказывала, что ее отец, Анатолий Вяткин, ушел на фронт в июле 1941 года, а погиб 10 марта 1942-го, в Новгородской области. Его боевой товарищ, на руках которого он умер, завернул его в шинель и так положил в землю. На этом месте теперь братская могила.

Брат деда, Зосим Иванович Вяткин, артиллерист, погиб, сражаясь в польском городе Иновроцлаве, где был крупный узел вражеской обороны. 21 января 1945 года его расчёт одним из первых ворвался в город. В уличных боях артиллеристы вели огонь по пулемётным точкам, засадам вражеских солдат. Продвигаясь вглубь, расчёт оторвался от советских подразделений и почти оказался в окружении. Ему удалось отбить четыре контратаки, подавив огонь шести пулемётов, уничтожив пять групп солдат с фаустпатронами. Во время пятой контратаки весь расчёт выбыл из строя, и тогда Зосим в одиночку продолжил вести огонь. Он успел сделать четыре выстрела, уничтожив миномёт и 10 солдат и офицеров противника, когда был убит пулемётной очередью. Об этом писали тогда все газеты. Зосиму Ивановичу Вяткину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Его имя выбито золотыми буквами на Поклонной горе.

Я с детства питал слабость к кулинарному искусству. Наверное, это от того, что я рано стал самостоятельным. Родители приучили. Яичницу я научился жарить, когда еще ходил в детский сад. В школьные годы у меня была обязанность — готовить обед для родителей, они с работы приходили обедать домой. А я как раз из школы возвращался или, наоборот, если во вторую смену учился, собирался. И к их приходу готовил обед. Мама с папой знали, что они придут, поедят, и у них еще останется время отдохнуть.

Правда, однажды я со своими кулинарными подвигами чуть не сжег квартиру. Мы жили тогда в пятиэтажке на Ленина, 21. Газа в доме не было, и посреди кухни стояла печка, которая топилась дровами. На печке была плита, а снизу — духовка. Как-то я по обыкновению начал готовить обед. Накидал дров, а в духовку не заглянул.

Я ушел в комнату, сижу, своими делами занимаюсь. Чувствую, что-то подозрительно пахнет. Рванул на кухню — а там все в дыму! Ничего не видно! Оказывается, в духовке лежали сухари. От жара они вспыхнули. Недолго думая, я взял кастрюлю с водой и прямо в эту духовку, на горящие сухари, вылил эту воду. Пожар я потушил, но печка от холодной воды треснула. Я, конечно, в панике, думаю, как же сделать так, чтобы родители не заметили?

Закрыл дверь в кухню, заткнул щели домоткаными ковриками, чтобы дым не шел в комнату, форточку открыл… И тут — папа пришел на обед. Естественно, он все увидел и понял. Взял меня за ухо молча и отвел в угол. Так я запомнил на всю жизнь, что на раскаленную печку лить холодную воду нельзя. Ну и на собственной шкуре испытал истину: все тайное становится явным.

Но от забывчивости тот случай меня до конца не избавил. Как-то я решил сварить сгущенку — думаю, моим читателям не надо объяснять, какая вкусная это вещь, если, конечно, все сделать правильно.

В общем-то, ничего сложного в этом нет, решил я. Поставил кастрюлю с банкой сгущенки на плиту и пошел к соседям — рядом с нами жила пожилая пара, они меня пускали к себе смотреть телевизор, у нас тогда своего еще не было.

Показывали что-то очень увлекательное, и я, естественно, про сгущенку начисто забыл. Вода выкипела, банка взорвалась… Папа приходит на обед — с потолка свисают сталактиты из сгущенки, сына нет… Он сразу понял, где меня искать. Пришел к соседям и тихо сказал: «Иди-ка сюда»… Взял меня за ухо и повел домой. А мне было настолько интересно то, что происходило в телевизоре в этот момент, что я даже не сразу понял, чего это он. Иду за ним, он меня за ухо держит, а я одним глазом еще передачу досматриваю.

Заходим в нашу квартиру, и я вижу эти… хм… декорации. Ну что… отмывал. Слава богу, стены и потолок у нас были масляной краской покрашены. И пока все не отмыл — родители не успокоились. Даже не помогали. Дали тряпку, и давай, пока все не сделаешь — никуда не пойдешь.

