Маленькая Манакунда наконец достигла цели!

Но в этот момент безмерный ужас охватил ее.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к массивной витой бронзовой ручке, с обоих концов украшенной рожами демонов с чудовищными ухмылками. Впервые увидев этих монстров так близко, юная послушница в страхе отпрянула.

Струйки холодного пота текли по спине, но она их не замечала. С замиранием сердца она вложила ключ в замочную скважину, с такой силой сжав изящный бронзовый стержень, увенчанный крошечной коронкой в форме четырех человеческих черепов — величиной не больше горошины каждый, — что под кожей набухли фиолетовые прожилки вен.

Если в ее руки попал нужный ключ, уже не осталось препятствий, чтобы она, Манакунда, в одиночку проникла в заповедную комнату, и… неужели она отважится? Неужели никто не помешает ей?

С утренней зари и до вечерней, когда монахи собирались на службу, со стороны этих широких кедровых досок, скрепленных гвоздями, шляпки которых поблескивали, как глаза Красной Дайкини — ужасного клыкастого божества, — раздавалось словно бы громкое мяуканье. Оно разносилось под сводами длинного коридора и далее по всему зданию, и звук этот целый день преследовал каждого в Самье, пока обитель не затихала на ночь.

Манакунда припомнила все это, и хотя она повторяла себе, что перед ней обыкновенная дверь, ей никак не удавалось отмахнуться от собственного воображения. А оно нашептывало, что там, впереди, скрывается неизвестный зверь, запертый в сумраке библиотеки, куда монахиням входить запрещено, — зверь безмерно ужасный, готовый мгновенно разорвать ее на куски.

Теперь, будто желая крепче стоять против неведомых злых духов, она одернула накидку, затянула пояс потуже и набрала побольше воздуха в грудь, прежде чем осмелиться сделать шаг вперед. Как правило, этого ей хватало, чтобы приободриться.

Но ведь еще никогда она не приоткрывала такой — такой! — двери.

Не признак ли безумия то дело, которое ее вспотевшие руки совершают в эту минуту? Разве подобает замышлять подобное юной послушнице, которой едва исполнилось шестнадцать лет, — вместо того чтобы скромно стоять сейчас на богослужении?

А ведь заранее даже нельзя было узнать, тот ли самый ключ ей удалось вытащить. Она торопливо утянула первый попавшийся, который нащупала в облачении почтенного ламы сТода Джинго. А он ничего не заметил, поскольку в это время спал, ведь даже самый праведный лама закрывает глаза, когда спит.

Сердце Манакунды заколотилось еще отчаянней, когда она попыталась повернуть в замке ключ. Потребовалось всего мгновение, чтобы убедиться: он не подходит! Стержень его оказался слишком коротким и легко провернулся в чересчур широком отверстии — да что там, она могла спокойно засунуть в скважину два пальца! Ключ от книгохранилища, ключ от ворот монастыря — все они не могли сравниться размерами с тем, что был нужен для этого замка. Ох, ну почему она не взяла самый большой ключ, выглядывавший из облачения ламы? Видно, один из демонов на его головке скорчил уж очень страшную рожу…

Девушка вдруг обнаружила, что не может решить, расстроиться или вздохнуть с облегчением: в конце концов, может быть, сам Будда Всемилостивый пожелал воспрепятствовать непростительному нарушению монастырских правил, которое она вознамерилась совершить?

Абсолютный запрет на вторжение в библиотеку был одним из множества других, как-то: на употребление в пищу мяса, на опьяняющие напитки, на то, чтобы прямо смотреть в глаза монаху противоположного пола или касаться его одежд… Также существовали и иные правила, которые настоятель монастыря Самье достопочтенный и вызывающий всеобщий трепет Рамае сГампо, еженедельно внушал молодым монахиням и послушницам.

Манакунда очень быстро поняла, что все эти запреты строги только для женщин. А вот послушники-мужчины запросто привлекались для разбора и сортировки многочисленных свитков из бумаги и шелка, составлявших гордость монастыря — древнейшего в Тибете собрания книг. Почему-то это было обиднее, чем прочие проявления неравенства. Но разве оставалось что-либо другое, чем принять все как данность, юной послушнице, семья которой была настолько счастлива избавиться от лишнего рта, что домочадцы не сумели сдержать бурной радости до отъезда дочери?

Когда два дня назад, собрав все душевные силы, прямо посреди урока медитации она отважно спросила о том, что не давало ей покоя, то не смогла скрыть дрожь в голосе:

— Блаженный учитель сГампо, меня зовут Манакунда. Вот мой вопрос: каким действием может очиститься величайший из грешников?

— Почему юная Манакунда испытывает потребность задавать мне подобный вопрос? — мгновенно отозвался своим неподражаемым голосом, одновременно мягким и твердым, поднимающимся из самых глубин его горла, глава прославленной общины — общины, состоящей из трех тысяч монахов и двух тысяч монахинь, приверженных тантрическому буддизму, бытующему в странах Бод, как называют Тибет китайцы.

Тогда, черпая храбрость и поддержку в удивленном шепоте присутствующих, испытывая чувство смешанной со страхом дерзости, так свойственное ребенку, который осмелился задать взрослому некий неподобающий вопрос, она снова обратилась к этому человеку с тщательно выбритой головой — подобно всем послушницам второго года, она не осмеливалась взглянуть на него прямо и никогда не видела черт лица наставника. Манакунда воображала их суровость, угадываемую по совершенству овала головы, абрис которой виден был против единственного луча света в комнате, погруженной во мрак, где послушницы под строгим надзором постигали тайны «сидячей медитации».

И она, конечно, старательно запомнила слова, которые старый, исполненный мудрости и опыта лама произнес как нечто само собой разумеющееся, тоном почти радостным и слегка снисходительным, потому что вопрос показался ему надуманным и даже нелепым.

Ну что может знать о величайших грехах шестнадцатилетняя послушница безупречного поведения, которой поручена забота о чашах для подношений и уход за париками жрецов перед официальными церемониями?

— Для грешницы твоего рода, — сказал учитель, — а в столь юном возрасте грех не может быть слишком тяжким! — достаточно записать обстоятельства поступка на первой странице сутры,[1] хорошо обдумав случившееся и выразив искренние сожаления. Ведь каждый, кто читает сутру, испытывая невыразимое сострадание к другому человеку, будет ходатайствовать о грешнике, совершившем такой жест признания вины и покаяния!

— Значит, грешник может добавить фразу об искуплении на начальной странице любой проповеди или молитвы? — уточнила она, не веря своим ушам: метод, предложенный учителем Рамае сГампо, показался ей слишком простым.

В тот же вечер, лежа на узкой и жесткой, как доска, кровати, которую она делила с еще одной послушницей, Манакунда мысленно поклялась непременно совершить покаяние способом, который узнала от достопочтенного Рамае сГампо. За два года, проведенные в Самье, она достаточно научилась тибетской грамоте, чтобы написать несколько строк признания.

Но теперь получалось вот как: чтобы стереть с тела и души пятно, которое марало и обременяло ее карму,[2] и чтобы не возродиться в следующей жизни, скажем, в качестве мыши, обитающей в деревне, полной кошек, или насекомого на дереве, где живут дрозды, придется совершить новый грех! Она рассудила, однако, что грех это простительный. Несмотря на отсутствие опыта в обращении с сакральными предметами, к Манакунде пришло убеждение, что очистительный акт гораздо важнее, чем пренебрежение монастырскими правилами.

И вот ключ не подошел к замку, дверь хранилища осталась заперта. Таким образом, дело как бы решилось само — и можно больше не дрожать от страха. Как же теперь быть с ужасным поворотом судьбы, грозившим навредить ее карме?

Нет, нельзя отступаться, нельзя! Неужели все пропало?!

В ярости она пнула массивные кедровые доски и вскрикнула от боли, ушибив большой палец о здоровенную шляпку одного из гвоздей. И в этот самый момент с изумлением увидела, как одна створка медленно приоткрылась. Дверь вообще не была заперта на ключ!

Почти в обмороке от страха, девушка просунула руку в образовавшуюся щель.

Несомненно, это был волшебный, бесценный подарок Манакунде от Блаженного Будды!

Теперь она могла проникнуть в святая святых, где хранились сутры, и освободиться от воспоминаний, лишавших ее сна, а со временем научиться думать о чем-то ином, а не только о том роковом дне, когда и ее тело, и сама жизнь претерпели настоящее потрясение…

Со всеми возможными предосторожностями она постаралась сдвинуть тяжелую створку двери так, чтобы петли не издали обычного громкого скрипа.

Ни малейшего звука, что само по себе настоящее чудо.

Теперь Манакунда отчетливо ощущала покровительство милостивого и благосклонного к людям Авалокитешвары, бодхисатвы и ученика Будды, — того самого, к которому все охотно обращались с молитвами, ведь он имел репутацию святого, готового прислушиваться к голосам ничтожных и смиренных, передавать их просьбы Блаженному Будде, лишь бы только соблюдалось единственное и простое условие: мольбы эти должны исходить от чистого сердца.

Сводчатый зал библиотеки был залит светом полной луны, что позволяло хорошо рассмотреть в его центре три длинных стола для чтения и письма, за которыми экзегеты изучали рукописи, а монахи-переписчики неустанно копировали исполненные мудрости тексты. По стенам тянулись стеллажи с тысячами свитков, хранивших эту мудрость просвещенных, а также бесчисленные комментарии и разъяснения к ней, столь благодатные для несовершенных умов.

Посреди центрального стола между двумя рулонами шелка лежал свиток, который был гораздо больше всех прочих.

Преодолевая робость, Манакунда подошла ближе.

Рукопись помещалась внутри специального футляра из лакированного бамбука, обтянутого роскошным красным шелком, казавшимся сейчас почти черным. Она была частично развернута: видимо, ее содержание разбирал один из девяти монахов — переписчиков обители, которые корпели за этими длинными столами целыми днями, кроме тех часов, когда жара казалась изнуряющей. Они переводили священные тексты на тибетский или китайский с санскрита, поскольку источники мудрости доставлялись сюда из Индии, страны самого Будды.

Манакунда напомнила себе, что нужно поторопиться, чтобы не столкнуться на выходе из книгохранилища нос к носу с одним из монахов, которые совершают еженощный обход коридоров.

Частично развернутая сутра показалась ей самой подходящей.

На чистом участке бумаги, гладкой, будто слоновая кость, она решила начертать предписанные ей слова исповеди прямо возле того места, что предназначалось для колофона.[3]

Какое облегчение испытала она наконец! Стоит лишь написать эти три строки кистью, что напоена припасенными в рукаве чернилами, — и долг покаяния и смирения будет отдан! После этого она сможет направить шаги по верной дороге, опираясь на милость Будды и не предаваясь отныне воспоминаниям, которые время от времени накатывали на нее и обжигали — словно вспыхивали на теле печати, горящие огнем.

Вот и теперь, раскручивая огромный рукописный свиток, чтобы бумага ровнее легла на краю стола, девушка ощутила особый холодок в животе и мурашки, бегущие по телу, — как всегда, когда она предчувствовала возвращение воспоминаний во всей их яркости.

Ей некстати пришло в голову: не имеет ли свиток ту же толщину и форму, несмотря на явно превосходящую длину, что и огромный продолговатый комок мускулов, который мужчина извлекает из штанов, прежде чем ввести в малое отверстие, открывающееся ему навстречу между женских бедер.

С тех пор прошло уже больше двух месяцев: шестьдесят пять дней, если считать точно, — она тщательно подсчитывала все эти дни, — когда удивительное слияние с телом мужчины преобразило ее, открыв бесконечные горизонты наслаждения, но в то же время заставляя невыносимо страдать от раскаяния.

Юная послушница Манакунда до той достопамятной ночи имела самое смутное представление о происходящем между мужчиной и женщиной, прежде ей никогда не случалось видеть обнаженного мужского естества, тем более — как оно восстает. С некоторым опасением она встретила твердые и нежные руки мужчины и этот его закругленный на конце кинжал, гладкий и розовый, обращенный вверх, словно голова кобры нага, поднимающейся в танце под звуки флейты заклинателя змей. От страха Манакунда закрыла глаза, но аромат благовоний, пропитавший все вокруг, заставил ее запрокинуть голову, уплывая по волнам времени и пространства. Тогда она впервые ощутила необычное тепло, заполнившее ее живот.

Она помнила, как мужчина привел в движение свой кинжал из плоти, заключив его в ладони, словно стило для письма. И тогда его отвердевшая плоть начертала на ее животе буквы санскрита. Сосредоточившись на этом рисунке, пытаясь угадать знаки, она постепенно разобрала, что мужчина написал на ее теле слово «бодхи».

Пробуждение Просветленного!

«Бодхи» — это слово показалось более возбуждающим, чем «кинжал», который, вздрагивая и заставляя содрогаться ее живот, начертал на ее плоти огненные буквы. Мужчина собирается трансформировать ее существо, сделать ее бодхисатвой! Для юной послушницы это казалось внезапным даром, высокой честью и неслыханным шансом. Она уверилась: происходящее с ней неизреченным образом связано с высшим действием, совершенным некогда тысячами праведных предшественников, а потому она ощущала себя счастливой избранницей, одаренной сверх меры.

Напиток, который дал ей выпить этот мужчина — но был ли он просто мужчиной? — показался тепловатым, сладким и густым, как кровь, мысли у нее постепенно начали путаться, совсем смешавшись в тот миг, когда жезл из плоти едва не разорвал ее, глубоко проникнув в чрево. Она вообразила на мгновенье, что это перст самого Благословенного Будды, наполняющий ее неизъяснимым счастьем!

Она не сразу установила связь между этими блаженными видениями и напитком, который мужчина заставил ее выпить, прижав к ее губам половинку человеческого черепа, обвитую по краю тонкой змейкой серебра. Она никак не могла понять, чем занят этот человек, не смыкавший рядом с ней глаз почти до самого утра. Казалось, он совершает какой-то ритуал, хриплым голосом произнося странные, незнакомые ей фразы и имена на санскрите, непрестанно то входя в ее тело, то выходя из него, словно дикое животное, пока наконец не истощил силы и не опустился на нее, мгновенно погрузившись в глубокий сон.

Почувствовав неожиданный и острый приступ тошноты, она выбралась из его объятий и побежала вверх по тропинке к маленькой ступе,[4] стоявшей на склоне неподалеку, среди россыпи камней. Там, оставшись в одиночестве, крошечная и ничтожная перед величием заснеженных горных вершин, бедная Манакунда наконец остановилась, и ее с ужасной силой вырвало.

Собравшись с духом, потрясенная и леденеющая от страха, остро ощущая последствия проникновения чужой плоти внутрь ее тела, она потихоньку двинулась, стараясь не упасть, через нагромождение скал, заслонявших от Самье место культа, где она испытала невероятное.

Оставалось лишь несколько шагов до ворот обители, открытых целый день для всех голодных и нуждающихся в убежище, как она вдруг осознала, что ее обманули. Тот благой дар, который, как Манакунда думала, был дан свыше, представлял собой всего лишь позорное совокупление с мужчиной, нарушение наложенных на нее обязательств укрощать плоть и дух. Ошибка же ее произошла от тех пьянящих воскурений, чей аромат она вдыхала, а также и от того напитка, который ей пришлось выпить.

Увы, рядом не было никого, способного выслушать ее. Никого, с кем она могла бы поделиться. В монастыре Самье каждый пребывал в одиночестве, даже если почти никогда не оставался в уединении. В этом месте любой — от старого монаха едва ли не столетнего возраста до юной послушницы, недавно оставившей семью, — лишь молился, работал, ел и спал и не мог позволить себе ничего иного. Например, жаловаться.

Впрочем, разве есть смысл в жалобах, если она произнесла формулу самоотречения и отказа от всех желаний, вообразив ее единственным средством избавления от страданий физических и моральных? Манакунда по примеру других послушниц никогда не признавалась в горестях и страхах, обычных для любой юной девушки. В самом деле, неужели кого-то это интересует в обители, где больше шести месяцев в году приходится по утрам разбивать лед в сосуде для умывания? Больше всего она боялась теперь, что ее осудят и изгонят из монастыря и она останется посреди ледяных дорог, нищая и одинокая.

Пожалуй, единственным, кто способен был проявить сочувствие и казался не отрешившимся полностью от бренного мира, был добрый лама сТод Джинго — он служил ризничим монастыря и секретарем преподобного Рамае сГампо. Иногда Манакунда, проходя мимо, встречала его сочувственный и понимающий взгляд. Именно этот лама так терпеливо, так заботливо обучал девушку правильно расставлять священные сосуды и предметы для богослужения на полках огромного шкафа в ризнице — гулком, неуютном каменном зале.

Но Манакунда и подумать не могла о том, чтобы признаться ему в случившемся, ведь между ними существовала незримая граница, которую послушница никогда не осмелилась бы переступить. Оставалось одно: броситься к ногам милостивого Авалокитешвары, готового протянуть руку страждущим, к которому все обращали свои мольбы, например, о даровании дождя пшеничным полям или о помощи овцам в рождении ягнят, не опасаясь вызвать гнев и недовольство.

Она чувствовала себя такой ничтожной и подавленной перед величественной статуей из кедра с миндалевидными глазами, инкрустированными лазуритом, с веками, покрытыми серебром! Она дрожала под взглядом улыбающегося великана, и постепенно все ее существо исполнилось ужасного стыда. Стыда за неожиданное для нее самой и столь сильное желание, поборовшее всю ее изначальную решимость избегать соблазнов. За то, что она так неразумно последовала за мужчиной, позволила себе поверить ему… Не остереглась! Не была бдительной! Позволила уложить себя на пол в комнате, наполненной дымом возжигаемых благовоний, в окружении свечей, сочившихся красным воском, в магическом «круге космического совершенства», так что их с мужчиной головы, как он торжественно объявил, стали «невыразимым центром», а все их члены образовали «божественные лучи»… Стыд настигал ее каждую ночь. Она вынуждена была признать себе, что не способна избавиться от мыслей о жезле плоти, доставившем ей столь сильное удовольствие и перевернувшем все ее представление о мире.

Ей пришлось всем весом навалиться на край стола, чтобы не упасть от внезапного головокружения; рукой она поспешно ухватилась за стеллаж с рукописями. Некоторые драгоценные свитки упали на пол и развернулись. Манакунда бросилась собирать их, стараясь как можно меньше шуметь, а затем выпрямилась и велела себе собраться с духом.

Наконец она тщательно разгладила край большого свитка на столе — с тем чтобы безыскусно и аккуратно написать фразу покаяния, где та будет менее всего заметна.

Благодаря начальным познаниям в санскрите, который послушницам преподавали ежедневно, девушка смогла разобрать название сутры, которой предстояло вобрать ее признание. Рядом с изящной миниатюрой, представляющей бодхисатву Будущего Блаженную Майтрейю в роскошной тиаре и с подвесками в ушах, было крупно написано: «Сутра последовательности чистой пустоты». Рядом она увидела строки перевода — кажется, на китайский. Она не могла бы прочитать их, даже если луна светила бы ярче. Да и вообще не понимала, что это за язык такой, в котором больше десяти тысяч знаков для письма!

Сосредоточенно сдвинув брови, по-старушечьи сгорбившись над изображением прекрасной девы и заглавием сутры, повыше первых строк текста она вписала одиннадцать слов своей исповеди, стараясь не исказить имя мужчины, который заставил ее перенести такое испытание и запятнать свою плоть и душу. И по мере того, как она совершала свой акт покаяния, Манакунда с восторгом ощущала, как на сердце нисходит долгожданный покой.

Тайные волны недостойного и греховного томления, одолевавшие ее прежде, почти улеглись. Теперь она совершенно ясно видела Чистоту этой бездонной Пустоты, великого, утешительного и спасительного Ничто, поименованного в заглавии священной сутры. Перед ней разворачивалась бесконечность, осиянная фигурами всего пантеона буддийских божеств в их абсолютном великолепии.

Завершив дело, она почувствовала, что огненные буквы, начертанные мужчиной на ее животе, совершенно исчезли. Вскоре та якобы магическая церемония и само насилие превратятся лишь в полузабытые тени… Выходя на цыпочках из книгохранилища монастыря Самье, Манакунда уже не сомневалась, что полностью покончила с воспоминаниями о жезле из плоти, вторгшемся в ее тело.

12 декабря 655 года[5]

Огромный зал Приемов и Праздников императорского дворца в Чанъани, столице китайской династии Тан, был залит полуденными лучами. В этот самый момент солнце, воплощение Ян, достигло зенита, наполняя светом внутренний двор, воплощение Инь.

Глаза У-хоу слезились от яркого света, а может быть, от волнения, и она закрыла их, тем более что нетерпение заставляло ее желать, чтобы все эти торжества промелькнули как можно скорее и настал самый главный момент… главный для нее. Если бы можно было, она немедленно заснула бы и пробудилась ровно в то мгновение, которого так ждала.

Знамена со знаками четырех сторон света — черной черепахой севера, зеленым драконом востока, белым тигром запада и красной птицей юга — взмыли ввысь, стоило войти императору Гао-цзуну. Для пятой стороны света, то есть для центра мира, избрали желтый цвет, и она также имела свое знамя: из красновато-коричневого с золотым отливом шелка, его внесли в зал сразу вслед за вошедшим императором.

Желтый считался цветом Земли, где правил тот, кого называли Сыном Неба.

Ее, У-хоу, официальный супруг.

Она находилась теперь на особой платформе, по соседству с императором Гао-цзуном; сидела на троне, почти таком же большом, как императорский.

На императоре был широкий шелковый халат, который мог носить только правитель страны. Халат, расшитый двенадцатью украшениями. В их числе трехлапый ворон, знак Солнца; заяц, толкущий в ступке порошок бессмертия, знак Луны; вереница кругов, означающих главные созвездия; горы, на которых обитают боги и мудрецы, что значит Бессмертие; дракон, фазан и феникс — знаки императорской власти, а именно Твердость, Мастерство и Удача; тут же разместились водоросли Мудрости, пламя Добродетели, зерна Изобилия, секира Власти, а также непременный мистический знак Я, который никто не мог в точности истолковать, но никто и не осмеливался исключить из списка, так как тот был одним из двенадцати украшений легендарных первых правителей Китая.

Заняв свой трон, Гао-цзун легким кивком подал знак, что церемония может начинаться. Славословия императору длились нескончаемо утомительно. Но вот наконец…

«Слава У-хоу, новой супруге императора Гао-цзуна!» — закричала толпа вслед за призывом глашатая.

Когда облаченный в алый шелк главный распорядитель императорского двора вознес над ней корону императрицы, У-хоу склонила голову, благодаря чему очень кстати смогла спрятать пылавшее лицо.

Корона была из чистого золота, в форме переплетенных ветвей, на которых восседала птица феникс: клюв покрыт великолепной красной эмалью, крылья усыпаны сверкающими драгоценными камнями. Ее выковали так искусно, что казалось — вот-вот взлетит.

По сигналу глашатая все собравшиеся во дворе разом опустились на колени — перед ней, супругой императора! Наконец-то — перед ней… Зашелестели встревоженные этим движением шелка, склонились лбом до земли все, мнившие себя знатными и могущественными.

Для большинства вельмож, облаченных в золотое и серебряное шитье, как и для членов правящей семьи, возведение такой женщины на престол представлялось несообразным и возмутительным. Можно по пальцам одной руки пересчитать тех, кто одобрил выбор императора. Да и среди менее высокопоставленного люда, улыбавшегося новой императрице и громогласно восхвалявшего ее, У-хоу тоже едва ли нашла бы большое число доброжелателей.

Она не была столь простодушна, чтобы не замечать ненависть и презрение.

За спинами высокорожденных придворных она могла разглядеть первых чиновников империи: управляющих провинциями, распорядителей, секретарей высшего ранга, других служащих имперской канцелярии, легко различимых по черным одеяниям и горностаевым воротникам, по расшитым золотом шапочкам, указывавшим на статус чиновников.

В третьем ряду, как бы символизировавшем «третий пол», располагались евнухи, игравшие важную роль во всех государственных делах. Они умело тянули за веревочки, управляя из-за кулис и никогда не выступая на передний план. Покачиваясь на толстых золоченых подошвах сандалий, они на голову возвышались над первыми двумя рядами, так что даже издалека У-хоу могла рассмотреть выражения их нарумяненных лиц.

У-хоу чувствовала некую солидарность с этой кастой людей, лишенных пола, происходивших, как и она, из самых низов общества. Зачастую их продавали во дворец собственные родители — за несколько бронзовых таэлей.[6] После чего им предстояла кастрация в специальной больнице для евнухов, и оттуда они выходили с маленьким кожаным мешочком, в котором лежали «два сокровища», которые полагалось хранить всю жизнь, чтобы из уважения к предкам «целостным» войти в мир мертвых. Но, чтобы стать евнухом, недостаточно быть проданным государству родителями; сверх того требуется обладать особой силой тела и духа, ведь операция производилась без каких-либо обезболивающих средств.

При династии Тан кандидаты в евнухи должны были также обладать особыми интеллектуальными дарованиями. На ежегодном конкурсе самые здоровые и сообразительные мальчики демонстрировали свои успехи в учебе, включая знание языка и каллиграфии, юридических и налоговых правил. И претенденты старались, очень старались, — ведь для юноши из бедной семьи это была вожделенная возможность попасть в число избранных, вознестись так, как и не мечтали его сверстники, сохранившие при себе те части, коими наградила их природа.

У-хоу прекрасно понимала, что вторглась в святая святых Поднебесной, вступив в приоткрытую дверь спальни императора. Превосходя многих в искусстве любовных утех, полная юной прелести, У-хоу действовала и хитростью, и обаянием, применяя все известные ей уловки. Но не стоило думать, что ее победа — того рода, что достигаются лишь на ложе. Нет, ум и дар говорить убедительно, проявлять осведомленность во всех делах, не теряя врожденного здравого смысла и умения судить ясно и просто, — вот что было настоящей причиной ее успеха.

У-хоу точно знала: императорский дворец — не то место, где можно возвыситься, уповая исключительно на собственную честь и благородство. И потому ради великой цели иногда позволяла себе забыть об этих двух похвальных качествах.

Месяцем ранее император Гао-цзун внезапно издал указ, согласно которому его законная супруга императрица госпожа Ван, а также первая императорская наложница по имени Прекрасная Чистота были лишены всех званий, рангов и привилегий за попытку отравить императора. Благодаря падению этих двух высоко вознесшихся прелестниц судьба молодой женщины с ангельским, хотя и не очень правильным, личиком — носик чуть курносый, губы излишне пухлые, зато миндалевидные глаза сияют несравненной изумрудной зеленью — совершила крутой разворот к лучшему.

Впрочем, не только благословение судьбы вызвало такую перемену.

У-хоу не колебалась, когда требовалось платить за будущий успех.

Почти все прочие наложницы происходили из знатнейших семейств страны. Их крошечные ножки, какими только и подобает обладать девушке высокого происхождения, ступали столь мелкими шажками, что в складках ниспадающих одеяний из шелка, расшитых многоцветными бабочками, казались почти неразличимыми; их обладательницы словно бы медленно плыли над землей, вовсе ее не касаясь. Главным их занятием было любоваться на свое отражение в зеркале. У-хоу заметно отличалась от них, иначе не сумела бы достичь задуманного.

Сидя на троне бесстрастно, словно фарфоровая кукла, она вдруг подумала, что кольца, обвивающие серебряный скипетр, вложенный, согласно правилам церемонии, ей в руки, поразительно напоминают на ощупь позвонки крошечной девочки… той, которую два года назад она родила от императора Гао-цзуна. Те позвонки, которые она же и сломала.

Не отдавая себе в том отчета, У-хоу сжала скипетр изо всех сил, как будто и его собиралась переломить… Но на самом деле воспоминание больше не пробуждало в ней бурных чувств. Она давно уже уговорила себя: эта жертва — лишь одна из многих, неизбежных и необходимых на пути к власти.

В то время У-хоу была простой наложницей пятого ранга: все равно что рабыней, которую император приглашал к себе в соответствии с установленным порядком, без особого желания.

