Я плохо помню свое раннее детство, и меня это всегда напрягало. Как же так? Почему другие люди все помнят в мельчайших деталях, а я, как говорится в известном фильме А. Серого, «тут помню, тут не помню».

Моя мама родилась в 1945 году в Москве, когда закончилась война. Мамина сестра тетя Наташа была деду не кровная дочь, он взял бабушку с четырехлетней девочкой на руках.

Павел Алексеевич Кульков, мой дед, был для меня отцом, потому что он меня воспитал. Бабушка была женщиной невероятной красоты, будто кинозвезда. А дед был молодой, смелый. Бабушка очень любила человека, от которого у нее был ребенок, она собиралась за него замуж, но свадьбу было не суждено сыграть, в 1941 году он погиб на войне.

Бабушка всю жизнь говорила мне: «Ты знаешь, я деда как бы и не любила, я все равно помнила и любила того единственного человека». А дед происходил из старой московской семьи, у них был свой дом. Вся его семья жила в Рублеве. Он привез мою бабушку с Наташенькой в Москву, где через год родилась моя мама Людмила.

Когда маму привезли из роддома, тете Наташе было пять лет. Бабушка мне рассказывала, что она Наташеньке сшила фартучек, там у нее лежали семечки, и вот Наташа подошла к Люсе и говорит: «Какая хорошая девочка! Хочешь семечку?» Взрослые не успели ничего сказать, как она уже засунула ее в рот новорожденной. Маму перевернули ногами кверху, вынули эту семечку, еще чуть-чуть — и она бы подавилась.

Время летело быстро. Мои папа с мамой (так я звала бабушку и дедушку в Венгрии) были очень отходчивы. Они просто сильно любили меня. Но любовь к рисованию никак не давала мне покоя. В бабушкиной тумбочке была кое-какая косметика. Вообще-то она никогда не красилась (от природы была очень красивой), и лишь когда в посольстве проходили какие-то мероприятия, надо было соответствующе выглядеть. Тушь, ярко-красная помада и тени — вот все, что было у нее в закромах. И я туда забралась! Уложили меня спать, а мне не до сна, я же такой клад обнаружила! Села у трюмо и давай малеваться. Стрелки до ушей, тени до лба, а губы… губы просто вместе со щеками захватила, как у Олега Попова. Слышу голоса за дверью — я шасть в кровать и с головой под одеяло. И слышу такой разговор:

— Да спит, я тебе говорю!

— Да не спит, только что босые ножки шлепали.

Бабушка и дедушка заходят — я не шелохнусь.

— Ну вот, спит, говорю же я тебе, вот только чем дышит-то, — говорит бабуля и тихонько стягивает с головы простыню, а я глаза закрыла, не дышу. И тут такой хохот раздался на весь дом. Они оба просто рыдали от смеха, вытирая слезы, а я обрадовалась, вскочила, прыгаю в одних трусах с жутко размалеванной физиономией и хохочу вместе с ними: «Гы-гы-гы-гы». Так мне было весело, что я их порадовала!

Когда истерика стихла и меня умывали, слезы текли уже от мыла, которое попало мне в глаза. Дед сжалился надо мной и отдал коробку с карандашами с условием на стенах не калякать, так как обои уже переклеили.

Много чего было смешного в моем детстве, как вспоминала бабуля. Мы с ней очень любили ходить в зоопарк, он был совсем недалеко от нашего дома. Бабушка рассказывала, что я часами могла простаивать напротив бассейна с морскими котиками. Куда бы она меня ни тянула, я ни в какую не хотела оттуда уходить. Интересно, о чем я тогда думала, глядя на этих удивительных животных, чем они так меня завораживали? Непонятно… В один из таких дней было очень жарко, и бабушка, изнемогая от жары, предложила купить мороженое. До этого момента я его ни разу не пробовала, только видела, как другие в зоопарке с удовольствием угощаются этой сладостью под названием «мороженое». Я, конечно же, согласилась и отлипла от вольера. Бабушка рассказывала, что было дальше:

— Я купила нам по стаканчику мороженого. Ты стала маленькой ложечкой потихоньку пробовать, что же это такое. Потом твои движения стали убыстряться, а я только наблюдала за тобой и успевала одергивать: «Наташа, не спеши, горло простудишь, ешь потихоньку». Но какое тут потихоньку! И вот уже показалось дно стаканчика мороженого, осталось его совсем чуть-чуть, и ты таким жалобным голосочком попросила меня: «Бабулечка, дай твое мороженое немножечко попробовать, а ты мое попробуешь».

Так как у нее был почти полный стакан, я начала быстро заглатывать одну ложечку за другой. Съев ее мороженое почти до конца, я вдруг совершенно спокойно сказала: «Ты знаешь, твое мороженое тоже было вкусное, но мое лучше, так что, если ты не будешь, я его доем», — и выхватила у нее из рук свой стаканчик, протянув взамен пустой. Тут бабушка решила возмутиться: «Как же так, разве так можно? Что за лиса Алиса, отдай мне обратно мое мороженое, а то так нечестно». Но пока она пыталась меня пристыдить, я молниеносно проглотила то, что оставалось. Бабуля расхохоталась, а у меня с этого дня начался пожизненный роман с самым вкусным лакомством на свете, с мороженым!

Бабушка рассказала мне эту историю, когда я уже подросла, и мы вместе долго смеялись. И это, кстати, стало для моих родителей хорошим подспорьем в деле воспитания. Чуть что не так: «Мороженое сегодня не получишь!» И эта фраза решала все! Я становилась буквально шелковой и послушно делала то, о чем меня просили.

Меня баловали, одевали как игрушечку. Я, конечно, не знала и не понимала, каким трудом достаются деньги моим родителям. Дедушка от звонка до звонка в посольстве, а бабушка готовила на все банкеты и праздники и накрывала большие столы. Потом мыла посуду, все убирала и мыла полы во всем помещении. Спина, ноги и руки у нее просто «отваливались», но я этого не понимала и каждый вечер просила ее почесать мне спинку. Ой, как я любила такую ласку! Она рассказывала мне сказку, чесала спинку, и дальше уже просто наступало утро. Вот это было время!

Как-то раз мы пошли то ли в гости, то ли в театр: меня разодели, как маленькую принцессу, во все кружевное и белоснежное. Это было платье с пышной юбкой, белые колготочки, огромный бант на моих трех волосинках и белые туфельки. Только мы вышли на улицу, как оказались перед огромной лужей размером с озеро. Наши взгляды с бабулей встретились, и она сразу поняла, что я замыслила.

— Не вздумай этого делать, дочка! — сказала она грозным голосом.

Но я уже не слушала, так как понимала, что еще одна секунда промедления — и другого шанса у меня не будет, потому что дед просто возьмет меня на руки и перенесет через эту «чудесную» лужу. И я побежала. Да прямо по самой середине! Брызги разлетались по краям моего платья почти как крылья, я не бежала, я летела! Моему восторгу не было предела. Вот оно, счастье! Промчавшись через всю лужу и повернувшись к родителям, я увидела, как выражение ужаса в их глазах сменяется удивлением: на моей белоснежной одежде не было и пятнышка грязи! Только мне хотели всыпать, а не за что! Ха-ха-ха! Как так вышло, никто не понимал, но меня достаточно жестко взяли за руки с двух сторон, и мы пошли дальше. И мой восторг только возрос, когда я стала взлетать над каждой лужей и, перелетев, опускалась на асфальт, а мои чудесные родители по команде «раз-два-три!» просто поднимали меня, как пушинку, и это была очень веселая игра.

И вот настало время возвращаться из Будапешта в Москву. Деду дали отпуск, и мы все вместе приехали домой. Когда наш поезд прибыл на перрон, я с нетерпением ждала встречи со своей родной мамой, которую так долго не видела. Она к тому времени уже вышла замуж и носила в животике моего младшего братика. Когда мы вышли из вагона, я кинулась в ее объятия.

— Мама, мамочка! — я стала ее обнимать и целовать, а потом повернулась к бабушке, которую все это время звала мамой, и сказала:

— Бабушка, а где моя сумка? Там же подарки для мамы.

Бабушка уже гораздо позже мне сказала, что ее это очень резануло и было даже чуточку обидно, ведь я всегда называла мамой ее. Но она все правильно понимала…

Через неделю бабушка с дедушкой уехали обратно в Будапешт, но по-прежнему заботились обо мне, отправляя чемоданами сладости и новые наряды. Откроешь чемодан, а там шоколадные зайцы, конфеты, орехи, плитки шоколада, жевательные резинки и много всего вкусного. В Советском Союзе все это было дефицитом. Люди даже в глаза этого не видели. Я выносила сладости во двор и делилась с другими детьми, за что сразу же получила титул «царица двора». Я же добрая душа и все раздавала направо и налево. Так было всегда. Моя любимая тетя Наташа с мужем много ездила по разным странам и привозила вещи из-за границы. Она сказала, что в моем возрасте девочки должны чем-то увлекаться — например, собирать коллекцию каких-нибудь интересных вещей. Благодаря ей я стала коллекционировать башмачки. Я была ее любимая и единственная племянница. Когда бывала у нее в гостях, мне казалось, что я попала в сказку: настолько у нее все было красиво, да и готовила она очень вкусно.

Но вернемся к моему возвращению из Венгрии. Мы жили на квартире моего нового папы возле метро «Молодежная». Мама ждала ребенка. У нее был очень большой живот, как воздушный шар. И вот настал тот день, когда мамочку увезли в больницу рожать. Мы приехали забирать ее с новорожденным из роддома. И первое, что я спросила у нее при встрече: «Ну что, живот-то лопнул?» Все расхохотались!

Когда я уже подросла, бабушка рассказала мне забавную историю про мою маму, когда та была еще девчушкой, и ее сестру Наташу. Они росли вместе, две сестры, две подруги. Когда тетя Наташа вышла замуж и у нее стал расти животик, моей маме было 15 лет, но она была настолько наивная, что ей казалось: рост живота может быть заразным. И вот пьет Наташа воду или чай и говорит моей маме:

— Допьешь?

— Нет, нет, не буду.

— Попробуй у меня кашу.

— Нет, я не буду пробовать у тебя.

— Почему? Раньше из одной бутылки пили, из одной тарелки ели, а тут ни в какую!

— Да я боюсь, а вдруг у меня тоже вырастет такой же живот.

Эта история вызвала у меня умиление, и я написала стихотворение, в котором были такие строки:

Я очень любила младшего братика, хоть он и стал занимать все мамино внимание. При этом я оставалась такой же озорной и непоседливой. В ту пору были очень популярны детские эластичные колготки всех цветов радуги. Они были недорогие, и мама покупала мне разные, чтобы они подходили под то или иное платье или юбочку. Я решила проверить их на прочность, надела зеленые колготки, оттянула на коленке и отрезала кусок. Эластичные стрелки, как лучи солнца, мгновенно поползли во все стороны. Я не останавливалась, рядом делала еще и еще дырку. Когда в комнату вошла мама, я отрезала очередной кусочек и с восхищением, глядя на нее, произнесла: «Смотри, мамочка, как же они красиво ползут в разные стороны, как лучики!» Мама пришла в ужас.

Моего братишку звали Павлик, и я смеялась и дразнила его: «Павлуха — два уха». Он был пухленький, лопоухий, белобрысый, но самый красивый. Вот только ноги у него были колесом. Они не выпрямлялись у него очень долго, и меня это всегда смешило. Мама с папой Володей делали ему массаж, и постепенно ножки выпрямились.

Отчим был красивый и добрый, но любил закладывать за воротник и дико ревновал маму. В угол меня стали ставить гораздо чаще. Я могла стоять там часами. Мне даже горшок рядом оставляли. Я в него запускала резиновые игрушки, потому что мне было скучно. Тогда я думала, что своих детей никогда не буду наказывать и ставить в угол. Собственно, я их и не ставила, а, наверное, зря… Когда родители приходили, я вскакивала и вставала носом в угол, вроде как я все время там стою. А так я не уходила далеко из этого угла, сидела рядом, играла, рисовала. Пару раз на обоях нарисовала — мне за это влетело. Угол — это было мое коронное место. Временами я чувствовала себя чужой в семье, мне казалось, что братика все любят, а меня — нет. Так и жили.

Вскоре у деда закончилась командировка, и они с бабушкой вернулись в Москву. Мы всем семейством приехали к ним в гости в Рублево. Был большой праздник, все были счастливы!

— Мы приехали насовсем. Как ты тут, доченька?

— Бабуля, мне без тебя было так плохо, я скучала, — произнесла я и расплакалась. Она меня приголубила, и я, успокоившись, пошла играть во двор. Когда я вернулась, бабушка встретила меня со словами:

— Хочешь — живи с нами. Мы же столько лет жили вместе!

Мама не стала возражать.

Сколько чудесных дней, месяцев и лет я провела в этом прекрасном поселке! Можно сказать, что это была одна большая деревня, где все знали друг друга: кто с кем сошелся или разошелся. Если свадьба, то собирались по сто человек в кафе, а все дети поселка стояли на улице, смотрели в окна и кричали: «Горько!» Если кто-то умирал, то хоронить шли всем миром, бросая под ноги еловые ветки. Играл духовой оркестр, друзья несли гроб, а родственники шли сзади, обливаясь слезами, за ними шел почти весь поселок, все сопереживали друг другу. Затем были поминки, но нас, детей, уже не пускали туда, и мы бежали за гаражи играть в прятки.

Оставшись в одиночестве, маме пришлось отвоевывать свое место под солнцем и судиться за жилплощадь. А я продолжала жить с бабушкой и дедушкой всё в той же коммунальной квартире на улице Советской в пятнадцати минутах ходьбы друг от друга. У нас был свой сад и большой огород, где росло буквально все. Вокруг домов росли яблони, вишни а также слива, крыжовник, малина. Бабуля любила сажать розы, пионы, тюльпаны. Больше всего я ненавидела полоть сорняки у клубники. Каждое утро мне давали таз, чтобы я шла собирать ягоду. Две — в таз, три — в рот. Потом с бидоном на груди я залезала по лестнице на самый верх раскидистых вишневых деревьев и подолгу сидела там, поедая вишню, поклеванную воробьями, так как там она была самая крупная и сладкая. Наше большое окно выходило прямо в этот вишневый сад. Бабушка из комнаты увидит меня и кричит:

— Хватит есть, собирай вишню.

— Да я собираю, это просто плохие, они клеваные.

— Ну, если клеваные, то ешь.

С другой стороны дома у нас был сад, где росли сливы, смородина, малина. Там же стоял сарайчик, в котором у деда хранились грабли, лопаты. Был погреб, где стояли банки с соленьями и вареньями, бочки с огурцами. Бабушка с дедом заготавливали на зиму запасы для всей семьи. Помню, как мы заворачивали в газету каждый зеленый помидор и клали в диван, туда, где обычно держат постельное белье, а у нас там хранились помидорчики и потихоньку дозревали. На Новый год у нас на столе всегда были спелые помидоры.

Бабушка рассказывала — когда моя мама была девчонкой, у них были свои поросята и корова. Мама даже на свинье каталась, настолько большие они вырастали, и было очень жалко, когда подходило время резать скотину. Все плакали, потому что привыкали к животным, и есть их уже не могли: мясо и сало продавали. Со временем от живности отказались, и остались только сады и большущий огород, на котором скучать никому не приходилось…

В общем, все у нас было свое, и в дополнение к этому дед каждую пятницу приносил с работы «заказ», который ему полагался как сотруднику Госплана СССР. Там всегда была баночка красной икры, соленая или копченая рыбка, кусок свежего мяса, палка копченой колбасы или кусок буженины. И если для многих советских людей это было пределом мечтаний, то меня ничего из вышеперечисленных деликатесов не волновало. Меня не могли заставить съесть ничего из этого набора, у меня совсем не было аппетита. Я была жутко худая — кожа да кости. Чего только в меня не пихали, включая гадкий рыбий жир! Родителей очень заботило мое здоровье, и они всегда старались меня накормить. Мне же было хорошо и так — я с утра до вечера носилась по улице: прятки, салки, мяч, бадминтон, скакалки!

Никогда не забуду один случай, как бабушка застукала меня за процессом выливания тарелки борща в форточку. А дело было так: бабуля в очередной раз позвала меня со двора обедать. Накрывала она мне в комнате, так как кухня была общая, а обед был полноценным, как положено: первое, второе и компот. Я никогда не могла съесть первое целиком, и бабушка очень расстраивалась из-за этого. И тогда я решила, что буду выливать суп или щи в окно, под которым у нас росла красная смородина. Так я и стала делать. Вылью первое под куст — тарелка пустая, бабушка счастливая. Несет второе блюдо, я сижу давлюсь… откушу кусочек котлетки и держу во рту. Бабушка посмотрит на меня и говорит: «Ладно, не мучайся, первое съела — уже хорошо, иди гуляй, но вечером как следует поешь». И так бывало не один раз. А вот в этот день то ли шел дождь, то ли по другой причине, но форточка была закрыта. Есть не хотелось совсем, и я, как только бабушка вышла из комнаты, запрыгнула с тарелкой борща на подоконник и протиснула полную тарелку в форточку, вылила, но не рассчитала, — и весь борщ попал на стекло с обратной стороны… Картошечка, свеколка, капуста прилипли к окну и не хотели сползать вниз, я пыталась помочь им ложкой, но она выскользнула у меня из пальцев и исчезла из виду в обильной листве смородинового куста. В этот момент зашла бабушка! Дальше можно не продолжать: я думаю, все понимают, что было потом… Я была наказана и несколько дней не ходила гулять во двор с друзьями. А что могло быть хуже для ребенка?! Бабушка очень расстроилась и долго не разговаривала со мной, а это было для меня самое неприятное: мне было стыдно, и я так больше никогда не делала, к счастью для бабушки и для окна, которое, кстати, мыть тогда пришлось мне!

Над моей худобой подтрунивали все ребята во дворе. Помню, однажды мы играли в прятки в огромном саду напротив нашего дома. Когда-то там тоже стоял дом, но его снесли, и остались лишь сады, в которых мы часто играли. Я забралась на самую верхушку огромной яблони, и меня не могли найти.

— Слушай, где Наташка? — ходят под деревом дети. Я сижу, слушаю их. — Куда она делась? Может, домой убежала? Ладно, надоело уже искать, пошли.

Я им сверху кричу:

— Эй! Куда пошли?

Они поднимают глаза:

— Как ты туда забралась?

— Вот так и забралась.

— Слезай.

— Мне страшно, — отвечаю я.

— Ну, правильно, а нам еще страшнее, — смеются друзья, — дерево на дерево залезло!

— Прыгай, тебе не будет больно.

Кое-как я спустилась, все посмеялись и отправились играть во двор. Друзей у меня всегда было много, и вот, когда я уже подросла, мне захотелось написать стих про своих друзей детства. И получилось вполне юмористическое стихотворение. Даже хулиганское, я бы сказала. Впрочем, оцените сами.

Недалеко от нас жил дедушкин отец, мой прадед. Прадедушка был очень старый, седой, худой. Он прожил очень долгую жизнь. Ему было далеко за девяносто. Он держал собаку, овчарку, которую звали Байкал. Жила она в деревянной будке на улице в саду. Прадед иногда отпускал Байкала, и он свободно бегал по саду. Первый раз, когда я со своим дедушкой пришла к ним в гости, он повел меня знакомить со своей родней. Ко мне подбежал пес, лизнул мою ладонь, и он мне так понравился, что я стала к нему приходить. Я нашла в заборе сломанную деревянную дощечку, которую отодвигала, просовывала туда руку и кормила его котлетами, которые я не ела. Собака ко мне настолько привязалась, что только я иду в школу и кричу «Байкал!» — он уже у забора и как бы отвечает: «Я здесь, моя госпожа». Вскоре я его стала потихонечку выпускать, гуляла с ним. Он не отходил от меня ни на шаг, а потом стал по утрам носить мой портфель до самой школы. Все удивлялись, как такое возможно! А я чувствовала себя великим дрессировщиком. Мы доходили до школы, я ему говорила: «Все, стой». Забирала у него портфель, и он садился возле дороги и провожал меня взглядом. Очень умная и послушная была собака. Я переходила через дорогу, поворачивалась и говорила: «Байкал, иди домой». Он вставал, отходил назад, опять садился и смотрел на меня.

— Я кому сказала, иди домой!

Он опять вставал, отходил на два-три метра и снова садился.

— Да что это такое? Быстро иди домой! — включала я сердитую хозяйку. — Чтобы я видела, что ты домой пошел!

Тогда он разворачивался и, не глядя на меня, опустив голову, шел обратно.

Вечерами я с ним гуляла, держа на поводке, и знала, что ко мне никто и близко не подойдет. Даже в темноте, если кто-то обращался ко мне, Байкал начинал лаять, и все сразу разбегались в разные стороны.

Я помню, как в рождественскую ночь в гости пришла мама и они вместе с соседками по коммуналке гадали на кухне. Я была маленькая, половину, естественно, не понимала, но наблюдала за этим процессом с большим любопытством. Бралась книга, ножницы, все это как-то перевязывалось, книга подвешивалась на два пальца и вызывался дух. Задавались вопросы, и через книгу поступали ответы: если она крутилась в одну сторону — это было «нет», в другую — было «да».

Я запомнила одно из гаданий. Взрослые включали газовую плиту, брали тарелку и переворачивали, газету сильно мяли, потом этот ком поджигали в тарелке, и в этот момент на стене от отблесков пламени появлялась тень. Огонь горит, картинка меняется. Считалось, что в этот момент ты увидишь то, что скоро произойдет. И вот вдруг мы все четко увидели гроб, в котором лежал мужчина с бородой. Все охнули: «Гроб. Кто-то умрет». У меня это вызвало ужас! А через пару дней умирает мой прадедушка, хозяин моей любимой собаки. Байкал хоть меня и полюбил, но всей душой принадлежал хозяину — собаки очень преданные существа. Когда дед умер, пес все понял, лег в конуре и не выходил ни на мои котлеты, ни на другие призывы. Через несколько дней после похорон деда Байкал умер в конуре от тоски. Для меня это была страшная трагедия. Я рыдала целыми днями — ведь я потеряла друга. С тех пор я всегда мечтала о собаке, но бабушка мне не разрешала. Она была большая чистюля. А я думала, когда вырасту, не буду так тщательно убираться в своей квартире, а заведу собаку и буду с ней жить.

Так как мои родители разошлись, когда я была совсем маленькой, то я вообще не знала, как выглядит мой папа. Я даже и не задумывалась о его существовании. У меня был любимый дедушка, и мне больше никто не был нужен. Тем не менее я порой задавала бабушке вопрос про папу, потому что чувствовала себя с ней более раскованно. И вот однажды она мне сказала, что мама с папой разошлись «не по дружбе», а разругались, и мама не хотела, чтобы я общалась с отцом. Поэтому до 9−10 лет я своего отца никогда не видела. Мама просто оберегала меня от него. У него давно уже была своя семья — сын-подросток и младшая дочка. Как-то раз девочке, видимо, сказали, что у нее есть старшая сестричка, и она стала надоедать родителям: «Я хочу видеть сестричку, познакомьте меня с сестричкой».

Впервые я увидела своего отца в магазине. Мама была застигнута этой встречей врасплох. Мы с ней стояли в очереди в колбасный отдел, и в этот момент в магазин зашел папа и увидел нас. Он быстро подошел и, не здороваясь, сел передо мной на корточки: «Ой ты моя маленькая!» Я испугалась и спряталась за маму: какой-то незнакомый дядька со мной разговаривает… Мама взяла меня жестко за руку и хотела уйти, но он громко сказал, так, чтобы слышала вся очередь, а ведь это деревня, где все всё друг про друга знают: «Привет! Ну, познакомь меня с дочкой!»

Все смотрели только на нас, маме, видимо, стало некуда деваться, и она произнесла: «Наташенька, познакомься, это твой папа».

Ситуация дурацкая: в очереди в магазине я первый раз увидела своего папу.

Дальше у нас началась детективная история, потому что мама по-прежнему не хотела, чтобы я общалась с папой.

Помню, мы должны были ехать в гости к маминым друзьям, и она мне наказала:

— Ты после школы не задерживайся, приходи вовремя, мы сразу поедем.

— Хорошо.

Вдруг у входа в школу меня встречает отец с маленькой девочкой.

— Наташа, что ты от меня бегаешь, я же тебе ничего плохого не хочу сделать. Почему ты меня боишься? Лёлечка очень хочет с тобой познакомиться, — произнес отец.

И в этот момент девчушка кинулась меня обнимать, приговаривая: «Ой, моя сестричка! Как я тебя люблю!» Стала меня целовать, прижимаясь ко мне всем своим хрупким тельцем. Я таких нежностей не испытывала никогда, и меня это разоружило. В этот момент мой отец показался мне очень милым и заботливым. Он подарил мне большущую коробку конфет, и мы договорились в следующий раз погулять вместе. Я, счастливая, прибежала домой, показываю маме эти конфеты и говорю:

— Мамочка, папа и моя сестричка Лёля подарили мне конфеты!

Не успела я моргнуть глазом, как вся коробка оказалась в мусорном ведре.

Я, конечно, очень расстроилась, в первую очередь из-за того, что была страшной сластеной. А тут ни за что ни про что пропала целая коробка вкуснятины.

Папа несколько раз пытался выйти со мной на связь, но все никак не получалось. Когда я стала старше и мы переехали с бабушкой и дедушкой жить в новую квартиру, в Москву, сестренка мне часто звонила и звала в гости, папа тоже. И однажды я к ним приехала. Маме хоть это и не нравилось, она уже не была против нашего общения. Впоследствии я довольно часто по выходным ездила к ним в гости. Они накрывали стол, папа готовил изумительную курицу — цыпленка табака. Меня там замечательно принимали. Я познакомилась со своим братом, сестрой, с бабушкой Лидой — мамой отца и с тетей Валей — его родной сестрой. Лишь тогда я узнала всех своих родственников по отцовой линии.

Папа всегда был музыкальным человеком, и, хотя не был ни артистом, ни музыкантом, он сам научился играть на баяне, на аккордеоне, на фортепиано, на гитаре, был всегда душой любой компании. Сестричка Ольга, или, как мы ее называли, Лёля, очень хорошо пела и играла на пианино. Папа своих детей заставлял заниматься музыкой. Моя бабушка тоже в детстве купила мне пианино, нашла педагога, который стал приходить к нам три раза в неделю. Я сидела, играла эти нудные гаммы, а во дворе все мои друзья носились и звали меня:

— Наташка, выходи!

А бабушка им в ответ:

— Не орите, она музыкой занимается.

— Наташка, выходи в прятки играть!

А я сидела и долбила по белым и черным клавишам: до-ре-ми-фа-соль-ля-си.

Меня жутко напрягала эта игра. Никакие домашние задания я не делала. Когда преподаватель ставила передо мной ноты и я начинала играть, то она понимала, что я совершенно не готовилась. Однажды она сказала бабушке:

— Что вы ее заставляете? Да, она талантливая, да, у нее есть слух, есть голос, но желания заниматься у нее нет.

У меня на самом деле с детства был идеальный слух. Но мама и бабушка не пели. Видимо, этот талант достался мне по отцовской линии. Ну и спасибо ему за это большое. Не представляю, чем бы я занималась, если бы не эти папины гены, хотя мои брат и сестра по отцу не стали артистами. Кому что на роду написано, наверное…

Кто-то в нашей коммуналке постоянно подворовывал продукты из нашего холодильника. Бабушка сокрушалась: «Я уже устала кормить всех соседей. То масло пропадает, то яйца. Только что был десяток, осталось всего пять яиц! А не пойманный — не вор, никому же не предъявишь обвинение». Они с дедушкой выделили часть коридора, отгородили его фанерой, туда поставили холодильник и повесили замок. Там же поставили маленький диванчик, и я туда перешла спать. До этого дня я ночевала в комнате с бабушкой и дедушкой, где мне каждый вечер ставили раскладушку, на которой я проспала не один год. Пока мне бабушка не почешет спинку и не возьмет меня за руку, я не засыпала, потому что очень боялась темноты. Если я хотела в туалет, то ночью даже не вставала из-за страха. Бабушка была гипертоником и имела лишний вес, она довольно сильно храпела, и я порой часами не могла заснуть. Для меня было спасением перебраться на диван к холодильнику, но теперь вместо бабушкиного храпа я слышала абсолютно все, что происходило на соседской территории в зоне туалета, ванны и кухни.

В общем туалете у каждой семьи был свой деревянный стульчак — всего их было 4 — и каждый из них висел на своем гвозде прямо в туалете. Один сосед был пьяницей, и он все время умудрялся писать мимо толчка, как будто нарочно. После него зайти в туалет было просто невозможно — некуда ступить. Взрослые с ним всегда ругались, но это было бесполезно, а мы, дети, когда видели его на улице, всегда улюлюкали: «Дед Федул в штаны надул!» Он, разъяренный, поворачивался и бежал за нами с криком: «Сейчас поймаю, убью!» Мы визжали и разбегались врассыпную. Я его очень боялась. В общем, так и жили. Школа — сад — двор — лес — речка. Воды я страшно боялась, хоть и провела детство на Москве-реке. А плавать научилась только в 15 лет. Но об этом вы узнаете чуть дальше.

То, что я была озорным ребенком, вы уже поняли. Я не любила входить через дверь, а предпочитала лазить в окно — благо жили мы на первом этаже; дружила я в основном с мальчишками и вскоре стала показывать бабушке свой характер.

Ситуации бывали разные, и бабушка, будучи человеком мягким, все же позволяла мне не все, что я захочу. Когда я натыкалась на запреты, то психовала и говорила: «Все, я ухожу жить к маме!» Я знала, чем можно было спекулировать. Однажды после такой ссоры я собрала в авоську всех своих кукол и вроде как пошла жить к маме. Бабушка возвращается из магазина, а ей навстречу я с двумя авоськами, из дырок которых торчат головы кукол. Бабушка спрашивает:

— Это что такое?

— Я от тебя ухожу.

— Да? Куда это ты уходишь, интересно знать?

— Как куда? К маме.

— Это все твои вещи?

— Да, мне больше ничего не нужно.

— Ну-ну, иди, посмотрю, через сколько часов ты прибежишь обратно.

Пришла я к маме, а она меня отчитала:

— Как ты посмела бабушку обидеть? Что значит — ты ушла? А ну-ка возвращайся назад к бабушке!

И я с этими куклами вернулась обратно в тот же день с опущенной головой и просила у бабушки прощения.

Надеюсь, вы не забыли историю моей любви к мороженому? Хочу ее слегка дополнить. Сколько себя помню в детстве, все время выпрашивала у родных деньги на мороженое. Раньше оно стоило 15 копеек. И я то к дедушке подойду: «Дедуль, дай на мороженое», то к бабушке с той же просьбой.

— А тебе дед не давал? — спрашивала бабушка.

— Нет, не давал, — нагло врала я, и она мне тоже давала.

Потом я шла за мороженым. Продавалось оно на пятачке возле маминого дома, где разворачивались автобусы. Естественно, я забегала к маме:

— Мам, дай на мороженое, — и она мне тоже давала.

Потом я встречала тетю или дядю, еще кого-нибудь из родственников, которых было полно, и у всех клянчила по 5–10 копеек. В итоге за день я съедала 5−6 порций эскимо. И так каждый день: все лето, всю осень, до самой зимы. Зимой, как я уже говорила, ела сосульки, а все потому, что зимой на мороженое мне никто денег не давал. Но ни мороженое, ни конфеты на меня не действовали — я по-прежнему была худющая. Как говорится, доска — два соска. Мальчики на меня не обращали никакого внимания. Да и меня они, если честно, тогда еще совсем не интересовали.

Школа, в которой я училась, стояла на возвышении, а внизу текла Москва-река. На школьной территории были фонтаны с ангелами из белого гипса и всюду рос барбарис. Я помню, как в фонтане не то кончилась вода, не то его закрыли на ремонт. В нем теперь валялись битые бутылки, мусор, окурки. Однажды я полезла за барбарисом, оступилась и упала в фонтан — руками проехалась по этим стеклам, колени в кровь, из ладоней торчат осколки. Крупные я вынула, а мелкие боялась трогать. Кровищи было столько, что я побежала в медпункт. Мне залили все раны зеленкой. А в школе все смеялись надо мной, подтрунивая: «Крокодил Гена». Руки у меня были зеленые, колени зеленые, и все это жутко болело. Некоторое время я даже не могла писать. И эта халява мне, конечно, понравилась.

Лето в Рублеве проходило очень весело и быстро. Месяцы летели один за другим, и мы не замечали, как наступала осень и еще быстрее наступала зима. Зимой бабушка научила меня кататься на коньках. Мне это так нравилось, что после школы я приходила домой, делала уроки и бежала на каток. Однажды я надела коньки и решила перелезть через снежный ров. Но под снегом оказался лед, конек взлетел вверх, я перевернулась и коньком заехала себе по руке. После такого кульбита я заорала от боли. Поликлиника, куда мы прибежали, была в ста метрах от катка. Оказалось, что у меня закрытый перелом руки. В первый день мне привязали к руке шину — обычную деревянную дощечку, туго обмотанную эластичным бинтом. Никогда не забуду, как это было больно! Мне просто сказали: «Сегодня выходной день, приходите завтра, когда будут врачи, тогда вам наложат гипс». Со сломанной рукой я лежала носом к стене и рыдала от дикой боли, колотя при этом ногами в стену. Как я пережила эту ночь, не помню. Утром мы пошли в больницу, и мне наложили гипс. Целую неделю я не ходила в школу, и когда я пришла, все надо мной смеялись, так как накануне прошел фильм «Бриллиантовая рука». Мальчишки зажимали меня в углу: «Давай мы тебе сейчас гипс вскроем, вдруг у тебя там бриллианты». Я отбивалась: «Идите в баню, нет у меня никаких бриллиантов!»

Коньки после этой истории я не разлюбила, наоборот, принимала участие в соревнованиях по конькобежному спорту между школами и заняла первое место!

С раннего детства я мечтала о велосипеде. У моего дяди, маминого двоюродного брата, был спортивный велик. А я вообще никогда не каталась на двухколесном мужском велосипеде. Однажды к нам приехал дядя, приставил велосипед к забору и ушел в дом. Я смотрю на велик и думаю: «Я долго не буду кататься, попробую просто педали покрутить. А как он выйдет, то сразу отдам».

Я села на велосипед и поехала. Велосипед помчался сам. Это было одновременно и здорово, и страшно. Педали крутились сами по себе, меня понесло с горки на дорогу, где ездят машины. А где у велосипеда тормоз, я понятия не имела. Однако у меня хватило ума свернуть с дороги в забор. Естественно, искры посыпались из глаз, я вся была в ссадинах и синяках. Дядя подбежал ко мне и взволнованно спросил:

— Ты цела?

— Цела, цела, все, правда, болит.

После этого мне еще больше захотелось кататься на велосипеде, и я стала всех уговаривать, чтобы мне его купили. Мама сказала об этом отцу, и когда мне исполнилось 12 лет, мне подарили женский велосипед «Кама». Какая же я была счастливая!

У меня была школьная подружка Света Колбасина. Мы с ней все время «колбасились». Как-то в начале марта, когда уже пошел лед на реке, мы на портфелях спустились вниз с горки и стали любоваться природой. На мне было зимнее приталенное пальто на ватине с искусственным коричневым мехом.

Я, как всегда отчаянная и отважная, говорю подруге:

— Давай проверим толщину льда!

— Ты что, ненормальная, что ли? Какая толщина льда? Видишь, там уже река течет!

— Так она же там течет, а здесь еще смотри какой лед, — произнесла я и ногой наступила на лед.

— Остановись, не делай этого!

— Нет, я хочу проверить, — упрямо твердила я и потихоньку продвигалась вперед.

Она меня отговаривала, но бесполезно. Медленно ступая по льду, я отдалялась от берега. До сих пор не понимаю, как я смогла это сделать, ведь я боялась воды и не умела даже плавать. Если меня летом на пляже насильно тащили в воду, я орала так, что вокруг все говорили: «Да отпустите вы ребенка, не мучайте». Поэтому меня в детстве не научили плавать. И вот иду я тихонечко по этому льду, метра четыре уже прошла, а Света с берега мне кричит:

— Может, уже хватит?!

— Может, и хватит, — отвечаю я, поворачиваюсь и в этот момент проваливаюсь до пояса под лед. Это произошло мгновенно, я даже не успела испугаться, зато увидела глаза моей подруги, которые полезли из орбит. Света в панике, не знает, что делать, плачет, причитает:

— Что же ты наделала? Я же тебя просила не ходить!

— Не переживай, сейчас вылезу, — отвечаю я.

Руками держусь за лед, пытаюсь закинуть на него коленку, лед опять трескается, и я глубже проваливаюсь под воду. Через какое-то время я выдохлась: зимние сапоги, пальто — все намокло и, как гиря, стало тянуть меня вниз. Я хлебала ледяную воду, и Светка поняла, что если сейчас она не бросится мне на помощь, то я просто утону. Она поползла по льду мне навстречу, схватила меня за руку и начала отползать обратно. Там, где она находилась, лед был еще достаточно толстый, не ломался. Светка меня вытащила на берег и спасла мне жизнь, хотя тогда мы с ней этого до конца не понимали. Наверху какие-то молодые парни жгли костер и наблюдали за нами, но никто даже не спустился, чтобы помочь девчонкам. Когда мы обе были уже на берегу, Светка плакала и обнимала меня, меня колотило от холода, а эти парни наверху насмехались: «Ну что, утопленница, не получилось утопиться?!» Мы молча прошли мимо. А я только подумала: неужели они бы так и смотрели на то, как я утону… вот гады!

Я побоялась идти домой, так как знала, что бабушка, увидев мокрое пальто, взгреет меня. Я пошла к маме, которая жила рядом с речкой, тоже в коммунальной квартире, позвонила соседям в дверь. К маме было три звонка, к одному из соседей два, к другому один. Я умышленно позвонила один раз, вышла соседка тетя Валя и сказала:

— Наташка, а ты чего мне-то позвонила? Посмотрела внимательно и добавила:

— Ты чего такая мокрая? Что случилось-то? И уже хотела окликнуть маму, но я приставила палец к губам, проскочив в ванную комнату, как могла отжала пальто и повесила его на огромную батарею. Потом налила полную ванну горячей воды и легла в нее. Согреваясь в горячей ванне, я прикидывала, что буду врать маме. В дверь раздался стук:

— Наташа, открой.

Это была мама. Я была готова второй раз утонуть от страха, не зная, что говорить.

— Сейчас, мам, я уже выхожу.

— Что ты там делаешь? Что происходит?

Я открыла ей дверь. Она очень удивилась, почему я моюсь у нее, подошла к батарее:

— Что с вещами? Почему они мокрые?

— Я упала.

— Куда упала?

— В лужу, — ляпнула я.

Мама округлила глаза:

— В какую еще лужу в марте?

Тут из комнаты выглянул мой младший брат и стал проситься к нам. Это меня и спасло. Мама метнулась к нему со словами:

— А что я, собственно, удивляюсь, ты что хочешь найдешь… и даже лужи зимой!

— Так весна уже, — робко сказала я, — снег тает потихонечку, вот и лужи.

Мама отвлеклась на Павлуху, и я поняла, что, пока я ее не разозлила, пора сматывать удочки. Оделась в мокрую одежду и уже с лестничной клетки прокричала:

— Всем пока, завтра зайду в гости!

Мне повезло, домой я проскочила незамеченной. Бабуля была в саду за домом, а дед еще на работе, и я спокойно переоделась. Так об этой жуткой истории на тот момент никто и не узнал. Мы продолжали дружить со Светкой, но только теперь я понимаю, что если бы ее не было тогда рядом, то эти воспоминания сегодня было бы некому писать. Спасибо тебе, подруга, за твой подвиг!

Спустя годы я рассказала маме эту историю, на что она отреагировала так:

— Я тогда поняла, что ты мне врешь, и знала, что не скажешь правду.

Но, как говорится, после драки кулаками не машут. Слава богу, что все хорошо закончилось!

Пришло время рассказать о том, как я выросла и стала самостоятельной после переезда из Рублева в Москву, на Ленинский проспект. Деду с бабушкой, стоявшим на очереди по улучшению жилищных условий, наконец-то дали двухкомнатную квартиру. И, как уже говорилось выше, я поехала с ними, несмотря на то что мне пришлось менять школу, это меня, конечно, очень пугало. Через несколько лет и мама с братом тоже переехали из Рублева в Москву, получив квартиру, которая оказалась в 20 минутах ходьбы от нашего дома, можно сказать по соседству, и я к ним теперь часто заходила в гости.

Бабушка привезла из Венгрии хрустальную люстру. Такие раньше, по моему разумению, висели в замках. И я эту люстру невзлюбила с первого дня, потому что мне приходилось раз в неделю ставить стул на стол с тазом и протирать каждую висюльку. Эта люстра благополучно переехала вместе с нами на новую квартиру, но потолки там были настолько низкие, что дед все время задевал ее головой. Я так надеялась, что ее снимут, но убрали только звенья на цепи, к которым она крепилась, и мне по-прежнему раз в неделю приходилось заниматься этой люстрой. Позже, когда бабушки не стало и я делала ремонт в квартире, я разобрала люстру и убрала на полку. Сейчас я мечтаю повесить ее снова, но пока некуда.

Во дворе нового дома я быстро познакомилась с местными ребятами, и у меня появилось много новых друзей. Мы собирались на скамейке и играли в различные игры, рассказывали анекдоты, пели песни. А так как я росла в поселке, то не знала, что такое пионерский лагерь. Бабушка с дедушкой берегли меня как зеницу ока и боялись куда-либо отпускать. А про пионерский лагерь бабушка даже слышать не хотела! Ребята же каждый год ездили в лагерь «Солнечный» при Госплане СССР. Однажды я отпросилась у бабушки просто проводить их на автобус, и она отпустила меня.

— Наташ, садись с нами в автобус, — предложили ребята, — ведь мы все равно по Ленинскому проспекту поедем, возле дома тебя высадим.

Я села. Мы заболтались, а водителю никто не сказал, что надо остановиться. Когда мы очухались, то были уже очень далеко от дома. Автобус привез меня в лагерь вместе со всеми госплановскими детьми. Я понимала, что родители меня дома «убьют». В пионерском лагере я не числилась, и путевки у меня, разумеется, не было. Как я буду добираться оттуда домой, я не могла себе представить! Мне говорят: «Ты сейчас поедешь на электричке. Мы тебе объясним дорогу». Я была в ужасе, так как если меня не будет дома до определенного часа, то у бабушки начнется истерика, волнение, давление и все такое… И первый вопрос: «Куда пропала моя дочка?»

В итоге я все разузнала про пионерский лагерь и звоню бабушке по городскому телефону:

— Бабушка, так случилось, что я оказалась в пионерском лагере, — произнесла я и стала описывать ситуацию.

— Как ты посмела? Кто тебе разрешал?

— Бабушка, я уже здесь! Можно я останусь?

— Как же ты останешься? У тебя нет путевки, как тебя кормить будут, где ты будешь ночевать?

— Мне сказали, что дедушка может потом перечислить деньги, тут есть где спать и что кушать.

— Хорошо, оставайся! — выпалила бабушка и бросила трубку. Дед на следующий день оплатил путевку, и таким образом я первый раз в жизни оказалась в пионерском лагере. Это был июнь. Потом я так насела на бабушку с дедушкой, что июль и август я провела в той же компании, в том же пионерском лагере. Когда мне покупали путевку, я объясняла: «Это последняя смена, в следующем году я больше сюда не поеду, не волнуйтесь!» В лагере было весело: два бассейна, речка, походы, ночные посиделки у костра, песни под гитару. Я уже тогда научилась брать несколько блатных аккордов, стала сочинять песни и в пионерском лагере всех пристрастила к песням. Авторитет завоевала моментально.

Все вещи, которые тетя Наташа привозила мне из-за границы, были привезены сюда в чемодане, и их успешно носил весь пионерский лагерь. Я возвращалась домой с полупустым чемоданом, и дома меня спрашивали:

— А где твои вещи?

А я и сама не знала, где мои вещи. Просто я их всем раздарила! Бабушка ворчала и говорила: «Доброта хуже воровства. Не украдут, сама все раздашь. Нельзя быть такой доброй, Наташа. Ты на эти вещи не зарабатывала!»

Зато все друзья были одеты и довольны. Помню, я даже поправилась в пионерском лагере. Собственно, это и мотивировало бабушку отпустить меня в пионерский лагерь на июль и август. Я жила по режиму и, нагулявшись-набегавшись, приходила в столовую и с удовольствием ела. До сих пор помню этот утренний воздушный омлет. В итоге я набрала три килограмма, чему бабушка была невероятно рада. А что касается вещей, то я их раздаю и по сей день: на благотворительность, в храм и просто подругам. Хотя на эти вещи я заработала сама, но за шмотки я так и не научилась держаться…

Мне было страшно в первый раз зайти в новый класс, с незнакомыми мальчиками и девочками. Училась я, прямо скажем, не ахти, и поэтому боялась, что не примут в коллектив. Учительница представила меня классу, исковеркав мою фамилию. Надо сказать, что моя фамилия Кляренóк была для новых учителей сложна в произношении: на какой слог только они поначалу не ставили ударение!

Дети внимательно меня разглядывали и после того, как прозвенел звонок, окружили меня в коридоре плотным кольцом. Со всех сторон посыпались вопросы: откуда я приехала, чем увлекаюсь, что умею? Я чувствовала на себе их любопытные взгляды, и меня трясло от страха…

— Ну, что ты умеешь делать лучше всего? — спросила меня первая отличница в классе Наташа Большакова, которая стала потом моей лучшей подругой и всегда помогала готовить домашние задания, а на контрольных давала списывать и, если варианты не совпадали, успевала решить и мой.

Мне ничего не пришло другого в голову, как сказать, что пою в ВИА. Я действительно пела в ансамбле, но недолго, хотя помню, как разучивала по русской транскрипции песни «АББА» и «Битлз». Мы выступали по выходным на городских танцплощадках, но я была не главной солисткой, а на подхвате.

— Ну, спой что-нибудь, — не унималась Наташа.

И я запела и тут же услышала аплодисменты и увидела одобрительные взгляды своих одноклассников. Тогда я поняла, что в коллектив меня приняли!

Потом я всегда выступала за честь школы на конкурсах песни, десятиклассники не раз приглашали меня петь на свои выпускные вечера! Мне это очень льстило, и я чувствовала авторитет благодаря своему таланту.

Музыка и пение всегда были рядом со мной, и, когда наступило время определяться с профессией, я решила посвятить свою жизнь вокальному искусству.

Но после 8-го класса, не поступив в музыкальное училище, стала ездить в вокальную школу Александра Градского. Я всегда восхищалась его голосом и стремилась пойти учиться петь к своему кумиру. Отъездив туда десять занятий, я поняла, что у самого маэстро мне не удастся учиться — он все время был на гастролях, а с другими педагогами заниматься было неинтересно, и я решила уйти. Потом, спустя годы, когда мы познакомились с Александром Борисовичем, я ему сказала:

— Вы, наверное, не знаете, но я училась в вашей вокальной школе, той, что на Новых Черемушках.

— Да ты что? Правда? Ну надо же!

Он очень удивился и был польщен.

После школы Александра Градского был Центральный дом пионеров на Ленинских горах. После прослушиваний меня взяли в хор под руководством Виктора Попова. Здесь мы пели различные детские и патриотические песни — например, «Вместе весело шагать по просторам», «Солнечный круг», «Дом игрушек», «Крестики-нолики». А я любила песни Максима Дунаевского.

В переходном возрасте, в который я вступила, мне уже было скучно все это петь, и моя подруга по хору Алена однажды рассказала мне:

— Слушай, здесь объявили конкурс в вокально-инструментальный ансамбль, в этом же Дворце пионеров. Не хочешь попробовать?

Я не хотела, но пошла вместе с ней за компанию. Отстояли несколько часов в длиннющей очереди из желающих попасть в ансамбль вокалистов и вокалисток. Когда мы уже оказались в зале для прослушивания, нам сказали:

— А почему вдвоем? По очереди заходите.

— Алена одна боится, а я так, не на прослушивание, а просто подругу поддержать, — ответила я.

— Ладно, подруга, можешь посидеть здесь.

Алена спела отрывок из песни «Крылатые качели», ее похвалили и спросили у меня, пою ли я.

— Пою.

Я спела уже не помню что. Наши телефоны записали и сказали, что через пару дней позвонят и сообщат, прошли мы или нет.

История закончилась тем, что подруга обиделась: меня взяли в ансамбль, а ее нет.

С педагогом контакта у меня не получалось, она ко мне была явно несправедлива и всегда придиралась по мелочам. Приближался Всесоюзный конкурс патриотической песни, посвященный Дню Победы, и она предложила несколько песен на выбор. Я выбрала ту, что меня трогала и брала за душу. Поначалу педагог была против, а потом махнула рукой и сказала: «Попробуйте только неудачно выступить, и это будет ваш последний конкурс». Мы с музыкантами стали репетировать целыми днями напролет.

Наступил долгожданный день конкурса. Во Дворец пионеров приехало около тридцати ансамблей из разных городов страны. Мы сидели в зале, как и остальные участники, и слушали выступающих. По жеребьевке у нас был 18-й номер, к тому времени устали и мы, и жюри. И вот наш выход. Ребята заиграли вступление, а я запела.

Когда я закончила петь, некоторые члены жюри прослезились, и я увидела, что плакала и мой педагог по вокалу, — это стало самой большой наградой для меня! Весь зал вместе с членами жюри аплодировал стоя. Это была моя первая большая победа. Тогда наш ансамбль безоговорочно занял первое место. А у меня с тех времен осталась только грамота, напоминающая об этом прекрасном дне.

Я еще годик поездила на различные конкурсы и фестивали, но Дворец пионеров — это все же для детей, и там были определенные возрастные ограничения. Когда мне исполнилось 13 лет, мне сказали: «Все очень хорошо, ты большая умничка, и у тебя впереди много всего интересного, но, к сожалению, мы вынуждены проститься с тобой, потому что ты уже выросла; в ансамбле не должны петь дети старше 12 лет, а мы и так пошли тебе навстречу».

Я ушла из ансамбля и стала заниматься в Театральной студии клуба табачной фабрики «Дукат». Здесь, как мгновение, пролетели два года насыщенной и яркой жизни. У меня сохранилась газета «Московский комсомолец», где в очерке о ребятах нашего театрального кружка есть такие строчки: «У нас очень много талантливых и одаренных детей, а совсем юная участница нашего театра Наташа Кляренок, ей 15 лет, поет и играет на гитаре, сочиняет собственные песни и занимает победные места в различных конкурсах». Это была первая газетная заметка обо мне.

Я подала документы в Гнесинское училище. Там я первый раз увидела Филиппа Киркорова. Он еще не был популярен, но я уже тогда обратила на него внимание и запомнила. Заметный, яркий, высокий и красивый, он стоял в центре толпы студентов, что-то им рассказывал, и все давились от смеха. Я тогда смотрела на гнесинцев расширенными глазами, полными восхищения, и мечтала здесь учиться.

Пришла на экзамены, пела, читала стихи. Когда вывесили списки тех, кто прошел на третий тур, где нужно писать сочинение, меня в них не оказалось. Тогда я ужасно расстроилась. В кулуарах мы все друг с другом общались, я слышала пение многих девочек, знала своих конкурентов в лицо, видела их возможности и была уверена в том, что у меня есть все шансы поступить сюда. Но конкурс был сумасшедший — 30 человек на место.

Когда я увидела, что в следующий тур прошли те, кто пел, на мой взгляд, гораздо хуже меня, то сильно огорчилась. Я повернулась и пошла со слезами на глазах. Я поняла, что взяли, видимо, кого-то из «своих». До этого момента я не понимала, что такое бывает. Мне казалось, что если человек талантлив, то его сразу заметят и возьмут. А тут разрушились мои воздушные замки, мои мечты.

В тот же вечер дома я сочинила под гитару песню:

Спустя годы я сделала на эту песню аранжировку и теперь исполняю ее на концертах. Смысл ее заключается в том, что нужно очень верить в свою мечту, и тогда у вас все обязательно получится! Я — неисправимый оптимист.

Я решила, что буду каждый год поступать в это училище до тех пор, пока меня не примут. Но моя судьба сделала крутой поворот, и встречу с музыкой пришлось отложить на долгие годы.

Она у меня была совершенно невероятная. Этого человека я ждала из армии, но за месяц до его возвращения… Ну, обо всем по порядку

Когда я заканчивала 8-й класс, и я и мои родители уже понимали, что дальше в школе я не потяну, так как совсем ничего не понимаю в точных науках: математике, физике и далее по списку… Все это для меня как темный лес… Я любила гуманитарные предметы. Была первой солисткой школы, защищала ее честь на конкурсах, поэтому педагоги всегда закрывали глаза на мои отставания. Дома собрался консилиум — решали, что же со мной делать дальше, куда пойти учиться. Моя любимая тетя Наташа сыграла в моей дальнейшей жизни ключевую роль, предложив отправить меня в училище связи № 14, проще говоря — ПТУ. А что? «Хорошая профессия для девочки, — говорила тетя. — Непыльная работа в белом халате, сидишь и на звонки отвечаешь». Так и поступили. Меня приняли без разговоров, моя будущая профессия называлась «электромонтер станционного оборудования», и я стала ездить каждый день на Таганку. Тут и началась моя история первой любви.

В училище у меня была подруга Люся. Но жили мы далеко друг от друга, поэтому встречались на метро «Октябрьская» и оттуда вместе ехали до Таганки. Я все время приезжала раньше и ждала ее. Однажды я обратила внимание, что рядом со мной стоит парень в яркой куртке с белыми и голубыми вставками. Сначала я обратила внимание на куртку — я же была модницей, — а потом перевела взгляд на парня. Голубоглазый блондин, вьющиеся волосы. Какой симпатяга, подумала я.

Ну, ладно, стоит он и стоит. Перекинулись взглядами и разъехались в разных направлениях. На следующий день я опять увидела его там, и на третий, и на пятый, и на десятый… Увидев друг друга, мы уже начинали улыбаться. Я приезжаю, вижу его, и мы приветствуем друг друга глазами, улыбаемся. Стою я рядом в стороне, читаю журнал, изредка поглядываю на него, жду подругу. Он тоже забивал стрелку с другом, и, когда тот появлялся, они садились в поезд и уезжали. Через несколько дней я стала ловить себя на мысли, что я еду не с подругой встречаться, а чтобы увидеть этого парня. Я уже была по уши влюблена в него. Он уже глубоко сидел в моем сердце, хотя я даже не знала, как его зовут, что это за человек. Так продолжалось всю зиму, мы виделись, смотрели друг на друга и разъезжались в разные стороны. Пришла весна, заиграла кровь, и в один прекрасный день я решила: раз он такой робкий, я сама подойду к нему сегодня и познакомлюсь. Приезжаю на станцию — его нет. Моему разочарованию не было предела. Стою расстроенная, дождалась подругу Люсю, и мы с ней поехали в училище. В перерыве между занятиями я вышла на улицу, так как солнышко уже пригревало, стою разговариваю — и вдруг краем глаза вижу знакомую яркую куртку. У меня аж сердце ёкнуло. Оказалось, куртка такая же, но молодой человек другой. Ну все, думаю, совсем крыша поехала!

Через какое-то время на перемене мы снова вышли на улицу. Весна. Мальчишки курят, девчонки щебечут, едят мороженое, хохочут. Зазвенел звонок, я метнулась к двери и остолбенела: Мне навстречу выходит ОН.

У нас обоих от удивления расширились глаза.

— Не понял?! — воскликнул он.

— Я тоже не поняла!

— Ты что, здесь учишься?

— Да. А ты?

— Да, я на 3-м курсе. Вот практика начинается.

— А я на первом, я только поступила.

— Так, короче, как тебя зовут?

— Меня Наташа. А тебя?

— Я Сергей.

— Очень приятно.

— Мне тоже приятно. Сколько у тебя сегодня еще пар?

— Еще две пары.

— Я тебя жду здесь, придешь — будем знакомиться.

— Хорошо, — я засмущалась, залилась краской и побежала в класс на занятие.

Дальше учеба была не учеба, я вся была возбужденная от неожиданного, но такого долгожданного знакомства и с нетерпением ждала, когда же закончатся занятия. Когда я вышла на улицу, он меня уже ждал. «Ну что, поехали погуляем куда-нибудь?» — спросил он. «Конечно, давай поедем», — опустив глаза, ответила я. Мы гуляли на Ленинских горах, болтали, зашли в кафе выпить по чашечке кофе. Весна, солнце, сумасшедшее настроение, хотелось кричать от счастья, которое переполняло меня! Все, приехали! Я влюбилась! Мы стали встречаться каждый день, уже не могли друг без друга. Вскоре у него, как он и говорил, началась практика. Ребята все время были на улице, рыли какие-то канавы, прокладывали кабель. Я ему то свитер свяжу и принесу, то шарф какой-нибудь, то чай в термосе с бутербродами. Все парни ему говорили: «Как же тебе повезло, подкармливают тебя, подпаивают».

Это была сумасшедшая любовь. Мне было 15, а ему 17 лет. Вскоре он повел меня домой знакомить с мамой. Я жутко боялась этой встречи, но его мама оказалась золотым человеком. Серафима Ильинична (или просто Сима) сначала меня немножко напугала, потому что у нее было на глазу бельмо, а я раньше никогда такого не видела. Но потом перестала обращать на это внимание. Мама Сергея была директором продуктового магазина и все время кормила меня всякими вкусностями. Финский сервелат, индийский растворимый кофе со сгущенным молоком — мне казалось, что ничего вкуснее вообще не бывает. Мы играли в карты, читали книжки, смотрели телевизор. Мы просто дружили. Я видела, что Сима радуется, что у его сына появилась такая девушка, как я.

Все было взаимно, потому что Сережку сразу полюбили все мои родные, которые твердили: «Быть свадьбе, быть свадьбе». В итоге мы доигрались. Влюблены были в друг друга без памяти. Страсть кипела сумасшедшая. Я понимала, что ради этого парня горы готова свернуть, если бы потребовалось! Но молодой Серегин организм требовал вовсе не разрушения природных ландшафтов. Ему уже явно было мало поцелуев. Чувствую, что-то у него там напрягается, когда он прижимает меня к стенке. Я пугалась и отталкивала его от себя. Один раз оттолкнула, второй, пятый… Он давай обижаться, мол, ты меня совсем не любишь. Прошло время… и все произошло, мы друг у друга были первыми…

Пришел май-чародей! На День Победы дед всегда собирал всю нашу большую семью — это была традиция. В саду накрывали стол и обязательно жарили первые шашлыки. Взрослые поднимали бокалы с напитками покрепче, мы — с лимонадом.

И вот жарят шашлыки. Я кручусь рядом, слушаю, о чем говорят мама с тетей Наташей. И вдруг от запаха шашлыка меня замутило. Тетя Наташа это увидела и стала за мной наблюдать. А я и сама не замечаю, что ем только соленые огурцы. Вдруг она говорит матери:

— Люся, а мне кажется, что Наташка беременна.

— Ты что, сдурела? Этого не может быть!

А мама меня еще до этого спрашивала: «У вас было что-нибудь?» — «Нет, нет, что ты, что ты», — твердила я, боясь признаться.

Разве ж я что-то понимала? Я даже сама не знала, что беременна. И вот мама с тетей меня подзывают:

— Говори, было что-нибудь?

Я понимаю — не отпереться — и говорю:

— Было.

— Ах ты, такая-сякая, убить тебя мало!

Праздник был испорчен. Но деду ничего не сказали. На следующий день, когда он уехал на работу, бабушка не разговаривала со мной, а вскоре пришла мама, и тут началось такое!

Я таких «пистонов» получила. Я не помню, чтобы моя чудесная и золотая бабушка и мама когда-то ругались такими выражениями. Они на меня кричали в два голоса. Бабушка так обзывала меня последними словами — и «б…», и «про…ка», что я готова была сквозь землю провалиться.

— Лучше уж ремнем по жопе! Что вы мне мозг вынимаете? Что-то изменится от того, что вы орете на меня? — не выдержала я. — Что теперь можно сделать в этой ситуации?

— Что сделать, что сделать! Как ты могла дойти до такой ситуации?