Сейчас кухня — это для меня одно из главных мест в доме. Я очень люблю всех кормить, а гостей у меня всегда собирается предостаточно.

Меня постоянно спрашивают: «Как это у тебя так вкусно получается?» Я отвечаю: «Да потому что я о вас думаю, когда готовлю. Это — главный секрет. Надо готовить еду, думая о тех, ради кого ты это делаешь».

И, конечно, приготовление пищи для меня — процесс исключительно творческий. Не зря же кулинария называется искусством! Даже если я делаю блюдо по рецепту — обязательно добавляю что-то свое. Это — мое кредо! А еще — я не боюсь выдавать свои кулинарные секреты. Потому что, даже если вы сделаете все точно так же, все равно у вас получится по-другому. И это — прекрасно!

А сейчас, дорогие мои читатели, я хочу сделать вам маленький подарок. И пригласить на свою кухню, где мы сможем вместе приготовить несколько моих фирменных блюд!

Берем три вида мяса. Любое, какое вам больше нравится, но не меньше трех: телятина, говядина, свинина (лучше постная), курочка или индейка.

Все три складываем в одну кастрюлю (у меня для борща она большая, литров на семь) и варим бульон. Снимаем пенку.

В это время шинкуем морковь, лук, как вам больше нравится, крупно или мелко, я делаю под настроение.

А вот болгарский перец я крошу мелко. И обязательно беру разных цветов: красный, желтый, зеленый. От каждого отрезаю по половинке, шинкую, а остальное пойдет на стол в свежем виде, в качестве закуски.

В борще должно быть очень много зелени. Укропа, петрушки, кинзы — всего, что вам по вкусу. Мелко нарезаем и делим на две части.

Режем помидоры, свеклу трем на крупной терке.

Существует два вида борща — с поджаркой или без. Если хотите, чтобы борщ получился легкий — жарить не надо, все овощи закидываем свежими. Если хочется получить насыщенный, густой, томный — без поджарки не обойтись.

Сначала поджариваем лук. Когда он будет готов, выкладываем его из сковородки и в то же масло кладем морковь. После того, как она дойдет, добавляем свеклу. Туда же, в зажарку, все специи, какие хотите. И половину порции мелко нарезанной зелени. А потом — мой секретный ингредиент — чернослив и изюм. Это все парится, продукты друг с другом «свыкаются». Можно добавить одну или две столовые ложки томатной пасты, а сверху налить немного томатного сока.

Когда мясо приготовится, вынимаем его из бульона, чтобы оно не пропиталось борщом и сохранило вкус. Я подаю его отдельно и каждый кладет себе то мясо, которое хочет.

В бульон добавляем томатный сок, примерно пол-литра, картошку — я ее режу, как мама учила в детстве, не соломкой, а как бы счищаю со всех сторон с картофелины ломтики.

Настало время приправ. Я люблю добавлять бульонные кубики. Говорят, это неполезно, но мне нравится, и, думаю, иногда можно себе позволить. Кладем щепотку хмели-сунели — это вообще универсальная вещь для разных блюд, и борщ — не исключение. Сейчас продают уже готовые заправки для борща, я недавно попробовал и понял, что тоже получается неплохо.

Возвращаем в поджарку лук, даем немного потомиться. В принципе борщ готов. Но важно, что за чем складывать.

После того как кинули в бульон приправу, даем ему буквально три минуты покипеть. После этого закидываем капусту, варим пару минут, добавляем поджарку и выключаем.

В выключенный борщ кладем лавровый лист, перец горошком, если хочется. Затем по вкусу сахар. Я на свою семилитровую кастрюлю кладу полстакана. Для сохранения цвета добавляем столовую ложку уксуса. Кстати, роль уксуса отлично выполняет водка, также столовая ложка.

Потом берем чеснок — я выдавливаю в кастрюлю половину головки, а остальное чищу и подаю к столу. И, наконец оставшуюся зелень.

Борщ готов! Но для того, чтобы он действительно получился «по-песковски», не забудьте про главный ингредиент — состояние души. Обязательно надо включите во время приготовления любимую музыку и выпить в процессе бокал красного вина!

Приятного аппетита!

Если приготовление борща — это священнодействие, которое у меня занимает не меньше трех часов, то это блюдо кухни Русского Севера будто создано для того, чтобы быстро накормить всех голодных. Когда-то его делали в печке, теперь ее роль исполняет духовка.