В 653 году она родила ему сына, Ли Она, но этот факт мало что изменил в ее положении.

Ведь Прекрасная Чистота, одна из любимых наложниц Гао-цзуна, бывшая немного постарше У-хоу, к тому времени уже подарила императору сына. Ли Чжун, так его звали, получил титул принца — наследника империи. У-хоу посмела возмечтать, чтобы титул достался ее собственному сыну, но быстро поняла, что то единственное место, какое позволило бы ей устроить это, уже занято императрицей Ван.

Этот путь нельзя было пройти лишь до половины; нет, только до конца. Требовалось убрать с дороги госпожу Ван, а затем покончить со всеми старшими наложницами императора, со всеми этими никчемными, изнеженными рабынями роскоши.

Сперва поиски средств добиться желаемого были тщетны. В глазах Гао-цзуна его законную супругу, происходившую из очень знатной семьи, не роняло даже то, что она оказалась бесплодной.

Всего через несколько часов после рождения второго ребенка от императора Гао-цзуна, убедившись, что это девочка, то есть дитя, совершенно бесполезное с точки зрения престолонаследия, У-хоу приняла решение пожертвовать малышкой во имя благой цели. У нее было слишком мало времени, чтобы взвесить все за и против, она лишь запретила себе брать младенца на руки, чтобы не привязаться к нему.

Потом она сама удивлялась своей решимости, ведь на самом деле очень любила детей.

Воспоминание об этом убийстве на мгновение овладело ею именно теперь, в самый момент триумфа, явившегося наградой за неслыханное злодеяние. Ей казалось, что она давно уже успокоилась и забыла, но тайная внутренняя рана, как выяснилось, еще не затянута. Капельки пота, соскользнувшие из-под императорской короны, — вот и все, в чем проявились ее чувства. Да и то, быть может, просто от духоты и волнения.

Она твердо верила, будто все то, что судьба вынудила ее совершить, сходило с рук благодаря особой высшей силе, к которой У-хоу не раз обращалась. И тот поступок, в чьей необходимости она не сомневалась, был лишь инструментом, исполнившим предначертанную роль. Инструментом Того, кто раздает все скипетры. Разве не воздаст Он награду за преданность? Разве не направит ее и дальше, к достижению высокой цели?

Сиддхартха Гаутама, Блаженный и Просветленный! Чье слово она понесет народу Срединной империи — величайшей и многолюднейшей империи мира!

У-хоу извлекла выгоду из визита госпожи Ван, которая пришла поинтересоваться состоянием роженицы, — единственный шанс, чтобы пустить зловещие слухи.

Она снова вспомнила приглушенный звук, раздавшийся, когда она сломала шею собственному ребенку. Ей показалось, что она опять чувствует в руках крошечное тельце, безвольно обвисшее, как тряпичный сверток. Тогда она сумела сохранить спокойствие и не показать ни малейшего признака волнения. А потом очень натурально вздрогнуть, услышав возглас императора Гао-цзуна, когда он понял, приблизившись к колыбели, что ребенок мертв.

— Малютка больше не шевелится! Срочно вызвать врача! — кричал Гао-цзун.

— Моя маленькая девочка мертва! Какое несчастье обрушилось на меня! — завывала У-хоу перед императором, все еще не способным осознать серьезность происшедшего, пока в спешке не прибежал врач, которому лишь оставалось констатировать кончину.

Все остальное оказалось удивительно легко.

Достаточно подтверждения, что новорожденная была совершенно здорова, когда мать отошла от нее, чтобы привести себя в порядок и расчесать волосы, и что последней в комнату вошла императрица Ван. Тут же все подозрения обрушились на супругу императора. Все говорило против нее: и бесплодие, и та ревность, которую она всегда проявляла по отношению к Прекрасной Чистоте и ее сыну.

С этого момента У-хоу осталось лишь устранить другую соперницу, более молодую и все еще красивую Прекрасную Чистоту, для чего требовалось сделать всего один шаг…

Теперь, когда цель была достигнута, У-хоу вновь, впервые за несколько месяцев, вдруг испытала отвращение к самой себе. Определенно, Блаженный не колебался в выборе средств! Но разве надлежит наказывать инструмент? Нет, У-хоу не заслуживает кары за убийство девочки…

Госпожа Ван, конечно же, не сдалась без боя. Используя многочисленных помощников и сторонников при дворе и поддержку своей влиятельной семьи, она старалась отвести обвинения, заявляя, что в убийстве виновата сама наложница.

Император Гао-цзун был в ужасе из-за того, что ему пришлось выступить судьей в конфликте женщин, и он, конечно, дрогнул. Он отказывался осудить законную жену, пытаясь делать вид, что ничего не произошло. Для У-хоу это время стало тяжелым испытанием: неужели все напрасно?!

Надо сказать, отношения двух женщин начинались вовсе не с соперничества. Именно госпожа Ван привела в императорские покои У-хоу, которую успели отослать из дворца после смерти великого императора Тай-цзуна. Лишь с ее помощью У-хоу смогла вернуться в первый круг императорских женщин.

А к тому моменту юная наложница уже познала откровение, которое затем вело ее по жизни.

Ее просветлила Истина Будды, она стала его ревностной последовательницей.

Великий Тай-цзун незадолго до смерти, случившейся 10 июля 649 года, обратился к буддизму, и потому всех наложниц покойного императора отправили послушницами в буддийский монастырь Ганье, в целом дне пути от столицы.

У-хоу долго вспоминала тот шок, который пережила, попав вместе с остальными в это суровое, лишенное удобств место.

Ганье, где проживало почти десять тысяч монахов и монахинь, считался одним из наиболее почитаемых буддийских монастырей Китайской империи. Его основали тремя веками ранее, в эпоху, когда буддизм только-только заявил о себе в китайских городах, лишь начиная утверждаться. Его быстрому распространению способствовало появление в стране многочисленных монахов, знавших два языка, прошедших немало испытаний, обладавших необычайной живостью ума и способных переводить сутры Блаженного Будды с санскрита на китайский. Одни из них были индийцами, другие же происходили из народа хань.[7]

Эти монахи-переводчики подражали идеальному образцу — Кумарадживе, кучанцу, получившему образование в Кашмире и Кашгаре[8] и обосновавшемуся в Чанъани в самом конце IV века. Благодаря своей учености и несравненной мудрости этот святой человек не только перевел добрую сотню сутр, но и, заручившись доверием династии Цзинь,[9] обратил правителей в буддизм, чтобы впоследствии завершить свои дни в том прославленном монастыре, куда поместили У-хоу.

Там очаровательная наложница, с юных лет обученная соблазнительным позам и умеющая простым движением языка или легким прикосновением пальца возбудить пыл стареющего императора, должна была обрить голову, посыпать ее пеплом и переодеться в белесое монашеское облачение, служившее символом траура.

Толстая монахиня с тремя черными волосками на подбородке заставила ее опуститься на колени перед огромной каменной статуей, почерневшей от свечной копоти, но обладавшей прекрасным, улыбающимся лицом, — это была милостивая бодхисатва Авалокитешвара. Затем, прежде чем оставить ее в молитвенном зале, монахиня язвительно бросила: «А теперь придется хорошенько помолиться! При таком количестве уже содеянных грехов тебе едва ли удастся так просто избавиться от плохой кармы!»

И, оставшись одна, маленькая У-хоу горько расплакалась.

Прекрасную У-хоу заметил и выбрал сам Тай-цзун, славившийся знатоком не только военной стратегии, но и женщин. Говорили, что ему достаточно мимолетного взгляда на юную особу, чтобы обнаружить в ней некие скрытые достоинства и тайное очарование.

У-хоу была второй дочерью скромного чиновника, служившего на незаметной должности в палате по подсчету налогов. Она имела особую страсть к лошадям и такой талант наездницы, что ее взяли в женский отряд для игры в поло, которая проводилась в столице ежегодно в честь Праздника Весны. Император Тай-цзун был большим поклонником этой игры, а вернее — поклонником красивых юных наездниц. Так вышло, что ей много раз случалось проноситься перед пожилым императором, демонстрируя изящество и смелость, верхом на прекрасной вороной лошади с лоснящимися боками. Покоренный вызывающей красотой девушки, которую особо подчеркивала легко струившаяся на скаку одежда, старый император немедленно отправил ее на женскую половину дворца, присвоив титул императорской наложницы пятого ранга.

Это значило, что ей полагается прислуживать императрице во время утреннего туалета и стелить ей постель, в неизменном порядке убранную вышитыми символами и букетами согласно правилам, отличным для каждого времени года.

Все это произошло в 638 году. Последующие одиннадцать лет У-хоу провела в холоде женских покоев императорского дворца в Чанъани. Именно там благодаря наблюдательности и живости ума она сумела понять, как разыгрывается комедия власти — та театральная пьеса, в которой, чтобы выжить, следует играть лишь первые роли, а в ее случае это означало: из статуса наложницы необходимо перейти в статус фаворитки.

Нужно, чтобы тебя заметил император; нужно угождать ему, причем не раз и не два, а постоянно. Когда же он соблаговолит бросить на тебя взгляд, нужно быть готовой сделать неотразимый жест и пребывать в самой соблазнительной позе, прилагать все мыслимые усилия, чтобы, зацепив, как рыбку на крючок, выдернуть его из воды, пока это не сделали другие!

А «других» куда как много, и каждая готова дорого заплатить за возможность приблизиться к правителю. Все эти сотни наложниц были прекрасны и очаровательны, одна лучше другой. Но все влачили рабское существование, хоть это и не бросалось в глаза.

Императорские наложницы считались предметами роскоши: сокровищами, которыми правитель обладал точно так же, как драгоценными каменьями, безделушками из золота и серебра и прочими изысканными вещами в своей коллекции. Шелковые ткани, из которых шились наряды для этих женщин, им не принадлежали; украшения, которые они надевали, чтобы поочередно, группами по пять, предстать перед императором, были всего лишь атрибутом церемониала: их следовало почтительно поднести Сыну Неба — и на одну из них он укажет, пожелав выбрать кого-либо из наложниц на ночь.

Женская часть дворца была не более чем роскошной темницей, вырваться из которой даже труднее, чем из тюрьмы. И хотя большинство девушек вполне довольствовались такой участью, юная наездница дала себе клятву всеми силами попытаться избежать общей судьбы.

Как ни трудно стать фавориткой, но и этого мало, чтобы достигнуть цели: требовалось закрепиться наверху и гарантировать себе постоянные милости императора. Способ один: забеременеть от него. И, забеременев, надеяться, что родится мальчик, — ведь в противном случае роженица мгновенно возвращалась к безликому и безвестному существованию, растворялась среди сотен себе подобных.

Но пока что Тай-цзун лишь подмигивал и иногда шлепал У-хоу по попе; то были единственные знаки внимания, которые охотно дарил император, когда она проходила перед ним, изящная и тонкая, как танцовщица.

Тогда она сделала ставку на принца-наследника Ли Чжи — одного из многочисленных сыновей всемогущего монарха. Ведь силы старика таяли с каждым днем…

И удача не оставила ее.

Ей выпала редкая привилегия прислуживать будущему императору Гао-цзуну при омовении рук, когда тот прибыл с визитом в отцовский дворец, — пусть даже ее участие в церемонии не выходило за рамки обычного этикета. Очарование юной наложницы пятого ранга, сияние ее зеленых глаз и дерзость чуть вздернутого носика, едва заметное подрагивание груди, прикрытой тончайшей шелковой рубашкой с глубоким вырезом, — все это разожгло в молодом Ли Чжи огонь желания.

Красавица У-хоу ловко притворялась скромной и смущенной под жаркими взглядами принца-наследника, те же делались все настойчивей. Ли Чжи стал проявлять необыкновенный интерес к протокольным визитам, никогда не упуская возможности явиться в императорский дворец, чтобы омыть руки в медной чаше, которую с таким изяществом подавала ему эта девушка.

Однажды Ли Чжи обрызгал У-хоу, слишком быстро опустив руки в воду, и она промурлыкала в ответ на извинения принца-наследника нежнейшим и мелодичным голоском:

— Ничего страшного! Я как растение, вода мне только на пользу.

— Ах, если бы я смог однажды окропить тебя собственной росой! — шепнул ей на ушко преисполненный желания сын Тай-цзуна.

Внезапная смерть императора, увы, прервала это идиллическое начало, поскольку У-хоу, как уже говорилось, вместе с другими наложницами была отправлена в неприютную обитель Ганье. Вот почему в таком отчаянии рыдала она под каменным взглядом бодхисатвы Авалокитешвары.

Наплакавшись вдосталь, она и не заметила, как обессиленно уснула прямо у громадных ног, закопченных в дыму множества свечей. А проснулась от чьего-то мягкого прикосновения. Открыв глаза, У-хоу увидела над собой склоненное лицо, доброе и морщинистое.

— Хорошо выспалась, сестричка?

Над У-хоу покачивались янтарные четки, сияющие, словно золото, на фоне синего одеяния монахини. Узловатые пальцы непрестанно скользили с одной бусины на другую, отсчитывая молитвы. Старуха стояла в тени гигантского бананового листа, зонтиком прикрывавшего ее от падавших из высоких окон лучей, и с улыбкой смотрела на молодую послушницу с только что обритой головой.

— Как называют эту статую? — спросила У-хоу, поспешно протерев глаза и садясь на пятки.

— Это Авалокитешвара, бодхисатва-посредник, несчастные люди могут обращаться к нему со своими бедами. По-китайски ее зовут Гуанъинь. Так сложилось, что в Индии Авалокитешвару представляют мужчиной. А у нас она предстает в женском воплощении.

— И это божество помогает людям? Но я не слышала ни о ком, кроме Будды!

— Помни о Гуанъинь: она обязательно поможет, если слова просителя искренни, а поступки праведны.

У-хоу заново всмотрелась в глаза статуи. Несмотря на черноту, та казалась необычайно доброй и милостивой. Тонкие как молодой месяц, губы на круглом лице улыбались. Бодхисатва, полная сострадания Гуанъинь, будто бы нашептывала девушке утешительные слова.

Скорчившаяся возле ног великанши, У ощутила себя маленькой девочкой. Она испытала непривычное чувство покоя, какого наложница, вечно озабоченная необходимостью угождать и быть привлекательной, прежде познать не могла.

Так началась ее трансформация: через воспламенение сердца и духа — к умиротворению.

С помощью старой монахини У-хоу поднялась на ноги. Она ощущала, как наполняет ее свет, исходивший из глаз Авалокитешвары-Гуанъинь.

Оказывается, для нее еще не все потеряно!

У-хоу вдруг поняла, да так ясно, что у нее перехватило горло: ею полностью овладел свет Благословения и Святой Истины! Она столь уверилась в этом, что мгновенно сделалась самой набожной и усердной из всех вновь прибывших в монастырь Ганье. Стараясь следовать всем указаниям старой монахини, бывшая наложница пятого ранга изо дня в день первой приходила на службу и последней покидала храм.

Неподвижно проводя долгие часы в позе лотоса перед статуей, даровавшей ей просветление, У-хоу чувствовала, как душа покидает ее тело, как сама она обретает легкость облака. Ей казалось, что она парит над миром людей, на которых готова излить бесконечное сочувствие. Что она сама может, подобно Блаженному Будде, совершавшему благодеяния в течение бесчисленных прежних воплощений, даровать изумительные зеленые глаза первому же слепому, пришедшему в храм, стоит лишь бедняге попросить об этом. И не возникало сомнения, что Гаутама, славный подобными поступками, обратит их по смерти одаренного в драгоценные камни, на которые семья усопшего сможет приобрести много серебра и добротных вещей!

Сердце ее ликовало, голова полна была поучительных историй, героиней которых становилась сама У-хоу; она мечтала пройти по дороге святости, ведущей к совершенству нирваны, в которой растворяются все человеческие горести и печали, стоит лишь достичь Благого Ничто, где нет больше никаких желаний…

У-хоу, которую монахини между собой называли теперь «маленькая святая», больше не выносила присутствия ни одного волоска на своей голове и оттого обрела облик невинного младенца, придававший ей необычайное очарование. Такое существование, столь радостное для нее, прервалось, увы, уже через несколько месяцев. Однажды утром цирюльник монастыря, который регулярно брил голову У-хоу, отказался совершить привычную процедуру.

— Я получил указание, что вам следует отрастить волосы! — непреклонным тоном ответил он на изумление У-хоу. — Это приказ самого высокого уровня!

По прошествии двух месяцев короткие волосы У-хоу образовали пышное облако.

— Отлично! Эта прическа делает тебя просто ангелом!

Такой возглас однажды прервал утреннюю медитацию молодой монахини, и это была не кто иная, как госпожа Ван. Императрица стремительно вошла в келью в сопровождении своего секретаря.

— Тебя необходимо подготовить к переезду в императорский дворец, — улыбаясь и источая душный аромат жасминовых духов, проворковала она.

— Но отныне мое призвание здесь, в свите Святейшего Блаженного! — возразила У-хоу.

— Ты была и остаешься императорской наложницей. Никто тебя не освобождал от твоего пятого ранга. И это означает, что ты принадлежишь императору! — сверкнула глазами госпожа Ван; голос ее взрезал воздух, подобно клинку.

Она сделала знак секретарю. Тот подобострастно сложился вдвое и, словно фокусник, извлек из рукава свиток.

— Вот императорский указ: немедленно доставить тебя в женские покои дворца. Сегодня же вечером! — властно сказала госпожа Ван.

У-хоу едва не расплакалась, так ей теперь не хотелось расставаться с обретенной здесь благостью. Ей было ясно, что она и сама испытывает к императрице ничуть не лучшие чувства, чем та — к ней. Видно ведь, как эта чванливая дама воротит нос и злится; зачем понадобилась ей маленькая У?

У-хоу еще не знала, что императрица выстроила сложную интригу, чтобы вернуть ее во дворец и сделать инструментом противодействия растущему влиянию на Гао-цзуна молодой фаворитки по имени Прекрасная Чистота — первой наложницы императора.

Так, 8 февраля 650 года, согласно императорскому указу и благодаря посредничеству госпожи Ван, двадцатипятилетняя У-хоу вернулась во дворец, на ту самую кровать, которая после смерти отца принадлежала теперь новому императору Китая, принявшему официальное имя Гао-цзун.

— У-хоу, мне сказали, что с новой прической ты напоминаешь маленького олененка, но от этого ты стала только прекраснее! — воскликнул счастливый повелитель, обнимая ее за талию, едва она только предстала перед ним.

Ошеломленная этим поворотом, У-хоу оказалась прижата к волосатой груди того мужчины, которому когда-то подносила воду для омовения рук, соблазнительно покачивая бедрами и позволяя заметить мягкую округлость грудей в глубоком вырезе платья. И эти самые сокровища ощущали теперь прикосновение его рук — очень скоро он уже увлек ее к постели, дрожащими от нетерпения пальцами расстегивая одежду. И пока он впивался губами в ее живот, У стремительно выбирала между двумя возможностями: взбунтоваться или принять все, как есть.

Впрочем, в данный момент вырваться из объятий императора значило оказать ему физическое сопротивление, а силы были явно не равны. Гао-цзун дышал прерывисто и хрипло, наваливаясь на нее тяжелым телом, скорее рыхлым, чем мускулистым. «Не лучше ли уподобиться веточке, несомой бурным потоком?» — спросила она себя. А что, если этот поток увлекает ее к осуществлению истинного предназначения, ведь порой решения высших сил кажутся столь противоречивыми и непредсказуемыми! Что, если все это — лишь выражение воли Блаженного?

Желание посвятить остаток жизни благодеяниям, которые улучшили бы ее карму, — разве это не означает отказ от неумеренной гордости и своеволия, как того требует Блаженный? И разве не отрицание всех амбиций и приятие любых испытаний кладут конец всякой чрезмерности и становятся преддверием Просветления? И, позволив стремительному потоку жизни увлечь себя дальше, разве не становится человек излюбленным орудием Блаженного?

И пока яшмовый жезл Гао-цзуна входил и выходил из изумрудного грота У-хоу, молодая женщина мысленно повторяла основы учения, усвоенные во время пребывания в монастыре Ганье.

Пускай свободы у нее не стало больше, чем накануне, она все яснее понимала последовательность событий, начало которой положила та давняя игра в поло. Теперь вынужденное местопребывание ее не угнетало. Ведь с момента рождения ее всегда вел по жизни сам великий Будда, хоть она не сразу об этом узнала…

И пока Гао-цзун шумно храпел, словно утомленное животное, укрепленная в вере У-хоу приняла решение: отныне она пойдет прямой дорогой к осуществлению своего предназначения. Она не окончит свои дни монахиней, поскольку так постановил Блаженный. Она станет тем, кем воображала себя еще в детстве: настоящей императрицей, а потом — почему бы нет? — и настоящим повелителем Поднебесной.

Теперь ясно, что это не случайная прихоть судьбы; нет, существует важная причина. Ведь как иначе народы империи получат средство оставить землю навсегда и обрести нирвану, если только не постигнут божественные заповеди и установления Будды? И кто еще, кроме нее, понесет им эту мудрость? Лежа рядом с уснувшим Гао-цзуном, она уже видела себя воплощением высшей власти, представляла, как будет покровительствовать монастырям, отдавая распоряжения о строительстве пагод по всем четырем концам империи. Она установит гражданский мир между сословиями и добьется прекращения войны с последователями других вероучений. Она не будет препятствовать их адептам излагать свои взгляды; лучше будет заимствовать у них все подходящее, однако же под направляющей дланью Будды. Например, даосизм — основная вера Китая. Ей самой очень нравилось пристрастие даосов к занятиям алхимией и стремление к обретению бессмертия. Или конфуцианство: оно очень хорошо поддерживает моральные устои общества. Сама она не слишком тяготела к этому учению, но хорошо знала, что его придерживаются тысячи знатных и образованных людей, — а это большая сила, которую лучше использовать, чем противостоять ей.

Но, кроме того, существуют и другие верования, принесенные с запада торговыми караванами: они ведь перевозят не только товары. Несторианство и манихейство, другие чуждые культы, о которых говорят все больше и больше, соблюдая секретность; не стоит забывать и о маздеизме с его божеством и пророком Зороастром — говорят, в Чанъани уже появилось его святилище, основанное странным магом и всегда полное народа. Нужно решить, что делать со всем этим.

Когда же буддизм будет объявлен государственной религией, У-хоу потребует от спесивых и заносчивых купцов, накопивших огромные богатства, от знатных семейств, обладавших тысячами цин[10] тучной земли, возделываемой мириадами землепашцев, уплаты подати на прокормление голодающих и нищих…

Сын Тай-цзуна воспринимал ее лишь как чрево, способное принять его яшмовый жезл, как инструмент наслаждения. Сам он не был мужчиной, умеющим доставить удовольствие женщине. Опасаясь вызвать его гнев и укрепляя в себе веру в предназначение, У научилась изображать восторг в тот момент, когда император достигал экстаза.

Так прошли месяцы. А потом годы, в течение которых она по-прежнему лелеяла безумную мечту взойти на высшую ступеньку власти. Наконец У-хоу произвела на свет Ли Она, любимого сына императора Гао-цзуна. Но, увы, подняться выше ступени, отведенной ей госпожой Ван, ей так и не удалось. Тогда У собралась с духом и сделала свой первый решительный ход. Несмотря на всю его чудовищность, он оказался слишком слаб.

Следовало изобрести нечто еще более дьявольское, что казалось невозможным.

И тут судьба преподнесла ей неожиданный дар: мать госпожи Ван совершила непозволительный промах, обратившись к колдуну с просьбой навести порчу на Прекрасную Чистоту. Это дело, в котором всякий мог ясно различить руку императрицы, быстро превратилось в публичный скандал. Как ни изощрялся влиятельный клан госпожи Ван, Гао-цзун принял решение лишить супругу официального статуса. Но властитель отдалил и другую сторону конфликта — Прекрасную Чистоту, чтобы никто не мог обвинить его в фаворитизме: он изгонял из своих покоев и супругу, и первую наложницу, которые долгие годы враждовали между собой.

Но только усилия эти вышли боком, да так, как никто не предполагал: для большей весомости в указе об изгнании двух главных дам двора с лишением их всех титулов и рангов прозвучало и обвинение в намерении отравить императора — преступлении, за которое полагалась смертная казнь. Не успели еще просохнуть красные чернила на гигантской печати Гао-цзуна, как охранники отправились в покои обеих дам и препроводили их в помещение в дальней, предназначенной для евнухов части дворца, а двери заперли на двойной замок.

У-хоу, которая не имела ни малейшего отношения к этой запутанной интриге, обрела уверенность: Блаженный самолично вмешался в ход событий, чтобы обеспечить первое место ей, своей избраннице.

Так скромная наложница пятого ранга при дворе императора Тай-цзуна и не состоявшаяся монахиня Ганье стала супругой Гао-цзуна, императора династии Тан, и получила долгожданный титул императрицы.

В зале Аудиенций и Приемов все могли видеть несравненное сияние красоты новой правительницы, тайное же недовольство многих присутствующих оставалось под спудом и ничем не омрачало церемонию. Лишь один человек — и далеко не из последних — не трудился скрыть досаду, отличаясь от всех прочих придворных хмурым выражением лица. В свое время он предпринял немало попыток воспрепятствовать неожиданному возвышению той, которую сам считал узурпаторшей. У-хоу победила, но ведь и он не растерял власти и влияния.

Главнокомандующий армией Чжан-сун У-и приходился императору Гао-цзуну родным дядей. Его сестра была супругой императора Тай-цзуна Великого, и тот сам передал шурину военное управление.

Чжан-сун показал на этом посту твердую руку, сделав молниеносную карьеру и достигнув в конце концов должности первого министра. Этот суровый генерал был несгибаемым приверженцем традиций, он превыше всего почитал старинные установления и обычаи и потому был недоволен тем, что императрица госпожа Ван усыновила рожденного наложницей мальчика, и еще больше осуждал решение объявить того наследником престола.

У-хоу не могла лишить себя удовольствия лишний раз бросить взгляд на старого Чжана, чтобы насладиться выражением досады на его лице. Несмотря на пышность старинных позолоченных доспехов — их полагалось надеть в день коронации, — главнокомандующий выглядел жалким стариком, кого весьма раздражали улыбки, обращенные к новой императрице.

Сколько искренности в этих улыбках?

О нет, У-хоу не была наивной простушкой.

Власть можно получить и сохранить, только применяя силу.

А поскольку за нею, У-хоу, не стояли ни влиятельная семья, ни многочисленная армия, на какую сила она смогла бы опереться? Лишь на силу собственного характера, никому ни в чем не уступая, никому ничего не прощая.

Предстоящая борьба не пугала У-хоу. Молодой императрице уже исполнилось тридцать, однако выглядела она не старше двадцати; лицо ее сияло красотой и юностью, и она наконец достигла того, к чему стремилась.

— Буддхабадра возвращается! Буддхабадра возвращается!

Эта весть мгновенно разлетелась повсюду.

— Благополучного прибытия и чести Буддхабадре Бесценному! Честь нашему бесценному наставнику!

Кинжал Закона, первый помощник Буддхабадры, нетерпеливо всматривался в горную даль, озирая пронзающие небесную синеву желтые зубчатые пики, в радостном предвкушении чувства естественного облегчения, которое нисходит на любого временного начальника с появлением старшего по чину.

Наставник был человеком слова и всегда возвращался вовремя.

Перед тем как отправиться в путешествие, он дал помощнику самые точные указания на то время, пока он сам совершает «малое паломничество». Кинжал Закона неукоснительно их придерживался. Все шло в полном соответствии с установленным порядком.

По темным коридорам монастыря Единственной Дхармы понеслись приветственные возгласы, зашлепали по каменным полам босые ноги спешивших восславить настоятеля, которого почитали как истинное божество. Едва ли не тысяча монахов высыпала из келий, точно муравьи, приподнимая края длинных оранжевых облачений, чтобы не запнуться ненароком. Все устремились на верхнюю площадку, что тянулась по всей стене монастыря-крепости. Оттуда открывался прекрасный вид на вившуюся по дну ущелья дорогу к обители, что тянулась сюда издалека, с самого гребня. Там, на фоне неба и подсвеченных розовым закатом пиков, можно было отчетливо разглядеть силуэты двух отважных путников, которые провели в безмолвии и уединении около трех недель.