И опять все начиналось по новой. Я уже готова была бежать из дома. Мама взяла телефон и стала звонить Симе. Я замерла, ведь Сергей еще ничего не знал. Мама выгнала меня из комнаты, со словами: «Уйди, не мешай разговаривать!» Но Сима обрадовалась этой новости и спокойно ответила: «Ну что ж, будем рожать ребеночка. Когда придет время, они поженятся». Мама повесила трубку. Сима тут же перезвонила:

— Люся, я тебя умоляю, оставьте ребенка. Я сама буду его воспитывать.

— Дед категорически против. Я бы оставила, но что я могу сделать? — вздохнула мама. — Он говорит: вся жизнь у нее будет сломана, берите ее за руку и тащите в больницу.

Мама потащила меня в женскую консультацию, где доктор подтвердил мое интересное положение. Мама тут же написала соответствующую бумагу с просьбой избавить ребенка (меня) от беременности, о последствиях чего отдает себе отчет и так далее. Я все время плакала и совершенно ничего не соображала. Мы с Сережкой стали похожи на двух маленьких глупеньких щенков, которых пинают за то, что они написали на любимый хозяйский ковер. Наших мнений о сложившейся ситуации вообще не спрашивали! Серега что-то лепетал про то, что женится на мне, что ребенка вырастим, что его мама поможет…

Несмотря на клятвы Симы чуть ли не содержать нашу гипотетическую семью, мои родственники оставались непреклонными. И я отправилась в больницу. Среди взрослых женщин я окончательно почувствовала себя потерянной и несчастной. Боже! Как мне было стыдно! Казалось, что все они забыли про собственные аборты и заняты только тем, что разглядывают меня, зверюшку-малявку, умудрившуюся в свои пятнадцать лет вляпаться в такую нехорошую историю. И это в СССР, где секса не было по определению. Потом был яркий свет, доктор, надевающий мне на лицо маску с эфиром, и провал…

Мама с бабушкой переживали, что у меня впоследствии не будет детей. Сима тогда обиделась, и они перестали созваниваться с мамой. Мои по-прежнему продолжали меня пилить, хоть из дома беги. Мне и так было плохо, а тут еще и отношения с Сережей из-за этих скандалов разладились, и он стал от меня отдаляться. Я видела, что у нас уже не те отношения, и очень переживала по этому поводу. В конце концов мы расстались. Для меня это была страшная трагедия. Я полностью отдавалась своим чувствам и тяжело воспринимала разрыв. Я все время плакала, каждый день приезжала в училище зареванной. Через друзей я передавала Сереже письма и всячески пыталась возобновить наши отношения. Я приходила к нему, звонила в квартиру, а он открывал и говорил:

— Что тебе нужно? Уходи, — и закрывал дверь перед моим носом.

Я чувствовала себя подавленной, разбитой и несчастной.

Факт беременности в училище, к счастью, не всплыл. Там все, включая учителей, знали о наших отношениях: этакие Ромео и Джульетта. Такая пара была единственной во всем училище. С момента начала наших отношений Сергей, если был в училище, всегда заглядывал в мой класс и спрашивал:

— Наташа, ты скоро освободишься?

— Силаков, закрой дверь, — отвечали ему преподаватели.

А тут вдруг все резко прекратилось, и это тоже заметили. Крыша моя окончательно со мной распрощалась, я перестала разговаривать с людьми, перестала учиться и гулять.

Однажды на вопрос моего классного руководителя, что со мной в последнее время творится, я разрыдалась на весь класс. Изо всех сил старалась подавить в себе всхлипы, но они с остервенением вырывались из горла, и я ничего не могла с собой поделать!

— Возьми себя в руки, — прикрикнул он на меня, — и пойди сейчас же умойся!

Я выбежала в туалет, и тут же за мной следом вошел учитель.

— Наташа, что случилось?

— Он меня бросил, — и я рассказала ему все, что произошло со мной за последнее время.

Выслушав мою историю, учитель посоветовал:

— Прекрати за ним бегать! Прекрати ему названивать. Хватит реветь, возьми себя в руки. Ты должна понять одно: когда женщина бегает за мужчиной, он перестает ее любить. Как только ты остановишься, перестанешь его замечать, поверь мне, он сделает все, чтобы вернуть тебя обратно.

Я послушалась, перестала звонить, перестала приезжать — все отрубила, сидела дома, ездила заниматься в свой вокально-инструментальный ансамбль. Я пережила две недели без него, стала успокаиваться, и постепенно стала проходить дикая боль обиды. У меня уже не было желания встречаться с ним. Всё улеглось.

И вдруг появляется он и говорит:

— Я без тебя жить не могу, я тебя люблю! Нам на роду написано быть вместе. Я никогда не прощу твоему деду, что заставил тебя сделать аборт.

Но теперь уже я встала в позу и выставила его за дверь. Ситуация поменялась: теперь у Сергея крышу сорвало. Он часами сидел на моей лестничной клетке, много курил, исписал все стены в подъезде надписями «Ната + Сергей = любовь», но я была непреклонной. В один из дней мне позвонила Серафима и сказала, что Сергей стал сам не свой, не ест, не пьет, часами лежит, уткнувшись в подушку. «Я за него очень опасаюсь. Как бы чего плохого не случилось. Может, простишь его, если не разлюбила?» Эти слова тронули меня, и мое сердце сжалилось над безутешным Ромео.

Опять закрутились отношения, но что-то в них надломилась, я уже не испытывала тех пылких чувств, как прежде. Сергей это видел и, перед тем как уходить в армию, спросил:

— Ты меня дождешься?

— Конечно, — ответила я.

Я понимала, что хоть и нет уже того огня, дикой страсти, которая была, но я его люблю и счастлива, что мы опять вместе!

Сима снова закармливала меня. Я сумками носила домой еду от нее. Сергея отправили служить на три года в Польшу. Не было ни одного дня, чтобы мы не писали писем друг другу. Каждый день в очередном письме я описывала, как прошел мой сегодняшний день, рассказывала, куда ходила, что делала, как мама, как бабушка. Он мне тоже писал про построение, зарядку и учения.

У меня дома были огромные, перевязанные веревочкой стопки писем от Сергея. Моя бабушка говорила:

— Господи, угомонитесь уже, что вы пишете каждый день друг другу!

— Мы так хотим, наши письма сближают нас.

А тем временем моя учеба подходила к концу, у нас началась практика, и я попросилась на практику поближе к дому, на телефонный узел АТС-433. Конечно, работать и умереть на телефонной станции я не собиралась. Чем бы я ни занималась, музыка всегда шла параллельно. Я по-прежнему пела в своем ВИА, сочиняла песни под гитару и ходила на практику. Время тянулось очень медленно. В мои рабочие обязанности входило не только сообщать о поломках, но и справляться с ними самой. Работая электромонтером станционного оборудования, ты сидишь в белом халатике, отвечаешь на телефонные звонки. А у нас была шаговая и квазиэлектронная станция. Допустим, снимаешь дома трубку, а там идут короткие гудки, и ты не можешь набрать номер. Значит, это залипло реле. В этом случае звонили в бюро ремонта, которое передавало нам заявку. Мы ее принимали, смотрели, где срабатывал красный сигнал, бежали туда и, грубо говоря, разлепляли это реле.

С паяльником, канифолью и оловом я дружу уже много лет. Я научилась паять и даже ремонтировала дома телефон и антенну телевизора. Я все умею делать: паять, вешать карнизы, чинить люстры, телефоны. Может быть, это все мне и мешало быть хрупкой и слабой женщиной?! Чем кого-то попросить помочь, я скорее все сделаю сама.

На телефонном узле узнали, что я хорошо пою, и попросили поучаствовать в новогоднем празднике — я, конечно, с радостью согласилась. И когда я стояла на сцене и пела песню «Синий-синий иней лег на провода», то обратила внимание на одного симпатичного паренька, который был явно старше меня. В костюмчике, при галстуке, он не сводил с меня глаз. В этот вечер мы так и не познакомились, но я его почему-то запомнила. А когда на нашем телефонном узле мы стали отмечать праздник, то оказалось, что мы с ним работаем в одном здании, только на разных этажах, и Коля Гулькин — так его звали — инженер, а я всего лишь электромонтер. Он сел со мной рядом, подливал мне сок, предлагал разные салаты — словом, стал ухаживать. Я поймала себя на мысли, что мне это приятно. Потом он стал чаще приходить на мой этаж, а девчонки стали подтрунивать надо мной, мол, жених-то какой завидный: и инженер, и работящий, и руки откуда надо растут, и мама у него не последнее лицо на телефонном узле, поговаривают, будто у нее роман с самым главным начальником. «А это и тебе открывает новые горизонты».

— О чем вы? У меня жених в армии.

— Какая армия? Посмотри на Николая. Вот по-настоящему завидный жених! Ты что, не упускай, у него такие перспективы… Он на тебя глаз положил!

Мне было 17 лет, девушка, как говорится, в самом соку. Мы писали с Сергеем друг другу письма, я его ждала, но тут мне понравился конкретный человек, который был рядом.

Как-то раз у меня дома сломался кран, я сказала об этом Коле, и он предложил:

— Давай я приду и починю.

— Хорошо, — ответила я.

Он пришел, починил кран. Бабушка была довольна и сказала: «Вот какой тебе муж нужен, а не этот белобрысый.

Я испытывала к Коле симпатию и видела, что это взаимно. И тогда я задумалась над словами бабули: вот таким и должен быть настоящий муж, чтобы все умел делать. А что мой Серега? Голубые глаза, длинные ресницы и больше ничего…

Одним словом, я влюбилась, как мне тогда казалось. Мне хотелось побыстрее надеть свадебное платье и выйти замуж. Это я сейчас понимаю, что это была просто влюбленность, но тогда я решила, что могу упустить свое счастье. Мы стали встречаться, он красиво за мной ухаживал, дарил какие-то подарки и цветы. И вскоре сделал мне предложение. Предложение я приняла и с этого дня больше не писала Сергею. Я рассказала маме, что, мол, так и так. «Может, все же подождешь, через полгода Сергей вернется из армии?» Но, как говорится, охота пуще неволи. Единственное, чего я боялась, — объяснений с Симой. Мама сказала ей сама. А та только попросила не обманывать Сережу и все ему написать. Так я и сделала.

Мы потихонечку стали готовиться к свадьбе. Я хотела сама сшить себе платье невесты, но мама предложила:

— Ты нормально не сделаешь, давай найдем какое-нибудь хорошее ателье, отдашь свою ткань, и через несколько дней заберешь платье.

— Хорошо, — согласилась я.

Я поехала в центр Москвы, гуляла за «Детским миром», увидела ателье, зашла, попросила позвать закройщика.

— А что бы вы хотели? — спросили меня.

— Мне нужно сшить свадебное платье.

— О, у нас по свадебным платьям — Валя, сейчас Валю позовем.

Жду Валю. Выходит молодой человек. Я немножко опешила, думала, что Валя — это женщина. Взяв себя в руки, я спросила:

— Это вы шьете?

— Да, я шью. А что вы хотите?

— Я хочу свадебное платье, — сказала я и описала, как его вижу.

— Не переживайте, все будет хорошо. Мы сделаем отличное платье.

— Спасибо.

Впоследствии этот Валя стал знаменитым кутюрье Валентином Юдашкиным. Это была моя первая и последняя встреча с ним. Потом я его уже увидела на экране, где он блистал и устраивал сказочные показы. Мне всегда хотелось увидеться с ним, заговорить и напомнить о нашей первой встрече, но судьба сложилась так, что за все эти годы мы ни разу не пересеклись ни на одной концертной площадке.

Через несколько дней платье сшили, но мне в нем что-то не понравилось, и я его дома перешила сама. Бабушка научила меня шить на старой швейной машинке «Зингер», а тетя Наташа и мама научили вязать на спицах. В общем, не белоручка я.

Приближался день свадьбы, и накануне, когда я была дома и готовилась, раздался звонок в дверь. Я тогда жила у бабушки, а Коля у себя. Открываю дверь — стоит Сергей. Я чуть не рухнула…

— Ты что здесь делаешь? — еле выдавила из себя.

— Ты с ума сошла?

— Что?

— Что, замуж собралась?

— Да, завтра свадьба.

— Нет, свадьбы не будет!

— Как?! Прости меня, но я люблю другого человека.

— Ты не можешь любить другого человека, ты любишь меня! Мы всю жизнь любим друг друга, уже столько лет. Ты не должна выходить замуж!

Он ревет, я реву.

— Нет, я хочу замуж!

— Ты не могла меня месяц подождать?

— Нет, не могла!

Сергей говорит:

— Если бы у нас сейчас был ребенок, ты бы меня, конечно же, дождалась и мы бы никогда не расстались. Ты твердо решила? — спросил он меня в последний раз.

— Да, я решила твердо. Прости, что так вышло. Я свинья.

Он повернулся и ушел. Через месяц его служба подходила к концу.

Но и в нашей семье тоже было не все гладко. За год до моей свадьбы мой дед ушел от нас. Я никогда не представляла, что бабушка и дедушка когда-нибудь разойдутся, они для меня были идеалом человеческих отношений. Всю жизнь они прожили вместе, рука к руке, сердце к сердцу. И неожиданно дед по вечерам стал пропадать. Смотрю, бабушка украдкой плачет. Я понимала: что-то тут не то. Говорю маме:

— Видимо, у деда кто-то появился, кажется, он влюбился. Что будем делать?

— Поддерживай бабушку, ты ей нужна как никогда.

В один прекрасный момент дед пришел домой и сказал:

— Дорогие мои, я вас всех очень люблю, но простите меня, так случилось, я ухожу жить в другую семью.

У меня было такое состояние, будто это меня предали и бросили. Я видела бабушкины слезы. Она всю свою жизнь отдала дедушке. Между ними всегда было уважение, забота и доброта. И эта измена оказалась страшным ударом для нее. Бабушка не ожидала, что на старости лет останется одна. Мне было ее ужасно жалко и обидно за нее.

Все мое детство прошло в полноценной семье. Дед был моим папой, и я не была обделена отцовскими чувствами. Но после того, что произошло, я, мама, бабушка не смогли простить измены и, по сути, объявили ему бойкот: «Не хотим тебя больше знать». Сколько раз он пытался до меня достучаться и поговорить:

— Наташенька, давай увидимся, я соскучился.

— Нет. Ты бабушку бросил. Обидел так, что она жить больше не хочет.

И бросала трубку.

Когда я в 18 лет вышла замуж за Колю Гулькина, мне хотелось забыться. Мне нужен был всплеск других эмоций, чтобы немного погасить боль от предательства деда. Возможно, поэтому я уцепилась за Колю и посчитала, что он должен быть прекрасным мужем, потому что я однажды увидела, что он может починить кран, прибить гвоздь, сделать табуретку. Меня это привлекло в нем, ведь и дед был рукодельным и хозяйственным. Я подумала: мне тоже нужен такой мужчина. И вышла за него замуж.

Свадьбу мы отметили в узком семейном кругу. Еще задолго до нашего знакомства Коле в какой-то драке выбили передний зуб, и прямо перед свадьбой коронка отвалилась. Мы поехали к стоматологу, и ему поставили новый. Коля боялся, что она выпадет или он ее проглотит вместе с салатом. Поэтому на свадьбе он ее просто вынул. Когда кто-то в очередной раз крикнул «Горько!», я увидела: мой суженый улыбается, а между зубов зияет черная дыра. Вот так женишок у меня!

— Что случилось, Коля? Где зуб? — спрашиваю я.

— Все нормально, не переживай, зуб в кармане.

— Как в кармане?

— Да я съесть его боюсь, вынул специально и спрятал.

— Я в дом отдыха с тобой не поеду позориться, быстро вставляй обратно!

— Хорошо, не волнуйся, сейчас вставлю, — ответил Коля, незаметно достал зуб и вставил.

— Ну вот, совершенно другое дело!

Мы посмеялись, отгуляли свадьбу и через пару дней уехали в «свадебное путешествие» в подмосковный дом отдыха «Вороново». Путевку нам организовал дед, которого я хотела позвать на свадьбу, но я не смогла этого сделать из-за бабушки. Я помню, мы с ним встречались на какой-то нейтральной территории и я рыдала:

— Дед, как ты мог так поступить?

— Наташенька, ты пойми. Когда-нибудь и в твоей жизни может так случиться, что ты полюбишь так сильно, как полюбил я!

— Я не могу понять и принять этого. Мы же тоже сильно тебя любим.

Он плакал вместе со мной. Женщина, к которой он ушел, была почти вдвое младше его и годилась ему в дочери. Ей тогда было не больше 35 лет.

В итоге дед на свадьбу не пришел, но подарил нам путевку в дом отдыха. Свежий воздух, лес, баня, кинотеатр. Мы были счастливы и замечательно провели там время.

После возвращения из дома отдыха мы стали жить у моей бабушки. Вскоре я забеременела, чему все были очень рады.

И вот как-то раз моя свекровь Любовь Ильинична говорит:

— Я тридцать лет проработала на телефонном узле, и мне положена квартира. Я стою на очереди. А так как я ветеран труда, мне скоро в новом доме на Мичуринском проспекте дадут квартиру. Поэтому, мои дорогие дети, я хочу сделать вам свадебный подарок. Вы сейчас поживите в хрущевке, где я жила, а к тому времени, как у вас родится ребенок, я получу новое жилье, и новая квартира будет вашей! Для того чтобы нам быстрее получить квартиру, в хрущевку нужно прописать Наташу и малыша, который родится.

Свекровь благополучно вышла замуж за начальника Ленинского телефонного узла и переехала к нему жить, а мы с мужем отправились в хрущевку. Когда мама Коли получила квартиру, она помахала нам ручкой и сказала:

— Знаете что, мои дорогие, поживите, как я пожила, в хрущевке, а потом, может быть, когда-нибудь и вам повезет, и вы въедете в новую квартиру.

Таким образом, благодаря моей прописке с сыном она получила новую квартиру, а мы остались, так сказать, с гулькиным носом.

Переехав в хрущевку на улицу Обручева, мы стали жить самостоятельно, вся забота о муже и домашнем хозяйстве легла полностью на меня. Я крутилась как могла. Ходила на работу, несмотря на страшный токсикоз — я ничего не могла есть. Спустя какое-то время муж стал приходить с работы выпившим, и у нас начинались скандалы на пустом месте, меня это стало напрягать. До свадьбы он был совсем другим, а теперь я увидела раздражительного и вечно всем недовольного человека, который злился на весь мир. Все вокруг были у него идиоты и козлы. Я всегда спорила с ним и пыталась переубедить, но это у меня выходило плохо. Он оставался при своем мнении.

Когда я готовилась стать мамой, то пошла в женскую консультацию, где меня осмотрел гинеколог и сказал:

— Вам надо побольше есть, поправляться. Как рожать-то будете? У вас уже третий месяц, а вес бараний — 48 кг. Ну а по срокам ставлю вам 19−20 февраля. Готовьтесь.

— Не может быть! — рассмеялась я.

— А что смешного?

— 20 февраля у меня день рождения.

— Видите, как здорово, вы себе подарок сделаете на день рождения!

— Знаете, не хотелось бы мне в день рождения рожать.

— А что делать? По срокам выходит так.

— Хорошо, спасибо, доктор. Буду готовиться.

Время летело быстро, животик стал заметным, хотя в общественном транспорте мне никогда не уступали место. Я устала часто ездить на проверки в женскую консультацию и ждала, когда меня наконец-то отпустят в декретный отпуск и я уйду с работы. Единственное, что меня радовало по дороге к врачу, так это мой любимый томатный сок в магазине рядом с консультацией. Он тогда продавался в трехлитровых банках, его наливали в стеклянные колбы и продавали по десять копеек за стакан. Мне казалось, что именно там этот сок был самым вкусным, и я брала с собой пустую литровую банку и, наполнив ее томатным соком, везла домой, предвкушая удовольствие. И вот осенью, на 4-м месяце беременности, в очередной раз, после посещения гинеколога, я забежала в магазин, купила сок и поспешила перейти проспект Вернадского, пока горел зеленый светофор. И тут как раз подходил мой троллейбус, я прибавила ходу и сразу же, зацепившись за тротуарный бордюр, споткнулась и полетела носом на проезжую часть вместе со своими сумками и стеклянной банкой сока. Добрые люди помогли мне встать, на троллейбус я так и не успела, зато из пакета у меня текла томатная жидкость, ладони и коленки были стерты в кровь. Я подошла к остановке, выбросила этот пакет, и тут же подошел следующий троллейбус. «Так тебе и надо, — подумала я, — незачем было бежать, дура». Мест свободных, как всегда, не было, я встала у окошка и тихо заплакала от боли и обиды, а еще от страха, как бы чего не произошло с ребеночком. Слава богу, все обошлось, меня, конечно, все отругали, включая мужа, и я больше не бегала за троллейбусом.

Но похожая история произошла со мной еще раз зимой, в тот счастливый день, когда меня отпустили в декретный отпуск. Здесь я пошла более коротким путем к остановке и, спускаясь с небольшой горки, поскользнулась на льду, упав прямо на копчик, так и скатилась на попе вниз. Было 7 месяцев беременности. Но Бог меня опять миловал. Чего не скажешь о поведении моего мужа, который очень часто стал приходить домой не просто слегка выпившим, а изрядно пьяным. Падал посреди дивана и мгновенно засыпал, раздвинув руки и ноги в виде пятиконечной звезды. И сдвинуть его, спящего, было совершенно невозможно. Я засыпала, сидя в кресле.

Утром он извинялся и клялся, что такое больше не повторится, но ничего не менялось. Пьяным он мог упасть и заснуть прямо в коридоре или в ванной комнате, и я боялась переступить через него, мало ли, вдруг за ногу схватит. Он мог ни с того ни с сего, разозлившись на меня, замахнуться, но затем со всей силы бил либо в стену, либо в дверь, гася свою агрессию и разбивая руку в кровь. Меня он не бил, слава богу! Но однажды я его чем-то разозлила. Когда я была уже в декрете, мы гуляли на улице и о чем-то поспорили. Он моментально вскипел и с такой силой оттолкнул меня, что я полетела в сугроб. Он никогда не распускал руки, а тут… Я заплакала и сказала, что собираю вещи и уезжаю жить к бабушке. Он сразу стал оправдываться и просить прощения. Я, конечно, простила, но стала его очень бояться. Коля начал себя контролировать, и последние месяцы беременности прошли без эксцессов. Время неумолимо подходило к развязке — пришел февраль. Но моя эпопея и «любовь» к троллейбусам так и не закончились.

5 февраля мы с мужем и братом Пашей пошли в кинотеатр «Витязь» на какую-то комедию. Отлично провели время, досыта нахохотались. После окончания сеанса мы вышли из кинотеатра. Коля закурил, а я увидела подходящий к остановке троллейбус и закричала:

— Троллейбус, ребята, бежим, — и как рванула.

Коля с Павликом переглянулись, и кто-то из них сказал:

— Нормально, беременная на девятом месяце — и так понеслась!

Благополучно добежав до троллейбуса, мы сели и уехали, а дома ближе к ночи я себя плохо почувствовала.

— Коль, я ничего не понимаю, но кажется, у меня отошли воды.

— Ты что? Тебе еще не скоро рожать, две недели впереди.

Вызвали скорую помощь, и меня увезли в 25-й роддом.

Я приезжаю в родильный дом, у меня схватки, мне больно. Все женщины во время первых родов боятся, что умрут. Мне дали какие-то тапки и грубо отправили в смотровой кабинет. Мужа со мной, разумеется, не пустили.

Мне дали отглаженную, дико накрахмаленную сорочку, когда я ее развернула, то по центру зияла огромная дыра на весь живот. Как будто специально ножницами вырезали. Медсестра была не просто неприветлива, она была не в духе и срывала зло на всех подряд.

Я спрашиваю ее:

— Это что такое? Другой нет?

— Нет! Бери! Надевай и будь счастлива! Все снимай полностью! Я твоему мужу вещи отдам.

— Трусы можно оставить? — робко спросила я.

— Ты дура, что ли? Ты рожать сюда приехала или зачем?

Я разделась догола, надела эту драную сорочку, руками дырку закрываю, спрашиваю:

— Куда дальше идти-то? Что мне дальше делать?

— Сейчас доктор подойдет, иди, ложись на кресло.

Когда меня везли в роддом, я молила Бога, чтобы врачом была женщина. Так, наверное, все девушки хотят. И вот я залезаю на кресло со своим пузом, а в кабинет входит афроамериканец. У меня от страха начинает колотиться сердце.

— А вы кто? — спрашиваю я. И давай слезать с кресла…

— Э… куда? Я — доктор, — сказал он на русском языке с сильным акцентом. Я была чуть жива от страха.

Он произвел осмотр и подытожил: «Скоро будете рожать, а пока — в палату».

Оказалось, рядом был Университет имени Патриса Лумумбы и доктор-афроамериканец проходил практику в этом роддоме. Я потом много там таких студентов увидела: и мулатов, и индусов, и корейцев.

Меня привезли в палату, где было четыре женщины. Одна из них все время охала и стонала. Это продолжалось довольно долго и сильно напрягало.

— Ой, мамочки, мамочки, ой, мамочки… дайте мне кислородную подушку! — верещала она во весь голос.

Заглядывает медсестра и рычит на нее, как цербер:

— Что ты орешь? Заткнись! Рот закрой!

Я лежу и думаю: куда я попала… божечки…

Роженица опять начинает:

— Ой, мамочки, мамочки. Дайте мне кислород, вы что, звери что ли…

Медсестра распахивает дверь:

— Ты опять за свое?!

— Дайте мне кислородную подушку, мне очень плохо!

— Я тебе сейчас подушкой дам, — рявкает та, но через минуту приносит ей подушку и дает немного подышать.

Тут медсестра поворачивается и говорит нам всем: «Будете вести себя, как она, вы у меня по двое суток рожать будете, я вам устрою! Чтобы я больше никого не слышала! Лежите как мыши! У нас кесарево! Врачи операцию делали, ночь не спали. А вам еще не скоро, терпите!» И вышла.

Ну, думаю, все… Бешеные медсестры, которые ненавидят рожениц непонятно за что. Куда я попала? Заберите меня отсюда!

Буквально через полчаса другая женщина, койка которой стояла напротив моей, начала охать и ахать:

— Все, я рожаю, девки, позовите врачей!

— Да подождите рожать, — ответил ей кто-то из женщин, — врачей нет, вам же сказали.

А она знай причитает:

— Девки! Не могу! Чувствую — рожаю!

Я встаю и, несмотря на свои схватки, выхожу в коридор. Там — никого. Тогда я кричу что есть мочи:

— Эй, кто-нибудь! Медсестра! Люди! Есть хоть кто-нибудь?!

На мой крик прибегает какой-то студент, другой афроамериканец.

— Что случилось?

— Девушка рожает! Скорее зовите врачей! — кричу я в полном ужасе.

— Подождите вы рожать. Врачей сейчас нет, они чай пошли пить после операции, им ведь тоже нужно чуть-чуть отдохнуть.

Я едва разобрала, что он вообще говорит, поняла лишь слово «чай».

— Какой чай?! Она рожает уже!

— Да ладно, рожает, все вы тут рожаете! — и стал ругать меня, что я встала с кровати: — Быстро ложитесь!

Подошел он к роженице, глянул и как закричит: «Ой, мать твою!» Побежал в коридор, схватил каталку и, видно, сам так переволновался от увиденного, что никак не мог попасть в проем двери: то одной стороной каталки упрется в косяк, то другой. Все врачи уже толпились сзади и орали на него. Наконец каталка оказалась в палате. Акушерка подбегает к роженице, видит всю ситуацию и кричит:

— Не надо каталку, я прямо здесь приму роды. Довезти до операционной все равно не успеем!

Через минуту раздался плач ребенка, он родился прямо на моих глазах. О боже, я лежу на расстоянии вытянутой руки и вижу, как рождается человек. Врач взяла ребенка на руки и, отрезав пуповину, передала медсестре. Потом эту роженицу переложили на каталку и куда-то увезли. Когда мы с ней позже встретились в коридоре, она сказала, что у нее это уже четвертый ребенок, поэтому она так быстро и родила. Меня же вся эта картина в тот момент привела в ужас. Когда я увидела младенца, у которого была вытянутая голова в форме яйца, видимо, кости и череп еще мягкие, все еще деформировано, сам он весь синюшный какой-то, — просто караул. Спасите, кто может, думала я и без конца читала про себя молитву «Отче наш». Видимо, я так напугалась всего этого, что у меня начались сильные схватки. Я начала кричать: «Рожаю, рожаю!» Я была уверена, что рожу последней из женщин в этой палате, ведь меня туда позже всех привезли, решила, что следующей по списку пойдет эта женщина с кислородной подушкой, но оказалось, что я!

Кто-то из врачей крикнул: «Еще одна рожает! Быстро на операционный стол!»

Всех подробностей родов я не помню. В общей сложности они длились около 12 часов. А 6 февраля 1984 года в 13:10 я родила сына! И была очень счастлива!

После родов у меня живот снова прилип к спине. Ни одной растяжки, как будто и не рожала. Как была худая, так и осталась. В этом смысле мне очень повезло: у меня эластичная кожа, и проблем с этим нет. Самое страшное началось потом. Когда я родила, меня выкатили в коридор и сказали:

— Сейчас, подожди, тебя нужно зашить, ты худая и сильно порвалась.

Тогда я уже думала, что все страшное позади, но, как оказалось, это было не так. Дальше у врачей опять начался какой-то аврал: то ли кесарево кому-то убежали делать, то ли еще что-то, но все про меня благополучно забыли. Я лежала в коридоре около трех часов и ждала, когда меня наконец-то зашьют и отвезут в палату отдохнуть. Несколько раз мимо проходила медсестра, с которой я пыталась заговорить:

— А скажите, пожалуйста…

— Сейчас есть принесут, — отрезала медсестра и пошла дальше.

Минут через пятнадцать снова она появилась. Я снова:

— Простите, вы не подскажете….

— Сейчас! Я же сказала, сейчас принесут.

То есть нельзя было и рта открыть. А кушать и правда захотелось очень сильно. Я уже и забыла, когда в последний раз испытывала такой голод. В итоге мне принесли и поставили на грудь тарелку красного борща.

— А как я его есть должна? Лежа?

— Да! Вставать, пока не зашили, нельзя! Ничего, как-нибудь поешь. Обляпаешься — не страшно.

Я, как могла, хлебала, жалела себя и все думала: в каком веке мы живем, что это за отношение такое к людям? Для меня мой первый роддом стал посещением комнаты ужасов. Я больше не хотела туда возвращаться ни под каким предлогом. Думала, неужели все роддома такие и все люди, которые там работают, такие злые, невнимательные, как будто роженица для них — враг народа. Для меня это было дико!

Я поела, меня стало клонить в сон, уже почти ничего не болело, и вдруг пришли врачи и покатили меня зашивать в операционную. Они решили, что никакого наркоза делать не надо. И вот тут начался настоящий ад! Когда они зашивали внутренние и внешние разрывы, я просто орала в голос, рыдала и думала, что лучше бы я еще два-три раза родила, чем испытывать такую невыносимую боль. Просто какой-то садизм! Положили между ног сложенную пеленку и привезли обратно в палату, а ребенка в первый день не принесли. Рано утром пришла медсестра с градусником и показала, как расцеживать соски для кормления, чтобы пошло молоко. Было тоже очень больно, но куда деваться — расцедила!

Принесли малышей, и когда я приложила сына к груди, он просто схватил сосок и потянул в себя молоко. Это были новые, нереальные эмоции, они меня, захлестнули, и я заплакала от счастья. Врач возмутилась: «Не надо нервничать, нельзя! А то молока не будет!»

Я считала часы до выписки из роддома.

Сыночка назвали Алешей. Бабушка попросила меня назвать сына только так и никак иначе, в честь ее старшего брата Алексея, который во время войны спас всю семью от голода.

После выписки из роддома я настояла на том, чтобы пожить какое-то время у бабушки на Ленинском проспекте, так как боялась, что не справлюсь одна, без помощи. Муж не возражал. Мои близкие все вместе приехали забирать меня, и мы, счастливые, вернулись домой, где нас уже ждала моя бабуля. Как же здорово снова оказаться в родных стенах! 25-й роддом остался только страшным воспоминанием, и я уж точно решила никогда туда не возвращаться!

Мы сидели за столом, звучали тосты с поздравлениями, и тут в соседней комнате заплакал сынуля, я метнулась к нему, а бабушка с мамой — следом за мной.

— Наташа, давай я тебе помогу перепеленать сынишку, он, наверное, мокренький.

Я ответила:

— Я сама справлюсь, мне показали один раз в роддоме, как нужно пеленать. Пока я там была, сама пеленала и кормила его, а потом сцеживала молоко.

Бабушка, глядя на меня, удивилась:

— Натуль, я не ожидала, что ты так умело будешь обращаться с малышом и пеленать его.

Начались бессонные ночи, бесконечная стирка пеленок и марлевых прокладок (памперсов тогда еще не было). Жуткие стеклянные молокоотсосы постоянно разбивались, а как было больно и муторно сцеживать молоко, когда тебя буквально вырубает сон. В итоге молоко у меня стало перегорать и, когда Алешке исполнилось 3 месяца, совсем пропало.

Но у моей школьной подруги Юли Волковой, которая родила на месяц раньше меня, было столько молока, что она не знала, куда его девать, и она с радостью предложила помочь. Так у Алеши появился молочный братишка. Они с Андрюшкой практически вместе выросли. Первый год был самый тяжелый, но я была счастлива, что у меня появился сын, о котором я заботилась и вместе с которым училась жизни.

Когда Алеша немного подрос, мы опять вернулись в хрущевку, так как Коля хотел, чтобы наша семья жила самостоятельно, да и что квартире пустовать… А мне по-прежнему очень хотелось петь. Когда мы отдали сына в ясли, у меня появилось больше свободного времени. Муж был не против вокального ансамбля, который я нашла недалеко от дома в Центре досуга. Я стала ходить туда и петь два раза в неделю. У меня появилась подружка Лена. Она жила в соседнем подъезде, у нее тоже совсем недавно родился ребенок. Мы с ней вместе гуляли во дворе с колясками. Если Коля не мог забрать сына из яслей, то его подменяла подружка, которая говорила: «Иди, пой. Я останусь с детишками». Я убегала часа на полтора, пела и возвращалась.

В Центре досуга я познакомилась со Светой Разиной. Мы с ней никогда не были подругами, просто встречались на репетициях. Педагогом у нас была юная особа из Гнесинки, в Центре досуга она подрабатывала, прекрасно играя на рояле и аккомпанируя нам, репертуар же мы подбирали на собственное усмотрение, кому что нравилось.

Как-то раз Светлана на репетиции сказала мне, что один ее знакомый композитор ищет вокалистку для записи песен. «И если ты в принципе не против, я могу тебя рекомендовать». Я была не против. В свою очередь «своему знакомому» она сказала:

— Ты знаешь, у нас в коллективе есть неплохие девочки, приезжай, послушай. Одна вообще очень голосистая… Может быть, тебе подойдет.

Прошло время и я уже успела подзабыть об этом разговоре, но на одной из репетиций вдруг увидела, что в пустом зале сидит молодой человек и внимательно слушает. В перерыве он подошел ко мне и сказал, что его зовут Андрей, он друг Светы Разиной и что я ему подхожу.

Я тогда испугалась: «Что ему нужно и что значит “подхожу”? Я ведь замужем, у меня ребенок. Чур меня, чур». Потом я вспомнила, что Светлана предупреждала о возможном приезде какого-то композитора. Мы обменялись телефонами и договорились в ближайшее время созвониться.

Я не стала ему звонить и продолжала ходить на репетиции, так как мы готовились к городскому конкурсу самодеятельности, в котором участвовали все дома культуры и досуговые центры Москвы. В каждый из них приезжала комиссия и слушала всех желающих, отбирая лучших.

Как раз в это время Андрей начал мне названивать и звать к себе на студию, которая находилась прямо у него в квартире. Меня это настораживало. Он был высоченный, крупного телосложения парень, и это меня пугало, мало ли что ему надо вместо песен… Я стала от него бегать, придумывать всякие отговорки. То я занята, то не могу, то у меня ребенок заболел, то еще что-то. Я даже мужу не сказала об этой встрече. Тем временем я готовилась к конкурсу и много репетировала. Я выбрала песню из кинофильма «Ах, водевиль, водевиль»:

Она мне очень нравилась и получалась у меня очень проникновенно.

Наступил день приезда отборочной комиссии. Мы все жутко волновались, сидели в зале и рядов на пять позади прослушивающих. К нам обернулся мужчина (видимо, главный) и, улыбаясь, спросил:

— Девочки, кто из вас первой пойдет? Пожалуйста, мы ждем.

Все начали переглядываться и препираться между собой:

— Может, ты? Иди ты.

— Нет, давай иди ты.

Но я же всегда была бойкая. Боялась, конечно, но, с другой стороны, я хотела пойти первой, чтобы не ждать и не дрожать от страха. Лучше я сразу отмучаюсь, а дальше уже расслабленно буду слушать всех остальных.

Вижу, что все друг на друга пальцем показывают, мне стало неловко за возникшую ситуацию, и я сказала:

— Ладно, я первая пойду!

Выхожу на сцену, звучит вступление, начинаю петь. В этот момент микрофон так свистел в колонках, что все сразу закрыли уши руками. Дальше пою, хрип какой-то пошел из этого микрофона, я перестаю петь. Члены комиссии говорят:

— Начните сначала. Звукорежиссер, что за ерунда с микрофоном? Настройте же наконец!

Начинают настраивать микрофон, я пою, опять визг, опять треск, но наконец-то все прекратилось, а вместе с благополучной настройкой и моя песня подошла к концу. Мне предложили сесть в зал, из чего я сделала вывод, что мое прослушивание на этом закончено. Я поняла, что провалилась. Все по очереди стали петь свои песни. Нас попросили не расходиться. Члены комиссии стали шушукаться между собой, и вдруг председатель повернулся к нам:

— Мы бы хотели еще раз послушать ту девушку, которая вышла первой, на которой очень сильно фонил микрофон. Вы могли бы нам еще раз повторить?

Я снова вышла на сцену и спела, на этот раз с микрофоном было все в порядке! В итоге я победила! Награждение участников, ставших лучшими в своих номинациях, проходило в концертном зале Института стали и сплавов, который находился на Октябрьской площади. Чего там только не было: и цирковые номера, и танцы, и народное пение. Полный зал гостей, друзей, родственников.

И вот за несколько часов до концерта раздался звонок:

— Привет, это Андрей Литягин. Мне Света сказала, что сегодня у вас финальный концерт где-то на Октябрьской. Можно я туда подъеду? Надо поговорить.

— Пожалуйста, приезжай, если хочешь.

— Я тебе предлагаю следующее. Моя студия находится рядом с метро «Добрынинская», это в двух шагах от Октябрьской. У тебя будет кто-нибудь из родных и близких?

— Да, у меня будет сестра Оля и подруги.

— Вот и замечательно. Я приеду и после твоего выступления вас всех заберу к себе, где наконец, покажу тебе песни, согласна?

Понимая, что «динамить» дальше уже просто некрасиво, я согласилась.

Андрей приехал и сел рядом с моими подругами в зрительном зале. Шел концерт. Вел это действо Олег Марусев. В то время он был одним из самых популярных телеведущих. Марусев объявил следующего лауреата и вышел за кулисы. Дальше по списку, висящему за сценой, должен был быть мой выход. Олег Федорович говорит:

— Так, госпожа Гулькина следующая, — и смотрит по головам. — Кто тут у нас Гулькина?

— Я Гулькина.

— Русские народные песни будем петь?

— Почему русские народные? Песня из кинофильма «Ах, водевиль, водевиль».

— С такой-то фамилией?

— В смысле?

— Ну, Бабкина, Рюмина, Гулькина — вот я и подумал, что ты русскую народную сейчас затянешь, — и хитро заулыбался.

Я и так тряслась как осиновый листок, а тут такие шуточки! Стою, слова сказать не могу. Заиграла музыка, и я пошла на сцену, спела свою песню, публика долго аплодировала, а меня переполняли эмоции, я была по-настоящему счастлива! Мне вручили деревянную резную дощечку с березками, на обратной стороне которой было написано «Победителю», и почетную грамоту.

Потом, уже встречаясь с Олегом Марусевым позднее на разных мероприятиях, я ему напомнила этот случай, и он, представляете, вспомнил, заулыбался и сказал:

— Не ожидал, что ты так выстрелишь! Видишь, как в жизни бывает, заострил тогда внимание на твоей фамилии и запомнил ее. Как только везде зазвучал «Мираж», я спрашиваю, а поет-то кто? Сказали, Гулькина. И я тут же вспомнил наше с тобой знакомство.

После концерта я попросила девчонок поехать со мной к Андрею на студию.

Мы оказались в обыкновенной жилой квартире на Добрынинской с высокими потолками, одну из комнат которой Литягин оборудовал под студию. На стенах висели большие постеры иностранных звезд. В центре комнаты прямо с люстры спускался на шнуре микрофон. Андрей, недолго мешкая, включил магнитофон, и зазвучала песня «Звезды нас ждут». Мы затихли. Мне очень понравилось исполнение. Неожиданно он прервал песню на полуслове и включил следующую. «Эта ночь», — бархатно и проникновенно звучал голос какой-то девушки; следом из колонок зазвучало: «Видео, видео — это не сказка, это не сон». Мы все были сражены этими песнями наповал!

— Ну как, нравится? Хочешь спеть такие же песни?

— Конечно! Спрашиваешь! — не задумываясь выпалила я. — А кто написал слова? А кто музыку? А кто это так круто поет и зачем тебе я, если у тебя есть такая классная вокалистка? — засыпала я его вопросами.

— Да какая тебе разница? Ты все равно ее не знаешь. Эти три песни спела Рита Суханкина. Музыку написал я, слова — Валера Соколов, но главное, готова ли ты теперь попробовать? Надо еще посмотреть, как у тебя получится, сольются ли голоса. Давай иди к микрофону, — сказал Андрей.

— Как? Прямо сейчас петь? — Я опешила и сразу забыла все имена и фамилии, которые он только что произнес. — А что петь? Я ведь не знаю ни слов, ни мелодии.

— Слова сейчас дам, а тебе нужно для начала подстроить терцию на эти песни к тому, что уже спето, может какой-то другой интервал. Заодно и распоешься.

И мы стали записывать. Как потом оказалось, у Андрея был только основной вокал, и он попросил меня дописать вторые голоса, так называемые бэки, чтобы все полноценно звучало. Как сейчас помню, я пела, а на меня с плаката на стене смотрела американская поп-дива Мадонна.

— Все здорово! Я доволен. Класс! Отлично! — радостно сказал Андрей. — Завтра приезжай, когда сможешь, вот тебе слова песен, будем целиком все записывать. Хочешь — приходи с сестрами, с подругами, хочешь — одна. Ты понимаешь теперь, надеюсь, что мне от тебя ничего не надо? Меня вообще кроме музыки мало что интересует.

— Я это уже поняла, — улыбнулась я, — извини, что так долго тебя «динамила».

Вот так и произошла эта судьбоносная для нас обоих встреча.

Мы поначалу записали все «бэки» к уже записанным Ритой песням и приступили к совершенно новым композициям альбома. Это были: «Безумный мир» (одна из самых моих любимых песен), «Солнечное лето», «Электричество», «Волшебный мир», «Я не хочу скучать и расставаться». Еще тогда к Литягину приезжал и записывал все гитарные партии очень крутой гитарист Сергей Проклов. Когда мы всё записали, я спросила Андрея:

— А дальше что?

— Дальше посмотрим. Я сейчас все это должен свести, предстоит много работы. Когда все будет готово, я тебе позвоню.

Вот так рождался самый первый альбом культовой группы «Мираж». Но об этом названии я ничего тогда не знала и услышала его впервые вовсе не от Андрея Литягина, а спустя примерно полгода.

Шло время, а мне никто не звонил. Я жила своей жизнью: растила сынишку, занималась своими делами и по-прежнему пела в досуговом центре. Света Разина ходить туда почему-то перестала.

Отношения с мужем были непростые, его вспыльчивый характер пугал меня все больше; казалось, кроме пива и футбола его больше ничего не интересует в этой жизни.

Свекровь успешно лезла в нашу семью со своими советами в плане правильного питания, образа жизни, который мы ведем, и воспитания нашего ребенка. Она считала, что я все делала не так. Из-за ее вмешательства наших разногласий с Колей становилось все больше. Как же мне все это надоело!

В один прекрасный день мы с моей подругой Леной прогуливались по двору, дети сладко спали в колясках. Вдруг кто-то громко включил в квартире магнитофон, и через распахнутое окно я услышала знакомую мелодию, подруга тоже оживилась. Мы подошли ближе, и слова стали доноситься более отчетливо: «Завтра улечу в солнечное лето».

— Стой, давай послушаем, что-то знакомая песня, — сказала я подруге.

— Да ты чего, шутишь? Не знаешь, кто это поет? — рассмеялась она в ответ.

— Нет, не знаю. А кто это поет? — я решила прикинуться овечкой.

— Это группа «Мираж». Недавно появилась такая классная модная группа, мы уже затерли до дыр их кассету.

— Да что ты говоришь? Надо же, как интересно! Какая еще группа «Мираж»? Первый раз слышу! — возмутилась я. — Если хочешь знать, так это я пою!

— Да, конечно… Насмешила. Она поет!

— Ты что, думаешь, я сейчас шучу? — я не переставала возмущаться. — Серьезно, это я пою! Вот слушай!

Я начинаю подпевать припев «Солнечного лета». У Ленки от изумления округлились глаза:

— Да ты что! С ума сойти можно! Это правда ты! А нам сказали, что это какой-то 16-летний киевский пацан спел, у него еще, мол, мутация голоса и поэтому такой женский вокал типа «Модерн Токинг». И еще — что он сын какого-то крутого олигарха, который его сейчас везде раскручивает.

— Ну да, — расхохоталась я, — и он стоит сейчас перед тобой!

— Блин, да ты что? Это же круто! И что ты тогда здесь стоишь?

— А где я должна быть?

— Да ты на сцене должна быть!

— Как я, интересно, туда попаду? Я записала эти песни полгода назад, человек мне обещал, что перезвонит, и — тишина. Я вообще стала уже забывать об этом, а тут, оказывается, это называется группа «Мираж» и везде звучат песни в моем исполнении, а я их слышу совершенно случайно.

— Это свинство, так не должно быть! Ты ходишь на дискотеки?

— А ты, что ли, ходишь с ребенком? — вырвалось у меня с сарказмом.

— Да, иногда меня муж отпускает. Развеяться и потанцевать.

— Ну и что?

— А то, что в Центре досуга, куда ты ходишь петь, вечерами проходят дискотеки. Пошли сегодня вместе туда!

— Зачем? Что мы там будем делать, танцевать? — засмеялась я.

— Мы подойдем к диск-жокею и скажем, что это поешь ты.

— А дальше-то что? Он так же не поверит, как и ты вначале.

За разговорами я и не заметила, как мы подошли к центральному входу нашего центра.

— Ты такая бестолковая. Стой здесь с колясками! — воскликнула Лена и вбежала в здание.

Минут через пять она вернулась, а с ней какой-то парень:

— Познакомьтесь, это диск-жокей клуба, а это та самая Наташа.

— Вы действительно пели эти песни? Вы и есть «Мираж»?

— Я не «Мираж», я Наташа, но песни пела я. Первый раз сегодня услышала, что это — «Мираж».

— А вы можете сегодня прийти к нам на вечеринку?

— А что я там буду делать?

— Выйдете, пару песен споете. Я просто представлю вас публике. Все упадут!

— Не знаю, отпустит ли меня муж. А это вообще нормально?

— Конечно, это круто!

— Да, разумеется, она сможет! — ответила Лена. — Я ее приведу.

Вечером муж с опаской и недоверием отпустил меня на часик.

Мы пришли в назначенное время — народу было столько, что яблоку упасть негде, и все танцуют. Увидев нас, тот самый парень, с которым мы познакомились днем, выключает музыку и объявляет в микрофон:

— Вот эту девушку зовут Наташа Гулькина, она певица! И вы все слышали ее голос! Как вы думаете, какие песни она спела?

Раздаются крики:

— Не знаем! Какая разница! Да фиг с ней, врубай дальше музыку!

Диск-жокей поднимает руку, и зал затихает. Он выдерживает паузу и говорит:

— А сейчас мы вам представим, какие песни она спела, — передает мне в руки микрофон и со словами «Давай, пой!» включает песню «Безумный мир». В зале все одновременно, не сговариваясь, подняли руки вверх, стали хлопать и танцевать. Я поначалу испугалась, но потом расслабилась, запела в унисон со своим голосом, звучавшим из колонок, а зрители активно подпевали.

Когда песня закончилась, зал просто взорвался шквалом возгласов и оваций. Публика ликует, сходит с ума, просит еще. Я спела еще пару песен, ведущий дискотеки был в диком восторге и подарил мне цветы. Я спустилась со сцены, и меня с двух сторон окружили огромные ребята-охранники, чтобы проводить к выходу. Тут же ко мне подбежал другой человек и сказал:

— Я из клуба «Проспект». Вы сможете к нам завтра приехать и тоже спеть? Мы объявление повесим, народу будет тьма.

А мне так понравилось сегодня петь, что я не раздумывая ответила:

— Могу!

— Тогда мы делаем афишу и завтра вас ждем. Это будет бомба!

— Делайте. Я приеду. До завтра.

«Проспект» на тот момент был очень популярным клубом на проспекте Мира. Когда я вошла туда, народу там было раз в десять больше, чем вчера. Мне объяснили, что это очень популярное место, потому что только здесь проводятся женские бои. Девочек в купальниках обмазывают шоколадом или сливками, и они борются между собой на ринге, кто кого первой на лопатки уложит. А вокруг сидят зрители, в основном мужчины, и наслаждаются зрелищем. Парни делают ставки, кто из девушек выиграет тот или иной бой.

— А где я должна выступать? — увидев всю эту картину, спросила я парня, который меня пригласил.

— У нас еще один зал есть. Сейчас все закончится, все туда перейдут тебя послушать.

Через полчаса бои закончились, мы перешли в другое помещение, и буквально через 15 минут зал был забит до отказа. Я вышла и стала петь. Толпа ликовала. Я имела ошеломляющий успех. Мне даже какие-то деньги заплатили за это. Кажется, 10 рублей. Моя зарплата на телефонной станции, где я работала, была 80 рублей, и то с ночными сменами, а так и того меньше — 60 рублей. Я удивилась:

— А это за что? Зачем?

— Ну как? Считай, что ты отработала концерт. Мы тебе еще будем звонить.

Но наутро мне позвонил Андрей Литягин. Не здороваясь, возмущенно, на повышенных тонах он выпалил:

— Это Литягин! А не охренела ли ты, девушка? Куда ты лезешь? Почему выступаешь без моего ведома? — Он не давал мне вставить ни слова. — Кто тебе дал разрешение выступать и петь эти песни? Это мои песни! Ну и что, что ты их спела, я композитор, и я решаю, кто и где их будет петь!

— Но они звучат уже везде, — робко пробормотала я.

— Ну и что, что звучат везде! Тебе какое до этого дело? Кто ты такая? Тебе никто не давал права их петь! — продолжал возмущаться он.

— Я не виновата, меня пригласили, позвали. Извини, если я что-то сделала не так, я прошу прощения, я не знала, что нельзя, — оправдывалась я.

— Ладно, давай завтра встретимся, переговорим, — сказал он уже более спокойным тоном.

Это все на меня рухнуло разом, я даже не разобралась, хорошо это или плохо. Приехала на встречу, и Литягин мне говорит:

— Будешь петь в группе вместе с Разиной, я на гитаре, а Соколов на клавишах.

— Хорошо. Я не возражаю.

На этом и договорились.

Это был самый первый состав группы «Мираж», состоящий из четырех человек, который вскоре поехал на свои первые гастроли.

На «Мираж» поступали запросы изо всех уголков Советского Союза. Каждый город страны хотел увидеть у себя мегапопулярную группу. Вышедший альбом пользовался сумасшедшим успехом, но песен там было ровно на полчаса. Андрей всегда говорил организаторам выступлений, чтобы в концерте кроме нас принимала участие какая-нибудь местная группа, первым отделением, на разогреве, так как материала на целый сольный концерт у нас пока еще не было. Но нерадивые устроители не хотели никому платить лишние деньги, и чаще всего мы выступали одни.

Мне стали платить по 25 рублей за концерт. Я еще не знала, сколько будет концертов, но это оказалось большими деньгами. Когда концертов стало много, Литягин предложил уволиться с работы: «Мы тебя оформим в группу “Мираж”».

На работе же моему пению относились несерьезно, и лишь когда я сказала, что подаю заявление и ухожу, потому что начинаю работать профессионально на сцене, все были в шоке.

Вскоре у меня в трудовой книжке появилась запись: «Солистка группы “Мираж”». Мои родители твердили: «Работай на телефонной станции. У тебя муж, ребенок. Всё это несерьезно» А мне уже нужна была сцена и мой восторженный зритель!

Я уволилась, и у меня началась бешеная гастрольная жизнь, а в семье наступил полнейший разлад. Коля, скрипя зубами, отпускал меня на гастроли, и его можно было понять, но и меня ведь тоже. Наконец-то сбылась мечта детства и юности стать певицей, ведь я всегда чувствовала, что это мое предназначение!

Первые яркие эмоции, на мой взгляд, были на концерте в Уфе. Меня поразило огромное количество народа — мы давали три концерта в один день, и на каждом зал был переполнен. С нами не было никого из других групп, мы выходили на сцену одни. Концерт был очень коротким, и, чтобы как-то его продлить, Андрей включил в программу музыкальную композицию, которая называлась «Около полуночи». Она длилась минут семь, и за это время мы успевали со Светой переодеться и выйти уже в других костюмах. Публике это очень нравилось.

Для Андрея это тоже был звездный час. Он выходил на середину сцены, расставлял ноги на ширину плеч и играл на гитаре. Костюм у него был совершенно фантастический: на голое тело он надевал кожаный плащ, в котором осенью просто ходил на улице. На шее на толстенной цепи висел подшипник, который болтался и бил его по груди, а всю композицию завершали белые джинсы. На одном из концертов он сделал слишком широкий шаг — почти поперечный шпагат, и его джинсы лопнули на самом интересном месте. Оттуда выглянули, как мне показалось, цветные семейные трусы. Мы со Светкой согнулись пополам от смеха. Прикрывшись гитарой, Литягин доиграл еще пару песен, потому что уйти со сцены он, конечно, не мог. Да, собственно, и переодеться тогда было не во что. После концерта за кулисами мы все вместе долго хохотали. Джинсы зашили.

Иногда концерты проходили без проблем, а иногда народ недоумевал: что это было? Почему такой короткий концерт? Кто-то начинал из зала кричать: «Мы еще хотим! Пойте! Не должно быть такого короткого концерта. Куда вы пошли?»

Мне все время казалось, что нас рано или поздно побьют, потому что зрители испытывали одновременно и восторг, и недовольство. В зал приходили охранники с билетерами и говорили публике: «Выходите, через полчаса следующий концерт, там уже другие люди ломятся».

Восторженные и возмущенные зрители сменяли друг друга. Таких концертов в день могло быть три-четыре, а иногда и пять! Более того, Литягин не разрешал нам разговаривать с публикой. Мы даже поздороваться не могли. Начинался концерт всеми узнаваемым вступлением песни «Звезды нас ждут сегодня», мы выходили со Светой и начинали что-то изображать. Я смотрю на Светлану и понимаю, что она вполне себе стреляный воробей. На сцене пританцовывает, вся такая раскованная, надевает лосины, прозрачную кофту, а я в длинном платье, худая, сутулая, маленького роста, совершенно не умеющая танцевать. Контраст был дикий. Поначалу я стояла на сцене как электрический столб, стеснялась сделать шаг в сторону. Поэтому Литягин делал упор на Разину, она — сексуальная, раскрепощенная и ничего не стесняется. Ну а я — вроде как студийная певица. Стой и пой. За то время, пока я находилась со Светой на сцене, от нее я нахваталась разных движений, научилась вилять попой.

Как-то раз я говорю напарнице:

— Может, попросим, чтоб нам микрофон включали между песнями, чтобы мы людям хоть «спасибо» говорили. За счет этого концерт можно сделать длиннее.

— Я давно об этом думала. Давай поговорим с Андреем.

Но Андрей сначала был категорически против.

— Везде «дрова» вместо звука, и только в Москве может стоять нормальная аппаратура. Поэтому включаем полную фанеру, я не хочу разочарований публики, которая дома слышит одно, а когда приходит на концерт — ей туфту подсовывают.

И в чем-то он был по-своему прав. До «Миража» я не знала, что есть такое слово — «фонограмма». Где бы я ни пела раньше, это слово никогда не произносилось, всегда были живые ансамбли. Помню, как я спросила первый раз перед поездкой:

— А что такое «фонограмма»?

— Как что? Сейчас мы тебе дадим текст, музыку, ты дома перед зеркалом выучишь, где рот открывать, и будешь петь.

— А что, петь по-настоящему разве нельзя? Я же и так эти песни наизусть знаю.

— Нет, нельзя, и никогда больше не поднимай эту тему, — сказал, как отрезал, Литягин.

Спустя какое-то время, чтобы увеличить продолжительность концерта, в программу стали приглашать еще какую-нибудь группу. Иногда выставляли местных музыкантов, иногда заказывали кого-то из Москвы, но в тот период, когда мы работали с «Миражом», порой случались такие сборные концерты, что можно было только диву даваться! Например, наше выступление ставили в один концерт с группами «Алиса», «Понтий Пилат», «Наутилус Помпилиус», «ДДТ» или другими рокерами. Сумасшедшие начесы, все в коже, металле, играют рок, и, соответственно, такие же зрители в зале. На сцену летят плевки, мат и пустые бутылки от пива, от сигаретного дыма вообще топор можно вешать. И тут выходит такой сладкий «Мираж», девочки-припевочки. И начинается:

— Пошли на… отсюда! — кричали нам из зала. — Что за б…!!! Рокеров давай! Катитесь со сцены!

И всё в таком духе, уши в трубочку сворачивались.

Со временем таких концертов стало меньше, но были моменты, когда на сцену летели обычные электрические лампочки. Один раз кинули бенгальский огонь, он попал мне в волосы, которые тут же вспыхнули, а потом от меня долго пахло паленой курицей. Ужасная публика! Когда зал пустел, что только не валялось! Бутылки, обертки, окурки. Это жесть! Если мы закрывали программу, было еще как-то терпимо, а когда выходили в начале, нам просто не давали работать.

Можете себе представить в одном концерте «Мираж» и «ДДТ»?! Их лидер выходит на сцену и говорит в микрофон:

— Кому нужен этот «Мираж»? Кто-нибудь его знает? Какие-то сучки-малолетки. То ли дело «ДДТ»!

И публика восторженно кричала и свистела. Я стою за кулисами и думаю: «Боже мой, как может в одном человеке сочетаться и Божий дар, и такая ненависть к успеху других? Сколько злости в этом так называемом артисте!»

С этого момента группу «ДДТ» и этого человека я перестала уважать и принципиально не желала слушать. Я считаю, что, несмотря на различие вкусов, надо всегда оставаться человеком. С тех пор у меня установилась жесткая позиция: «попсовым» исполнителям нельзя участвовать в одних программах с рок-коллективами.

К нашему счастью, скоро пришло время таких артистов как Андрей Державин, Женя Белоусов, группы «Комбинация», «Фристайл», «Ласковый май». Стадионы и дворцы спорта были забиты до отказа. По 5–7 концертов в неделю в каждом городе, и везде аншлаги.

Если говорить о поп-коллективах, то я считаю, что альтернативу группе «Мираж» составлял «Ласковый май», а позже группа «Руки вверх». И не надо было никаких афиш — работало сарафанное радио. Одно объявление вывешивали у ДК, и весь город уже знал о нашем приезде. Билетов было не достать — всюду «переаншлаг». Так продолжалось около 2 лет — непрерывный бум. Могу с уверенностью сказать, что от такой популярности у любого человека поедет крыша, потому что зрители непроизвольно сами поднимают твою самооценку. Они несут цветы, подарки. Они тебя боготворят. И у тебя появляется звездная болезнь… Она у меня тоже была.