Берем филе трески (на самом деле, подойдет любая суховатая рыба, например хек, окунь или жемчужная рыба, она мне особенно нравится), нарезаем на кусочки толщиной сантиметров пять.

Картошку стругаем, как больше нравится. Солим, перчим, выкладываем в форму для запекания, добавляем чуть-чуть водички, накрываем фольгой и ставим в духовку.

Когда картошка с рыбой приготовились, делаем болтушку: 2–3 яйца, 1 стакан молока, 2 столовые ложки сметаны или майонеза. Заливаем рыбу, сверху кладем зелень, лук, опять накрываем фольгой и еще на несколько минут ставим в духовку.

Уверяю, ваших гостей будет не оторвать!

Еще одно блюдо, которое не потребует от вас почти никакого участия и точно станет королем стола — мясо «по-песковски».

Я обычно беру телятину, но подойдет и свинина. Режем на длинные узкие кусочки, как бефстроганов, кладем на сковородку, наливаем немножко воды, чтобы пропарилось. Когда вода испарится, даем мясу поджариться. После этого кидаем туда же лук, морковь, помидоры, лавровый лист, перец горошком, соль. Накрываем крышкой и периодически помешиваем, ждем, пока приготовятся лук с морковкой. Все. Быстро и очень вкусно!

Я как-то пообещал маме, что рано или поздно принесу ей диплом об окончании циркового училища. Да, я уже был артистом, довольно популярным. Да, для меня самого диплом не имел ровно никакого значения. Но обещания-то надо выполнять, господа. И что мне оставалось?

Так, спустя очень-очень много лет (дело было в начале двухтысячных) я опять оказался на пороге циркового училища. Стою и думаю, как же мне теперь дипломчик-то свой получить, будучи уже, так сказать, любимцем публики?

Захожу, здороваюсь с охранником на входе. Он меня узнал. Говорю:

— Можно мне к директору пройти?

— Вам можно все!

Я, конечно, знал, где находится директорский кабинет. Но как войти туда и объяснить человеку, которого ты не знаешь, что тебе нужно? Все-таки бумага-то непростая, диплом. Нет, я понимаю, что я уже как бы артист. Но все равно есть статус, субординация, надо понимать, куда ты идешь, зачем ты идешь, какие слова ты скажешь. Это великое искусство. У меня одно оружие в этой жизни, наверное, — это мое сердце. Недаром мама всегда говорила — относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе.

Я как будто снова стал студентом, и это был такой своеобразный экзамен, который надо сдать на отлично. Надо победить. Вообще, я понял, что в этой жизни надо побеждать всегда. Во всем. И при любых обстоятельствах. Даже когда тебя окружает негатив, даже когда этот негатив идет от самых родных людей. Все равно надо побеждать. Потому что они хотят видеть в тебе сильного человека.

И вот я, собрав все эти мысли в кучу, подумав о маме и о дипломе, постучал в кабинет. Когда я поступал, в нем сидел совершенно другой человек — Сергей Михайлович Макаров. В прошлом артист цирка, театровед. Пока я учился, мне ни разу не приходилось бывать в этом кабинете, честно. Не было желания, возможности и даже потребности. Ну директор и директор. Где-то там, на втором этаже, сидит тот, кто руководит всем, этакая, знаете, глыба…

Так вот, захожу я в кабинет и вижу перед собой… первое, что приходит на ум — царица. Валентина Михайловна Савина, женщина какой-то невероятной доброты, лучезарности, трепетности. И она улыбается мне. А это именно то, что я люблю — когда человека встречают с улыбкой. А если и ты входишь с улыбкой, то сразу находишь контакт. Вот, получается, как: человек улыбнулся человеку, и снизошло. Бог в этот момент поцеловал обоих…

— Извините, — проговорил я, — что отрываю вас от работы, не могли бы вы уделить мне пять минут?

— Боже мой, сам Песков! — воскликнула женщина.

Мне стало даже как-то неловко.

— Александр… Как вас по отчеству?

— Валерьянович. Только, пожалуйста, не надо. Папа простит.

— Александр, присаживайтесь. Кофе не желаете?

Я не отказался. Валентина Михайловна сварила его для меня, прямо в кабинете. Потом я узнал, что она делает это только для самых близких.