В этом году впервые случилось так, что наставник ушел не один.

Он взял с собой белого монастырского слона — священное животное огромной ценности, настоящее живое сокровище.

Вернуться следовало до первого снега, который мог повредить толстокожему, но теплолюбивому животному. Погонщик был неграмотным бедняком, говорившим на санскрите; он гораздо лучше умел управляться со слоном, чем читать молитвы, и вовсе не понимал мудры — жесты рук Блаженного, каждый из которых обладал точным и ясным смыслом; их навеки запечатлели скульпторы в храмах и художники на стенах пещер.

Чтобы добраться до Страны Снегов — такое прекрасное название дали Тибету индийцы, — необходимо было пересечь одну за другой ряд гималайских горных цепей, огибая самые высокие пики, минуя гладкие ледяные стены величайших вершин мира: горы Меру, горы Сокровищ и Космической горы, на которые не отваживался взойти ни один путник.

Испытание это было и трудное, и долгое. Не один дерзкий путешественник оставил зимой, на ледяном ветру и холоде, фаланги пальцев или отморозил нос; подле дорог тянулись страшные пропасти, в которые можно было свалиться, если неосторожно ступишь на край. Чтобы уцелеть на высоте, требовались мужество и, несомненно, святость: из уст в уста передавали тысячи историй о горных демонах и коварных призраках, нападавших на путников, но отступавших перед теми, кто во имя веры отправился в опасное странствие через ледяной ад. А еще в снегах жили барсы, медведи и волки, бродившие вдоль негостеприимных троп и пожиравшие грешников.

И вот из этих страшных краев возвращался теперь Буддхабадра!

Прибыть до первого снега он не успел, и в монастыре уповали на то, что недолгое путешествие по холоду не повредит слону. Возвращение, однако, затянулось, и каждый прошедший день прибавлял тревоги; вот почему обитатели монастыря испытали такие облегчение и радость при виде знакомых фигур на горизонте.

Худоба и тщательно выбритые головы делали всех монахов удивительно схожими, несмотря на разницу в возрасте — иные приближались к сотне лет, а самым юным послушникам недавно исполнилось четырнадцать. Молитвенно сложенные руки, касавшиеся кончика носа, означали благодарность небу, которую мысленно возносили все они в честь долгожданного возвращения учителя.

И хотя некоторые, особенно молодые, опасались Буддхабадры, этот невысокий пятидесятилетний человек, тело которого от долгого поста казалось почти бесплотным, вызывал всеобщее восхищение своей ученостью и благочестием. Черные глаза его горели огнем веры, а в левом ухе всегда поблескивала серебряная серьга в виде витого кольца.

Избран он был на пост Великого и Бесценного настоятеля двадцать лет назад, а впервые прибыл в монастырь десятилетним мальчиком. Буддхабадра происходил из знатной гандхарской[11] семьи, не просто исповедовавшей буддизм, но считавшей себя хранителями этой веры в ее самом чистом, изначальном виде. Говорили, будто он добровольно переродился в данном воплощении, чтобы улучшить положение своего клана, столь неуклонно следовавшего традиции, которая вела начало от первых учеников Блаженного Будды.

Едва приступив к исполнению своих обязанностей на посту настоятеля гандхарской буддийской общины, Буддхабадра ввел новое правило: в монастырь Единственной Дхармы теперь могли поступать послушниками мальчики не младше тринадцати лет. Вновь прибывшим вменялось помнить наизусть тысячи страниц буддийского канона: собрания правил и предписаний, философских, метафизических и нравственных поучений, накопленных к тому моменту, когда Будда завершил земное существование в конце VI века до н. э.

Сам настоятель знал, кроме того, тысячи чудесных историй, называемых джатака, в которых описывались подробности жизни Блаженного, и помнил каждую до последней детали. В них говорилось, например, что Будда неоднократно являлся в разных формах: как укротитель короля драконов по имени Гопала, исполинского змея, оставлявшего на стенах очертания своей тени; как лесной отшельник, поразивший стрелами жестокого правителя и защитивший престарелых родителей; как принц Вишвантара, обладавший белым слоном, способным вызывать дождь.

Буддхабадра мог часами рассказывать детям волшебные предания, которые помогали лучше постичь суть Блаженного, а главное — всей душой полюбить его.

Ученики, хоть и побаивались своего наставника, готовы были повсюду следовать за ним и старательно подражали Буддхабадре, когда тот проводил долгое время на коленях и простирался в поклонах перед андрогинными статуями будд и бодхисатв, изваянными в смешанном греко-буддийском стиле из местного камня.

Цель его последнего странствия по Стране Снегов, равно как и всех прежних путешествий, хранилась в строжайшей тайне. Никто в монастыре Единственной Дхармы, даже самые доверенные лица, не знал места назначения.

Первый помощник Буддхабадры Кинжал Закона был весьма уважаемым монахом благодаря прекрасному знанию канона и владению языком парсов, который выучил еще в детстве, а также умению свободно изъясняться на китайском и тибетском. Это позволяло ему принимать в обители многочисленных чужестранных паломников. На своем пути они не могли миновать монастырь Единственной Дхармы, ведь он стоял как раз на перекрестке путей из Индии на север и с востока на запад, по одному из которых некогда прошел сам Блаженный.

Кинжал Закона был, кроме того, монахом послушным и исполнительным.

Он никогда не осмеливался напрямик спросить Буддхабадру о предмете, побуждавшем того к рискованным странствиям, чтобы его ни в коем случае не заподозрили в непочтении или неподобающей дерзости. Он говорил себе, что причина сохранения тайны, должно быть, чрезвычайно важна и у Буддхабадры есть серьезные основания для подобной скрытности. То же думали и все другие обитатели монастыря Единственной Дхармы.

А стоило кому-то отважиться и спросить, ответ Буддхабадры неизменно бывал уклончив:

— Я отправляюсь на Крышу мира. Это священное испытание!

Такая таинственность всегда усугубляла тревогу среди покинутых настоятелем монахов, а на сей раз — особенно, ведь Буддхабадра против обыкновения задерживался, да и то, что в свой путь по холодным землям он пустился верхом на священном белом слоне, было скорее обузой, нежели подспорьем.

— Крыша мира: уж не ад ли? Не идет ли речь об адском пламени и непереносимом холоде?

Множество подобных вопросов то и дело задавали Кинжалу Закона.

— Мы должны быть уверены в нашем учителе. Если он не вернется из очередного странствия, значит, Блаженный открыл ему врата нирваны! — отвечал первый помощник, стараясь сохранять уверенный и бесстрашный вид.

— А что такое нирвана? Это рай или ничто? — требовали от него точного ответа любопытные молодые послушники.

— Это состояние, при котором сознание святого человека очищается и достигает гармонии угасания, прерывая мучительную цепь перерождений, когда приходится вновь и вновь возвращаться к жизни с ее горестями и вести бесконечное количество существований в разнообразных формах. Например, при плохой карме человек может возродиться муравьем, на которого помочится слон, или даже дикой свиньей, кому суждено стать добычей тигра!

— А как стать святым человеком?

— Для начала станьте хорошими послушниками! — со смехом отвечал Кинжал Закона.

На самом же деле он ни на секунду не верил, что встреча с Блаженным Буддой была конечной целью путешествий наставника. Он слишком хорошо знал, насколько осмотрителен и благоразумен Буддхабадра. Еще прежде, чем стал его помощником, Кинжал Закона трижды видел, как настоятель покидал монастырь и возвращался в точно назначенный день.

По правде говоря, за несколько дней до четвертого своего отъезда наставник слегка приподнял завесу таинственности.

— Я должен защищать интересы нашей общины, Малой Колесницы, на Крыше мира, или, если хочешь, в Тибете, также известном как Страна Снегов. Поверь, что бы ни воображали те, кто считает, что я немногого достиг, это нелегкая задача. Тем более учитывая новые требования моих друзей!

— О каких друзьях вы говорите, бесценный наставник? — осмелился спросить Кинжал Закона, а поскольку ответа не последовало, задал и другие вопросы: — Почему вы уходите так далеко? И что угрожает нашим интересам? Те самые «друзья», о которых вы упомянули?

— А ты как полагаешь? — ворчливо отозвался Буддхабадра.

— Это Большая Колесница?

Малая Колесница или Хинаяна: так называлось учение немногочисленных верных последователей индийского буддизма, в отличие от буддизма китайского, получившего имя Большой Колесницы, или Махаяны.

Китайские махаянисты восприняли лишь самые общие основы учения, а потому следовали менее благородному, упрощенному пути.

Вместо того чтобы заботиться о вечном спасении избранных монахов и монахинь, которые принесли священные обеты, чем и занимались твердо придерживавшиеся заветов Блаженного последователи Хинаяны, китайские адепты Махаяны подошли к делу практичнее, решив, что нет пользы в учении, если его не станут считать своим в народе. После бесконечных богословских споров, в ходе которых толковались и перетолковывались проповеди Будды, они постановили, что миряне, коим случалось нарушать моральные заповеди Блаженного, также могут претендовать на спасение.

Так сложилась Колесница Великого Освобождения, иначе — Большая Колесница.

Соперничество двух общин не сводилось к отвлеченным теософским спорам, воплощаясь в реальных действиях, а потому Кинжал Закона совершенно определенным образом понял намек Буддхабадры на конкурентов. Однако первый помощник по-прежнему оставался в полном неведении относительно места, куда отправлялся Буддхабадра во имя защиты веры.

— Вы уже многое поведали, наставник. Если я буду знать больше, то смогу помочь! — воскликнул он.

— Мой дорогой Кинжал Закона, существуют тайны, которыми позволительно делиться лишь с равными. Я больше ничего не могу добавить. Поверь, мне не так-то легко все это дается. В конце концов, я не испытываю особого пристрастия к горным восхождениям и ночевкам на ледниках…

Обескураженный, Кинжал Закона смиренно принес извинения за свое излишнее любопытство. С того момента и до самого отъезда наставника он воздерживался от вопросов. Чтобы унять любопытство, он размышлял о том, что высшие интересы Малой Колесницы совпадают с интересами монастыря Единственной Дхармы и всей их скромной общины — и, следовательно, нет высшей цели для настоятеля, чем их защита.

— Честь Буддхабадре, Бесценному наставнику обители Единственной Дхармы! — слышал громкие возгласы Кинжал Закона, тоже поднявшийся на стену, чтобы приветствовать настоятеля.

В золотистом свете раннего вечера окрасившиеся розовым скалы и зубчатые контуры гор нависали над индийским городом Пешаваром, словно крылья гигантской хищной птицы, по неведомой прихоти взявшей людей под свою защиту. Монастырь Единственной Дхармы стоял здесь уже одиннадцать столетий — чуть в стороне от города, кипевшего бурной жизнью, полного торговцев и паломников; осью же всей обители служила прославленная реликвия царя Канишки. Собственно говоря, монастырь и выстроили для защиты и сохранения этой самой значительной святыни индийского буддизма.

Во времена своего расцвета царский город Пешавар был столицей гандхарского греко-бактрийского государства Кушан, в котором насчитывалось не менее тысячи монастырей. После ужасного опустошения, которому в ходе нашествия гуннских племен эфталитов город подвергся около 530 года, за полтора столетия до описываемых событий, он представлял собой лишь тень былого величия. От тысяч ступ, возвышавшихся некогда на углу каждой улицы, не осталось теперь ничего, кроме куч камней, служивших местным ребятишкам снарядами для рогаток. На вратах полуразрушенных святилищ можно было различить лики многочисленных будд и бодхисатв, изящных и прекрасных, вырезанных в камне греко-бактрийскими скульпторами Пешавара в те времена, когда здесь находились знаменитые мастерские. И хотя кое-где все еще виднелись восхитительные формы классических греческих статуй, большинство фигур были безжалостно разбиты.

Среди всеобщего архитектурного упадка громадой высился величественный, гордый силуэт монастыря Единственной Дхармы. И казался еще выше из-за того, что располагался на склоне, примерно на полпути к вершине горы, — не все паломники находили силы подняться туда, чтобы поклониться святыням. Во времена Кушанского царства монастырь вмещал до пятнадцати тысяч монахов. Это был настоящий город со своими школами, пекарнями, площадками для игр малолетних послушников, умывальнями с отведенной из горных источников водой и фруктовыми садами, чьи плоды предлагались приходившим в обитель паломникам для жертвоприношений во время шествий к реликвии Канишки.

В 100 году н. э. царь Канишка, правитель Кушана — огромного царства, охватывавшего часть Северной Индии, Бактрию и впадину Тарим, тянувшегося от долины Ганга до вершин Памира,[12] — следуя обету, распорядился обустроить в окрестностях этого монастыря святилище в честь одного удивительного происшествия.

Легенда гласила: однажды на охоте Канишка заметил чудесного белого зайца и, преследуя его, наткнулся на молодого пастуха, пасшего стадо на зеленом лугу.

— Благословен будь, царь Канишка! — приветствовал его юноша.

— Откуда ты знаешь мое имя? — удивился правитель.

— Я знаю только пророчество святейшего Будды: «Через четыреста лет после моей смерти этими землями будет править царь по имени Канишка», — с улыбкой ответил пастух.

— С этого необычайного дня я буду следовать заповедям Блаженного! — воскликнул пораженный царь, сходя с коня и простираясь ниц перед юношей.

Вернувшись в Пешавар, он приказал возвести на том месте, где услышал о пророчестве, огромную ступу Святого Предсказания; затем он распорядился, чтобы лучший ювелир в тех землях, грек Агесилай, изготовил небывалую ступу-реликварий, впоследствии названную в честь царя.

Древние тексты утверждают, что не было ничего прекраснее часовни из инкрустированного серебром сандалового дерева, на вершине которой ювелир установил статую Блаженного, отлитую из золота и украшенную самыми редкими драгоценными камнями, и что два гигантских сверкающих бриллианта служили статуе глазами — поистине царский подарок.

Эти два камня-близнеца были взяты из сокровищ, захваченных царем в многочисленных победоносных войнах. Поэты не скупились на восторженные эпитеты, воспевая красоту и сияние бриллиантов. В истории Канишки упоминается, что царь передал эти камни Агесилаю во имя увековечения памяти Будды и его особого деяния: однажды Блаженный подал чудесную милостыню, вложив в глазницы слепого два драгоценных камня и тем вернув ему зрение.

Когда статуя была готова, благочестивый царь приказал поместить ее в нише на вершине башни, на высоте пятидесяти метров от земли, в окружении каменных изображений летающих божественных дев-апсар, чтобы те охраняли сокровище. Добраться сюда представлялось возможным лишь по специальным строительным лесам, которые, конечно же, никто не сумел бы возвести незаметно.

Сам император Канишка, сделавшись буддистом,[13] с типичным для новообращенного жаром устремился на завоевание Пенджаба, имея целью утвердить свою новую веру в оазисах Центральной Азии, а затем и в Китае.

Золотая статуя и ее бриллианты веками оставались недоступными, пока их не похитили завоеватели-гунны.[14] С того времени все, что осталось от реликвий, было помещено в золотую шкатулку пирамидальной формы, столь тщательно закрытую, что впоследствии никто не решался открыть ее в страхе повредить святыню. Обычно шкатулка пребывала в стене, и лишь раз в пять лет ее извлекали и проносили в «великом паломничестве», собиравшем толпы верующих со всей Северной Индии. Паломники являлись из Китая, Тибета, Кучи, Турфана и Согдианы.

Каждое важное место культа хранило какую-нибудь драгоценную реликвию Блаженного. Но древняя традиция утверждала, что только в монастыре Единственной Дхармы в Пешаваре находятся подлинные «глаза Будды».

Отважные путешественники прибывали в основном из богатых оазисов на более или менее проходимых путях, соединявших Пешавар с цивилизациями Запада и Азии. Это место стало перевалочным пунктом для тех, кто пересекал враждебные и суровые пустыни, останавливаясь в Кашгаре, Яркенде, Хотане, Куче, Турфане, Хами и возле пещер Дуньхуана. Теми же маршрутами помимо паломников путешествовали и буддийские монахи, желавшие донести свет учения до Центрального Китая, и купцы, перевозившие драгоценные товары из далеких краев. Небольшие тюки из сероватой ткани закреплялись на спинах верблюдов и лошадей: снаружи они казались обычным тряпьем, но внутри таились ткани несравненной тонкости и красоты, от каких разгорались глаза у богатых красавиц, а также золотое и серебряное шитье, подходящее и для царских нарядов. Именно эти тончайшие драгоценные ткани дали имя дороге, складывавшейся из переплетения троп: Шелковый путь. И один из важнейших участков пути, проходивший по ущельям высоко в горах, вел к монастырю, со стен которого теперь тысячи пар глаз напряженно ждали появления Бесценного наставника, восседавшего на спине у белого слона. Это необыкновенное толстокожее животное с красными глазами, еще не достигшее пятидесяти лет и уникальное по цвету, вызывало восхищение паломников и служило для них лишней причиной побывать в обители; в общем, говоря по правде, возвращения слона ждали с не меньшим нетерпением, чем самого Буддхабадры.

Обитель Единственной Дхармы содержала еще шесть слонов, более молодых и сильных. Послушники ежедневно мыли их и обряжали для церемоний, кормили свежими плодами и лакомствами, которые доставляли паломники. Животное, почитавшееся священным, обладало двумя особыми привилегиями. Во время Малого паломничества, совершавшегося раз в год, украшенный золотом и серебром слон нес на себе башенку, внутри которой помещалась крошечная шкатулка, хранившая Святую Ресницу Блаженного, — все остальное время года это сокровище находилось в келье настоятеля, под особым замком. Кроме того, священный слон был единственным животным, кому раз в пять лет, на большой праздник Канишки во время Большого паломничества, доверялось переносить на спине пирамидальный реликварий из чистого золота, содержавший главную святыню монастыря Единственной Дхармы: Глаза Будды.

Со всеми предосторожностями монахи ставили островерхий золотой ларчик внутрь паланкина, закрепленного на спине белого слона. А потом эта гора живой плоти, казавшаяся еще белее благодаря муке, которой слона припудривали перед церемонией, с густо подведенными, как у старой наложницы, глазами, усыпанная множеством драгоценных камней, начинала медленное движение впереди толпы монахов и ликующих паломников, величественным шагом направляясь к главному строению монастыря, расположенному в глубине длинной кипарисовой аллеи. Доставив реликвию, слон раскачивался вправо-влево, вызывая восторг верующих, которые воспринимали это как знак поклонения Блаженному.

Решение взять слона даже стало предметом спора между Кинжалом Закона и его учителем. Первому помощнику не хватило красноречия, чтобы воспрепятствовать путешествию в Страну Снегов живого сокровища монастыря, несмотря на то что зима обещала особенно суровые морозы. Теперь же первый помощник просиял, услышав о приближении наставника, в уверенности, что учитель, несомненно, ведет с собой и чудесное животное.

К несчастью, радость Кинжала Закона оказалась кратковременной. Силуэт путника чуть вырос в размерах, и повороты дороги уже не скрывали фигуру: к монастырю шел лишь погонщик слона — низенький коренастый человек, совсем не напоминавший обликом аскета Буддхабадру.

И самое главное: рассеялся обман зрения, вызванный маревом, которое вечерами поднималось от разогретых солнцем камней и перемешивалось с потоками холодного горного воздуха. Человек шел один. А то, что Кинжал Закона принял поначалу за очертания священного слона, оказалось всего-навсего большой неподвижной скалой. Увы, в этом не оставалось сомнений — возвращался только погонщик.

Ни Буддхабадра, ни белый слон не вернулись в тот день из Страны Снегов…

— Пять Защит, не объяснишь ли, каков был на самом деле Блаженный Будда Гаутама, чьи заповеди ты непрестанно повторяешь, помогая нам их заучивать? Говорят, он был кротким и добрым человеком, но, если я верно усвоил твои рассказы, он требовал от учеников жестоко отринуть все, кроме добра!

Этот дерзостный вопрос, слишком наивный после пяти лет начального обучения, задал очаровательный мальчик, первый ученик в своей группе. Он достиг того возраста, когда родители могли попытаться пристроить дитя послушником в одну из монастырских общин китайской Большой Колесницы. Во дворе буддийской школы около двадцати его товарищей-одногодков развлекались метанием глиняных шаров.

— Берегитесь! Пять Защит силен, как тигр! Сейчас он вам всем надерет задницу! — выкрикнул кто-то из юных учеников с гладко выбритой головой, точь-в-точь шар для игры.

Как стайка воробьев, группа со смехом бросилась врассыпную, чтобы спрятаться за колоннами огромной галереи, украшенной фресками с наиболее поучительными эпизодами жизни Будды и окружавшей площадку для игр.

Глядя на всеобщее оживление и беспечность, на ребяческие забавы и живость мальчишек, кто бы мог подумать, что все они — или, по крайней мере, лучшие из них — станут со временем учителями дхьяны,[15] составляющей основу чань-буддизма![16]

Медитировать перед сплошной пустотой!

Медитировать и медитировать, представляя напротив себя белую стену, лишенную узоров, шероховатостей, даже мельчайших царапин, которые могли бы отвлекать и рассеивать внимание… Позволить пустоте заполнить душу — и дожидаться того состояния, когда исчезают любые мысли. Стать растением или камнем, ждать Просветления, внезапного и мощного, словно накатывающая на берег морская волна…

Таков наилучший способ, гораздо более действенный, чем утомительное чтение сутр в ожидании стадии Пробуждения, когда сознание вбирает в себя абсолютную Истину, которую сам Будда познал под священным баньяном близ Варанаси, пройдя все четыре этапа медитации.

Чтобы достичь совершенства, необходимо пройти долгий путь обучения, и в том числе это означало научиться в любой нужный момент забывать об умении мыслить, забывать обо всем, что хранится в голове. Это требовало полной самоотдачи, причем уже в юном и беспечном возрасте, когда детям больше хочется играть, чем постигать пустоту, — что и доказывала теперь группа разбежавшихся по двору веселящихся учеников, в то время как Пять Защит по окончании перерыва уже склонился над собственным заданием.

Как и любому другому наставнику, молодому монаху по имени Пять Защит было отведено отдельное место за столом, установленным на помосте.

Склонившись над рукописью на тибетском языке, чтение которой вызывало у него немалые затруднения, он обращал на взрывы смеха и галдеж учеников не больше внимания, чем на гудение жуков, пущенных летать привязанными за ниточки. Однако старший наставник не был столь снисходителен, и, вздумай он проверить, что делается во дворе, мальчишки рисковали отведать палки для наказания нерадивых школяров, которую тот всегда носил при себе. В монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне к соблюдению дисциплины относились серьезно.

Прекрасный город, укрытый среди лесистых холмов, лежал в трех днях водного пути на восток от Чанъаня — столицы империи Тан, с которой его связывал канал; Лоян давно стал главным центром учения дхьяны в Китае.

Мастера чань могли проводить дни и ночи в позе лотоса, медитируя по примеру Будды и сосредоточившись на Колесе Закона; это были настоящие мудрецы, обретшие крепость железа. Им принадлежала значительная доля заслуг в распространении буддизма на землях Китая, где прежде всегда господствовали даосы и последователи Конфуция. Учитывая большую приверженность китайцев традициям, нельзя сказать, что несколько веков, затраченных на достижение успеха, — это слишком долго. Считалось, что без усвоения наизусть тысяч строф сутр, толкующих божественную проповедь Гаутамы, учителя дхьяны не смогли бы растолковать новым последователям суть чудесных историй о бесконечных прошлых воплощениях Будды, а также и само его учение.

Между тем секрет обучения заключался не только в передаче знания. Мудрость Учителя пребывала в собственном мире Гармонии, вне грубой житейской логики, с засильем каковой в своем разуме и следовало вести решительную борьбу. Система ста пятидесяти запретов, названных в Винайе — своде правил поведения (которые позволяли осуществить на практике Исключительные Добродетели,[17] что вели к первому этапу Пробуждения, на санскрите называемом «бодхи»), как раз призвана была продвинуть учеников на этом пути. И только тогда, овладев правильным состоянием духа, адепт познавал Благородную Истину, суть коей была в освобождении от страданий, угнетавших всех людей. Благородная Истина находилась в конце Восьмичастного Пути, включавшего правильное мнение, правильную речь, правильные телесные действия, правильные способы существования, правильные усилия, правильную память, правильное внимание, правильную концентрацию, — и все это требовало искреннего и усердного соблюдения предписаний, данных Блаженным.

Мальчики, которых обучал основам буддизма молодой монах Пять Защит, были тщательно отобраны согласно живости ума, а также способности верно выбрать наугад среди тысячи разнообразных даров земли, в беспорядке расставленных на столе, именно блюда с подношениями от верующих: цветы, фрукты и сладости, которые предназначались для возложения к статуям в пагодах. Это был знак, что в будущем им будет дано стать учителями чань-буддизма. Раз в месяц их отбирали из тысяч детей бедняков, зачастую приводимых издалека — в надежде на лучшую жизнь, а также ради избавления от лишнего рта. Но, самое главное, все родители мечтали, чтобы их дети достигли нирваны, путь к которой указал Будда, чтобы они стали монахами, посвятившими всю жизнь достижению Пробуждения.

Поскольку учитель так и не ответил на вопрос, мальчик широко улыбнулся, демонстрируя отсутствие нескольких молочных зубов, и вновь обратился к наставнику, доверчиво тронув того за рукав шафранового одеяния:

— Будда был добрым?

Монах Пять Защит поднял голову, степенно свернул начало свитка, над которым работал, и гомон детей затих. Слышалось лишь гудение жука на привязи. Пять Защит обратил к мальчикам красивое худое лицо, внимательно оглядел их черными живыми чуть раскосыми глазами.

Вступив в монастырь еще ребенком, не старше ученика, задавшего наивный вопрос, он быстро стал любимцем настоятеля по имени Безупречная Пустота. Два года назад, по достижении двадцати лет, он принял монашеские обеты и новое имя: Пять Защит. Тем самым он объявил о своем намерении никогда не совершать Пять Вредоносных Деяний, которые привели бы к дурному перерождению или даже к аду — в случае, если бы он сознательно совершил их: отцеубийство и матереубийство, убийство святого архонта,[18] нанесение ран одному из будд и отвержение от монашеской общины.

Пять Защит имел атлетическое сложение, обладал гибким телом, ведь монахам предписывалось содержать тело в должном физическом состоянии, не ограничиваясь заботой о надлежащем умственном настрое. Кроме прочего, полагалось владеть боевым искусством. Молодой монах мог парой ударов ладони сломать толстую доску. Простым, как бы незначительным движением он умел швырнуть противника наземь, даже если тот был намного сильнее его. Он научился издавать резкий, вонзающийся в барабанные перепонки клич, предназначенный парализовать врага ужасом. Его гибкость достигла такого совершенства, что он мог без труда заложить обе ноги себе за голову. Подобные выдающиеся способности сделали Пять Защит образцом для всех юных послушников, и те мечтали тоже когда-нибудь победить в схватке трех соперников одновременно, как это проделывал Пять Защит во время тренировочных боев.

— Будда был более чем добрым, он был святым! Великим архонтом! Образцовым мастером дхьяны, и ты, малыш, сможешь приблизиться к этому, если будешь трудиться, — с улыбкой произнес Пять Защит.

— Он был таким же сильным, как ты? Тоже мог разбить пять кирпичей одним ударом?

— Намного сильнее! Сила и сияние Блаженного Гаутамы Будды при жизни были заметны простому взору: от его головы исходил свет. Рядом с ним все мы — лишь муравьи, которые тщатся стать слонами! Мы все идем по указанной им дороге, но, уверяю тебя, едва можем дотянуться ему до лодыжки!

Ученикам сравнение показалось забавным, и они радостно заулыбались.

Пять Защит не имел равных в умении очаровать и увлечь слушателей, даже если перед ним были те, кто не умел ни читать, ни писать, кто не знал ни одной молитвы; самые сложные эзотерические каноны ему удавалось представить в виде детских сказок.