Шел 1987 год. Моя семья трещала по швам. Муж не понимал меня, не принимал мое частое отсутствие дома. В семье стало трудно дышать. И когда я приезжала с гастролей, мы постоянно ругались. Я чувствовала, что нужно принимать решение, и, забрав сына, ушла жить к бабушке на Ленинский проспект.

Коля категорически не хотел давать мне развод, твердя:

— Я люблю свою семью, люблю свою жену, люблю своего ребенка, я не хочу, чтобы вы уходили.

Так как у нас общий ребенок, то все делалось через суд, загс в таких случаях не разводит. Назначают слушание, мы приходим в суд, и муж заявляет:

— Я не даю ей развод!

Слушание откладывают на два месяца. В назначенный срок снова приходим в суд, Коля опять говорит:

— Я не даю развод!

Назначают следующее слушание, а я не могу приехать, у меня гастроли. Так мы полгода разводились, и только когда я приехала в третий раз, пропустив один суд, меня спрашивают:

— Вы не передумали за это время? Ничего у вас не изменилось? Вы реально настаиваете на том, чтобы разойтись?

Я ответила, что не изменила своего решения и по-прежнему хочу развестись. А Коля по-прежнему был против, он лишь повторял, что суд не должен разваливать семью. Но закон был на моей стороне, и на третий раз нас все-таки развели.

Когда я была в положении, Коля показал свой характер, и тогда я очень насторожилась и поняла, что поспешила, что это совсем не тот человек, с которым я хочу идти по жизни, но делать было нечего, надо было жить дальше и как-то подстраиваться. Он совсем не хотел принимать меня как жену-певицу. Чаша семьи и брака раскололась окончательно, когда я встретила в своей жизни «Аленделона», но об этом немного позже, а пока сцена для меня стала главным смыслом жизни. И самой большой ошибкой Коли было поставить мне однажды ультиматум, заявив: «Или я, или сцена». Я выбрала сцену.

Когда я стала ездить на гастроли, то просто поняла, что у меня нет желания вернуться к этому человеку, уже нет былых чувств. Сцена меня полностью поглотила. Я была в своей стихии. Жаль вот только, что сынишку нельзя было таскать с собой. Я уезжала на месяц, на два, а Алешка рос с бабушками и дедушками — я приезжала урывками и с подарками. Естественно, я все время звонила, каждый день разговаривала по телефону и постоянно была на связи. Домой я регулярно привозила деньги, которых в таком количестве мои родители никогда не видели. Бабушка с дедушкой всю жизнь трудились и дома, и за границей, мы жили, в принципе, хорошо, но таких денег никто даже и представить себе не мог! Если на телефонном узле я зарабатывала 80 рублей в месяц, то в «Мираже» стала получать по 25 рублей за один концерт, а концертов могло быть 20−30, а то и 40 в месяц, и, конечно, теперь моя семья ни в чем не нуждалась. Правда, я совершенно не умела копить деньги: заработала — потратила, купила ребенку лучшую коляску, брючки, курточку, маме с бабушкой по шубе. Шубу, кстати, мама очень жалела, берегла, надевала всего пару раз. И после очередной моей просьбы надеть шубу мы с ужасом обнаружили, что надевать больше нечего, так как ее съела моль.

Как оказалось, мама периодически созванивалась с Симой (мамой Сергея) и однажды рассказала ей, что я разошлась с мужем. Я уже не помню, то ли Сережа мне позвонил, то ли я ему, но мы опять встретились, когда у меня появилось окно между гастролями, и у нас снова вспыхнули чувства — мы сблизились. Но я практически сразу поняла, что все прошло и остыло, — больше мы не встречались и не звонили друг другу… Через несколько лет я узнала, что он женился и у него двое детей. Это была моя первая, сумасшедшая любовь, думаю, что не всем людям доводится испытывать в жизни подобные чувства.

Прошло много лет, в журнале «Караван историй» я рассказала о своей первой любви к Сергею, тепло отозвалась о его маме. Я мечтала, чтобы этот журнал попал ему в руки и он прочитал нашу историю. Через несколько дней раздался звонок маме.

— Привет! Ты меня не узнаешь?

— Нет, не узнаю.

— Это Сима.

— Сима?! Привет! Как ты мой номер еще помнишь, прошло столько лет с тех пор, как мы разговаривали последний раз. Как дела?

— Да ничего, живем потихонечку. Внуки.

Так, слово за слово, они разговорились.

— Вот прочитала в «Караване» статью. Очень обрадовалась, что Наталочка не забывает Сережу.

— Это так, — ответила мама, — я тоже недавно прочитала, это же была самая первая любовь! Натуля очень хотела, чтобы вы с Сережей увидели и прочитали эту статью.

— Я увидела, а Сережа уже никогда не увидит.

— Почему? Что случилось?

— Несколько лет назад мы его похоронили. Ему было 45 лет, он умер от сердечного приступа.

— Да что ты, ужас-то какой! Симочка, прими мои соболезнования…

Когда мне мама об этом сказала, я заплакала. Это было как гром среди ясного неба. Историю нашей с ним любви я пронесла через всю свою жизнь. Это были самые яркие ощущения, эмоции, была вера в сказку, в своего принца, которого я нашла сама, потом было расставание и снова любовь. Наломала я дров или нет, сейчас уже трудно понять…

Незадолго до его смерти мы с ним случайно столкнулись в универмаге «Москва». Сережка жил в соседнем доме от него. Я знала, что он женат, у него своя жизнь, у меня своя. Но много лет, каждый раз, когда я проезжала мимо этого дома, мое сердце начинало биться чаще и я сразу вспоминала Сергея. Каждый раз, заходя в универмаг, я тоже думала о нем. И даже боялась случайно столкнуться с ним. Но именно так и получилось.

Моя близкая подруга Таня Молчанова встретила меня рано утром на вокзале после гастролей, из поезда я вышла ненакрашенная и уставшая. По дороге мы заехали в универмаг «Москва» что-то купить. Заходим в кондитерский отдел, и я нос к носу сталкиваюсь с Сережкой. Не думая ни секунды, я развернулась в противоположную сторону и рванула к выходу. Я бежала от него как от огня.

Когда меня догнала Таня, она спросила:

— Что с тобой? Ты куда так припустила? Привидение увидела?

— Я Серегу Силакова увидела.

— Ну что с того?

— Я не накрашена, не хочу с ним встречаться в таком виде. Он увидит мои морщины и будет разочарован. Пусть помнит меня красивой.

В общем, такой у меня случился бзик. Если б знать, что судьба больше вообще никогда не даст мне шанса увидеть его и перекинуться парой фраз, я бы тогда ни за что не убежала…

После развода с Колей я с сыном перебралась опять жить к бабушке и по-прежнему постоянно моталась по гастролям. Как-то между гастролями группы «Мираж» у нас были съемки в «Останкине». И в перерыве Света Разина говорит мне:

— Сегодня к нам сюда подъедут люди, они заинтересовались нами и хотят предложить работу. Ты вечером свободна?

— Ну как свободна? Относительно. Нужно бежать домой к ребенку, ты же знаешь.

— Да ничего страшного, надо поехать с ними в ресторан, поужинать. Это займет часа полтора. Нужно будет пообщаться насчет гастрольного тура. Ну, скажешь дома, что съемки затянулись…

— А как мы поедем, на чем и где этот ресторан находится?

Светлана всегда была боевая:

— Они за нами сюда подъедут на машине, я обо всем договорилась, доверься мне. Главное, послушаем, что они нам предлагают, какие деньги, какие города, а дальше будем решать.

Думаю, ей просто понравился один парень, который к ней подошел вечером в ночном клубе, где мы накануне работали. Он попросил ее телефон, потом позвонил, представившись гастрольным агентом «Москонцерта», и предложил встретиться с нами обеими в ресторане.

Подъехала черная «Волга», и мы со Светой подошли к машине. Как сейчас помню, я была в норковой шубке, которую мне привезла из Канады тетя Наташа. Из авто выскочил приветливый парень, поздоровался и, открыв заднюю дверь автомобиля, предложил сесть. Я запрыгнула первая и села на заднее сиденье; в этот момент тот, кто был за рулем, повернулся ко мне и, улыбаясь во все тридцать два зуба, произнес:

— Добрый вечер!

— Добрый вечер! — отвечаю я и понимаю, что вижу перед собой «Аленделона», красавчика, о встрече с которым мечтает каждая девушка. Он посмотрел мне прямо в глаза — и все. Мое сердце забилось со страшной силой. Я никогда прежде не понимала суть выражения «любовь с первого взгляда». И вот она меня настигла в одно мгновение.

Как выяснилось спустя некоторое время, целью этого молодого человека была я, он просто хотел со мной познакомиться, но пошел обходным путем, потому что подумал, что я вряд ли соглашусь на встречу и вряд ли дам ему свой телефон. Вот по этому поводу и был разыгран грандиозный спектакль, в котором поучаствовали даже работники ресторана.

Но не буду забегать вперед. Когда все сели в машину, красавчик за рулем представил своего друга.

— Знакомьтесь, это Сергей Вознесенский.

— Вознесенский? Сын того самого Вознесенского? — переспросила я.

— Вы попали в точку, это его сын.

— И меня тоже зовут Сергей, не запутаетесь, очень удобно.

Хотя настоящее его имя было Костя, но об этом я узнала месяца через два после знакомства. Они с другом оба представились Сергеями. Мы приехали в ресторан, который был на втором этаже гостиницы Центрального дома туриста. Позже выяснилось, что мой новый знакомый знал, что я живу в этом районе, поэтому и выбрал этот ресторан. Мы поднялись наверх, и я обалдела от изобилия на столе: икра красная, икра черная, балык, рыба такая, рыба сякая, горячие блюда, шампанское — стол ломился от угощений. И тут начинает разыгрываться пьеса в трех действиях. Официант, с которым «Аленделон» заранее договорился, видимо за деньги, обращался к нему только по имени-отчеству — Сергей Васильевич, все время перед ним раскланивался и периодически вызывал к телефону (мобильных в ту пору еще не было). Возвращаясь за стол, наш новый знакомый сообщил, что должен подъехать главный человек из «Москонцерта» и якобы он только помог организовать встречу с нами.

— Все вопросы с вами будет решать Виктор Никифорович.

Вот сидим мы со Светой, хлопаем глазами, ждем босса, который должен приехать и все нам разложить по полочкам. Вскоре выяснилось, что «наш покровитель» застрял в пробке, поэтому мы начали ужинать без него.

Нам налили шампанского. Когда стали произносить тосты, я сказала:

— Мне нужно домой. У меня маленький ребенок.

— Вы же здесь где-то рядом живете?

— Да, недалеко.

— Не переживайте, мы вас отвезем. На улицу Обручева? — спросил он.

Я очень удивилась, откуда он знает, куда меня везти, и ответила, что он почти угадал. Но мне надо еще ближе: через 3 дома на Ленинский, пешком пять минут.

Прошел час, шампанское слегка ударило в голову. С телефонным звонком опять все повторилось по той же схеме, но на этот раз тот, кого мы ждали, по странному стечению обстоятельств неожиданно уехал на деловую встречу.

Мы со Светкой переглянулись, и я ей говорю:

— Ну, зашибись…

— Да ладно, зато посидели хорошо.

После ужина в ресторане мой герой-красавчик «Сережа» довез меня до бабушки, а второй друг, «сын» известного поэта Вознесенского, взял такси и повез домой Свету. У подъезда мой провожатый попросил номер телефона, извинился, что босс так и не приехал, и предложил завтра встретиться за чашечкой кофе. Мы встретились один раз, второй, попили чай-кофе. Мне было уже неважно, сделает ли «Москонцерт» какие-то гастроли или нет, я уже влюбилась и летала на крыльях этой любви. Как выяснилось позже, никакого босса вовсе и не было, он все это придумал и обставил наше знакомство, как настоящий Остап Бендер. Самое дурацкое, что я все время звала его Сергеем и видела даже в этом какой-то знак, а оказалось, что и имя у него было совсем другое, и машина «Волга» не его, а он лишь водитель какого-то генерала. Но мне это все, как вы понимаете, уже было неважно. Главное, что он был рядом.

Позже он рассказал мне свою историю: он был мастером спорта по верховой езде и попал в одну неприятную ситуацию. Он был жокеем на ипподроме, где регулярно устраивались скачки. Кто-то дал ему с другом приличную сумму денег: им надо было придержать лошадей. Они один раз придержали, второй раз — и получили хорошие деньги. Им эта история понравилась, и стали они таким нечестным способом зарабатывать себе на жизнь. Со временем кто-то их заподозрил, и за ними установили слежку. В следующий раз, когда они опять придержали коней, их взяли под белы рученьки и отправили на 101-й километр, осудив по статье «мошенничество» и конфисковав все имущество. Но я в этом ничего не понимала, может, он опять приврал. Может быть, он говорил это для того, чтобы показать, что они живут достаточно бедно. Когда я приехала к нему домой, чтобы познакомиться с его семьей, то подумала, что у них действительно все конфисковали: лет сто было и мебели, и паласу под ногами. Сестру он предупредил по поводу своего придуманного имени, а вот мамы дома не было. Мы сидели за столом, пили чай, и вдруг пришла мама, которая прямо с порога сказала:

— Костик, ну давай знакомь меня со своей девушкой.

— В смысле? Почему Костик? — удивилась я, почти подавившись конфетой.

Сестра Лена стала помогать ему выкручиваться, а я уже поняла, что они стали городить огород, и сказала:

— Говорите как есть. Вы меня уже совершенно запутали!

— Ты понимаешь, Косте никогда не нравилось его имя, и вот он поменял его на Сергея, — пролепетала сестра.

— Да? Как интересно. Дайте посмотреть паспорт, — решительно потребовала я.

Приносит он паспорт, а там написано: Константин Терентьев.

— Что же вы мне лапшу на уши вешаете?

— Мне правда не нравится мое имя, — опустив голову, сказал он.

— Ты что предлагаешь, чтоб я тебя Сергеем звала? Это же полный бред. А начальник тебя как зовет? А друзья? Родные?

— Костя, — тихо произнес он.

— А почему тогда я тебя Сергеем зову?

— Просто мне всегда так хотелось, и я не верил в то, что у нас все пойдет дальше первой встречи, вот и решил представиться Сергеем.

С того момента я стала звать его Костей. Но периодически путалась, и меня это ужасно злило. Зачем было столько времени врать!

Меня мучил вопрос, почему он не ко мне, а к Свете Разиной знакомиться подошел? Как выяснилось потом, это были обходные пути, уж очень неприступный вид имела я на сцене, и он решил, что я его сразу отошью. Еще оказалось, что как только появилась группа «Мираж», он постоянно слушал ее в машине и балдел.

(Небольшое отступление. В 2018 году во время съемок программы «Как стать миллионером» ко мне подошла администратор и сказала, что знала моего мужа Костю Терентьева. В юности они дружили. Однажды, гуляя, встретили цыганку, и она нагадала: девушка выйдет замуж за мужчину, чье имя будет начинаться на букву «И», а молодой человек женится на женщине, в имени которой первой буквой будет «Н».

Я была поражена этой историей. Выходит, Костя искал женщину с именем на «Н»? И может, поэтому он придумал себе сказку про меня?!)

Однажды он ехал со своими друзьями, которые тоже восторгались нашими песнями:

— Как нам нравится эта группа, мы от нее кайфуем!

— Это моя девушка поет, — заметил Костя.

— Не может быть!

— Я вам клянусь, это моя девушка! Я с ней встречаюсь!

— Хорош врать! Или тогда познакомь нас с ней!

— Не верите? Я вам докажу, не переживайте, скоро познакомлю.

Терентьев начал делать все, чтобы познакомиться со мной. Он имел определенный авторитет в глазах друзей и, конечно, боялся его потерять. А наврал он им про наши якобы отношения за несколько месяцев до настоящего знакомства.

— Ну, давай зови друзей, будем предъявлять им меня в качестве вещественного доказательства, — сказала я.

Через несколько месяцев он сделал мне предложение, и я, конечно, согласилась. Костя умел ухаживать так, как никто другой. И дверь машины откроет, и руку подаст, и через лужу перенесет, и цветы, и дорогие духи — все так и было. Он был галантен и внимателен, умел говорить сладкие речи и комплименты, и моя крепость рухнула под натиском его чар.

Мы очень много гастролировали по Советскому Союзу и однажды отправились в очередную поездку. Основным нашим директором был на тот момент Саша Букреев, лучший друг Андрея Литягина. Это потом я узнала, что Саша финансировал все записи «Миража» и покупал нужное для аранжировок оборудование. Но почему-то в этот раз с нами на гастроли поехал совсем другой человек. Звали его Андрей Разин, однофамилец моей напарницы Светы. Я пару раз видела его раньше в сборных программах: это был худенький симпатичный брюнет, и выступал он все время в полосатом костюме, прямо как настоящий Остап Бендер, а уж по хвастовству и нереально буйной фантазии, думаю, Остап ему в подметки не годился! Но его талант раскрывался постепенно.

На гастролях Андрей отвечал за наше размещение в гостинице, обед и своевременный выезд на площадку. Однажды мы ехали с ним на такси, и он завел разговор:

— Ты знаешь, я тут хочу одного мальчика из детского дома забрать. Его зовут Юра. Он вот такие песни поет! — произнес Андрей и поставил кассету с песней «Белые розы». — Как тебе?

— Ну, так, ничего вроде. Жалобно поет.

— Вот именно, жалобно, поэтому это будет хит, я тебе точно говорю! Я поеду в Оренбург и заберу этого мальчика из детского дома. Ему скоро должно исполниться 16 лет. Народ у нас жалостливый, и успех нам будет обеспечен.

— Это очень благородно с твоей стороны, — сказала я.

И тут Андрей резко сменил тему.

— Слушай, а ты в курсе, что помимо тебя по стране ездит еще куча «Миражей»?

— Как тебе сказать, я что-то такое слышала, но толком не вникала.

— Ну и зря не вникала. Вот одна солистка поехала в Сочи, другая — в Ригу, третья — еще там куда-то в теплые края, только тобой одной они затыкают разные дыры: Владивосток, Камчатка, Комсомольск-на-Амуре. И как ты все это терпишь, не понимаю. Давай вместе уходить. Я буду заниматься новой группой, буду твоим директором и поставлю тебя на ноги.

— Я и так нормально стою на ногах, залы, стадионы собираю, деньги на жизнь зарабатываю и любимым делом занимаюсь.

— Да ты меньше их всех зарабатываешь, — не унимался Андрей, — я тебе глаза сейчас открою!

— Почему я меньше всех зарабатываю?

— Да потому что ты никому не даешь, ни с кем не спишь, хотя это одно и то же.

— А другие, что ли, спят?

— Ты прикидываешься или и впрямь такая дура, не понимаешь?

— Да, я, наверное, наивная дура.

— Эх ты! Тобой пользуются. Я бы на твоем месте давно ушел. Ты меньше всех зарабатываешь, — твердил мне Андрей весь гастрольный тур.

Я тогда ему не поверила, но через несколько дней узнаю, что моя напарница Света Разина получает 75 рублей за концерт. А вскоре она сама об этом проболталась на очередных гастролях.

Я ее спросила:

— Света, если не секрет, какой у тебя гонорар?

— Я 75 рублей получаю за концерт.

— Как 75 рублей? — вылупила я на нее глаза.

— А ты что, разве иначе? — удивилась она.

Я была просто шокирована, сплетни сплетнями, но что-то из этого оказалось правдой.

— Мой гонорар не менялся с самого начала, как мне установили 25 рублей, так я и продолжаю их получать, — сказала я ей.

Мне показалось, что Света уже жалела, что рассказала мне об этом. Ее, видимо, просили молчать, и, чтобы как-то выкрутиться из сложившегося положения, она добавила:

— Ну, понимаешь, у нас такая ситуация, я же с Соколовым, у нас с ним отношения.

Я про себя думаю: вот наглость! Все ездят, поют в основном под мою фонограмму и по 75 рублей получают за концерт, а я езжу за тридевять земель и по-прежнему моя ставка — 25 рублей. Где справедливость?..

А до этого я спрашивала у Литягина:

— Андрей, когда мы будем записывать песни для следующего альбома? У меня же постоянно гастроли. Я и дома-то не бываю.

— Ну вот сейчас после большого тура ты вернешься, будет пауза, «окно», так сказать, ты приедешь на студию, и мы все пропишем, пропоем. Материал уже есть.

Он так это сказал, что я была уверена: скоро будем записывать второй альбом. Только спустя годы я поняла, что во главе всего были деньги. «Мираж» работал как многостаночная мануфактура: Литягин не мог и, разумеется, не хотел терять деньги, станок печатает их со страшной силой. И зачем отрывать от производства рабочую лошадку, когда в Москве, под носом, есть другая певица со схожим тембром, и она споет.

Прошло время, мы съездили в тур, вернулись, опять съездили, а он мне все не звонит. Тогда я сама набрала его номер и в очередной раз спросила:

— Андрюша, привет, мы в Москве сейчас, когда мне к тебе лучше подъехать для записи альбома?

На что он мне совершенно спокойно ответил:

— А уже все записано. Суханкина спела. Я тебе принесу фонограммку, ты выучи, пожалуйста, и, как говорится, в путь!

Тут я просто взорвалась:

— Знаешь что, дорогой мой, вот и пойте, как хотите! Без меня как-нибудь справитесь! Если я и пела под «фанеру», то под свою, а под Ритину я петь не буду.

И тут меня понесло:

— Платишь мне 25 рублей, а Разиной — 75, у тебя существует несколько составов, которые ты отправляешь в лучшие места да на Черные моря, а мной только дыры затыкаешь. Разве это справедливо? Я же записала пять песен в альбоме и пропела все бэки на песнях Маргариты Суханкиной. А сколько городов я честно отпахала, принося тебе в карман кругленькую сумму! Почему ты так поступаешь со мной?

— Что тебя не устраивает? — перебивает он меня.

— Меня не устраивает, как ты ведешь свою игру. Я не считаю, твои деньги и никогда этого не делала. Ты обещал, что я вернусь с гастролей и мы запишем альбом. В итоге я не успевала прилетать, как ты отправлял меня в другие города. А теперь говоришь, что альбом уже записан и я должна петь под чужую фонограмму?

— Ты все сказала? А вот теперь послушай меня. Я композитор, и не нужно мне читать нравоучения. Либо ты принимаешь правила моей игры, либо нет, по-другому не будет!

— Неужели мы не можем поговорить по-человечески и пойти навстречу друг другу? — почти плакала я.

— Тебя завтра ждут с концертами в Саратове, так что лучше отдохни и собирайся на гастроли. Не усугубляй ситуацию, ведь до этого все было хорошо. Зачем что-то портить? «Мираж» популярен. Люди тебя боготворят, тысячи девчонок мечтают оказаться на твоем месте, а ты выпендриваешься! — И, не дожидаясь от меня ответа, он просто повесил трубку.

На следующий день я улетела на концерт, отработала, вернулась и опять звоню Андрею.

— Что тебя не устраивает на этот раз?

— Меня не устраивает моя зарплата, я хочу записывать новые песни, и давайте как-то между гастролями делать хоть небольшие перерывы! Я же не лошадь, мне тоже нужен отдых. В конце концов, у меня заболел ребенок, у него температура под 40. Я должна хоть несколько дней побыть дома и помочь родителям!

— Хорошо, побудь дома, лечи сына.

Вечером раздается звонок от директора Саши Букреева:

— Наташа, планы изменились, ночью у нас с тобой вылет.

— Ребята, да вы что! Я никуда не полечу! У меня болен сын, у него высокая температура. Меня больше месяца дома не было. Я же говорила Андрею, что не могу лететь. И он мне разрешил остаться дома на несколько дней!

— А я объясняю тебе, что ситуация поменялась и ты должна лететь! — надавил он на меня.

— Я не могу, Саша, войди в мое положение. У тебя же тоже дети есть.

— Есть, и с ними сидит моя жена, а у тебя есть аж две бабушки. И тебя ждут зрители!

— Я в первую очередь мать. Именно сейчас Леше нужен уход. Мое сердце разрывается, глядя на ребенка. Я не могу никуда лететь, тем более через пару часов. В таком случае я просто ухожу из группы.

— Тогда ты будешь уволена по 33-й статье, — произнес он и швырнул трубку.

Уволить по 33-й статье в советское время означало погубить жизнь человеку. Я не верила, что они так со мной поступят. В результате я так и не полетела. Таким образом, сказали мне на следующий день, я сорвала концерты и должна за это ответить. Это были нереальные разборки. Мы приехали с Костей на встречу в ООО «Союз», где лежала моя трудовая книжка. Я рыдала и просила:

— Пожалуйста, не надо меня увольнять по 33-й статье, вы же испортите мне трудовой стаж, меня больше не возьмут ни на какую работу.

Литягину было плевать на меня, он был непреклонен и написал: «Уволена за невыход на работу по статье 33». Спустя месяц, после уговоров и слез, он зачеркнул предыдущую запись и написал, что я уволена по собственному желанию. Так мы и разошлись.

После всего этого всем рассказывали, что я якобы не ушла из «Миража», а меня уволили из-за того, что я сею смуту в коллективе. И вечно чем-то недовольна. Нет, я сама была уже готова уйти, потому что не могла больше терпеть обман и позволять безнаказанно пользоваться собой. Я больше не видела для себя никаких перспектив в этом коллективе, поскольку следующий альбом был записан уже не мной. Я больше не находила общего языка с руководством, и мы не были подружками со Светланой Разиной, которая всегда чувствовала во мне конкурентку и явно недолюбливала меня. Кроме того, Разин прочистил мне мозги — чаша оказалась переполненной, и случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Я надеялась на Андрея Разина, что он, как и обещал, станет моим директором, и на этой ноте распрощалась с «Миражом».

Андрей Разин настолько был увлечен своим новым проектом «Ласковый май», что ему явно было не до меня. Я продолжала ездить на гастроли как солистка группы «Мираж» (так мы указывали в афишах). После ухода из «Миража» я приняла для себя решение, что больше ни одного выступления на концертной площадке под фонограмму не будет! Моя совесть не позволяла мне обманывать людей. Гастроли продолжались активно, но я могла уже сама регулировать свой график. И, конечно же, я продолжала исполнять те пять песен, которые записала в «Мираже». Репертуара было очень мало, и я решила сама написать песни. Так появился хит «Солнце горит», который тут же стали крутить буквально все радиостанции.

Следом за этой песней вместе с Леней Величковским мы написали «Улетает в небо шар», и она тоже стала популярной. Все думали, что это новый «Мираж», а бесчисленные студии звукозаписи по всей стране выпускали эти песни в сборниках, также причисляя их к «Миражу».

Каких у меня только не было гастролей! Вспоминаю один неординарный случай. Гастроли планировались в Тбилиси, и я не забуду их никогда в жизни! На афишах было заявлено несколько коллективов. Артистов разместили в престижной гостинице, на разных этажах. Не стану называть имени одного из солистов, но программу выстроили так, что я ее начинала, а он заканчивал концерт как «звезда». Я вышла на сцену и отработала свою программу живьем. После этого вышел он, довольный разогретой публикой, и, естественно, зазвучала фонограмма. Но зал отреагировал не так, как он ожидал, да я и сама такого не ожидала. Публика начала шуметь, возмущаться, люди выкрикивали:

— «Фанера»! Позор, вон со сцены!

Разъяренный солист выбегает за кулисы и кричит благим матом:

— Я уничтожу эту Гулькину, разотру в порошок. Она мне сорвала всю программу.

Мы пытаемся с ним объясниться. Я говорю:

— В чем я виновата, объясни мне, пожалуйста.

— Если бы я знал, что ты такая сволочь, то никогда бы тебя не взял. Из-за тебя меня освистали. Накричали, что я фонограммщик. Ты меня подставила, перед всеми опозорила!

— А ты не фонограммщик?

— Да пошла ты! Я тебе еще устрою сладкую жизнь! Тебе это не сойдет с рук! — орал он.

Я тогда не понимала всего грозящего мне ужаса. Но так как этот человек был организатором концерта и он меня позвал в турне, то именно он обеспечивал обратный отъезд, оплату гостиницы и выплату гонорара. Я понимала, из-за чего он так разозлился на меня, но ведь мы не обсуждали с ним, кто и как будет работать, да он прекрасно знал, что я пою живьем, как вообще-то и должны выступать все артисты!

А дальше произошло вот что… Мы с коллективом направились ужинать, а он со своей командой поехал в гостиницу. Они берут ключи от наших номеров и громят их: ломают мебель, кресла, разбивают посуду, даже зеркала в ванной комнате, выкидывают во двор ковер из моего номера. Мы приходим — нас уже ждет милиция, а работники гостиницы нам предъявляют счет. Я не сразу поняла, в чем дело, говорю: «Это не мы, зачем нам это делать? Давайте позовем нашего организатора, он все подтвердит».

— Его нет, все уехали полчаса назад. Они сдали свои номера, и у них все в порядке.

— Как уехали? А для меня информацию оставили?

— Нет никакой информации! Так вы будете платить или поедете в отделение?

Тут наконец-то я стала понимать, что произошло, но поверить в это пока не могла. Ничего себе отомстил! Я еще не получила от него денег за концерт, кроме незначительного аванса на еду, и у меня нет денег оплатить номера гостиницы, да и как улететь обратно домой с целым коллективом? Я не понимала, что мне делать, села на кушетку и разрыдалась. Мне было больно и обидно, что организатор концерта так со мной обошелся, и было бы за что… К счастью, милиционеры и работники гостиницы оказались хорошими людьми и, разобравшись в ситуации, позволили нам переночевать и дали время, чтоб уладить конфликт. У меня оставалось немного денег, мы позвонили в Москву и просили друзей и родных перечислить нам хоть какие-то деньги. Милиционеры провели проверку, убедились, что мы говорим правду и что действительно ни меня, ни музыкантов моей группы в гостинице на момент погрома не было. Слава богу, с нас не стали требовать оплаты ущерба, взяли деньги только за проживание. Оставшихся денег нам едва хватило, чтобы сесть в автобус и доехать до Ростова-на-Дону. Там нас уже встречали друзья, которые помогли купить билеты в Москву.

Вернемся к моей истории с «Миражом». Я уже сказала выше, что, покинув группу, продолжала гастролировать сама как солистка «Миража». На этом настаивал Костя Терентьев, к тому времени ставший моим законным супругом, он тут же объявил себя моим директором и стал устраивать мне концерты. Сейчас я понимаю, что я действительно не имела право этого делать, но тогда не было никаких договоров: ни письменных, ни устных. Мне ничего не сказали, никаких запретов не было, просто уволили и все.

Мы отправились на очередные гастроли. Зал был забит до отказа. Костя был достаточно предприимчивым человеком (чего стоит история нашего знакомства), и мне, конечно, следовало бы держать ухо востро. Но я его очень любила, буквально смотрела ему в рот и верила каждому его слову. А он откуда-то взял две песни из нового, еще не вышедшего альбома группы «Мираж» и прямо перед самым началом концерта сказал мне на репетиции:

— Сейчас я включу тебе пару песен, ты их послушай. Сегодня на концерте ты должна будешь их спеть.

Он включил в колонки музыку, я услышала голос Маргариты Суханкиной и сразу поняла, что это новые песни «Миража».

— Не буду я это петь, не хочу, — возразила я.

— Нет, ты споешь их сегодня на концерте. Это даже не обсуждается, ты должна, — настаивал он. В то время Костя выполнял не только обязанности директора, но и выходил на сцену клавишником. Он так захотел, хотя играть совсем не умел. Он бегал наперевес с большими клавишами, которые мы называли «расческа», имитируя игру, скакал на одной ноге, делал различные выпады, и у него это получалось очень даже артистично!

Мы спорили и ругались до хрипоты. Я твердо стояла на своем, что не стану петь эти песни, он отступил, но всем своим видом показывал, что очень обижен. Он даже перестал со мной разговаривать и до самого концерта не проронил ни слова. Вышли мы на сцену, идет программа, а он даже не смотрит в мою сторону. Заканчивается очередная песня, идут аплодисменты, Терентьев подает знак звукорежиссеру, и тот включает новый трек. Я была в шоке. Что мне оставалось делать? Только приложить микрофон ко рту и делать вид, что я пою. И так две песни подряд. После концерта у нас разразился колоссальный скандал, и я кричала:

— Зачем ты это сделал? Ты же знаешь, что я ушла из «Миража» именно потому, чтобы не петь под чужую фонограмму. А ты меня так подставил!

Но это, оказывается, было только полбеды, так как в зале был человек от «Миража», который записывал наш концерт, и, придя за кулисы, сказал, что отснял весь материал и что теперь нас обвинят в воровстве песен, и меня «КГБ закроет» как певицу. Позже в Москве были серьезные и долгие разборки, требование немалых денег. Я в этой ситуации выглядела полной идиоткой, да что говорить, я ею и была… Надо было просто повернуться и уйти в тот момент со сцены, но я боялась испортить отношения с Костей. И вообще, как бы это выглядело из зала, если бы я ушла, как объяснить публике и организаторам? Мне было до жути стыдно. Чем я лучше прочих «певичек», которые ездят и поют под чужие фонограммы? Ничем! Я была готова от стыда провалиться сквозь землю.

Терентьев понял, что совершил большую ошибку, но было уже поздно. Он просил прощения, обещал уладить этот конфликт. И в принципе уладил, откупившись немалой суммой. Вопрос был закрыт. Но я всегда переживала, вспоминая этот неприятный инцидент, в котором я в первый и последний раз в своей жизни оказалась невольной обманщицей своих дорогих поклонников. Со временем все потихонечку улеглось. Через какое-то время мы проводим концерт в Москве во дворце «Крылья Советов». Собирается полный зал, и на афишах по-прежнему написано: «Солистка группы “Мираж”».

Утром, в день концерта, я выхожу из душа с полотенцем на голове, в дверь раздается звонок. Бабуля, моя добрая душа, открывает дверь настежь, и в квартиру вваливаются два огромных бритоголовых амбала. Костя уже уехал на концертную площадку, а дома были только я, бабушка и Алешка.

— Здрасьте, вы Наталья? — в расхлябанной манере начинали они разговор. Не знаю, откуда я взяла силы и смелость, но я стала напирать на них, и мы все оказались на лестничной площадке возле лифта.

— Так, давайте на выход, кто вы такие, что вам надо?

Они, не ожидая такого отпора, попятились назад. Я и сама не ожидала от себя такой прыти. Я закрыла дверь квартиры и стала к ней спиной. В этот момент один из них говорит:

— Эй, полегче, дамочка, вы не поняли, кто мы?

— Я вижу, кто вы. Везде татуировки типа «Не забуду мать родную». Что вам надо от меня?

— У тебя сегодня должен быть концерт, — затем последовал трехэтажный мат и тюремный жаргон. — Ты либо не будешь выступать сама, либо с тобой вместе выходит настоящая группа «Мираж», потому что ты — не «Мираж». Если ты что-то вякнешь или попытаешься сделать по-своему, учти, мы знаем, в какой детский сад ты водишь своего отпрыска. Да и зря ты за себя не боишься, все под Богом ходим…

Это были открытые угрозы.

— Это все? Я поняла. — Я нажала кнопку лифта, он пришел, и незваные гости уехали, сверкая на меня злыми глазами. — Ну, в общем ты нас поняла.

Я зашла домой, закрыла дверь, села на коврике в коридоре и разрыдалась. У меня просто началась истерика. Кое-как успокоившись, я поехала на репетицию. Там я все рассказала Косте, и мы с ним пошли в кабинет к директору дворца. Заходим, а там сидят какие-то люди и среди них Литягин, Соколов и какая-то незнакомая мне блондинка. Я подхожу к Литягину и говорю громко, чтобы слышали все:

— Андрей, а по-хорошему, по-человечески нельзя было поговорить? Нельзя было просто самому позвонить мне и все сказать, а не подсылать бандитов?

— Наташа, ты не должна давать концерты в Москве, — заявил он, пропустив мои слова мимо ушей. — Ты уволена из группы, ты в ней не работаешь. И ты уже не солистка. Кстати, с чего ты взяла, что эти люди были от нас? Мы не присылали к тебе никаких бандитов.

— Да что ты говоришь? Они шли по улице, узнали, что у меня сегодня концерт, и решили просто зайти и попугать меня, а также запретить мне называться «Миражом». Ежу понятно, что это твои люди, которым ты заплатил денег или каким-то другим способом с ними рассчитался. Кроме тебя это никому не нужно. Зачем угрожать жизни моего ребенка и мне? Вы что, звери?

— Ты знаешь, извини, но не пойман — не вор, я к этому не имею никакого отношения. А сегодня будет так: ты работаешь первое отделение, а настоящий «Мираж» с новой солисткой работает второе. Ты последний раз вообще поешь эти песни.

В этот момент в кабинете зазвонил телефон — междугородный звонок. «Это меня!» — воскликнула худенькая блондинка и, сжав трубку, стала быстро лепетать на украинском языке. Тут я узнала в ней девушку из Киева Таню Овсиенко. Только теперь она похудела так, что я не сразу поняла, кто это, и не узнала. Да еще из шатенки превратилась в блондинку. Вот и новая солистка «Миража», догадалась я.

Тогда это был первый Танин выход на сцену. После того как я отпела свое отделение, я встала за кулисами и наблюдала за ее выступлением. Она исполняла только новые песни из второго альбома «Миража», а звучал знакомый голос все той же оперной певицы. «И вы после этого не мошенники?» — подумала я. Потом мы не один раз пересекались с ней на других площадках. Она уже очень уверенно держалась на сцене. Даже на популярнейшем телевизионном фестивале «Песня года» Таня вместе с Литягиным выходила получать диплом за песню «Музыка нас связала».

Шел 1989 год. Помню, как-то раз мы выступали с новым репертуаром на Дне города в парке Горького. Каким-то непостижимым образом на одном мероприятии оказались все трое: я, Татьяна Овсиенко и Светлана Разина, к тому времени тоже ушедшая из «Миража». Прибегает ведущий концерта и спрашивает:

— Наташа, как теперь тебя представлять публике? Сегодня же здесь выступает «Мираж» с другой солисткой, как бы путаницы не возникло.

В тот день приехало американское МТV, снимавшее празднование Дня города и советских артистов. Терентьев кого-то из них поймал за рукав и притащил в нашу гримерку:

— Знакомьтесь, вот популярнейшая советская певица, — показал на меня и наплел, что у меня своя железная дорога, свой поезд, свой вертолет и своя посадочная площадка и что русские звезды ничем не хуже, чем американские, не хуже Джексона и Мадонны.

Я держусь за голову и в то же время не могу выдать, что он врет. Но иностранцы явно ему поверили. Они одобрительно хлопали его по плечу и говорили «вэри гуд». После их ухода я высказала Терентьеву:

— Ты расписал им так, будто мы звезды мирового уровня.

— А почему бы и нет? — ответил он.

В этот момент ведущий снова забегает и спрашивает:

— Ну что, название придумали? Как вас объявлять? Уже пора на сцену.

— «Звезды» называй нас, — выпалила я, — группа «Звезды»!

Так родилось название. Татьяна Овсиенко вышла в составе «Миража», Светлана Разина назвала группу «Фея», а я свою — «Звезды». Так возникла в нашей поп-музыке группа, ставшая впоследствии достаточно популярной.

Однажды в августе на очередном концерте «Звезд» в Реутове ко мне за кулисами подошел мужчина, представившийся Сергеем Лавровым:

— Я ваш поклонник, я знаю все ваши песни, — и стал перечислять весь мой репертуар.

— Очень приятно, — ответила я.

— А вам случайно не нужен администратор? А коллектив? У нас музыканты есть на базе реутовского ДК. У них солист очень капризный, и у него вечно какие-то проблемы со здоровьем. Жалко мне этих ребят, хорошие парни пропадают.

Терентьев оценивающе посмотрел на Лаврова и сказал:

— Нам в принципе нужен такой человек. А ты можешь организовывать концерты, гастроли? (На нашем жаргоне это называлось «забивать».)

— Да, у меня все схвачено во многих городах, — похвалился Сергей.

В то время очень известен был Сергей Лисовский, создававший различные интересные программы, в том числе «50/50», — «Дискотека ЛИС’С». Это были очень модные как принято говорить сейчас, тусовки, на которые собирались тысячи людей.

— Нам было бы интересно поучаствовать в программах Лисовского и выступить на его дискотеках, — сказал Терентьев.

— Я знаю Лисовского, мы с ним учились в институте. Это мой приятель. Я все пробью, давайте только возьмем ребят-музыкантов.

Нам как раз был нужен коллектив, так как наш первый состав уже практически развалился. Мы согласились, ударили по рукам, и с тех пор эта группа и Сергей Лавров все время работали с нами. Сергей любил свою работу, он был очень ответственным, все доводил до ума, до совершенства. Если он ставил перед собой цель, то делал для этого все, он умел договариваться о гастролях и съемках. Благодаря его рвению мы снялись в самых популярных музыкальных телепрограммах. Я нарадоваться на него не могла! Такое счастье подвалило, вот это самый настоящий директор! Терентьев все-таки был мужем при жене, который собирает кассу после концерта. Музыканты играли живьем. Была очень доброжелательная атмосфера, все друг друга любили. Сергей меня все время называл «мать Тереза»:

— Что ты за всеми ходишь: поели — не поели, поспали — не поспали? Наташа, они же взрослые люди.

А я по-другому не могла, так как мы были одной дружной семьей. Сергей после каждого концерта прибегал и всех нас расцеловывал, обнимал:

— Ребята, какие вы молодцы, как вы круто отработали!

Меня и в одну щеку целует, и в другую. Я видела: человек искренне все это говорит, переживает за каждый концерт. Как-то раз он предложил принять участие в международном фестивале, который проводился под эгидой Всесоюзного объединения «Международная книга», главным призом которого были гастроли по Китаю. Мы, разумеется, обрадовались и согласились.

В конкурсе было несколько туров. Один за другим коллективы отсеивались, и оставались только лучшие, мы тоже были в их числе. Наступил финал, стали объявлять победителей. Мы стоим на сцене, у меня поджилки трясутся. Приз за третье место вручают каким-то артистам, потом кому-то за второе, думаю, ну все, мы точно первые. Объявляют первое место — и опять это не мы. Я расстроилась, и тут ведущий говорит:

— Гран-при нашего фестиваля и тур по Китаю достается Наталии Гулькиной и группе «Звезды».

Это было настолько неожиданно, что я даже заплакала. После объявления результатов к нам подошел высокий мужчина, звали его Владимир Топорков, и сказал:

— Вам нужно будет приехать в Министерство культуры, необходимо подписать множество документов.

Мы не верили до последнего, что поедем. Но в результате все-таки поехали. И это стало, пожалуй, одним из самых ярких воспоминаний в моей жизни.

Первым городом нашего тура по Китаю в 1990 году был Пекин. Меня встретили в аэропорту на огромном белом лимузине. На улице стояла жара 45 градусов, но машина была с кондиционером. До этого я никогда не ездила на таких машинах. Я даже не знала, что существуют устройства, которые могут охлаждать воздух. У нас окна открыл — вот тебе и кондиционер. А там весь салон из слоновой кости, вода, шампанское, цветы.

Мы ехали по городу, и везде висели мои цветные афиши (теперь это билборды). За месяц до поездки мы отправили в Китай несколько моих фотографий и мои клипы: «Солнце горит», «Мой маленький принц», «Дискотека». Оказалось, эти клипы целый месяц постоянно крутились по телевидению. А из обычных черно-белых фотографий сделали яркие цветные плакаты.

Нас привезли в отель, сказали, что все, что есть в холодильнике, можно есть. В местном ресторане от изобилия блюд разбегались глаза. После обеда нас отвезли во Дворец спорта на саунд-чек. Когда мы приехали в этот огромный Дворец спорта, я обомлела: это был гигантский стадион, я даже не представляла, какое количество людей он может в себя вместить.

— Неужели здесь будет полный зал? — с опаской спросила я.

— Будет, у нас давно все продано, — ответили мне.

Потом я и сама увидела, что этот стадион был забит до отказа. Мне сказали, что его вместимость 20 000 человек, но мне кажется, было гораздо больше.

Когда мы только прилетели в Пекин, я увидела на асфальте какие-то вмятины.

— Что это? — спросила я.

— Недавно в городе произошло восстание, его подавляла целая армия, по Пекину ездили танки. Через несколько дней дороги станут идеальными, все отремонтируют, — ответили мне.

Я также услышала, что они устроили показательный расстрел инакомыслящих на стадионе и даже продавали билеты для всех желающих посмотреть. Это делалось для того, чтобы другим было неповадно идти против власти. Но правда ли это, я утверждать не могу. А то, что в Китае жесткие порядки, знают все.

В этот же день я занималась с местным переводчиком и училась правильно интонировать китайскую песню. Эта песня была у них очень популярна. Наш китайский переводчик почему-то представился русским именем Юра. Нас это позабавило, и мы спросили, почему такое имя. Он ответил, что учился в Москве, в Университете Патриса Лумумбы, а там все переводчики брали себе русские имена.

Его очень забавляло, как я пою по-китайски, и он сказал, что у меня способности к этому языку.

В день концерта за пару часов до его начала в гримерку пришли парень с девушкой:

— Здравствуйте, мы русские, Игорь и Света! — произнес парень. — Мы из Москвы. Я живу на проспекте Вернадского.

— Это ж прямо рядом со мной! Очень приятно познакомиться, — ответила я.

Они нам принесли вареной картошки и целую кастрюлю жареных куриных ножек. Мои музыканты обрадовались привычной домашней еде, мы как следует навернули картошечки с курочкой.

Игорь, который все это принес, сказал:

— Мы сидим на самой галерке, с нами итальянцы, французы, русские из международного университета. Вы нас увидите по разноцветным фонарикам.

Мы обменялись телефонами и долгое время после возвращения в Москву поддерживали отношения.

— Не ждите сегодня аплодисментов, их не будет, — сказали нам перед выступлением.

Людям не разрешают аплодировать из-за того, что недавно в городе прошли волнения. Пока народ собирался в холле, все время звучало объявление на китайском языке, запрещавшее аплодировать во время концерта, дарить цветы, выбегать на сцену, брать автографы. Запрещавшее все.

— Как же так? — недоумевала и я, и мои музыканты.

— Нам нельзя хлопать из-за недавнего мятежа в стране, — сказал наш переводчик. — Ваш концерт вообще был под угрозой срыва, его хотели отменять, но так как его организация решалась на международном уровне, его оставили. Сегодня на вашем вечере присутствует министр культуры Китая со своей семьей. Он сидит в ложе.

— Хорошо, я вас поняла, без аплодисментов так без аплодисментов. Безопасность превыше всего.

Пора идти на сцену. Вышел ведущий, который минут пятнадцать рассказывал публике, кто сейчас будет выступать. Потом он нас объявил, музыканты выбежали на сцену, встали за инструменты. Я услышала знакомый отсчет барабанных палочек, и концерт начался. Я вышла и запела песню «Дискотека», затем остальные свои песни. Также было заранее оговорено, что мы исполним «Калинку», «Подмосковные вечера» и «Катюшу». Когда между песнями я что-то говорила, делая подводки к песням, переводчик тут же это переводил всем присутствующим. При этом мне приходилось крутиться на 360 градусов, потому что люди, сидели вокруг на трибунах. Я все время извинялась перед теми, к кому мне приходилось поворачиваться спиной.

В середине концерта кто-то попытался докинуть до сцены фотографии. Тут же подбежали полицейские, и неудачливого зрителя буквально вытащили с трибуны. Зал начал гудеть. Потом ему скрутили руки и увели. Я не знала, как себя вести. Представляете, стадион шумит от возмущения! Возможно, боялись провокаций во время моего выступления. Потом оказалось, что это была фотография с близнецами, а зритель всего-навсего хотел получить на ней автограф. Кажется, в то время по китайским законам в семье нельзя было иметь больше одного ребенка. Если в семье несколько детей, то паспорт получает лишь один, остальные считаются незаконнорожденными, их официально не регистрируют и не выдают паспорта. Но если рождается двойня, то официально признают обоих детей. Для них это высшее счастье.

Как только раздавались первые аккорды песен, которые мы отправляли в Китай, зал начинал стонать, визжать, свистеть. Я сначала не поняла, освистывают меня или происходит что-то другое. А оказалось, они так ликуют, приветствуют песню. Так как им не разрешили аплодировать, после каждой песни они начинали стучать попеременно по полу то правой, то левой ногой, в итоге зал сливался в едином ритме. У нас аж дух захватывало!

В перерыве между песнями прибегает Лавров и говорит:

— Сейчас министр культуры Китая поднимется к тебе на сцену. Ты его поприветствуй, скажи какие-то теплые слова. Вечером у нас неофициальный прием и банкет.

Выходит министр культуры с делегацией и переводчиком. В зале полнейшая тишина, все внимательно слушают. Выносят огромную корзину цветов. Я вглядываюсь, а они искусственные. Думаю, вроде пока не помираю. У нас же принято дарить живые цветы. Позже мне объяснили, что у них наоборот — это очень хороший тон. Живые завянут, а это память навсегда. Министр культуры эту корзину поставил к моим ногам и произнес приветственную речь, потом повернулся ко мне и пожал мне руку. Зал взорвался одобрительными возгласами. А следом и вся делегация стала жать нам руки. Так у них принято выражать уважение. Затем мы продолжили концерт. Песню на китайском языке я поставила в финал программы. Только пошли первые аккорды, как люди, сидящие в зале, узнали песню, потому что она в то время была в Китае самой популярной. По Дворцу спорта прокатился гул восхищения и удивления, и тут зал внезапно замер, как по команде. Все стали вслушиваться, на каком языке я сейчас буду петь. Я запела на китайском языке, и здесь произошло невероятное. Взрыв эмоций, нарастающий гул, переходящий в стройное пение всем стадионом. Позже мне рассказали, почему была такая реакция: слушатели не ожидали, что я буду петь на их родном языке. Несмотря на то что я пела, подглядыввая в текст, это их тронуло до глубины души. Пекин был взят!

После концерта был банкет в ресторане «Золотая утка». У каждого на столе стояли таблички, где кто сидит. Когда все расселись, стали подавать различные блюда. Их было такое огромное количество, что я сбилась со счета. Наш переводчик Юра потом сказал, что за время таких банкетов гостям приносят до 300 различных наименований блюд. Здесь я впервые попробовала нереально вкусную утку по-пекински, которую как элемент шоу шеф-повар искусно разделывал на наших изумленных глазах.

Министр культуры Китая и его супруга сидели напротив меня. Кто-то периодически вставал и произносил речь, нам переводили: наши китайские партнеры благодарили нас за то, что мы посетили их страну и показали свое мастерство. Я была первой советской поп-певицей, выступавшей в Поднебесной. До меня приезжали только цирк, опера, балет и фольклорные коллективы.

В Пекине мы находились 4–5 дней, дальше наш гастрольный тур должен был продолжиться на юге Китая. Все было настолько грамотно организовано, что у нас даже оставалось время познакомиться с достопримечательностями страны. Погуляв по Пекину, мы отправились на развал — так называются местные рынки. Как говорится, «по улицам слона водили». За нами гуськом шла огромная толпа, просто разглядывала нас, как обезьян в зоопарке, они все время тыкали в нас пальцами и смеялись. Больше всего им понравился наш клавишник Александр Чижов, они приходили в восторг от его гигантского роста. Китайцы не видели белокожих людей (кроме американцев). А тут целая делегация ходит, да блондинка еще, да ее афиши везде висят. Дети табунами скакали вокруг нас. Смотрели с открытыми ртами. Я на рынке брала в руки нижнее белье — толпа начинала хохотать. Я говорила:

— Господи, я даже трусы с майкой не могу себе спокойно купить. Что здесь смешного?

— А ты не покупай здесь, где-нибудь в другом месте купишь, — советовал кто-то из ребят.

Как-то в лифте отеля, когда мы поднимались вместе с китайцами, я обратила внимание, что у них все время пищит висящий на поясе черный квадратик. Человек его снимал, что-то с ним делал, нажимал пальцами и вешал обратно. Потом я узнала, что это пейджер. У нас такого тогда еще не было и в помине. И только через год после того, как мы вернулись, у нас тоже появились пейджеры. А я по наивности думала, что мы более продвинутые, чем они.

Однажды после очередной прогулки переводчик Юра нам сказал:

— Завтра вы поедете на Великую Китайскую стену. Экскурсия начинается с 7 утра.

— А позже нельзя? — переспросил кто-то из музыкантов.

— Нет, у нас потом другие планы. День будет очень насыщенным.

Юра уже понял, что нам всем только бы сувениры купить, а больше ничего и не нужно. До этого нас возили в великолепный национальный парк, мы, конечно, там гуляли, но больше времени носились по сувенирным ларькам.

— Вы посмотрите, какая архитектура! — говорил гид.

— Да, очень красиво, — соглашались мы и бежали дальше.

На следующий день в 7 утра мы уже были у подножья Великой Китайской стены.

— Дорогие мои, зная ваше пристрастие к магазинам, мы в них пойдем после того как наша экскурсия закончится. Вы подниметесь на стену, и каждый из вас должен обязательно пройти все это количество ступенек, потому что есть старинная китайская легенда: тот, кто поднимется по самой вертикальной лестнице, навсегда избавится от всех проблем и трудностей, и в жизни ему будет всегда сопутствовать удача. И не вздумайте развернуться и идти назад, — добавил, — а то ваше заветное желание не исполнится. А я вас буду ждать внизу, и потом мы отправимся за покупками…

Мы взбирались по ступенькам все выше и выше, любуясь открывающимися внизу красотами. Было жарко, солнце палило с каждым часом все сильнее. Несмотря на раннее утро, на стене было много туристов, особенно японцев, закрывавшихся от солнца зонтами, на которые мы натыкались разными частями тела. К тому времени мы прошли уже половину пути, а ступеньки становились все круче и круче. В итоге я устала и сказала своим музыкантам:

— Ребята, я больше не могу. Вы как хотите, можете преодолевать весь путь до конца, но из-за этих зонтов, которые меня всю искололи, я дальше не пойду.

Я и еще несколько ребят стали спускаться вниз по боковой лесенке, их там было много с обеих сторон стены. Мы спускались, ища глазами нашего Юру, чтобы с ним случайно не встретиться, а он сам нас вычислил, внезапно вышел из-за угла и сказал:

— Я вам что сказал делать? Почему вы здесь? Какие же вы, русские, странные, неужели вам не интересно преодолеть себя, — расхохотался он, и мы все тоже захохотали.

Но двое музыкантов из нашей группы все-таки дошли до самого верха.

В Пекине мне надарили море подарков, которые переезжали вместе с нами из одного города в другой и все время множились. В каждом городе были банкеты по случаю приезда/отъезда и обязательно подарки. Гастроли были запланированы в семи городах. Мы не везде могли лететь на самолете, где-то переезжали поездом. Лето, жара, июнь. В купе были огромные вентиляторы, которые работали во время движения, но как только поезд останавливался, вентилятор тоже останавливался, и становилось невыносимо душно. С нами ездила целая делегация. Во-первых, люди, которые бесконечно снимали про нас фильм, где бы мы ни находились: на концерте, за обедом, на прогулках по городу. Складывалось ощущение, что оператор следил за каждым нашим шагом.

Из Москвы мы взяли с собой в качестве сувениров матрешек и шоколадки «Аленка». Когда мы подъезжали к очередному городу, нам сказали, что нас будут встречать китайские пионеры, и мы решили наконец-то раздать детям наш шоколад, а то он уже давно весь расплавился. Я вышла из вагона, увидела оркестр, детей, телевидение, весь перрон был забит людьми, нас встречали как национальных героев, со всеми почестями. Было очень приятно.

Меня поражала и восхищала китайская кухня: мясо, морепродукты, рыба. В Гуанчжоу нас привезли в ресторан, где стояли клетки с разной живностью, это были голуби, жабы, рыбы, крысы.

— Это зоопарк, что ли? — спросила я, увидев все это.

— Нет, это престижный ресторан. Ты сейчас укажешь пальцем на того, кого ты хочешь съесть, тебе тут же это приготовят.

— Я не хочу ничего этого. А есть что-нибудь европейское?

— Конечно, нет. Вы же в Китае, вот и пробуйте нашу национальную кухню.

Когда Сергей Лавров увидел эти клетки и аквариумы с живностью, ему стало плохо. Сбоку от места, где мы сидели, какое-то животное все время издавало непонятные звуки, похожие на блеяние овцы.

— А кто это у вас блеет? — спросила я.

— Это варан. Может, хотите его попробовать?

— Нет! — хором рявкнули мы.

— Я этого есть не буду! А можно мне просто сварить курицу? — спросил Лавров.

— Без проблем, конечно, можно.

Мы сели за стол. Перед нами стоял котел, в который налили воды, она закипала прямо у нас на глазах, а две китаянки периодически опускали в кипяток какие-то травы, сухофрукты, разного цвета мясо и длинную лапшу. Пока готовилось основное блюдо, нам принесли легкие закуски. Но все было очень острым. Аромат от котелка шел потрясающий. Мы все были в предвкушении. Лаврову же отдельно приготовили курицу, он ел ее и был счастлив.

— А где у вас туалет? — спросила я.

— Вон там домик, идите туда.

Я прихожу — нет туалета. Захожу в помещение: там ровный пол, ни унитазов, ни дырок. Я выхожу обратно:

— Подскажите, может я не туда зашла?

— Туда, туда.

— А как же здесь в туалет ходить?

— Как обычно ходите в туалет, так и тут сходите.

— Простите, но у вас же здесь нет унитаза, ничего нет.

— А он и не нужен. Вы идите, не переживайте, у нас такие обычаи. Всё уберут.

Мне даже расхотелось. Я вернулась к ребятам и рассказала им про местный туалет, все были в шоке.

Блюдо от шеф-повара всем очень понравилось. Мы поблагодарили за вкусный обед, сели в автобус и уехали. Чем дальше мы продвигались в глубь страны, тем чаще менялись диалекты и наречия. Даже Юра уже не понимал местную речь, и нам дали еще одного переводчика. А мои музыканты научили Юру ругаться матом и говорить слово «телка». Он долго не понимал, о ком речь, и думал, что это корова.

— О, телки пошли! — сказал кто-то из ребят.

— Где телки? — переспросил Юра.

— Вон идут.

— Так это же девушки.

— Это у вас девушки, а у нас телки, — и они ему быстренько все объяснили. И уже через пару дней он матерился и первый кричал на ломаном русском, глядя в окно: «Смотри, тёльки, тёльки идут!» Это было очень смешно.

Мы отработали почти все концерты, оставался последний на острове Гуанчжоу. За день до него у нас был выходной, и мы отправились на океан купаться и загорать. Периодически мы брались за руки и бежали все вместе в воду, навстречу большим волнам. Нас крутило, переворачивало, мы смеялись, когда выходили на берег. Лифчик сползал на уровень пупка, плавки — до колен, мы досыта накупались и нахохотались. Я взяла надувной матрас и на мелководье плавала на нем. А потом я заснула на матрасе и обгорела. Когда меня увидел главный сопровождающий, у него расширились глаза, и он спросил:

— Что это? Как это? Почему?

Я посмотрела на себя в зеркало и не знала, что на это ответить. Я была красная как, вареный рак. Последний концерт для меня был самый тяжелый, потому что я выступала с температурой. Перед этим жена Лаврова Ольга, видимо, от незнания, протерла меня одеколоном на спирту и еще сильнее обожгла мою сгоревшую кожу. Мне было очень плохо. Невозможно было надеть костюм. На сцене установили огромные вентиляторы, и это было единственным спасением от дикой жары и моего внутреннего жара. Концерт, как и все предыдущие, прошел превосходно.

По завершении тура мы вернулись обратно в Пекин, откуда должны были через пару дней улетать в Москву. Ко мне в номер пришел Сергей Лавров и сказал:

— С тобой хотят сделать рекламу шампуня и запустить этот ролик по телевизору. По сюжету ты моешь голову, вся в пене.

— А денег-то дадут? — сразу поинтересовался Костя.

— Дадут, конечно. Да и нам не помешает реклама на дальнейшую перспективу.

Я согласилась. Приехала съемочная группа, выставили свет, камеры и несколько часов снимали все это. Реклама этого шампуня крутилась по китайскому телевидению, Как сказал Лавров, нам заплатили гонорар, как за отработанный концерт. Правда, сколько это, я не знала..