— И что же вас привело к нам?

Я рассказал ей про диплом. Валентина Михайловна только засмеялась:

— И вам это надо? Вы — звезда, вы уже состоялись, мы вам отдали все, что могли!

Но потом начался серьезный разговор. Я уверил ее в том, что мне действительно важно закончить цирковое училище и получить диплом официально, как я обещал маме.

— Ну мама — это святое. Но вы понимаете, что это невозможно? У нас в практике такого не было, вы, наверное, самый долгий студент в истории учебных заведений России…

Тут уже засмеялся я:

— Я не «народный» и не «заслуженный», но могу с удовольствием носить такое звание — Самый Долгий Студент в истории учебных заведений страны!

Потом мы пили кофе, и я рассказал ей все. Как поступал, учился, как получил травму, и меня отчислили за профнепригодность, как потом жил, работал…

Валентина Михайловна сказала, что сходит в министерство культуры, попросит для меня разрешение на восстановление, но обещать ничего, естественно, не может.

И вот однажды в моем доме раздался звонок. Валентина Михайловна пригласила прийти к ней на разговор.

— Александр, нам дали разрешение для вас. Правда, есть одно «но». Прежде чем получить диплом, вам придется отучиться год на четвертом курсе.

Я горячо заверил директора, что готов снова стать студентом!

И год я ходил в училище. Вспомнил студенческие годы. Это оказалось очень классно: быть стариком среди молодежи, учиться, будучи именитым. Все тебя уважают, узнают, с тобой здороваются мальчики и девочки…

Ну а потом мне пришлось вместе с этими молоденькими, талантливыми ребятами сдавать экзамены. И, кстати, не кому-нибудь, а моим же педагогам, некоторые из которых, слава богу, были еще живы и работали в училище. Один из них, мой любимый Евгений Петрович Чернов, ужасно стеснялся, когда я сел перед ним, чтобы отвечать. Я просто чувствовал, как ему неловко! Тогда я взял ситуацию в свои руки:

— Так, Евгений Петрович, давайте будем серьезными. Я сдаю вам экзамен!

— Ну перестань! Что ты мне скажешь? Ну вот такой, например, вопрос — ты же его не знаешь?

Ха! Я не знаю? Отвечаю на честную, твердую пятерку. И вижу, как Евгений Петрович просто меняется в лице. Вот это дорогого стоило. Человек, который посвятил всего себя училищу, студентам, который имеет свою профессиональную школу актерского мастерства, он написал труды, по которым мы учились, последователь Станиславского и Немировича-Данченко. И до сих пор преподает, дай бог ему здоровья.

Итак, я сдал экзамены, получил право выйти на диплом. А дипломная работа — это самое важное для студента. Это твой отчет за труд педагогов. Именно они вкладывают в тебя, совсем молоденького, знания: о цирке Чинизелли, греческих мифах, «Одиссее», истории советского цирка… До поступления ты знал некоторые имена и жанры, но не имел представления о том, как это все устроено внутри. И, конечно, школа циркового искусства имени Карандаша, Михаила Румянцева — это великая школа.

Итак, диплом. Для меня эта защита была все-таки не тем, чем являлась для любого другого выпускника училища. Это — мастер-класс для абитуриентов, студентов, которые пришли и смотрят на результат труда педагогов за четыре года. Показать надо было не на пятерку, и даже не на «шестерку». Требовался высший пилотаж, как парад самолетов над Красной площадью, как проход Таманской дивизии — только так я должен был выступить. Трудно. Безумно волнительно. Это не сольный концерт Пескова — три часа с антрактом. Нет.

Я звонил Валентине Михайловне: «Скажите, а сколько должен быть диплом по времени?» Она говорит: «Ну пол часика хватит». Перезваниваю: «Мне полчаса не хватает, у меня 40 минут». — «Ну хорошо, пусть будет 40». — «Ой, нет, 45…» После очередного звонка она сказала: «Саш, работай уже, сколько ты хочешь, ну сделай праздник людям, и все. Будет диплом». Этими словами она буквально окрылила меня. Я мог работать неограниченно по времени и показать все самое лучшее!