Он объяснял, как дукха — страдание — управляет миром, где все непостоянно и полно ничтожным атманом.

Атман означал глубинное Я, и это было слово из санскрита. Оно служило для описания «самости» каждой вещи и человека, его неповторимости, которую Будда отвергал как не позволяющую достичь Пути Освобождения, то есть избежать бесконечной череды перерождений, вырваться из мира страдания.

Но как объяснить это малышам?

Приходилось обращать особое внимание на страшные кары: горе тому, кто не почитает мораль, данную Блаженным, нечестивцев и злодеев ждет ужасная участь! Описывая детям ад, на который осуждены закоренелые грешники, Пять Защит неизменно вызывал у слушателей слезы и стоны ужаса. Мучения, назначенные проклятым, виновным в страшных грехах, были кошмарны: иных запрягали в тяжелые колесницы и заставляли идти по раскаленным углям; иным приходилось прыгать головой вниз в котел кипящей меди или в реку огня, где они зажаривались, словно куски мяса; те же, кого называли привидениями, посылались на землю терзаемые голодом и жаждой, ибо рот их был не больше игольного ушка, так что они могли глотать пищу мизерными порциями, причем едой им служили лишь нечистоты. Существовало не менее восьми «горячих» уровней преисподней и восьми «холодных», они чередовались один за другим, а вокруг них простирались два малых отдела ада. На одном из самых страшных из «горячих» уровней преисподней проклятые были попарно скованы цепью и подвешены к металлическим скобам; на другом уровне стальные слоны топтали своих жертв. Ужасал и «холодный» уровень, где плоть осужденных лопалась, а тела покрывались жуткими язвами, — как и тот, где губы караемых грешников настолько трескались от мороза, что несчастные не могли есть.

Но самым страшным из всех казался ад, именуемый Железным котлом: требовалось не менее тридцати лет, чтобы достичь его дна. И там, в самом низу, грешника ожидал не просто огонь, а нечто невыразимое. Этому явлению не было объяснений, не существовало слов для описания такой муки.

К облегчению юных слушателей Пяти Защит, эпизоды из жизни Блаженного и тысячи его прежних воплощений представляли собой нечто противоположное — чудесные истории, слушать которые было легко.

— Но если он такой сильный и светозарный, почему умер? — продолжал допытываться мальчик.

— Он не умер, Татагата. «Тот, кто пришел к Истине» заснул у подножия гигантского фикуса посреди баньяновой рощи, неподалеку от дома кузнеца Чунды, где в последний раз останавливался на отдых, прежде чем достиг полного угасания и высшей гармонии нирваны, — терпеливо ответил Пять Защит, начиная, однако, испытывать смутные подозрения: уж не вознамерился ли ученик выставить его на смех?

— Но разве кузнец Чунда был таким же добрым, как Блаженный Будда? Ведь кузнецы делают оружие! Как может оказаться добрым тот, кто кует мечи?

Пять Защит воздел очи, показывая, до какой степени изумил его глупый вопрос, но в это время в двери просунул голову упитанный молодой монашек:

— Наш почтенный настоятель желает немедленно видеть тебя, о Пять Защит!

— Немедленно?

— Меня спешно послали за тобой. Безупречная Пустота не имеет привычки шутить, — ответил монашек с неподдельным трепетом.

Пять Защит ощутил, как у него тревожно засосало под ложечкой. Он спешно свернул в рулон разложенную на столе тибетскую сутру.

Подобный вызов к Безупречной Пустоте, прерывающий занятия с учениками, был исключительным событием.

Оставив мальчиков под присмотром толстячка, Пять Защит, не теряя ни минуты, поспешил в покои настоятеля обители Познания Высших Благодеяний. Для этого ему пришлось пересечь почти весь монастырский двор, пробежать по галереям, расписанным картинами ада и рая, миновать три посыпанных гравием внутренних дворика, где монахи овладевали боевыми искусствами, и взойти на самый верх главной пагоды, причем на последний, четвертый этаж нужно было забираться по крутой деревянной лестнице. Оттуда открывался широкий вид на лазурное море и Лоян с его черепичными крышами, изогнутыми «хвостом ласточки», — ребра и края их были покрыты цветным лаком. Именно там, наверху, в двух шагах от молитвенного зала, предназначенного для мастеров чань, в крошечной келье, где имелись лишь простой стол и скамья, располагался личный кабинет настоятеля.

Безупречная Пустота производил сильное впечатление на окружающих: величественная осанка, суровость — даже некоторая высокомерность — взгляда.

И весьма своеобразное лицо.

Худобой оно напоминало голый череп. Огромные оттопыренные уши являли любопытный контраст с тонкими чертами и выступающими скулами, обтянутыми пергаментной, полупрозрачной кожей. Весь облик Безупречной Пустоты говорил об аскетизме и несокрушимости его веры, а тело могло служить живым гимном славе Истины Будды, поскольку наводило на мысль, что до полного развоплощения ему осталось не так уж и много. Могло показаться, что руки, торчавшие из рукавов грубого коричневого облачения, принадлежат скелету. Они были непропорционально длинны и узловатостью походили на иссушенную виноградную лозу; пальцы непрерывно перебирали сто восемь янтарных бусин четок мала, точно отсчитывая количество прочитанных мантр. Аскетическая жизнь хранила Безупречную Пустоту от недугов, обыкновенно преследующих человека столь почтенного возраста. Маленькая горстка клейкого вареного риса, щепотка сушеных фруктов и зеленый чай — только это настоятель позволял себе употребить в пищу за целый день.

Молодые обитатели монастыря никогда не видели настоятеля иным. Он не менялся с годами. Вот уже более сорока лет Безупречная Пустота управлял жизнью общины, насчитывавшей до десяти тысяч монахов. Пост свой он занял еще при китайской династии Суй, которая впервые с легендарных времен объединила страну и избавила ее от угрозы варварского вторжения, чтобы в 618 году смениться династией Тан. Прошедшие годы он потратил не без пользы, сумев прослыть одним из столпов борьбы за распространение веры. И это потребовало не столько проповедей, сколько умения железной рукой править религиозными процессами по всей большой стране, не пропуская меж пальцев ни малейшего денежного ручейка, стекавшегося из подношений новых верных последователей. Годилась и медная монетка от сборщика риса, но бывали и такие уверовавшие, что могли от щедрот жаловать монастырям обширные земли. И жаловали, причем весьма часто. Да и количество монастырей все увеличивалось. Нетрудно догадаться, что из этого вышло: несметные богатства проложили аскетам тропинки к подлинной власти. Безупречная Пустота отлично разбирался в хитросплетениях коридоров империи. Он сплел и поддерживал в целости настоящую паутину сложных связей с различными кругами при дворе в Чанъани, памятуя, что главные его соперники в борьбе за влияние — конечно же, конфуцианцы.

— Входи, Пять Защит, я звал тебя, — хрипловато отозвался на стук в дверь почтенный настоятель, и посетитель шагнул в полумрак кабинета.

Опустившись на колени, Пять Защит поцеловал запястье наставника:

— Ваш покорный слуга…

Каждый раз в присутствии учителя молодой монах чувствовал, как на него нисходят покой и благоговение, отступает все случайное и мирское. Хотя уже, конечно, давно не испытывал того священного страха, какой старик нагонял на самых младших обитателей монастыря, почитавших Безупречную Пустоту едва ли не бодхисатвой или, во всяком случае, одним из святых-архонтов: дети свято верили в его способность парить в воздухе или ходить по поверхности воды.

— Как продвигаешься ты по Пути Истины? — Безупречная Пустота всегда проявлял интерес к духовному состоянию подопечных.

Не то чтобы он действительно считал, что все китайские монахи, принесшие обеты, являются образцами чистоты и неукоснительного соблюдения заповедей учения. Но полагал вовсе не лишним, по крайней мере поддерживать в них должный уровень стремления к таковой чистоте.

— Я целыми днями работаю над вашим заданием, учитель, чтобы постичь глубинный смысл Проповеди Высшей Мудрости! Но я солгал бы вам, если бы стал уверять, будто постиг все ее тонкости, — смиренно пробормотал молодой монах.

Свод священных текстов состоял из ста двадцати тысяч строф знаменитой Проповеди Высшей Мудрости. На санскрите она называлась «Праджнапарамита сутра» и служила связующим мостом между индийским и китайским буддизмом.

— Это текст сложный и утонченный. Вот почему я всегда желаю, чтобы мои самые драгоценные воины духа, к которым относишься и ты, знали ее до последнего слова.

— Я прилагаю все усилия, чтобы обрести это знание, тренируя мысли подобно телесным мускулам, которые крепнут благодаря боевым искусствам!

— Нам будет не хватать твоей моральной и духовной силы… Из трех церквей именно Большая Колесница предпринимает шаг навстречу другим, — тихо сказал Безупречная Пустота, словно обращаясь к самому себе. И продолжил: — С момента угасания Блаженного миновала почти тысяча лет. За это время многое изменилось, и учение менялось вместе с миром, становясь многообразным и делясь на ветви. Ныне главных ветвей три, и они борются друг с другом за людские умы. Первая — путь ритуалов, индийская Малая Колесница, предназначенная для избранных. Вторая — путь духовных исканий, открытый каждому, кто желает видеть, — китайская Большая Колесница. Сколько бы ни было различий между этими направлениями, почитаем мы одного и того же Будду. Разделение наших ветвей было не ударом дровосека, а медленным, плавным расщеплением искусной рукой садовника. И это имело важный жизненный смысл, ибо Китай и Индия во многом различны и не могут одно и то же понимать одинаково…

— Учитель Безупречная Пустота, вы упомянули три ветви, но я слышал только о двух: нашей Махаяне и индийской Хинаяне! — с некоторой робостью решился прервать наставника Пять Защит.

— Неужели я не говорил тебе о пути магии? — с наигранным удивлением отозвался Безупречная Пустота, который великолепно знал, что никогда не сообщал о нем ученикам, не желая смущать их умы.

— Я не помню, чтобы вы упоминали о таком!

— Речь идет об учении страны Бод. Учении лам. Тебе самому представится возможность познакомиться с ним поближе… Помимо произросшей из Индии изначальной веры, которую и поныне практикуют в монастыре Единственной Дхармы в Пешаваре, а также Истины, которую довелось открыть и сохранить в нашем монастыре Познания Высших Благодеяний, есть третий светоч веры: он тоже ведет свое начало из Индии, но содержит в себе особые эзотерические знания, и это магия тибетских лам. Такое знание держат в тайне, а потому в его средоточие попасть не так-то просто. Сначала нужно добраться до страны Бод, где поклоняются древнему пантеону святых, увидеть рогатые маски чудовищ с гримасами на ужасных ликах и статуи с клыками, торчащими изо ртов, с гирляндами черепов вместо ожерелий, окруженные изображениями посиневших трупов. Тогда ты сам поймешь все отличие их от прекрасных образов китайских священных росписей. Адепты этого учения занимаются тайными практиками, доступными лишь немногим избранным; сумей кто-то сторонний увидеть их, эти ритуалы показались бы дикарскими и нелепыми. Но только никто чужой их и не увидит, так как свершаются они вдали от мест, где исповедуют учение две прочие ветви.

— Мне предстоит отправиться на Крышу мира? — переспросил Пять Защит, озадаченный словами настоятеля.

— Между тремя церквями Будды должен утвердиться мир, — уклончиво ответил ему Безупречная Пустота. — Три главные ветви должны охватить всю землю. В противном случае как можно будет уверовать в величие и истинность учения Блаженного, если даже проповедники его не способны договориться об истине между собой? Тогда поле битвы в душе и в разуме людском будет потеряно: его захватят вовсе чуждые нам верования… С этими иноземными религиями, — помолчав, продолжал Безупречная Пустота, — мы не сумеем совладать иначе, как выйдя против них на настоящее поле битвы. Но Будда учил, что применение оружия никогда не ведет к истинной победе, оно может даровать лишь мнимую. Значит, этот путь мы должны отвергнуть. За прошедшие века наша мирная борьба, без применения насилия, даровала нам успех в распространении учения… Противоречия переходили в истинную битву титанов, сутью которой могло быть сравнение фразы из проповеди на санскрите и ее перевода на язык пали, оказавшегося недостаточно точным, или же краткий комментарий, сделанный китайским монахом, который усомнился в толковании понятия, имеющего корни в санскрите. Приверженцы Хинаяны могли бесконечно длить спор, упрекая кушанских, турфанских и китайских переводчиков в фатальности искажения любой черточки текстов, оставленных нам Блаженным. Они считают, так подвергается искажению подлинный их смысл… Но со временем между тремя общинами установилось своего рода духовное перемирие. Мы договорились не вторгаться с проповедью своего учения на территорию соседей. Так было достигнуто согласие между главами общин, и все мы смогли вести спокойную и мудрую жизнь, — завершил свой рассказ наставник.

— А сейчас перемирию между тремя ветвями что-то угрожает?

— Ты упускаешь главное. Наше поле деятельности — Махаяна! К счастью, за последние четыре столетия мы сильно продвинулись вперед в нашем деле и должны надеяться, что и следующие четыре века окажутся столь же удачными. Пять Защит, мы отстаиваем истинные ценности! Стоит ли говорить, какая огромная работа по составлению, переводу и истолкованию книг свершается буддийской общиной Китая! Помни, наша цель — сделать плоды этих трудов общим достоянием. Поэтому Большая Колесница не допустит проникновения на свою территорию чужих порядков, способных рассеять достигнутую мудрость. С севера к нам летят веяния от корейского королевства Силла, где правящей семье по вкусу ощущать себя избранными, а ведь это династия кровавых воинов! Между тем наша вера призывает к миру и состраданию! Мы обязаны исправить такое положение. Другие братья-проповедники ныне пересекли Китайское море, чтобы распространять свое учение о медитации и о постижении пустоты — двух столпах чань, или, как там говорят, дзен — в Японии, где оно вызвало подлинный интерес. Но велика опасность, что уступи мы хоть шаг — и эти истины будут поняты превратно. Ведь, по слухам, войны на островах не затихают ни на день, что свойственно самой природе этого народа, каковую трудно будет побороть и направить на путь Истины.

Воистину, благодаря упорству монахов и богословов — таких, как сам Безупречная Пустота — Большая Колесница медленно, но верно брала верх над своими соперниками. Малая Колесница теряла почву в Индии, уступая под напором традиционных индийских культов, связанных с почитанием многочисленных богов во главе с верховными (благостными или грозными: Индрой, Шивой, Вишну и Брахмой), а также испытывая первый натиск ислама, который на севере Индии успешно вытеснял последние следы буддизма.

— Прошу простить… Если мне будет позволено высказать бестактное замечание: в моей семье всегда следовали только Большой Колеснице! — пробормотал молодой монах, боясь, что допускает оплошность.

— Мой дорогой Пять Защит, ты решительно не хочешь меняться. Всякий раз, входя в мой кабинет, ты проявляешь излишнюю робость, хотя я не раз призывал тебя держаться подобающе. Ведь ты заслужил такое право! Подумать только, мой безупречный помощник сам напрашивается на выговор! — воскликнул аскет, которого забавляло смущение юноши.

— Учитель, перед вашей драгоценной персоной я ощущаю себя жалким насекомым!

— Поэтому ты возьмешь с собой эти яйца насекомых, — усмехнулся наставник, передавая монаху небольшую коробку. Внутри обнаружились крошечные темные зерна.

— Яйца насекомых? Таких я еще не видел!

— Вот-вот! Потому что это личинки тутового шелкопряда, шелковой бабочки. Их нельзя найти нигде, кроме императорских шелковичных садов и ткацких мастерских, которые тщательно охраняются. Продажа их строжайшим образом запрещена, поскольку шелк, как тебе известно, — монополия государства. А вот это — отросток тутового дерева!

Он указал на крошечный черенок, не больше прутика, высаженный в большой сосуд, заполненный землей.

— Наш монастырь отныне собирается ткать знамена из шелка? — спросил молодой монах, испытывая еще большее смущение от откровенности Безупречной Пустоты, столь непривычной для сурового аскета.

— Нет, но… Послушай, возьми одну из этих личинок! Чай, в котором растворено одно такое яйцо, служит отличным напитком для укрепления сил. Тебе это может весьма пригодиться, — произнес настоятель с загадочным видом. — То дело, что я собираюсь тебе поручить, вовсе не простое! — заявил Безупречная Пустота с особенно строгим выражением на лице. Пальцы старика неустанно трудились, перебирая зерна четок.

— Я готов служить вам всем, на что способен… Мне нужно идти в страну Бод?

— Пять Защит! — резким жестом остановил ученика Безупречная Пустота. Тот сосредоточенно уставился на обтянутые гладкой кожей скулы старого аскета, словно выточенные из слоновой кости и бесконечно долго полировавшиеся рекой, обретшие невероятную твердость и совершенство формы. — Для исполнения миссии, которую я тебе доверю, потребуются и физические навыки, и моральные качества, и скрытность, и отвага…

Четки в пальцах аскета замелькали чуть быстрее.

— После возвращения из Самье, монастыря в Тибете, я много размышлял… — Мастеру дхьяны, казалось, было трудно подобрать нужные слова.

Пять Защит не сводил глаз с учителя. Кажется, никогда еще он не видел в этом лице такой тревоги.

— Право, я не вполне уверен… — совсем тихо проговорил тот наконец.

— Но в чем вы не уверены, почтенный наставник? Вы говорите о ком-то, с кем вели беседу во время последнего путешествия в страну Бод? — робко поинтересовался Пять Защит.

Безупречная Пустота медлил с ответом. Казалось, он лишь нехотя мог поддерживать разговор.

— Итак, о главном. Ты пойдешь в Самье и заберешь экземпляр «Сутры последовательности чистой пустоты», который я там оставил.

Пять Защит не осмелился спросить у почтенного настоятеля, почему тот не взял с собой драгоценный свиток, когда шесть месяцев назад возвращался из путешествия, — слишком уж сумрачным было лицо учителя. Да и предписываемая любому монаху почтительность не позволяла задавать настойчивые вопросы о смысле путешествий почтенного настоятеля из Лояна в Страну Снегов, которые тот совершал каждые пять лет. Конечно, монахи постарше делали вид, что знают причину этих странствий, — просто не хотят раскрывать ее. Однако, несмотря на преклонный возраст, Безупречная Пустота в каждом путешествии брал себе в спутники лишь черного жеребца с именем Прямо Вперед, а потому никто другой в монастыре не смог бы раскрыть все подробности. Например, что целью последней поездки было желание Безупречной Пустоты увезти «Сутру последовательности чистой пустоты» — рукопись, украшенную великолепными миниатюрами: результат его собственной искусной работы, когда он временно подвизался художником, писцом и каллиграфом в одном лице. Для Безупречной Пустоты рукопись стала делом всей жизни; она была выполнена в его собственной особой манере и представляла своего рода духовное завещание. Он создал чистовую копию, проведя несколько лет в трудах над составлением, комментариями и размышлениями. В свиток были включены тысячи цитат из старинных текстов на санскрите, найденные в библиотеке монастыря Дуньхуан, где махаянисты хранили практически полное собрание своих духовных писаний. Бросая вызов тем, кто считал, что познание пустоты возможно лишь путем медитации в ожидании Просветления, он подобрал возражения, которые, на его взгляд, доказывали, что учение Большой Колесницы прямо проистекает из подлинных наставлений Блаженного.

— Наставник Безупречная Пустота, неужели результат ваших трудов явлен миру лишь в единственной копии? — только и рискнул спросить Пять Защит, взволнованный необыкновенным доверием настоятеля и порученной важной миссией.

— Поначалу я создал один свиток, но вскоре ко мне обратились с просьбой предоставить копии для доброй сотни монастырских библиотек главных махаянистских монастырей Китая. Поразмыслив, я согласился сделать еще три. Но не более, ведь надзирать за копированием сутры следует только тем, кто несет доброе и верное слово Блаженного. Только так мой труд не будет искажен нерадивыми переписчиками.

— И где же находится оригинал вашей сутры, наставник Безупречная Пустота?

— В Дуньхуане. Там ее смогут сберечь в неприкосновенности.

— Ведь это оазис посреди пустыни, на Шелковом пути?! — воскликнул молодой монах.

— Именно так. Я просил Центр Равновесия, почтенного настоятеля монастыря Спасения и Сострадания, спрятать рукопись среди прочих в их обширном хранилище.

— Но зачем же ее прятать так далеко, наставник Безупречная Пустота? — со всем почтением спросил Пять Защит.

— Во имя безопасности! Самые драгоценные свитки монастырской библиотеки хранятся в тайнике на обрыве горы среди песков, на недоступной высоте. И поверь мне, чтобы найти их, надо знать точное место… а еще обладать способностью взбираться по отвесным стенам! Сам я, например, уже слишком стар, чтобы карабкаться по веревочной лестнице, болтающейся над пропастью. Оригинал там, под надежной защитой, и он станет доступен лишь для будущих поколений! — воскликнул Безупречная Пустота, нехарактерно для него громко и взволнованно.

— Да-да, я слышал, что оазис Дуньхуан знаменит своими пещерами, которые выходят не на обычные склоны, а на уступы в отвесных стенах по сторонам жутких пропастей. Правда ли, что монахи прячут во множестве гротов великолепные росписи и скульптуры?

— Правда. Дуньхуан — настоящее чудо! Потому он и зовется «Тысяча пещер Тысячи Будд», — улыбаясь, кивнул Безупречная Пустота.

— Но вы упомянули три копии…

— Две первые находятся в руках святых людей, проповедующих путь Спасения: одна — на юге Китая, в Стране Обезьян, а другая — на островах Японии, где Святая Истина стремительно распространяется среди местных жителей. Эта копия свитка переведена на язык японцев. Только так мы сможем обратить население этого архипелага рыбаков и воинов на путь Большой Колесницы.

— Значит, наставник, вы посылаете меня в страну Бод за третьей копией?

— Именно. Я оставил ее в хранилище рукописей монастыря Самье. Но, хорошо все обдумав… Да! Пожалуй, это было не слишком осмотрительно с моей стороны. Теперь я вижу, что мне нужно вернуть ее как можно скорее.

— Она оказалась во враждебных руках?

— Нет-нет, я полагаюсь на тех монахов! — поспешно ответил старый аскет, хотя в голосе его мелькнула неуверенность.

Из трех копий, безусловно, замечательнее всех была украшена та, которую Безупречная Пустота оставил в Самье. Она представляла собой длинный свиток рисовой бумаги, тщательно подклеенный на шелк: он разворачивался по частям с помощью дополнительных поперечных лент, чуть выступавших за край, и тогда можно было просмотреть плотно написанные колонки идеограмм — знаков, обозначающих определенные понятия, которые Безупречная Пустота диктовал монаху-каллиграфу, специализировавшемуся на стиле «канцелярского» письма лишу, используемого в имперской администрации для составления официальных документов, — его легко разобрать даже не слишком грамотным людям. Чтобы сохранить свиток в трудном путешествии, монастырский столяр изготовил длинный футляр из куска полого ствола выдержанного бамбука, распилив его надвое, а изнутри отделав шелком. В этом надежном чехле драгоценный свиток можно было принять за саблю…

— Почтенный наставник, по прибытии в монастырь Самье как смогу я получить Святой Свиток?

— Покидая тот монастырь, я оставил его в библиотеке. Там он и должен пребывать, по уверениям хранителей…

— Но как я узнаю его среди тысяч других книг?

— Его трудно спутать с чем-нибудь. Как ты знаешь, обычные свитки хранят в небольших сундуках или в шелковых чехлах, но не в бамбуковых. А если там и будут бамбуковые… У моей рукописи футляр покрыт изнутри красным шелком необычайного качества, сплошь расшитым фениксами.

— Императорский шелк! — воскликнул Пять Защит. Он знал, что феникс — рисунок, который исполняют только для императора Китая.

— Незадолго до своей смерти император Тай-цзун Великий, проявив исключительную щедрость, даровал монастырю этот отрез ткани. Внешняя сторона футляра покрыта лаком. Ты узнаешь его из тысячи. Но, прежде чем забрать его, ты должен убедиться, что рукопись внутри… — добавил Безупречная Пустота, уже не скрывая беспокойства.

В голове Пяти Защит роилось множество вопросов, среди которых мысль путалась и теряла ясность. Должно быть, какая-то важная государственная причина заставила наставника так торопиться с возвратом рукописи. На кого — или на что — он больше не возлагал свои надежды? Что заставило его переменить мнение? И почему опасное путешествие в далекую страну Бод (а на обратном пути — еще и с последним доступным экземпляром духовного завещания учителя) предстоит совершить в одиночку? Ученик, который безгранично доверял наставнику, все же не мог избавиться от тревоги: оставалось слишком много тайн, и это вселяло неуверенность.

Самье!

Сколько раз Пять Защит слышал легенды о загадочном монастыре, расположенном в нескольких днях пути от Лхасы — столицы королевства, про которое рассказывали самые невероятные вещи! Например, что суровыми зимами тамошние жители пьют кипящий черный чай, приправленный прогорклым маслом из молока яков.

Дойти от Лояна до Лхасы — непростое предприятие. Нужно было следовать по Шелковому пути на запад, одолеть не меньше двух тысяч ли,[19] а затем, у знаменитого своим нефритом оазиса Хотан, повернуть на юг через Гималайские горы по все более извилистой и крутой дороге.

Предстояло переправляться через реки и бурные горные потоки, пересекать пустынные плато, где бродили опасные разбойники, подниматься на множество гор, а иногда и переходить над глубокими пропастями по подвесным мостам, веревки которых предательски трещат и раскачиваются. Долгие дни придется провести в одиночестве, не встречая ни единой живой души и не вступая в разговоры. Дорога отнимет не менее четырех месяцев. Идти зачастую придется по глубокому снегу, а для жителя Центрального Китая это крайне затруднительно.

В то время как молодой монах мог обо всем этом лишь догадываться, Безупречная Пустота отлично знал все превратности пути.

Любой путешественник, выехав из чопорного Лояна, вскоре видел вдали нарядный Чанъань — скопление разных народов, — превосходивший вычурностью и роскошью любой город Китая и сопредельных государств. В прошлый раз настоятель решил не проезжать мимо.

Этот огромный город претендовал на славу торговой столицы мира. Тысячи торговцев и покупателей прибывали со всех концов света, чтобы найти здесь выгоду. Пышность рынков и дорогих лавок спорила с помпезностью общественных зданий, воплощавших могущество императорского двора. Но что по-настоящему поразило Безупречную Пустоту, когда он прибыл в столицу империи, так это сочетание запахов, насыщавших воздух города.

В Чанъане обоняние начинало доминировать над всеми другими чувствами. Всевозможные оттенки смешивались здесь между собой, от гнилостных запахов из квартала дубильщиков кож до утонченных и чарующих ароматов, которыми дышали цветочный рынок и фруктовые ряды. Безупречной Пустоте пришло тогда в голову: положившись лишь на обоняние, можно воссоздать географию целого мира!

Все, что считалось в Чанъане изысканным и дорогим, непременно обладало сложным ароматом, который манил и возбуждал. Благовония употреблялись не только в храмах. Куртизанки умащали ими свои тела, прежде чем заняться любовью, а люди просвещенные — прежде чем принять коллегу; врачи распыляли эфирные вещества, чтобы нос больных впитывал их как лекарство от недуга, а также для изгнания болезнетворных духов. В торговых рядах купцы старались снабдить приятными запахами товары, делая их соблазнительными.

Безупречная Пустота остановился, чтобы подобрать для монастыря Познания Высших Благодеяний наиболее тонкие благовония, и заказал их поставку на следующий год, так что теперь вверенная ему обитель вдосталь обеспечила себя этими драгоценными веществами.

Сам Китай поставлял корицу, камфору, мелиссу, гардению, смолу нарда, известного также как белоус, и ароматного терпентина. Другие растительные благовония привозили из Аравии, мускус — из Тибета, Согдианы и Ганьсу; ноготок — раковину моллюска, хранившую морской запах, — доставляли с берегов Китайского моря. Серая амбра, которую добывали из тел кашалотов, была самой дорогой эссенцией из всех и носила величественное имя «слюна дракона». Ее получали у индийских рыбаков, заплывавших в китайские порты на своих кораблях, чтобы оттуда уже развести по рынкам Центрального Китая.