Тур был завершен. Мы улетали домой немного грустные, так как нам все очень понравилось и не хотелось уезжать. Я поправилась размера на два, потому что постоянно ела креветки, гребешки, крабов. Но меня это особо не расстраивало.

Китай оставил во мне неизгладимое впечатление и любовь навсегда. Я привезла оттуда огромное количество вееров, лосин, шиньонов, которые потом использовала в своих концертах. Через некоторое время все это вошло в моду у советских женщин. Я обратилась к Сергею Лемоху из группы «Кар-Мэн» с просьбой написать песню про Китай. Он согласился, написал мелодию, а я придумала слова. Записывались мы на студии «Гала», где директором был Аркадий Укупник. Алла Борисовна Пугачева тоже приходила туда записывать свои песни. Как сейчас помню, она была вместе с Сергеем Челобановым, в кружевном коротком черном платье и огромной черной шляпе. Вся красивая, яркая, рыжая. Я выглянула, поздоровалась, а Алла Борисовна приветливо улыбнулась и сказала, что пишется сразу после меня. Они пили чай, кофе, разговаривали, а когда я допела свою песню и вышла к ним в комнату отдыха, Алла Борисовна сказала:

— Ну что, Гулькина, опять хит «лабаешь»?

— Ваши бы слова да Богу в уши, — улыбнулась я.

— В прошлый раз, когда я была на студии, ты пела «Дискотеку», выстрелила же песня. Я тебе тогда говорила, что хит будет, и сейчас говорю, что новая песня «Китай» будет хитом.

Так и вышло. Мы писали один хит за другим. Песня «Айвенго» рождалась в этот же период. У нее был сначала совершенно другой текст. Приехав на студию, я ее спела, но что-то мне не понравилось, и тогда там же, на месте, я написала другой текст: «Где ты сейчас, любимый мой Айвенго?». Отталкиваясь от припева, я набросала куплеты, и уже на следующий день мы ее записали.

Через какое-то время мы стали снимать клип на песню «Айвенго». Мой супруг Константин Терентьев решил, что снимать видео надо с лошадьми, — ранее я рассказывала, что он в совершенстве владел верховой ездой. Мы поехали на базу, которая была в лесу. По замыслу режиссера мы с музыкантами вчетвером должны были скакать на лошадях. Когда каждый сел в свое седло, Терентьев взял и незаметно стеганул мою лошадь по крупу хворостиной. Лошадь испугалась и понеслась вперед по лесной тропинке. Я была вся в белом, с шиньоном на голове, и мне казалось, что я вот-вот зацеплюсь и повисну на своем хвосте на каком-нибудь ближайшем дереве. От испуга я всем телом прижалась к лошади, обняла ее за шею, чтобы не свалиться. Как оказалось позже, для лошади это была команда бежать еще быстрее. Когда тропинка закончилась, лошадь решила повернуть в сторону конюшни. До этого прошел дождь, тропинка была мокрая и скользкая, затем шел асфальт и ворота, в которые нужно было повернуть, чтобы вбежать в конюшню. Хозяин понял, что если лошадь на полном скаку повернет в ворота, то я просто улечу в деревья, и тогда костей не соберешь. Он встал перед воротами, расставив руки и ноги, прямо на пути у лошади в форме звезды, как в ковбойских фильмах. Я от страха зажмурила глаза. Кобыла сначала резко остановилась как вкопанная, а потом встала на дыбы. Я с нее слетела и упала рядом с лужей. Мой спаситель взял лошадь под уздцы и увел ее в денник. Все подбежали ко мне:

— Руки, ноги целы? — спрашивали ребята.

— Все цело. Не переживайте, у меня все хорошо.

— Да ладно, видели мы, как ты неслась по лесу, и боялись, что ты вот-вот грохнешься.

— Вот я и грохнулась, — пыталась шутить я.

— Ничего не болит?

— Да вроде нет, только попа…

Со мной и правда было, к счастью, все хорошо, и мы продолжили съемки. Меня пересадили на самую спокойную лошадь, которая вечно отставала и что-то постоянно жевала. Я же не могла понять, из-за чего меня понесла первая лошадь! Уже после съемок Терентьев сказал:

— Прости, Наташа, каюсь, это я лошадь хворостиной стеганул.

— Ну конечно, отличный способ избавиться от жены, — шутила я.

— Да вот не подумал, прости, хотел над тобой приколоться. Чтобы всем весело было. Я не ожидал, честно говоря, что она так отреагирует, прости.

Второй съемочный день клипа мы снимали в замке. Там поставили инструменты, клавиши. Была такая старая огромная «Ионика» — очень тяжелый клавишный инструмент. Режиссер уже отснял все мои крупные планы и скомандовал:

— Все супер! Отлично! Наташа, отходи на второй план, сейчас мы начинаем снимать музыкантов, а ты просто должна быть в кадре.

Я отошла в сторону, и в этот момент Терентьев предложил:

— А давайте снимем, как я играю на клавишах, делаю такой разворот, кульбит вокруг себя, а потом возвращаюсь на место и дальше продолжаю играть. Это будет эффектно.

— Отлично, давай, — согласился режиссер. — Мотор!

Терентьев делает разворот, цепляет клавиши, и эта бандура, которая весит килограммов 80, летит вниз и падает ребром на большой палец моей ноги. Я заорала от дикой боли, было ощущение, что у меня перелом. Съемки остановились, откуда-то принесли таз со льдом, в который тут же опустили мою ногу. Палец стал сине-багрово-фиолетовым. Дальше я не могла ничего делать, но, слава богу, успели отснять все сцены со мной.

Что ж это такое, думала я. Мой собственный муж за одну съемку клипа уже дважды покушался на мою жизнь! Но понятно, что и первый, и второй раз были случайными.

Через какое-то время мы поехали с гастролями на юг. Я не могла купаться в море, потому что у меня слезал ноготь и доставлял мне немалые проблемы.

Я стала замечать, что моему мужу и Сергею некомфортно работать друг с другом и что Костя стал подлавливать его на финансовых махинациях. Я в это не верила, но их отношения стали портиться. И когда я приняла сторону мужа, Сергей на меня обиделся. Возможно, я очень любила Костю, всецело ему доверяла и пошла у него на поводу и не отстояла Сергея, которого действительно могли оклеветать. Хотя кому было нужно наговаривать на него?

Однажды Лавров подошел ко мне и сказал:

— Ты не могла бы написать пару текстов для одной начинающей певицы?

Я на тот момент работала с Леонидом Величковским, он писал музыку, а я слова. Тут я очень удивилась. Но поняла, что, видимо, он готовит себе новую певицу и, возможно, планирует уйти от меня к ней. Он просил написать что-нибудь легкое, незамысловатое, в стиле «Миража».

— А кому это надо? — поинтересовалась я.

— Одной начинающей певице. Величковский готов сделать музыку, а ты бы написала слова. Мы хотим начать новый проект. Я чувствую, что мне уже тесно в рамках группы «Звезды». К тому же мы с Костей перестали находить общий язык. Я пошел дальше, приобрел связи и готов работать одновременно с двумя артистами.

Тут меня стала душить ревность:

— Как это так — с двумя?! Разве ты будешь успевать?

— Да, без проблем, она талантливая девушка, и я справлюсь.

Выяснилось, что это Лада Дэнс, которая в то время уходила из группы «Женсовет» и хотела иметь свой проект. Как они познакомились, я не знала, но он решил ей помочь и сделать из нее звезду. Я решительно отказала:

— Либо со мной, либо с ней. На двух стульях усидеть не получится.

— Что ж, очень жаль. Тогда мне, пожалуй, лучше уйти, — сказал Сергей.

Мы расстались на напряженной ноте. Он стал заниматься Ладой. Всей их кухни я не знаю, но в скором времени я увидела клип «Жить нужно в кайф», где она рассекала на мотоцикле с парнем, все было очень даже красиво. Я считаю, что это он помог ей сделать первый большой шаг к популярности. Песня была удачная, но нужно было раскрутить ее. А зная, с каким интересом Сергей берется за каждое новое дело, в успехе можно было не сомневаться. Клип крутился на всех телевизионных каналах. Даже у меня складывалось ощущение, что он хотел показать: «Вот, смотри, Гулькина, что ты потеряла! А так и у тебя был бы следующий клип. Ты потеряла хорошего директора, вот и крутись со своим Терентьевым, который только и умеет, что деньги из тебя качать!»

Терентьев тоже развил бурную деятельность и каким-то образом вышел на популярную программу «Рок-урок», где стали появляться сюжеты с моим участием и музыкальные клипы. Как-то раз после одной из программ раздался звонок с предложением:

— Я организатор фестиваля молодых талантов. Так как Наташа у нас суперзвезда, я хочу предложить следующую вещь. У меня есть спонсоры, и я предлагаю поставить Наташу во главе учредителей фестиваля. Она будет нашим красным знаменем. Мы вокруг нее организуем целый ряд программ. Созовем со всего Советского Союза талантливых детей и будем проводить фестивали, вручая молодым талантам дипломы и грамоты. Каждый юный участник сможет увидеть Наталию, получить совет и рекомендации от звезды, ведь она будет в жюри и после конкурсантов, конечно же, выступит на сцене. Сделаем этот фестиваль международным. Вы согласны?

— Конечно, согласны, — ответил Терентьев.

Они все решили без меня. Просто Костя сказал, что это круто, а я слушалась его во всем.

По телевидению прошло много сюжетов, где мы сидели в студии и рассказывали об этом конкурсе, приглашая юных певцов. После этих эфиров в редакцию программы «Рок-урок» посыпалось такое количество писем, что ведущий передачи Сергей Супонев сам позвонил мне:

— Наташа, наша редакция забита мешками писем. Приезжайте, забирайте. Выбросить рука не поднимается, а прочитать все тоже не представляется возможным. Полжизни уйдет…

Я помню, Терентьев привез домой мешков десять этих писем. Какие-то я прочитала, а дальше не помню, куда все эти письма исчезли.

Человек, предложивший заняться фестивалем, назовем его М., оказался очень ушлым. Оказывается, все это проходило не так просто, конкурсанты приезжали и прилетали со всего СССР на фестиваль за свой счет и должны были вносить еще какую-то сумму денег за участие. Мне это все было неведомо. Я занималась творчеством, а организацией занимались мой муж и М. Фестиваль проходил в Доме киноактера. М. нашел несколько девочек, которые бегали в футболках с надписью на спине «Наталия Гулькина и группа “Звезды”». Они следили за порядком, формировали очереди и помогали каждому пришедшему. Все это было вполне достойно организовано. Дети пели, мы слушали, потом вручали ребенку грамоту, распределяли места, и все разъезжались по домам. Вроде бы и довольные, но с вопросом: а зачем приезжали?

В один прекрасный день М. бесследно исчез с крупной суммой денег, а на нас обрушился шквал обвинений:

— Вы шарлатаны, вы всех обманули. Кто нам вернет деньги за проезд? Кто нам оплатит гостиницу и проживание?

В общем, это был ужас! Терентьев как-то из этого всего выкрутился. Слава богу, все тогда обошлось. И этот скандал затих сам собой.

Время шло своим чередом, к музыкантам добавился балет, и мне понадобилась база для репетиций моей новой программы, и я пошла в Дом пионеров на Юго-Западной рядом с домом и предложила им, что я могу бесплатно преподавать вокал, если мне взамен предоставят зал для репетиций. Мне пошли навстречу:

— Мы рады, что вы будете обучать наших детей. У нас на третьем этаже есть склад, там много всего лишнего. Одним словом, сделайте там ремонт и репетируйте.

За неделю мы все разобрали, поменяли пол, повесили большие зеркала, поставили возле окон станки для растяжки, заказали большие баннеры и повесили табличку «Школа-студия Наталии Гулькиной». Первого сентября пришло очень много детей, которые записались ко мне в студию. Мне приходилось заниматься с ними три раза в неделю, но меня это вполне устраивало. Мне это даже нравилось, дети привязывались ко мне, а я к ним, и главное, что моему балету было где репетировать.

После ухода Лаврова Терентьев стал полноценным директором группы «Звезды» и все взял в свои руки. Он развернулся очень здорово и не стеснялся везде звонить, все узнавать, лез во все программы и концерты. Уже через пару лет после начала нашей совместной жизни ему самому захотелось славы и известности, он не хотел больше просто стоять с клавишами на сцене, делая вид, что он на них играет. Наблюдая за тем, как запели Разин и Жуков (клавишник «Миража»), не имея для этого особых вокальных данных, он решил, а почему бы не запеть и ему. Я пыталась ему всячески объяснить, почему этого не надо делать:

— Остановись. Занимайся своим делом. Зачем тебе нужно петь? Ты ведь не умеешь.

— Как зачем? Тогда нам уже не будет нужен для гастролей еще один коллектив на разогрев, ведь для двухчасовой программы тебя одной мало. А тут я запою, и будет у нас семейный бизнес. Я буду открывать программу, раскачивать для тебя народ, а ты закрывать, так сказать, под звуки салютов.

Я понимала, что остановить его невозможно, настолько ему этого хотелось, поэтому сдалась и согласилась. Так Костя стал солистом группы «Шериф». Название он придумал сам.

Его сестра Лена, которая по-настоящему играла в «Звездах» на клавишах, встречалась тогда с Юрой Саркисяном, и они вместе начали сочинять какие-то песни. Так мы все вместе сделали для Костика несколько песен, а я написала слова. Мы поехали на студию, записывать ему альбом. Костя петь вообще не мог. Тогда нашли мальчика, звали его Антон Макеев, который все это спел за него. Голос Антона по тембру был очень похож на Томаса Андерса, а потом сверху на голос Антона сам Терентьев уже что-то нашептал как мог. Я как саунд-продюсер сидела в студии во время записи, спела вокальные партии, затем мы все это соединили, и получилось, надо сказать, очень даже неплохо. Сейчас, спустя годы, я слушаю альбом «Шерифа», и он мне нравится.

Песни пошли в народ. Кассеты с альбомом хорошо продавались. Позже Лена и Юра делили между собой, кто из них написал больше песен. А Юра и до сих пор исполняет эти песни. В желтой прессе тогда написали: «Бывший таксист, муж Гулькиной, запел». Костя тогда возмущался, что таксистом он никогда не был, а был личным водителем генерала. Вскоре он начал снимать себе клипы. В общем, звездная болезнь проглотила его целиком. Мы по-прежнему ездили вместе на гастроли, и сначала выходила группа «Шериф», а потом группа «Звезды», но менялись из этих составов только два солиста: он и я, музыканты оставались те же. Много всего было на гастролях.

Вспоминаю один случай, как на одном из концертов в Ставрополе мы выступали на стадионе и я пела медленную песню «Старый парк». Зрители зажгли огонечки, стали раскачиваться в такт музыке, и вдруг начался хохот. Я ничего не могу понять. Люди тычут пальцами: «Смотри, смотри». Я пою припев про несчастную любовь, поворачиваюсь и вижу, как на зеленой травке стадиона две бездомные дворняги «занимаются любовью». Народ безудержно смеется, я тоже не смогла дальше петь и захохотала вместе со всеми.

А еще произошел такой интересный случай. У меня в программе была песня Лени Величковского, которая называлась «Дождь». Было лето. Жара. На стадионе светило солнце. Как только я запела эту песню, откуда ни возьмись появилась туча, накрыла весь стадион, и пошел такой сильный дождь, что за минуту все промокли до нитки. Народ стал прыгать и бесноваться под проливным дождем, и по какому-то странному стечению обстоятельств, как только я закончила петь эту песню, туча исчезла буквально на глазах, и вновь выглянуло солнце. После концерта ко мне подходили журналисты и спрашивали:

— Как же так получилась? Может быть, вы вызываете небесных духов?

Смешно. Просто так совпало, что дождь пошел именно под эту песню.

На гастролях случалось много любопытных историй. Буду постепенно вспоминать и рассказывать.

Когда мы с Костей расписывались в загсе, он настоял, чтобы я взяла его фамилию, и тут началось самое интересное. Приглашают, допустим, на гастроли группу «Звезды» с Наталией Гулькиной, а приезжает какая-то непонятная Наталия Терентьева. Организаторы заселяют нас в гостиницу и думают: «Кто это приехал?» Ведь тогда же не было интернета и такого количества эфиров, на телевидении. Может, это Гулькина, а может и не Гулькина — блондинка и блондинка. Так можно было подсунуть кого угодно, чем, собственно, «Мираж» и занимался весьма успешно, когда я ушла от них. В отличие от других группа «Звезды» никогда никого не обманывала, так как солистка была всегда одна — это я!

Костя настолько все взял в свои руки, что, вы не поверите, я даже не знала, сколько стоит наш коллектив. Вся, так сказать, бухгалтерия шла через него.

Мой кошелек был пуст, потому что все деньги всегда были в руках моего «хитро-скромного» мужа. Он так прибрал под себя все доходы с моих выступлений, что я боялась рот открыть и что-то попросить. Помню, что первое время в группе «Звезды» я выступала в своем свадебном платье, в котором выходила замуж за него же. Потом оно мне порядком надоело, и я сказала:

— Костя, пора мне купить новый концертный костюм.

— Да зачем тебе костюм? Посмотри, сколько у тебя в гардеробе вещей. Пиджак от одного костюма возьми, а юбку от другого, вот уже и другой костюм. Еще пару таких комплектов можно сделать. Зачем просто так деньги тратить?

В начале 90-х начался экономический кризис. Костя быстро подсуетился, накупил всякой техники, шуб из песца и чернобурки. Мне он ничего не покупал, а тут вложил все деньги с одной целью, чтобы потом все это продать и тем самым сохранить финансы. Я чудом выпросила шубу из белого песца и была на седьмом небе от счастья. Помню, тогда же мы еще купили стиральную машину. Когда мы с ним разошлись, я осталась с этой шубой и на стиральной машине. Потому что он сел в автомобиль «Вольво», который он купил на мои деньги, и уехал. У меня больше ничего не было. Да и вообще, от совместной жизни осталось мало хороших воспоминаний, я бы даже сказала, что остался сплошной негатив.

Если давать характеристику Косте, то человек он был в целом, неплохой но было у него два существенных минуса. Во-первых, он всегда врал, а во-вторых, обожал деньги и ради них был готов на всё. Также он постоянно хотел секса, хотя кто-то может принять это за достоинство. Он буквально насиловал меня, заставляя заниматься этим по нескольку раз в день. Я же вовсе не получала от этого удовольствия, более того, я стала ненавидеть секс, воспринимала как обязанность, которую должна исполнять жена, чтобы муж не ходил на сторону. Костя меня совершенно не жалел, и я сделала кучу абортов. У него был какой-то знакомый гинеколог, и мы периодически к нему ездили. Однажды тот уже просто возмутился и спросил меня:

— Долго ли вы намерены еще ко мне ездить? Вы совершенно не думаете о своем здоровье! Разве так можно не любить себя? Столько раз ложиться под нож и делать общий наркоз, который так вреден для здоровья. Вы что, не можете пользоваться презервативами? — недоумевал он. Я только плакала и говорила, что сама уже устала от этого, но Костя не хочет ими пользоваться…

— Если вы хотите иметь еще детей, то вам больше категорически нельзя делать аборты! Давайте я вам во время операции поставлю спираль.

И доктор подробно объяснил мне, для чего ее ставят. Я готова была расцеловать его, так как тогда даже не знала, что существуют такие вещи. С тех пор я больше не видела этого врача и не совершала тех преступлений, которые делала по незнанию и неопытности. И, конечно же, по большой слепой любви. Когда он заметил, что я стала часто под разными предлогами отказывать ему, он начал ходить налево. Но решал это очень искусно, так что я ничего не замечала.

Моя подруга Ира Исаева работала моей костюмершей, и она мне всегда говорила:

— Неужели ты не видишь, что происходит? Неужели ты и вправду думаешь, что ты у него одна? Сними розовые очки.

— Ира, о чем ты? Он меня любит.

— Он, может, тебя и любит, но, кажется, больше всего он любит твои деньги. У него постоянно кто-то есть. Ты выступаешь на сцене, а он в этом городе уже снял себе кого-то, и, пока ты поешь, он развлекается где придется. Мы все видим, но он наш директор, и мы не можем ничего ему сказать. А он и сам прекрасно понимает, что делает.

— Да не верю я тебе.

— Клянусь тебе, он имеет женщин прямо в гримерке, когда ты на сцене!

— Такого быть не может!

— Я тебе клянусь. Я крестная мать твоего сына. Я хочу, чтобы ты наконец открыла глаза. Человеку нужны только твои деньги и больше ничего.

— Не может этого быть! Все равно я тебе не верю.

— Как знаешь, а мне больно смотреть на то, как он с тобой поступает и что вытворяет за твоей спиной.

И хотя я продолжала верить в честность своего супруга, но рано или поздно вскрывается любой обман. Помню, пою я на сцене песню, и тут произошла какая-то неполадка со звуком, я побежала в гримерку, а там Терентьев застегивает ширинку и какая-то девка вылетает из комнаты. Было очевидно, чем они там занимались. И кроме того, «добрые люди» мне в этот же день подкинули фотки, где он с одной обнимается, с другой целуется. Когда я ему все это предъявила, Терентьеву было некуда деваться. Наши отношения разрушались на глазах уже больше года. Этот случай стал окончательным разрывом, хотя и до этого он прилюдно материл меня, оскорблял при моем сыне, беспричинно хамил, а я все это терпела. Слово «дура» стало для меня привычным. Теперь я поняла, что пришло время поставить точку.

Я попалась в капкан, который он мне поставил, обобрав меня как липку. Мы прожили с ним четыре года, а все деньги, которые я зарабатывала, уходили к нему в карман. Он всегда был так уверен в себе! Но эта ситуация его очень изменила, он приезжал ко мне поговорить, умолял, падал на колени, хватал меня за ноги. В таком состоянии я его никогда не видела. Я по-прежнему жила на Ленинском проспекте с бабушкой и сыном, и после того как я подала на развод. Он не хотел разводиться, он звонил и приезжал.

— Давай поговорим, нам надо поговорить.

— Нам не о чем больше говорить.

— Я тебя умоляю, не уходи. Я тебе клянусь, ничего ни с кем у меня больше не будет. Я тебя люблю!

Но тогда мне было уже все равно, мои чувства остыли, и я была настроена окончательно разорвать все отношения с ним. Я могу долго терпеть, но всему есть предел. Теперь, с высоты прожитых лет, могу точно сказать, что мой брак с Костей Терентьевым был самым неудачным в моей жизни. И, как бы это неправильно ни звучало, но всю дальнейшую жизнь я благодарила Бога, что в этом браке у нас не было детей. Иначе мне бы пришлось и дальше общаться с этим человеком, а так мы расстались навсегда, и наши пути больше не пересекались все последующие годы.

Танцовщик Сережа Мандрик уже год работал в нашем коллективе. Мы с Терентьевым еще не развелись, наши отношения трещали по швам, когда я впервые обратила внимание на Мандрика и взглянула на него как на мужчину. Когда мы встретились взглядами, я подумала: «Какой хороший мальчик, и что я на него раньше внимания не обращала?» Просто я была верной женой своего вконец обнаглевшего мужа.

Я всегда ходила на танцевальные репетиции, учила вместе с танцорами связки для своих номеров. А Сергей был постановщиком танцев. Как-то раз я поймала себя на мысли, что на репетицию я бегу с удовольствием, мне хочется просто побыть рядом с ним, и это стало для меня отдушиной. Я писала и незаметно передавала ему стихотворные посвящения.

Он писал стихи мне в ответ. Это были не просто стихи, мы так разговаривали друг с другом. Я понимала, что ему нравлюсь, а он нравится мне. Сергей знал, что мы с Костей разводимся, он видел, что у нас все плохо и что мы постоянно ссоримся. Может быть, эта платоническая ниточка и дала мне силы прервать отношения с Костей, а то я бы и дальше позволяла вытирать об себя ноги. В какой-то степени он вытащил меня из того подавленного состояния, в котором я находилась.

Сережа жил и работал в Витебске. Услышав, что в Москве в группу «Кар-Мэн» набирают танцоров, он приехал именно к Сергею Лемоху. А тому нужны были танцоры высокого роста, так как он сам был высоким, да сценическая обувь делала его еще выше. Не успел Сережа Мандрик войти на кастинг, как ему сказали:

— Ты мелкий и нам не подходишь.

— Может, я станцую?

— Нет. Спасибо, не нужно, — произнес Лемох.

Сергей не знал, что ему делать дальше: возвращаться обратно в Белоруссию или искать что-то здесь, в Москве.

— А ты не хочешь к Гулькиной пойти? Она тоже сейчас танцоров набирает, — предложил Лемох и дал ему мой телефон. Сергей позвонил.

Мы договорились о встрече, он пришел в Дом пионеров, появившись в классе в драных ботинках, выцветших брюках и в белой майке-«алкоголичке». Он начал танцевать, и мне сразу понравилось, как он двигается, как чувствует ритм. Позже я узнала, что он с 14 лет преподавал у себя в городе. Это бесспорно талантливый молодой человек, который всего добился сам, и явно с большими перспективами. После того как он станцевал и вышел, мы просмотрели еще нескольких парней, и я сказала Терентьеву:

— Слушай, надо брать Мандрика.

— Почему? Тебе понравилось, как он танцует?

— Да, понравилось, но кроме этого, у него такая рваная обувь, мне его просто жалко. Давай возьмем человека, ясно, что у него вообще ни на что нет денег.

— И только из-за этого ты будешь брать человека?

— Он талантливый, я вижу, давай возьмем.

— Бери, если хочешь.

По сути, эти ботинки, майка и штаны сыграли свою решающую роль. Потом, когда он уже танцевал в нашей группе, я ему рассказывала, как принимала решение взять его в наш коллектив, и Сергей захохотал, после чего сказал:

— Это просто мои любимые ботинки. У меня рука не поднималась их выкинуть. Я много лет в них танцую, они меня выводили на первые места на разных танцевальных конкурсах. Они счастливые. Я думал, надену последний раз их на кастинг, а потом уже выкину.

— А я подумала, что ты так по улице ходишь. Думаю, вот бедный парень, надо брать!

Мы долго смеялись. Потом я обратила внимание, что Сергей достаточно аккуратный и следит за модой, а когда у него стали водиться свободные деньги, он стал очень стильно одеваться. Мне самой тоже захотелось поменять свои вкусы в одежде. Наши отношения я воспринимала в качестве компенсации за непростые отношения с предыдущим мужем. Сережка просто носил меня на руках и в прямом, и в переносном смысле. Чувства между нами были яркими и сильными. Благодаря ему мои музыкальные вкусы сильно изменились.

Это были лучшие годы моей семейной жизни. Мы все делали вместе, к нам в гости постоянно приезжали друзья, наш растущий коллектив, у всех тоже были свои половинки. Сергей очень сдружился с моей семьей, у него установились прекрасные дружеские отношения с моим сыном Лешей. С моим братом Пашей он постоянно ездил на рыбалку — это был их любимый отдых: природа, тишина, и рыбки плещутся. Летом мы часто ездили все вместе с друзьями на пикники, играли в бадминтон, катались на велосипедах и вели здоровый образ жизни. Я научила Сергея вкусно готовить, и теперь за ужины в нашем доме отвечал он.

Вечерами мы с Сережей долго сидели на кухне, слушали разную музыку, писали программу, сами придумывали костюмы. Я рисовала эскизы, он их утверждал, а затем мы ехали на рынок, покупали ткани и отдавали портнихе.

Мы смотрели на DVD концерты Мадонны, Шер, Джанет Джексон, Джо Кокера. Если бы не Сергей, я вряд ли смогла бы приобщиться и полюбить мировую музыку. До его появления я даже не знала, кто исполняет ту или иную зарубежную композицию, кроме группы «АББА» или Тины Тёрнер. Мне нравилось все, чем он увлекался, он много читал.

На концертах мы сначала объявляли ребят-танцоров как балет уличного танца, а затем они придумали новое название «Стрит Джаз». В какой бы город мы ни приезжали, нами всегда восхищались: моим исполнением и моим ярким танцевальным коллективом. Стало уже привычным слышать такие комплименты:

— Какая у вас прекрасная команда! Какой у вас чистый и сильный голос, какие у вас замечательные танцоры!

Я гордилась собой и своей командой. В моей жизни наступили полная гармония и любовь.

Иногда я уезжала на гастроли без своего балета, только с музыкантами группы «Звезды». Происходило это по разным причинам: либо у устроителей был совсем небольшой бюджет, либо я просто кого-то заменяла.

Выезжая на гастроли без Сергея, я хотела, чтобы он знал о каждом моем шаге, поэтому я завела тетрадку, в которую записывала все, что происходит, так сказать, по горячим следам, просто писала о том, как я без него скучаю. Вот записи из моих дневников, которые я регулярно вела долгие годы и теперь могу вспомнить то время в мельчайших подробностях…

19 октября, вторник

В аэропорту «Домодедово» мы были ровно в 23 часа 45 минут. Вылетели в Мирный в два часа ночи. Сначала мы долетели до Красноярска, сделали пересадку и отправились в Мирный. Когда мы приземлились, погода за окном была –14 градусов, и дул сильный ветер. Нас встретили, отвезли в ресторан, покормили чем-то непонятным и взяли за это по 6500 рублей (тогда были такие цены).

После этого нам показали площадку, где мы будем работать в воскресенье. Мы там провели какое-то время и отправились в аэропорт, чтобы лететь дальше, в Ленск на самолете АН-24.

По приезде в Мирный я была шокирована афишей, которая висела на Доме культуры. Там было написано, что в программе принимают участие Наталия Гулькина и группа «Звезды», Татьяна Буланова и «Летний сад», Валентина Толкунова и «Бархатный сезон» и кто-то еще. Тут я представила, что произойдет, если выступать будем только мы. Разъяренная публика нас растерзает за то, что не приехали ее любимцы, но об этом позже. Два дня слились в один, и сегодня уже среда.

Жизнь с Сережей текла своим чередом. Я вспоминаю, как в наш самый первый Новый год он подарил мне цветок орхидеи в красивой коробочке, которую привезли аж из Голандии. В Москве в то время такого цветка было не найти и днем с огнем. Это сейчас в магазинах есть абсолютно все и даже больше! А для меня тогда он как будто звезду с неба достал. Сергей был всегда очень нежным и внимательным и, главное, понимал меня с полуслова. Он был моложе меня на девять лет, но я этого не чувствовала, и меня эта разница совсем не смущала, в отличие от людей, которые периодически старались мне об этом напомнить. Мол, ничего хорошего при такой разнице в возрасте не получится. Но мы никого не слушали, жили вместе и только поражались, как нам хорошо и как мы похожи! Иногда все же случались неприятные моменты, особенно когда кто-то у меня спрашивал: «Это ваш сын?» Меня это дико раздражало. Неужели я выгляжу такой взрослой по сравнению с ним?!

Время шло, а мы продолжали гастролировать не только по российским городам, но и за рубежом.

В 1996 году я приехала на интервью для одной из радиостанций. После эфира ко мне подходит человек, представляется Олегом и говорит:

— А не хотели бы вы записать альбом с Большим симфоническим оркестром имени П.И. Чайковского?

— Интересное предложение, а как это вообще возможно?

— У нас на базе репетирует оркестр, с которым я могу договориться. Нужно будет заплатить какие-то деньги, и мы с вами все запишем.

— Давайте, я согласна. А какие нужны песни?

— Нужен особый репертуар, но вы не переживайте, у меня есть отличный молодой композитор Миша Мшенский, который нам в этом поможет. У него есть группа, они поют на английском языке. Вот послушайте, — произнес Олег и включил кассету.

Я была так поражена аранжировками, исполнением, и, если бы мне не сказали, что это русские ребята, я бы никогда не поверила! Мне казалось, что поют англичане или шведы. После нескольких прослушанных композиций я спросила:

— Они по-русски умеют петь?

— Конечно, умеют, и все что угодно сделают под заказ. Они много лет проработали в Америке, кто-то из них остался там, кто-то вернулся обратно.

Я, конечно же, приняла его предложение. Мы познакомились с Мишей Мшенским, и он предложил мне много классного материала. У нас в разработке было одиннадцать песен. Через какое-то время Олег говорит:

— Я буду продюсером всей этой истории, но платить, разумеется, будешь ты.

— Я что-то не очень понимаю. Ведь продюсер — тот самый человек, который платит.

— Да, только мы с тобой делаем так: у меня сейчас нет денег, а у тебя есть. Я свожу тебя со всеми, даю композитора, оркестр, нахожу всех музыкантов и записываю все, что требуется на этой студии и, таким образом, являюсь саунд-продюсером. Мы все это записываем, и я уверен, что этот альбом мы сможем продать не меньше чем за триста тысяч долларов.

— Да ты что? Такие деньги и присниться не могут!

— Поверь, это будет мировой уровень, бомба! Такого никто не делал из поп-певиц в нашей стране. Ты будешь первая. Это можно будет сделать в английском варианте и продать на Запад. У меня есть связи, но я с этого хочу 15 процентов.

Ослепленная сладкими речами и мечтами, я, толком не разобрав, почему я должна ему заплатить 15 процентов, выпалила:

— Договорились.

— Естественно, каждый раз сессия любого музыканта оплачивается тобой, моя задача только найти его и качественно записать.

— Хорошо, — ответила я, и мы приступили к работе.

Миша Мшенский писал музыку, я писала слова, и они шли от сердца. Каждый текст был как стихи: глубокий и душевный. В этих словах я видела себя, они все обо мне, о моей жизни. Вот, например, такой:

Каждый раз я оплачивала и отдельных музыкантов, и оркестр, и часы студии. Однажды я попросила подписать договор, чтобы все было официально и я могла везде указывать, что работаю с симфоническим оркестром им. Чайковского.

— Да, да, мы все сделаем, не переживай, — отвечал Олег.

В итоге никакого договора мы так и не подписали. Я тогда заплатила 6 тысяч долларов за частичную запись. Это был не весь оркестр, а малый струнный, а дирижировал Владимир Понькин.

Видимо, эти люди как-то между собой поделили деньги, потому что, как только я попыталась отрекламировать в прессе этот альбом и указала, что я его записала с Большим симфоническим оркестром под управлением Владимира Федосеева, как мне позвонила пиар-агент этого оркестра и сказала:

— Наталия Валерьевна, в одной из статей указано, что вы спели с оркестром. На каком основании вы об этом пишете? Это же государственный оркестр!

— Этот оркестр действительно записывался со мной. У меня есть все сессии, фотографии, где я пою в студии с этим оркестром, есть видеозапись, и вообще, с дирижером договаривался Олег, а я заплатила за все это деньги.

На том конце связи повисла пауза, после которой женщина сказала:

— Да? Подождите, значит, я не в курсе, я вам перезвоню!

Через какое-то время она снова позвонила и сказала, что все улажено.

Дальше мы начинаем писать одну песню за другой. Я регулярно за все плачу, и тут Олег говорит:

— Ты должна заплатить за то, что мы здесь с Таней — вторым звукорежиссером — сидим и пишем тебя. Уже набежало пять тысяч долларов.

И я отдала ему свои последние деньги. Теперь мне было даже не на что записывать последнюю песню, так как, по моим подсчетам, на запись этого альбома уже ушло около сорока тысяч долларов.

— Не переживай, — не унимался Олег, — мы его с тобой продадим за триста тысяч долларов, не меньше!

— Олег, подожди, хотелось бы понимать, что происходит. Ты же сам, кажется, собирался продать этот альбом.

— Да, да, да. Я этим вопросом занимаюсь.

И он начинает кормить меня «завтраками». Я понимаю: что-то здесь не то. Я оплатила всех сессионных музыкантов (труба, гитара, флюгельгорн, саксофон), бэк-вокалистов, малый струнный симфонический оркестр, студийные часы, а в итоге Олег так никуда и не смог продать этот альбом. Я ждала довольно продолжительное время, но мое терпение лопнуло:

— Олег, а ты не хочешь отдать мне мои готовые песни? Хотя бы те, за которые я уже заплатила.

— Они еще не сведены, — произнес он, на мгновение задумался и продолжил: — А ты мне еще денег должна. Сведение — это отдельная работа и оплата.

— Секундочку. Каких денег? Я должна тебе только в том случае, если ты продаешь альбом. Разве мы не так договаривались? Если ты его не продаешь, за что я тебе должна платить? На сегодняшний день я тебе отдала все. Иди, продавай и заработай свои 15 процентов!

— У меня пока не получается продать, но я уверен, что все сделаю. Давай так, 5 тысяч ты мне уже дала, 10 тысяч ты мне еще отдаешь, я все свожу, и мы расходимся. Я отдаю тебе весь материал, а дальше продавай его за сколько хочешь. За 150 тысяч долларов ты его точно продашь.

Понимая, что у меня сейчас нет 10 тысяч долларов, я сдуру пишу ему бумагу, что верну ему эту сумму, как продам альбом. Олег в свою очередь отдает мне в руки не исходные материалы, а магнитофонные кассеты с альбомом, который он умышленно подпортил, где в каждой песне был брак: где-то голос громче, где-то тише, где-то зашкаливает гитарное соло и тому подобное, но сделал это так, что из общей пленки это не вырежешь. Сделал это он для того, чтобы я не выпустила альбом, не отдав ему долг. А если я с кем-то договорюсь и принесу ему 10 тысяч долларов, тогда он мне все это якобы переделает и выправит. Сейчас поражаюсь себе, до чего же я была глупая! Я ведь угрохала на запись этого альбома такие деньжищи, что имела полное право забрать его в отличном качестве, готовым к выпуску в тираж. Но тогда я робела и чего-то вечно стеснялась. Есть у меня такая черта: боязнь обидеть человека. Хотя и понимала, что я конкретно «попала» с этими песнями, но все же надеялась на авось, где наша не пропадала… Мой муж Сергей тоже не смог за меня заступиться, уж очень мы с ним были правильные. А Олег по-прежнему работал на студии и больше мне не звонил. Я ему тоже.

В таком качестве альбом я, естественно, никуда продать не могла. Будем говорить откровенно, я вообще не могла его никому продать, я этого просто не умела делать!

Я прошла с этими песнями по всем выпускающим компаниям, все, кто слушал, говорили прямо:

— Слушай, это крутая музыка, но ее надо довести до ума, потому что она сырая. Это не Гулькина. Как мы сможем такое продавать? Люди будут покупать и разочаровываться.

— Подождите, что значит разочаровываться? Я вам предлагаю материал западного уровня.

— Мы все понимаем, но в таком формате, увы, это продать невозможно.

Мне посоветовали поехать к Александру Кутикову из группы «Машина времени». Я к нему приехала и рассказала всю эту историю.

— Ты заплатила бешеные деньги, — сказал он. — Я бы тебе за 20 тысяч долларов записал в Америке этот альбом в крутом качестве и ничего бы с тебя больше не требовал.

— Что теперь обсуждать. Я уже отдала 40 тысяч долларов, а теперь ни денег, ни альбома.

Если бы я не была тогда такой дурой, то сейчас жила бы в огромном загородном доме. Но я так гордилась, что записала альбом с симфоническим оркестром! И что мне теперь с ним делать, я не знала…

— Дай хоть послушать материал, — попросил Саша Кутиков.

Я ему оставила записи и уехала домой, совершенно расстроенная. Через несколько дней он сам мне позвонил:

— Подъезжай ко мне.

Я помчалась на всех парах с огромной надеждой в сердце. Захожу к нему в кабинет, а он трясет этой кассетой и говорит:

— Песни крутые, материал мощный, добротный, но это не для совка. Я это никогда не продам. Люди привыкли, что ты исполняешь танцевальные песни. Я это слушаю, мне нравится, но в то же время понимаю, что это не Гулькина, это кто-то другой. Наверное, надо делать другой проект, как-то по-другому его называть. Надо хорошенько подумать. Но я не возьмусь его издавать.

— Спасибо за оценку моего труда и спасибо что помог, — говорю я и протягиваю руку за кассетой.

— А можно я ее себе оставлю? Мне это по кайфу, я три дня катаюсь в машине, слушаю не переставая.

— Саша, я тебя не понимаю. Если тебе нравится, то неужели людям в нашей стране не понравится? Или им подавай только попсу?

— Да, только попсу, и ничего с этим не поделаешь!

Я оставила ему кассету и уехала, не солоно хлебавши. Больше я никуда альбом не носила, и на этом все закончилось.

До недавних пор этот альбом так и лежал у меня на полке, пока спустя двадцать лет я не махнула рукой и не отдала его за просто так одной из компаний, выпускающих диски. По сути, альбом должен звучать совершенно не так. Я съездила к композитору Михаилу Мшенскому. Он послушал и говорит:

— Наташа, 1996 год. Сколько лет прошло? Я сегодня эти вещи слышу уже в другой аранжировке. На тот момент они бы однозначно выстрелили, потому что тогда не было ничего похожего, это было вкусно! Сегодня все надо переделывать. Одна песня будет стоить 120 тысяч рублей «под ключ».

— У меня нет таких денег, — ответила я, вспоминая «добрым словом» Олега.

И думаю, что моя эпопея с этим альбомом теперь уже закончилась окончательно.

Четыре года мы жили с Сергеем душа в душу. Я сменила имидж и коротко постриглась. В 1996 году я не только записывала альбом с симфоническим оркестром, но и поступила в ГИТИС на заочное отделение. Вот как это было.

Прихожу в день экзамена, кругом одни студенты. С одной девочкой зацепились языками. Она приехала из Польши и понятия не имела, что в России есть такая певица, некогда безумно популярная Наталия Гулькина. Так у меня появилась подруга на долгие годы — Лейла. Там же я встретила Андрея Григорьева-Аполлонова, который учился на втором курсе. Он меня увидел, улыбнулся и кивнул головой, приветствуя.

Я пришла поступать без всякого блата. Как и все, я подала документы и, как и все, переживала, улыбнется удача или нет. Захожу в класс, передо мной сидит комиссия: ни одного знакомого лица. Все маститые педагоги.

— Сколько вам лет? — спросил кто-то из комиссии.

— 31 год, — ответила я.

— Что будете нам читать? Что подготовили?

— Я подготовила прозу и басню.

— Начните с басни. Крылова будете читать?

— Нет. А что, надо Крылова?

— Нет, что хотите, то и читайте.

— А свою басню можно прочитать?

— Вы сами пишете басни?

— Да, пишу басни, стихи, песни.

— Ну давайте, начинайте, мы ждем.

Я начинаю читать басню: «Однажды вечером к курятнику лисица прибежала».

— Стоп, остановитесь. Куда вы гоните? Что за темп? Я ни одного слова не понимаю, — прервал меня пожилой седой мужчина в центре стола. Наверное, это главный, подумала я, выдохнула и начала сначала.

Три или четыре раза меня останавливали. Видимо, нервничая, я очень быстро рассказывала. Потом я собралась и прочитала спокойно и размеренно, с голосовыми переходами по ролям.

— Интересно. Вы действительно сами это сочинили? А еще что-нибудь можете прочитать?

Я прочитала одно из своих стихотворений про детский сад.

— Очень интересно. А еще что-нибудь прочитаете?

— Давайте я вам прочитаю прозу Высоцкого?

— Да, давайте уже прозу, потому что у нас там народу много.

Я прочитала прозу.

— Все хорошо. Вы знаете, когда у нас диктант?

— Да, знаю. А я еще и петь могу.

— Вы еще и поете? Давайте, что вы нам споете?

Я поняла, что никто из комиссии меня не узнал. Они не включают телевизор и не слушают радио, не знают, кто такая Гулькина.

И я запела акапелла: «На заре ранним утром, на заре».

Песня очень голосовая, и она эхом разнеслась по всей аудитории без всякого микрофона. У членов комиссии округлились глаза и прямо-таки челюсти отвалились.

— Ладно, тут все понятно, ждем вас на сочинении. Пусть следующий заходит.

Я выхожу. Все бросились ко мне:

— Что так долго?

— Стихи читала, песни пела.

— Да мы слышали, что песни пела. Значит, понравилась, значит, возьмут?!

— Надеюсь…

Сочинение я написала на тему войны. Может быть, там была куча орфографических ошибок, но нутро выворачивает, как я раскрыла эту тему, так как всегда интересовалась историей войны и всем сердцем сопереживала воевавшим. Лейлу, мою подругу из Польши, тоже приняли. Мы с ней дружим и по сей день.

Я попала на бюджетный курс, и денег за обучение мне платить не пришлось. Это было классно! Когда нас принимали, нашего педагога в комиссии не было — он был на гастролях за границей. А когда нас сформировали в группу, то объявили:

— Вашего педагога зовут Андрей Николаевич Николаев, народный артист России клоун Андрюша, который начинал вместе с Юрием Никулиным, отслужил очень много лет в цирке. Это единственный клоун, имеющий клоунского «Оскара», который ему вручили в Монако.

Мы все с нетерпением ждали с ним встречи, и вот он вернулся. Пришел, посмотрел на нас и сказал:

— Это моя группа?

— Да! — расплываясь улыбками, хором ответили мы. Каждому из нас очень хотелось ему понравиться. Он вышел и через мгновение вернулся с вафельным тортом в руках. Мы, довольные, сели за стол пить чай.

— Ну что, ребята, будем знакомиться? Я должен каждого из вас хорошенько узнать. Давайте начнем со знака гороскопа.

Все по очереди стали представляться и называть свой знак зодиака. Доходит очередь до меня:

— Здравствуйте, меня зовут Наталия Гулькина, и по гороскопу я — Рыба.

— Рыба… — протяжно произнес Андрей Николаевич. — С Рыбами у меня просто никакого контакта, я Овен. А Овен и Рыба — два несовместимых знака, — сказал он как отрезал.

Одна из девочек, сидящая через два человека от меня, тихо и растерянно произнесла:

— Я — Лина, я тоже Рыба, как и Наташа.

— Понятно. Раз вы Рыбы, сидите тогда и молчите.

Я была в шоке от такого отношения. Нам сказали, что у этого педагога учились Алла Пугачева, Ефим Шифрин, Лайма Вайкуле, Клара Новикова. Кого он только не видел, а тут пришла какая-то Гулькина, которая ему по гороскопу не подходит. Я почувствовала напряг с начала нашего знакомства, и дальше так это все и продолжалось.

Андрей Николаевич делал почти цирковые показы — непонятно, чего он от нас хотел. Сплошная эксцентрика. Мы пришли учиться на режиссеров эстрады, цирковых и массовых зрелищ. У нас не только цирк, но и эстрада. Мы должны были научиться тому, что нужно режиссерам. А он давал нам всякие этюды.

Я чувствовала, что действительно не нравлюсь ему. Были у нас в группе две неразлучные подруги Анна и Маша. Так как они вдвоем поступали, так вдвоем и ходили. Потом мы узнали, что эти девочки с трех лет вместе учились в танцевальной школе Игоря Моисеева и с тех пор никогда не расставались. Андрей Николаевич, глядя на них, просто умилялся. А я сама по себе, одна где-то плаваю и гораздо старше всех по возрасту. У меня складывалось ощущение, что он не понимал, зачем я пришла в институт.

На нашем первом экзамене в ГИТИСе мы как режиссеры должны были поставить несколько историй. Каждый сам придумывает, режиссирует, может принимать участие в этой сценке, а также привлекать кого-нибудь из группы в качестве актеров. Я придумала маленькую постановку с таким сюжетом: родители уехали в гости, а маленькую девочку положили спать. Но в квартиру залезли два грабителя. Один, верзила, — дурак дураком, а другой маленького роста, но главный. Начинается вся история с того, что они залезли в окно, увидели спящего ребенка и дали друг другу знак передвигаться тихо. В здоровенные сумки они складывали все, что попадалось им по пути. Один из них случайно зацепился сумкой за вазу и уронил ее на пол. Девочка просыпается и видит незнакомых людей. Тут все и начинается. Сначала ребенок не понимал, откуда у дяди в сумке знакомые ей вещи. Чтобы ребенок не раскричался и не разбудил родителей, воры стали выкладывать вещи обратно. А потом она заставила их играть с собой в «черепашку». Чем-то эта история была похожа на рассказ О’Генри про вождя краснокожих. Музыкальным фоном шла тема из фильма «Розовая пантера».

Параллельно учебе я ездила с концертами по Германии, находясь на седьмом месяце беременности. На гастролях я учила свою роль, а на концертах моя доченька под каждый удар барабана ножкой долбила мне в живот. Проехав целый тур в связке с «Фристайлом», я вернулась в Москву на сдачу экзаменационного спектакля, в котором играла госпожу Белотелову.

Я часто ходила в джинсовом костюме и на большой платформе. Одногруппники окрестили меня «беременный тинейджер». И вот начался экзамен: мы играем пьесу, все идет как по маслу… Там есть момент, когда Бальзаминов влезает на забор, а в беседке за забором сидят Белотелова со свахой, едят, выпивают и разговаривают, а вокруг бабки да няньки:

— Ты мне жениха-то найди, — говорит Белотелова.

— Да найду, найду, матушка. А ты знаешь, какие нынче новости ходят по городу? А нынче новости такие, матушка, что ходят бандиты на ходулях, а ходули-то у них по семи аршин, — говорит сваха.

И в этот момент на заборе появляется Бальзаминов, которого играл наш Денис, и все, испугавшись, что это тот самый бандит на ходулях, срываются со своих мест, визжат и бегут прятаться кто куда, кто в болото, кто под стол. Такая сцена есть и в известном фильме. Мы же просто падали и уползали в разные стороны. Я же так грохнулась со стула и так уползла под стол, что ко мне отправили гонца из экзаменационной комиссии:

— Гулькина, с тобой все в порядке? — спрашивают педагоги.

— Ну да… а что?

— Ты так правдоподобно упала, что в комиссии все запереживали, вдруг неловко упала, не родила бы там раньше времени.

— Нет, — засмеялась я, — со мной все хорошо!

Спектакль окончен, оценки выставлены, и дипломы вручены. По этому случаю устроили даже банкет. Я гордилась собой и тем, что теперь я не просто певица Наталия Гулькина, а драматическая актриса театра и кино с высшим образованием.

Все эти годы мы собирались со всей своей расформированной группой, общались и периодически встречались с Андреем Николаевичем Николаевым.

Как-то раз мы опять собрались у него дома за чашечкой чая с его любимым вафельным тортом, и он рассказал нам смешную историю.

Давным-давно, когда наш Андрей Николаевич был совсем еще молод, но уже работал на арене цирка, делал первые шаги рядом с выдающимися Юрием Никулиным и Олегом Поповым, в цирке произошел такой случай. Проходит международный цирковой конкурс. Артисты жутко волнуются, потому что в зале сидит сам Хрущев и вся его свита. В начале представления артисты выбегают на арену и начинают приветствовать в микрофон разные страны: Германию, Америку, Японию, Китай, Канаду; по кругу стоят клоуны, держатся за руки и произносят приветствие на разных языках. Андрею Николаевичу выпало на китайском языке сказать приветствие: «Ни хау». Он так нервничал, что когда дошла до него очередь, он сказал: «Ни х…я». Олег Попов, Юрий Никулин и другие клоуны от хохота сложились пополам. Причем до этого они несколько раз подшучивали над ним:

— Ты, Андрюша, смотри не ошибись, на китайском это тонко звучит, главное — чего лишнего не ляпнуть, а то тебе хана

Они ему так заморочили голову, что тот с перепугу, что в цирке сам Хрущев, громко и торжественно выкрикнул матерное слово на весь зал.

— Ну все, ты уволен из цирка, — констатировал Никулин с грустным лицом и на полном серьезе продолжил: — И мало того что уволен, тебя еще и посадят.

— Почему это меня посадят?

— Потому что в зале сидит Хрущев, а ты мало того что при нем материшься, так еще это слышал целый цирк детей.

— Я не матерился. Я сказал: «Ни хау».

— Кто теперь докажет, что ты сказал: «Ни хау»?

— Я буду доказывать, что я сказал: «Ни хау».

А все в голос:

— «Ни х…я» ты сказал. — И давай опять хохотать, держась за животы. Понятное дело, они прикалывались над ним!

Тогда все обошлось и Андрея Николаева не уволили. Но этот случай он, конечно, забыть не мог.

В 1996 году мы с моим коллективом готовились провести концерт, посвященный десятилетию моей творческой деятельности. Моим директором тогда была Оксана Мисанец, добрая, толковая девушка. Она и сегодня остается моей хорошей подругой. А тогда она нашла телевизионную команду, которая готова была снимать концерт, но заплатить им нужно было за съемку 10 тысяч долларов. А еще нужны были декорации и костюмы. Я не понимала, откуда мы на это все найдем деньги, учитывая огромные расходы с «симфоническим» альбомом. Оксана поехала и договорилась об аренде зала. Это был Московский дворец молодежи — МДМ.

Расходы предстояли большие, и, чтобы их покрыть, нам предстояло дать два концерта. В те времена телевидение меня не жаловало, и зритель стал потихонечку перестраиваться на принятие новых артистов; поэтому было продано по ползала на каждый концерт. И чтобы не платить лишних денег за аренду, организаторы предложили нам соединить все в один концерт. Зал был забит до отказа. Декорации помогала делать моя школьная подруга Наташа Большакова, замечательный художник-декоратор.

А тут на сцене у нас стоял мост, висели качели, на которых я раскачивалась и пела песню. Сзади светила луна, и был виден нарисованный ночной город.

Больше всего было потрачено денег на костюмы. Одни только сапоги, которые напоминали «Звездные войны», стоили целое состояние. Порой я сама не понимала, кто я такая и зачем я в таком виде иду на сцену. Модельер Катя нарисовала эскизы, и потом мы их воплотили в жизнь. За часть костюмов мы заплатили ей сразу, а за другую нам нечем было платить. У Кати было нестандартное мышление и такие же увлечения: она рисовала картины с изображением известных людей, и не просто так, а обнаженными. Однажды она мне сказала:

— Ты готова позировать для портрета обнаженной? Тогда вопрос с костюмами можно считать закрытым.

— А где он будет висеть?

— У меня в галерее. Ты будешь обнаженной держать струящуюся ткань, через которую будет слегка просвечивать грудь.

Я подумала: ну раз я буду не совсем голая, то можно и согласиться.

— Если этого никто не увидит кроме тебя, то готова, — сказала я.

— Да никто этого не увидит, не переживай, это у меня хобби, фишка такая. Всех, с кем я работаю, я должна потом голыми нарисовать.

И она меня нарисовала. С тех пор мы больше с ней не виделись. Эти космические сапоги лежали у меня до недавнего времени, а потом я их отдала нашему легендарному модельеру Вячеславу Зайцеву для выставки костюмов, проходившей в ГУМе.

Когда мы посчитали все предстоящие расходы, у нас получилось тридцать шесть тысяч долларов. У меня не было таких денег. Я долго ломала голову, у кого бы занять, и решила обратиться за помощью к своему первому мужу Коле Гулькину. Мы встретились, я объяснила ему ситуацию и попросила помочь мне провести этот концерт — дать денег в долг, но без процентов. Коля не отказал и дал мне 30 тысяч долларов. Концерт прошел, на мой взгляд, великолепно. Меня буквально завалили цветами и подарками.

Спустя четыре года после нашего расставания на юбилейный концерт приезжал мой бывший директор Сергей Лавров с женой и дочкой, но я их не видела. Во время антракта их встретил мой сын Алеша, который подошел к ним поздороваться:

— Ой, вы пришли! Как здорово. А что, к маме не подойдете?

— Нет, в другой раз. Только прошу тебя, не говори ей, что мы были. И что ты нас видел.

Алешка мне тогда ничего не сказал, сдержал слово. Только спустя годы я узнала от него об этом, из чего сделала вывод, что Лаврову было небезразлично, что происходит в моей жизни, он продолжал следить за мной и интересоваться моим творчеством.

Концерт закончился, и мы стали ждать монтаж съемки. А тем временем пришла пора отдавать деньги. Я встретилась с Колей, чтобы отдать часть денег и попросить отсрочку, так как сразу не могу отдать такую сумму. Коля посмотрел на меня внимательно, улыбнулся и сказал:

— Ты знаешь, Наташа, я настолько благодарен тебе за то, что в свое время ты не дергала меня с алиментами… Я смог встать на ноги, накопить некоторое количество денег, пустить их в оборот, основать свое дело, и теперь я нормально зарабатываю. Считай, что это те самые алименты, которые я не платил тебе за сына все эти годы. И будем считать, что ты мне ничего не должна.

Такого благородного поступка я от него не ожидала, для меня это был высший пилотаж! По сей день мы с Колей сохраняем нормальные человеческие отношения. У него менялись жены, у меня мужья, но мы с ним общались все эти годы, ведь у нас есть общий сын. Общаемся и сегодня.

Однажды турагентство «ТЕЗ тур» устраивало круиз по Европе. Меня вместе с Виктором Коклюшкиным, Галиной Ненашевой, Вейландом Роддом и другими артистами театра и кино пригласили в это увлекательное путешествие. Денег они не платили, но предоставляли отличные каюты и брали коллективы на полный пансион. Ты участвуешь во всех шоу, которые там проходят, и отдыхаешь.

Это был огромный семипалубный лайнер «Тарас Шевченко». За 20 дней мы смогли увидеть чуть ли не всю Европу: Италия, Испания, Великобритания, Франция, Турция. Все было роскошно. Мы поехали с Сережей Мандриком, моим сыном Лешей и со всем нашим коллективом. До первого причала мы плыли сутки, познакомившись со всей командой. Был большой сборный концерт, дамы нарядились в вечерние платья, кавалеры в костюмы, играла легкая музыка. Каждый из артистов выступал с несколькими номерами. Кто-то пел песни, кто-то шутил, кто-то читал стихи. По окончании вечера капитан сказал:

— Дорогие гости, вот мы с вами и познакомились. Завтра мы проведем учебную тревогу. Не пугайтесь, с утра вас разбудит сирена. Наденьте спасательные жилеты и следуйте инструкциям, которые висят у вас в каждом номере. Одни пассажиры побегут в одни шлюпки, другие — в другие. Мы должны это все отрепетировать на случай непредвиденных обстоятельств, но вы не волнуйтесь. Просто это такой порядок.

На следующий день прошла учебная тревога, все пассажиры расселись в спасательных жилетах по своим шлюпкам и веселились, как будто это игра.

Я была в полном восторге от путешествия. Когда мы шли по морю, я постоянно бегала трусцой по верхней палубе, купалась в бассейне, загорала, отдыхала, давала концерты, а когда наш корабль пришвартовывался в очередной стране, то мы посещали разные города с экскурсиями, и я буквально наслаждалась жизнью и окружающими меня достопримечательностями. Еда на корабле была изысканной. Повара готовили блюда кухни той страны, куда мы подплывали. Все было невероятно вкусно и разнообразно! Блюда никогда не повторялись. Ночью на нижней палубе работала ночная дискотека. Я шла спать, а мои танцоры зажигали до утра. Когда наш корабль подошел к экватору, на меня надели спасательный жилет, и я, как и многие, прыгнула в воду. Считается, что, будучи на экваторе, каждый человек должен здесь искупаться, якобы это приносит счастье. Такая традиция.

Однажды на корабле был объявлен День пирата, каждый должен был придумать смешной образ. Я надела желтый комбинезон, запихнула спереди и сзади подушку, чтобы немного походить на Карлсона. Физиономию разукрасила, как клоун. А один мужик разрезал пополам арбуз, вынул оттуда всю мякоть, одну половину надел на голову, а из второй сделал себе лифчик. Народ дурачился как мог, но все при этом радовались, как дети, даже скидывали друг друга в бассейн.

Мои ребята, увидев меня, спросили:

— Что ты так нарядилась?

— Не знаю, так захотела, ничего другого в голову не пришло.

— Ты как беременная, а не как Карлсон! — хохотали все надо мной.

За год до круиза мы купили собаку. Однажды Сергей пришел с репетиции и сказал, что уже не первый раз встречает по дороге женщину, гуляющую с маленькой коричневой собачкой. «Щенок такой классный, просто глаз не отвести, — сказал он, — вот бы нам такую». Я по его описанию решила, что это чихуахуа, показала ему фотографию из книги про породы собак, но Сергей сказал, что та собачка гораздо красивее. Через день я пошла на репетицию и встретила по дороге женщину с маленьким щенком. Это действительно было какое-то чудо.

— Какая классная собака, а что за порода? — подойдя ближе, спросила я. — Мы с мужем тоже хотим завести такую.

— Это карликовый пинчер. А если хотите такую же собачку, я вам дам телефон заводчицы, вы поедете и выберете себе щенка.