В тот день в училище циркового и эстрадного искусства в моем исполнении блистали великая Эдит Пиаф, не менее великая Алла Пугачева, Валерий Леонтьев и многие-многие другие. Отработал блестяще, что там говорить. Я купался в этом ощущении какого-то неописуемого восторга — возможности возврата в студенческие годы. В тот день я помолодел на 20 лет. Настоящая машина времени, я в ней побывал, господа. Публика ликовала. Конечно, мне поставили «пять».

А потом было вручение дипломов. В манеже — стол президиума. Сидит весь цвет циркового училища: педагоги, гости. И, конечно, Валентина Михайловна, которая в меня поверила…

Когда я взял в руки эти корочки, то понял, что именно теперь имею право называться артистом. Я выполнил обещание. И я хочу не просто сказать «спасибо». Я хочу преклонить колени перед судьбой, перед стенами циркового училища, перед педагогами, перед великими артистами, которых я представляю.

Я готов встать на колени и благодарить их всех за такое отношение к моей персоне, как к человеку и как к артисту. Сколько же все эти люди сделали, чтобы из меня получилось ну хоть что-то, — в начале моего становления. Потом, конечно, были годы, опыт, театр, признание публики. Но даже сегодня мне сложно переосмыслить, понять, как из ничего получился такой продукт по фамилии Песков, который необходим людям. Сколько же людей трудилось над тем, чтобы сделать меня таким…

Только коленопреклонение и бесконечное «спасибо». И светлая память тем, кто уже ушел. Но когда-нибудь я их повстречаю «там» и тоже буду благодарить.

Вот такой эпизод был в моей жизни. С одной стороны, забавный, а с другой — очень серьезный. Серьезный по степени ответственности, наверное, перед самым дорогим — его величеством зрителем. А где-то там, как у Пугачевой — «в восьмом ряду» — сидит моя мама. Которой я вручаю диплом.

Сегодня в моей программе 150 образов. 150 великих артистов, которые сотворили из меня того самого Александра Пескова. Я боготворю каждого из них и не устаю благодарить за то, что они были в моей судьбе. И дали мне ту профессию, которой я могу наслаждаться и дарить радость зрителям. Каждый раз на сцене я проживаю их жизнь — за какие-то три минуты.

Я до сих пор считаю чудом, дарованным мне свыше, эту возможность — чувствовать каждый образ. Не играть, а перевоплощаться. И мне это дается легко. Видимо, такова моя природа.

Я вообще считаю, что, когда меня не станет, этот жанр уйдет. Потому что для того, чтобы делать так же, нужно быть вторым Песковым, а второго Пескова не будет. Никогда. Ведь никто другой не проживет мою жизнь…

Я думаю об этом с горечью и все еще надеюсь, что встречу того пацана, в котором увижу себя. Готового, как губка, впитывать эту немыслимую науку. Но пока его нет, и за 30 лет я его не нашел.

Да, есть свои «Песковы» в клубах, в каждом городе, по всей стране. У меня немало фанатов, многие из которых пытаются работать так же, как я. Некоторые даже подходят ко мне, показывают, что они умеют… Но я интеллигентно ухожу от ответа. Потому что я не могу сказать правду. Это было бы слишком жестоко по отношению к ним.

Был один парень из Курска, Сережа, он постоянно приходил ко мне на концерты и твердил о том, что хочет работать в моем жанре. Я подготовил его к поступлению в цирковое училище. И он поступил. Но больше я им не занимался. Я пришел на его экзамен спустя четыре года, когда он выпускался. И увидел, что Сережа показывает пародии. Ну… это было… так себе. Плохая пародия на Пескова.

На обсуждении члены комиссии спрашивали моего мнения, несмотря на то, что моей протекции там не было (на самом деле, ее не бывает никогда, для меня это принципиальный момент), все равно парень считался «песковским». Но я честно сказал, что в моем жанре поставил бы ему двойку. Конечно, двойку ему не поставили, за актерское мастерство он получил «четыре». Но потом куда-то исчез. Видимо, артистом так и не стал, раз я про него ничего больше не слышал.

Но, несмотря на все вышесказанное, я не теряю надежды. Возможно, прочитав эту книгу, кто-то из вас вдохновится моей судьбой или просто узнает себя и поймет, что готов пройти по этой тернистой и благословенной дороге.

А я постараюсь помочь.

Дорогие мои, любите друг друга. Цените друг друга. Уважайте друг друга. А самое главное — улыбайтесь почаще друг другу. И тогда у нас у всех все будет хорошо!