Покидая несравненную столицу ароматов, чтобы двинуться в сторону Ланьчжоу, выстроенного на крутых склонах узкой долины Желтой реки, Безупречная Пустота унес с собой почти физическое ощущение неслыханной роскоши, особенно резко ощущаемое на фоне суровости предстоящего пути средь простого, скудно окрашенного, вечного, как мир, ландшафта, не знавшего изысканности современной эпохи.

На полосе земли, вытоптанной караванами, нельзя было ощутить иного запаха, чем вонь от баранов и козлов да едкий дух смолистых побегов, пробивавшихся сквозь сухую и бесплодную почву пустыни: единственное топливо для ночных костров. Что касается благовоний, во время дальнейшего странствия Безупречная Пустота вдыхал их только в буддийских храмах. А уж те стояли вдоль всего Шелкового пути, что свидетельствовало о несомненных успехах учения, принесенного в эти края из Центрального Китая.

Постепенно климат делался суровее, путники все сильнее страдали от зимнего холода ночью и нестерпимого летнего жара в разгар дня. Задолго до Ланьчжоу открылся вид на знаменитый Ганьсуйский коридор, с востока ограниченный цепью гор Ву-Шаолинь, а с запада — пустыней Гоби. На протяжении более двух тысяч ли маршрут караванов тянулся вдоль полосы плотного песка, прерывавшейся кое-где оазисами, первый из которых носил имя Дуньхуан.

В тот раз жеребцу Прямо Вперед пришлось постараться, чтобы доставить хозяина в Дуньхуан на два дня раньше намеченного срока. Едва добравшись до маленького городка, на рынках которого толпа бурлила всю ночь напролет, Безупречная Пустота отправился в монастырь Спасения и Сострадания. Примостившийся на крутом склоне горы, защищавшей его от пустыни, примерно в десятке ли от центра города, этот монастырь был самым большим из тридцати трех пещерных святилищ оазиса.

Настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний в Лояне спешил убедиться, что переданный его коллеге из Дуньхуана экземпляр «Сутры последовательности чистой пустоты» уже занял свое место на полке в «пещере книг».

— Не беспокойся. Я запечатал вход в грот глиняными кирпичами, так что ни один грызун не сможет найти лазейку и забраться внутрь! — воскликнул Центр Равновесия, когда Безупречная Пустота поинтересовался судьбой свитка.

— Уповаю, что не ошибся, избрав ваш монастырь для хранения оригинала моей рукописи. Между прочим, я выбирал среди шести обителей!

— Пройдем туда, ты сам все увидишь и успокоишься, — предложил Центр Равновесия.

Дополнив слова жестом, он пригласил гостя к подножию горы, в которой находился тайник. Центр Равновесия помог Безупречной Пустоте взобраться по веревочной лестнице до скальной платформы, где находился вход в пещеру-хранилище.

Там старый аскет убедился, что его друг совершенно прав: даже вблизи невозможно было обнаружить ничего, кроме сплошной каменной стены.

Центр Равновесия подробно объяснил ему, как сделана кирпичная кладка, как она потом обмазана глиной, смешанной с известковым составом, и как поверхности придан вид природного камня: почти художественная работа — с помощью небольших шпателей гладкая глина обрабатывается, приобретая натурально выглядящие неровности. Смесь извести и глины быстро твердеет, так что самые свирепые ветра и дожди не способны нанести ей существенного вреда.

— Но как я могу проверить, что моя сутра находится внутри, если вход запечатан? — взволнованно спросил Безупречная Пустота.

— Смотри, как все просто!

Центру Равновесия понадобилось несколько ударов молота, чтобы сделать дыру в стене, в которую мог спокойно забраться человек.

Захватив с собой свечу, Безупречная Пустота удостоверился, что «Сутра последовательности чистой пустоты» в самом деле находится там, внутри простого деревянного футляра, лишь после чего окончательно успокоился и объявил, что желает немедленно продолжить путь.

— Но куда ты так торопишься?! — изумился Центр Равновесия.

— В страну Бод!

— Неужели наступил момент для важного пятилетнего воссоединения, призванного восстановить согласие? — воспользовался иносказанием Центр Равновесия, подчеркивая тем самым значимость вопроса.

— Именно так! Пять лет проходят быстро! — жизнерадостно ответил автор драгоценной сутры, обнял коллегу и поспешил своей дорогой.

Возле Дуньхуана Шелковый путь разветвлялся на две основные дороги. Чтобы достичь отрогов Тибета, нужно было повернуть на юг через пустыню Такламакан, где ужасные песчаные бури часто обрушивались на путников, осмелившихся сюда забрести. И не всем удавалось выбраться живыми.

Безупречной Пустоте приходилось пользоваться именно этой дорогой — по обманчиво спокойной пустыне, где по обе стороны тянулись плавные, однообразные очертания холмов, не давая ни малейших ориентиров даже опытным путешественникам. Обжигающий ветер мог за пару часов так иссушить человека, что тот терял сознание, если у него не имелось приличного запаса воды. Помимо жажды его начинали преследовать галлюцинации, заставлявшие гнаться за миражом, пока злосчастный путник не упадет, выбившись из сил, и тогда ветер понемногу заметет песком его кости.

Дойдя до оазиса Хотан — между прочим, одного из самых богатых нефритом мест мира, — Безупречная Пустота был вынужден оставить Шелковый путь в стороне, потому что тот уже не шел строго на юг. Здесь перед путешественником открывался совсем иной, еще более дикий мир глубоких ущелий, прыгающих по камням водных потоков, гигантских водопадов. Через тысячу ли к северу вся эта вода собиралась в бассейне реки Тарим. Узкие тропинки петляли по краю головокружительной бездны, а ледовые озера сверкали лазурью, словно магические зеркала. Над краем огромных естественных террас высились каменные пики с шапками вечных снегов — первые вершины хребтов Крыши мира, которые видел прибывший с севера путник.

У Безупречной Пустоты эта картина неизменно вызывала благоговейный восторг; вот оно — то место, где можно приблизиться к истинному итогу и цели медитации. Потрясение Просветления!

Уже с первого плато открывалась неповторимая панорама тибетских гор. Во все стороны простирались бескрайние луга с пасущимися стадами яков, коров и дзо — помеси двух основных видов скота. Тут и там высились ступы; на фоне зелени отчетливо виднелись их маленькие белые силуэты, над которыми, радуя взоры, развевались цветные знамена. Лишь перекличка пугливых сурков да крики хищных птиц нарушали тишину — время от времени один из диких охотников камнем падал с небес, нацелившись на мохнатого грызуна. И вновь над этим фантастическим простором воцарялся покой, среди которого человек ощущал себя крошечным и незначительным. Здесь так легко было вообразить мир, населенный добрыми духами и мстительными демонами; сверхъестественные очертания скал, казалось, несли отпечатки рук бодхисатвы, когда-то нашедшего здесь приют во время одного из тысяч перерождений, а планирующий полет орла наводил на мысли о реинкарнации того, чья карма не так уж плоха: ведь он появился на свет охотником, а не добычей…

Вершины соседних гор казались совсем близкими — стоит лишь руку протянуть, и все же они располагались очень далеко! Настоятелю пришлось преодолевать ущелье за ущельем, брести по горным перевалам и спускаться в долины, пока наконец он не подошел к подножию заснеженной громады, восхождение на которую длилось несколько дней.

С этой последней вершины, что немного возвышалась над соседками, цель казалась уже близка, однако следовало еще и обойти гору, срединный пик страны Бод, по кругу. Между тем такое путешествие само по себе занимало недели. Тем сильнее радовался путник, когда, обойдя заснеженного исполина, встречал чудесную картину, подобную вышивке на дорогих подушках изумрудного бархата: поросшие густой травой склоны, над которыми поднимались колоколообразные крыши величественного монастыря Самье.

В тот раз Безупречная Пустота испытал глубочайшее облегчение: не опоздал! Собрание, на которое он так спешил, в его представлении имело столь великую важность для грядущего, что, казалось, опоздать на него из-за капризов погоды — просто несообразная нелепость. Увы, события, развернувшиеся после его прибытия в Самье, стали для аскета настоящим разочарованием, затмившим все тяготы путешествия…

Теперь же он посчитал, что не вынесет этого испытания вновь. Пусть уж молодой монах Пять Защит проявит достоинства своего возраста — он легко перенесет дорогу… А в случае чего не придет в полное отчаяние от неудачи. Бывает даже отрадно думать о том, что юности свойственно некоторое легкомыслие.

— Ты прибудешь в Самье через четыре полных месяца. Таким образом, уже через восемь месяцев ты вернешься к нам!

— Мне потребуется хорошая карта, чтобы не сбиться с дороги, наставник Безупречная Пустота. Я ведь знаю Шелковый путь лишь по названию…

— Вот, возьми: это описание маршрута, там помечены города, деревни, оазисы и главные перекрестки дорог. Следуй точно по написанному, — сказал Безупречная Пустота, передавая ученику книгу — листы гармошкой, вложенные между двумя деревянными дощечками.

Потом он позвонил в кожаный колокольчик с рукояткой в виде бамбукового стебля, и в проеме двери появилась голова монаха по имени Первое из Четырех Солнц, Освещающих Мир.

— Подготовь для Пяти Защит жеребца Прямо Вперед! — приказал настоятель.

— Будет сделано. — Монах исчез с почтительным поклоном.

— Этот конь уже три раза совершал переход в страну Бод. Он уверенно пойдет по знакомому пути, даже по самым извилистым тропам! Я всегда считал, что душа великого путешественника воплотилась в этом животном, — с явным удовольствием заметил Безупречная Пустота.

— Я чрезвычайно признателен, что мне будет доверено взять его, наставник. Даю слово, я буду заботиться о нем как можно лучше!

— Знаю. Я уверен в тебе. Кстати, будь осторожен с женщинами. Ты красивый парень…

— Но, учитель, я ведь дал обет безбрачия! — возмутился Пять Защит.

— Шучу! — улыбнулся аскет.

Пять Защит тоже не сдержал улыбки. В первый раз он услышал от сурового наставника шутку подобного рода. Это показалось ему проявлением абсолютного доверия.

— Позаботься о лошади, — задумчиво повторил Безупречная Пустота, уже обратившись взглядом будто бы внутрь себя.

— Не беспокойтесь, я буду ухаживать за Прямо Вперед лучше, чем за родным отцом!

Лоснящийся, словно его намазали маслом, предмет этой заботы постоянно находился в центре внимания монахов-конюхов. Коня подарил буддийской общине сам император Тай-цзун в честь славных побед над варварами, тревожившими границы Китайской империи. Конь верно служил почтенному настоятелю, который часто выезжал на верховые прогулки по окрестным холмам.

— Твои способности атлета, владение приемами борьбы и знание боевых искусств, очевидно, пригодятся в этом путешествии, — добавил вдруг Безупречная Пустота, поднявшись с места и принимаясь ходить из угла в угол кельи, несмотря на ее узость и тесноту.

Замечание наставника сразу отвлекло молодого монаха от мечтаний, в которые он было погрузился. Вот оно что… Безупречная Пустота не просто так вышагивал по комнате!

— Пригодятся… на тот случай, если в Самье мне откажутся передать свиток?! — обеспокоился Пять Защит.

— Ты сам это сказал, — туманно произнес Безупречная Пустота. Но затем все же уточнил: — Не уверен, что стоит спрашивать дозволения забрать рукопись с собой…

— Почтенный наставник, уверяю вас, я сделаю все возможное, чтобы привезти рукопись, даже если мне придется одолеть десяток противников! — с горящим взором выкрикнул молодой монах, забыв о сдержанности.

— Я рассчитываю на тебя, — кивнул великий мастер дхьяны.

Пять Защит даже задохнулся от возбуждения при мысли о предстоящих сражениях. Он не сомневался в собственной решимости проявить силу или хитрость ради достижения цели, ведь главное — не подвести наставника. Перед таким искренним порывом настоятель даже слегка смутился, но, впрочем, постарался ничем этого не выдать. Он замер, пристально глядя на ученика, и только пальцы не переставали перебирать янтарные бусины.

Момент был весьма деликатным.

Старик стремительно взял руки Пяти Защит в свои, с силой пожал и тут же отпустил. На какое-то мгновение он испытал соблазн приоткрыть ученику истинную причину своего желания вернуть сутру в Лоян. Но, конечно, сдержался. Пусть Пять Защит сохранит ясность духа, не чувствуя на плечах тяжкий груз сомнений.

Кроме серьезных политических причин к такой скрытности взывала и еще одна, вроде бы пустяковая, но в глазах настоятеля она предстала вдруг совершенно непреодолимой. А все потому, что сам он не знал, как говорить с юношей на эту щекотливую тему. Он никогда не рассказывал ученикам о четвертом буддийском течении.

Это была совершенно особая религия, ее учение хранилось в тайне, передавалось только посвященным. Ее сокровенные ритуалы требовали объединения тел и совокупления адептов. Называлось оно тантра, то есть «объединение духа по цепочке». Вместо запрета на земные удовольствия тантризм культивировал их во всех деталях и тонкостях — считалось, что только совместная экзальтация помогает адептам подняться на истинно высокий уровень и достичь состояния Будды.

Безупречная Пустота как истинный мудрец знал, что всякой цели можно достичь противоположными путями. Но как это донести до незрелого ума? Как открыть юнцу после того, как ты с такими трудами приучил его к суровому воздержанию, что оно, оказывается, не так уж и обязательно? А поэтому настоятель предпочел умолчать об одном странном человеке, самом настоящем тантристе, который как раз служил причиной его тревоги вкупе с желанием вернуть драгоценный свиток.

— Умара, где ты прячешься, дорогая? Сколько раз тебе повторять, чтобы возвращалась в дом до захода солнца!

День и вправду клонился к закату, летнее солнце заливало улицы и сады оазиса по-вечернему мягким светом.

— Умара, прошу тебя, возвращайся немедленно! Если и дальше будешь прятаться, я пожалуюсь твоему отцу! — Голос звучал пронзительно и беспокойно.

Женщина надрывалась уже целый час, но Умара делала вид, что ничего не слышит.

Она была совсем еще молоденькой девушкой, и ей ужасно надоело ежедневно терпеть назойливую опеку толстухи Голеа. Обычно Умара старалась не доводить дело до перебранки и после нескольких настойчивых воплей отзывалась. Однако на этот раз она решила проявить упрямство.

Девушка находилась сейчас как раз позади воспитательницы, за толстым земляным валом, окружавшим епископский сад. В саду этом, поистине примечательном для такого засушливого места, идеально ровными рядами стояли смоковницы и персиковые деревья, а вырытый в песчаной почве пруд отлично снабжал их влагой.

Обычно ей хотелось побыть в саду одной, лишь только для этого находилось время, когда она не занималась изучением сирийского письма или санскрита, не зубрила три тысячи китайских иероглифов или не делала еще что-нибудь, по мнению наставницы, столь же важное. Побыть одной — единственное развлечение и отдушина для ребенка, воспитывавшегося в изоляции от остального мира, под неусыпным надзором. И все-таки обычно она послушно откликалась на зов. Лишь теперь у нее появилась причина медлить.

Отбежав за мячом, девушка с удивлением увидела сидящего на толстой ветке дерева мальчика, который уже запустил зубы в ароматный персик — крупный, с порозовевшим на солнце бочком, а именно эти плоды считались предметом особой гордости и заботы ее отца.

— Что ты тут делаешь, плутишка? — Умара задрала лицо к худенькому вору, щурясь от лучей низкого солнца.

Мальчишка был невероятно грязный — даже лица толком не рассмотреть, видно только, что рот растянут в широкой улыбке да сверкают белые зубы, а по подбородку стекает сладкий сок. Прямые жесткие волосы забиты песком, одежда же заслуживает эпитета «лохмотья», а то и «ветошь».

Умара решила, что перед ней кто-то из брошенных детей, обыкновенно бродивших по улицам Дуньхуана в поисках доброй души, готовой пожертвовать чашку риса или пшеничную лепешку. При удаче такому ребенку со временем удавалось вступить в один из тридцати трех буддийских монастырей.

— Как тебя зовут? Меня — Умара!

Мальчик улыбнулся еще шире, не переставая обсасывать персиковую косточку, и, только покончив с лакомством, заговорил:

— У меня нет постоянного имени. В оазисе меня обычно называют Пыльная Мгла.

— Пыльная Мгла, какое красивое китайское имя!

— Ну да, красивое, но не такое красивое, как ты! А сколько тебе лет?

Комплимент прозвучал так естественно, что Умара невольно порозовела от удовольствия.

— Мне уже семнадцать! А тебе?

— В прошлом году исполнилось тринадцать. А ты правда красивая! И ты здорово говоришь по-китайски, — добавил мальчик без малейшего стеснения.

Умара на самом деле была очень красива. Намного красивее девушек, которых когда-либо встречал Пыльная Мгла. А он видел немало юных дев разных народов, разного роста, и хрупких, и пухленьких; с локонами цвета эбенового дерева или выжженной пустыни, цвета полуденного солнца или летнего заката; смуглых с узкими, как щелочки, черными глазами, бледнокожих с глазами голубыми, как небо… Какие только не попадались ему на длинном Шелковом пути!

Эта же девушка обладала гладкой, чистой кожей, губами, будто свежие ягоды, и роскошными густыми кудрями, черными и блестящими. А еще у нее удивительные, чуть раскосые, синие, как вода горного озера, глаза. Может, из-за отблеска заката они вдруг начинали казаться темно-золотыми, а потом снова меняли цвет. Но еще прежде, чем Пыльная Мгла сумел поймать мысль и высказать ее, из глубины сада донесся пронзительный вопль:

— Умара! Умара! Сейчас придет учитель китайского, ты опоздаешь на урок!

На сей раз Голеа выбрала верное направление.

— По крайней мере, теперь ты знаешь, почему я говорю по-китайски! Мой отец пожелал, чтобы я изучала разные языки… ну, пока что китайский и санскрит.

Мальчик восхищенно присвистнул:

— Китайский — мой родной язык… Но санскрит! По-моему, от него голова может опухнуть, — пробормотал он.

— Ступай, Пыльная Мгла, а то, знаешь, тут у нас сторожевые псы! — рассмеялась девушка.

— Да мне особенно-то некуда идти. — Ее собеседник погрустнел, глаза у него стали несчастные, как у потерянного щенка, и он так умоляюще смотрел из-под взъерошенной шапки волос, что девушка заторопилась обнадежить его:

— Возвращайся завтра в это же время. Поиграем в мяч! — И побежала навстречу расстроенной воспитательнице.

— Умара, ты меня насмерть перепугала… Я думала, тебя украли разбойники… И уже видела, как сообщаю эту печальную весть твоему отцу! Еще немного — и учитель китайского рассердился бы, а потом пошел бы на тебя жаловаться…

Воспитательница, как всегда, торопилась выплеснуть чувства.

— Мне уже не пять лет! Разве я не могу поиграть в саду? — насупилась девушка, привычно терпя душные объятия наставницы. Та с силой прижимала ее к себе обеими руками; впору задохнуться.

Надо сказать, отцом девушки был далеко не последний в этих местах человек. И он так любил дочь, что пожелал дать ей самое лучшее образование. Это был епископ Аддай Аггей, духовный наставник маленькой общины христиан, которые вот уже несколько лет как основали свое поселение в оазисе, выстроив здесь свой храм — несторианскую церковь Дуньхуана.

Получив духовную власть от Католикоса, который теперь пребывал в персидской Нисибии (из-за чего маленький городок неожиданно прославился как «несторианский Рим»), Аддай Аггей развил бурную деятельность. Всего за несколько месяцев после прибытия в Дуньхуан он выстроил тут монастырь, и первые несторианские монахи китайского происхождения уже принесли обеты и участвовали в богослужении. Их было пока всего несколько человек, но начало уже положено!

Епископ ловко сумел привлечь к церковному пению кое-кого из рабочих, нанятых на стройку: получив в оплату по рубину с ноготь величиной, те вдруг отказались от прежних религиозных убеждений. Пошли слухи — и звон тяжелых серебряных пластин, которые Аддай Аггей по утрам использовал вместо гонга, привлек к несторианскому богослужению целую волну неофитов.

Епископ свободно говорил на сирийском и парфянском, а в Дуньхуане быстро выучил китайский и санскрит. Языки были его страстью, и он в должной мере владел искусством их быстрейшего усвоения. Впрочем, не обошлось без проблем: несторианские богослужения велись только на сирийском — так исторически повелось еще со времен, когда несториане, проигравшие богословский спор в Европе и тем потерявшие ее для себя, подверглись тяжким гонениям и массово переселились в жаркую Сирию. В дальнейшем несторианская ветвь христианства отвоевала себе место под солнцем на всех землях восточнее Леванта. Там говорили на множестве языков, но сирийский так и остался единственным языком богослужения. Справедливо, но неудобно.

Большинство новообращенных говорили только на китайском и ранее не помышляли усвоить какой-то другой язык. Епископ пытался научить их основам сирийского. Хотя бы правильно произносить слова литургии; остальное возместится религиозным рвением. Аддай Аггей проводил долгие службы, прославляя Единого Бога и его земного сына Христа, посредника между Всевышним и людьми, однако не забывал пищу духовную подкреплять материальной, щедро раздавая пастве пресные просфоры с изображением Агнца, испеченные с местными травами.

Трудно сказать, то ли они казались беднякам необыкновенно вкусными, то ли постоянный призрак голода делал таковым все мало-мальски съедобное, особенно полученное задарма… Но к тому году, когда Аддай Аггей овдовел, в монастыре насчитывалось уже более трехсот иноков. Мать Умары умерла через несколько дней после рождения дочери.

Голеа прибыла в Дуньхуан из Персии вместе с епископом и его женой в качестве доверенной служанки. Она охотно взяла на себя заботу об осиротевшей малышке. Это была низенькая и крайне дородная дама, каких в Дуньхуане прежде не видывали. Здесь ей дали прозвище Гора, и, когда она по своему обыкновению брела, пыхтя и отдуваясь, на рынок и обратно к церкви, все узнавали ее издалека. Такое телосложение вызвало у местных невероятное изумление; пошли даже чудесные слухи, что прикосновение Горы якобы дарует силу, что женщина с грудями, точно горбы верблюда, умеет вызывать дождь, и прочее. И то сказать, местный люд поголовно был тощ и высушен до предела.

Аддай Аггей, безутешный после смерти супруги, с головой погрузился в дела церкви и вторично в брак не вступал. С единственной дочерью он обращался как с великой драгоценностью. Воспитательница, которая вот уже семнадцать лет присматривала за девочкой, относилась к бедной сиротке (тем более одинокой, что отец ее вечно был занят высокими материями) как к родной дочери и кудахтала над нею, как курица над выводком.

Удивительная красота девушки, невероятно похожей на покойную мать, стала для отца и огромным счастьем, и утешением. Но она привлекала к Умаре ненужные взгляды и могла оказаться опасной. Епископ постоянно пребывал настороже, мучимый тревогой. Нередко по ночам он, затаив дыхание, прислушивался под дверьми комнаты Умары, чтобы убедиться: она мирно спит в своей постели; ему мерещилось, будто кто-то вломился в дом с целью похитить его главное сокровище. На Шелковом пути все, что блестело, рано или поздно становилось объектом пристального внимания искателей удачи. Любой купец или нищий бродяга мог оказаться соглядатаем какой-нибудь шайки. Особо отчаянные нападали и на караваны, хотя там всегда была хорошая охрана. А вот более слабые действовали исподтишка, предпочитая высматривать легкую добычу. Такой добычей могли оказаться и люди, за которых удалось бы взять хороший выкуп. А не удастся — так люди тоже бывают товаром, тем более красивые девушки.

Аддай Аггей по-настоящему боялся не за золото и убранство храма, а за жизнь любимой дочери, но никогда не говорил этого вслух. Быть может, из суеверного страха приманить тем самым беду, но также и не желая пугать Умару. В любой из жизненных ситуаций епископ не проявлял беспечности. К слову сказать, действовал он до крайности радикально; кое-что из предпринятого епископом в любой момент могло навлечь на него преследование властей империи Тан.

Следовало соблюдать большую осторожность, поэтому о своих планах епископ никогда не говорил, например, с Центром Равновесия, главой буддистской общины Дуньхуана, хотя и поддерживал с ним почти дружеские отношения. Кое о чем определенно следовало молчать. У добрейшего Центра Равновесия могли иметься свои, совсем иные… интересные планы. Порой епископ приостанавливал тайную деятельность, но страх вновь подхлестывал его. Тем более что внезапно над маленькой общиной нависла угроза исчезновения. Из Нибиса в Дуньхуан перестали прибывать деньги. Все, что оставалось после постройки монастыря, уходило теперь на организацию охраны церкви и прилегающих к ней зданий. О дальнейшем продвижении несторианства в Китае Аддай Аггей теперь не мог и помыслить. Епископ не знал, что случилось в духовном центре, — известий оттуда не поступало. Но смириться с крахом дела всей жизни было бы не в его характере.

Оставалось добыть деньги самому. То и дело он повторял себе, что риск слишком велик, чистая авантюра! Тем не менее продолжал начатое. Он боялся предательства монахов, выполнявших поручения. Что помешает им за несколько монет выдать его китайским властям? Но кто-то должен был работать. Епископ сделался подозрителен, доверяя лишь особо приближенным, да и тех многократно испытывал на преданность.

Единственный и балованный ребенок, Умара устала от чрезмерной опеки и жаждала уединения, которое нравилось ей с детства и которого так мало ей предоставляли. Проявления отцовской заботы и нарочитого беспокойства все сильнее тяготили юную девушку.

— Ты одна? Мне показалось, я слышала разговор… Ты знаешь, как строго твой отец запрещает общение с незнакомцами! — ворчала воспитательница.

В это время дня фруктовый сад несторианского монастыря источал особенно приятный и сладкий аромат. Закат был безмятежен, не шевелилась ни единая травинка.

— Разве ты видела кого-нибудь? Да здесь никогда никого не бывает! — Сердце девушки забилось чаще, но она старалась не показать волнения. Умара впервые лгала своей воспитательнице.

А сколько раз ей твердили, что ложь — один из самых тяжких грехов в мире… и вот она впала в него, даже не поколебавшись! Никогда, никогда в жизни она не выдаст мальчика с грязными волосами и обезоруживающей улыбкой, который тронул ее до глубины сердца, признавшись, что у него нет места для ночлега. Тем более воришка персиков наверняка согласится поиграть в мяч…

На следующий день в назначенный час мальчик сидел на той же ветке персикового дерева, что и накануне.

— Привет, Пыльная Мгла! Как ты точен! — Умара очень обрадовалась, что ее приглашение было принято.

— Здравствуй, Умара. Твоя воспитательница не сильно ругалась вчера?

— Мой отец вечно трясется, что со мной что-нибудь случится! — мрачно ответила девушка.

— Мне проще, у меня родителей вообще нет… — грустно вздохнул ее новый товарищ.

— Ты круглый сирота?

— Я брошенный. Пришлось самому как-то устраиваться. Ничего, на рынках всегда можно подзаработать! Надо только угождать торговцам, тогда они зовут помочь раскладывать товар или охранять его, пока хозяин отойдет, хе, помочиться…

— Ловкий ты парень!

Он довольно заулыбался.

— Во что будем играть? — Его черные глаза лукаво сверкнули.

Мальчишка забавно шмыгнул приплюснутым носом с чуть вывернутыми наружу ноздрями и ловко спрыгнул с дерева.

Вместо ответа Умара вынула из кармана круглый кожаный мячик, набитый тряпьем, и метнула его в небо. Она хитро рассчитала бросок, чтобы мяч приземлился по ту сторону стены, так что пришлось бы непременно перелезать. Так и вышло. Мальчик помог ей перебраться, подставив спину.