— Большое спасибо! — обрадовалась я.

Она нам дала телефон заводчицы Марины Сергеевой, президента пинчер-клуба в России.

Я позвонила, и мы пообщались. Марина сказала, что через месяц должны родиться щенки. Мы договорились созвониться и все решить. Мы не могли дождаться, когда же у нас появится щенок. Через месяц раздался звонок от Марины:

— Приезжайте. Собака родила щенят, они уже немного подросли, и можно выбрать.

Мы приехали. Я села в кресло, и один из щенков моментально подбежал ко мне и стал проситься на руки. Такой красавчик!

— Молодец! Крутого ты выбрала, точнее он тебя выбрал, — сказала Марина. — Это идеальная собака, я вам ее продам только в том случае, если вы будете возить ее на международные выставки в Америку, Германию, Францию, Японию.

— Я не смогу возить. У меня своих дел по горло.

— Тогда выбирайте другую собаку.

А щенок сидит у меня на руках, такой сладкий, и я понимаю, что не отдам его никому. Марина смотрит, как мы с ним играем, и продолжает:

— Давайте так, если вы не против, я буду забирать его под свою ответственность. Буду сама ездить на выставки, потому что мы везем сразу несколько собак. Мы перевозим их в специальных контейнерах, самолетом, поездом. Такую собаку нельзя держать дома, ее нужно показывать на выставках, нужно размножать,

— Отличный вариант. Мы согласны. Давайте так и сделаем, мы не против.

Мы его забрали. Назвали его Максиком. У нас в танцевальной группе был Макс Недолечко — лучший друг моего мужа Сережи Мандрика. Он мулат, и по цвету кожи они схожи с нашим щеночком. Вот мы и решили, пусть у нас будет два Макса.

Макс был совершенно очаровательный пес, наш ребенок. Мы безумно привязались к нему, а он к нам. Заводчица возила его на выставку в Европу, и Макс занял там первое место среди юниоров. Марина приехала гордая, с медалями и кубками. Едва ему исполнился годик, как нам предложили отправиться в морской круиз. Собаку на корабль брать было нельзя. Я звоню Марине и говорю:

— Что делать? Нам надо ехать, а Максика не с кем оставить.

— Не переживай. Я тебе найду передержку. Есть у меня одна женщина, которая живет недалеко от меня. Она возьмет собаку на 20 дней, разумеется за деньги, и будет ее лелеять.

— Это точно возможно?

— Да. Это моя очень хорошая знакомая. Она не раз брала к себе других собачек, когда люди не знали, с кем их оставить.

Скрепя сердце и со слезами на глазах я привезла ей Макса. А у нее было два добермана, взрослые сучки. А тут приехал мелкий, годовалый кобелек. Они сразу начали его воспитывать, чтобы он знал свое место.

— Не переживайте, я с ними разберусь, — сказала женщина, согласившаяся взять Макса.

— Вы поймите, он не все ест, — начала я.

— Мамаша, я что, собак не воспитывала? У меня были большие и маленькие, разных пород и размеров.

— Он же будет очень скучать без меня, плакать, — сказала я, выпуская из рук собаку, а у самой уже почти катились слезы.

— Это собака, а не ребенок. Я начну его кормить, и через какое-то время он подумает, что теперь я его хозяйка. Успокойтесь и не переживайте. Все с ним будет хорошо.

Я не знала, что в последний раз держала в руках своего Максика.

Мы поехали в круиз и прекрасно провели там время. И вот последняя ночь, корабль возвращается в Сочи. Нам пожарили рыбу, которую мы сами наловили на голый крючок. Мы сидели вечером на палубе, и, пока отдыхали, опустилась звездная ночь. Я любила сидеть на лежаке, укрываться пледом и смотреть на мерцающее звездами небо. У меня было такое ощущение, что я в куполе. Огромное количество звезд, и они падают, сыплются, летят. Невероятное счастье! Было жаль, что круиз заканчивается. Я все думала, как там моя семья, мама и Максик. Нам предстояло провести на корабле последние 18 часов. Я отсела в сторону, чтобы побыть в темноте, меня накрыли пледом, я любовалась небом, и вдруг ко мне на руки непонятно откуда падает чайка. Я испугалась, а она сидит и смотрит на меня. Я кричу:

— Ребята, смотрите, чайка.

Они подбежали ко мне.

— Да, чайка. Странно, для птицы практически невозможно преодолеть такое расстояние в открытом море. Видимо, она летела на наш маяк, стремилась к нему и не рассчитала свои силы, рухнув к тебе на руки.

Я смотрю на эту птицу и говорю первое, что приходит мне в голову:

— Что-то случилось дома. Птица — это плохой знак.

Все были очень удивлены. Но я почувствовала: что-то произошло. Мы отпустили чайку, она пошла гулять по палубе и потом куда-то исчезла, улетела, наверное, никто ее больше не видел.

Мы пришли в порт, приехали в гостиницу. На следующий день у нас вылет в Москву. Я сразу звоню бабушке и первым делом спрашиваю:

— Бабуль, как дела?

— Все нормально, Натусечка, не волнуйся. Позвони своему директору Оксане, она что-то хотела с тобой обсудить.

Оксана Мисанец — великолепный человек. Когда мы расстались с Терентьевым, когда от меня все отвернулись, она, можно сказать, сразу меня подхватила. Она видела, как мы упорно работаем, что я всегда пою живьем, вне зависимости от погодных условий и концертной площадки. Мы с ней проработали много лет и дружим до сих пор.

Сразу же звоню ей:

— Оксана, привет, бабушка просила срочно позвонить тебе.

— Наташа, я не знаю, с чего начать.

— Говори, не томи, что случилось?

— В общем, мы ищем твою собаку. Макс пропал, его нигде нет, он убежал.

— Как это пропал? Я ничего не понимаю!

У меня истерика, мы с Мандриком оба ревем. Прилетаем в Москву, несемся к женщине, у которой оставили собаку.

— Где мой Макс? — вбегая в квартиру, спросила я.

— Я не ожидала, что собака настолько привязана к вам. Пес не отходил от двери, ничего не ел, не пил. Видимо, когда я выносила мусор, он выскочил через открытую дверь, а я этого не заметила.

Врала она или на самом деле так и было, я не знаю. Возможно, Максика загрызли ее собаки. Я рыдала, не могла остановиться.

Мы стали его везде искать. Повесили объявления с его фотографиями: «У певицы Наталии Гулькиной пропала собака». Стали звонить люди: «Мы нашли вашу собачку». Я в надежде неслась по указанному адресу, а там говорили:

— Ха-ха, хи-хи. Мы хотели посмотреть, действительно ли вы приедете. Оказывается, это правда вы!

И больше ничего, что за люди…

Я очень сильно переживала из-за Макса. Марина дала мне похожую собаку, с которой я поехала на музыкальный канал, где в прямом эфире сказала:

— Я вас очень прошу, кто увидит такую собачку, пожалуйста, позвоните.

Два месяца мы его искали практически каждый день, но все было безрезультатно. Я корила себя за то, что уехала в этот круиз. И без конца ревела.

Спустя какое-то время Марина Сергеева, у которой я купила собаку, приехала ко мне в гости. Мы пили чай, общались, и, конечно, разговор опять зашел о Максе, я опять разрыдалась.

— Наташа, успокойся. Давай я тебе дам другую собаку. Сейчас родятся новые щенки, выберешь себе любого.

— Я не хочу новую собаку! Мне нужен мой Макс.

— Нельзя так убиваться. Мне вот недавно из Израиля для разведения потомства привезли семимесячного кобелька. Так он уже третий дом меняет, нигде не может прижиться, дикий, совсем в руки не идет. Он же там у себя с детства в вольере жил, не знает, что такое дом. Всего боится! Зовут его Лой. Он совсем не понимает по-русски, так как с ним говорили на иврите, но динамика голоса дает ему понять, ласково ты обращаешься к собаке или злишься на нее. Правда, Лой черный пес и уже не щенок. Может, ты возьмешь его?

— Да не возьму я его, зачем он мне нужен!

— Послушай, это тебя отвлечет. А потом войди в положение, я пытаюсь его пристроить, он уже за эти две недели в нескольких семьях побывал и нигде не приживается, иностранец. Забьется в какой-нибудь угол и сидит там, не идет даже на еду, за эти дни сильно исхудал.

Мне стало так жалко эту собачку, что я согласилась.

Представляю состояние этой собаки: очередная семья, опять его куда-то везут, опять какие-то непонятные люди что-то от него хотят. Он, наверное, совершенно ошалевший и совсем еще глупый подросток. У Лоя были огромные уши, как у зайца. Когда я его увидела, то спросила Марину:

— Что это за чучело?

— Сама ты чучело. Это очень хорошая собака. Он будет чемпионом Европы и мира, вот увидишь. Он идеальный.

Лой походил по комнатам, осмотрелся и забился в самый угол под диваном на кухне. Я ему воды в миску налила, еды насыпала. Не подходит — ничего ему не надо. Как только я с ним не разговаривала, как только не сюсюкалась, а он сидит в углу, смотрит, глазами хлопает. Я к нему чуть ближе — он на меня рычать начинает. Так Лой просидел всю ночь, не вылезая из своего убежища, и там же лег спать. У стены была теплая труба, возле которой он уснул. Утром я встаю, готовлю кофе, завтрак, он оживился. Я ему:

— Лой, Лой, давай, маленький, надо попить, покушать, мы с тобой погуляем, — отрезаю кусочек сыра и лезу к нему под этот кухонный диван.

Видимо, он настолько проголодался за эти дни, что потянулся и взял у меня сыр. Я обрадовалась и сыром начала его оттуда выманивать. Он вышел, я его покормила, напоила, надела ему ошейник Макса и вышла с ним на улицу. Звоню Маринке и говорю:

— Марина, дела пошли. Мы уже гуляем.

— Ничего себе! — ахнула Марина. — Быстро он у вас адаптировался!

Так он прожил у нас пару-тройку дней. Я с ним выхожу гулять, а сама про Максика думаю, смотрю на Лоя, а в голове мысли: «Не люблю я тебя вообще, не лежит у меня к тебе душа. Хороший ты, но не мой. Отдам я тебя, наверное, обратно. А с другой стороны, жалко, только начал привыкать». Реву, не знаю что делать. И тут он, как назло, заболевает.

Я кормила его тем, чем раньше Макса, но он же неделю до этого не ел, а тут для него была совершенно другая еда, и его собачий организм сказал «нет». Да еще шок, который он испытал, и несколько дней голодания. Собака падает обессиленная, у нее начинаются рвота и понос. Марине звоню, она тут же приезжает с ветеринаром, который осматривает Лоя и делает заключение:

— Расстройство желудка, не адаптированного к пище, на фоне стресса.

Накололи его всякими уколами и поставили капельницу в его маленькую ножку. Я ему постелила на кровати возле себя коврик. Лой не вставал, у него вообще не было сил. Капельница заканчивалась, я ему новую ставила, кормила куриным бульоном из пипетки и несколько дней практически от него не отходила. И выходила его! После этого у нас началась сумасшедшая любовь — у него ко мне и у меня к нему. Он от меня не отходил ни на шаг, где я, там и он, как хвостик. Марина периодически забирала его, возила на всякие выставки и по России, и за рубежом. У нас была уже куча медалей и кубков, которые до сих пор у меня хранятся. Так мы все и жили душа в душу!

Я очень любила своего мужа Сергея и мечтала родить ему ребеночка, ведь мы были вместе уже несколько лет. После того как я удалила спираль, поставленную мне очень давно, я не могла забеременеть. Я уже совсем отчаялась и думала, что Бог наказывает меня и у нас с Сергеем не будет детей. И вот однажды ни с того ни с сего у меня разболелся живот. Я приняла какие-то таблетки, но на следующий день боль повторилась. Я не на шутку перепугалась и поделилась с мамой своими опасениями:

— У меня уже несколько дней сильно болит живот. Наверное, я заболела. И боюсь, что у меня… рак.

— Что ты несешь! — возмутилась мама. — Ты, наверное, беременна, и у тебя там завелся маленький рачок. Купи тестер и проверь, а я тебе точно говорю и без него, что ты беременна!

Так и оказалось! Нашему счастью не было предела. Сергей предложил мне расписаться, чтобы ребеночек родился в законном браке. Мы поженились в первое воскресенье после Пасхи, на Красную горку, и нам пророчили, что это навсегда — примета такая.

Я удивлялась своей собаке, которая настолько чувствовала мой животик, как будто понимала, что там, внутри меня, кто-то есть. Когда Лой садился ко мне на руки, он прижимался ушком, будто прислушивался, и все время пытался лизнуть меня в живот. Пришло время, и у меня начались схватки. Своей машины у нас не было: ни я, ни Сергей не умели водить автомобиль. Но у меня была приятельница Татьяна Молчанова из числа моих юных поклонниц, которая позже стала мне близкой подругой и крестницей. И она периодически подвозила нас с Сергеем то на съемки, то на выступления. По интересному стечению обстоятельств она, как и я, родила своего сына 6 февраля, правда, назвала Максимом. Накануне мы виделись с ней и она сказала: «Если в роддом нужно будет везти, звоните в любое время дня и ночи, а если поедете на такси, я на вас обижусь». Мы позвонили ей в два часа ночи, и она быстро приехала. Пока я собирала с собой в роддом зубную щетку, пасту и прочие мелочи, наш пес оживился, не понимая, что происходит среди ночи и почему никто не спит. А когда увидел, что мы куда-то собрались и не зовем его с собой, он заскулил.

— Нет, дорогой, мы не берем тебя с собой. Мы не гулять идем, — строго сказала я Лою, выходя из квартиры. Мы приняли решение ехать на Севастопольский проспект в Центр планирования семьи, хотя я там не вела свою беременность, но мой гинеколог сказала, что роженицу обязаны принять в любом месте. Меня взяли, и, так как это была вторая беременность, схватки проходили быстрее. 15 июня 1999 года в 6.20 я родила свою доченьку. Эти роды нельзя даже было сравнить с первыми, все прошло быстро и гладко, акушеры оказались внимательными и сочувствующими, и, когда мне положили доченьку на грудь, я обратила внимание, что у нее на спинке родинка, чему я обрадовалась: значит, мне не подсунут чужого ребенка, как часто показывают в кино, потому что я ее запомнила по родинке. У меня был с собой мобильный телефон, и когда меня привезли в палату, я позвонила домой и всех обрадовала, что родила дочку! Мы поговорили с Сережей, я рассказала ему, как все прошло, а он говорит мне:

— Ты знаешь, Лой от двери не отходит. Как увидел, что я вернулся без тебя, сел и ждет. Есть не стал. Не знаю, что с ним делать, он так страдает!

— Ничего, я уже скоро приеду.

После узи мы узнали, что у нас будет девочка. Мы с Сергеем перебрали все женские имена, и единственное, которое мне нравилось, это имя Мария, Маша, Машенька. Когда мне принесли моего пупсика на первое кормление, я первым делом убедилась, что родинка на месте, а потом приложила ее к груди, она сразу схватила сосок и начала жадно пить молоко, а я стала с ней разговаривать и как бы примерять разные имена. Машенька, доченька — она продолжала тянуть молоко. Ирочка, Кристина, Светочка, называла еще много других имен, но она никак не реагировала. И только когда я сказала: «Яна, Яночка моя», — она оторвалась от соска, приоткрыла глазки и даже как будто улыбнулась (показалось, конечно). Это был знак! Яночка — вот как я назову свою доченьку. Ближе к вечеру позвонила мама и спросила:

— Ну как там наша Машенька? Кормить приносили?

— Приносили, — гордо сказала я, — но только она не Машенька, а Яночка.

И рассказала маме, почему я вдруг поменяла решение с именем. Мама посмеялась и согласилась. Сергей тоже не стал возражать.

Тогда же я сделала запись в дневнике:

Прошло время, жизнь вернулась в привычное русло. Мы помирились, и все наладилось. Вот только от нервного потрясения у меня пропало молоко, и я перевела Янусю на искусственное кормление. Я все время думала про Лоя и вдруг вспомнила, что мы его с кем-то вязали накануне происшествия, и тут же позвонила Марине:

— Марина, мы же вязали Лоя с какой-то собачкой?

— Да, вязали с одной девочкой.

— А щенки когда будут? У тебя есть там какая-то очередь на собак?

— Ты что, щенка хочешь?

— Да! — воскликнула я. — Хочу! Клин клином вышибают, мне нужен щенок от Лоя!

— Ты хорошо подумала? Ну, на сук очередь есть всегда, а кобелей не особо берут. Будет кобель, я тебе отдам. Тебе все равно, какой будет по цвету?

— Нет, я хочу такого же черного, как Лой.

— Ладно, ей еще месяц ходить беременной. Родятся щенки — я тебе позвоню.

Меня тут же посещает новая мысль, и я снова звоню ей:

— Мне нужны две собаки! Ты меня поняла? Две!

— Почему две?

— У меня рыжая год назад потерялась, теперь черной не стало. У меня пропали две собаки, и я хочу компенсировать. Мне нужны два кобеля, рыжего и черного цвета. Что хочешь, то и делай. Я хочу щенков именно от моего Лоя!

— Ну ты деловая. Как это я должна так сделать? — возмутилась подруга.

— Ничего не знаю, Марина, мне нужно два щенка.

— А как ты будешь с двумя управляться, да еще с маленьким ребенком? Считай, что у тебя будет трое детей и все будут разбегаться в разные стороны, — засмеялась она.

— Ничего, как-нибудь справлюсь! Я чувствую, что должна поступить именно так!

— Ну хорошо, — сказала Марина, — ты пока подумай, время есть, а я позвоню, когда родятся щенки. Может, в этом помете вообще кобелей не будет, и такое бывает!

В суете и заботах прошел месяц, и вот раздается звонок от Марины:

— У меня есть новости, ты лучше присядь.

— А что случилось? — насторожилась я.

— Родилось два кобеля — рыжий и черный. Все как ты заказывала. Представляешь? Это просто чудо какое-то! Обычно у этой породы рождается сразу пять-семь щенков. А тут только два!

— И что, больше никого? — растерялась я.

— Больше никого. Все, кто стоял в очереди, пролетели. А желающих взять кобелей не было. Причем все как ты хотела: один рыжий, другой черный. Я глазам своим не поверила. Правда, они совсем не выставочные. Один маленький, второй переросток с длинным туловищем, типа таксы, но ножки будут нормальные. Будешь их забирать?

— Конечно, буду! Разве ты не понимаешь, что это мои собаки? Это просто мистика какая-то!

Как такое могло произойти, до сих пор не могу осознать! Через пару месяцев, когда щенки подросли, им купировали уши и хвосты, и таких, перебинтованных Марина мне и привезла. В общем, стало у меня теперь трое маленьких детей, кот Тимка и старший сын, учащийся в 7-м классе. Весело до невозможности! Мы все жили душа в душу, с друзьями ездили на природу. Янка подрастала, а Сережа занялся активной концертной деятельностью. В то время, когда Яна была маленькая, я не работала, и Сережа один зарабатывал на семью.

Дочка росла, ей уже было чуть больше года, папа выступал и зарабатывал денежку, но в какой-то момент я почувствовала, что отношения в семье стали меняться… Работа у Сергея была клубная, ночная. Он уезжал в восемь вечера и возвращался в четыре утра.

Яна была беспокойной, часто просыпалась по ночам — то на кормежку, то еще по какой-то причине. Как только Сергей возвращался домой, я брала Яну и уходила в другую комнату, чтобы не мешать ему спать. Он спит до вечера, поест, и все, извините — пора на работу. И так изо дня в день. Это превратилось в какую-то рутину, я понимала: происходит что-то не то, так не должно быть! Мы спали в одной постели, но между нами уже ничего не было. Я, как женщина чуткая, взрослее его на 9 лет, понимала, что все это не просто так, — скорее всего, у него появилась другая женщина. Своими соображениями я делилась только с подругами, и, конечно же, они не соглашались со мной, твердили, что я ошибаюсь, но я чувствовала, что Сергей мне изменяет. Я терпела, ждала, что он одумается, ведь у нас растет малышка, и как-то раз, собравшись с духом, я задала ему прямой вопрос:

— Скажи честно, у тебя кто-то появился?

На что он сказал:

— Ты что? Как ты могла так подумать? Я люблю только тебя!

Но я видела, что это его разозлило и он отвел глаза. Я стала просто наблюдать. И с каждым днем я все больше чувствовала, что пропасть между нами увеличивается; кроме сухого поцелуя в щечку, я не вижу от него никакой другой нежности. Моего чуткого и внимательного Сереженьку будто подменили. Он стал часто раздражаться на любые мои слова. А если я вновь начинала говорить на эту тему, просто злился. Я просто не узнавала своего Сергея. У него появилась какая-то озлобленность, агрессивность, по любому поводу едкие шуточки. И вот как-то раз он приходит под утро, и я с его куртки снимаю длинный белый волос, у меня же была тогда короткая стрижка.

— А вот это что такое? Ты опять станешь отрицать, что у тебя никого нет?

— Что тебе дались эти волосы! — закричал он. — Мало ли в клубе вокруг меня девок вьется?

И я опять поверила. Уж очень мне не хотелось, чтобы это было правдой. Но потом все только обострилось. Раньше мы никогда не ругались, а теперь начались крики, скандалы, глаза у него блестят, лицо багровеет; в общем, сам не свой Сереженька… Мои подруги уже не сомневались, что он меня разлюбил, и Марина однажды не выдержала и высказалась:

— Я просто поражаюсь, как ты можешь так долго это терпеть, я бы давно его за дверь выставила! Ночлежка у тебя, что ли? Обстирываешь, обхаживаешь, ребеночка воспитываешь, а он ведет себя, как чужой.

И, видимо, это спровоцировало меня на серьезный разговор. Сергей приходит домой, я зову его на кухню, сажаю напротив себя и говорю:

— Мое терпение лопнуло. Ты мне сейчас говоришь: да-да, нет-нет. Если нет, мы живем дальше, если да, то ты собираешься и уходишь.

Мужчины обычно не готовы к таким прямолинейным разговорам, и чаще всего в подобных ситуациях они трусят и не могут найти в себе сил и смелости признаться. Он молчит, я опять спрашиваю:

— Сережа, у тебя есть женщина или нет?

— Я люблю тебя! Никого у меня нет, как ты не понимаешь, ты достала меня уже своими подозрениями. — Он начинает багроветь, злиться, но продолжает выкручиваться. Мы снова поругались. Он ушел на работу, а я приняла сложное для себя решение: собрала его вещи, поставила чемоданы и коробки в середине комнаты. Когда он вернулся в 5 утра и, войдя в комнату, увидел свои пожитки, то спросил:

— Я что-то не понял! Что это такое?

— Это твои вещи, — спокойно ответила я.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя не выгоняю, но у меня здесь не гостиница. Не хочешь жить в любви — тебя никто не держит, мне нужен любящий муж и отец ребенка, а не человек, который приходит сюда только из жалости. Где ты бываешь по ночам? Ты думаешь, я не чувствую запах чужих духов на тебе и не вижу, что стала тебя только раздражать? Я не сделала тебе ничего плохого и прошу меня просто уважать. Вот где ты все это время ночевал, туда и иди!

Он помолчал минуту, вынес в коридор вещи и ушел. А я села и разрыдалась. Я не понимала, правильно я поступила или нет.

Потом я уже узнала про разлучницу по имени Шуша. Как говорила моя дочка, когда уже подросла: «Это не Шуша, а крыса Шушара из “Буратино”, потому что она украла нашего папу». Эта Шуша была администратором какого-то ночного клуба. Заприметив симпатичных ребят из балета «Стрит джаз», она пригласила их выступить еще в одном клубе, затем в другом и стала их регулярно «трудоустраивать». Она тоже скрывала эти отношения, так как была замужем за богатым человеком. Сергей был для нее в роли любимой игрушки

После нашего с Сергеем расставания он стал работать с группой «Руки вверх!». А вскоре после этого они поехали на гастроли во Владивосток, и там произошла драка, местные ребята избили Мандрика до полусмерти. Они разбили ему все лицо, в нескольких местах сломали челюсть, и он попал в реанимацию. Все произошло в ресторане. Они с кем-то повздорили из-за нашего танцора — мулата. Кому-то из «братанов» что-то не понравилось, а среди них был профессиональный боксер.

Мне позвонил Макс и сказал, что Сергея избили и он находится в московской больнице. Я позвонила ему по мобильнику, но он очень холодно ответил:

— Нет, не надо ко мне приезжать, я не хочу, чтоб ты меня видела в таком виде. Я весь перевязанный, в бинтах, дренажах после операций.

Но через некоторое время я настояла и вместе с дочкой приехала к нему. Сережа не был рад нашему визиту. Может быть, он понимал, что ему таким образом пришло наказание, и от этого он еще больше злился на меня. И там, в больнице, я окончательно поняла, что между нами образовалась та самая трещина, которую уже почти не склеить. Отношения раскололись окончательно. После больницы он крайне редко навещал Яну, но зато, когда приезжал, всегда дарил ей дорогие подарки: обувь или какую-нибудь кофточку от «Дольче и Габбана» и «Шанель». Я, конечно, понимала, что подарки Яне покупает та самая дама, потому что Сергей не очень в этом разбирается да и не зарабатывает на такие дорогие вещи.

Я очень болезненно переживала наш разрыв, постоянно ревела, но в душе, конечно, я надеялась, что он вернется к нам с дочкой. А тут еще, как назло, как ни загляну в почтовый ящик, а там бумажки: «Приворот, отворот, целительница, гадалка». Я рву и выбрасываю. Через какое-то время на столбе прямо перед моим носом вижу объявление: «Возвращаю мужа в семью». В почтовом ящике, в интернете первое, что выскакивает, — «Магия, вернуть мужа обратно». Я понимала, что меня как будто бес искушает. И когда я в очередной раз в почтовом ящике увидела такую бумажку, у меня мелькнула мысль: а может, правда, пойти и вернуть его обратно… Но все подруги были единодушны: «Так делать ни в коем случае нельзя — это опасно. Либо он может в скором времени умереть, либо ты на себя болезни накличешь». Меня отговорили, я послушалась, решила, что никуда не пойду, — и все призывы гадалок как по команде исчезли из поля моего зрения.

Не знаю почему, но я себе надумала историю, связанную с нумерологией. Так получилось, что я жила с одним мужем четыре года, с другим тоже четыре года. В сумме — восемь лет. И эта цифра застряла у меня в мозгу. Где-то в глубине души я чувствовала, что через восемь лет мы с Сергеем можем разойтись. Я рассуждала так: от первого мужа я сама ушла из-за того, что мне хотелось быть артисткой. Расстаться со вторым я решила потому, что устала от его измен. А тут получается, так и вышло — восемь лет и разлука с самым дорогим мне человеком.

Я очень сильно переживала, плакала, не находила себе места. В моем сердце по-прежнему жила любовь. Я не могла слушать медленные лирические песни. Прошло полгода, а я всеми мыслями была с ним. Как сейчас помню, мы отправились куда-то на гастроли, едем в автобусе, и вдруг заиграли песню Владимира Кузьмина «Сибирские морозы». Я как начала плакать, не могу остановиться. Ко мне подходят мои девчонки-танцовщицы, успокаивают и просят водителя: «Включите быструю музыку, не может человек слушать такие песни!» Приезжаем на концерт, а у меня вся краска на лице потекла. И только тогда мои девчонки узнали, что мы с Сергеем расстались. «Да не может такого быть, — удивлялись они, — он же так тебя любил!»

— Есть десять минут перекраситься? — спрашиваю я у организаторов.

— Нет, вас публика ждет. Надо идти на сцену.

Я надела солнечные очки и отработала этот концерт в черных очках, хотя в зале было темно и свет горел только на сцене.

По Башкирии мы ездили с первым составом группы «Блестящие». Одна из солисток — Жанна Фриске — была самой приятной и самой общительной из девушек, остальные больше «звездили». И я общалась только с ней. Все привыкли: раз группа так называется, то и наряды должны быть блестящими, а мы с площадки на площадку перемещаемся на микроавтобусе, девчонки в джинсах, в майках, в чем летом ходят, в том и выбегают на сцену, особо не заморачиваются. И уже не раз на концертах, когда они в таком виде выходили на сцену, начинался свист:

— Да это не «Блестящие», это подстава!

В общем, организаторы попросили их на выступления одеваться в концертные костюмы. Стоило девочкам надеть блестящие платья, как сразу не стало никаких претензий. По сути, можно кого угодно одеть в такие платья, включить «фанеру» и вперед. Издалека вообще не поймешь, кто там на сцене. С нами тогда ездили то ли «Сябры», то ли еще кто-то, я уже не помню. Но концерт был сборный, и перед нашим выходом на сцену выступали местные коллективы. И вот очередной город. Мы подъезжаем к стадиону, стоит милиция, перекрыла все въезды на стадион, а музыка уже играет, поет кто-то из местных, народ на стадионе танцует. Водитель, который нас привез, обращается к милиционеру:

— Начальник, поднимайте шлагбаум, дайте проехать, иначе мы опоздаем на выступление.

— А чего это я должен вас пускать? — возмутился милиционер.

— Так артисты приехали.

— Какие еще артисты? — продолжил разговор охранник.

— Группа «Блестящие» и группа «Звезды» с Наталией Гулькиной, сами посмотрите, в автобусе сидят, — махнул водитель в нашу сторону.

— Да что вы говорите? Вы что, не слышите, концерт уже идет, — возражал милиционер.

Девчонки выходят из автобуса, подходят к нему и говорят:

— Мы группа «Блестящие». И нам скоро на сцену!

— Что-то не похожи вы на «Блестящих».

— Что значит «не похожи»? Там ваши местные артисты сейчас выступают, а за ними следом мы должны выходить на сцену. А вы нас не пускаете!

Он берет рацию и говорит, видимо, старшему:

— Тут какие-то девушки утверждают, что они группа «Блестящие», и просят, чтобы я их пустил. — Немного помолчал, видимо, слушал вопрос старшего, и ответил: — Да нет, в шортах и майках. Не думаю, что это они.

Мое терпение лопнуло, я вышла из автобуса вместе с кем-то из наших ребят, подходим к милиционеру, и я говорю:

— Вы что, не понимаете? Мы артисты, и вы тут именно нас охраняете.

— Да не пущу я вас, много тут всяких лезет.

— Дайте мне рацию, пожалуйста, я поговорю с вашим начальником.

— Девушка, что вы себе позволяете? Мы сейчас отведем вас в милицию, и вы еще на 15 суток сядете!

Я настоятельно требую рацию, пригрозив ему увольнением, тогда он протягивает ее, и я говорю:

— Гражданин начальник, меня зовут Наталия Гулькина, я экс-солистка группы «Мираж», мы едем на концерт. Ваш человек, я не разбираюсь в этих звездочках, не пускает нас. Да, ну и что, что концерт уже идет, но мы должны были приехать именно к этому часу, вот мы и приехали, а нас не пускают! Не боитесь, что вас всех потом уволят за этот инцидент и срыв городского мероприятия?

Короче, я все это выпалила, повисла пауза, и мне говорят:

— Передайте рацию старшине.

Я передала. Рация что-то прошипела ему в ухо, он молча поднял шлагбаум и пропустил нас, с нами до сцены поехал один милиционер. А там уже организаторы негодуют: «Где вы ходите? Почему вас так долго нет?» Мы им быстро объяснили, почему нас долго не пускали, и буквально уже через десять минут, переодевшись, я побежала петь на сцену.

На гастролях в Башкирии мы очень сдружились с девчонками из «Блестящих». В Уфе мы все жили в одной гостинице, спускались вниз в кафе, завтракали, выезжали оттуда по близлежащим городам и возвращались обратно ночевать. Чем-то это было похоже на гастроли по Германии, но там были залы, а здесь в основном стадионы. Да и дороги не сравнишь.

В первый же день в кафе нас очень приветливо встретила хозяйка — Алия. Только мы вошли, сели за стол, как она произнесла:

— Девчонки, я вас накормлю. У меня есть щи, супчик домашний, картошечка, бефстроганов.

— Надо же, как у вас вкусно, — сказала я, попробовав первое блюдо. — Действительно как дома.

Так мы каждое утро встречались в кафе у Алии. Завтракали, болтали на разные темы и уезжали на концерт в ближайший от Уфы город. Как-то раз нам выпал выходной день. Я спускаюсь вниз по лестнице, «Блестящие» уже допивают кофе. Я подсела к ним, взяла кофе, сижу с ними, разговариваю. Через несколько минут к нам подходит Алия и спрашивает:

— Можно я с вами тоже посижу? К нам так редко приезжают такие гости. Кстати, я тоже пою.

Каюсь, но я про себя сразу подумала: сейчас начнется — а помогите, а раскрутите, а дайте шанс. Такое случается довольно часто.

— Присаживайтесь, конечно, — говорю я ей. — Это же ваше кафе.

— А я еще и в караоке пою, — продолжает она, подсаживаясь рядом.

— Какая у вас вкусная кухня, — перевожу я тему.

Она мне свое, а я ей — свое. Девчонки поняли что к чему, улыбнулись и сказали:

— Ладно, мы пойдем прогуляемся, выходной же, пройдемся по магазинам. До свидания!

— Увидимся, — ответила я им вслед. И мы остались вдвоем с хозяйкой кафе. А у меня, видимо, на лбу была написана вся моя боль от расставания с Мандриком, с которой я жила уже целый год. И вот совершенно незнакомый человек, которого я видела всего второй раз, спрашивает меня:

— Хочешь поговорить? Я вижу, что тебе плохо, ты грустная очень, у тебя что-то происходит на душе. Может быть, тебе надо выговориться? Я же совершенно посторонний человек, ты в скором времени уедешь, и, скорее всего, мы больше никогда не увидимся. Ты можешь мне все рассказать. А я, может, тебе совет какой умный дам.

После этих ее слов меня как прорвало, я опять не смогла сдержать слезы и как на духу стала рассказывать ей свою историю:

— Да, от меня ушел муж, когда ребенку было полтора года, — говорю я, а у самой слезы в три ручья.

А сколько я до этого с подругами общалась, с мамой, бабушкой, сколько меня пытались вернуть к жизни — ничего не получалось! Как будто они стучат в стенку и не могут ко мне пробиться.

Алия выслушала меня внимательно и сказала:

— Представь на мгновение, что мир — шахматная доска, а все люди — пешки. Верхние силы нас так расставляют и соединяют, чтобы каждый прошел определенный путь и получил свой урок. Скажи, тебе с этим человеком было хорошо?

— Да, конечно, очень хорошо, но было, — хлюпая, ответила я.

— Он тебе дал все, что мог, многому тебя научил. Ты что-то хорошее взяла от него?

— Конечно, если бы не он, у меня бы не было такой чудесной дочки! Я была с ним самой счастливой женщиной!

— Ну вот видишь, он же тебе много хорошего дал. Что он еще тебе может дать?

— Ну как же? Мы же могли жить счастливо, ребенка вместе растить!

— Могли, но значит, наверху так не считали. Его взяли и убрали от тебя, освободили место рядом с тобой для другого человека, подходящего тебе, который должен прийти и дать тебе еще что-то большее и лучшее. Ты тоже дала ему многое, помогла подняться по карьерной лестнице. Бесспорно, он талантливый человек, поэтому судьба дает ему таких людей. У него своя история, у тебя своя. Ты пойми, место сейчас свободно, но свято место пусто не бывает. Придет новый человек, и твоя жизнь снова заиграет яркими красками. Подумай об этом и успокойся, а главное, пойми, что Сергей — это не твоя вещь. Ты потеряла не игрушку, с которой спишь в обнимку, это живой человек, он родился на этот свет, чтобы сделать свой выбор и прожить свою жизнь. Не ты его родила, и ты не имеешь права лишать его той дороги, которую он сам для себя выбирает. Он посчитал, что дальше вам не по пути. Прими эту ситуацию как данность и прекрати расстраиваться из-за этого, наоборот — радуйся, что скоро у тебя будет все новое и интересное. Главное, не пропустить своего человека!

Я начала задумываться над всем сказанным, такого мне никто и никогда не говорил. Алия своими рассуждениями остановила мой бесконечный поток слез, я ее слушала буквально взахлеб.

На следующий день во время ужина Алия спросила:

— А вы когда улетаете?

— Да вот уже совсем скоро, через пару часов.

— Давайте так, вы меня подкиньте по дороге в аэропорт до дома, я хочу тебе дать кое-какие книги.

Мы поехали, подвезли ее, подождали пять минут, она забежала и вынесла несколько книг известного психолога Лууле Виилма.

Я начала читать одну из книг прямо в самолете и поняла, что она написана про меня. Мой эгоизм, который не отпускает эту привязанность к человеку, моя боль. Эта книга начала вправлять мне мозги. А Алька на прощание сказала:

— В Москве есть очень хороший священник, отец Борис, который служил у нас в Уфе и сейчас перебрался в столицу. Я дам тебе его телефон. Он меня крестил, я с ним общаюсь по сей день, поздравляю со всеми праздниками. Поедешь к нему на исповедь.

— Я никогда в жизни не была на исповеди.

— Вот и настал час, когда ты должна исповедаться.

В Москве я поехала на встречу к священнику со своей подругой Таней Молчановой. Она тогда очень предвзято относилась к церкви и даже близко не подходила к ней.

— Я не могу слышать запах церкви, — говорила она.

Думаю, настаивать не буду. Жди меня на улице. Мы приехали на Ваганьковское кладбище. Там находилась церковь, в которой служил отец Борис. Я зашла, мы с ним познакомились, очень приятный дядечка. Он мне говорит:

— У меня сейчас есть время, пойдемте походим с вами, погуляем по тропинкам.

И мы пошли гулять между могилками.

— Рассказывайте, мне Аля сказала, что у вас непростая история. Хочу вас выслушать.

Я ему все рассказала со слезами на глазах.

— Успокойтесь, успокойтесь. Думаете, я все время был священником? Я в молодости был панком, прошел половину Европы босиком, носил длинные волосы. Я и траву курить пробовал и прочее. Потом в моей жизни начали происходить какие-то совершенно жуткие вещи: я потерял одного друга, потом еще одного близкого человека. Тогда я начал переосмысливать свою жизнь и понял: что-то я делаю не так. После еще одной беды я решил для себя, что должен пойти и выучиться на священнослужителя. Так резко, в одночасье я поменял свою жизнь. Эта мысль мне пришла откуда-то сверху. Ты пойми, нас ведут, нам все время помогают, нас поддерживают, подсказывают, нужно уметь читать эти знаки, прислушиваться к себе. Я вижу, что ты чистая. Давай подготовься к исповеди. Я расскажу тебе, как это сделать. Возьмешь листочек бумаги, все напишешь о себе. Попытайся все вспомнить с самого глубокого детства, запиши на листочке всех, кого ты обидела, что делала не так. Когда придешь, это будет твоя шпаргалка, в которую ты сможешь подглядывать.

Он мне рассказал, как нужно готовиться к исповеди. Я на листочке записала все то, что давно меня тревожило. Вспомнила всех, кого я когда-то обижала. Когда я пришла на исповедь, я ужасно волновалась. Стояла очередь. Каждый подходил и исповедовался, а мне было неловко. Батюшка меня увидел, кивнул, поприветствовал. Когда очередь дошла до меня, я стала по пунктам рассказывать: «Иногда я прогуливала школу, врала и говорила, что была на похоронах деда. А дед был жив…» И вдруг я начала просто рыдать и произносить все, что по списку. Меня буквально била истерика, слезы градом катились по моим щекам. Выслушав меня, отец Борис сказал:

— Все, все, успокойся, твои грехи отпущены, ты чиста, пойди съешь просфору и пригуби глоток вина.

Время от времени я стала ездить к нему. Мы много с ним беседовали, и он вернул меня к нормальной жизни. В этом большая заслуга Али. Я ей звонила в 23.00 по московскому времени, и мы могли до трех часов утра разговаривать. А у нас разница во времени два часа, а ей в 8.00 вставать и идти на работу, но она ни разу мне об этом не сказала. Это главный человек, вытащивший меня из моего состояния. Благодаря отцу Борису, этим книгам, беседам с Алей я пришла в себя и совершенно по-другому стала смотреть на всю свою жизнь.

С тех пор Алия стала моей самой близкой подругой по жизни. Если я выступаю в Уфе, то никогда не останавливаюсь в гостинице, всегда живу у нее. Вот так в другом городе, случайно или нет, я нашла подругу, близкую мне по духу.

Вскоре в моей жизни появился еще один Сергей. К тому времени, может быть, я еще не совсем созрела, чтобы полюбить и открыть сердце другому мужчине, но в первую очередь мне хотелось доказать Мандрику, что меня можно любить, что я молодая и красивая и что я просто хорошая. Тогда, видимо, я и совершила ошибку, выйдя замуж за Сережу Реутова. Я это поняла спустя два месяца…

У меня заболела маленькая Яна: температура под 40, жар, тошнота, рвота, понос. Я вызвала врача из поликлиники, который сделал осмотр и сказал: «Эпидемия. Кишечная инфекция», — и уехал. Ребенок лежит пластом, отказывается от еды. Я не знаю, что делать, лекарства не помогают. Мне позвонил кто-то из знакомых и посоветовал вызвать хорошего врача из платной клиники.

Я так и сделала. Через какое-то время в дверь раздался звонок. Я ее открыла и подумала: какой симпатичный молодой человек, такой врач в семье не помешает, свой домашний доктор, который и детишек подлечит, и маму, и бабушку заодно. И в голове у меня сразу созрел коварный замысел. Парень даже и не предполагал, что ему тут сети расставили, все это произошло за секунду в моей голове. Доктор говорит:

— Что с ребенком?

— Скорее всего, кишечная инфекция.

— Врача вызывали из своей поликлиники?

— Вызывали, только толку мало.

— Что даете ребенку?

— Вот это, — ответила я и показала таблетки.

— Врачей боится? — спросил он с порога и пошел в ванную мыть руки.

— Еще как боится! Не даст себя ни послушать, ни посмотреть, майку не поднимет.

— Тогда с вашего позволения я осмотрю ребенка, не надевая медицинский халат.

Меня в нем сразу подкупило то, что он быстро нашел с ребенком общий язык. Она ожила, стала таскать ему все игрушки, показывать книжки, раскраски. Думаю, ничего себе, какой хороший дяденька. Папа к нам вообще не приходит, мы его не видим, а когда бывает, он так с ней не общается.

Чтобы не госпитализировать ребенка, молодой доктор прописал антибиотики. И вечером позвонил:

— Как себя чувствует Яна? Что сын Алексей, не заболел ли? Как бабушка? Как вы себя чувствуете?

Думаю, какой-то чересчур внимательный доктор. Никогда нам доктора не перезванивали, не спрашивали, как мы себя чувствуем.

— А вы всем пациентам перезваниваете? — поинтересовалась я.

— Вы наш вип-клиент. Я сначала не понял, что вы Наталия Гулькина. Но когда вы стали подписывать платежку и написали «Гулькина», я понял, кто передо мной. А так смотрю: пластинка в коридоре висит, думаю, к чему бы?

Когда он стал проявлять еще больше внимания и звонить каждый вечер, интересуясь здоровьем всех членов семьи, я прямо сказала:

— Я хочу вам предложить, чтобы вы стали нашим семейным доктором. Сейчас же есть врачи, которые берут под опеку всю семью и ею занимаются, пусть это и стоит определенных денег.

— Я понимаю, о чем вы говорите, это все очень интересно, но я не могу, потому что я работаю еще на пяти работах и у меня совсем нет времени. Но у меня есть очень хороший приятель, я вам его порекомендую.

— Хорошо, — ответила я, а про себя подумала: «Зачем мне твой приятель? Я же совершенно прозрачно намекаю».

— Давайте я привезу вам все бумаги, и вы почитаете. У нас уже есть готовые договоры, где расписаны наши обязанности. Договор заключается на несколько лет.

Мы договорились в этот же вечер встретиться в кафе. Он привез эту пачку документов, и за чашечкой кофе мы разговорились. Он спрашивал про группу «Мираж», интересовался моей жизнью, я пила капучино и рассказывала.

Это был 2002 год. Я и сама не заметила, как мы стали встречаться, ходить в кино, в кафе. Через несколько месяцев Сергей сделал мне предложение.

Я подумала, что теперь от бабушки надо съехать, как-никак новый муж, хочется, чтобы все было по-другому. Мы стали искать жилье. Сам Сергей был из города Коврова, а в Москве работал и снимал жилье. И тут я вспомнила, что у Коли Гулькина, моего первого мужа, пустует квартира в хрущевке, там, где мы с ним жили. Я звоню Коле и говорю:

— Ты не возражаешь, если мы какое-то время поживем в твоей квартире, которая уже столько лет пустует? Дело в том, что я выхожу замуж и мы хотим жить отдельно, а потом мы что-нибудь найдем и съедем.

— Ради бога, живите. Там, правда, грязь и паутиной все заросло, ведь квартира пустует несколько лет.

— Да ничего, мы все отремонтируем! — обрадовалась я.

Как же хорошо поддерживать дружеские отношения с бывшими мужьями. Мы от бабушки съехали, стали делать в квартире капитальный ремонт, я сама даже плитку выкладывала. Сергей вкалывал на нескольких работах, и ему всем этим было некогда заниматься. В свободное от концертов время я со своими подругами и друзьями брата все делала сама. Впрочем, на тот момент концертов было немного, и я все успевала.

Кстати, вспомнила пару забавных историй про тот ремонт. Первая — это когда плотник Виталик поехал на рынок, купил много строительного материала для того, чтобы в маленькой комнате у дочки сделать сплошную стену полочек для книг и игрушек, которую мы с ним придумали и нарисовали. Поставив их около двери в квартиру, он отошел на 10 минут в хозяйственный магазин что-то докупить. Когда он вернулся, то не обнаружил ни единой доски. Весь материал был благополучно украден, не осталось и следа. Он сначала подумал, что мы сами перетащили все доски в квартиру, но когда увидел мои удивленные глаза, то понял, что кто-то все перетащил в другую квартиру, и вовсе не мы… Я не знала, смеяться мне или плакать, — опять дала ему денег, и он вновь поехал на рынок за досками.

Еще история произошла перед самым ремонтом, когда Коля Гулькин подогнал грузовик и попросил своих друзей отвезти на его дачу все, что мне мешало. Я собрала несколько коробок всякой всячины: старые люстры в обеих комнатах, ковры со стены и пола, старые тумбочки и полки. В общем, разного хлама набралось на целый грузовик. Когда стали все это выносить, дверь подъезда все время закрывалась, и ее нужно было чем-то подпереть. Парни поставили скрученный в рулон ковер и подперли дверь — дело пошло гораздо быстрее. Они вынесли последние коробки, и мы попрощались. Машина отъехала, а минут через 5 мне позвонил водитель, который попросил меня сбегать вниз и забрать ковер, который они случайно забыли, но Гулькину он очень нужен. Я тут же побежала вниз, но никакого ковра уже не было. Наши соседи не дремали! Пришлось извиняться за ковер перед хозяином квартиры.

Еще до свадьбы мы с Сергеем решили обзавестись котиком породы британец, которого мне предложили взять. Когда я поехала забирать котенка, Яна была в детском саду, а Сергей — на работе. Приехав в назначенное место, я увидела шикарного кота, красавца-папу, и двух котят, мальчика и девочку. Мне предложили выбрать, я не смогла и уехала с двумя (так у меня всегда по жизни, что касается животных, — все по паре). Дома все были в шоке, но радости не было предела. Позже у нас появился большой аквариум на 250 литров, и мы вместе с кошками обожали наблюдать за тем, как там плавают рыбки.

Свадьбу я предложила сыграть в клубе «Кино» на Олимпийском проспекте. Сергей не возражал. Я позвонила Диме Харатьяну, он мне дал телефон человека, который всем заведует. Мы решили все вопросы и стали готовиться к свадьбе. Мои подруги по ГИТИСу придумывали разные конкурсы и номера. Я заказала для мужа неожиданный подарок: танцовщиц-мулаток и таких же парней, которые играли на тамтамах, а полуголые девушки выплясывали вокруг жениха. Все должно было быть весело. Так оно в целом и было, не считая того, что произошло накануне самой свадьбы.

Родители моего жениха жили в Коврове, приехали в Москву за день до мероприятия, чтобы утром попасть на церемонию бракосочетания, и остановились у нас. Вечером мы с Сергеем ездили что-то докупать к свадьбе. Он только начал водить автомобиль, который купили на его фирму, на этом «хендае» мы и поехали за покупками.

Вдруг на обратном пути мне в машине становится плохо. Я попросила Сергея остановить машину прямо посреди проезжей части, потому что почувствовала, как тошнота подкатила к горлу. Я выбегаю, и меня тут же начинает рвать.

— Что с тобой?

— Не знаю.

— Может, укачало?

— Возможно.

Мы приехали домой, у меня началась дикая головная боль, рвота, и всю ночь возле моей кровати стоял таз, потому что у меня не было сил встать и добежать до ванной комнаты. Подскочила температура. Я лежу, мне плохо, и вдруг, как откровение, как будто «сверху» приходят мысли: «Ты не просто так в постели, а потому, что ты не должна завтра идти расписываться. Не нужна тебе эта свадьба». — Я мысленно как бы отвечаю: «Я уже ничего не могу сделать! Гости приглашены, пресса приглашена — отменить уже невозможно». В голове опять зазвучал голос: «Тебе плохо. Отмени все». «Я не могу. Родители жениха приедут утром». Вот такой мысленный диалог я вела сама с собой, находясь в неподвижном состоянии.

Сергей делал все, что мог: давал таблетки, чтобы сбить температуру и привести меня в норму. Под утро я уснула, а в 10 часов у нас уже была регистрация в загсе. С лицом зеленого цвета я поехала в загс, чувствуя себя ужасно. И понимала, что делаю это только назло своему любимому Сергею, отцу Яны. Днем мне немного стало лучше, прекратилась рвота, а к вечеру собрались все многочисленные гости и пресса, и мы отлично повеселились. Я не могла ни есть, ни пить, только принимала поздравления и улыбалась направо и налево. Мы запускали голубей в небо, гости произносили бесконечные тосты, участвовали в разных конкурсах — свадьба прошла довольно весело. Модельер Лена Супрун сшила мне потрясающее платье: широкие брюки и корсет, а сверху надевалась огромная роскошная юбка (которую через несколько лет я благополучно перешила для премьеры мюзикла «Три мушкетера»).

На следующий день с такими же симптомами, как у меня, слегли гости, жившие у нас: Сережины родители, сам Сережка, его тети и дяди. Это была какая-то вирусная инфекция. Где я могла ее подхватить, да так, чтобы заразить всех вокруг? Родители мужа сказали:

— Ну вас с вашей свадьбой, мы поехали домой лечиться. Так как в вашей маленькой хрущевке не хватает места под госпиталь.

Они уехали на следующий день. Пришли в себя мы только через несколько дней. Вот так «весело» погуляли свадебку.

Мы с Сергеем жили в хрущевке втроем с дочкой, а сын остался на Ленинском проспекте с бабушкой, ему надо было доучиться в старших классах, так ему было удобнее, тем более что с нашим отъездом у него образовалась своя комната. Но мы все равно все жили рядом, в 20 минутах друг от друга, и все время общались. Яне тогда было три года. Ее папа, после того как я переехала и вновь вышла замуж, не спешил появляться и знакомиться со своим тезкой. Но деваться некуда, и он стал приходить — стал воскресным папой. Я старалась не подавать виду, что люблю его до сих пор, и держалась довольно холодно по отношению к нему. А так как он тоже много гастролировал, то был у нас не каждые выходные.

У Яны наступил такой возрастной период, когда после длительных перерывов между визитами отца она стала его бояться и даже прятаться. Каждый раз при встрече с ним она вставала за мою спину, капризничала и не хотела идти с папой во двор. Сергей наверняка думал, что я ее настраиваю против него, а может, так ему говорила его девушка, но между нами чувствовалась стена неприязни, хотя ничего подобного и в помине не было. Просто мой новый муж Сергей Реутов настолько прекрасно относился к Яночке, что все время таскал ее на себе. Она с утра до вечера висела у него на плечах, они баловались, кувыркались на полу вместе с котятами. Он часто забирал ее из детского сада, а когда она заболевала, то он был ее Айболитом. Януся его все время звала «Серега».

Отношения с бывшими мужьями складывались нормальные. Мандрик был и сейчас остается рыбаком, Гулькин — и охотник, и рыбак.

После рыбалки Сергей часто звонил мне и говорил:

— Слушай, я так много рыбы наловил, может, я вам завезу с Яночкой?

— Конечно, завози! — соглашалась я.

Он привозил, а я относила рыбу и бабушке с Лешей, и маме.

Коля Гулькин идет на охоту, потом звонит:

— Слушай, я на охоте был, вот едем с ребятами домой, мы тут лося подстрелили. Давай я завезу тебе мяса?

— Вези, конечно, — говорила я и опять несла бабушке с Лешей на котлетки то мясо лося, то кабана.

Как-то раз так совпало, что в один день позвонил Сергей Мандрик и предложил рыбки, а затем Коля Гулькин решил завезти лосятину. Я кладу трубку и говорю:

— Сейчас мужья бывшие приедут, подвезут рыбу и мясо. Один с рыбалки, другой с охоты.

— Господи, зачем я работаю?! — смеется мой молодой супруг. — Один рыбу ловит, второй мясо носит. Как же, дорогая, тебе повезло с мужьями!

А был и такой случай. Подъезжает Коля с друзьями на двух машинах и звонит мне уже от подъезда. Время полчетвертого утра, я просыпаюсь, ничего понять не могу, в трубке гомерический хотот, кто-то из них навеселе. Отболтаться не получилось, проще спуститься вниз к машине. Надела спортивный костюм, выхожу. А на улице тишина. Если в одной квартире хрущевки кто-то кашлянет — весь дом слышит. А тут подъехали на рассвете два автомобиля — и музыка, и громкий смех, все вывалились из машин.

— Тихо, что вы орете? — зашипела я на визитеров. — Вы сейчас всех соседей разбудите!

А соседи, видимо, уже за шторками стоят: кто там приехал? Трезвыми были лишь Коля, потому что за рулем, и водитель второй машины. Остальные все подшофе. Они давай открывать багажники, показывать свои трофеи. У Коли и его друзей есть все официальные документы на охоту в охотничьем хозяйстве. В этот раз их добычей стал медведь. И, конечно, Коле хотелось похвалиться таким трофеем. Еще в лесу тушу разделали, рассортировали мясо по пакетам, а голову положили отдельно. И он с большой гордостью демонстрировал мне все это.

— Вот мясо возьми, — и сует мне пакет с куском. — А сало будешь брать?

— Какое сало?

— Вот сало медвежье, очень хорошая вещь, особенно для мужчины, — продолжает он и показывает наверх, имея в виду моего мужа. Мужики смеются.

— В смысле, для молодого мужчины? — уточняю я.

— Сало медведя очень хорошо для молодого мужа, — игриво повторяет он и подмигивает. Парни уже просто ржут. Я решила им подыграть и на полном серьезе спросила:

— А что с ним делать-то? Натирать надо, что ли?

У мужиков случилась истерика. Они начали ржать на весь двор так, что я их успокоить не могла. Разбудили весь дом. В квартирах начали включать свет, народ стал выглядывать в окна и кричать:

— Эй, там, тише нельзя? Люди спят. Посмотрите на часы.

— Извините, простите, — только и успевала отвечать я.

Коля говорит:

— Бери сало и иди домой, насмешила так насмешила! Его вовнутрь принимать надо по чайной ложке в день. Для мужской потенции это очень хорошая вещь.

Они сели в машины, уехали, и двор опять погрузился в тишину.

Одним словом, жили мы весело.

Муж стал активно участвовать в моей творческой жизни, предложил обложку для моего нового альбома, сам начал разрабатывать логотип и нашел людей, которые сделали мне новый сайт. Все было хорошо до определенного момента, пока Сережа не начал слишком активно вмешиваться в мое творчество. Он уже не предлагал, а считал, что я должна его во всем слушать и делать именно так, как он мне советует. Допустим, смотрим мы какие-то телевизионные программы с разными артистами, он начинает комментировать:

— Вот видишь, она вот так делает, а ты так не делаешь, а надо бы. Вот посмотри, как надо одеваться. Вот как надо тянуть на себя одеяло на шоу-программах.

И однажды я не выдержала и возмутилась:

— Знаешь что, давай я как-нибудь сама разберусь со своим творчеством. Я же не лезу к тебе, не говорю, в какое место укол ставить и на какое место грелку положить. Я в твою работу не лезу, и ты, пожалуйста, не лезь.

— Ты не видишь себя со стороны, можешь быть необъективной, а я вижу, — продолжал спорить Сергей.

Мы стали чаще ссориться по этому поводу. Меня это даже стало раздражать, тем более что наши взгляды чаще всего не совпадали.

Мне очень нравилось приезжать в гости к Сережиным родным в Ковров. У него очень приятная семья. Мама, его отчим и сестра всегда были нам рады. Мы даже иногда оставляли Яночку у них на несколько дней, если нам нужно было куда-то уезжать. Она звала отчима Сергея дедушкой Игорем, очень его полюбила, да и дедушка ее тоже. Мама Сергея сама делала пельмени, да такие, каких я прежде, да и по сей день, не ела нигде, есть у нее, видимо, какой-то свой секретик. Она наготавливала к нашему приезду столько пельменей, чтобы мы могли с собой еще в Москву забрать и наслаждаться вкуснотищей дома. Я любила с ними ходить по грибы в лес: и воздухом дышишь, и удовольствие получаешь, когда насобираешь целую корзину белых. Леса там в округе замечательные, грибные. Я вообще очень люблю природу, но в силу своей профессии редко получается насладиться ею сполна. Наверное, поэтому я всю свою жизнь сочиняю стихи про природу, особенно почему-то про весну и осень. Видимо, они вызывают во мне более трепетные чувства, хотя любое время года завораживает по-своему. Вот такое стихотворение я написала, когда осенью 1994 года была на гастролях в городе Железноводске.

Вот так я видела и чувствовала в то время, двадцать с лишним лет назад, окружающий меня мир, я так и осталась неисправимым романтиком и продолжаю писать стихи про природу и сегодня.

Много у меня разных стихов обо всем: о любви и жизни, если смогу, то когда-нибудь выпущу книгу только стихов.

Но вернемся к моей семейной жизни с четвертым супругом. Хочется заострить внимание на том, что многие считают весьма легкомысленной женщину, меняющую мужей как перчатки. Не соглашусь с таким мнением, и не потому, что так случилось в моей жизни, а потому, что любая женщина подобна птице — хочет свое гнездо и, выходя замуж в первый раз, уверена, что это один раз и навсегда! Но жизнь часто ставит подножки, всем устраивает проверку, и нет никакой гарантии, что ты не ошибся в выборе своего человека, идя с ним в загс.

Так получилось у меня и с четвертым мужем, Сергеем Реутовым. Мне очень нравилась его рабочая жилка и желание поставить на ноги свой бизнес. Он нашел партнеров, которые стали финансировать его проект частной детской поликлиники и целой сети коммерческих станций машин скорой помощи с укомплектованным составом врачей высокого уровня. Все это происходило на моих глазах, и, надо отдать должное, Сергей очень хорошо с этим справлялся. Он нашел помещение под клинику, все грамотно оформил и, пока там шел ремонт, сам поехал в Германию и купил там несколько автомобилей скорой помощи с оборудованием. В целом все продвигалось хорошо, но, конечно же, не без проблем. Я тоже чем могла помогала ему и во всем поддерживала. Но работа работой, а есть еще личная жизнь, семья, и она у нас начала потихонечку сдавать свои позиции. Наши взгляды все чаще переставали совпадать. И я все чаще стала ловить себя на мысли, что совершила ошибку, выйдя за Сергея замуж. И в первую очередь я жалела именно его, потому что понимала, что он хороший человек, очень заботливый, внимательный и ему нужны дети, а мне этого совсем не хотелось, и, таким образом, я лишала хорошего человека семейного счастья, которое он заслужил. Фактически я испортила жизнь и ему, и себе. И я понимала, что с этим что-то нужно делать. Но пока не знала что…

На пороге был уже 2004 год, я планировала выпускать новый альбом, Сережа придумал и организовал хорошую фотосессию, где я сидела в голубой мужской рубашке, с короткой стрижкой и почти без косметики на лице. Это фото и пошло на обложку моего подарочного диска с лучшими песнями, который я выпустила за свой счет и не для продажи, а для того чтобы дарить друзьям и организаторам разных мероприятий, потому что качество пиратской продукции оставляло желать лучшего. Но и новые песни были у меня уже на подходе. И тут мой концертный директор Алексей мне говорит:

— Надо бы песню со словами про мираж написать в новый альбом.

— Зачем? Я же все равно не исполняю песен группы «Мираж», за исключением тех самых, на которые купила разрешение у Литягина.

— Ну, это понятно, но многие поклонники помнят эту группу еще с тех времен, и нам не помешает в арсенале иметь песню со словами про мираж, ну, например, как природное явление, даже если мы не будем говорить, что ты экс-солистка легендарной группы. Просто выпускаешь песню со словом «мираж». И нам тогда гораздо легче будет пристроить новый альбом.

— Хорошо, я подумаю и, возможно, что-то напишу, — сказала я, хотя меня очень раздражало, что я никак не могу оторваться от этого «Миража», вызывающего только неприятные воспоминания. Мой муж всецело поддержал мнение концертного директора. И я начала сочинять текст. Было много вариаций на тему, включая свадебную песню со словами про мираж, но в результате вышло так:

Я давно дружила с Костей Сергеевым, директором Тани Булановой, который всегда меня поддерживал и время от времени помогал с какими-нибудь ТВ-съемками или с какой-нибудь работой. Но я не могла и предположить, что Костя окажется человеком, решающим мою судьбу на определенном этапе моей жизни. И это был всего-навсего очередной от него звонок, потому что он прочитал в каком-то журнале статью, где было интервью с Маргаритой Суханкиной. Он начал наш диалог с наезда:

— Что ты от меня утаила, что вместе с ней записываешь новый альбом?

— Ты шутишь? Я ничего с ней не записываю! — парировала я.

— В статье черным по белому написано, — продолжает возмущаться Костя. — Она дает интервью, я тебе сейчас его прочитаю. Журналист Суханкину спрашивает: «А вы общаетесь с бывшими солистками, из тех, кто был в группе “Мираж?”» Она отвечает: «Мне их всех жалко, потому что они пели под мою фонограмму. Я знала, что рано или поздно обман раскроется». — «Как же все, вроде Наталия Гулькина не пела под вашу фонограмму». — «Вроде и Гулькина пела, но она меньше всех. Вообще-то она была в первом составе “Миража” и записала несколько песен своим голосом», — пояснил журналист.

«Кстати говоря, мы сейчас с Наташей вместе записываем альбом. Насколько я знаю, ее альбом будет называться “Просто мираж”, но вы не поверите, я свой альбом назвала — “Это не мираж”».

Дочитав статью до конца, Костя сказал:

— Ну вот, тут же написано, что вы записываете новый альбом, а ты от меня это скрыла.

— Я от тебя ничего не скрывала, прочитай еще раз внимательно, — ответила я. — Ты видишь, там написано, что один альбом называется «Просто мираж», а другой «Это не мираж».

— Да, тут расхождение, — продолжал он,− поэтому я тебе и звоню, чтобы уточнить, потому что слегка запутался.

— Ты не поверишь, но я с ней до сих пор даже не знакома! — возмутилась я. — Это журналист допустил неточность и просто некорректно все сформулировал. Что ты ко мне прицепился?

— Это неправильно, — продолжал Костик. — «Миражу» в этом году исполняется 18 лет. Она спела, ты спела, столько лет прошло, а вы до сих пор не знакомы, надо познакомиться. Возможно, эта ошибка в журнале — знак свыше. Я считаю, что твой директор должен ей позвонить и предложить вам наконец-то познакомиться и спеть какую-нибудь совместную песню. Это же будет очень интересно!

— Хорошо, — сказала я, — подумаю.

На этом мы попрощались. А я позвонила своему директору Алексею.

— Привет, Леха, а найди телефон Риты Суханкиной. Позвони ей и попробуй договориться о встрече.

Он сначала очень удивился, но я рассказала ему эту историю, и он согласился:

— Хорошо, сейчас сделаю. Хотя зачем, не понимаю!

В тот же вечер позвонил Рите:

— Здравствуйте, я директор Наталии Гулькиной.

Она с ходу, не разобравшись, что к чему, отвечает:

— Я ничего не знаю, я ничего не ведаю, ни с кем не общаюсь, до свидания, — и вешает трубку.

Кан мне перезванивает:

— Она как-то странно отреагировала: не хочет ни разговаривать, ни встречаться.

— Подожди денек и позвони еще раз, — попросила я.

Через день он снова звонит:

— Здравствуйте! Вы меня, видимо, неправильно поняли, выслушайте сначала меня, а потом бросайте трубку. Я к вам никаких претензий не имею. Я звоню, наоборот, с очень интересным для вас предложением. А не хотели бы вы вместе с Наталией Гулькиной спеть песню?

На том конце повисла пауза. После чего уже более мягким тоном последовал вопрос:

— Да? Спеть песню с Наталией? Ну, не знаю даже. А зачем?

— Мы прочитали статью, что вы записываете альбом, и Наташа тоже пишет альбом. Может быть, вам двоим объединить свои песни в совместный альбом либо добавить в свои альбомы по дуэтной песне. Это будет отличный пиар-повод для вас обеих, если вы, конечно, собираетесь раскручиваться как поп-певица. Вы же прежде никогда не были, насколько я понимаю, с концертами на поп-сцене, вы же всю жизнь классику поете.

— Да, — ответила она.

И директор продолжил:

— Это же ваш первый танцевальный альбом?

— Да, — тихо произнесла она.

— Мы же не предлагаем вам ничего плохого, подумайте, — с надеждой сказал он.

— Да, я должна подумать. Дайте мне два-три дня и перезвоните.

Через три дня он ей перезванивает:

— Здравствуйте, это снова директор Гулькиной. Ну что, подумали?

— Вы знаете, в принципе интересно, только нам ведь не дадут работать как «Мираж», — сказала Маргарита.

— А мы и не будем работать как «Мираж». Зачем? Никто об этом и не говорит. Просто запишете дуэтную песню. Если это людям станет интересно, история сама потянется, если неинтересно, она пройдет незамеченной. Это шоу-бизнес!

— Я согласна, — решилась наконец та, — давайте встречаться, но только там, где я скажу.

Маргарита назначила встречу в чайхане в центре Москвы. Мы туда приехали вместе с Алексеем и Костей Сергеевым. Я не так давно вышла замуж и вся цвела: была на шпильках, в розовой кофточке, гораздо худее, чем сейчас. Встретившись с Ритой, мы пожали друг другу руки и, заказав чай и восточные сладости, сидели и очень мило побеседовали, все было с улыбкой, открыто. Искренне на тот момент. Мы сразу перешли на «ты».

Я стала объяснять ей свою точку зрения по поводу нашего знакомства и совместной песни:

— Мы не будем объявлять себя группой «Мираж», нам это не нужно, ты не переживай! Давай для начала просто пообщаемся, познакомимся поближе, ты покажешь мне свой репертуар, что ты записала нового, я покажу, над каким альбомом работаю я. Вместе подумаем, что делать дальше. Может, вдвоем будет проще пробить стену шоу-биза?

— Да, это интересно, — согласилась она, — но тему «Миража» закрываем точно, потому что тогда нам вообще не дадут работать!

Я с ней полностью была согласна.

На следующий день мы снова с ней встретились, но уже у меня в репетиционном зале, где я вела кружок. Мы приехали туда, когда там был выходной, потому что с детьми я продолжала заниматься очень плотно. Она привезла свои записи, я — свои, и мы целый день, как старинные подруги, провели за разговорами и воспоминаниями. Маргарита вспоминала, как она начинала записывать первый альбом и как композитор Андрей Литягин рассчитался с ней старым «Запорожцем», а за второй альбом уже дал каких-то денег. Она сокрушалась, как девочки не стеснялись петь: «Таня Овсиенко вообще везде светилась на телеэкране и даже на “Песню года” вышла под мою фонограмму. Я сижу возле телевизора, смотрю и думаю: “Боже мой, как же ей не стыдно!” Я бы так никогда не смогла!»

Я рассказала Рите, как плотно и много мы гастролировали в те годы и, чтобы не снимать меня с этого конвейера, ее и попросили записать весь второй альбом. И так же я рассказала ей, почему вообще ушла из «Миража». Мы слушали новые песни друг друга и болтали обо всем с большим интересом.

Я для себя узнала много нового. Мы с ней быстро нашли общий язык, наверное потому, что нас объединяло прошлое и, конечно, каждая из нас хотела просто петь на сцене и зарабатывать деньги. Маргарита была выше меня на целую голову и носила в то время короткую стрижку, ко всему прочему, она была достаточно плотная. Вид у нее был далеко не сценический. Я подумала, что если она займется своей фигурой (фитнес, бассейн, диета), то сможет похудеть; оденем ее, накрасим, и все будет нормально.

После этой встречи мы стали постоянно созваниваться и думать, что нам делать дальше. Как-то раз я ей сказала:

— А помнишь, я тебе показывала при встрече песню со словами «Просто мираж»? Давай ее попробуем все же записать и посмотрим, что из этого выйдет.

Рита не возражала. Причем, как я уже рассказывала, текст этой песни был совершенно другой. Она была свадебная, и я переписала слова. Маргарита ничего не оспаривала и прислушивалась ко всему, что я говорила. Правда, было кое-что, о чем она мне сразу сказала:

— Наташа, у меня совсем нет денег, я уже четыре года сижу без работы. Меня уволили из Большого театра, и у меня нет средств на раскрутку. Если ты готова за все это браться сама, берись, но я тебе не помощник.

Я, к тому времени уже посоветовавшись и с директором, и с мужем, приняла решение, что займусь всем этим сама. Да и, если честно, жалко мне ее стало. Есть у меня такая черта характера — всех вокруг себя жалеть и всем помогать. И я ответила:

— Я готова во все это вкладываться, но я, естественно, тоже не Рокфеллер. Будем решать проблемы по мере их появления.

— А как мы будем работать? — спросила она.

— Смотря что ты имеешь в виду, поясни.

— Когда я работала в театре, то у нас было так: пришла, села в кресло, мне сделали прическу, макияж, я расставила руки, на меня надели платье.

— Нет, у нас совершенно все по-другому, — засмеялась я. — Ты сама себе делаешь прическу, макияж, надеваешь платье и все остальное. А главное, все это в бешеном темпе, переезжая из одного города в другой. Обычно бывало именно так.

— Ну ясно, — ответила Рита. — Но надеюсь, мы хоть будем беречь себя; на стадионах и в разных там Дворцах спорта, в которых я никогда прежде не выступала, мы под фонограмму будем петь?

— Никакой фонограммы у нас с тобой не будет! — возмутилась я. — Это главное мое условие, петь будем исключительно вживую!

— А почему так? — поинтересовалась моя новоиспеченная коллега.

— Потому что фонограмма, под которую пели многие артистки в «Мираже», наложила очень нехороший отпечаток на всех без исключения. Надо избавиться от этого, чтобы всех не гребли под одну гребенку. Мы с тобой будем петь только живьем!

— А ветер, а дождь, а снег? — спросила она.

— Не сахарная, не растаешь, — улыбнулась я. Но Рита не унималась:

— Да что у вас, эстрадников, — это разве работа? Фигня, пой себе в микрофон не напрягаясь, он все сам за тебя сделает.

— Да? Ты уверена? Ну-ну, хорошо, посмотрим, — ответила я на ее подкол. — Но только помни, что во всем нужна практика и определенная подготовка. А ты привыкла петь в камерных залах с микрофонами под потолком, где звучит все как надо, потому что сам зал выстроен под академическое пение. С микрофоном нужно еще уметь работать и под дождем и под снегом, при этом еще и двигаться в такт музыке.

Но Рита продолжала утверждать, что работа с микрофоном — это вообще ерунда, проще некуда.

Когда мы начали работать первые концерты, она поняла, как глубоко ошибалась, потому что в мониторы все время лезет музыка, в прострелах (колонки на сцене) тоже грохочет музыка, она себя не слышит, начинает надрываться и орать, вместо того чтобы красиво и не напрягаясь петь. Маргарита срывает связки и понимает, что она была не права и эстрадные живые концерты — это большой труд!

— Может, ну его на фиг, это живье, давай под фанеру? — взмолилась она после первого концерта.

— Нет, нет и нет! — я была категорична. — Просто мы будем приезжать на репетиции часа за два и нормально настраиваться перед выступлением.

— Да, хорошо, — вздохнула коллега, — будем делать так, потому что я ничего не знаю, ничего не умею, здесь все по-другому. Единственное, твои блестки я терпеть не могу! Такая безвкусица, на мой взгляд, такое убожество! Это я на себя точно надевать не буду! — отрезала она.

— Ты пойми, что я себя позиционирую как королева диско, — спокойно объясняла я, — а диско — это блестки, зеркальные шары и те же пайетки! Ничего в этом ужасного нет. Я же не хожу в жизни в концертных костюмах. Это просто такой сценический образ!

— Нет! — возразила Рита. — Я хочу, чтобы меня принимали такой, какая я есть, а не за то, какая я внешне. И неважно, в чем я выйду на сцену, хоть в халате, но мне нужно, чтобы мой зритель меня любил не за внешний вид, а за мой голос!

Поистине королевский гонор! Но тогда я еще не отдавала себе отчета, с кем имею дело и кому я протянула руку помощи.

— Я твою позицию в какой-то степени разделяю, но у сцены и нашего жанра есть свои законы, которые невозможно обойти. Если ты выйдешь в халате, как ты говоришь, или в джинсах и затертой майке, тебя не воспримут, как бы ты ни пела!

— Это мы еще посмотрим, — лукаво улыбнулась Рита.

— Это точно! — сказала я ей в ответ. — Время все расставит на свои места.

Все сбережения, которые у меня были на тот момент, я вложила в запись песен, костюмы, раскрутку (около 20 тысяч долларов). Но надо отдать Суханкиной должное: она через несколько лет отдала мне половину этих денег.

Для начала, имея опыт в этих делах, мы с моим директором решили, что будет достаточно выпустить диск из нескольких наших сольных песен и одной дуэтной. Мы готовили презентацию нашего сингла, который нигде не могли издать из-за того, что нам везде вставлял палки в колеса великий композитор Литягин, пытаясь качать свои авторские права. Мы хотели назвать компакт-диск «Просто мираж», но Литягин везде трубил о том, что мы не можем выпустить такой сингл, потому что его поют солистки, которые имели когда-то отношение к группе «Мираж», а это прямой намек на воровство бренда, и он, как обладатель прав на имя «Мираж», против.

Но мы победили, так как с юридической стороны не было никаких нарушений. Диск выпустили под названием «Мираж любви». Туда вошли Ритины и мои сольные песни, дуэт «Просто мираж» и пара ремиксов на него.

Презентацию мы устроили в развлекательном комплексе «Голден Палас», позвали много друзей и коллег-артистов, а также предложили очень тогда популярному и скандальному журналисту Андрею В. собрать представителей прессы и перед презентацией-концертом провести пресс-конференцию. Началось все с того, что мы с Ритой и Алексеем, к тому моменту уже ставшему нашим общим с ней концертным директором, сидели за столом, установленным прямо посередине сцены, и отвечали на разные провокационные вопросы журналистов. Рита иной раз не знала, что отвечать, тогда я ее поддерживала и говорила: «О, кей, рассказывай как есть. Мы идем по такому пути, мы ничего не придумываем. Мы действительно все эти 18 лет не были даже знакомы и действительно познакомились благодаря звонку Кости Сергеева, который прочитал статью, где была ошибка вашего же коллеги-журналиста. Задавайте любые вопросы, и мы будем честно на них отвечать». Пресс-конференция принесла свои плоды: мы потом читали много публикаций о нашем объединении.

Мы не ожидали, что придет так много артистов, журналистов и даже продюсеров, но места хватило всем: мы всех гостей усадили за накрытые столы. Я как режиссер поставила всю концертную программу, предварительно отрепетировав каждый номер теперь уже не только с моим, а нашим с Ритой балетом. Рита открывала программу арией «Адажио», потом выходила я с песней «Дискотека». Так мы чередовались, а в финале спели дуэтную песню. Уже посередине программы мы узнали, что в зале находится директор «Миража» Букреев, и, конечно, заволновались, зачем он пришел и как бы не случилось какой провокации. Но и пресс-конференция, и сам концерт прошли просто блестяще!

Когда мы готовились к этому шоу, я убедила Риту, что надо одеться ярко и красиво:

— Давай мы сделаем единый костюм на дуэтные песни, а на соло ты можешь надевать все, что тебе будет угодно.

— Я согласна, — ответила она. — А где мы возьмем одинаковые костюмы?

— Есть такая Заза Наполи, — поведала я ей, — которая шьет нереальные концертные костюмы.

Мы едем к Зазе примерно за месяц до презентации диска и рассказываем ей нашу победную историю сегодняшнего объединения и все вытекающие из нее планы.

— Я вас поняла. Я пару дней порисую и что-нибудь предложу вам, — ответила Заза.

Через несколько дней мне позвонила Заза и сказала, что сделает костюмы в едином стиле, но разные, потому что мы с Ритой сами очень разные. Она предложила мне экстравагантное и, я сказала бы, даже откровенно сексуальное платье, а Рите брючный костюм, чтобы скрыть ее полноту. Мы обе одобрили эскизы. Наступил день ехать на примерку. И вот тут у нас с Ритой и происходит первый конфликт. Мы вроде как уже начали с ней работать, сейчас должен выйти сингл, но мы еще ничего толком не сделали, не выступили перед журналистами, не показали себя, не заявили, нигде об этом еще никто не написал. Соответственно, мой концертный директор, как и прежде, «продавал» организаторам концертов только меня одну. Я периодически уезжала на гастроли, и Риту это стало заметно раздражать:

— Наташа, а как же я? Сижу без копейки денег. Что мне делать?

— Послушай, я все понимаю, но у тебя пока работать вместе со мной вариантов нет. Ты подожди немного, и если все пойдет, как мы запланировали, то скоро все изменится и мы станем ездить вместе, — успокаивала я ее.

— Поговори с Алексеем, — продолжала она свою тему, как будто не слыша меня, — пусть он меня тоже предлагает заказчикам.

Я звоню Алексею, объясняю ситуацию, и он отвечает:

— Наташа, как я могу ее продавать? Я уже пробовал несколько раз и говорил организаторам, мол, Наташа и вместе с ней Рита Суханкина. У меня все заказчики спрашивают: «А кто такая Рита Суханкина?» — «Это девушка, которая первой пела в “Мираже”. И они теперь с Гулькиной объединились». А они мне знаешь что на это говорят? «Ой, а можно без нее обойтись, никто ж ее не знает, а нам ни к чему переплачивать за билеты на самолет и гостиницу. Поверь, Наташа, я и так, я и сяк уже пробовал, но не хотят ее заказчики!

— Да я это все понимаю, — говорила я, — но надо что-то делать, она обижается, расстраивается. Я могу ее понять. Человек сидит без денег.

— Подождите, — отвечает Леша, — сейчас пройдет эта пресс-конференция, все журналисты напишут, и тогда мне будет проще продавать вас обеих. Пока дуэт никто не знает.

Я с коллективом на тот момент стоила энную сумму. Достаточно раскрученное лицо и не за такие уж большие деньги. Леша спросил ее:

— А сколько ты хочешь, чтобы я за тебя просил? Мне же надо эту сумму приплюсовать к общему гонорару.

— Как и за Наташу, — ответила она.

— Ого! Я боюсь, не получится! Это очень дорого, потому что тебя пока никто не знает.

— Сделай что-нибудь, ты же директор. Я устала уже сидеть дома, — давила она на жалость.

Леша попросил, чтобы я аккуратно ей объяснила, что это пока нереально. И, видимо, примерка костюмов оказалось не лучшим моментом для такого разговора. Мы с Маргаритой подъезжаем к Зазе, и в эту минуту та звонит на мой телефон и говорит:

— Девки, я опаздываю, посидите у подъезда, подождите. Я подъеду где-то через полчасика, простите, что так вышло.

Мы решили дождаться ее в машине. Сидим, обсуждаем разные моменты, и тут Рита узнает, что я завтра опять улетаю на гастроли, — и начинается очередное недовольство.

— Я же тоже хотела поехать с тобой, я просила Лешу об этом, я с ним разговаривала, он обещал! — чуть ли не со слезами на глазах выпалила она.

— Послушай, ты бы хоть по деньгам опустилась до половины, знаю я о вашем с ним разговоре, то, что ты хочешь, — это действительно пока дорого! Были времена, когда даже я ездила за небольшие деньги, — говорю я ей без всякой задней мысли.

И тут она взрывается и начинает просто не на шутку на меня орать:

— Да кто ты такая вообще? У меня высшее консерваторское образование. Я пела в «Ла Скала». Ты будешь ездить за большие деньги, а я — за маленькие? А не хочешь ли ты пойти на три буквы?! — кричала она что-то вроде. Я притихла, но в голове пробежала мысль: а вот и черти, которые водятся в тихом омуте! Она показала себя и свой характер просто вмиг, на пустом месте, закатив целую истерику, прицепившись к фразе «даже я». А что же будет дальше? А может, стоит, пока не поздно, всю эту историю свернуть на корню? В этот момент позвонила Заза:

— Девчонки, я на месте, поднимайтесь ко мне, будем мерить костюмы.

Обе без настроения поднимаемся к Зазе. Она смотрит на нас и спрашивает:

— Что у вас случилось, на обеих прямо-таки лица нет?

— Да так, ничего, — ответила я, — выяснение отношений в коллективе, обычное дело.

— Не ссорьтесь, бабоньки, все у вас будет зашибись, — в свойственной ей манере разрядила обстановку Заза.

Начинается примерка. Я надеваю свое желтое платье, а Рита немного попросила изменить ее костюм, на брюки и «размахайку». Она надевает на себя брюки, и они, как лосины, облегают ее ноги и попу. Заза начинает тихо смеяться в кулак. Рита смотрит на себя в зеркало, надевает все остальное и говорит:

— Что это такое? Что это за ёпрст?

Я не могу сдержаться и начинаю хохотать во весь голос. Заза просто гомерически ржет. Рита была похожа на персонажа из мультика «Ну, погоди!» — на розовую хрюшу, которая загорала на пляже, перетянутая бессчетным количеством лифчиков. Она глянула на нас через зеркало и выпалила:

— Суки! — и тоже начала смеяться вместе с нами.

— Слушай, — говорю я Зазе, а сама хохочу, слезы градом текут, — это никуда не годится! А послезавтра уже выступление.

— Я не успею ничего перешить за сутки, — так же сквозь слезы смеха отвечает мне она. — Придется так выходить, — и сгибается пополам от хохота.

— Идите вы обе в жопу! — давясь от смеха, выкрикнула Рита.

Тогда эта ситуация разрядила напряжение и спасла наши отношения; мы, конечно, помирились, поехали в бутик, купили ей джинсы в стразах, пару футболок и пару кофт. Перед этим я себе и Рите ей заказала сшить концертные сапоги из кожи золотого цвета. Но когда мы приехали в ателье, где шьют концертную обувь, глаза у нас разбежались, и она выбрала перламутровую кожу для своих ботфортов. Мне они тогда обошлись намного дороже моих сапог. Да и новые шмотки тоже влетели в копеечку!

Презентация прошла великолепно. Наше мероприятие закончилось глубокой ночью, все мы были довольны собой и счастливы как дети. Мы с мужем собрались уже ехать домой, и я спросила:

— Рита, тебя довезти домой?

— Нет, я на машине с друзьями, мы сейчас поедем в ресторан. Я пить не буду, посижу со всеми вместе — и домой, — ответила она.

Мы разъехались в разные стороны, каждая — с целыми клумбами цветов. Это была победа!

В пять часов утра раздался звонок от Риты. Я поднимаю трубку и слышу, как она плачет:

— Что случилось?

— Наташа, меня избили, я с разбитым лицом, у меня украли чемодан со всеми костюмами, которые ты для меня купила, и сумку с документами и ключами.

Я просто подпрыгнула. «Как напали, как избили? Где ты находишься? Ты что, одна, что ли?» — засыпала я ее вопросами и заплакала из-за того, что с ней произошло. Оказалось, что на нее напали у подъезда, когда она возвращалась домой. Ее явно поджидали.

Хорошо хоть телефон у нее остался в пальто, она позвонила папе, который вышел и забрал ее домой. Когда мы с Реутовым приехали, я зарыдала вместе с ней, мне ее было очень жалко. Успокоившись, я поняла, что это были люди конкурирующей с нами стороны, потому что никому другому это было не нужно. Ее специально ждали у подъезда, зная, что она скоро приедет домой, напали и избили, конечно же, с целью запугать ее. Рита рассказывала, что когда она упала, ее несколько раз ударили ногой по лицу. Это был устрашающий акт: не лезьте, мол, девки, не в свои сани, мол, что ты выперлась на сцену? Тебя не было столько времени, вот и сиди, не высовывайся!

— Вот видишь, — сказала она мне, — я же говорила тебе, что они не дадут нам работать!

— Так, давай вызовем милицию, дадим показания, и их посадят! — сказала я ей. Но она очень испугалась и наотрез отказалась привлекать милицию.

Мы с Сережей Реутовым сразу повезли ее в травмпункт, чтобы узнать, насколько серьезные ушибы она получила. У нее, слава богу, ничего не было повреждено. Но, раз произошла такая история, Сергей сказал, что надо сообщить журналистам сенсацию: мол, сразу после презентации на певицу было совершенно нападение с ограблением. Реутов дал врачам сто долларов, и те написали диагноз: «Сотрясение мозга и многочисленные ушибы лица и тела». Рите мы об этом не сказали, она была уверена, что у нее и правда сотрясение мозга, хотя у нее были только ушибы. Я сказала ей: «Раз ты не хочешь привлекать милицию, давай огласим все прессе!» Она была не против. Рита за считанные дни получила большую известность. От телевизионщиков и прессы не было отбоя. Наши конкуренты явно не ожидали, что благодаря им ее имя зазвучит на всех новостных каналах.

После нападения я позвонила Сергею Лаврову:

— У нас произошла неприятность. На Риту напали, избили. Нам не очень комфортно оставаться одним. Нам нужен директор. Может быть, ты пойдешь к нам?

— У вас же есть директор.

— У нас есть Алексей, но он занимается только гастролями. А нам нужен человек, который будет решать все остальные вопросы, потому что здесь явно идет запугивание.

— Я попробую выяснить. Чуть позже наберу, — произнес Сергей и положил трубку. Через час перезвонил и сказал: — Не пойман — не вор, но скорее всего, твои предположения верны.

Через день я возвращаюсь домой и вижу подозрительную компанию людей, которая сидит у моего подъезда. Когда я стала подходить ближе, они моментально затихли. Я испугалась и поняла, что ждут меня, развернулась и дала деру. Забежала за дом, а в этот момент как раз Реутов ехал на машине скорой помощи. Я ему сигнализирую, он останавливается и спрашивает:

— Что случилось?

— Там кто-то сидит у подъезда, я их не знаю. Мне кажется, ждут меня, — испуганно отвечаю я.

— Садись в машину, — сказал Сергей, — поедем посмотрим.

Мы на машине подъезжаем к дому и останавливаемся. Сидящие у подъезда смотрят на нас, а мы на них. Реутов достал телефон и набрал «02»:

— Милиция, здесь какие-то подозрительные люди у подъезда, — говорит он громко, чтобы они слышали.

Они смотрят на нас, абсолютно не реагируют, тихо разговаривают между собой.

— Да, хорошо, понял вас, — ответил Сергей кому-то в трубку, и мы стали отъезжать. Мы объехали несколько домов вокруг в ожидании подмоги. Ровно через пять минут, когда мы вернулись к своему подъезду, там уже никого не было. Реутов тогда сказал:

— Сто пудов, ждали тебя, решили по тебе пройтись.

Эта история нас сильно напугала, и я снова позвонила Лаврову и сказала, что нам обязательно нужен человек, который будет нас прикрывать. Лавров хорошо знает Литягина и Букреева. Он может с ними поговорить, выяснить, зачем они это делают, чего этим хотят добиться.

Сначала певица вообще ничего не хотела слышать о директоре:

— Зачем он нам нужен? Какой-то директор, я его знать не знаю. Ну и что, что ты с ним десять лет назад работала. У нас есть Алексей, и нам больше никто не нужен. У нас и так все будет замечательно.

— Не кипятись, директор нам нужен, безопасность превыше всего, — сказала я.

Предложение стать директором было принято, мы стали работать вместе и готовить концертную программу.

Через какое-то время Рита сказала:

— Знаешь, Наташа, мы с тобой смотримся, как две мамы, рядом с девочками из твоего балета. Это не пойдет. Нам нужны парни.

Стали искать парней. Я позвала двоих, которые у меня танцевали в группе «Звезды».

А тут еще позвонили организаторы «Дискотеки 80-х»:

— Наташа, выступишь с песней «Айвенго»?

— Вы знаете, я сейчас с Маргаритой Суханкиной работаю. Вы не будете против, если она вместе со мной выйдет на сцену и мы дуэтом споем мою песню?

— Если ты сама не против, то нам не принципиально, выходите, пойте вместе.

Лавров предложил выпустить на сцену рыцарей. Он через Интернет нашел людей, которые носят доспехи и устраивают рыцарские турниры. У нас на сцене была очень красивая постановка. Ребята вышли в этих доспехах, с разноцветными флагами, двое из них на середине песни начали по-настоящему сражаться на мечах, от которых в разные стороны летели искры. Рита в Большом театре взяла две накидки без рукавов, мы сначала пели в них, а перед припевом развязали, скинули и остались в своих нарядах. Номер имел ошеломляющий успех.

Мне никогда не было жалко делиться своим репертуаром. Раз у нас нет другой возможности, значит, нужно использовать мои песни. В те же декабрьские дни 2004 года в спорткомплексе «Олимпийский» был объявлен концерт, посвященный 18-летию «Миража». Лавров созвонился с Литягиным и Букреевым и объяснил, что Гулькина и Суханкина должны быть в праздничной программе, потому что они — главные голоса проекта, так сложилось исторически, хотим мы этого или нет. У тех было свое мнение по этому поводу, они собрали всех, кого только можно, там была сборная солянка, и все исполняли песни «Миража». Мы же с Ритой даже в афишах не были указаны. Но когда Лавров вышел с ними на переговоры, они сказали: «Ладно, хорошо. Пусть приезжают». Мы приехали в «Олимпийский». И тогда же между нами опять возникли разногласия по поводу того, как одеться для сцены. Я была в белом джинсовом костюме в стразах, короткой юбке, серебристых сапогах-ботфортах, которые тоже были все в стразах. Рите я предложила разные варианты концертных костюмов, но она сказала:

— Я ни во что не влезу и пойду так, в джинсах и майке. Пусть меня любят такой, какая я есть.

Концерт прошел замечательно, я пела сольно несколько песен «Миража», Рита тоже, потом у нас был дуэт, а на песню «Музыка нас связала» к нам на сцену вышли все солистки. У каждой была своя строчка.

После концерта за кулисами ко мне подходили разные артисты и говорили:

— Гулькина, ну ты и стерва, ты специально так хреново одела Риту, чтобы звездить на ее фоне?

— Секундочку, я ее вообще никак не одевала, не имею к этому никакого отношения, я предложила ей одеться в одном стиле, но она сама не захотела, — парировала я. — Она все время говорит: «Любите меня такой, какая я есть».

— Такое же невозможно любить, — улыбались коллеги в ответ на мои пояснения.

— Она этого не понимает. Подойдите и скажите ей об этом сами, — попросила я.

Видимо, кто-то ей все же сказал, что на сцену некрасиво так выходить. И после этого концерта она стала больше ко мне прислушиваться. На том концерте в «Олимпийском» мы пели мою песню «Просто мираж», и я объявила, что сейчас будет соло на двоих, ну, в том смысле, что мы теперь споем вдвоем, и никакого подтекста в этом не было. Но уже на следующем концерте конферансье вышел и объявил нас как дуэт «Соло на двоих». В прессе писали так же. Но мы никогда себя так нигде не называли, а в афишах писали «экс-солистки группы “Мираж”», а в дальнейшем просто «золотые голоса группы “Мираж”».

Дискотека 80-х входила в моду, и мы стали явно чувствовать востребованность наших песен.

Сергей сказал:

— Девочки, надо эту историю доводить до логического конца, давайте я попробую наладить с Литягиным контакт. Подпишем какой-нибудь контракт, возможно, мы возьмем его в общую долю; возможно, он нам потом напишет новый альбом — есть и такие мысли. Давайте все это вернем и назовемся «Миражом».

Мы не возражали, потому что концертов тогда было немного. И мы вполне могли платить Литягину деньги за использование бренда «Мираж». Лавров, как и обещал, уладил все конфликты, и мы каждый месяц отстегивали им энную сумму. Литягин немного погодя разрешил нам петь его песни. Я пела свои пять песен, а она — свои, и какие-то из них мы пели в дуэте. Мы не хотели исполнять репертуар только группы «Мираж», хотелось идти дальше, записывать новые альбомы и раскручивать свои сольные песни.

В принципе всех все устраивало. Можно сказать, что мы забыли старые обиды и помирились, а Андрей стал сочинять новый альбом.

Имея большой опыт, я вела наши выступления как конферансье. Но вовсе не из-за того, что мне этого очень хотелось. Через какое-то время Маргарита мне сказала:

— Почему ты всегда ведешь наш концерт? Я тоже хочу вести программу. Ты мне рта не даешь открыть.

— Рита, не говори ерунду, если ты считаешь, что можешь вести, веди, ради бога, — ответила я.

— Да, я так считаю. Сегодня концерт я буду вести сама, — сказала она с претензией в голосе.

Лавров был свидетелем этого разговора и заметил:

— А может, не надо экспериментов? Пусть все будет так, как было всегда.

Пока получалось не очень. Эксперимент тем не менее состоялся. Музыканты просто не знали, чем заняться, паузы между песнями были огромными. Лавров схватился за голову и подбежал ко мне с просьбой:

— Я тебя умоляю, возьми все в свои руки.

— Нет, дорогой, — отвечала я, — пусть она сама увидит и поймет, что она этого пока делать не может.

— Не таким же путем! — возмущался он. — Зритель-то тут при чем…

Когда закончился концерт, директор провел с Ритой беседу наедине. Она согласилась, что была не права и провалилась. Со временем, естественно, она научилась вести свою часть программы.

В силу того, что Маргарита по гороскопу дракон, как и я, она за словом в карман не полезет и с юмором у нее тоже хорошо получается, хотя чаще он оказывался слишком язвительным, особенно в мой адрес.

У нас была общая гримерка. Мы хорошо общались, можно даже сказать дружили, находили общий язык, хохотали, после концертов собирались на ужин вместе с нашими музыкантами. Сложно сказать, когда наступил тот момент, когда между нами пробежала черная кошка. Но что-то у нас пошло не так. Не единожды Суханкина в интервью рассказывала, что у нее было аховое состояние, когда ее уволили из Большого театра, когда там стала процветать коррупция, когда «своих девочек», с которыми попросту спали режиссеры, ставили на главные роли, а ее и еще некоторых ведущих солисток стали отодвигать на задворки. Ее перестали брать на гастроли за границу и однажды попросту уволили из театра.

Маргарита часто говорила в различных интервью: «Я хочу сказать спасибо тем людям, которые меня увольняли, некоторых из них уже нет в живых, но я все равно хочу им сказать большое спасибо за то, что они меня тогда уволили. Иначе сегодня моя жизнь была бы совершенно другой. Сейчас я в “Мираже”, сейчас рядом со мной Наташа».

В одной из программ она разоткровенничалась и рассказала, насколько ей было плохо, когда она ушла из театра: «Денег не было вообще. Жить было не на что. Спасибо друзьям, которые меня иногда вытаскивали на большие концерты, — за счет этого я и жила. И понимала, что ничего больше не будет. В театр меня не возьмут, с эстрадой все сложно, потому что за меня все спели и перепели, вон их сколько, поди докажи, что это пела я. Я открываю окно, еще один шаг — и я там. В этот момент в комнату вбегает папа и хватает меня за руку. Если бы папа зашел на несколько минут позже, я бы не давала это интервью».

Другими словами, она решилась на этот крайний и страшный шаг потому, что не видела будущего, и при первой же нашей встрече она мне об этом рассказала. Я это хранила как тайну до того момента, пока она сама не стала рассказывать обо всем журналистам.

В какой-то момент я заметила, что наш директор Сергей Лавров проявляет ко мне повышенное внимание. Периодически он как бы невзначай доставал билеты на модные спектакли. А я очень люблю театр. И, не видя в этом никакого подвоха, с радостью ходила на спектакли и различные выставки. Как-то раз, выходя с выставки фоторабот Андрея Макаревича, мы попали под ливень и, решив переждать дождик, забежали в торговый центр. В одном из бутиков я померила туфли из крокодиловой кожи, которые стоили 18 тысяч рублей. Тут же я услышала комплимент, сказав, что у меня хороший вкус и что туфли классно на мне сидят.

— Да, но дороговато, рука не поднимается купить, — ответила я и отложила обувь в сторону.

После этого разошлись, мне хотелось заглянуть еще в пару магазинчиков, а он сказал, что будет ждать в машине. Когда я спустилась вниз и села в машину, он протянул мне коробку, в которой лежали те самые крокодиловые босоножки.

— Боже, ты с ума сошел? Зачем ты их купил? — выпалила я.

— Ну, они же тебе понравились, — улыбаясь, ответил он.

— Они же безумно дорогие! — продолжала возмущаться я, хотя сама была счастлива.

— Ерунда. Ты должна достойно выглядеть, ты звезда! — отрезал он.

Я также вспоминаю похожую историю с кожаной курткой с заклепками. Мне она очень понравилась, но столько денег при себе не было. Я его спросила:

— Ты не одолжишь мне денег? Хочу купить эту куртку. Завтра я тебе отдам.

— Да, конечно, без проблем, — сказал он и протянул мне деньги.

Я купила эту куртку, но на следующий день он отказался брать с меня деньги. Мне стало неловко принимать такие знаки внимания, и я не понимала, зачем это, ведь мы старинные друзья. В конце концов, я замужем, он женат. Я и подумать тогда не могла, что он был просто влюблен в меня.

К Лаврову я не испытывала никаких чувств, кроме дружеских. Он все время подвозил меня на своем «Мерседесе» с водителем. До этого неоднократно приглашал нас с мужем к себе на дачу, где они с его женой накрывали стол, и мы отлично проводили время в дружной компании, а зимой катались на снегоходах. И, конечно, мы общались по поводу того, стоит ли завязываться надолго с Маргаритой? Может быть, сделаем один совместный альбом — и хватит…

— Я тоже так думаю, — согласился он, — не стоит за нее цепляться, потому что за это время она никакого фурора не произвела. Эта история уже отработала себя. У тебя свой путь, у нее свой.

Пришла весна, мы продолжали работать одной командой и были, так сказать, все на одной волне. Сергей пригласил меня на очередной спектакль и после него подвез меня практически к дому, но неожиданно предложил поесть суши, сказав, что у него есть ко мне разговор. Рядом было кафе. Мы сели и стали разговаривать о том, что я недавно купила у Вячеслава Тюрина две песни за большие деньги — «Я не могу без тебя» и «Смотри на меня».

— Раз такие деньги потратила, надо их отбивать, — заметил Лавров. — Обе песни хорошие, а одна так вообще хитовая, надо на нее снимать клип.

— Отличная идея, — улыбнулась я, — только на какие деньги я буду это делать?

— Я все сделаю. Я сниму тебе клип и на одну, и на другую песню, — совершенно серьезно ответил он.

— А как же Рита? Мы же вместе с ней работаем. Мы не приняли окончательного решения и не разошлись, во всяком случае пока, и у нее возникнут вопросы. Как мы ей объясним, что у меня появились клипы, а у нее нет? И потом, откуда деньги на клипы?

— Скажешь, что твой муж дал тебе деньги на клипы, — сказал он. — Она же не знает, есть у твоего мужа деньги или нет.

— Что-то мне не нравится вся эта история. Зачем ты должен снимать мне клипы на эти песни? — продолжала я наш диалог. — С какой стати? И потом, эти туфли, куртка, приглашения в театр, рестораны, теперь клипы.

— А что тут непонятного? — выпалил он. — Я всю жизнь тебя любил! Сколько лет я тебя знаю, столько лет и люблю, и даже тогда, когда я не был твоим директором, я все равно следил за каждым твоим шагом! Я знал обо всех твоих отношениях, с кем ты жила, что делала, я не пропускал ни одного твоего концерта. Я готов весь мир положить к твоим ногам, поднять тебя на недосягаемую высоту, в статус первого эшелона! Я все для этого сделаю. Только будь со мной, — проговорил он, пристально глядя мне в глаза.

Меня как обухом по голове огрели. И все наконец-то встало на свои места: и подарки, и знаки внимания. Воцарилась пауза. Мысли с бешеной скоростью мелькали у меня в голове. Как себя вести? Золотые горы, слава, деньги, успех — я об этом только мечтала… И вот оно само идет мне в руки… Стоп! Нет, конечно! И тут меня прорвало:

— Сережа! Что ты такое говоришь? Ты для меня как брат! Понимаешь? Если кто-то про тебя, не дай бог, скажет плохое слово, я всегда за тебя заступлюсь и в любой ситуации выручу чем смогу! Ты для меня большой авторитет, но пойми, это другая любовь, дружеская, чисто человеческая, почти родственная! Мы столько лет знаем друг друга! Между нами не может быть любовных отношений! Я даже представить такого не могу!

— Хорошо, я тебя понял, — невозмутимо произнес Лавров. — Но ты все равно подумай о моем предложении, может, ты изменишь точку зрения.

— Да тут даже думать нечего! Это просто невозможно! — выпалила я.

— В таком случае я тебе ничего не говорил, не предлагал, забудь, этого разговора у нас не было.

— Да, конечно, — кивала я в ответ. — Все останется только между нами.

Мы молча доехали до моего дома и, как обычно, на прощанье чмокнулись в щечку. В этот вечер, придя домой, я не находила себе места. Я чувствовала себя виноватой. Супруг сразу заметил, что со мной что-то творится, не умею я лгать и скрывать свои эмоции. Я расплакалась и под большим секретом рассказала ему все! Я ревела и говорила, что боюсь, что теперь Лавров обидится, уйдет из коллектива и все опять полетит в тартарары.

Муж, человек, в отличие от меня, очень спокойный и рассудительный, выслушал и сказал:

— Не бери в голову, это нормально. Ты же девушка видная, тысячи мужчин готовы были бы тоже положить к твоим ногам мир, ты же звездочка. Все уляжется со временем и встанет на свои места. Как работали, так и будете дальше работать, вот посмотришь, он «Мираж» не бросит, это и его хлеб.

В этом он оказался абсолютно прав, в отличие от всего остального, что стало происходить дальше в наших с директором отношениях. Тихо, постепенно, поначалу незаметно, но размеренно и поступательно. Из маленького «снежочка»-отказа, которым я пульнула в его сторону в тот злосчастный для меня вечер, стал вырастать большой снежный ком непонимания и раздражения, который за несколько лет нашей работы превратился в огромную снежную лавину, которая накрыла меня по иронии судьбы как раз зимой 2011 года, когда меня окончательно «выперли» из группы «Мираж», другого слова я подобрать не могу!

Я на своей шкуре испытала верность поговорки «От любви до ненависти один шаг». С этого момента и пошло разрушение проекта, который был создан нашими совместными усилиями.

Мы продолжали с Маргаритой ездить на гастроли, директор же руководил нами из Москвы, договаривался о разных съемках и решил снять клип на песню «Просто мираж» в Питере у известного клипмейкера Александра Игудина. Мы приехали в этот славный город втроем: он, я и Рита. Сергей вел себя абсолютно ровно и спокойно, как будто на самом деле не было между нами никакого разговора. Я этому очень радовалась.

Города, концерты, гастроли, перелеты, переезды. Мы стали собирать большие концертные залы филармоний, цирков, дворцов культуры, и везде были аншлаги, а интерес к нашему триумфальному возвращению только рос! Мне это напомнило конец 90-х.

О своем «крайнем» супруге хочу писать меньше всего. Трудно объяснить почему, но это единственный из моих бывших, с которым я сегодня не общаюсь. Уже после нашего расставания я не раз выручала его большой суммой денег, которые он мне так и не вернул и по сей день. А ведь считает себя порядочным человеком. Ну да бог ему судья.

Тем не менее расскажу все же одну интересную историю из нашей с ним совместной жизни.

Когда мы еще жили вместе, у нас дома был достаточно большой аквариум, на 250 литров. Я завела двух сомиков, которые со временем вымахали и превратились в две подводные лодки, шныряющие по дну аквариума. Они были красивые и всегда притягивали взгляд. Кроме этого я увлекалась циклидами и прочитала про них огромное количество литературы. На мой взгляд, эти рыбы обладают интеллектом. Все надо мной смеялись.

Когда я подходила к аквариуму и подставляла руку, рыбы плыли к моим пальцам и тыкались носами. Если приходил незнакомый человек, все рыбы прятались кто где, и казалось, что аквариум вообще пуст. У меня были очень красивые ярко-синие и желтые циклиды. Самым большим и, по всей видимости, главным в аквариуме был еще один сом (я дала ему даже имя Ваня), который рос не по дням, а по часам, и вместе с этим в аквариуме странным образом становилось все меньше рыб, так как он их просто пожирал по ночам, он был хищник. Раз в неделю приходил специальный человек, который чистил аквариум и пополнял его население. Однажды я обратила внимание, что в углу аквариума в водорослях вертикально стоит рыбка. День стоит, два стоит. Я за ней наблюдаю и говорю мужу:

— Серега, рыбка у нас умирает.

— С чего ты взяла? — удивился он.

— А ты посмотри на нее, она почти не шевелится, — продолжала я, — наблюдаю за ней не первый день, что-то здесь не то, жалко будет, если умрет.

— Пожарим, — пошутил Сергей, — и сома давно пора зажарить, вон какое вымахало чудовище.

Как-то раз я возвращаюсь домой после ночного выступления в три или четыре часа утра и вижу такую картину: муж спит, кошки на нем, аквариум светится, и в нем происходит непонятная возня. Я подхожу ближе и вижу нереальное количество мальков желтого цвета. Я как заору на весь дом:

— Ура! У нас мальки народились.

Муж как подпрыгнет на кровати:

— Ты меня напугала, что случилось? Какие мальки?

— Иди посмотри, — верещала я от радости. — Вот, оказывается, почему она так стояла, а я думала, умирает, а она нам целое семейство принесла.

— Ты ведешь себя, как маленький ребенок, — сказал Сергей зевая, — ложись спать, мне утром вставать рано.

Я легла, а мысли так и скачут: большой сом, наверное, подумал: «Сколько у нас тут еды подвалило, сейчас полакомлюсь». Думаю, ведь сожрет всех мальков. Утром я поехала в зоомагазин и купила здоровый пористый камень для аквариума, чтобы мальки прятались в его щели.

— А зачем вам такой большой камень? Обычно для мальков такие берут, — спросили меня там.

— Да, — ответила я, вся светясь от счастья, — у нас вчера ночью родились сотни мальков.

— А что вы для этого делали?

— Да ничего я не делала. Пела, и то в основном не дома, — схохмила я.

— Надо же, это большая редкость! Циклиды привередливые, им нужна специальная вода, место, свет, зелень в аквариуме, определенная температура воды.

— У меня дома соответствующая атмосфера, — продолжала я прикалываться.

— Я вас понял, — заулыбался консультант. — Ну, поздравляю, это большая удача, другие годами выводят, и у них ничего не получается. Что ж, желаю успехов!

— Спасибо, — ответила я и со всех ног поспешила домой.

Мальки сразу сообразили, что этот камень предназначен для них и им надо туда прятаться. Сом добраться до них не мог, но первые два дня он, конечно, хорошо ими поживился. Наблюдать за рыбками было одно удовольствие. Папа-циклида набирал в рот песок, отплывал, как бы сплевывал его и снова возвращался. С одной стороны получалась яма, с другой гора. Пока камней не было, дети погружались в эту ямку, и мама с папой сверху над ними как бы повисали. Тогда сом их не трогал. В итоге выросло еще немало желтеньких рыбок. И вот мы собрались в традиционный отпуск ко дню рождения дочки и улетели в Турцию. За домом и аквариумом смотрела моя помощница, она же Янина няня, Катя.

Сережа вдруг увлекся там дайвингом, взял несколько уроков в бассейне, а потом дело дошло и до моря. Ему сказали, что они поплывут на яхте на какие-то острова и там будут нырять в глубокие пещеры. И он буквально заставлял меня тоже обучиться подводному плаванию, а я не хотела надевать на себя этот гидрокостюм, на что он отвечал:

— Тогда я буду нырять, а вы сидите с Яной на яхте или на берегу, в общем, где удобнее, и ждите меня.

— Зачем я буду с ребенком сидеть на яхте под палящим солнцем, когда мы можем с ней остаться на территории отеля и отдыхать в привычном режиме, — сказала я. — Ты езжай себе на яхте и ныряй сколько хочешь, а мы с ней будем играть, кушать, отдыхать, купаться и гулять по побережью.

— Нет, жена должна быть возле мужа, — настаивал он. — Если я надеваю скафандр и лезу в воду, то и ты должна надевать скафандр и лезть в воду вместе со мной. Мы же вместе отдыхаем.

Мы тогда очень сильно поругались. Я, разумеется, не поехала на острова, и он был вне себя от злости. За оставшиеся до конца отдыха пару дней мы так и не помирились. И даже когда возвращались домой, то не общались и в самолете, а затем он демонстративно встал в другую очередь на паспортном контроле. Я ехала с намерением чуть ли не разводиться. Мне этот цирк ни к чему: мы взрослые люди, и я выходила замуж не затем, чтобы меня строили, как в пионерском лагере.

Молча едем в такси, приезжаем домой. Нас встречает нянечка и говорит:

— У нас беда.

— Что случилось? — спросила я.

— У нас почти все рыбки подохли, — растерянно ответила Катя.

— Как подохли? — в полном ужасе выпалила я.

— Наверное, это я виновата — кόрма пересыпала, — сказала Катя, потупив глаза. — Я прихожу утром, а там сплошной кисель, все воняет. Я давай их вынимать в тазы, кого успела — спасла, поместила в чистую проточную воду.

— Что же ты не позвонила человеку, который следит за аквариумом? Он приехал бы и все сделал.

— Я на нервной почве не могла найти его номер, — ответила она.

Я подбежала к тазу и увидела, что практически все мои рыбы погибли, и в итоге осталось два сома и три циклида. Большой сом Ваня тоже умер. Я села на диван и стала рыдать над этими рыбами. Сергей подошел ко мне, обнял, пожалел, сказал какие-то слова в утешение, и так мы помирились.

— Не переживай, мы купим тебе новых рыб, — тихим успокаивающим голосом произнес он.

«Рыбки погибли по фэн-шую, чтобы в семье настал мир», — сказал кто-то такую фразу, и я призадумалась: а может, это правда…

Жизнь опять пошла своим чередом. Сережа стал ездить в Москве в какой-то дайвинг-центр и ко мне больше с этой историей не приставал, но ситуация в Турции оставила большой след в душе, и я понимала, что если и были у меня к нему какие-то чувства, то теперь я к нему совершенно остыла. Из-за моей вечной занятости и разъездов в семье образовалась большая трещина, и я чувствовала, что в скором времени мы с ним все равно разойдемся.

Так все и произошло, я переехала жить с дочкой к маме, а тут еще подошло время ходить в первый класс, и моя жизнь потекла дальше. Моя мама взяла на себя роль любящей бабушки и всячески помогала воспитывать Яночку. А я, вновь свободная от обязательств супружеской жизни, с головой ушла в свою работу.

Мы продолжали работать вместе с Маргаритой.

Во всех интервью она любила говорить:

— Я смотрю и думаю, как же им всем не стыдно, все под мою фонограмму поют. Ой, рано или поздно вся правда откроется, вот им стыдно-то будет, а мои две золотые связочки, вот они со мной, бриллиантовые, они-то никуда не денутся. Мой голос как был со мной, так и останется.

Все бы ничего, пока не началось равноценное построение гастрольного графика. После того как мы провели большую работу по пиар-кампании, нас стали гораздо чаще приглашать вместе. У нас была фотосессия у очень известного фотографа Ольги Фоминой. Когда мне ее порекомендовали, я сразу согласилась. Сейчас это женщина, которая раньше была мужчиной. Когда-то его звали Олег Фомин, он был женат на одной художнице, внучке известного скульптора. У них родилась дочь, они какое-то время жили вместе, а потом все же разошлись, но когда он уже поменял пол. Обо всем об этом я узнала гораздо позже. А пока мы с моей коллегой приехали на съемку.

Нас встретила симпатичная блондинка в джинсах, с сигаретой, которая представилась Ольгой. У нее большая галерея, где висят фотографии разных артистов; кого она только не фотографировала! По лестнице поднимаешься — там кухня, сбоку спальня. Безумно интересно и необычно.

— Что хотите от этой фотосессии? — обратилась она к нам, когда мы присели за стол выпить по чашке чая.

— У нас новая история, — начала рассказывать я.

— Ой, это та, которую никто не знал? Которая за кадром пела, что ли? — оживилась Ольга.

Она такая вся деловая, разговаривает по-пацански. Думаю, лесбиянка, что ли? Тогда я еще не знала, что перед нами бывший мужчина.

— Так, поняла, — сказала она многозначительно. — Вам нужно сделать крутую фотосессию, чтобы все на вас обратили внимание. Я что-нибудь придумаю. Давайте так: надевайте полупрозрачные батники, и пусть Рита тебя сзади обнимает. Это будет интересно, а вдруг у вас отношения? Пусть народ сам догадывается. Еще сделаем образы в коже.

Оля сделала нам отличную фотосессию, которая разошлась по всем журналам.

После пресс-конференции и съемки клипа на песню «Просто мираж» мы начали очень активно гастролировать. Песня выстрелила и попала в десятку, сегодня она воспринимается слушателями, как будто из 80-х.

Когда мы только начали ездить на гастроли, наши первые концерты выглядели достаточно странно, люди совсем не знали Маргариту. Да и сама она одевалась так непрезентабельно и не пользовалась косметикой, что никому в голову не приходило, что это вторая солистка. Думали, наверное, какая-то помощница. Выходим мы как-то вместе из самолета, нас встречают слушатели, а меня спрашивают:

— А где Маргарита?

— Да вот же она, перед вами, — отвечаю я.

— Ой, а мы вас не узнали, — смущаясь, расплывались люди в улыбке.

— Да, вы подумали, наверное, что я костюмерша, — начинала острить Рита, показывая, что ее это сильно раздражает.

Конечно, неприятно, что тут говорить, это удар по самолюбию. Маргарита любила говорить в интервью журналистам:

— Когда я впервые вышла на сцену, люди падали к моим ногам, ползли ко мне на сцену, целовали мне ноги, плакали и умоляли: «Пожалуйста, только не уходите. Какое счастье, что вы вышли на сцену! Мы вас так долго ждали и теперь ни за что не отпустим». Люди рыдали. Как я могла уйти?

В этот момент я стояла рядом и все время думала: «Боже мой, где и когда это происходило? Что-то я не припомню ничего подобного». Но, видимо, ей очень нравилось рассказывать придуманную историю, в которую она свято верила. Чем крепче она становилась на ноги, тем больше показывала свой настоящий характер. И еще сильнее увлекалась своими фантазиями.

Я к ней подхожу:

— Что случилось? Почему ты со мной не здороваешься и не разговариваешь?

— А вот мне сказали, что ты про меня говорила то-то и то-то, — обиженно отвечала она.

— Ну что ты как в детском саду. Не было этого. Люди специально тебе это говорят, чтобы нас поссорить.

Таких разговоров было несколько. Она слушала в кулуарах какие-то сплетни, при том что я ничего и нигде про нее не говорила. Зачем мне это надо? Я столько денег вложила в раскрутку, чтобы самой уничтожить проект? Нет, если я что-то думаю, то говорю об этом прямо непосредственно тому человеку, которому адресовано мое послание. И из-за своей прямоты я и страдаю обычно.

Когда в последнее время между нами стали происходить бесконечные ссоры по разным поводам, я вспоминала своего любимого педагога Андрея Николаевича, который однажды сказал: «Вы — Рыбы? Вот сядьте и замолчите. Рыба и Овен — две совершенно несовместимые единицы». Я поздно сообразила, что Маргарита — Овен, а я — Рыба. Ей всегда нужно было меня задвинуть и быть главной. Поначалу, когда она «училась» и чего-то не могла, она стратегически верно себя вела. Пока нужно, она терпит, она даже делает вид, что ее все устраивает. Но как только она понимает, что оперилась и готова вылететь из гнезда, она становится совершенно другим человеком.

Когда ее спрашивали в интервью:

— А у вас была когда-нибудь звездная болезнь?

Она отвечала:

— Я ею уже переболела. Мне было 10 или 12 лет, я была в Японии с хором Попова. Мы выступали по Центральному телевидению. Я как солистка спела песню, а когда выходила, японцы выстроили коридор, аплодировали и говорили: «При-ма, при-ма, при-ма». Я шла и понимала, что у меня нос поднимается все выше, вырастают за спиной крылья, и от этого у меня поехала крыша. Я поняла, что я круче всех в хоре. Только мне кричали «браво!» и «прима!». Я стала вести себя как звезда, но все ребята тогда от меня отвернулись и объявили мне бойкот. Все перестали со мной общаться. Когда я заходила в комнату, все мне делали так: «уууууууууууууу». Все начинали гудеть и доводили меня до слез. Мне пришлось у всех просить прощения. Я разговаривала с педагогом, и мне объяснили, что так вести себя нехорошо: ты маленький ребенок и никакая не прима. Это все равно что ты идешь один против волны, она тебя накроет, и ты погибнешь. Я это на себе ощутила, и вроде как отношения наладились. И звездная болезнь прошла.

Только вот почему-то и я, и наш общий коллектив регулярно испытывали на себе эти «вспышки на солнце».

Время летело быстро. И чем более востребованной становилась группа «Мираж», тем более неадекватной, на мой взгляд, была Суханкина. С годами она стала закатывать истерики на пустом месте, язвила, все ей не нравилось. В Сочи у меня сложилась сложная внутренняя ситуация. И мне необходимо было поехать в церковь и поставить свечки. У нас оставалось 2 или 3 часа до выезда на концерт. Я попросила организатора:

— Можно мне заказать такси? Я очень хочу поехать в храм.

— Зачем такси? Сейчас за тобой приедет наша машина.

— А вдруг мы где-нибудь задержимся или на дороге что-нибудь произойдет? Давайте лучше такси, я буду спокойней, что никого и нигде не подведу.

— Да ничего не произойдет, нигде вы не задержитесь. Что, ты там долго будешь?

— Да нет, куплю иконки, свечи поставлю.

— Ну и все, какие проблемы. Сейчас вызову тебе нашу машину.

Сочи расположен как бы по кругу: едешь мимо храма, поворачиваешь и потом опять по кругу возвращаешься в гостиницу «Жемчужная», в которой мы поселились. Я зашла в храм, помолилась, поставила свечи, купила иконки, села в машину, и мы поехали. Как назло, образовалась пробка, потому что впереди машина наехала на велосипедиста. Там все оцепили, перегородили, и из этого стоячего потока никуда было не выбраться. Задний ход не дашь, тебя зажали другие машины, никуда в сторону не нырнешь, дороги нет. Я говорю водителю:

— Ну, я как чувствовала, что так и будет!

Оставалось сорок минут до выезда из гостиницы Маргариты с музыкантами, а мы стоим в этом автобусе в жуткой пробке. Я позвонила организаторам, объяснила ситуацию.

— Понятно. Водитель прекрасно знает Сочи. Не переживай. Разберемся. Сейчас туда по-любому автобус приедет.

— Автобус без кондиционера, — отвечает водитель, — но мы, как только выберемся из этой истории, догоним его.

На дворе лето, на улице жарко. Мы кое-как стали продвигаться вперед. В этот момент Рита с музыкантами стала садиться в машину и спросила:

— А где другая машина? С кондиционером?

— Наташа уехала в церковь, — ответили ей.

— Что это ее в церковь понесло? Делать нечего?