Впервые в жизни Умара украдкой выбралась за пределы дома, за стену, окружавшую сад, и тем самым нарушила строжайший отцовский запрет. Она испытывала сложное чувство: смесь радости и страха, которые постепенно перешли в безудержный восторг. Однако тревогу из-за того, что она осмелилась на открытое непослушание, все же никак не удавалось изгнать из мыслей или запрятать поглубже.

— Я раньше никогда не выходила за стену! — воскликнула она почти жалобно.

— Надеюсь, у тебя не будет больших неприятностей? — приподнял брови Пыльная Мгла.

Вместо ответа она решительно развернулась спиной к саду и со смехом понеслась по улице, уходящей через город на север. Умара бежала, словно юный зверек, вырвавшийся из клетки и внезапно опьяневший от свободы.

Приняв это за игру, Пыльная Мгла рванулся бежать за ней; так они и мчались — прямо через рынок и дальше.

На них изумленно глядели купцы, торговавшие самыми драгоценными товарами Запада, стоившими целый слиток золота или отрез шелка. Здесь были миндаль и нефрит; зеленый порошок глауберовой соли; пурпурная тушь для подводки глаз, полученная из моллюска мурекса; краска индиго; душистая вода с ароматом нарцисса, цветка — талисмана торговли… В Китае посчитали бы глупцом того, кто на Новый год осмелился бы пренебречь обычаем и не украсить нарциссами прилавок… Тут и там в кожаных чашах были выставлены бесценные благовония — их аромат плыл в горячем воздухе. Чтобы приобрести щепотку такого снадобья, приходилось отдавать купцам цену двух барашков. Тут был и торговец асбестом: эти тонкие волокнистые пластины, похожие на спрессованную шерсть, привозили из Персии.

— Это шерсть какого животного? — то и дело спрашивали прогуливающиеся покупатели, с удивлением разглядывая и щупая необычный материал.

— Это волосы саламандры! Если сделаете из них рубаху, сможете пройти через стену пламени и не обожжетесь! — пояснял перс на безупречном китайском.

Дети мчались, громко хохоча и размахивая руками, то и дело наступая кому-то на ноги и кого-то толкая, между пирамидами арбузов, грудами персиков и винограда, стенами из тыкв, свеклы и огурцов, уложенных прямо на землю, а толпившийся народ оглядывался и чертыхался им вслед.

Свобода словно окрылила Умару.

Она неслась так быстро, что Пыльная Мгла даже испугался потерять девушку из виду.

В конце широкой улицы, образованной двумя рядами плотно стоящих домов, среди кухонных запахов и звенящих отовсюду криков детей и хозяек, они наткнулись на стадо коз, перегородивших проход и громко блеявших, пока косматые пастушьи псы пытались направить их в нужную сторону.

— Осторожнее, Умара! Придется прыгать! — весело крикнул мальчик.

Он сделал ловкий прыжок в сторону и выскочил на свободное пространство. Умара, не имевшая жизненной закалки приятеля, последовала за ним на четвереньках, расталкивая животных плечами. Окончательно зажатая между двумя козами, девушка поднялась на ноги, хохоча. Пыльная Мгла поспешил ей на помощь.

— Ты не ушиблась?

Она даже не потрудилась ответить и, едва выбравшись из стада, снова бросилась бежать.

Безумная гонка через весь город привела их в предместья, а потом они оказались среди каменистой безлюдной местности, у самого подножия скалы, где остановились, потому что дальше бежать было некуда. Оба запыхались и переводили дыхание, посматривая друг на друга.

— Я тебя наконец поймал! — засмеялся Пыльная Мгла, чуть придержав ее руку.

— Будь я ящерицей, ты бы никогда меня не поймал, я бы взобралась вон туда! — Она ткнула пальцем, указывая на каменную стену, верх которой невозможно было рассмотреть, стоя здесь, внизу.

— Я, конечно, не ящерица, но полагаю, есть и другие способы решить эту проблему! — подмигнул мальчик, тоже на что-то указывая пальцем.

Чуть выше их голов виднелся конец веревочной лестницы, позволявшей подняться на уступ, чей край огораживался деревянным парапетом с вырезанными на столбиках фигурками.

— Смотри, как красиво! Должно быть, там, наверху, спрятаны сокровища! Спорим, ты сможешь взобраться туда так же быстро! — добавил мальчик, уже хватаясь руками за нижнюю перекладину подвесной лестницы. Гибкий и ловкий, как кот, Пыльная Мгла стремительно полез наверх и вскоре уже стоял, перегнувшись через ограждение. — Видишь, это совсем легко. Давай, я тебе помогу!

Мальчик протянул руку девушке, которая уже карабкалась следом.

Уступ представлял собой площадку не более четырех шагов в ширину и двадцати в длину, похожую на настоящий балкон благодаря ограде. Сюда не выходило ни одной двери или окна, будто бы единственным назначением площадки была возможность взглянуть с высоты на песчаные дюны, тянувшиеся за горизонт. На землю с нее осыпалось несколько камней, прочертив по откосу тонкие пыльные следы, а внизу вздымая целые облачка.

— Никогда не смотрела на пустыню с такой высоты! Сколько же там дюн! Как красиво! — ахнула потрясенная Умара.

— Я пришел оттуда. Я родился в Турфане, так мне сказали, но родителями были китайцы. Там другой оазис. Он больше, чем Дуньхуан. Туда надо идти несколько месяцев, все время на запад. С тех пор как я остался один, песчаные дюны — самое знакомое мне место, — задумчиво произнес мальчик.

— Пыльная Мгла… из Турфана.

— Меня отдали в помощники резчику нефрита, когда же мне исполнилось шесть лет, я сбежал от него. Он меня бил.

— Ты учился резьбе по нефриту?!

— Я видел, как его полировали на вращающемся станке, присыпая специальной крошкой. Эта работа требует больших усилий, ведь резчик трудится над бессмертным камнем!

— Мой папа всегда говорит, что бессмертен только Единый Бог.

— Жаль, что тебя там не было, — улыбнулся мальчик.

— Как это возможно: жить в одиночестве, когда тебе всего шесть лет, и ты даже покинул приемную семью?

— Я же выжил! Зимой, например, всегда можно забраться в хлев, там согревают животные. Летом достаточно устроиться в тени дерева, можно спать просто под звездами… — рассказывал мальчик весело и легко.

— Воистину, потребуется много тысяч дюн, дабы усмирить радость жизни и бодрость духа Пыльной Мглы! — Произнесенный девушкой комплимент оказался неожиданно цветистым. — Хорошо, что нам делать теперь, когда мы сюда забрались? Ты сулил мне сокровища! — потребовала ответа Умара, рассчитывая на продолжение игры.

— Терпение! Я уверен, мы не зря сюда карабкались…

— На этой площадке ничего, кроме камней! — надула девушка губки.

— Эти камни и известь значат, что стена возведена, чтобы скрыть вход в пещеру.

Умара округлила глаза в изумлении, а Пыльная Мгла поковырял стену пальцем, а потом постучал несколько раз повыше, пониже, чуть правее и левее, словно проверяя массу камня на прочность.

— Эта скала поддельная. Прямо тут и надо искать!

— Откуда ты знаешь? — еще сильнее удивилась Умара.

— Там, где я стучал, не камень, а раскрашенная глина: это маскировка, ложная скала. Послушай сама! — Мальчик снова постучал по стене согнутым пальцем. Раздался глухой звук, словно негромкий барабан отозвался на его призыв. — Я уже встречался с такими штуками. Я не раз зарабатывал на еду, поработав киркой и мотыгой на крестьян. Они тоже строят себе дома на зиму в скалах, устраивая пещеры! Если обмазать стену глиной, смешанной с соломой, можно заделать вход так, что со стороны вовсе ничего не будет видно. Пещера прямо здесь! — решительно завершил он рассказ и неожиданно подпрыгнул.

Резкий удар ногой — и стена будто взорвалась, осыпаясь кусками на скальную террасу. А на месте сплошной поверхности открылась лазейка внутрь.

— Вот это да! — Умара только руками всплеснула от восторга.

Расширив отверстие так, чтобы влезть в него (по силам и ребенку, ведь саманный слой в этом месте оказался совсем тонким), Пыльная Мгла проскользнул внутрь, а за ним тут же последовала сгоравшая от любопытства Умара.

— Невероятно! Это же настоящая библиотека! — воскликнул пораженный мальчик.

— Ты прав… Чудеса! — пробормотала Умара, останавливаясь рядом с приятелем.

Они не верили своим глазам, настолько причудлива была представшая перед ними картина.

В темном помещении, освещенном лишь лучами солнца, проникавшими в только что пробитую дыру, оказались целые горы свитков. Там хранились рукописи самого разного рода, большие и маленькие, длинные и короткие, плотно намотанные на палочки-основания и сложенные, как дрова в поленнице. Некоторые из свитков скреплялись шелковыми лентами, сохранность других оберегали бамбуковые футляры.

Пыльная Мгла с трудом вытащил небольшую стопку и вынес на террасу, чтобы получше рассмотреть добычу. В его руках оказалось четыре свитка. В солнечном свете три из них были белыми, как слоновая кость, а четвертый от времени пожелтел на краях.

— Это наверняка какие-то важные рукописи! — восхитилась Умара, знакомая с подобными рулонами текстов на сирийском, — отец изучал и комментировал такие, а три монаха-переписчика усердно переводили на китайский, чтобы донести местному населению учение Нестория.

Умара выбрала особенно роскошный футляр, перевязанный дорогой лентой, и аккуратно начала разворачивать полосу бумаги, в самом начале которой открылось изображение прекрасной богини. Фигура ее складывалась из изящных белых завитков на карминно-красном фоне, а вокруг художник изобразил три черных облака в золотом сиянии.

— Похоже, это священный буддийский текст. Как-то раз папа показывал мне похожие, — объяснила девушка.

— Кто его написал?

— Понятия не имею! Ясно, что он принадлежит тайной библиотеке пещерного монастыря. Того, что в пустыне, поодаль от оазиса. Его называют монастырем Сострадания, мой папа знаком с настоятелем. Однажды он объяснил мне, что большинство буддийских монастырей Шелкового пути прячет ценности, чтобы их не разграбили разбойники.

— Но здесь же нет ничего, кроме книг! Ни золота, ни серебра!

— А ты разве не слыхал, что для буддистов нет большей ценности, чем священные слова Будды? — спросила Умара, погружаясь в свои мысли.

— Да-а-а… Может быть. В доме резчика по нефриту была статуэтка Будды — для нее сделали разукрашенную нишу в стене комнаты и каждый день возжигали перед ней масляную лампадку.

Умара осторожно вернула прекрасный свиток в футляр.

— В жизни еще не видела такой красоты… но думаю, пришло время возвращаться. Моя воспитательница и папа, наверное, сходят с ума!

И в самом деле, солнце клонилось к закату. Прошло уже часа три, как они с Пыльной Мглой перебрались через стену епископского сада. Пора спешить назад, через весь Дуньхуан.

Пыльная Мгла вновь забрался внутрь тайного хранилища книг, чтобы вернуть драгоценные свитки на место. Затем, выбрав камень побольше из рассыпанных по террасе, он постарался кое-как заткнуть пробитую в фальшивой стене дыру, чтобы отверстие не было заметно издалека.

Вернувшись к саду, из которого веяло сладким ароматом персиков, вконец измотанные стремительным бегом дети стали прощаться.

— Благодаря тебе, я смогла наконец увидеть Дуньхуан и бесконечную пустыню, — серьезно произнесла Умара, взяв мальчика за руку.

— Тебе понравилась наша вылазка?

— Не более, чем твое общество, Пыльная Мгла! — с улыбкой ответила она.

Темные глаза на чумазой мальчишеской физиономии сверкнули от удовольствия.

— Пообещай, что никому не расскажешь про свитки буддистов, — добавила девушка. — Это вовсе не игрушки для легкомысленных детей вроде нас с тобой!

— Я сохраню нашу находку в тайне! — пылко воскликнул мальчик. — Клянусь, Умара! Чтоб мне сдохнуть!

Умара чуть коснулась горячими влажными губами губ приятеля. Такая милая и нежная! Впервые в жизни не успевший познать плотских радостей Пыльная Мгла ощутил, как по ногам побежали странные мурашки, а в паху возникло непривычное напряжение. Он помог девушке взобраться на стену и с сожалением проводил взглядом мелькнувший подол яркого платья.

Представ перед отцом, Умара испытывала сильное смущение. Заплаканная Голеа бросилась к ней и начала ощупывать, словно желая убедиться в целости подопечной.

— Где ты пропадала, Умара? — строго спросил Аддай Аггей.

— Бегала за мячом. Он упал за стену сада, и я пошла его искать. Я уже не ребенок. Сама могу решить, что мне делать! Прекратите обращаться со мной, как с маленькой, — на одном дыхании выпалила она.

Лицо Аддая Аггея было бледнее белоснежной шерсти его безрукавки, украшенной на груди несторианским крестом и сирийскими буквами «альфа» и «омега». В ответ на слова дочери он буквально взорвался, дав выход страху и гневу:

— Разве я не говорил, как опасно тебе выходить за границы наших владений без охраны?! — Ухватив дочь за плечи, он затряс ее, как персиковое дерево.

— Не видела я никаких опасностей! — упрямилась Умара, вырываясь из отцовских рук. Знакомство с Пыльной Мглой пробудило в ней жажду свободы. — Ты заточил меня здесь! — объявила она отцу.

— Умара, твой отец переживает за тебя, и не без веских причин! Твоя беспечность непростительна! Отныне никаких побегов! — распекала подопечную Голеа.

— Какие еще причины? — буркнула Умара, смахивая навернувшиеся на глаза слезы.

Стоило воспитательнице открыть рот для ответа, Аддай Аггей жестом прервал ее, призывая к сдержанности. Раскрывать перед дочерью истинную причину своих страхов ему вовсе не хотелось. Шагнув к Умаре, епископ ласково приобнял ее:

— Да защитит тебя Единый Бог, любимая моя девочка. Пусть Христос, совершенный человек, рожденный Марией, послужит тебе примером!

И Умара, прижавшись к отцу, снова почувствовала себя ребенком.

— Если бы ты знала, как я дорожу тобой, милая моя! Не делай так больше! Я просто умру от беспокойства! — шептал Аддай Аггей, незаметно для дочери с облегчением отирая вспотевший лоб.

Умара не отвечала. Ее прекрасные глаза были закрыты, нос плотно уткнулся в серебряно-золотое шитье на безрукавке отца. Сейчас она вспоминала уходившие в бесконечность песчаные дюны пустыни, которыми любовалась вместе с Пыльной Мглой с балкона, где в тайне хранились бесценные рукописи.

Неужели ей не суждено узнать, что там дальше, за пустыней? Другие оазисы и другие миры, другие сады — само собой, величественнее и прекраснее того сада, в котором она выросла и где любой ценой хотел удержать ее отец!

Она думала и о множестве книг, спрятанных в темноте пещеры. Что это был за свиток с буддийским текстом и красивыми картинками? Какие истории он готов поведать? Какие дальние страны описывает? Нет сомнений, в нем изложены чудесные легенды о мирах, еще более волшебных, чем те, что начинаются за границей пустыни! Достаточно было одного взгляда на изящество и точность каллиграфии, на великолепие рисунков — они говорили сами за себя!

И все это пряталось там, подобно скрытому от глаз манящему к себе саду!

Открытие свое Умара, конечно, сохранит в тайне. Никому в целом свете не расскажет она о том, что видела сегодня, — даже обожаемому мудрому отцу.

Намеченная беседа императрицы У-хоу с Безупречной Пустотой приобрела для нее тем большую важность, что все сразу пошло не так, как надо.

С момента пробуждения у нее чудовищно, до тошноты, болела голова, что случалось не реже раза в неделю. Огненные тиски сжали череп, периодически заставляя стонать от боли. Это могло продолжаться несколько дней подряд, не позволяя императрице подняться с постели и вынуждая лежать неподвижной статуей в полной темноте. Иногда поднимался жар; тогда она впадала в полубредовое состояние и порой казалась себе похороненной заживо…

Этим утром, несмотря на большую чашку чая, заваренного с «Восемью Сокровищами» — обычно это снадобье облегчало страдания, — ей все равно чудилось, что голова вот-вот расколется на части. Императрица У-хоу с детства страдала мигренями, а бурные ночи никак не способствовали улучшению ее здоровья.

— Немой, убери насекомое долой, чтобы я его не слышала. Кажется, он забрался ко мне прямо в мозг! — прошептала она, не открывая глаз и стараясь дышать как можно легче и тише.

Тот, кого звали Немой, исполнил распоряжение и ловко прицепил крошечную клетку за поднятой ставней выходившего в сад окна.

С тех пор как У-хоу стала официальной супругой Гао-цзуна, она никогда не расставалась с любимым сверчком. Насекомое сидело в маленькой круглой клетке из бамбука, которую носил доверенный слуга императрицы, этот самый Немой.

Внешность его была необычна, и первым делом бросалась в глаза прическа: большая часть головы гладко выбрита, а на макушке длинные густые черные волосы собраны в конский хвост, обвивавший затылок. Слугой императрицы был поразительно высокий тюрко-монгол — гигант, возвышавшийся над любой толпой. Под его облегающей безрукавкой бугрились внушительные мускулы.

Телохранитель У-хоу лишился языка в китайском плену, после очередной кровавой стычки на границе между войсками Тан и кочевниками. Императрица присмотрела себе Немого, когда Гао-цзун проводил инспекцию трофеев, доставленных в Чанъань армией Запада.

Те были выставлены на обозрение в центральном дворе казарм, чтобы император мог первым выбрать, что пожелает, из нагромождения доспехов и оружия, сосудов из золота и серебра, драгоценностей, разложенных на коврах из шерсти или шелка. Рядом с огромным бронзовым гонгом, из которого кузнецы смогут выковать десятки тысяч наконечников для стрел, стоял прикованный к нему цепью настоящий великан с длинными вислыми усами, завитыми и умасленными, чем-то напоминавшими двух змей; казалось, змеи готовы вскинуть острые как пики головки, чтобы ужалить любого, кто осмелится подойти к пленнику близко.

— Не желаете ли выбрать для себя украшения? — обратился император к У-хоу, обнимая супругу за талию.

— Но из всех трофеев только он представляет хоть какой-то интерес! — возразила та, простирая руку к тюрко-монголу, головы на две превосходившему императора ростом.

— Ваше величество, это чудище зарубило девятерых наших солдат тремя ударами сабли! — забеспокоился командующий армией Запада, удивленный выбором У-хоу. — Мы могли бы казнить его на месте, но предпочли укротить силача и в качестве наказания вырвали ему язык. По крайней мере, он перестал изрыгать ругательства и оскорбления. Он опасен, очень опасен. Взгляните только на мускулы… — Командующий указал на покрытые татуировками и шрамами, толстые как древесные стволы руки исполина. — Мы приковали его к тяжелому гонгу, ведь он настолько свиреп, что я сомневаюсь, стоит ли оставлять его в живых! Но даже и сейчас я бы не советовал приближаться к нему! — Выпалив эти доводы, военачальник наконец умолк, чтобы перевести дыхание.

У-хоу с подчеркнутой нежностью и обожанием взглянула на своего супруга, складывая губы в капризно-просительной улыбке. Всякий раз, желая добиться чего-либо от императора, она пользовалась своей особой ужимкой, не забывая и о том, чтобы меж губами чуть заметно мелькал кончик языка: это вызывало у Гао-цзуна весьма приятные воспоминания и мысли. Император Китая, который считался твердым, как железо, когда речь шла об исполнении обещаний, гордо выпячивал грудь, едва уловив этот намек на желанное удовольствие.

Однако сейчас потрясенный ростом пленника император Гао-цзун едва ли заметил за губами супруги тень инструмента, который лишь несколькими часами ранее ощущал на своем теле, раскинувшись на шелковом белье и чувствуя, как его плоть восстает, словно кобра-нага.

— Желания императрицы — закон! Человек без языка принадлежит ей! — объявил император, и никто, конечно, с ним не стал спорить.

Так Немой поступил в услужение У-хоу, и она быстро оценила преимущества постоянного присутствия рядом этого мужчины. Окружающие привыкли и очень скоро вовсе перестали замечать его, ошибочно полагая: раз у парня нет языка, тот не способен передать госпоже чужие слова. На деле же У-хоу довольно быстро обучила верного слугу основам китайской грамоты и выдумала целый язык жестов, позволивший им общаться. Уже через несколько месяцев чужеземец освоился с этими способами изъясняться, и между императрицей и ее рабом установилось вполне надежное понимание. Немой отнюдь не был глух, и У-хоу получила прекрасную возможность узнавать о кознях и интригах своих недругов. Не раз перед ней открывались постыдные тайны двора, из которых можно было извлечь немалую выгоду.

Сегодня утром У-хоу приказала Немому вынести сверчка из комнаты, поскольку издаваемые насекомым звуки усиливали ужасную головную боль, всякий раз начинавшуюся с кошмара. Этот сон преследовал У-хоу с тех пор, как она стала священной императрицей Китая.

Кошмар всегда был одинаков: на воплотившуюся в следующей жизни в крошечную мышку У-хоу охотился гигантский кот с глазами, как у прежней императрицы. В миг, когда острые когти хищника вонзались в ее маленькое беззащитное тело, У-хоу просыпалась в холодном поту, с криком ужаса. Иногда сон являлся в те ночи, когда она делила ложе с императором Гао-цзуном. Тот спрашивал, что могло ей присниться, но У-хоу наотрез отказывалась описать супругу свои кошмарные видения. О них она могла говорить лишь с Немым.

Уже восемь часов кошмар неотступно преследовал ее, — и все из-за известия, принесенного Немым: госпожа Ван по-прежнему находится в императорском дворце, хотя и под замком, в нескольких шагах от комнаты, где держат наложницу по имени Прекрасная Чистота. Даже если их осудили и лишили всех привилегий, обе оставались поблизости. У-хоу не решилась напрямую заговорить об этом с Гао-цзуном, поскольку не знала наверняка, не сам ли он приказал так устроить. Ей лучше, чем кому-либо при дворе, был известен нерешительный характер супруга; она знала, что император ненавидит радикальные меры и всегда старается уладить любые дела, не принимая бесповоротных решений. У-хоу воспылала решимостью избавиться от присутствия во дворце двух ненавистных женщин. Сперва, однако, ей следовало посоветоваться с лучшим знатоком кармических законов — Безупречной Пустотой, почтенным настоятелем монастыря Познания Высших Благодеяний, за которым она уже отправила гонца в Лоян.

Императрица полагала, что уж настоятель-то сумеет точно оценить и взвесить все обстоятельства ее жизни и рассчитает, как на нынешний момент выглядит ее перспектива последующих воплощений. Надо припомнить, нет ли у нее еще хотя бы небольшого запаса заслуг во избежание фатального ухудшения кармы из-за намеченных сомнительных действий.

К тому моменту, когда У-хоу вошла в небольшую гостиную, расположенную в части императорского дворца, обычно называемой «Великие Внутренние Покои», где уже ожидал ее Безупречная Пустота, голова у нее просто раскалывалась; глаза покраснели настолько, что собеседнику могло показаться, будто императрица горько и долго рыдала.

Настоятель заранее разложил на низком столике Четыре Сокровища Изысканного Отдохновения: лютню, обвитый лентами каллиграфический свиток и кисти для письма, книги, а также шахматную доску. Когда вошла императрица, монах встал. На нем была серая хламида из грубой шерстяной ткани, туго собранная на талии черным кожаным поясом, концы которого свисали за спиной.

— Уже давно великое учение Махаяны прославлено за пределами Лояна! Я преклоняюсь перед ним и лишь потому осмелилась обратиться к вам с просьбой удостоить меня личной беседы. Ведь только с человеком несравненной мудрости я могу обсудить одно очень волнующее меня деликатное дело! — нежно проворковала императрица.

— Охотно приложу все мои способности, чтобы помочь, — поклонился старый монах, который казался изможденным и тощим в пышной дворцовой обстановке, стоя возле золототканых парчовых занавесок, — он выбрал это место, чтобы в ожидании императрицы полюбоваться на красивый, окруженный мрамором пруд под окнами, где плавали красные карпы с белыми и черными пятнами.

— Речь идет о моей карме!

Безупречная Пустота с интересом взглянул на императрицу.

— Большая Колесница является верным союзником империи. Я всячески рад услужить вам! Но я не знаю заранее, ваше величество, смогу ли разрешить ту или иную проблему, если дело касается столь тонкого предмета, как карма, — почтительно, но с большим достоинством ответил буддийский наставник, низко опуская в поклоне бритую макушку.

— Наставник Безупречная Пустота, что грозит карме того, кто был вынужден сотворить злое деяние, действуя во имя высших интересов?

Знаток Большой Колесницы пристально вгляделся в лицо императрице, выдержал солидную паузу и только потом заговорил:

— Учение Чань не отвергает парадоксов. Путь просветления бывает извилист. Я знаю одного очень старого монаха, который без колебаний рассказывал о том, как во имя необходимости, чтобы получить просветление, «совершенно удалился от Будды».

— Ваши слова успокаивают меня! — сдержанно вздохнула императрица, стараясь не выдать, насколько велика ее личная заинтересованность.

Великий наставник прокашлялся, исподтишка разглядывая собеседницу. Ее прекрасные глаза были так невинны, она выглядела совсем юной и хрупкой. В гостиной на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием четок в руках учителя дхьяны. Он прекрасно знал: чтобы «истина коснулась губ собеседника», необходимо проявить терпение и выжидать, — тишина становится оглушительна и невыносима, тогда все выходит наружу. И разумеется, У-хоу не выдержала.

— Я ищу просветления! — воскликнула она неожиданно резко и страстно.

Безупречная Пустота не отвел спокойного, внимательного взгляда.

— Знаю, в споре о способах достижения просветления вы отстаивали позицию «скорых», а не тех, кто призывает к «постепенности» долгой практики упражнений, чтобы подготовить свой дух к озарению. Я могла бы выслушать тех и других, но имею возможность услышать лишь вас. Что вы об этом скажете? — добавила она как бы между прочим, словно желая всего лишь заполнить образовавшуюся паузу в разговоре.

Это был известный среди буддистов спор о «скором» и «постепенном» продвижении к просветлению, и отношение к нему разделяли два духовных течения. Первое брало за основу трансцендентальную медитацию; конечной целью ее приверженцев было достижение пустоты в голове медитирующего, полная остановка мыслей, — для того, чтобы «скоро» вспыхнуло озарение и открылись пути Познания, как если бы с глаз внезапно упала пелена. Другое течение, распространенное среди индийских йогов, основывалось на постоянной и усердной практике, в ходе которой осваивались описанные в канонах изощренные позы, неукоснительно соблюдались ритуалы, доступные лишь посвященным и подготовленным; таким образом, шаг за шагом, человеческий дух восходил к Пробуждению.

— Просветление приходит внезапно, как шторм на море, — когда его меньше всего ждешь, будто из ниоткуда… Мой гораздо более достойный коллега монах Хунь-ян собирается написать на эту тему прекрасную проповедь! — Настоятель Лоянского монастыря пока не мог уловить, к чему клонит императрица У-хоу, и мысленно призвал себя к терпению.

— И как будет называться его проповедь?

— Проповедь «Сутры Возвышения». Она раскрывает Четверо Высоких Врат для духа.

— Поразительно! Как бы я хотела услышать ее! Но как открыть эти Четверо Врат, о достопочтенный наставник? — с неподдельным интересом спросила императрица.

— Создав внутри себя пустоту. Без малого двадцать лет потребовалось мне, чтобы освободиться от всех мерзостей, препятствующих возвышению духа! — тихо произнес Безупречная Пустота.

Понять бы только, что собирается предпринять императрица! Произнесенная им фраза выражала главный постулат написанной им «Сутры последовательности чистой пустоты», которую он всем сердцем желал распространить как можно шире и сделать достоянием всех приверженцев Большой Колесницы. И кто, как не императрица, мог бы ему в этом помочь?