Какие-то еще комментарии отпустила, и они поехали. Я попросила музыкантов, чтобы они захватили мой чемодан с концертными костюмами, который был уже собран. Через 10 минут мы выбрались из этой пробки, водитель стал звонить организатору:

— Скажи, чтобы автобус далеко не отъезжал. За Ривьерой есть заправка. Пусть на этой заправке остановятся и ждут нас. Мы успеваем их догнать.

Музыканты вместе с Ритой проехали всего лишь три-четыре километра. Получилось так, что автобус, который возил парней с костюмами, был без кондиционера, а нас вдвоем возил микроавтобус с кондиционером. По дороге до заправки к нам подсел организатор. Я ему говорю:

— Степа, ты меня сейчас прикроешь, если что?

— А что будет сейчас?

— Сейчас будет грандиозный скандал.

— Почему будет скандал?

— Просто надо знать Риту. Она наверняка взбесится, что ей пришлось на несколько минут лишиться комфорта.

— Да ты что? Такая ерунда. Ничего такого не будет.

— Ну, хорошо, сейчас увидишь.

Подъезжаем. Он выходит из машины и идет за Ритой. Появляется Суханкина, надо было видеть ее лицо. Открывается дверь, и она говорит с претензией:

— Конечно, надо было ехать в храм. Разумеется, нужно было опоздать, все так подстроить, все так сделать, чтобы я ехала на машине без кондиционера и чуть не умерла от жары.

— Да, конечно же, я все подстроила. Извини, что так сложились обстоятельства, но водитель не даст соврать, я тут ни при чем. Мы стояли в общей пробке, из которой просто не могли выехать.

Водитель говорит:

— Да, все так и было.

Рита продолжает, обращаясь ко мне

— Ты поезди на машине без кондиционера. Жара на улице двадцать восемь градусов.

— А ты что думаешь, я никогда не ездила на машине без кондиционера? Поеду-ка я сейчас лучше с ребятами на микроавтобусе, — и я вышла из машины.

Организатор и водитель были в полной растерянности, слушая нашу перепалку.

Я села к ребятам на переднее сиденье, открыла окно, и мы поехали. Концерт прошел на высшем уровне. Весь оставшийся маршрут гастролей я больше ни разу не села к ней в машину с кондиционером. О том, что произошел инцидент, тут же доложили Сергею. Он звонит мне:

— Наташа, что у вас произошло?

— Ничего не произошло. Просто переполнилась чаша. У меня мама дома болеет, мне нужно было в церковь. Что здесь такого?

— Ты не могла себе такси заказать?

— Я хотела, но организатор предложил сделать так. Мы что, подстроили эту аварию, что ли? Надо же понимать ситуацию, нельзя же быть настолько категоричной: черное — белое, и нет никакой середины.

Мы переезжали по гастрольному туру из одного города в другой, часто ехали по серпантину, меня укачивало, тошнило, рвало, но в другую машину я так и не пересела, я тоже упертая, характер еще тот. В гостиницу мы приехали ближе к ночи. Организатор говорит:

— Вы сейчас покушаете и идите отдыхать.

Я сижу, пишу эсэмэску, и вдруг Суханкина мне говорит:

— Телефон положи, уважение имей к организаторам концерта.

— Может, я как-нибудь сама разберусь, что мне делать?

Организаторы молчат, затем говорят:

— Наташа, может, покушаешь?

— Нет, спасибо, меня укачало, пойду в номер.

— Ну да, вечно ее тошнит, — реагирует Маргарита.

— Спасибо, всем приятного аппетита, долго не засиживайтесь, ложитесь отдыхать, — сказала я музыкантам, встала и ушла.

На следующий день опять происходит аналогичный инцидент, и я звоню Лаврову:

— Значит так, гастроли заканчиваются, больше я в группе не работаю.

— Наташа, ладно, ну что ты? Не знаешь ее характер? Хочешь, я сейчас прилечу в Сочи и все решу?

— Не надо к нам прилетать, просто поговори с ней по телефону. У меня уже работа поперек горла стоит. Тем более поездка достаточно трудная, жаркая. Я езжу вместе с ребятами в автобусе.

— А что ты не сядешь к ней?

— Нас уже трясет друг от друга. Мы не можем вместе ездить.

— Хорошо. Я понял. Только прошу, не срывай концерт, билеты проданы.

— Конечно, я не буду ничего срывать.

Я попросила, чтобы нам сделали разные гримерки. Мне сказали, что это невозможно, так как гримерка всего одна.

— Тогда поставьте за кулисами стол, проведите свет, и я буду там краситься.

После концерта мы приехали в гостиницу, там был Алексей Новацкий, который привез в город «Веселых армян». Кроме этого, он был директором Михаила Галустяна.

Вечером после выступления они все сидели в фойе гостиницы. Увидев нас, ребята обратились ко мне по имени:

— Ой, Наташа, вы не хотите с нами посидеть?

— Нет, спасибо большое, приятного аппетита, пойду отдыхать.

На следующий день ко мне подходит Новацкий и говорит:

— Здравствуйте! Меня зовут Алексей. Я просто в шоке от того, как ведет себя ваша коллега. Как только вы ушли, она делала все, чтобы опустить вас ниже плинтуса, выставляя себя героиней. Надо сказать вашему продюсеру или директору, чтобы он поставил ее на место. Так ведь нельзя.

Я лишь махнула рукой.

В Сочи мы выступали в ночном клубе, где шоу-программу вел парень травести небольшого росточка. Концерт прошел достаточно хорошо. У нас с Маргаритой костюмы с декольте и корсеты. Рита поначалу стеснялась выходить на каблуках, у нее был комплекс, что она выше меня, а потом наоборот, когда возросла ее мания величия, она посчитала, что на всех должна смотреть свысока. И стала надевать каблуки — чем выше, тем лучше. Я заканчивала концерт песней «Солнечное лето». Публика аплодирует, все довольны. Выходит этот парень-ведущий, выносит два букета и говорит:

— Боже мой, порвали зал! Какие же вы, девчонки, молодцы! По-прежнему такие же красивые, голосистые. Наташа, ваш голос — это что-то, я от него схожу с ума, — дарит мне букет, а дальше поворачивается к Рите и утыкается ей прямо в грудь, потому что она намного выше его ростом. — Рита, какие же у вас аппетитные сиси, — пошутил он.

Тут она вырывает у него микрофон и говорит с остервенением:

— Это вот здесь голос, — показывает она на свое горло, затем тычет на меня пальцем и продолжает: — А вот здесь сиськи. Понятно вам? Запомните раз и навсегда!

В зале повисла пауза.

После этого я говорю:

— Ну что ж, на этой прекрасной юмористической ноте мы заканчиваем наш концерт. Всего вам хорошего, до свидания, любите друг друга и будьте счастливы, — взяла цветы и пошла в гримерку.

Думаю, сейчас человек извинится, что погорячилась. Только мы помирились, как опять началось. Но она даже не подумала извиниться.

Со следующего дня она вообще перестала со мной разговаривать и здороваться, и у нас окончательно испортились отношения. Когда мы вернулись в Москву, они не улучшились.

Отношения у Риты с поклонниками тоже были своеобразными. Она с удовольствием принимала от них цветы и подарки, улыбалась и благодарила, но, только заходит в гримерку, зовет Лаврова и требует, чтобы он близко к ней никого не подпускал. Она во всем подражала мне, выдавая придуманное мною за свое. Если поначалу она говорила: «Наташа научила меня двигаться на сцене, говорить, менять образ», — то потом во всех интервью твердила, что ее никто ничему не учил: «Перенять что-либо от Гулькиной — это моветон. Я училась по видеокассетам — у Мадонны, у Шер».

Однажды нам с Ритой организовали гастроли в Южно-Сахалинск. Эту поездку я, наверное, не забуду никогда.

Вечером, за несколько часов до вылета, я получила эсэмэску от Сергея Лаврова: «Советую на всякий случай захватить с собой ветровку. Там к вечеру прохладно и сильные ветра. Лион — наш админристратор — сказал, днем +23, ночью +13». А я взяла только летние вещи.

Но вернемся к поездке в Южно-Сахалинск.

Аэропорт Домодедово. 19.00. Вылет в 20.30 по Москве. Сели в комфортабельный бизнес-класс, где нас кормили и поили, обхаживали и ухаживали. Восемь часов перелета оказались не такими сложными. Пообщавшись с коллегами по работе, а также с девочками из группы «Рефлекс», я уснула, сытая и довольная. Поспала четыре часа, и самолет стал приземляться. Командир корабля поблагодарил всех за полет и сказал, что за бортом +14 градусов. Местное время 12.30. Я спросила Кана: как же так? Почему не сказали, что надо брать теплые вещи? Музыканты и танцоры были одеты так же, как и я, только Рита и Сергей Лавров были в полной готовности к холоду.

Нас встретили на джипах и от Южно-Сахалинска два часа везли по бездорожью. Сколько я ни пыталась прилечь на заднем сиденье, сделать это было невозможно — все время подпрыгивала голова. Наконец-то мы приехали в порт города Невельска. Все были голодные. Нам выдали обед: сок, йогурт, холодный жареный картофель, два кусочка огурца, две помидорки черри и «зеленую» сосиску…

Уже в порту я поняла, что садиться в яхту в джинсовых шортах и шлепках — совсем не вариант. Рита облачилась в теплые вещи, надела на ноги угги, толстовку с капюшоном и куртку. Ничего себе, подумала я. Как же так? Одна знала о плохой погоде, а другая ехала на курорт.

Мы с Каном пошли на поиски теплой одежды. Он купил мне белую куртку и кроссовки, а себе шерстяную водолазку. Я взяла в палатке орешки, а продавщица, узнав меня, подарила банку меда, который спасал потом всю дорогу. Мы надели теплые вещи и сели в яхту.

Прогулочная яхта была просторная и уютная, но никто не знал, что ждет нас впереди. Вдруг выяснилось, что навигатор и Сеть не работают, так как водоросли попали в какую-то трубу и забили ее. А без навигатора идти в Охотское море страшно: куда держать курс, в какую сторону плыть? Погода ухудшалась, подул сильный ветер. Прислали водолаза, который очистил трубу, и все заработало. Нам с Ритой выделили каюты для сна. Я валилась с ног, так как по московскому времени было четыре часа утра. Сквозь сон я чувствовала болтанку, хотелось в туалет. Кое-как я встала, на ногах было трудно удержаться, так как яхту бросало из стороны в сторону. Я добралась до унитаза, меня начало так мутить, что я зависла над раковиной. Меня бросало то в жар, то в холод, по всему телу выступила испарина. Я кое-как забралась по лестнице вверх, на воздух. Открыла дверь на палубу, и меня вырвало. Ледяной ветер с морской водой хлестал мне в лицо, меня то отпускало, то накатывало опять, прошибал пот. Я почувствовала, как Сергей Лавров стал надевать на меня спасательный жилет. Застегнул и держал меня, а я умирала от тошноты. За бортом сильно штормило, шел дождь. Я уже плохо соображала, буквально находясь в каком-то трансе. Было ощущение, что я сейчас умру, настолько мне было плохо! Сергей крепко держал меня, чтобы я не вылетела за борт, так как, когда подступали приступы рвоты, я облокачивалась на перила и свешивалась вниз. Я не понимала, что происходит и зачем вообще все это нужно. Ради чего? Я не плакала, но слезы сами катились из глаз. Сквозь шум ветра и мотора я слышала, как по рации наша яхта связывается с берегом.

— Прибавьте ходу, погода дрянь, шторм усиливается. Вы не сможете пристать к причалу, волны не дадут этого сделать.

— Хорошо. Только девочки сразу выступать не смогут. Наташе совсем плохо, им надо хотя бы час отдохнуть и прийти в себя.

Я вообще не понимала, как это, сейчас еще и выступать?! Боже! За что?!

Капитан прибавил скорость, и наша яхта понеслась по волнам, раскачиваясь еще сильнее. Яхта остановилась, зайдя в бухту, бросили якорь, и мы стали ждать катер, так как ближе подойти не представлялось возможным. Это было безумие. Яхту качало так, что до сих пор меня опять начинает мутить от воспоминания об этом. Подошел катер, ребята загрузили барабаны, аппаратуру, сумки, чемоданы. Кто-то сказал: «Посадите девушек на корму». Мы присели с Каном на мокрую скамейку возле мотора лодки, рядом, чуть впереди, Сергей с Ритой. Затем катер взревел. Я держалась за какую-то веревку. Нас несколько раз всех полностью окатило волной. Лодка летела, рассекая волны. Сергей крикнул рулевому: «Сбавь обороты, а то мы сейчас кого-нибудь потеряем». У всех был шок, а меня опять начало выворачивать наизнанку.

Мы плыли на этом катере довольно долго. Мне было страшно. Несколько раз он так подпрыгивал на волнах, что, казалось, еще секунда, и мы все окажемся в воде, и тогда уже нам ничего не поможет. Даже спасательные жилеты окажутся бессильны, так как вокруг камни и скалы. Резко стемнело, катер причалил. Нас ждали подвыпившие, веселые люди. Они помогли выгрузить вещи. Шел все тот же мелкий дождь, дул порывистый ветер, было очень холодно. Встречавшие нас люди смотрели на меня с сочувствием. Я была похожа на зомби со стеклянными глазами. Мне дали чашку горячего чая и, улыбаясь, пообещали, что минут через 20 меня отпустит.

Я была счастлива оказаться на твердой земле, а в мыслях мелькало одно: что хотите со мной делайте, назад я не поеду. Я остаюсь на острове. После нескольких глотков чая меня стало потихоньку отпускать, во рту не было слюны, мне дали леденец и сказали: «Надо идти. Из-за дождя напрямую не пройти, пойдем в обход через горы». Мы слышали, как на острове вовсю уже шел концерт, пел Женя Кемеровский, и где-то далеко светились два-три домика. Туда мы и держали путь. Мы шли вереницей. Я вообще не понимала, куда идем, ничего не видно, кругом кромешная тьма, ветер, дождь, шум волн, разбивавшихся о скалы, под ногами мокрые доски, по бокам перила. Я держалась за них, чтобы не упасть. В тот момент я подумала: «Наверное, это ад». Через тридцать минут мы добрались до конечного пункта, абсолютно без сил, полностью разбитые, голодные и измученные, совершенно мокрые, а надо было идти на сцену. Я не понимала, как это в принципе вообще возможно? Меня по-прежнему мутило. Нас завели в натопленный дом, в крошечную комнату, где стояли две раскладушки, и сказали:

— Девочки, вот ваши гримерки и ваше жилье! Отдыхайте, приходите в себя, готовьтесь к работе.

Организаторы самого концерта недоумевали:

— Зачем же вы приехали, рискуя жизнью? Разве это того стоит? Ведь вы могли перевернуться и утонуть. Если бы вы развернулись и уехали в аэропорт, мы бы вас поняли.

Мы не могли им объяснить, что у нас есть продюсер, который так не думал. У него была конечная цель, и он ее достиг. А каким путем — это неважно.

Мы с Маргаритой давно перестали общаться, но беда объединяет всех, даже врагов. У нас не было выбора. Включили щипцы для волос, взяли косметику и стали быстро приводить себя в порядок.

Яркая помада и пушистые ресницы сделали свое дело. Вместо часа мы работали сорок пять минут и в одном костюме. А ведь изначально каждая из нас привезла по три костюма, чтобы все было по высшему классу. На концерте хотелось только одного: быстрее отработать и упасть спать. Я вообще уже не понимала, где день, где ночь.

Мы вышли и отработали по полной. Я была приятно удивлена, что Рита пела без фонограммы, так как, видимо, понимала, что у меня «фанеры» нет, а хлебнули все одинаково. Значит, еще не все потеряно…

Во время Ритиного выступления над морем начал взрываться салют, и все гости бросились смотреть, хотя шел дождь и был туман. Салюта почти не было видно. Выяснилось, что его должны были давать после нашей программы, но там произошел какой-то сбой, и салют начал бить сам раньше времени.

Боже, все закончилось, ноги в руки — и спать! После душа стало немножко полегче, и даже захотелось есть. Мы зашли в комнату к ребятам, они накрыли стол, выпили за здоровье и за то, что остались живы. Еда уже была холодная и невкусная. Но мы все равно были довольны и поздравляли своего звукорежиссера Лешу Требунского с днем рождения.

Все волновались по поводу возвращения назад, а я поймала себя на мысли, что мы опять все вместе, как в старые добрые времена, сидим и шутим за одним столом. А как только окажемся дома, я думаю, что снова начнется холодная война. Почему люди так устроены? Откуда берется лицемерие? Почему нельзя быть честным?

Ребята рассказывали, как они добывали себе раскладушку. Их было девять человек, а раскладушек восемь, и одной не хватало. А так как на острове все уже пьяные и добиться чего-либо было невозможно, они пошли на поиски еще одного спального места и «сперли» ее в каком-то помещении. Мы посмеялись над их находчивостью и, попрощавшись со всеми, отправились спать. Рита надела наушники, ушла в себя и тут же уснула. Моя раскладушка стояла у окна, матрас был наполовину мокрый, застеленный простыней. Я положила туда полотенце. Меня уже клонило ко сну, когда вдруг в нашу комнату вбежал какой-то парень и сказал, что ищет кровать своего начальника. Я сказала, что ничего не знаю, и он ушел. Я заставила дверь стулом и чемоданом, так как выяснилось, что замок сломан, — и уснула. Когда я проснулась, у меня было чувство, что я отлично выспалась, на улице было светло. Посмотрев на часы, я поняла, что спала всего 2,5 часа. В этот момент дверь приоткрылась, заглянул администратор группы «Рефлекс», тоже выступавшей в эту ночь на острове, и сказал:

— Девчонки, быстро вставайте, собирайтесь. Уезжаем прямо сейчас, а то погода непредсказуема, и здесь можно завязнуть на много дней, а продуктов нет, так как вчера все съели. Надо валить.

Я оделась и пошла будить ребят. Мы стали собираться. Я с ужасом смотрела на море. Шторм два-три балла, но волны огромные. Мне стало страшно, но что же делать, деваться некуда, надо ехать. Мы пошли к причалу с вещами той же дорогой, которой шли ночью, и теперь при дневном свете смогли увидеть, куда нас вчера закинуло? Красиво, конечно, завораживает: заповедник, скалы, водопады. Около часа мы стояли на пирсе, ждали лодку, которая повезла уже вторую партию людей на яхты, стоявшие на якоре в море в ожидании пассажиров. Я была готова ко всему, мне хотелось только одного: оказаться дома. Перед отплытием выпила несколько таблеток от укачивания. Нас посадили в лодку вместе с группой «Рефлекс». Было немного страшно, бушевали волны, дул ветер. Вдруг лодка замедлила ход, и кто-то сказал:

— Смотрите, тюлени. Это сивучи.

Они высовывали из воды свои мордочки, смотрели на нас, а мы на них. Я перевела взгляд и увидела небольшой островок, весь усыпанный сивучами. Одни грелись, другие плавали. Это было неописуемо красивое зрелище. Я боялась дышать, пошевелиться, чтобы не нарушить их мирного существования и как можно дольше понаблюдать за ними. Вдруг один за другим они стали скатываться в воду, и лишь один остался лежать на своем прежнем месте. В этот момент я почувствовала себя самой счастливой на свете. Я была в полном восторге! Возможно, в эту поездку стоило ехать только ради того, чтобы увидеть этих невероятно милых сивучей.

Мы продолжили наш путь на яхту. Нам пришлось ждать еще два часа, пока на следующей лодке подойдут наши мальчишки, потому что в нашу шлюпку посадили всех женщин и троих мужчин, которые перевозили вещи и контролировали весь процесс. Нашу яхту болтало на волнах, но было относительно спокойно. Продюсер ловил рыбу, она охотно прыгала на крючок. Сивуч сразу заметил это и стал плавать неподалеку от нас. Я предложила Сергею выпускать рыбку, он согласился, и сивучу тут же стала доставаться добыча рыболова. Я немного понаблюдала за этой картиной и так же, как и Рита, пошла спать. Мы пришли в порт Невельск, сели на машины, и через два часа езды по тому же бездорожью были в отеле.

Горячая ванна и вкусная горячая еда — первая за последние двое суток — сделали свое доброе дело, хотя на этом наша история не закончилась. Приехав в аэропорт, пройдя паспортный контроль, мы оказались в самолете, расположились, надели тапочки, и тут капитан корабля сообщил, что у нас вынужденная задержка рейса по техническим причинам. Через тридцать минут нас попросили покинуть самолет и забрать свои вещи. Возле аэропорта мы нашли кафе, где до отвала наелись жареной картошки с рыбой. Только через несколько часов нам все же удалось улететь. Я никогда не забуду эти экстремальные гастроли, когда, находясь на грани жизни и смерти, начинаешь по-другому смотреть на многие вещи, а главное, более трепетно относиться к жизни. Но ведь не все и не всегда зависит от нас, и мне в этой связи вспоминается еще одна история.

Не помню, какой это был город, помню, что было лето. Концерт прошел замечательно, организаторы принимали прекрасно. Из этого города мы должны были переезжать в другой. Лион добивался приличной машины, которая отвезла бы меня и Риту за четыреста километров. И тут выясняется, что машины нет, с ней какие-то проблемы, и организаторы нам говорят:

— Не переживайте, мы закажем такси класса люкс, которое вас прекрасно довезет! Мы все оплатим.

Лион с ними ругался, но куда деваться, ехать надо, на следующий день уже концерт. Приезжает машина, и Лион понимает, что не может ехать с нами, потому что тогда мы с Ритой не сможем по очереди полежать на заднем сиденье, а ехать часов пять, до самого утра. Он с музыкантами и ребятами из балета сел в микроавтобус и поехал следом за нами. Наше такси отрывается и уходит вперед. Когда я посмотрела на этого таксиста, то ужаснулась, потому что на нем были очки с огромными, толстыми линзами, увеличивающими глаза. Переглянувшись с Ритой, мы понимаем, что человек почти ничего не видит; как же он собирается ехать всю ночь?

Мы отъезжаем, и Рита его спрашивает:

— Простите, а вы нормально видите?

— Да, я двадцать лет вожу машину, не волнуйтесь, все нормально!

Я говорю:

— А как вы вообще оказались здесь, расскажите, пожалуйста?

— Как? По объявлению в газете, — отвечает он и протягивает нам газету, — сегодня позвонили и сказали, что надо отвезти двух девушек.

Мы поняли, что организаторы нас просто «сбагрили».

— Вы знаете, все бы хорошо, но я не спал уже двое суток.

Мы с Суханкиной просто выпадаем в осадок:

— Как не спали?

— Да у меня такой безумный день, проблемы, я поспал максимум час, но это не считается, вы не переживайте, у меня все же огромный опыт!

Рита говорит:

— Я тоже вожу пятнадцать лет, но однажды уснула за рулем.

— Такого со мной быть не может.

Я поняла, что нам предстоит «веселая» поездка.

— Я сяду впереди, так как все равно не могу спать, — говорю я и включаю музыку в наушниках.

У него тоже играла музыка, но через некоторое время Рита на заднем сиденье попросила водителя:

— Вы не могли бы выключить музыку, она мне мешает уснуть.

Он выключает музыку, ему становится некомфортно, он в полной тишине, за окном ночь. Водитель обращается ко мне:

— Мне жарко, душно, можно я приоткрою окно, чтобы не заснуть?

— Да, конечно, открывайте, — говорю я.

Тут опять раздается голос Риты:

— Закройте окно, меня сдувает.

Он закрывает окно, и я понимаю, что мне нужно за ним следить. Я сижу и все время смотрю то на дорогу, то на него. В какой-то момент, видимо, я отвлеклась или тоже задремала. Смотрю, а он прямо раз — и головой на руль.

— Эй, товарищ, смотрите на дорогу, — толкаю его в плечо.

— Да, все нормально.

— Давайте мы остановимся, вы воздухом свежим подышите.

— Не нужно, все нормально.

Мы едем дальше, Рита уснула, водитель вроде ожил, слегка приоткрыв окно. Через некоторое время, около четырех утра, я все же отключилась. То ли у меня в ушах вдруг музыка громкая заиграла, то ли что-то другое меня дернуло — я открываю глаза и не вижу перед собой дорогу. Машина несется просто по траве. Я поворачиваюсь к водителю и вижу, что он спит на руле. Я не слыша себя, завизжала на бешеных децибелах — он молниеносно проснулся, и первая его реакция — удар по тормозам. Машина остановилась, Рита с заднего сиденья с укором произнесла:

— Что ты орешь как сумасшедшая, ты меня разбудила.

Я ничего не ответила и вышла из авто.

Выхожу и вижу, что наша машина стоит над обрывом, внизу река, квакают лягушки, верхушки берез не достают даже до края обрыва. Сколько лететь вниз — не видно. Маргарита выходит из машины и все понимает без слов. Я пошла в обратную сторону по проезжей части. У меня затряслись колени и руки, я их зажимаю, а они все равно трясутся. Когда я осознала, что, открой я глаза на секунду позже, — мы бы улетели с обрыва, меня охватил ужас. Неизвестно, сколько бы нас искали, если бы мы улетели в реку. Подбежала Рита:

— Успокойся, не переживай, все закончилось хорошо! — она обняла и прижала меня к себе. — Видишь, как хорошо, что ты не спала!

А я даже сказать ничего не могу. Тут она по полной программе оторвалась на этом водителе, сказала все, что о нем думает.

— Девочки, простите, никогда в моей жизни не было ничего подобного! Я просто каюсь, до города осталось сто км, мы поедем со скоростью сорок км, и пусть мы дольше будем ехать, но поедем медленно. И все-таки разрешите мне включить радио и открыть окно.

— Да хрен с тобой, открывай окно, включай радио, делай что хочешь, только довези нас живыми! — воскликнула Рита.

Мы доехали нормально. На пресс-конференции она сказала:

— Если бы не Наташа, если бы не ее чутье, неизвестно, как бы все закончилось, но она спасла нам жизнь!

— Ох, ах, неужели?! — недоумевали журналисты.

Мы наперебой рассказывали эту историю, до конца не понимая, чем могло все закончиться. Спустя буквально два дня, она опять на меня разозлилась непонятно по какому поводу и вдруг выдала:

— Гулькина, ты притягиваешь к себе одни неприятности. С тобой одни проблемы. Если бы я ехала в другой машине, ничего бы этого не произошло. Это все из-за тебя. Из-за тебя я чуть не погибла.

Надо иметь особый дар, чтобы так все перевернуть с ног на голову! Просто поразительный человек! Не надо меня благодарить, но зачем через два дня обвинять меня в том, что я — абсолютное зло!

Я могу со всей смелостью сказать: за то, что я спасла наши жизни, Рита должна быть мне благодарна.

В первых числах февраля выдалось несколько свободных дней, и мы с друзьями решили поехать в Яхрому, покататься на лыжах и коньках. Собралась веселая компания: мои подруги, мои дети, дети подруг, Лион и несколько его друзей. Приехали мы туда вечером, сняли большой дом с баней, занесли сумки и решили, пока еще не совсем поздно, покататься на тюбингах. Вдруг Лион надел лыжи и ушел раньше всех кататься с горы, но потом присоединился к нам.

Мы веселой компанией взобрались на ледяную горку и стали кататься. Восторгу не было предела, все радовались, веселились, смеялись. Я предложила всем взять друг друга за ноги и паровозиком, змейкой спуститься вниз. Зачем я это предложила? Одному Богу известно.

Не знаю, какую мы развили скорость на тюбингах, но мы перелетели защитный ров, а дальше нас раскидало в разные стороны. Все это произошло молниеносно. Я получила такой удар по лицу, от которого, как мне показалось, у меня выпали все зубы.

Ко мне подбежал Лион, и я увидела, как у него от ужаса округлились глаза.

— Что, у меня нет зубов?

— Зубы на месте. Ты не разговаривай, возьми снег, — и протянул мне снежок, который я приложила к губе. — Сейчас будем «скорую» вызывать.

— Что случилось?

— У тебя порвалась губа.

Удар был настолько сильный, что я внутри порвала губу о собственные зубы, и она вся была в рваных кусках. Губа держалась буквально на волоске. Об этом я узнала уже потом. Быстро подбежали к дочке, которая лежала в канаве. Слава богу, с ней было все нормально, руки, ноги, лицо, все на месте, правда, она сильно ударилась копчиком. Все это произошло за считанные секунды.

Оказалось, что на спортбазе нет врачей. В этот день у них был выходной. Как такое вообще может быть! Вызвали «скорую» из ближайшего города. А мороз — 20 градусов. Я, не понимая, что со мной, пребывая в шоковом состоянии, не видя себя в зеркало, прикладывала снег. Вдруг я глянула на свою белую куртку, а по ней бежала алая кровь. Думаю, мама дорогая, что же там со мной происходит? А Лион все повторяет:

— Держи, держи снег, прикладывай, не убирай.

Я все время брала свежий снег, прикладывала его к губе, и, как оказалось потом, я отморозила себе подушечки пальцев, которые стали фиолетового цвета. Откуда-то появился парень на скутере, меня усадили на это средство передвижения, и я, держась за него, поднялась наверх к отелю. Мне дали таз с горячей водой, и я опустила в него отмороженные пальцы. Это была адская боль. Кто-то меня держал и промывал мне подбородок. Приехала «скорая помощь». Врач сказал:

— Надо везти в больницу и зашивать.

Когда мы туда приехали, Лион сказал доктору:

— Мы из Москвы. Это артистка. Ее лицо — визитная карточка, пожалуйста, зашейте аккуратно!

— Это же Наталия Гулькина! Знаем, знаем, знаем, — оживился доктор и запел: «Ты прекрасней всех, пусть мерцает свет, пусть горят огни наших дискотек».

— Типа того, — сказала я сквозь улыбку и боль.

Когда я легла на стол, он осмотрел меня и произнес:

— О, ничего себе, развезло! Внутри как будто пилой поработали. Я могу сделать два шва, один внутренний — он сам рассосется, я скажу, какую мазь прикладывать. А второй шов сделаю внешний, буду зашивать другими нитками, потом уже в Москве снимете. Меня обкололи видимо новокаином, но я ничего не понимала, потому что болело все, и очень болели обмороженные пальцы.

Доктор зашил губу, и мы вернулись в Яхрому, чтобы переночевать и ранним утром мчать в Москву в больницу. Все были абсолютно трезвые, никто и глотка вина не успел сделать. Яна лежит пластом, у нее болит спина. Парень в лыжных ботинках сломал себе ногу. А может быть, это его ботинок ударил меня по лицу? Я не знаю. Хорошо, что челюсть осталась цела!

За ночь разнесло губу так, что представить страшно. Ее, бедную, вывернуло наружу, она опухла. Видимо, туда попала инфекция, когда прикладывали снег. Уложив детей, мы всю ночь не спали, сидели у камина и были в ужасе от того, что произошло.

Отпуск закончился, не успев начаться. Все были расстроены, а я ломала голову, что мне сказать директору, ведь в ближайшую неделю я вряд ли смогу принимать участие в концертах. Я понимала, как они все разозлятся, но деваться было некуда, несчастный случай, от этого никто не застрахован.

4 утра. Лион говорит:

— Наташа, иди отдыхай, попробуй поспать, утро вечера мудренее, что-нибудь придумаем.

В 7 часов утра раздался звонок от Алексея Кано:

— Наташа, что с тобой случилось? Во всех СМИ уже есть информация, что ты разбилась.

— В каком смысле — разбилась?

А я еще и говорить нормально не могу, шепелявлю, картавлю, губа огромная.

— В прямом смысле. Лаврову журналисты позвонили в 6 утра и спросили: «Как вы прокомментируете то, что произошло с вашей певицей?» А он спрашивает: «А что произошло с моей певицей? С какой из них?» — «С Наталией Гулькиной, она разбилась в Яхроме на лыжной базе».

Я говорю:

— Да, произошел несчастный случай.

— А почему ты никому не звонишь и ничего не говоришь? — спрашивает Алексей.

— Я собиралась позвонить и сказать, просто сейчас 7 часов утра, я не хотела никого будить. Почему Лавров мне сам не позвонил, если знал?

— Он на тебя обиделся.

— За что?

— За то, что ты не позвонила ему сама и не рассказала о случившемся.

Я никак не могла понять: Лавров обиделся? Он директор, продюсер группы, какие могут быть обиды? Он даже не позвонил, не спросил, как я себя чувствую… Видимо, в нем говорили только ревность и злость.

Мы собрались в Москву, я села за руль, потому что парень со сломанной ногой, который приехал на «Мерседесе», не мог ехать, за руль второй машины сел Лион. Когда мы приехали в травмпункт, врачи осмотрели губу и пришли в ужас: они поставили мне два дренажа, чтобы стекал гной, рассказали, что нужно делать, какими мазями мазаться. Осмотрели дочку, сказали, что сильный ушиб — слава богу, ничего серьезного!

Через несколько дней я поехала снимать швы. За все это время Лавров ни разу так и не позвонил мне. Он все пытался узнавать через Лиона. Иногда звонил Алексей.

Я лежу дома, лечусь, все плохо заживает, и тут мне звонит Литягин и спрашивает:

— Что с тобой произошло?

— Я каталась на тюбингах, и мне разбили лицо, видимо, ботинком попали. Сейчас все зашили. Но стоит дренаж.

— А ты концерты работать сможешь?

— Нет, наверное, 6 февраля я не смогу поехать с вами.

— Как же так? Ты нас всех подставляешь.

— Ребята, поймите, я же не специально себе лицо разбила. Несчастный случай, с каждым бывает, войдите в положение!

— Ясно, завтра заеду к тебе.

Они приехали с Суханкиной, тюльпаны привезли. Суханкина говорит, глядя на меня:

— Ой, я-то думала, у тебя что-то серьезное. Конечно, заметно. Жаль, что ты не сможешь эти концерты работать. Когда ты восстановишься?

А у меня тогда уже почти спал отек. 11 февраля мы должны были лететь в Нальчик и еще в несколько городов. Я говорю:

— Десятого февраля сниму швы, а одиннадцатого полечу с вами на гастроли.

Ни один здравомыслящий человек не поехал бы 11 февраля на гастроли, но так как я человек ответственный, то сказала, что поеду. Лавров за все это время ни разу не позвонил. Потихоньку я стала работать, пудрила как могла губу, прятала, маскировала, потом тщательно промывала, чтобы снова не пошло заражение. Приближалось 20 февраля, мой юбилей.

Накануне Лавров собрал весь коллектив:

— Я готовлю от нас всех подарок для Гулькиной.

— А что готовишь?

— Неважно, что я готовлю. С вас всех по пять тысяч рублей.

— А что ты хочешь купить? — спросил Лион.

— Я хочу подарить ей мотоциклетный шлем.

— Зачем ей шлем?

— Как зачем? Она давно мечтала о шлеме. Будет именно такой подарок, и все.

Все удивились: юбилей, 45 лет, столько всего сделала Наташа для «Миража», а в подарок какой-то шлем! Неужели она не заслужила ничего большего? «Будет так, как я сказал», — отрезал Лавров.

Наступает 20 февраля. У нас концерт в Подмосковье. Лавров зашел в гримерку к Маргарите, со мной даже не поздоровался. Начался концерт, мы работаем, и вдруг Рита говорит:

— У нас сегодня не просто концерт. Сегодня у Наташи день рождения.

Зал зааплодировал. В конце зала появляются Лавров и Литягин, один несет корзину тюльпанов, другой здоровенную коробку. Лион не сказал, что мне будут дарить шлем, так как знал, что я расстроюсь. Я увидела эту коробку и спрашиваю в микрофон:

— А это что такое? Каска строительная? — и зал засмеялся. Они поднялись на сцену.

Лавров открыл коробку и говорит:

— Ты почти угадала, — и достает шлем.

Все зааплодировали, по залу пробежал непонятный гул, народ не совсем понял, почему такой подарок. Я говорю:

— О, как здорово! А где же мой мотоцикл?

— Ха-ха! Мотоцикл потом. Ты носи пока шлем, мы очень хотим, чтобы ты была цела и невредима, чтобы у тебя нигде ничего не болело, не ломалось, не рвалось.

— Господин директор, если вы хотите, я могу его надеть прямо здесь и петь в нем. Зал опять зааплодировал.

Короче говоря, никто из зрителей ничего не понял. А музыканты и танцоры скинулись и купили мне в подарок видеокамеру. — Наташа, первый подарок был шуточным, а сейчас группа преподнесет тебе настоящий подарок, — произнес Лион, и они все вместе подарили мне видеокамеру.

Как же взбесился Лавров! После концерта я уехала, а он оставил всех на собрание и спросил:

— Кто посмел ей сказать, что мы дарим шлем?

— Никто ничего ей не говорил.

— А почему она сказала, что там каска?

Лион говорит:

— Наталья просто догадливая. Тем более ты, Сергей, не общался с ней все эти 20 дней до ее дня рождения. А тут появился со странным подарком.

— А кто вам разрешил ей дарить видеокамеру?

— Мы поняли, что шлем — это своего рода подкол, поэтому мы подумали, что она расстроится, и решили подарить ей адекватный подарок.

— Да какое вы имели право? Кто вам разрешил? Почему вы со мной не посоветовались? Лион, ты уволен за самоуправство.

Тут за него вступились ребята:

— Сергей, ты не прав, мы тоже считаем, что ты придумал, мягко говоря, некрасивый подарок. Мы не хотели скидываться на шлем, были против него, поэтому решили подарить камеру от себя.

После долгих неприятных препирательств Лавров заявил:

— Если еще раз у вас произойдет что-нибудь без моего ведома, у всех полетят головы!

Все разъехались по домам. Вот такой был у меня чудесный юбилей. Этот шлем до сих пор лежит у меня в память о демонстративно-показательном выступлении Сергея Лаврова.

Я не могу пожаловаться на отсутствие поклонников в моей жизни. Но однажды случай был особый: незнакомый мужчина подарил мне кольцо с бриллиантом.

Мы так же работали с Ритой блоками — она свой, и я свой, и вот подходит очередь песни «Я не могу без тебя». Я всегда старалась выстраивать свои номера как маленькие спектакли. И в этом номере надевала свадебное платье и фату. Балет изображал влюбленных в меня парней, а я, по сценарию, не обращала на них внимания и глазами искала в зрительном зале своего любимого. И вдруг на одном из концертов в конце песни из зала выходит парень и ставит передо мной на сцену огромную корзину цветов, буквально клумбу. В зале все ахнули, он протянул мне красную бархатную коробочку, я открыла и обомлела: там было кольцо и цепочка с кулоном.

— Что вы, что вы, я не могу это принять, — попыталась я вернуть подарок молодому человеку, но он наотрез отказывался забрать. Следующим блоком шло Ритино выступление, и я понимала, что времени на «пинг-понг» у меня нет, но я попросила Лиона позвать этого парня за кулисы после концерта, и мы с ним познакомились. Он оказался человеком, который постоянно писал мне на сайте и посвящал мне свои стихи — очень красивые и сердечные. Свое настоящее имя он скрывал под ником «Одинокий волк».

Я попросила его забрать обратно эти дорогие подарки, так как мы совершенно незнакомые люди и мне неудобно брать такие вещи, но он взял меня за руку, внимательно посмотрел мне в глаза и произнес:

— Я умоляю вас, моя дорогая и единственная, оставить эти подарки у себя и время от времени, надевая их, вспоминать о влюбленном в вас парне. Я военный и прохожу службу в горячих точках, вы даже не представляете, сколько раз я шел под пули с вашим голосом в сердце, с вашими песнями, они спасали меня и в жуткие дни тоски и одиночества. Так разрешите, чтобы «Одинокий волк» знал: вы будете помнить о нем, — и опустил глаза.

Лион и еще несколько человек стояли рядом в этот момент, и я видела по их глазам, как они тронуты этой историей. Лион одобряюще кивнул, и я сказала:

— Хорошо, я благодарю вас и буду всегда помнить о нашей встрече, а вы, пожалуйста, продолжайте мне писать свои стихи, — попросила я и поцеловала его в щеку.

Меня переполняли эмоции и внутренняя гордость, не знаю почему, может, потому, что мне никогда так романтично не дарили такие дорогие подарки.

Еще какое-то время «Одинокий волк» оставлял мне на сайте в переписке свои комментарии и стихи, а потом пропал… И скажу, что я очень из-за этого расстроилась, надеюсь, что у него все хорошо и он просто нашел свою вторую половину. А у меня осталось колечко, надевая которое, я всегда вспоминаю о нем.

Если во время гастролей выдавалась свободная минутка, я записывала свои впечатления в дневник. Поделюсь некоторыми его страницами, чтобы вы сами смогли ощутить всю тяжесть и напряженность гастрольного марафона.

24 февраля 2010 года мы всей командой вылетали с пересадкой во Франкфурте на Олимпийские игры в Ванкувер, чтобы поддерживать сборную России. 20 февраля мне исполнилось 46 лет, но мой день рождения мы не отмечали. Не отмечали и 23 февраля. Я купила литровую бутылку хорошего коньяка, и, когда мы в аэропорту прошли все контроли, я преподнесла ее ребятам со словами:

— Выпейте за мое здоровье.

Мы с Ритой сидели в бизнес-классе, и вдруг она спросила:

— Ребята выпили твой коньяк?

— Выпили.

— Давай я им за 23 февраля сейчас на борту возьму что-нибудь еще выпить и закусить и преподнесу как подарок.

— Может, не надо? Может, когда перейдем на следующий рейс? Они все равно столько не выпьют, нам до Франкфурта лететь всего 2,5 часа. Коллектив будет совершенно пьяным.

Но Рита всегда делает все по-своему. Она покупает 2 литровые бутылки виски и несет ребятам от себя.

— Мальчики, мои любимые, вот вам, поздравляю с 23 Февраля!

Вскоре самолет приземлился. Музыканты вышли, у них оставался еще литр виски. Во Франкфурте, одном из самых больших аэропортов в мире, нам предстояло сделать длительный переход. С нами полетел Литягин. Он с Лавровым и Маргаритой ушел вперед, чтобы зарегистрироваться, пройти таможню и походить по «дьюти фри». Лавров, повернувшись к Лиону, сказал:

— Ты за главного, давай, чтобы весь коллектив подошел вовремя!

Мы понимали, что времени еще много, до следующего рейса примерно два часа. Сели в кафе, ребята говорят:

— Что делать с этими бутылками? Вроде и выбросить жалко, рука не поднимается, хороший литр виски, а пить уже невозможно.

— Ребят, давайте по глоточку за мое здоровье, предложила я.

— Ну, давай.

Сидим в кафе, общаемся, я говорю:

— Ребят, а вдруг мы опоздаем?

— Да не опоздаем мы. Сказал Лавров через два часа — значит через два часа.

— Нам же нужно найти другой терминал и заново пройти осмотр, — говорю я.

— Все, идем! — поддержал Лион.

Мы стали искать, куда нам нужно, подбегаем к этому месту, начинам выкладывать свои вещи, и нашему звукорежиссеру устраивают тщательный досмотр. Проверяют компьютер, микрофоны, аппаратуру. В итоге это отняло у нас уйму времени. Когда мы прибежали к экспрессу, чтобы доехать до следующего терминала, оказалось, он ушел минуту назад. И теперь нам нужно было ждать минут десять следующего состава. Мы подошли к немке и спросили:

— Подскажите, вот наши билеты, мы едем в правильном направлении? Не опаздываем?

Она посмотрела карту и сказала:

— Все верно. Вы не опаздываете, у вас есть еще час.

А оказалось, что у нас было всего двадцать минут. Мы запрыгнули в поезд, приезжаем и видим: идут Лавров, Суханкина, Литягин, они подают билеты, им отрывают посадочные талоны, и они проходят в рукав. Мы подбегаем всей компанией к стойке регистрации, перед нами встает полицейский и говорит:

— Стоп, посадка окончена!

— Как окончена? Посмотрите на время, еще осталось три-четыре минуты до окончания посадки.

— Нет, все окончено.

— Мы должны полететь со всеми вместе.

Лавров останавливается, поворачивается к Лиону и говорит:

— Головой ответишь, — и уходит по коридору в самолет.

В итоге нас не сажают в этот самолет. К нам подходит один из парней, работающих в аэропорту, и на ломаном русском языке говорит:

— Ребята, вы не ругайтесь, не спорьте, иначе вас заберут в отделение полиции, и это все плохо закончится.

— Хорошо, а что нам делать? Мы должны были лететь на этом самолете до Ванкувера.

— Они принципиально вас не посадят. Немцы такие. Сейчас вам нужно пойти, сказать, что вы опоздали на самолет, и вы полетите следующим рейсом.

— А как же наш багаж?

— Багаж ваш снимут и отправят вместе с вами другим самолетом.

Мы расстроенные, самолет улетает, терминал закрывается. Мы остаемся одни, не понимаем, что нам делать. Идем к стойке информации, и — о чудо! — нам повезло, что там говорили на русском языке. Нам объяснили, что до Ванкувера сегодня больше ничего не полетит, ближайший рейс только на следующие день.

А мы должны были прилететь туда за сутки до выступления, чтобы адаптироваться. Нам сказали, что мы можем лететь с пересадкой до Торонто и там опять пересесть уже на прямой до Ванкувера.

В результате наша поездка со всеми пересадками затянулась на 27 часов.

Я на мгновение представила, что сейчас думают о нас Лавров, Литягин и Суханкина, насколько они бесятся и злятся. Музыканты говорят:

— Елки-палки, на фига было нас спаивать, зачем она еще притащила два литра в самолете?

Мы пошли, сели в кафе, до вылета у нас еще оставалось два часа.

Долетели мы до Торонто, получили багаж, вышли в аэропорт через паспортный контроль, нам был разрешен выход в город, и мы могли куда-то пойти, но, естественно, мы понимали, что дальше аэропорта никуда не пойдем. Вдруг нас останавливает полиция, и мне говорят:

— Девушка, вы проходите, а мужчинам надо пойти со мной в полицейский участок для дополнительной проверки.

Я спускаюсь вниз, туда, где получают багаж, моих парней нигде нет. На ленте кружатся только наши вещи, барабаны, клавиши, я начинаю все это снимать. Сзади меня вырастает огромная гора чемоданов и инструментов; и вдруг смотрю, идут мои парни, их начали отпускать по одному, проверив документы каждого. — Ты что, уже все с ленты сняла?

— Куда деваться? Вас нет, никого нет, аэропорт полупустой. Надо было снимать.

— Ну, ты даешь…

Забрали вещи, зарегистрировались, прошли таможню, сели в самолет и полетели в Ванкувер. Через пять часов приземлились. Оказалось, что нет каких-то вещей нашего барабанщика. Лион остался писать заявление о пропаже багажа. Лавров был в ярости, он звонил Лиону, кричал, что уволит его, что, если он сорвет выступление, это будет конец! Тем не менее мы прилетели почти за сутки до нашего выступления. Через три-четыре часа барабаны были на месте. Оказывается, когда Лавров с Суханкиной и Литягиным прилетели без нас, они также не получили часть багажа — не было вещей Суханкиной, но бумагу о пропаже написать и не подумали. Все свалили на нас, дескать, ее багаж сняли из-за нашего опоздания. Но этого никак не могло быть, потому что Суханкина летела бизнес-классом и ее вещи регистрировал Лавров. Они прошли на борт, и ее вещи снять с нашими никак не могли. Лион опять побежал писать какие-то бумаги, Рита была в гневе, она срывала все свое зло на нас, на Лионе, и с этого дня вообще перестала со мной разговаривать. Лавров, Литягин, Суханкина злились и метали искры:

— Вы свое получите по приезде в Москву: несколько месяцев будете работать бесплатно!

Не выдержав такой истерики, я сказала:

— Рита, пойдем в город, походим и подберем два похожих костюма.

— Не пойду я никуда! Пусть Лион выходит на сцену вместо меня или пусть ищет мой багаж!

За два часа до концерта Ритин багаж нашелся, он прилетел каким-то другим рейсом. Где он путешествовал, никому не известно. Лион приносит его Рите, она берет вещи, переодевается, но с ним не разговаривает. Лион подает ей руку, чтобы помочь подняться на сцену, она отворачивается, взбирается сама. Мы работаем, друг с другом не общаемся.

Когда мы вернулись в Москву, были серьезные разборки. С Лиона удержали деньги, фактически он съездил бесплатно. Особо наказать его было не за что, потому что всю команду он привез вовремя, никто не сорвал концерта.

Но мы до сих пор при встрече вспоминаем эти две злосчастные бутылки, ставшие роковыми в этой поездке.

Канада меня потрясла своей невероятной красотой и ухоженностью. Ванкувер прекрасен. Там живет мой троюродный брат по бабушкиной линии Максим Прокопенко. Мы встретились, он показал город во всей красе. Но обойти это все за день нереально, а показать ему хотелось много, и он предложил взять велосипеды напрокат и поехать вдоль океана. Так мы и сделали. Такой невероятной красоты я не видела вообще нигде. Горы, океан, леса и архитектура, набережная, яхты, корабли — просто сказка.

Мы заехали в Национальный парк, и я просто растерялась, потому что никогда прежде не видела свободно гуляющих по лесу здоровенных енотов и белок, лебедей и уток в таком количестве. Еноты никого не боялись, они нагло подходили и выпрашивали что-нибудь поесть, у нас были орехи и булка — надо было видеть, что там началось! Макс сказал, что они обнаглели и свободно приходят в город и роются в мусорных баках у ресторанов. Их просто никто не гоняет, вот они и делают, что хотят. Мы кормили их с рук, а белки пробегали и хватали у нас орешки. Таких больших и пушистых я прежде нигде не видела. Я почувствовала себя Белоснежкой и сказала, что остаюсь жить здесь, прямо в лесу. В парке также было много всего интересного, большущее многовековое дерево, которое можно обхватить, только если двенадцать человек возьмутся за руки. Это, конечно, впечатляет, скажу я вам. Мне очень понравился океанариум. Это что-то невообразимое. Огромное здание, в котором находится самое большое на свете собрание океанических рыб — в это просто невозможно поверить. Когда мы вошли внутрь, о перед нами оказался гигантский аквариум с огромными рыбами, и мне стало просто не по себе. Максим засмеялся и сказал: «Не бойся, ты в безопасности, я позаботился». У нас, смотрю, вся семья шутники. Рыбы такие большие и страшные, а вода темная. Как рассказал Макс, это глубоководные рыбы, плавающие на дне океана, и без света они действительно похожи на монстров, тем более стенка аквариума была в виде линзы, которая увеличивала их еще в несколько десятков раз. Зрелище не для нервных. Потом мы видели множество всевозможных медуз и одну невероятную по своей красоте медузу-убийцу, которая светилась неоновым светом.

Затем были лягушки и жабы, да так много, что я расхохоталась и сказала: «Бежим отсюда, я не вынесу столько жаб, мне и одной на сцене хватает». Все заценили мою злую шутку и тоже рассмеялись.

Дальше были морские котики, киты, акулы и море сувенирных магазинчиков, где можно было купить все, что только пожелаешь. Потом мы катались на велосипедах 4,5 часа, покушали в китайском квартале (кухня чудесная).

Моему восторгу не было предела. На следующий день болело все: ноги, попа и спина.

Если говорить о самой зимней Олимпиаде, то наши хоккеисты, которых мы с Газмановым приехали поддержать, продули канадцам с разгромным счетом 3:7, и в русском доме настал настоящий траур. На площадке почти никого не было, радоваться было нечему, и мы выступали как бы сами для себя. Я утрирую, конечно, но мы тоже очень расстроились из-за проигрыша наших хоккеистов, какие тут песни и танцы…

Хочу рассказать еще один случай, произошедший со мной и Ритой во время осенних гастролей в 2010 году. Это было 7 октября — в день рождения Лиона, ему исполнялось 30 лет.

Я спала до часу дня. Разбудил телефонный звонок:

Слышу голос Лиона:

— У нас проблема, дверь открой, надо посоветоваться, — заходят друг за другом с Трибунским. — Рита заболела, вся горит, голос пропал, кашель. Чэпэ. Петь не сможет сегодня, вызвали ей врача, что делать? Одна отработаешь.

Я говорю:

— Как скажет начальство, надо — отработаю, нет — так нет.

— Надо, говорят — в городе Златоусте много было отмен, нельзя сейчас так поступить, давай спасай.

Я сказала, что поеду через час на площадку порепетировать. Собралась и выехала.

Никто из Москвы мне не посчитал нужным позвонить! Что за люди?! Можно подумать, рядовая ситуация! И Алексей Кан, и Литягин с ними.

В Ритиных песнях низкая тональность, я в них не звучу. Был бы у меня голос пониже — тогда нет проблем!

Я составила программу, во-первых, так, чтобы можно было три раза переодеться, и во-вторых, разбила ее на блоки по 1,5 часа. А отработала в итоге 2 часа с лишним, на одном дыхании. Я попросила Лиона сделать телефонный мост, то есть, позвонив Рите, поставить мобильник на громкую связь.

Лавров все же мне набрал и сказал, что так вот вышло, что у меня сегодня дебют! Что с (мостом) он попробует решить и даст знать Лиону. Я сказала, что не верю Суханкиной. Это подстава.

— Нет, я так не думаю.

— Ну и не думай, я-то это знаю!!!

А вот (мост) и не нужен был, музыканты сыграли вступление, Трибунский подсек «шагами». Было очень страшно, я была к этому всему абсолютно не готова, сплошной экспромт! Первая песня прошла с напрягом, я понимала, что люди ждут двух солисток, а тут я одна, красава, выскочила и давай надрываться!

Взрыв аплодисментов, а я тут и говорю, что сегодня необычный концерт, мол, так и так, и сейчас мы свяжемся с Ритой по телефону. Лион ей набрал. Я громко сказала:

— Рита, говори, зал тебя слушает.

Раздался сиплый голос, который даже музыканты-то не узнали, было тихо, публика вслушивалась в ее слова. И вдруг выкрик из зала:

— Да лажа это! Лажа!

Я тут же отреагировала, сказала Рите в трубку:

— Подожди минутку… — И сразу в наступление: — Где лажа, в чем лажа, в том, что у человека 40 температура, встаньте и сдайте в кассу билеты, если вас не устраивает, что вот она я, Гулькина, буду полтора часа петь для вас. И ни одной песни под фанеру.

Народ захлопал. А тот выскочка не произнес больше ни слова. В кассу не сдали ни одного билета!

Я завелась и всех немного напугала. Песни вначале шли с трудом, я пыталась петь за двоих, перескакивая с нижней на верхнюю партию. Это было ужасно, на мой взгляд!

Но потом все пошло как по маслу! Публика была вся моя, пошел обмен энергией. «Магия» — как сказал организатор Костя, он был в шоке, и позже за столом, когда мы все поздравляли Лиона, он произнес тост, сказав, что сегодня было волшебство, зал был, словно завороженный: бери его и делай с ним что хочешь — это магия! Он такого никогда не видел!

Народ срывался плясать, дарили цветы, пели дружным хором, в общем, я поняла, что день прожит не зря! Что у меня все получилось! Вызывали на «бис»! И на последнем поклоне зал встал, все аплодировали стоя, люди кричали «браво» и скандировали «молодцы!».

Мне и самой было понятно, что город взят! Взят на «ура»! А также я тогда объявила со сцены, что хочу возобновить проект «Звезды», ведь как будет здорово, если в субботу, например, выступает «Мираж», а в воскресенье «Звезды». Все захлопали!

Вот и все, день подошел к концу, Рита с танцором уезжает в 4 утра (а сейчас 3.40). А я спать, мы всей командой вылетаем днем. И я посплю до 9.30! Ура!!!

Эта игра в одни ворота началась давно, и ее видел весь коллектив. На лучшие эфиры отправляли Риту, на второстепенные — меня. Агентством по пиару, которое курировало группу «Мираж», руководила некая Оксана.

Я не знаю, что ей наговорил про меня Лавров, но все лучшие интервью отдавались все время Суханкиной. А если кто-то хотел поговорить со мной, им отвечали:

— Она скандальная, лучше позвоните Рите, она вам все расскажет. А Гулькиной вечно некогда, у нее семеро по лавкам, да и болеет она часто.

Мои знакомые журналисты несколько раз звонили мне и спрашивали:

— Наташа, что происходит? Мы хотели взять у тебя интервью, но нам все время говорят, что тебя нет, ты не можешь и тому подобное.

— Почему же вы мне не позвонили?

— Тебя же не было в Москве.

— Кто вам сказал?

— Оксана сказала, что ты уехала на дачу.

— На какую дачу? У меня ее нет.

Всю эту игру начал Лавров — с тех пор, как я ему отказала как мужчине. Он сделал из Риты своего союзника и все время подливал масла в огонь.

Иногда он говорил, что мы обе одинаковые, обе склочные, хотя знал, что мне это неприятно. Порой все видели, что он становится подкаблучниклом Суханкиной, которая явно общалась с ним не как с директором:

— Ты не положил мое второе платье! Как ты мог забыть? Я же тебе говорила!

— Хорошо, я сейчас возьму ключи, поеду привезу второе платье. А где оно висит?

— В таком-то шкафу.

Все переглянулись. Откуда Лавров может знать, в каком шкафу висит Ритино платье? При этом они не афишировали своих отношений. Я понимала, что Суханкина влюблена. Когда на интервью ей задавали вопрос: «Что для вас человеческие отношения? Любовь? Что вы цените в мужчине?», она отвечала:

— Для меня неважна внешность, все равно, маленький он или большой, лысый или лохматый, главное, чтобы любил и был хорошим человеком.

Наши совместные с Ритой дуэтные номера стали для меня настоящей обузой, я даже лишний раз не хотела брать от людей букет цветов, чтобы не вызвать гнев моей коллеги, так как если она видела, что у меня было больше цветов, ее начинало трясти. Человека просто раздражало мое присутствие. Она кричала в рацию звукорежиссеру Алексею:

— Гулькину невозможно слышать, она гвоздями впивается мне в мозг. Ее голос бензопилой режет мне слух, я сойду с ума, выключи мне ее из мониторов.

Лион слушал, не выдержал и сказал Лаврову:

— Это нормально, что Суханкина в рацию орет звукорежиссеру: «Убери эту суку, потому что ее мерзкий голос невозможно слушать!»? Почему все эти годы Суханкину голос Наташи устраивал, а тут вдруг у нее что-то включилось, и теперь этот голос стал ее раздражать? Извини, но на этой же волне находится милиция Дворца спорта, и они все это слышат. А кроме того, я никогда не слышал, чтобы Наташа что-либо подобное говорила про Риту.

— Да, да, я с ней поговорю. Я скажу, чтобы она так никогда больше не делала. И Рита перестала кричать в рацию, она стала звонить по телефону Леше-звукорежиссеру во время концерта и говорить ему еще хлеще — она просто не думала, что Леша может мне это рассказать.

Вспоминаю историю с журналом «7 дней», где я сидела на «липовой» даче у Маргариты Суханкиной. На тот момент у нее не было дачи, но пиарщица агентства «Успех» сказала:

— Не вопрос, дача будет, только мы должны решить, чья это дача, девочки?

Рита сразу сказала:

— Моя.

Лавров тут же подтвердил:

— Да, давайте так, дача Ритина, а Наташа пусть в гости приезжает.

Это был обман, и я рада, что меня отодвинули на второстепенную роль, потому что я терпеть не могу обманывать. Когда мы приехали на эту чью-то дачу, девочка-пиарщица сказала:

— Приедет фотограф из «7 дней», он вообще не должен понять, что это не твоя дача, Рита. Ты должна делать вид, что все здесь принадлежит тебе. Если он заподозрит что-то неладное, то никакой съемки и статьи не будет.

— Я все поняла, — ответила Суханкина.

Это был роскошный дом: спальни, бильярд, лиса чернобурка в клетке, огромная овчарка, две маленькие собачки и попугай. Ей сказали, что она должна запомнить, как зовут животных. Приехал фотограф, идет съемка, она ходит с деловым видом и показывает «свои» хоромы. Я сижу возле попугая и слушаю, так как фотограф говорит:

— Раз Наташа приходит в гости, мы сделаем пару фотографий с ней и отпустим, а основное интервью я буду брать у Маргариты.

Рита становится напротив искусственного мостика, собаки перешли на другую сторону, и фотограф ей говорит:

— Маргарита, вы не могли бы подозвать к себе песиков? Чтобы они стояли возле вас, это будет очень классный кадр!

Суханкина понимает: она не помнит, как зовут собак, и начинает играть:

— Ой, мои хорошие, ой, мои золотые, бегите ко мне!

Собаки, естественно, вообще никак не реагируют. Я понимаю, что мы сейчас завалимся, бегу к пиарщице, которая сидит в комнате, читает журнал.

— Как собак зовут?

Она называет. Я тут же подбегаю к Суханкиной и на ухо ей говорю имена собак.

Маргарита их позвала, они подбежали, он сделал фотографии. Когда вышла статья, я увидела два слова с собой и целое интервью с Ритой.

После чего я подошла к Лаврову:

— Почему я должна платить 30 тысяч рублей в месяц, которые вычитаются из моего заработка, за рекламу Маргариты Суханкиной? Во всех крутых журналах Рита, в лучших передачах Рита.

— Не говори ерунду, все делается одинаково, — отмахнулся он и ушел.

Шло время. Отношения с Лавровым и Суханкиной только накалялись. В конце ноября ко мне подошел Лион:

— Ты вообще знаешь, что уходишь из коллектива?

— ???

— Нас всех по одному к себе вызывал Лавров: музыкантов, танцоров, меня. Когда я к нему вошел, он сказал: «Гулькина уходит из коллектива, сейчас начинаются зимние каникулы, после которых она больше не будет с нами работать. Ты уходишь с ней в ее новую группу или остаешься?» — «Я первый раз слышу, что она уходит, но меня никуда не звали». — «Значит, ты остаешься?» — «Не знаю. Я должен подумать».

Так я узнаю от Лиона, что мне готовят уход. Вскоре мы едем в Санкт-Петербург на большой концерт Детского радио, где должны были исполнять пару песен. Это были новогодние детские елки. Приезжаем, полный зал народу, артисты, родители, елки, дети. Мы выходим, поем песню и уходим за кулисы, чтобы приготовиться к еще одной песне дуэтом с одной из групп. Я сижу в гримерке, прибегает администратор:

— Рита, быстрей на сцену, девочка готова, сейчас твой выход.

Мне сказали, что мы будем петь две песни, одну сами, а вторую с детьми. И тут я слышу, что Рита поет с девочкой на сцене. Я захожу в гримерку и вижу Лаврова:

Сережа, а почему Рита поет с девочкой, а я не пою с каким-нибудь мальчиком или девочкой?

— Так захотело Детское радио, это была их просьба, чтобы спела именно Рита, а не ты.

«Лучшей отговорки невозможно и придумать», — подумала я, а вслух сказала:

— Да?! Здорово! А тебе не кажется, что последнее время очень много совпадений? В принципе я уже в курсе, что вы меня собираетесь выпроваживать после зимних каникул, но я вообще-то еще работаю в группе, и ты не думаешь, что так себя вести некрасиво?

— Тебе кажется, — отвечает Лавров.

Мы конкретно перестали понимать друг друга. Последнее время наш разговор с Лавровым сводился к тому, что он начинал как попугай повторять каждое мое слово. Я ему говорю:

— Сереж, мне это надоело.

— И мне это надоело, — отвечает он.

— Сереж, почему ты так разговариваешь?

— А ты почему так разговариваешь?

— Сереж, прекрати повторять за мной слова.

— Наташ, прекрати повторять за мной слова.

— Ты долго будешь как попугай?

— А ты долго будешь как попугай?

С человеком вообще невозможно стало разговаривать. И это продюсер, директор, которому я лично позвонила и позвала работать с нами, человек, которому я верила как себе. А теперь он просто издевается.

Это была последняя капля, меня душил гнев, но я взяла себя в руки и сказала:

— Наверное, хорошо, что вы решили меня убрать, потому что уже стало невозможно работать в коллективе с людьми, которые тебя не понимают. И не хотят понимать!

— Да, действительно невозможно, и очень хорошо, что ты это поняла.

— Ну и прекрасно, — сказала я и ушла, хлопнув дверью.

Как правило, в конце декабря бывает огромное количество концертов, корпоративов — по шесть-семь в день. Я понимала, что не успеваю восстанавливаться за ночь, потому что допоздна работаю, а некоторые площадки, елки начинаются уже с обеда. На одном из таких концертов мы поем дуэтом с Суханкиной. И вдруг я слышу, что на ее партии звучит конкретная «фанера», я поворачиваюсь к ней, она делает вид, как будто все в порядке, и продолжает петь. Припев мы поем вместе, потом опять идет мой кусок, я даже перестаю петь, чтобы понять, мой голос тоже записан или нет?! Оказывается, я в минусе. А когда идет ее кусок, опять идет «фанера». Отработали, дальше ее блок, она остается на сцене, я ухожу за кулисы, подхожу к Лаврову:

— Сереж, это что вообще? Как это называется?

— А что тебе опять не нравится?

— Почему Рита поет под фонограмму?

— Она устала, так много сейчас концертов. А кто тебе мешает петь под фонограмму?

— Я не хочу петь под фонограмму, в конце концов, не имею на это права, так как люди мне платят деньги за выступление.

— Ой, какая ты умная, сердобольная, такая деловая вся из себя. Не хочешь свое горло поберечь, не береги. Это твое личное дело. А Рита поняла, что ей тяжело.

Я подхожу к звуковику:

— Ты знал, что так сегодня будет? Я про «фанеру».

— Позвонил Лавров и сказал, что Рита не может такое количество концертов работать. «Надо ее связочки золотые поберечь, давай она подъедет на студию и запишет». — «А Наташа?» — спросил я. «А Наташа не просила. Пусть поет живьем».

Вот так и работали наш последний с Ритой предновогодний чес, и я больше ни слова никому не сказала. Но на тот момент у нас не была заполнена новогодняя ночь. Было много предложений, тем не менее, когда я звонила своему директору Алексею и спрашивала: «Есть что-нибудь на новогоднюю ночь?» — он отвечал: «Предложений много, но денег никто не дал. Значит, новогодней ночи пока нет. А до 30 декабря все забито».

Меня приглашает на свой день рождения Игорь Саруханов. Я приезжаю, ко мне подходят журналисты с НТВ, берут интервью и спрашивают:

— Что у вас с концертами?

— Мы пашем, корпоративы, новогодние елки.

— А где будете в новогоднюю ночь?

— На сам Новый год пока ничего.

— Да вы что? Возможно, что в этом году встретите Новый год в кругу семьи?

— Кто знает? Возможно, и так.

Накануне Нового года выходит телесюжет на НТВ «Ты не поверишь».

«Наталия Гулькина покидает группу “Мираж”, потому что у “Миража” очень мало концертов», — говорит голос за кадром, и дальше вставляют мой текст, что я хочу новогоднюю ночь провести со своими детьми. Вставили все, что посчитали нужным, отовсюду отрезали мою речь, все остальное сказал диктор. Мне звонит Лавров, кричит:

— Какое ты имеешь право говорить, что у нас нет работы?

— Я этого не говорила. Найдите эту пленку и посмотрите ее, они все перевернули с ног на голову.

— По телевизору только что показали, что у «Миража» нет работы и ты хочешь провести время с детьми.

— Лавров, найди пленку и посмотри. Там порезали мой текст, я так не говорила.

— С тобой все ясно! — крикнул он и кинул трубку.

В том, что это сделал сам Лавров, я уверена на сто процентов — все было просчитано и подстроено. Это была провокация, чтобы выставить меня в дурном свете, создать аргументы, доказывающие, что со мной лучше не иметь дела. Игорь Саруханов на меня, видимо, обиделся, подумав, что я не то место выбрала для разборок с группой, так как в нескольких программах прозвучало следующее: «У Саруханова на концерте Гулькина объявила, что уходит из “Миража” по причине отсутствия концертов».

Я несколько раз пыталась ему звонить и все время слышала в трубке: «Мне некогда разговаривать». С того момента мы с ним практически не общаемся. Я считаю, что это несправедливо: не разобравшись, в чем дело, человек просто отрезал меня от себя. И вот оно, решающее интервью журналиста Ахмеда Бозиева по поводу моего ухода из группы.

Он задает мне прямой вопрос:

— Почему вы уходите?

— Первый раз слышу об этом. А если я и ухожу, то в собственное сольное плавание.

— А я слышал, что вы делите Андрея Литягина.

— Это неправда.

…А предыстория такова. За полгода до этого в программе Андрея Малахова «Пусть говорят» Литягин встал на колено, подарил Суханкиной кольцо и якобы сделал ей предложение. Лавров очень здорово придумал сценарий, что сейчас он ввяжет в эту историю Литягина и якобы на фоне любви девочки разругались и разошлись. Я выпала в осадок… Суханкина живет с Лавровым, а тут приходит Литягин и говорит: «Она — любовь всей моей жизни», — и чуть ли не кольцо на палец надевает. Думаю, вот ребята замутили и даже мне ничего не сказали. Вроде как я уже вне игры и меня не надо предупреждать. Лавров поведал об этом Бозиеву, а также предупредил, что Гулькина будет все отрицать. Разыгрывается спектакль. «Она любит Литягина, а Литягин любит Суханкину, и вот они на этой почве расходятся. Гулькина больше не может находиться в коллективе, потому что дико ревнует Литягина к Суханкиной».

Это уже потом выяснилось с Бозиевым, когда было опубликовано интервью. Все, что я сказала, — вырезали, все, что сказали они, — оставили. Меня выставили в черном свете, якобы я сплю со всеми танцорами и капризнее меня просто нет человека!

А перед этим я рассказывала Бозиеву, как мы выступали на Поклонной горе в предновогодние праздники. После концерта мы с музыкантами и танцорами разговаривали на стоянке у своих машин. Лавров с Суханкиной попрощались и ушли. И вдруг на нас несется, горя фарами, авто, в котором ездила Маргарита. Все отпрыгивают в сторону, а я стою как парализованная, меня отталкивают буквально за секунду до столкновения. В джипе ударяют по тормозам, выключаются фары. И мы видим, что в машине сидят Лавров и Суханкина и… ржут. Типа они нас попугать хотели. Но я сразу поняла, что машина летела конкретно на меня. Они отъехали, а я при всех тут же позвонила Лаврову и сказала: Имей в виду, я следующий раз возьму камень, и просто разобью стекло. Мне будет плевать, что она скажет. Это уже беспредел.

— Да никто не собирался тебя давить, подумаешь, пошутили, — буркнул он.

— Я предупредила, и у меня куча свидетелей.

Если бы Суханкина в тот момент не дала по тормозам, она бы меня сбила, он просто бросил трубку.

Об этом я рассказала Бозиеву, который внимательно меня слушал. Но в итоге вышла статья, где написали, что я вечно болею, срываю концерты, со всеми в группе сплю, никогда не соглашаюсь на интервью. А у нас еще после Нового года планировалось 15−20 корпоративов…

Ситуация зашла в тупик. «Добрые люди» всегда приносили мне эти газеты, я их читала и ревела, вытирала слезы и шла на сцену. И на одном из очередных концертов пошел к Лаврову и Литягину. Трясет этой газетой перед Лавровым и говорит:

— Слышишь… ты… а за такие вещи и по физиономии можно получить? По какому праву выходит такая статья, такой оговор? Ты же прекрасно знаешь, что это не так. Зачем вы про нее такое пишете, при том что она еще работает с вами в одном коллективе?

Лавров дал задний ход:

— А что я? Это все Бозиев написал.

— Бозиев? Хорошо.

После концерта Лион звонит Бозиеву:

— Тебе что, давно по роже не давали?

— Что такое случилось?

— По какому праву ты огульно порочишь честь человека, который на голову реально выше всех этих людей, у которых ты брал интервью? Это же ложь, ложь от первого до последнего слова!

— Лион, подожди! У меня есть запись, я ее тебе предоставлю, что я ничего не придумал, что все это сказали Лавров, Суханкина и Литягин. Когда Наташа ушла, они еще долго давали интервью. Я тебе эту запись продемонстрирую.

Лион поехал к нему за этой записью и сказал:

— Я требую, чтобы ты написал опровержение.

Опровержение появилось гораздо позже и уже не имело никакого значения. С записью Лион приехал к Лаврову:

— Вот запись, это твои слова. И ты после этого будешь говорить, что ты здесь ни при чем?

— А что это ты все расследуешь? Какое твое дело? Что тебя это волнует?

— Да, меня это волнует, вы заклевали человека. Вы не даете ей вздохнуть. Что она вам сделала плохого?

— Не твое дело.

— Я работаю в этом коллективе четыре года. Я не вижу ничего плохого, что бы она могла сделать.

— Да, ты так говоришь, потому что ты наверняка с ней.

— Какая разница, кто с кем?

Последние пятнадцать концертов были очень тяжелыми. Лион тоже оказался в сложной ситуации. Он сказал мне:

— Послушай, зная Лаврова, я советую тебе потребовать деньги вперед за все концерты, потому что потом он обязательно что-нибудь придумает, чтобы не заплатить всю сумму.

А Лавров постоянно делал какие-то вычитания. Например: «Мы напечатали афиш на десять тысяч рублей, брали трансфер для балета, который обошелся в двадцать тысяч, мы купили одно, другое, третье». Грубо говоря, когда в конце месяца он выдавал зарплату, там была огромная сумма вычетов и еще написано «прочие расходы». Я все время интересовалась:

— А что такое «прочие расходы»?

— Это там, знаешь, всякое по мелочам, что я сейчас буду рассказывать?

— А в эти прочие расходы не входит автомобиль, который возит Маргариту Суханкину? Уж слишком большая сумма.

— Нет, не входит.

— Тогда я хочу видеть и понимать, что это значит.

А как по-другому, когда в статье «прочие расходы» каждый месяц стоит 30 тысяч, которые вычитают из твоего гонорара, а ты пахал и днем и ночью, как ломовая лошадь. По совету Лиона я сказала Лаврову:

— Если ты не принесешь мне все деньги вперед за все оставшиеся двенадцать концертов в январе, завтра я не выйду на сцену.

— А где гарантия, что ты выйдешь на сцену, а не заберешь эти деньги, бросив нас всех?!

— Минуточку, ты что, меня плохо знаешь? Я всю жизнь была человек слова, я ни гадости, ни подлости никому не сделала. Люди, которые купили билет на концерт, не виноваты в этих разборках. Я приду на все эти концерты и доработаю. Я никого не кину, я — не ты!

— Ну ладно, хорошо. Будут тебе завтра деньги.

На следующий день со мной вместе на концертную площадку приехал один мой знакомый, которого звали Антон. Он занимался спортом и был чемпионом России в жиме штанги лежа. Лавров дает мне деньги за предстоящие концерты, и я передаю их Антону. Лавров ничего не понимает — что это за новый человек? Спонсор, охранник, любовник… представляю, как у него взрывался мозг.

Потом, когда в прессе появилась очередная грязная статья обо мне, Антон позвонил Лаврову:

— Значит, так, Сергей, пока Гулькина работает в коллективе, никаких порочащих ее имя статей не должно быть. Соблюдайте дистанцию, иначе будете иметь дело со мной.

— А с кем это с вами? Это тот, который приезжал?

— Да, это тот, который приезжал. Вас что-то не устраивает? Я могу тогда приехать еще с кем-нибудь.

И Лавров начал везде кричать:

— Мне угрожают! Вы слышите? Они угрожают моей жизни.

Потом музыканты говорили, что он жаловался им:

— Гулькина на меня бандитов собралась натравить, но у нее это не пройдет, мы с ней разберемся.

Когда закончился последний концерт, все пошли за расчетом, а мне и идти туда не надо, ведь я получила все деньги заранее. Вся группа знала, что это мой последний концерт, но все это было негласно, никому об этом не говорили, нигде это не объявлялось — только отдельно с каждым музыкантом.

Я переоделась, собрала свои вещи. Суханкина, Лавров, Литягин и Кан были в отдельной гримерке. Никто из них не вышел даже попрощаться со мной, поблагодарить за долгий нелегкий семилетний труд.

Мы с Лионом сели в машину, я плачу, что и с музыкантами не попрощалась. Лион останавливается возле какого-то метро и идет купить бутылку воды. Возвращается и говорит мне:

— Попей водички, все будет хорошо! Мы справимся, не переживай. Разве ты никогда не начинала сначала? Тебе не привыкать.

— Начинала. Но обидно, когда так грязно предают.

— Сейчас ребята подъедут.

— В смысле?

— Они хотят с тобой попрощаться.

На самом деле ребята попросили его остановиться, постарались как можно быстрее забрать свой гонорар и догнали нас, чтобы попрощаться со мной. Буквально через десять минут они подъехали с огромным букетом красных роз. Я заплакала и кто-то из них произнес:

— Наташа, мы тебя очень любим, ты уж прости, но у нас семьи, дети. Мы действительно видим всю несправедливость, но не можем ничего сделать, потому что если мы «квакнем», нас выкинут в тот же миг.

— Ребята, даже не объясняйте, я все прекрасно понимаю. Мне приятно, что вы все правильно понимаете, а это для меня главное!

Они обнялись и с Лионом. Потом все разъехались по домам. Через какое-то время кто-то из ребят позвонил ему:

— Дружище, ты уж извини, но тебе и Наташе мы больше не сможем звонить, потому что Лавров поставил нам ультиматум: «Если я узнаю, что хоть один из вас звонит и общается с Лионом или с Наталией, он будет уволен на следующий день без объяснения причин».

Так закончились мои отношения с «Миражом», но, как оказалось, это был еще не конец.

Наш самолет Москва — Мин. Воды благополучно приземлился в пункте назначения, и мы поехали в Нальчик, город, в котором я еще, несмотря на большую творческую биографию, ни разу не была. Дорога до города немного утомила, и я никак не могла дождаться, когда же мы приедем. И вот наш автобус остановился у гостиницы на центральной площади, где нас уже встречала целая делегация высоких красивых кавказцев. Я сразу поймала на себе восторженные взгляды и, поздоровавшись, прошла в холл отеля.

Нас расселял высокий брюнет худощавого телосложения по имени Лион. Вот бы знать тогда, что судьба свяжет меня с ним на долгие годы. Но я была замужем и головой по сторонам не крутила.

Концерт прошел превосходно, наш отдых тоже был организован на высшем уровне, как это принято на Кавказе. Шашлыки, хычины, вкуснейшие помидоры, несмотря на то, что это была зима. Рита с Сергеем Лавровым и ребятами из группы даже съездили на экскурсию на Эльбрус. Я, к сожалению, проспала, но, как потом выяснилось, меня никто и не пытался разбудить. После Нальчика мы должны были ехать на выступление во Владикавказ к Кадырову. В автобусе Лион подошел ко мне и протянул календарик с моей фотографией.

— Поставь автограф, — улыбнулся он.

Я расписалась и поставила дату.

— Ну что ж, может, Бог даст, еще приедем к вам сюда, — сказала я.

— Да я вообще-то живу в Москве, — ответил Лион. — Уже пять лет. А сюда приезжаю к родителям и друзьям. Я первый раз провожу такой концерт, это не моя сфера деятельности, я по профессии гинеколог, — сказал он.

— Ты гинеколог? — удивилась я, вытаращив на него глаза. — А как тебя в шоу бизнес-то занесло?

— Да друзья попросили просто помочь. Вот так и получилось.

— Ну и ну, надо же, как только жизнь нас не кружит… Ну что же, тогда увидимся в Москве, — сказала я.

— А телефон? — перевернув календарь на другую сторону и хитро улыбнувшись, спросил Лион.

И я, не знаю почему, написала ему свой телефон.

Нетрудно догадаться, что у нашей истории знакомства, конечно, было продолжение. И об этом можно написать целую книгу, но я ограничусь только тем, что скажу: Лион с тех пор занимает в моей жизни значительное место. Он всегда рядом, у него нет никакой корысти, он настоящий и честный, добрый и открытый и поддерживает меня во всем. Уже больше десяти лет мы вместе, когда-то у нас были чудесные романтические отношения, но теперь от них остались лишь воспоминания, а сегодня есть певица и ее директор, на которого я спокойно могу положиться. Лион стал мне родным человеком, и я всегда и во всем с ним советуюсь. Наверное, лет десять назад мы могли бы создать красивую семью и родить детей, но это не случилось, значит, так угодно небесам. Да и я прекрасно понимаю, что разница в возрасте и во взглядах на жизнь (я имею в виду кавказский менталитет Лиона, их веками сложившиеся обычаи) уж точно никак не помогла нам быть вместе. Он живет на два города и при первой же возможности уезжает в Нальчик повидаться с родными. Я все понимала, но порой чувствовала себя в этот период очень одинокой.

Уйдя из «Миража», я была переполнена невероятной обидой за то, что меня использовали, вытерли об меня ноги и вытолкали. Эта обида долгое время не давала мне покоя. Я, естественно, понимала, что мне надо что-то делать дальше, останавливаться было нельзя. В первый же день я приняла решение: песни «Миража» больше исполнять не буду. Вспоминая столкновение с бандитами в конце 80-х, я понимала, что и здесь вполне может возникнуть подобная ситуация. Тратить свою жизнь на разборки у меня не было никакого желания, тем более нервы уже были ни к черту. Как только я начинала говорить про «Мираж», у меня случалась истерика. Я стала слишком плаксивой и решила обратиться к врачу. Меня осмотрела врач-эндокринолог и дала заключение:

— Вы находитесь в ужасном состоянии стресса. Во-первых, у вас был безумный график, ночами переезды, вместо того чтобы спать. Я понимаю, если бы вам было лет 18, но в вашем возрасте и с вашей щитовидной железой сон — это самое главное.

В тот момент, когда я ушла из группы, на телевидении шло очень много передач, где меня просто уничтожали. Оппоненты говорили, что расстались со мной из-за моих болезней, что я пью много всяких лекарств. Да, я регулярно слежу за своим здоровьем, раз в полгода сдаю кровь, и если мне выписывают какие-то пищевые добавки, то я их принимаю.

Доктор выписала мне успокоительные, и я долгое время пила их. Прошел не один год, пока я успокоилась и перестала реагировать на эту историю. Для себя я приняла несколько решений: я никогда не буду интересоваться этим коллективом, не буду смотреть информацию про них в интернете. Я знаю, что внесла огромный вклад в популяризацию этого коллектива. Благодаря мне коллектив опять взлетел на небывалую высоту. Мы познакомились с Маргаритой спустя 18 лет со дня основания группы и начали работать без лжи, что меня очень радовало. Практически все артисты придумывают какие-то невероятные истории: подарки домов, машин, яхт, безумной любви. Я никогда на этой лжи пиар не строила. И поначалу все шло, естественно, честно, и это привлекло к нам множество поклонников.

После моего ухода мне много звонили из разных изданий и с телевидения, пытались выяснить, кто прав, кто виноват. Поначалу я ходила на эти эфиры, чтобы защититься от клеветы, потом поняла, что ходить не стоит, так как по большей части все эти эфиры были против меня.

Естественно, концертов на первом этапе было очень мало, так как я не исполняла песен «Миража», и это их только радовало. Они ходили и везде говорили: «Она загнется через два месяца». Включаю как-то телевизор, на НТВ идет какая-то программа, где участвует Литягин с разными юристами, поднимается тема авторских прав исполнителей. Литягин говорит что-то типа:

— Нам, авторам, приходится за себя бороться. А исполнители, они вообще никто и ничто.

Тут ведущая задает вопрос:

— Мы знаем, что недавно вы расстались с одной из солисток своей группы Наталией Гулькиной. Почему так произошло?

— Потому что мы посчитали, что она сеет смуту в коллективе, настраивает всех против руководства, постоянно болеет. И вообще я хочу сказать, что если она будет петь мои песни — это будет считаться воровством. Я заявляю, что мы будем приезжать на каждый ее концерт, снимать все на видео, и если она споет хоть одну мою песню, мы ее в наручниках уведем со сцены.

— Почему же вы так плохо о ней отзываетесь?

— А почему я должен хорошо о ней говорить? Кто она такая? Она вообще никто, она без песен «Миража» никому не нужна.

Это запикивают. Я сижу у телевизора, у меня шок от поведения «интеллигентного» человека с двумя высшими образованиями. Он настолько не скрывает свое отношение к человеку, который реально ничего плохого ему не сделал, что даже не нашел других слов кроме мата, чтобы произнести их в эфире. По сути, я могла бы подать на Литягина в суд за клевету и оскорбление — это мне предложил адвокат, но я, поразмыслив, решила: не хочу связываться с этими людьми. Есть время разбрасывать камни — придет время эти камни собирать.

Теперь моя задача состояла в том, чтобы через два месяца обо мне не забыли. В аэропорту, в магазине, на улицах ко мне подходило очень много людей, которые говорили:

— Наташа, мы на вашей стороне, мы все прекрасно видим и понимаем. Кто такая Суханкина? Вы ее вытащили. Если бы не вы, непонятно, что было бы с ней…

Меня это очень сильно стимулировало к действиям.

И зимой я решила сделать сольные концерты, где все расходы взяла на себя. Мы ездили в близлежащие подмосковные города. Я не всегда собирала аншлаги и почти ничего не зарабатывала, потому что продавала недорогие билеты. Мне было важно, чтобы люди видели, как я работаю. Народ тогда не понимал, что происходит, тем более по телевизору в мой адрес шло столько негативного… Вместе с моей командой и моим дорогим другом, и теперь уже директором, Лионом мы провели грандиозную работу.

Когда я ушла из «Миража», два чемодана вещей с моими концертными костюмами остались у Лаврова в гараже. Я просила Лиона их забрать, он позвонил одному из танцоров и попросил привезти вещи, но Лавров сказал:

— Если Гулькиной надо, пусть сама мне позвонит, приезжает и забирает.

Я наотрез отказалась это делать, потому что видеть не могла человека, который сделал все, чтобы разрушить такой легендарный коллектив.

Неприятно вспоминать, что за запись первого альбома «Звезды нас ждут» я не получила ни копейки, так же как и за запись нового альбома («1000 звезд»), который успешно продавался как в музыкальных магазинах, так и на наших концертах.

Не могу забыть это. Как снимали клип на песню «Мерцает ночь», который стоил 50 тысяч евро (плюс расходы на дорогу), мы должны были лететь в Голландию, чтобы клип снял крутой голландский клипмейкер. Я, Лавров и Суханкина поровну заплатили. В клипе мы с Суханкиной были офицерами полиции, которые гонялись за диджеем, укравшим аппаратуру. Как только я ушла из «Миража», видео перемонтировали и меня из него вырезали. Та же участь постигла второй клип «1000 звезд», который снимался в Питере в старинном замке известным клипмейкером Александром Игудиным. За него с меня тоже взяли приличную сумму.

Меня отовсюду вырезали, как будто меня нигде и не было, но деньги не вернули. Что я должна была сделать? Возмутиться, подать в суд? Я не стала с ними связываться, зная, что это за люди.

На первых порах было, конечно, трудно. И тут Сергей Мандрик предложил хорошего директора по гастролям, Виталия Фроликова.

Наше с ним сотрудничество было недолгим. Как только он вывесил информацию, что является моим директором, ему начали звонить, запугивать, угрожать: «Пусть она только попробует спеть хоть одну песню, замучаетесь с нами рассчитываться, мы вас затаскаем по судам». Любой концерт, который с трудом удавалось организовать, тут же срывали или пытались сделать все, чтобы он не состоялся. Через какое-то время Фроликов честно сказал мне:

— Наташа, что-то работа у нас с вами не получается. Тогдпа я приняла решение позвонить очень известному концертному директору Вадиму Приймаку и попросила взять меня к себе под крыло.

Первые месяцы шли звонки:

— А поете ли вы песни группы «Мираж»?

— Нет, не поем.

— Ну хорошо, мы вам перезвоним, — говорили на том конце и вешали трубку. Естественно, никто не перезванивал.

Если каким-то чудом удавалось организовать концерт в каком-либо городе, то сначала мне сыпались разные бумаги от представителей «Миража», а потом уже начинали запугивать организаторов концерта.

Летом 2011 года мне позвонил Андрей Феофанов, с которым мы дружили и который организовывал многие концерты «Миража» как прокатчик и сказал:

— Через месяц будет кастинг в мюзикл «Три мушкетера». Хотела бы ты в нем поучаствовать? Я к тебе прекрасно отношусь и знаю, что у тебя все не очень здорово.

— Я с удовольствием, мне очень интересно!

Приехала я на кастинг, зашла в кабинет, передо мной сидели незнакомые люди. Я поздоровалась, представилась.

— Наталия Гулькина.

— Да знаем мы, что вы Наталия Гулькина. Вы в мюзикле хотите петь?

— Да. У меня актерское образование, я актриса, хочу попробовать.

— Спойте нам что-нибудь. Мы, конечно, знаем, что вы умеете петь, но нам хочется послушать, как у вас это получается.

Я запела. Не помню даже что.

— С вами все понятно. Андрей скажет вам, когда начнутся репетиции.

Через несколько дней дали график репетиций. Мы встречались четыре раза в неделю. На дорогу я тратила по 2,5 часа в одну сторону, так как это все происходило на другом конце Москвы и часто попадала в пробки. Тем не менее от репетиций я получала огромное удовольствие, занималась с педагогом по вокалу, с режиссером. Меня поражала дисциплина в этом большом коллективе, никто никогда не опаздывал. Все были приятно удивлены моей простотой в общении и веселым нравом. Сначала на меня подозрительно смотрели «блатная — не блатная пришла», вроде они меня все знают, но лично не знакомы. Пришла звезда, как она себя поведет. А я такая своя в доску, со всеми общаюсь, смеюсь.

Мне сразу предложили роль королевы Анны, потому что на Констанцию я не подходила по возрасту. Кроме меня на эту роль готовили еще двух артисток, так как я сразу предупредила, что у меня бывают гастроли, и, если они будут совпадать со спектаклем, мне необходима замена. У меня было две напарницы. Я — среднего роста и средней комплекции, другая девушка высокая и худая, а третья, рыженькая, ростом меньше меня, но с хорошей фигурой. А костюм шьется один на всех.

— А как мы, три разных девушки, сможем одно платье на себя надеть? Им велик будет мой корсет, на мне не сойдется их, это нереально, — сокрушалась я.

— Бюджет маленький, Наташа, как-нибудь справитесь.

Когда сшили это платье, выяснилось, что оно не подходит никому из нас. И тогда я решила сама для себя сшить платье королевы.

Деньги тогда у меня были, и я заказала королевское платье Алине Герман, жене Александра Игудина, который снимал клипы «Просто мираж» и «1000 звезд». Она — прекрасный модельер, владелица нескольких магазинов в Санкт-Петербурге и в Европе. Забрать костюм самой у меня не было возможности. Помню, что когда Таня Буланова поехала в очередной раз из Питера в Москву, я попросила ее привезти мне посылку с платьем, которое Лион встретил на вокзале.

После премьеры к нам зашел композитор Максим Дунаевский и автор слов всех песен Юрий Ряшенцев, затем был банкет. Если до этого некоторые из труппы стеснялись ко мне подходить, то тут все подошли — и артисты, и танцоры:

— Наташа, мы от тебя в восторге! Мы приняли тебя в команду, ты своя, нереально крутая, простая.

Все мы выразили друг другу свои симпатии. Потом у нас было несколько закрытых показов, на одном из которых присутствовали все актеры, игравшие мушкетеров в знаменитом фильме.

Все шло своим чередом, встречи, интервью, репетиции, съемки и тому подобное.

И вдруг разом накопилось сразу четыре работы подряд: то пусто, то густо, так сказать.

Все это мне напоминало былые безумные поездки с «Миражом» без сна и без отдыха по 300–500 км туда-сюда.

И вот приблизился день города в Ливнах. Мы с Лионом сели в джип к Эдику, мужу Оксаны Мисанец, и в час ночи выехали в этот славный город, до которого предстояло добираться 450 км. Всю дорогу нас сопровождал дождик. К гостинице мы приехали около 6 утра.

Я ужасно хотела спать, но скоро мне предстоял прямой эфир на радио, затем саунд-чек и концерт на площади. Так и поступили, радио, затем чек, сцена большущая, звук в общем и целом хороший, я немного попела, и мы заехали в музей, где стоял экспонат, чучело настоящей свиньи, которых в этом городке во время войны вывели специально, чтобы прокормить солдат. Были экземпляры и по 500 кг, эта же поросятина весила 350 кг и в длину достигала двух метров. Мы пофоткались.

Город справлял 425 лет, народ был настроен весело и доброжелательно, обедали все вместе, включая мэра города и представителя спиртзавода «Этинол», молодого преуспевающего бизнесмена с его очаровательной супругой Олей. Все очень симпатичные люди.

К слову, о названии города. Уже месяца два, как в нем не было дождя, и местные жители ждали этот дождь как манну небесную. И вот, будто бы по заказу, стали к обеду сгущаться тучи и грянула гроза — все как положено, с раскатами грома, с блеском молний и проливным дождем. Ливень в Ливнах.

Вода с небес текла стеной, и по земле струились реки. «Вот это подфартило, — подумала я, — как же мы будем работать? Народ же не придет». Но я ошибалась: несмотря на дождь, площадь была полна людьми с зонтами. Яблоку негде упасть. И вот настал час нашего выхода. Мои белые брюки вмиг превратились в черные.

На сцене сзади меня расположились два Вовика, клавишник и гитарист. Ребята с большим энтузиазмом играли поверх минусовки, а двое танцоров лихо выплясывали на передней линии сцены и крутили сальто.

Мы уже отработали тридцать минут, и оставался блок самых хитовых песен.

Танцоры побежали переодеваться в микроавтобус. А Лион дал мне листок с текстом, который надо было произнести со сцены. Я пробежала написанное глазами, стала читать вслух то, что было написано, и как только я обратилась к народу со словами: «Есть ли у вас в городе спиртзавод?», все хором крикнули «да». «Спасибо им большое за возможность пригласить меня сегодня в ваш город на праздник». Публика закричала «ура!!!»

А дальше все происходило в считанные секунды. Я услышала страшный треск, но ничего не заподозрила, а оказывается над моей головой начали складываться металлические конструкции крыши. Я не успела опомниться, как получила скользящий удар по левому плечу, и меня тут же отрезало от всех. Я уже не видела ни зрителей, ни музыкантов, оказавшись как бы в шалаше, я тут же присела и закрыла голову руками, ожидая, что сейчас еще что-то посыпется сверху. Тут подбежал Вова-гитарист, теперь нас двоих отрезало ото всех. «Ты в порядке?» — «Да, все хорошо», — сказала я в микрофон и почувствовала привкус крови во рту. Поняла, что микрофоном разбила себе верхнюю губу. Площадь стихла, все были в шоке. Что с певицей? Жива ли?

Побоявшись, что сейчас вся конструкция начнет складываться и нас раздавит на сцене или убьет током, я подбежала к краю сцены, высота ее была метра 2–2,5. Какой-то мужчина крикнул: «Наташа, держитесь, давайте руку, я вас сниму». — «А вы меня удержите?» — спросила я. «Конечно, хватайтесь». Я обхватила его за шею, наклонившись вниз, и спрыгнула буквально в его объятия; тут же ко мне все подбежали и посадили меня в микроавтобус. Щупали, разглядывали, спрашивали, все ли в порядке, а у меня очень болело плечо и тряслась рука, я была в шоковом состоянии и не до конца понимала, что произошло и что могло бы произойти, ведь металлическая конструкция весила около 500 килограммов.

Подбежал мэр, спонсор, другие люди. Глаза у них были по пять копеек. У меня накатились слезы: так бывает со мной всегда, когда меня начинают жалеть. «Все, финиш, отправляйтесь в отель!» — кричал мэр. А я: «Может, разгребут и я доработаю?» — «Да ты что, там все под током, все отключили, утром будут только сцену разгребать. Поехали покушаем и в путь-дорогу, в Москву, а там в Шереметьево, вылет в девять утра — Мурманск». Я прямо в костюме, плохо соображая, отправилась со всеми на ужин, где все меня жалели, сочувствовали и радовались, что все обошлось. Мэр сказал, что он мой должник.

Я сокрушалась, что не спела лучшую хитовую часть программы, значит, должна буду когда-нибудь вернуться сюда и допеть.

— Да, да конечно, приедешь еще раз сто, — успокаивали меня!

Мы выпили коньячку, я пришла наконец в себя, приехало TV, я дала интервью и вернулась в Москву.

Перелет в город Петропавловск-Камчатский длился какое-то бесконечное время. Мне показалось, что прошла целая вечность. Мы прилетели на Камчатку с большой сольной программой, подготовленной для нескольких концертов. Нас встретил мужчина по имени Анатолий, крупного телосложения и с абсолютно белой седой головой. Мы очень проголодались и после заселения в гостиницу попросили нас покормить. Завтрак состоял из трех блюд. Несколько тарелок с нарезанной красной рыбой, несколько бочонков, заполненных до половины красной икрой, и, конечно же, белый хлеб. Мы просто обалдели, расхохотались: вот уж сразу чувствуется, что оказались в рыбных краях, нас так еще нигде не встречали. Мы набросились на рыбу и икру, но радость наша тут же прошла: и икра, и рыба оказались слишком солеными, есть их было невозможно. Тогда мы попросили пожарить нам яичницу, и затем я отправилась в свой номер отдыхать. Один день у нас был на акклиматизацию.

Камчатка, конечно, удивительный край. Одни вулканы чего стоят, глаз не отвести от величия и красоты. Уникальная природа. Мы выступали по небольшим посёлкам городского типа, и везде нас очень дружелюбно встречали и кормили красной икрой, под конец поездки я уже видеть не могла эту икру, но домой своим, конечно, привезла гостинцев.

Наш тур завершался концертом в Берингия.

Раз в году в этих местах проходят собачьи заезды на упряжках. Это большой фестиваль, на котором собирается множество оленеводов со всего края. Это торжественное мероприятие завершалось моим сольным концертом в городе…

Он проходил в местном Дворце культуры образца советских времен. В холле продавали мед и разные поделки местных мастеров, на улице, на заднем дворе, спали на сенных подстилках уставшие собачки, которым пришлось одолеть… км. (?) Они были, так сказать, «без задних ног», а их хозяева поздравляли друг друга и отмечали прекрасный заезд.

В гримерке накрыли стол, на котором, конечно же, присутствовали бутерброды с красной икрой.

Прошло уже более половины нашего концерта, как вдруг неожиданно в зале включился свет, и все люди устремились к выходу. Какое-то время музыка еще звучала, но потом и ее отключили, я, ничего не понимая, стояла в центре сцены, сверху сыпалась какая-то мишура, и я не сразу поняла, в чем дело. Только подняв голову, я увидела, как огромные железные софиты раскачиваются из стороны в сторону. Оглянувшись назад, я увидела, что мои балетные девочки убежали за кулисы и оттуда же мне махали руками Лион и наш прокатчик Анатолий. Мол, беги быстрее сюда. Я второй раз видела Лиона таким напуганным, первый был в Ливнах, когда сломалась крыша сцены.

— Что происходит? — выпалила я и только в эту минуту почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

— Землетрясение! Бежим на улицу! — крикнул Лион и схватил меня за руку.

Мы помчались на улицу через холл дворца, на стенах которого с неимоверной силой из стороны в сторону раскачивались портреты передовиков производства. Это меня необычайно впечатлило. Как выяснилось потом, землетрясение было шесть баллов. Местные жители уже привыкли к подобным явлениям и знали, что в таких случаях нужно срочно покинуть помещение. Через несколько минут всё стихло, и мы продолжили концерт. Все зрители вернулись в зал.

Интересно, кстати, что, когда концерт только начинался, я вышла на сцену и увидела, что все люди сидят в верхней одежде, в теплых шапках, у кого-то пальто и шуба лежат на коленях. Я еще шутила со зрителями на эту тему, почему они не сдали вещи в гардероб, они смеялись моим шуточкам, и только позже я поняла, что именно из-за грядущего землетрясения (местные жителя всегда получают предупреждения о таких явлениях) они не сдали одежду.

В завершении нашего выступления все дети из зала перекочевали на сцену и плясали вместе с нами. Концерт закончился на ура.

Вечером в программе «Время» рассказали о землетрясении в Берингии, упомянув, что выступали московские артисты, но всё обошлось.

Так что эта поездка оставила о себе много впечатлений.

И еще с Петропавловском меня связывает то, что через какое-то время два пушистых комочка родом из тех краев поселились в моей квартире и теперь делят со мной ее территорию.

Чтобы продолжать самореализовываться и быть финансово более уверенной в завтрашнем дне, я попыталась стать предпринимателем, открыть свой шоу-рум, съездила с подругой в Италию, в Турцию, закупила вещи, но из этой затеи ничего не получилось.

Как-то раз моя подруга Аля, уезжая из Уфы, сказала мне:

— Хочу, чтобы ты послушала великолепную песню, в ней отражено состояние моей души, и я уверена, что и твоей тоже.

Она ставит в машине диск с песней, где были такие слова: «Боже, что же и за что же наказанье? А Ты прости меня хотя бы за незнанье, я молю Тебя, вставая на колени, а Ты пошли же мне хоть чуточку терпенья». А в конце: «Верю в то, что грехи я свои замолю и снова в жизни своей запою».

— Это твоя песня, ты должна спеть, — сказала Аля.

— Великолепная песня! А кто ее исполняет?

— Есть такой певец — Данико Юсупов.

Я проводила Алю и попросила Лиона:

— Надо найти мне этого певца!

Вскоре выясняется, что этот певец — армянин и давно живет в Америке.

— Что будем делать? — спрашивает Лион.

— Давай напишем ему письмо на почту.

Лион пишет ему письмо, через два месяца приходит ответ, из которого становится понятно, что разрешение на ее исполнение надо получать от ее автора, Арсена Касиева, живущего на Украине.

С трудом разыскав Арсена Касиева, мы наконец связались с ним по скайпу и попросили у него эту песню, он сказал, что ее уже давно поют братья Шахунц, хотя пообещал решить этот вопрос, а затем сам предложил написать для меня другую песню. Я стала его благодарить, а он сказал:

— Я давно наблюдаю за всем, что происходит вокруг вас. Я давно вас люблю, много лет являюсь поклонником и хочу помочь вырулить из этой ситуации с хорошими песнями. Уверен, что нас с вами ждет успех!

Через какое-то время он стал присылать мне песни. Когда я получила от Арсена «Белые птицы» и «Мои слезы, как дождь», мне показалось, что все это написано про меня. Мне так понравились эти песни, что я даже заплакала. Потом я получила от него «Delete», «Прощай», «Я хочу с тобой уснуть». Они также пришлись мне по душе. Но финансовой возможности раскручивать их на радио у меня не было…

Через несколько месяцев в моей жизни опять появился Антон, который познакомил меня с Андреем Демидовым, и они предложили мне спеть песню «Сокол».

— Эти люди готовы полностью проплатить студию и снять тебе клип, — произнес Антон.

Я не поверила своим ушам. Это был первый случай за 28 лет моей работы на сцене! Никто и никогда не давал мне ни копейки денег, я все делала за свой счет. Даже если в моей жизни и появлялись люди, которые сначала протягивали руку финансовой помощи, то потом они просили вернуть их деньги обратно, так что это не считается.

— Здорово, конечно, но если песня мне не понравится, я ее петь не буду.

Мне присылают песню, я в нее влюбляюсь, и мы ее записываем. Антон несет песню на «Русское радио», и композицию ставят в ротацию. Мы снимаем клип. Для меня это был большой подарок судьбы! С этим автором песен мы записали несколько произведений, и я сняла за свои деньги еще один клип в Будапеште. Моя польская подруга по ГИТИСу Лейла помогла мне найти профессиональную съемочную группу. Я прилетела в Венгрию, а ребята приехали на своем автобусе из Польши, и мы начали съемки.

Сценарий такой: я была в Будапеште маленькой девочкой (вы об этом читали в самом начале), а теперь вот приехала взрослой женщиной, все фотографировала, радовалась, как будто снова знакомилась с городом моего детства. Вечером сижу в кафе, вспоминаю, как замечательно провела день, погуляла по городу, обращаю внимание на парня, который сидит за столиком напротив. Выхожу, забываю косынку, он меня догоняет, и мы уходим вместе. Любовь и гармония — то, о чем мечтает каждая женщина.

Таков был замысел клипа.

Целый день мы снимали, гуляли, зашли на очередную площадку, и вдруг ко мне обращается какая-то девушка:

— Простите, вы Наталия Гулькина?

— Да.

— А можно с вами сфотографироваться?

Меня окружает компания из шести человек, парни и девушки оказались из Украины. Я стала подписывать им диски.

— А вы не хотите сняться у нас в клипе? — быстро соображает Лион и выбирает из толпы самого симпатичного парня.

Оказалось, что как раз на время съемок клипа у него с женой была запланирована прогулка на катере по ночному Будапешту, а завтра они уже уезжали.

— Эх, жаль, — проговорил Лион.

Они отошли в сторону, посоветовались и решили отменить речную прогулку ради съемок нашего клипа.

Всей дружной компанией они сидели в кафе, как будто посетители, и наблюдали за процессом съемок. Парень очень хорошо сыграл свою роль.

Я никогда не останавливалась, а всегда шла вперед. Уссурийск, Комсомольск, Владивосток, Благовещенск — это те города, которые постоянно приглашают меня на гастроли. Когда я должна была выступать в Благовещенске в День города, произошел неприятный инцидент. Дирекция группы «Мираж» всячески пыталась сорвать мой концерт. Они дошли до губернатора города, его заместителей и помощников, которые звонили организаторам и говорили:

— Что за проблемы с Гулькиной? Может, вы ее отмените? Иначе у нас накроется весь День города.

А организатор отвечает:

— Обещаю, что ничего не случится, я все беру под свою ответственность.

— Нас закидали письмами!

— И нас закидали письмами, не переживайте! Я гарантирую, что все будет хорошо!

— Тогда проводите концерт. Если произойдет хоть малейшее нарушение, вы отвечаете головой.

— Можете быть спокойны, не будет никаких непредвиденных моментов. Мы с Наташей Гулькиной работаем много лет, я ее очень хорошо знаю и могу за нее поручиться. Наташа ответственный, исполнительный и неконфликтный человек.

Организаторам напрямую звонит юрист от руководства «Миража»:

— Если вы проведете этот концерт, мы вам сразу высылаем иск.

— А с какой стати вы нам его высылаете?

— А потому что у Гулькиной нет репертуара, ей нечего петь.

— Да как это у нее нет репертуара?

— Нет, потому что она не поет песен группы «Мираж».

— Да зачем нам нужен ваш «Мираж»! Мы знаем, чтó она поет, и подписываем договор, чтобы она не исполняла ни одной песни вашего гребаного «Миража».

И с тех пор как отрезало, заказчикам перестали звонить и угрожать.

Однажды в Уссурийске мы познакомились с влиятельным человеком, корейцем Валерой Каном, который пригласил меня и чемпиона мира по боксу Костю Дзю на открытие школы по спортивному единоборству. Мы прилетели, дали концерт, побеседовали, сдружились — и все остались довольны. Потом мы поехали в Китай, выступали на празднике цветов и урожая. Шел ливень. Сцену поставили на улице, постелили ковер, который впитал в себя всю воду. К нашему выступлению дождь закончился, меня объявили как популярнейшую певицу из России. Я вышла, исполнила всю свою программу живьем. Только мы закончили и ушли за кулисы, как тут же опять хлынул ливень. А Уссурийск тянул и манил меня со страшной силой.

И вот однажды, вернувшись в очередной раз из Уссурийска, где я выступала в Доме офицеров, я позвонила маме и рассказала ей, какой был прекрасный концерт, как меня замечательно принимали. А мама и говорит:

— А ты знаешь, что в городе Уссурийске, в Доме офицеров, на танцплощадке познакомились твои бабушка и дедушка. Дед был моряком, служил во Владивостоке на флоте. Когда моряков отпускали в увольнительные, они приезжали на танцы и знакомились с девушками. Вот так твои бабушка с дедушкой несколько раз встретились и полюбили друг друга. У деда заканчивалась служба, и он сказал: «Люба, я тебя забираю». И они уехали вместе в Москву, где и родилась я. Твоя бабушка была десятым ребенком в семье. Незадолго до этого ее старшая сестра вышла замуж за американца и уезжала в Америку. Им надо было плыть на корабле, и она сказала своим родителям: «Я так люблю Любоньку, что жить без нее не могу. Мама, у тебя вон еще сколько детей, дай мне Любоньку». Твой прадед Кондратий сказал тогда: «Нет, если бы не океан и корабль, я бы разрешил, а так вы можете утонуть. Я Любоньку не отдам».

В то время прадед держал свою мельницу. Десять детей, мельница, наемные работники. Все вместе ели и пили за одним столом. Пришла революция, начались сложные времена. Его пришли раскулачивать: «Собирайтесь и уезжайте, иначе вас всех сошлют в Сибирь». Прадед работников распустил, оставил дом, мельницу, посадил жену и детей на телегу, взял какие-то вещи и уехал из Комсомольска-на-Амуре во Владивосток.

Жизнь шла своим чередом, стали они и там обживаться. Однажды, когда у них сдохла кобыла, он стал снимать с нее шкуру, чтобы сшить детям одежду и обувь. И, видимо, в кровь попала инфекция, и прадед вскоре умер. А было ему 108 лет. А прабабушка дожила до 104 лет.

Мама закончила свою историю, и мне стало понятно, почему я так люблю этот город.

Я уже рассказывала вам прежде, что у меня всегда жили собаки, причем парами. Кошек, да и вообще любых животных я очень люблю, но что у меня будет столько хвостов и ртов, я и подумать не могла еще три года назад.

Я готовилась к презентации песни «Часы» — мой дружный балет сделал прекрасную постановку, и мне хотелось удивить гостей великолепным шоу, а значит, были нужны новые костюмы. Познакомившись на Неделе высокой моды с молодым талантливым дизайнером Андреем Пономаревым, я обратилась к нему, и он придумал просто «бомбические» костюмы, но мне приходилось приезжать к нему на примерки достаточно часто, и параллельно я наблюдала за процессом беременности любимой кошечки Андрея. Как-то раз приезжаю, а Андрей показывает мне два крошечных комочка, братика и сестричку, которые появились на свет.

Они еще не отходили от своей мамы, а ровно через пару недель уже бегали по всей квартире и вызывали восторг у всех, кто приходил к Андрею. И надо же было мне приехать к нему на примерку с моей дочкой. Эх, Яна просто не спускала с рук котят, и Андрей заметил, как она клянчит у меня:

— Мам, а мы когда-нибудь заведем котика?

— Не знаю, Ян, посмотрим. Когда мне с ним заниматься, я все время на гастролях.

— А тебе и не нужно будет им заниматься — это буду делать я. Мамочка, ну пожалуйста.

Андрей лишь улыбался.

И вот настал тот день, когда мне нужно было приехать и забрать все готовые костюмы; дочка напросилась со мной, под предлогом поиграть последний раз с котятами. Если бы я знала, чем это закончится, я бы поехала одна. После примерки Андрей собрал костюмы в свои фирменные пакеты и сказал, глядя на мою Яну, не выпускавшую из рук котят:

− А это вам бонус от меня, чтобы ваша жизнь стала веселей и краше.

— Нет, нет, — взмолилась я, — ну куда? Ты шутишь? В мою двухкомнатную квартиру?

— А что, вот и будет повод расширить со временем территорию, чтобы всем хватало места.

Яна запрыгала и завизжала от счастья:

− Мама, умоляю, давай их заберем!

Не знаю, что у меня было за настроение, но я махнула рукой и сказала:

− Хорошо, но они твои. Ты за ними будешь убирать и ухаживать.

— Да, да, — шептала Яна, прижимая к груди эти пушистые комочки.

Вот так и появились у нас дома наши первые хвостатые жильцы.

Дальше история теряет всякий смысл, потому что она не заканчивается до сих пор. Я по возможности помогаю разным приютам, беру на передержку котят и нахожу им дом и любящих родителей, а у нас теперь живут и радуют нас два уличных хулигана, один − невероятный красавчик из Питера, и вот те самые красивые, совершенно бесполезные две сестрички из Петропавловска-Камчатского, о которых я упоминала раньше. Вы подумаете, что я чокнутая, − возможно, но когда однажды у меня появились в доме кошки, я поняла, что без них плохо и скучно. Они вносят в мою жизнь много положительных эмоций и стимулируют меня не расслабляться и держать свою квартиру в чистоте и порядке.

Порой друзья и сотрудники телевидения, бывая у меня дома, удивляются звенящей чистоте и полному отсутствию каких-либо запахов животных. Коты меня не напрягают, когда уезжаю, за ними ухаживает дочка, а когда я дома, то все они — мои дети. Забавные и смешные.

Однажды произошел такой случай. Я со своей подругой Таней Молчановой разбирала журналы с заметками обо мне. Мы вырезали их, а остальную макулатуру бросали в большой черный полиэтиленовый мешок. Кот крутился рядом. Отходов накопилось так много, что одной было трудно поднять мешок, вдвоем мы дотащили его до лифта, погрузили, нажали кнопку на первый этаж, лифт двинулся вниз. И тут наш мешок начал шевелиться, и из него вдруг показалась голова моего кота.

— Баксик! — воскликнула я. — Как же так? Ну ты даешь… Мы тебя чуть не выкинули на помойку.

Я схватила кота на руки, прижала к себе и представила, что бы могло быть, если бы он не проснулся и не высунулся из мешка.

За котами можно наблюдать целыми днями, изучать их повадки и не переставать поражаться, насколько они умные животные, но их непосредственность и любопытство порой зло играют с ними. Вспоминаю, как тот же Баксик однажды попал в еще более страшную ситуацию.

В тот день у меня было много разных встреч, и, получив от Сбербанка эсэмэс, что моя карта готова, я решила сразу положить на нее деньги, открыла сейф, вынула то, что мне было нужно, и в этот момент зазвонил телефон, я ответила, закрыла сейф и, продолжая говорить по телефону, вышла из квартиры. Часа три меня не было дома.

Вернувшись, я расположилась у телевизора на диване и вдруг услышала приглушенный кошачий писк, он был протяжный, но тихий, я даже вышла на балкон и посмотрела вниз, было ощущение, что где-то плачет котенок, но на улице оказалось тихо. Я опять легла и снова услышала тот же жалобный голосок. Тогда я позвала дочку и попросила послушать, глюки у меня или нет. Она прислушалась, и в этот момент раздался все тот же приглушенный кошачий крик. Мы стали с ней открывать все шкафы и заглядывать во все укромные места. То, что кот сидит в сейфе, мне даже в голову не могло прийти. Писк продолжался, кота нигде не было, и тут мы с дочкой, как по команде, посмотрели друг на друга.

— Да ладно, мам… Серьезно? — смотря на меня, с удивлением произнесла Яна.

— Не может быть… — сказала я и открыла сейф…

Тут же из него показалась серая физиономия, и кот, потягиваясь, вышел на свободу.

Мы с дочкой схватили его и жалели без остановки, пока он просто не вырвался из рук. С тех пор он перестал проявлять интерес к сейфу, а я теперь всегда заглядываю внутрь, прежде чем закрыть.

Несколько лет я не общалась ни с кем из группы «Мираж», какими бы теплыми ни были мои отношения с ребятами до этого. Всем гитаристам и танцорам это было запрещено.

Но в день, когда мне исполнилось 50 лет, раздался звонок от Игоря Иншакова, нашего гитариста. Видимо, там стало спокойнее, что ли, все-таки со времени моего ухода прошло четыре года.

Он с женой Светланой поздравил меня с днем рождения. Я не ждала такого звонка, очень обрадовалась и пригласила их на празднование в ресторан, обещав оставить им два места за столиком.

— Надумаете, приходите, — сказала я.

Они пообещали подумать

Через два дня они перезванивают и говорят, что придут.

Вечер прошел великолепно — море подарков, цветов, гостей — это был самый лучший мой день рождения. На следующий день в социальных сетях и прессе появились фотографии с моего мероприятия. После следующего концерта «Миража» Сергей Лавров, ничего не объясняя, собрал всех и объявил:

— Давайте поаплодируем, сегодня последний раз с нами выступал гитарист Игорь Ишаков.

Музыканты и танцоры не то что не смогли зааплодировать, все были поражены, хотя никто не спросил, почему его увольняют.

Игорь посмотрел на всех и сказал:

— Хорошо, спасибо, до свидания…

Через несколько дней после дня рождения меня снова пригласили с концертом в Уссурийск. Я попросила один день перед выступлением на адаптацию. Директор этого ДК, очень хороший наш друг, говорит:

— Хотите в баньку?

— Да, хотим.

Он везет нас в маленькую, уютную гостиницу. Мы знакомимся с ее прекрасными хозяевами. Оказывается, эти люди держат огромный заповедник с оленями, верблюдами, лошадьми, волами и многими другими животными. Они нам и говорят:

— А хотите побывать практически на сафари? Это оставит неизгладимые впечатления.

— Конечно, хотим.

В маленьком деревенском магазине ребята взяли три мешка горячего хлеба. Меня там узнали продавщицы, стали фотографироваться. Когда мы приехали в заповедник, владелец гостиницы начал подзывать оленей непонятным для меня языком. Смотрю, из кустов один олень выходит, потом второй, третий, пятый, десятый, двадцатый — и все идут к нам. Мы все были в замешательстве: куда прятаться, на нас бегут олени с рогами! Они подбежали достаточно близко, раз — и остановились. Хозяин им кидает хлеб, они едят.

— Подожди, не кидай, дай хлеб Наташе в руку, — говорит он Лиону, — сейчас они обвыкнутся и сами подойдут.

Я разламываю буханку хлеба и говорю:

— Кушайте, мои хорошие, кушайте, мои красивые!

Они не боятся, берут с рук. Лион начинает фотографировать. Восторгу не было предела. Потом он нам показал самых больших владимирских тяжеловозов. Я диву даюсь от увиденного и невероятной доброжелательности этих людей. А Лион вдруг говорит:

— У Наташи недавно был юбилей. Давайте мы сфотографируемся на фоне какого-нибудь коня. Как будто вы ей его подарили.

— А зачем «как будто»? Мы сейчас подарим Наташе лошадь, нам несложно. Идемте, Наташенька, выбирайте!

Я бросила на Лиона негодующий взгляд, и он воскликнул:

— Ой, что же я сказал-то!

— Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

Мы заходим в конюшню:

— Вот жеребята, выбирай.

Я растерялась, а взрослые лошадки подходят, ребята их хлебом кормят, и они не боятся.

— Я не знаю.

Хозяин говорит:

— Зато я знаю, какую тебе надо лошадь, идем. Мы прошли в самый конец конюшни, где стоял черный жеребенок с белыми сапожками.

Хозяин стал объяснять:

— Он еще маленький. Ему только год и восемь месяцев, он у нас такой один — чтобы завести такую породу шайр, мы привозили жеребца из Шотландии. Это самый большой тяжеловоз в мире, который в холке достигает 2,5 метров. Забраться на него без лестницы практически невозможно. Мы купили его в 2000 году за много миллионов рублей, связали с нашей владимирской тяжеловозихой, и родился этот жеребенок, но папа, к сожалению, погиб. После того как мы его повяжем, он будет вашим. Завтра мы подготовим все документы, чтобы вы не думали, что все голословно. Как вы хотите его назвать?

— Руслан, — почему-то выпалила я. Наверное, мне это имя навеяла сказка о Руслане и Людмиле.

— Хорошо, пусть будет Руслан. Захотите, потом перепишем. Мы начнем его приучать к рукам, к седлу, так что вы тоже где-то занимайтесь, чтобы, когда будете к нам приезжать, смогли на нем ездить, он будет к вам привыкать.

— Я не так часто буду приезжать, чтобы он привыкал, — сказала я.

— Ничего страшного, лошади очень умные. Мы ему объясним, и он поймет, что вы — его хозяйка.

Мы пофотографировались, вечером был концерт, на котором они тоже присутствовали. Я со сцены их поблагодарила:

— В Уссурийске живут замечательные люди! Я никогда в жизни не могла и представить себе, что мне могут подарить коня! Приезжаю в свой любимый город, хочу найти себе жениха, а нахожу замечательного жеребца! — пошутила я.

Зал засмеялся.

Да, теперь у меня есть конь, которого в любое время могут привезти ко мне в Москву. Остается купить дом и построить конюшню.

Жизнь идет своим чередом, я все время что-то делаю: пишу новые песни, снимаю клипы, езжу на гастроли, выпустила свою первую коллекцию сумок. У меня много планов на будущее. Я прощаю всех, кто когда-то сделал мне плохо. Время все расставит на свои места. Цените каждое мгновение своей жизни, любите и будьте счастливы!