— Я на грани совершения кармического проступка, который может быть осужден как аморальный, тогда как цели мои праведны! Хорошо это или плохо? — внезапно спросила императрица.

— О каком именно проступке вы говорите? — суровость в тоне встречного вопроса выдавала властность и резкость, которыми ее собеседник славился в монастыре.

Ни за что на свете У-хоу не желала признаваться, в чем дело.

Еще бы, ведь она обдумывала убийство.

— Ну, скажем, речь идет о деянии, которое я должна совершить во имя высших интересов… и причина, побуждающая к действию, объединяет нас с вами! — пробормотала она.

— Могу ли я узнать, какова эта причина или высшие интересы, которые мы с вами разделяем? Вы правите великой империей; я же смиренно пытаюсь управлять сознанием! — с нарочитой скромностью произнес монах.

— Должно быть, мне не удалось найти верные слова… Скажем, речь идет о высших интересах совершенно особого рода! Это касается вашей императрицы, ее будущего, но в то же время и миллионов сознаний, к которым вы обращаетесь!

То, что императрица ходила вокруг да около, не особенно нравилось Безупречной Пустоте.

— Вижу, предмет нашей беседы не терпит отлагательств, — произнес он, поджав губы.

— Помните, что я глубоко привержена Учению: при любых обстоятельствах, при любом повороте событий… — горячо заговорила У-хоу.

— Истинное счастье, когда императрица Китая не прячет приверженность благородной истине Будды под шелковым покрывалом. Это идет на пользу Учению.

— Но необходимо, чтобы карма императрицы не пострадала после… того деяния, которое она не вправе обсуждать с наставником Безупречной Пустотой!

— Если я правильно понимаю, вы нуждаетесь в моем ходатайстве?

— Вы все прекрасно поняли!

— Как вам известно, каждый сам в ответе за свои поступки! Таково Учение.

— Да! Но я хотела бы обрести уверенность, что следую по Пути истины!

— Если вы утверждаете, гм… что ваша конечная цель, гм… законна и направлена на достижение Пути истины, которому вы уже следуете… и если ваш поступок в будущем будет иметь положительные последствия… что ж, это означает, что вы строите хорошую карму. По крайней мере, такова теория созревания действия, — несколько отстраненно, опустив глаза, произнес прославленный учитель дхьяны.

При этих словах У-хоу издала глубокий вздох облегчения.

Безупречная Пустота сказал именно то, что она надеялась услышать.

С точки зрения божественной миссии, каковой облечена императрица, окончательное устранение угрозы в лице ее соперницы выглядело благодеянием, просто обязанностью! Так созревало действие: намерение питало карму, диктуя определенные решения со всеми их последствиями.

Испытывая колоссальное облегчение, У-хоу уже сожалела, что пришлось посылать так далеко, в обитель Лоян, удаленную от Чанъаня на восемьсот ли столицу Востока, чтобы задать наставнику Большой Колесницы вопрос, ответ на который представлялся теперь столь очевидным и простым.

Со своей стороны, Безупречная Пустота не мог не гадать, отчего супруга Гао-цзуна обратилась вдруг к нему, бросив все другие дела? Едва ли ее настолько волнуют абстрактные понятия, связанные с постижением Истины…

— Я хотела бы содействовать развитию вашего монастыря! Вы не зря потратили время и получите все, о чем бы ни попросили! — заявила императрица.

Надо сказать, что династия Тан всегда проявляла щедрость, когда дело касалось материального облагодетельствования буддийских монастырей. А их настоятели весьма ценили подобное отношение и отнюдь не пренебрегали дарованным имуществом.

Издавна существовало соперничество буддизма и конфуцианства, пусть даже оба мировоззрения проповедовали терпимость к иным учениям. То одни, то другие брали верх с приходом той или иной династии. Но проповедники Большой Колесницы во все времена прекрасно понимали, на какие рычаги надо жать, поддерживая союз с императорской властью. Поэтому, несмотря на более глубокие корни конфуцианства в этих землях, с момента своего появления здесь буддизм никогда не отступал в тень.

Опасность возникла, когда в 626 году был издан указ императора Ли-юаня, подготовленный его советником, конфуцианцем по имени Фу-юй: всем ста тысячам бонз и монахинь, проживавших в крупных махаянистских обителях, предписывалось немедленно вступить в брак. Тогда масса чиновников-буддистов во всех государственных учреждениях, вплоть до высших сфер управления, сумели предотвратить святотатство, тихо сведя дело на нет.

Все чаще приверженцами Большой Колесницы становились по-настоящему богатые люди, делавшие серьезные вклады в монастыри. Порой они, собравшись к преклонному возрасту найти покой в одном из них, отписывали монастырю все имущество. Поэтому Безупречная Пустота воспринял предложение императрицы как должное.

— Ваша любезность выше всяких похвал. Возможно, нам пригодился бы добротный шелк для церемониальных знамен. Мои ризничие так и не сумели найти хоть один подходящий рулон на рынках Лояна, — с улыбкой ответил достопочтенный настоятель.

— Вы получите шелк в следующем месяце! — немедленно пообещала У-хоу. — Это будет официальный дар от императрицы Китая!

Возвращаясь в свои покои, она раздумывала, как бы заполучить у императора Гао-цзуна втрое больше шелка, чем необходимо Безупречной Пустоте.

Едва войдя в свою комнату, У-хоу отдала короткое распоряжение Немому. Требовалось сегодня же устранить двух ее соперниц — удавить смоченным в розовой воде шелковым шнуром, который она передала слуге. Тот спокойно кивнул, словно речь шла о самом пустяковом, бытовом поручении.

— Когда сделаешь, позаботься о том, чтобы я больше не видела во дворце ни одной кошки! Включая те части дворца, где находятся кабинеты правительственных чиновников и залы для публичных аудиенций. Ты понял, ни одной кошки, Немой! — У-хоу резко обернулась к слуге и сдвинула брови, хотя тот не выразил протеста ни взглядом, ни жестом.

У-хоу требовались железные гарантии окончательного устранения госпожи Ван. А вдруг та после смерти сумеет воплотиться в кошку, которая погонится за бедной маленькой мышкой?.. Немой ухмыльнулся во весь огромный рот, демонстрируя безупречные зубы, между которыми уже никогда не мелькнет язык, а потом резкими, выразительными жестами показал, как оторвет головы животным.

У-хоу с облегчением смотрела, как он уходит. По крайней мере, у нее есть надежный, лишенный души слуга, послушный и преданный хозяйке, как свирепый пес.

Императрица прилегла на огромную кровать, откинула голову. Мучительная боль все еще не отпускала. Тогда она решила прибегнуть к другому средству и села в позу лотоса, неподвижно уставившись на пустой участок стены. Постепенно взгляд ее словно обращался внутрь, погружаясь в то полное и безграничное «ничто», которое она так стремилась себе представить.

Впервые У-хоу напрямую обращалась к Блаженному. Она просила его о бесконечном сострадании, в расчете на которое дерзнула предпринять свой решительный шаг. Пусть Блаженный сам решит, кому будет позволено одержать верх: ей или госпоже Ван!

Уж, конечно, простаку Гао-цзуну не по силам верно оценить положение дел и подчинить себе ход событий! У-хоу действует во благо Блаженного Будды: ведь он сам дал ей супруга, руку которого требуется направлять.

Разглядывая свои ладони так, будто на них вот-вот могли проступить следы крови, императрица чувствовала, как ни странно, что тревога и страх покидают ее. Ведь Блаженный, конечно же, ее не оставит! Если Безупречная Пустота понял, что ее карма устремлена к добру, разве этого не увидит сам Будда?

В тот вечер она сидела в позе лотоса, погрузившись в медитацию, когда в ее покои вошел император, пребывавший в игривом настроении. У-хоу сразу это заметила и решила незамедлительно воспользоваться удобным моментом:

— Не будете ли так великодушны, ваше величество, чтобы предоставить мне на некоторые надобности сотню рулонов шелка? — проворковала она, обращая к супругу прекрасную улыбку и соблазнительно потягиваясь всем телом.

Гао-цзун помрачнел.

— Но это же гигантское количество, а в империи сейчас отчаянно не хватает шелка! Это главное, чем мы торгуем с иноземцами, и запасы быстро иссякают! Министр шелка недавно представил мне самый тревожный доклад… — растерянно бормотал император, не отрывая глаз от манящих движений бедер своей супруги.

— Не понимаю, как это возможно, если тысячи хозяйств разводят шелкопрядов… Ведь стоит размотать один лишь кокон, чтобы получить нить, чьей длины достаточно для измерения расстояния между зимним и летним дворцами? — мурлыкала У-хоу, касаясь губ императора нежным пальчиком.

— Дорогая моя, пригласите к себе министра шелка и тогда поймете, что я нисколько не преувеличиваю, — ответил Гао-цзун, разглядывая ее грудь, выпирающую из чуть расстегнутого корсажа.

— …А еще тысячи и тысячи собирают птичий пух, на который укладывают яйца шелкопряда! — продолжала ворковать она, легко проводя рукой по ноге императора, превращая мягкое и бессильное в твердое, как клюв птицы.

— Вижу, вы хорошо разучили урок! — простонал Гао-цзун, и она на мгновение усомнилась: говорил ли супруг о поднятии плоти или о разведении шелкопряда, в котором она проявила вдруг обширные познания?

— …А сколько у нас тутовых лесов, ожидающих рачительного хозяина, как прекрасны их листья, способные прокормить крошечных личинок, которые превратятся в гусениц и соткут шелковые коконы из своей чудесной влаги!

При слове «влага» Гао-цзун воздел глаза к небу; выражение лица императора не оставляло сомнений в том, куда унеслись его мысли.

Пока его нефритовый жезл готовился излить влагу в лоно императрицы, он шептал ей ласковые слова, стараясь доставить удовольствие не только «слюной дракона»…

— Обещайте же подарить мне шелк!

Но император молча зарылся лицом в ложбинку меж грудей законной супруги, — как поступал обычно, когда дух его витал далеко от повседневных проблем.

— Как это странно… я не ощущаю росы внутри пионового бутона! — шепнул он, касаясь ее бедер и продвигаясь к заветной цели. Гао-цзун был действительно нежен и внимателен по отношению к супруге и наложницам.

— Пустяки, ваше величество! Просто я плохо спала на протяжении последних недель… — прошептала она, касаясь губами императорского уха и широко разводя ноги.

Никогда прежде не замечал Гао-цзун в прекрасных зеленых глазах У-хоу ту искры страха, которую ей не удалось утаить теперь; страха, что затаился в глубине ее души после отданного Немому приказа.

— Неужели шелк настолько вас беспокоит, что мешает заниматься любовью? В таком случае обещаю: я заставлю всех трудиться еще усерднее, чтобы вы получили то, что желаете! — в экстазе простонал император Китая.

Определенно, все женщины одинаковы: беззаботны как стрекозы, совершенно ничего не понимают в экономике и не терпят отказа. Так полагал император.

Но Гао-цзун, который вернулся к делу, интересовавшему его в этот момент больше всего на свете, и уже вводил в ее лоно горячий и напряженный член, пожалуй, тоже позволил себе забыть об основах торговли. Он чувствовал, как по телу прокатываются волны наслаждения, рождающиеся в основании спины, как поднимаются они вдоль позвоночника, как кольцами извиваются внутри живота, набирая темп для финального взрыва, который сопровождался звучным рыком, похожим на хриплый рев боевой трубы.

И этот крик наслаждения преодолел толстые стены спальни, эхом прокатившись по коридорам внутреннего дворца. Все, кому полагалось, услышали голос императора, получавшего удовольствие в покоях У-хоу. Та, как и должно, отозвалась, поддержав его возглас своим. Что также было отмечено заинтересованными слушателями.

— К чему же вам такое количество шелка? — поинтересовался вдруг император, отдыхая от наслаждений. Со способностью рассуждать к нему вернулось и любопытство.

— Я желала бы сделать подношение монастырю в Лояне. Всем известно, что там лучше всего почитают Трисвятого Будду! А настоятель Безупречная Пустота, только представьте, ваше величество, наизусть знает все сутры Большой Колесницы!

— Ваше благочестие поразительно! Не забывайте, моя маленькая У, вы не монахиня более, а императрица Китая, — с удовольствием пробормотал Гао-цзун, вновь приступая к излюбленному занятию.

— Как властителю вам надлежит прославлять и поддерживать благодеяния, дарованные Блаженным всему народу, разве не так? — спросила У-хоу, преданно заглядывая в глаза супругу.

А потом вновь заставила императора трястись от наслаждения, издавая долгий и протяжный стон, напоминавший звук «ножной флейты», которую вытачивают из бедренной кости человека, придавая ей форму раковины. На таких флейтах играют ламы в тибетских пагодах Лояна, возлагая цветы лотоса к ногам бронзовой статуи милостивой богини Гуанъинь…

У-хоу не могла удержаться от некоторого презрения к мужчине с пухлым животом, тяжело осевшему на нее, а затем простершемуся рядом. Ей было ясно, что император не способен насытиться, жажда обладания терзает его с каждым разом все сильнее и даже государственные соображения не могут принудить его к благоразумию. Тем не менее терять бдительность не стоило. Императрица не могла допустить, чтобы интерес к ней начал угасать. В ее власти было подчинить себе Гао-цзуна; как ни странно, в том и заключался секрет ее привлекательности для этого мужчины, правителя огромной страны.

Не наступил ли идеальный момент, чтобы потребовать от Гао-цзуна назвать наследником престола их сына Ли Она вместо Ли-чжуна, сына ее обесчещенной соперницы Прекрасной Чистоты? Не пора ли закрыть ту главу истории, которую У-хоу уже написала, устранив двух женщин, препятствием ставших на ее пути?

На мгновение она вдруг почувствовала отвращение к самой себе.

До каких пределов придется дойти во имя достижения конечной цели?

Чтобы подбодрить себя, она припомнила пророчество божественного слепца, сделанное великому императору Тай-цзуну, — вот уж поистине человек совсем иного масштаба, чем ее толстый супруг! Согласно предсказанию, однажды в Китае будет править женщина по имени У…

Затем, безжалостно растолкав бедного императора, она выпихнула его, полусонного, из своих покоев и повалилась на постель, чтобы наконец отоспаться.

На следующий день, около полудня, до У-хоу дошел слух, что в запертых комнатах обнаружены холодные трупы госпожи Ван и Прекрасной Чистоты, лежащие в лужах засохшей крови. Обратив лицо к глухой стене напротив кровати, она медленно и плотно закрыла глаза. Ее план начал осуществляться.

Когда мрачный как туча Гао-цзун вошел к ней, чтобы официально сообщить новость, У-хоу зашлась в рыданиях и заломила в отчаянии руки: какой ужас, она боится за собственную жизнь, в этих стенах никто теперь не может чувствовать себя в безопасности — «во дворце скрываются убийцы, о возлюбленный мой Гао-цзун!».

Император, не зная, как и утешить супругу, вознамерился подарить ей великолепный набор украшений из нефрита, входивший в число главных имперских сокровищ.

— Разве вам они не по вкусу? — удивился он, заметив, что его подарок не вызвал должной радости.

— Не знаю, чем поможет мне нефритовая побрякушка! Разве она может защитить?

— Скажите же мне, чего вы хотите, дорогая.

— Ах, может, завтра меня тоже убьют! Но, что бы ни случилось, я хочу знать, что наш сын Ли Он объявлен принцем-наследником! — прошептала она, промокая слезы и прижимаясь к супругу как бы в поисках защиты.

И император, само собой, согласился не задумываясь, не способный отказать в исполнении ее сокровенного желания: да-да, рожденный ею сын должен теперь заменить Ли-чжуна!

После таких заверений У-хоу обняла супруга, порывисто развязала его пояс, и он не стал сопротивляться ее порыву — только потому, разумеется (и кто бы посмел думать иначе!), что не желал расстраивать императрицу в столь тяжких обстоятельствах…

Чуть позже она совершила прогулку в закрытом паланкине, чтобы узнать, какие настроения царят теперь в городе. Весь Чанъань содрогался от ужаса, узнав о чудовищных убийствах во дворце императора. Пошли слухи, что убийце двух женщин отрубили нос и обе ступни.

Вернувшись в свои покои, У-хоу облокотилась на подоконник и прислушалась к пению сверчка, уже не вызвавшему у нее приступа головной боли. А потом решила, что Немой все же зашел слишком далеко.

Кто знает, что происходит в голове у лишившегося языка гиганта?

Не следовало забывать об этом, отдавая приказ об уничтожении соперниц, — ведь она ясно распорядилась всего лишь удавить обеих шелковым шнуром!

Пять Защит почти достиг цели своего путешествия.

Перед ним раскинулось знаменитое ущелье, о котором рассказывал наставник Безупречная Пустота. Можно уже было рассмотреть темные контуры ступ-близнецов, вздымавшиеся к небу и указывающие путнику, что его испытания подходят к концу. В столь поздний час Пять Защит не мог разглядеть детали, но хорошо слышал сухие хлопки реющих на ветру молитвенных знамен.

На пути ему постоянно встречалось то, что называют рлунг-рта — «волосы ветра». Длинные гирлянды привязанных к веревкам маленьких прямоугольных флажков — разноцветных, покрытых текстами мантр и астрологическими знаками, выполненными по трафарету. Они раскачивались под порывами ветра, позволяя молитвам верующих возноситься в вышину, донося содержание надписей до самых небес.

Эти гирлянды могли быть привязаны к чему угодно: к дереву или кусту, к камню, к причудливому выступу скалы, к какому-нибудь истертому временем древнему обелиску, оставленному здесь неизвестно кем. Однако вокруг ступ и наиболее важных храмов обычно сооружалась настоящая молитвенная изгородь из величественных и прекрасных даршок — развевающихся на ветру длинных знамен на крепких древках. На этих полотнищах каллиграфы обыкновенно выводили безупречные столбцы «Сутры вершины Победоносного Знамени».

Их изобилие со всей определенностью указывало на близость монастыря, даже если прочих подсказок нельзя было рассмотреть. При удачном стечении обстоятельств, можно добраться до Самье еще этим вечером.

Пять Защит быстрым шагом спустился в ущелье.

Две одинаковые небольшие ступы с круглыми каменными навершиями, «Сокровищами Вершин», установленные друг против друга у дороги, образовывали нечто вроде ворот. Они символизировали исполнение всех желаний и как бы гарантировали их воплощение в жизнь сразу по пересечении границы обители, если только путник достаточно благочестив и исполнен веры. Вокруг ступ-близнецов были сложены небольшие груды выбеленных известью камней. Их несли сюда паломники в надежде умиротворить и расположить к себе воинственных духов гор. Ведь Будда Буддой, но предстоит еще и обратный путь по опасной дороге… Поверх камней лежали головы яков и горных баранов, постепенно мумифицировавшиеся в сухом, разреженном воздухе. Пять Защит миновал останки животных совершенно равнодушно, будучи слишком занят, чтобы уделить им внимание: в его голове уже зрел план, как завладеть написанной его учителем сутрой.

Прошло уже сто два дня с тех пор, как молодой монах покинул обитель Познания Высших Благодеяний. Последнюю треть пути он прошел в полном одиночестве. Редкие встречные путники, спускавшиеся с горных плато, были пастухами-тибетцами, спешившими скрыться, едва завидев его.

Личинки шелкопряда, которые Безупречная Пустота советовал бросать в кипяток, укрепляя организм целительным отваром, кончились три дня назад.

Бесчисленные сурки кормились на горных склонах лапчаткой — единственным здесь съедобным растением; по совету наставника Пять Защит варил корешки этой травки и растирал их в кашицу. Сурки при его приближении тревожно свистели и разбегались по норкам. Их смятение, однако, было напрасным. Всем монахам Большой Колесницы строго воспрещалось убивать животных ради мяса, и нередко мучимый голодом Пять Защит даже не помышлял поймать зверька, чтобы, уподобившись местным пастухам, изжарить на костре.

К счастью для Пяти Защит, жеребец Прямо Вперед не посрамил своей репутации. Неутомимый конь, привыкший ходить по крутым склонам, сам выбирал наилучший путь. На его спине Пять Защит миновал древние леса к югу от реки Цзангпо, поднялся вдоль течения Желтой реки Хуанхэ, обогнул огромное озеро Кукунор, затем пересек «северные равнины» — гигантское каменистое плато, поросшее травами и испещренное темными точками пасущихся яков. Затем его путь пролег через долину Ярлун и далее — то вверх, то вниз, через бесконечные хребты и ущелья, чтобы нырнуть наконец в этот последний горный проход.

Вот он, монастырь.

В глаза бросалось огромное украшенное орнаментом Колесо Дхармы на вершине главного здания. По бокам от него красовались фигуры оленух: они были призваны напоминать об Оленьем парке в окрестностях Бенареса, где Блаженный впервые открыл для себя Четыре Благородные Истины. Восемь спиц Колеса представляли Пути Благородных Добродетелей: праведную жизнь и мысли, праведные слова и усилия, праведное питание и поведение, праведное восприятие и действия.

Великолепие Самье не было простой прихотью основателей. Оно стало важным условием для непрекращающейся борьбы за умы потенциальных последователей в тех краях, где древние верования не собирались уступать былых позиций. Местная вера называлась Бон, «учение людей» — в противопоставление буддизму, «учению богов». Ей не давали угаснуть шаманы, или, как их еще называли, бонпо. Они учили, что мир возник из Первоначального Яйца, из скорлупы которого на Белой Скале родились Духи Высоты; белок преобразился в Белое Озеро, воплощение женского начала, а из желтка вылупились восемнадцать птиц, которые и стали источником творения всего сущего.

Пантеон божеств этой веры стал порождением здешней суровой природы: духи имели головы яков, горных баранов и других местных животных, а некоторые представлялись как и вовсе фантастические создания: среди них был, например, и рогатый демон, выдыхающий пламя. К ним полагалось обращаться в состоянии транса, что считалось прерогативой бонпо.

Новые представления о высших силах, приносимые из более обильных и плодородных краев, постепенно проникали сюда, не вытесняя прежних богов, а пополняя старый пантеон. И первым здесь нашел себе приверженцев тантризм. Еще в Индии, соединившись с буддизмом, он способствовал рождению причудливой смеси взглядов, в которой нюансы богословской теории ушли на задний план, оставляя место практике и культу, а учение свелось к знаменитой «Сутре Лотоса», которую бережно хранили во всех монастырях Тибета.

Не найдя понимания у последователей Большой Колесницы, тантристы обрели союзников в среде исповедующих традиционный тибетский шаманизм. Хорошей иллюстрацией влияния, какое имели здесь извечные конкуренты — Махаяна и этот новый тантризм со старыми богами, — служили недавно пройденные молодым монахом кучи камней, сложенные буддийскими паломниками для задабривания древних владык гор. Противоречия легко уживались в головах местных горцев.

Однако Пять Защит, конечно, ничего этого не знал, и тайные признаки противостояния вер ничего ему не сказали. Его сейчас заботил лишь ясный намек наставника: чем выпрашивать драгоценную рукопись, лучше захватить ее силой. Значит, не стоит называть себя прямо. К чему лишнее внимание?

Он решил подождать до утра, чтобы смешаться с толпой верующих, ожидающих у ворот с разнообразными подношениями. Ему и самому было бы нелишне поднести какой-нибудь дар на содержание общины… Привязав коня к колючему стволу дерева неподалеку от ограды монастыря, он со всеми предосторожностями спустился по узкой тропе, которая вела к воротам.

Те оказались обрамлены изображениями каменных чудовищ; тела и хвосты переплетены, образуя сложный орнамент. Центр каждой из двух тяжелых створок украшала злобная маска демона с оскаленными зубами. Эти существа высечены с таким искусством, что к клыкам было страшно поднести руку: а если оживет и тяпнет?

Пять Защит рискнул потрогать только саму створку. И поймал себя на мысли, что стоит теперь с разинутым ртом и глупо глазеет на физиономии демонов: достойный финал долгого путешествия!

Из оцепенения его вывел голос, раздавшийся сверху:

— Добро пожаловать в Самье! Как тебя зовут?

В сумраке прямо над входом кто-то притаился — снизу можно было различить только зубы. Молодой монах похолодел, но тут же сообразил, что зубы вполне обыкновенные и, значит, уж точно не принадлежат демону. Приглядевшись, он увидел за воротами, под защитой колонны, смутно угадываемую в сумерках фигуру человека. Неизвестный шагнул вперед, встав против света, и теперь Пять Защит мог видеть лишь черный силуэт. Судя по всему, на голове незнакомца была шапка хорпа с широкими полями — такие носят пастухи в горах.

Юноше вновь вспомнились рассказы о демонах, любивших подшутить над чужаком, попавшим в страну Бод. О том, что в этом диком, загадочном краю все еще приносят в жертву людей; наверняка сюда наведываются древние силы, привлеченные запахом жертвенной крови. По его спине потекли вдруг струйки пота.

Страшная фигура шагнула вперед. Незнакомец снял шляпу, обнажив бритую монашескую голову, и сразу приобрел обыкновенный вид. Пять Защит облегченно выдохнул.

— Добро пожаловать! Как тебя зовут? — повторил человек. Голос его звучал мягко, а тон казался самым доброжелательным.

— Я Пять Защит Трипитаки! — ответил молодой монах и лишь после этого резко захлопнул рот. Поздно! Неосторожные слова уже слетели с его губ.

Как же глупо он открылся перед незнакомцем — и потому лишь, что тот не был дьяволом, привидением или кем-то из воинственных духов, что прячутся в белых грудах камней, которые тибетцы насыпают в горных проходах и называют бцан-мхар — «крепость воинов»! Пять Защит использовал слово Трипитака — «Три Корзины», — как именовали себя монахи Большой Колесницы, вступая в общение с последователями других буддийских ветвей. Тут же юноша сообразил, что незнакомец обратился к нему на китайском, причем ни мгновения не колебался при выборе языка. Почему?

Тот же продолжал свои расспросы:

— Из какого монастыря? Готов спорить, ты прибыл из какого-нибудь крупного китайского монастыря Большой Колесницы! Например, в Чанъани… нет, скорее, в Лояне, — и с улыбкой указал на нагрудный ковчежец, который носят все монахи Махаяны.

Опустив глаза, Пять Защит взглянул на висящий на груди крошечный серебряный амулет, изображающий погруженного в медитацию бодхисатву, — тот отчетливо поблескивал на рубахе, не говоря уже о цепочке.

Молодой монах поморщился. Встреча с таким проницательным собеседником предполагала, что выкрасть сутру из этого монастыря будет совсем не просто. Только теперь он заметил, что незнакомец держит в руке бронзовый предмет странной формы, покрытый чеканкой в виде когтистых орлиных лап.

— Не бойся. Это называется ваджра-дорже, то есть «громовой алмаз». А еще — «господин камней», поскольку символизирует несокрушимость и свет. Когда трудно сосредоточиться, он помогает войти в состояние медитации.

Монах повернул верхнюю часть предмета, открыв подобие небольшого факела.

— Я вовсе не боюсь! Если я правильно понимаю, вы — духовное лицо, как и я… — пробормотал Пять Защит, косясь на странные четки в руках незнакомца, стеклянные бусины которых имели подозрительное сходство с маленькими черепами.

— Ты совершенно прав. Меня зовут сТод Джинго, я лама. Но, судя по выражению на твоем лице, ты по-прежнему чего-то боишься.

— Просто эти… эти предметы не выглядят особенно мирно! — смущенно признал Пять Защит, указывая на «громовой алмаз» и на четки.

Монаху совсем не хотелось рассказывать ламе, что он чуть не принял его за демона.

— Я не хотел пугать тебя. Наши ритуальные принадлежности смущают непосвященных, но суть их вполне миролюбива! Не стоит страшиться при виде ножей картрика, ведь их используют для рассечения на мелкие кусочки лингама, то бишь полового члена злого духа! Равно как ритуальный трезубец трисула, меч хадга или…

— Но к чему вам столько рубящих и колющих орудий? — не вытерпел ученик Безупречной Пустоты, испытывавший все большее смятение.

— Они всего лишь символы. И служат для рассеивания воплощений зла и изгнания дурных духов. Насколько я могу судить, ты ни то и ни другое! — пряча улыбку, произнес монах. — Впрочем, я так и не услышал названия монастыря, откуда ты явился.

— Ты же сам угадал Лоян, — пробормотал Пять Защит.

— Значит, ты из монастыря Познания Высших Благодеяний! — с явным удовлетворением кивнул бритоголовый монах, и его круглое как луна лицо озарилось улыбкой.

Пять Защит чуть не пошатнулся от изумления.

Он постарался сохранить достоинство и не выказать растерянности, смеривая гордым взглядом собеседника, который был намного крупнее его самого. Но незнакомец, кажется, не был настроен враждебно. Глаза умные и добрые, а манера держаться — спокойна и дружелюбна.

— Но как ты догадался? — не сумел сдержать любопытства Пять Защит.

— С легкостью!

Удостоив собеседника этим лаконичным ответом, монах жестом поманил его за собой и сквозь крытый проход направился в огромный двор за воротами.

Двор окружала кирпичная стена, украшенная накладными бронзовыми барельефами, представлявшими Восемь Символов Добрых Предзнаменований: развернутая завитками вправо раковина символизировала звук дхармы; знамя — победу дхармы над силами зла; зонт — защиту для людей; золотые рыбки свидетельствовали об отсутствии страха утонуть в океане страдания; золотое колесо служило знаком учения Будды; узел без концов считался символом союза мудрости и сострадания; лотос напоминал об освобождении тела и духа, а ваза с сокровищами — об изобилии доброго и прекрасного.

— Я помощник нашего наставника, достопочтенного Рамае сГампо… Я понимаю цель твоего визита, — еще раз огорошил юношу монах, кладя ему на плечо одну руку, а другой указывая, куда идти.

Посланец Безупречной Пустоты готов был провалиться на месте; ему казалось, что даже скрипевший под ногами гравий вопиет о планируемом ограблении обители, а Символы Добрых Предзнаменований корчат ехидные рожи. Как вышло, что он хотел тайно проникнуть в монастырь, не открывая своего имени, а вместо этого сам громко назвал его? Как этот дьявольский лама с непроизносимым именем мог знать о целях его путешествия в страну Бод? Кто мог предупредить монахов о его прибытии в Самье? Оторопевший и озадаченный, Пять Защит терялся в догадках.

А вдруг лама лишь притворяется добряком, чтобы надежнее запутать чужака? Не угодил ли Пять Зашит в какую-то хитрую ловушку? Все ли рассказал ему Безупречная Пустота о самой миссии и о сопутствующих обстоятельствах? Молодой монах и на мгновение не мог вообразить, чтобы достопочтенный настоятель его родного монастыря мог послать его в заведомую западню, и сомневался, что Безупречная Пустота решил предупредить настоятеля Самье о его прибытии.

Бедный Пять Защит все глубже погружался в пучину сомнений, с ужасом косясь на кинжал, торчавший из-за пояса ламы. Лишь теперь он заметил, что брошенная через плечо накидка его провожатого закреплена застежкой с тремя мордами чудовищ… Между тем замеченный молодым монахом ритуальный кинжал фурбу предназначался для расчленения злых духов, мешающих адепту тантризма достигать Пробуждения; в ходе ритуала те представлены в виде свернутых из узорчатых тряпок лингамов, чье уничтожение знаменует искупление и очищение покоренных сущностей.

Они пересекли двор и приблизились к огромной двери со скульптурами драконов по сторонам. В их широко раскрытых пастях болтались медные кольца с подвешенными молитвенными барабанами. Далее лама сТод Джинго провел гостя по лабиринту узких коридоров, вдоль почерневших от свечного нагара стен, где одуряюще пахло курящимися благовониями и чем-то еще, чего молодой монах не смог определить.

Пять Защит слышал приглушенное монотонное бормотание читавших сутры монахов; доносилось оно, вероятно, из молитвенных залов, несмотря даже на толстые стены. Время от времени звучали гонг или барабан, задававшие ритм бесконечному излиянию священных изречений, в которых Пять Защит не мог разобрать ни слова: голоса были какие-то особо басовитые, замогильные, и это вызывало у него невольную дрожь, — словно Пять Защит вновь стал ребенком, который отчаянно боится темноты и тех, кто в ней прячется.

Резко остановившись в конце очередного узкого коридора, лама потянул в сторону небольшую занавесь из складчатого хлопка, вконец засаленную от времени и совершенно утратившую первоначальный цвет.

За ней оказалась крошечная комната с простой кроватью.

Пять Защит с содроганием увидел на маленьком столике, прямо у изголовья кровати, изящно выполненный барабан в форме песочных часов, составленный из двух макушек человеческих черепов, обтянутых кожей. Ему еще не было известно, что такие барабаны носят имя дамару и обретают особую ценность, если два черепа принадлежали юноше и девушке. Зная это, он пришел бы, наверное, в еще больший ужас.

Союз двух половин голов, мужской и женской, символизировал совершенство. Этот инструмент использовался в тайных ритуалах для сопровождения речитатива, когда читали тексты чо. Эта практика пришла в Тибет из Индии, где ее называли медитацией посредством «разреза». Цель ее, впрочем, была универсальна для всех ветвей буддизма и состояла в полном избавлении от собственного «я».

— Вот и твоя спальня! — сообщил лама, протягивая монаху извлеченное откуда-то одеяло.

Не успел Пять Защит осведомиться о назначении ужасного предмета на столике, как сТод Джинго скрылся за другой, уже шелковой, занавеской.

Молодой монах остался в одиночестве.

Внезапно он вспомнил о коне Прямо Вперед, привязанном к колючему дереву. Что станет с лучшим жеребцом монастыря Познания Высших Благодеяний? Было чистым безумием забыть его там, в полной темноте наступающей ночи!

С того момента, как по собственной глупости он решил подойти ближе к монастырю и осмотреть его, Пять Защит только и делал, что совершал промахи и ошибки. Он не только попался в ловушку к этому ламе, который без труда выудил у него имя и место обитания, но еще и забыл за оградой монастыря своего коня, который теперь мерзнет средь холодных скал! Выйти из обители, привести лошадь и поставить ее в укрытие? Немыслимо! На его глазах лама трижды запирал ворота, каждый раз с двойным поворотом ключа, на пути от монастырских врат до этой кельи.

Чем оправдается он перед Безупречной Пустотой, когда предстанет перед ним, жалкий и едва лепечущий? Как он сможет признать, что не оправдал доверия, выставил себя простаком и впридачу начисто забыл о Прямо Вперед?

Самые мрачные мысли приходили ему на ум. Усталость и отчаяние достигли такой степени, что в итоге он просто рухнул на кровать и провалился в глубокий сон, наполненный кошмарными видениями: в следующей жизни он будто бы переродился в стрекозу, которую загипнотизировал взглядом и готовился проглотить зеленый уж. Присевший на лист кувшинки, Пять Защит напрасно силился взлететь и спастись от рептилии, но в тот момент, когда пасть рептилии уже готовилась сомкнуться, вдруг пробудился, ощутив, как что-то сдавило ему плечо. Но то были не зубы ужа, а рука ламы сТода Джинго, который с мягким участием смотрел на молодого монаха.

— Мне приснился ужасный кошмар! Будто я стрекоза, на которую охотится уж, — смущенно пробормотал Пять Защит, садясь на кровати.

Потом он взглянул в узкое окно. Совсем стемнело, но выглядело все как-то странно.

— Представь себе, все засыпало снегом!.. Но пора вставать. Ты проспал почти три часа, пока хватит! — сказал лама.

— Начинается служба?

— Нет, я не собираюсь вести тебя на богослужение. Просто нам с тобой следует кое-что спокойно обсудить, — уклончиво ответил сТод Джинго.

Пять Защит понял, что ему снова становится не по себе.

Он ждал самого худшего, и его воображение снова пустилось во всю прыть: ко всему прочему, не хватало только — почему бы им не явиться? — стражей Сторон Света, которых еще называют Покапала, Четыре Царя из Мира Богов. Стоящие по углам от горы Меру и вооруженные до зубов, они владеют каждый своими атрибутами, по которым их можно распознать. И они были там — на фресках в коридорах и галереях, где вслед за ламой проходил Пять Защит. Судя по обстановке, а также по тому, что дорога все время шла под уклон, простодушного монаха запросто могут бросить в подземный застенок, где ему суждено сгинуть… или, возможно, там его подвергнут пыткам…

— Мы идем туда, где нас никто не услышит. Хочу сделать тебе одно предложение, — не замедляя шага, пояснил лама сТод Джинго.

Миновав еще один лабиринт коридоров, они поднялись, потом снова спустились, преодолев несколько лестниц (одни были узкими, другие широкими), затем пересекли большой двор, посыпанный гравием, за ним — другой, просто земляной, но хорошо утрамбованный, и наконец оказались в молитвенном зале, пышное убранство которого заставило Пять Защит восхищенно ахнуть, когда лама зажег массивную масляную лампу из бронзы.

В глубине зала, на невысоком, но широком помосте, напоминавшем сцену театра, было разбросано множество молитвенных подушек из расшитого золотой и серебряной нитью шелка, а в центре высился величественный трон. Он был частично прикрыт парчовым покрывалом с особым узором: символ двойного алмаза ваджра, знак несокрушимости, венчала свастика, символ вечности. Спинку трона, видневшуюся из-под парчи, образовывали выточенные из темного дерева шесть скульптур парамитас, или высших свойств, которые могут быть обретены адептами лишь в результате духовных усилий и неустанной практики. Здесь они были представлены в образе символических существ: мифическая птица Гаруда олицетворяла дхана, щедрость и благородство; водный дух Нага — сила, этику; водное чудовище Накара — кшанти, терпение; крошечный гном — вирья, усилие; лев — праджня, ясность сознания; слон — дхьяна, медитацию.

— Кто восседает на троне? — почтительно спросил Пять Защит, пораженный всей этой роскошью.

— В качестве одного из трех верховных глав всей буддийской общины Тибета этот трон по праву занимает наш достопочтенный настоятель Рамае сГампо, и никто иной.

Пять Защит глядел во все глаза: большой молитвенный зал монастыря Самье был украшен намного богаче, чем любой из залов в Лояне.

— Но я привел тебя сюда не для того, чтобы похвастать всем этим! Полюбовался — и будет! — Голос ламы неожиданно зазвучал жестче. — Я намерен сделать тебе одно предложение, — сказал он юноше, простирая раскрытую ладонь.

Там Пять Защит увидел маленький бронзовый ключ. На нем играли блики огня от лампы, которую сТод Джинго держал в другой руке. Головка ключа была выполнена в виде головы демона — того самого, что напугал юную послушницу Манакунду.

— Вот ключ от книгохранилища нашего монастыря. «Сутра последовательности чистой пустоты» лежит на первом столе, прямо напротив входа.

Пять Защит понял, что губы не повинуются ему.

— Что же мне делать с ней? — едва сумел выдавить он.

— Не сомневаюсь, что Безупречная Пустота послал тебя вернуть ему сутру! — коротко ответил лама.

И тогда Пять Защит внезапно — терять все равно уже нечего — решился спросить, как удается ламе сТоду Джинго с такой легкостью читать в сердцах людей. Но не успел. Тот сделал ему знак приблизиться и тихо, но твердо произнес:

— Ты можешь взять сутру. Но я ставлю одно условие!

— Э-э… какое?

— Ты заберешь еще одну посылку, которую я тебе доверю.

— Посылку?.. А что там?

— Ее содержимое более драгоценно, чем сутра, составленная твоим наставником, — загадочно произнес лама, приникнув губами почти к самому уху молодого монаха.

— Но там нет ничего запретного?.. — дрожащим голосом промямлил Пять Защит.

— Я не могу открыть тебе подробностей. Кое-что ты узнаешь, лишь когда покинешь наш монастырь. И этого будет достаточно. Однако могу заверить, ничего опасного в ней нет.

— Но… как же я могу быть уверен? — слабо возражал молодой монах, не зная, куда может его завести согласие, и сразу предполагая самое худшее.

— Не настаивай, это бессмысленно. Ты либо берешь все, либо оставляешь все! Решай немедленно. Если откажешься, придется тебе вернуться в Лоян с пустыми руками.

Тон, которым говорил лама, не оставлял места для надежд, что дальнейшие попытки потянуть с ответом что-нибудь дадут.

Пять Защит молча взял бронзовый ключ с ладони сТода Джинго.

— Я был уверен, что ты примешь предложение. Поверь, Пять Защит, тебя не заставляют делать что-либо дурное. — Голос ламы опять смягчился, неся успокоение. — Подумай: с одной стороны, ты безупречно выполнишь возложенную на тебя миссию. С другой стороны, оказав мне эту услугу, ты совершишь благое деяние, которое улучшит твою карму…

Они двинулись в обратный путь по переходам и коридорам; свернули уже в другие, незнакомые, после чего предстали перед массивной дверью книгохранилища. Та была заперта, и ее следовало открыть ключом с головой демона. Пять Защит без малейших колебаний сделал это собственной рукой.

— Мне интересно было бы узнать, — заметил в этот момент лама, — как ты собирался проникнуть сюда без моей помощи? Несомненно, ты догадывался, что дверь надежно заперта.

Молодой монах, мало-помалу вернувший себе присутствие духа, ответил:

— Позволь и мне сохранить свою тайну!

Ответ вырвался у Пяти Защит необдуманно. И он сам понимал, какой глупой бравадой это звучит. На самом деле он даже не представлял, каким образом удалось бы ему завладеть сутрой, если бы ключ не вложили ему прямо в руки. Пять Защит пообещал себе, что по возвращении домой непременно обсудит дилемму лжи и правды с наставником.

У того, должно быть, существовали весьма глубокие и основательные причины послать его сюда без четких указаний, заставляя импровизировать и при этом поручая столь деликатное дело! Если только наставник не полагался на умственные и физические качества Пяти Защит в такой степени, что понадеялся, будто тот способен бесшумно пройти сквозь запертую двойную дверь, незаметно завладеть одной из самых драгоценных книг, очень быстро отыскав ее среди тысяч свитков, а потом преспокойно покинуть монастырь — украдкой, как и вошел в него!

— Вот она, на столе. Можешь взять ее, — сказал лама, указывая на лакированный бамбуковый футляр.

Пять Защит открыл футляр, чтобы удостовериться, что он покрыт изнутри красным шелком с фениксами. Чуть развернув свиток, он окончательно убедился, что перед ним труд достопочтенного настоятеля из Лояна, и только тогда не удержался и вздохнул с облегчением.

— Теперь мне остается только передать тебе важную посылку, о которой я говорил. Ты увидишь: она не слишком тяжела… — Лама ненадолго исчез, чтобы вернуться с корзиной, прикрытой куском белой ткани с вышитыми на нем символами монастыря.

Посылка вовсе не казалась страшной. Ивовая корзинка походила на те, в каких переносят и хранят продукты — и порой подвешивают в доме к балке, от мышей. Она выглядела так знакомо и буднично, что юноша совершенно успокоился. А успокоившись, посмотрел на ламу новыми глазами. Теперь ему стало ясно, что тот вовсе не похож на сурового аскета с запавшими глазами; наоборот, этому человеку свойственны внутренний свет и кротость, какие бывают лишь у добрых и сострадательных людей, — ведь таким лама показался и в те первые мгновения, когда Пять Защит едва вошел в монастырь!

Невольно вспомнилась фраза, которую так любил повторять юным послушникам наставник Безупречная Пустота. Эти слова великий учитель дхьяны вписал и в начало текста, который сейчас бережно прижимал к сердцу Пять Защит: «Вообразите сострадание и нежность, с которыми Блаженный Будда смотрит на человеческих существ, а потом поступайте, как он; и тогда, в свою очередь, вы сможете однажды стать Буддой!»

И теперь Пять Защит был совершенно уверен: лама сТод Джинго — добрый человек и если он позволил ему вынести из книгохранилища «Сутру последовательности чистой пустоты», это говорит о чрезвычайной важности той услуги, о которой он попросил взамен.

Молодой монах держал в левой руке продолговатый футляр со священным текстом, а в правой — покрытую тканью корзину; его переполняло ощущение серьезности возложенной на него миссии… Пять Защит уже приготовился распрощаться, но тут лама сТод Джинго жестом призвал его к терпению и снова куда-то исчез, но вскоре вернулся, ведя на поводке огромную желтую собаку. Юноша насторожился: псина казалась не меньше теленка и в открытой пасти поблескивали внушительные клыки.

— Мне может понадобиться это… животное? — озадаченно спросил Пять Защит, принимая поводок.

— Это пастушья собака. Познакомься — ее зовут Лапика. Она приучена пасти и охранять стада яков, но не только. Не бойся ее. Ни волк, ни медведь, ни снежный барс не будут страшны, когда она рядом.

— Но она не…

— Поверь, она будет тебе очень полезна. Не так ли, моя Лапика? — и сТод Джинго приласкал собаку, которая в ответ радостно завиляла хвостом.

— Большое спасибо! Бесконечная благодарность тебе, добрейший лама! С Лапикой мое возвращение станет намного легче! Да благословит тебя Блаженный Будда!

Ученик Безупречной Пустоты растерянно произносил положенные формулы благодарности и прощания, размышляя: а почему, собственно, лама так уверен, что ему в дополнение к корзине провизии необходима еще и гигантская собака желтой масти? На пути сюда монах не встречал особых опасностей. Почему обратный путь должен отличаться? Почему медведи, снежные барсы и волки чаще встречаются на дороге от Самье до Лояна, чем от Лояна до Самье?

— Да пребудет с тобой Будда. Тебе понадобится его защитный Свет! Но я уверен, что все кончится благополучно. Вне сомнений, ты доберешься до дома! — тихо проговорил сТод Джинго, и его тон смутил Пять Защит еще больше.

В тот момент, когда лама сТод Джинго запирал за ним наружные, самые тяжелые ворота монастыря, Пять Защит уже не сомневался, что в пути его ждет немало сюрпризов.

Но он даже представить не мог, каких именно!

— О Благословенные Сыновья Правой Руки, поднимитесь на деяния милосердия во имя пресвятого пророка Мани!

На этих словах радостно грянул целый оркестр арф, лютней, ситаров и флейт.

В середине трансепта,[20] перед алтарем Благословения в виде мраморного стола овальной формы, стоял Море Покоя, глава манихейской церкви Турфана. Алтарь был уставлен кубками, блюдами с пшеничными лепешками, а в центре возвышался большой кувшин виноградного вина. Глава церкви ритуальным жестом приглашал всех правоверных собраться вокруг огромной восковой свечи, которую в этот момент зажег один из его прислужников по имени Луч Света.

Все присутствующие были облачены в белоснежные одеяния; считалось, только такие единственно достойны для совершения священной трапезы Избранных.

Поскольку в храме собрались сегодня в основном слушатели, а никто из них не имел права участвовать в этом обряде, то еда сейчас означала лишь символ жертвы. Море Покоя жестом направил троих прислужников перенести блюда к основанию жертвенника. Яйца, сушеные овощи, апельсины и финики составляли обычные подношения: самое малое, полтора месяца лишении для тех семей, которые нынче были милостиво допущены к обряду.

Только посвященные имели право свободно присутствовать при любой церемонии. Их разделяли на две категории. На вершине находились Избранные, которых называли еще и Святыми. Ниже стояли слушатели, среди которых числился и молодой Луч Света. Они могли стать постоянными участниками ритуалов в качестве служек и помощников, дожидаясь желанного дозволения примкнуть к узкому кругу Избранных.

Всегда одетые в белое, отстраненные от мирских дел, достигшие совершенства Святые посвящали свою жизнь служению вере, заложенной вавилонским пророком Мани за 250 лет до Рождества Христова.

Согласно традиции, Избранные принимали обязательства следовать правилу Трех Печатей: Печать на уста означала полное воздержание от употребления мяса, крови или вина и вообще всех перебродивших напитков, кроме особо освященных для церемоний; Печать на руку запрещала действия, которые могли бы оскорбить «Крест Света» их церкви; наконец, Печать на лоно требовала изгонять малейшее желание вступать в интимные отношения с женщинами.

Но и это не все: в Церкви Света — так называли свою общину манихеи — существовало много рангов внутри категории Избранных. Тремя высшими обладали духовные предводители: священники, епископы, учителя, а над всеми стоял обладатель наивысшего сана — Учитель учителей, который как бы опирался на всю иерархическую пирамиду и проживал в Вавилоне, где некогда явился пророк Мани.

Учение гласило, что Мани проповедовал и был удостоен многочисленных откровений свыше, о которых сообщал своим ученикам, а потом принял мученическую смерть, совсем как Христос. Только он сделал все это намного раньше, — а значит, имел своего рода преимущество и более высокий ранг.

Они вообще не отвергали никого из прославленных пророков прочих религий, поскольку были убеждены в существовании единой Всеобщей Истины и одного бога на всех. В список великих учителей помимо Иисуса были включены Адам, Заратуштра и Будда. Об иерархическом месте каждого спорили, бесспорным считалось лишь Совершенство — наиболее желанное из качеств — и тем самым утверждалось первенство самого Мани.

Наиболее прославленным подвижникам присваивали титул Совершенных; прочие же адепты, словно в противовес, именовались Слабыми.

Сегодня, когда недопущенные к таинству вышли и настало время перенести яства обратно на стол — то есть, конечно, алтарь, — чтобы разделить их между Избранными, Море Покоя без аппетита смотрел на поставленную перед ним маленькую тарелку с пшеничными лепешками и инкрустированный драгоценными камнями роскошный потир, поднесенный юным слушателем по имени Луч Света. С угрюмым лицом Совершенный принялся разливать рубиново-красное вино по стоявшим на алтаре кубкам, да и благословил напиток как-то без вдохновения.

Совершенный Учитель был не просто обеспокоен, а до крайности встревожен новостями. Настолько, что ему с трудом удавалось сохранять приличествующую мину, пока он вел службу. Чудовищно! Он чуть не уронил реликварий из слоновой кости, на котором в качестве оберега был вырезан силуэт слона; внутри лежал, как считалось, крошечный кусочек кожи с левого указательного пальца Мани. Все правоверные, как один, опустились на землю, чтобы почтить священную реликвию, стократно повторяя имя Мани, пока эхо их голосов не растаяло под высокими сводами храма. Здесь Море Покоя опять выдал степень своего смятения, чуть не забыв принять ту же позу, и его медлительность вызвала робкое недоумение братьев. После церемонии один из помощников, низенький и смуглый юноша-согдиец, даже отважился поинтересоваться, почему не все шло по правилам.

— Мой бедный Ормул, если бы ты только знал! — горестно воскликнул Совершенный, запуская пальцы в еще густую шевелюру, что вовсе не входило в его привычки. Юный прислужник отошел в смятении.

Великий Совершенный манихей Море Покоя казался сейчас бледнее и изможденнее обычного, хотя куда уж больше?! Из-за обыкновения поститься он и так сильно напоминал усохшее, узловатое дерево с руками-сучьями и ногами-корнями. Пост высоко ценился манихейским учением, а в определенные дни даже был обязателен. Он назывался «львиным воздержанием», поскольку лев — единственное животное, способное спать подле добычи, «воздерживаясь» от немедленного ее пожирания.

Море Покоя желал во всем подавать наилучший пример и поэтому постоянно, так сказать, укрощал в себе льва. Лицо его, принявшее от такого образа жизни нездоровый оттенок, в точности соответствовало образу Совершенного Учителя, исполненного духовности и мистического просветления. Глаза его глубоко утонули в глазницах, но сияли яростным светом — священным или голодным, это уж как понимать…

В следующем году должно было исполниться десять лет, как Море Покоя заложил первый камень в основание манихейского храма в Турфане. Выросшее здесь внушительное восьмиугольное строение из местного красноватого известняка служило местом как отправления культа, так и размещения епископского престола, вокруг которого роилась немногочисленная община Совершенных и Избранных.

Камень для храма добывался в Пылающих горах, не зря так названных; путникам могло показаться, что постройка объята огнем, особенно если они прибывали сюда в полуденные часы зноя. Купол, опиравшийся на витые порфировые колонны, укрывал здание, словно огромный зонт. Вокруг располагалось множество закрытых двориков и разветвленных галерей с колоннадами, соединявших жилые павильоны, залы для ученых занятий и трапезную Совершенных.

Посреди маленького ухоженного садика, в окружении цветущих кустов, стоял красивый дом для паломников, сложенный из розовых кирпичей; вход в него был обрамлен орнаментом в виде танцующих фигурок. Танец «Пять Львов», легко угадываемый в позах танцоров, считался весьма популярным к западу отсюда — в бассейне реки Тарим, в оазисе Куча.

С этим последним у оазиса Турфан существовали прочные торговые связи, ведь оба издревле служили важными стоянками на Великом Шелковом пути. Оазис Турфан называли «Сияющей Жемчужиной Пустыни». Он был расположен в девяти сотнях ли к северо-западу от Дуньхуана, на изгибе Шелкового пути, и пользовался защитой Китая, чему имелась особая причина.

В 626 году правитель Турфана, носивший титул ягбу, отправил ко двору императора Тан в Чанъань золотой пояс, украшенный, как значилось в описании, «более чем десятью тысячами драгоценных самоцветов». На следующий год в качестве подарка и заверения в верности заключенному союзу отправили замечательный ковер, сплетенный наподобие циновки, но не из тростника, а из полос слоновой кости, — вновь предназначенный государю Срединной империи лично, и вновь от имени ягбу Турфана. Рассказывали, что мастер создавал этот ковер более трех лет, сплетая его из тончайших пластин, на которые распилил три бивня. Знаки почтения были благосклонно приняты…

Народ здесь вовсю занимался торговлей хлопком, квасцами и солью; рынок никогда не пустел. Среди многочисленных прилавков лишь немногие предлагали товары с Запада. Китайцы дали этим купцам прозвище люли; те принимали в уплату исключительно рулоны драгоценного шелка. Ведь на Востоке венецианские стеклянные бокалы, зеркала, причудливые вазы считались диковинкой, тогда как на Западе за редкость почитались шелковые ткани.

Оазис прославился еще и благодаря озеру Луны, расположенному в двух днях пути от города; это было настоящее маленькое море, изумлявшее путников белоснежной коркой соли, окаймлявшей его берега. Казалось, это лед, каким-то чудом образовавшийся посреди летней невыносимой жары.

Торговля приносила богатство, а богатство желало заявить о себе. Здесь выросло множество роскошных, искусно выстроенных зданий, каких и не ожидаешь встретить посреди пустыни, и прежде всего — конечно, храмы. Среди них манихейский был, пожалуй, самым заметным. Но не только храмы поражали взор: в торговом квартале состоятельные семьи украшали свои жилища ярчайшими шелковыми и шерстяными коврами, состязаясь друг с другом в великолепии убранства.

Богатство торговли означало хороший сбор пожертвований. Возле буддийских монастырей, похожих на плотные семейки выросших самовольно, как грибы, разнокалиберных пагод, обязательно ставились большие серебряные сосуды в форме цветков лотоса, и в них не переводились фрукты и цветы, служившие подношениями божествам.

На оживленных улицах города, постоянно заполненных людьми, можно было услышать речи на согдийском, тохарском, тибетском языках, на санскрите и, конечно же, на китайском. У подножия огромных пальмовых рощ раскинулись виноградники и фруктовые сады, поставлявшие отборные плоды даже ко двору императоров Тан. Поливная система отлично работала, за чем особо следили местные власти. Воду брали из колодцев, называемых карец, а в них она попадала при таянии снегов в горах, расположенных в сотнях ли от оазиса, по прорытым рабами каналам. Обитатели Турфана тяжким трудом вырывали у пустыни все новые участки, превращая их в зеленеющие сады.

В начале осени наступал сезон созревания винограда, и из него сразу же делали молодое вино, известное здесь как «кобылья моча». Караваны везли его ко двору Тан — и там оно обретало уже более благозвучное имя… Местный виноград — золотой, как янтарь, и сладкий, как нуга в меду, — тоже доставлялся в столицу: он был любимым лакомством императрицы У-хоу.

На первый взгляд Турфан не производил ничего, кроме фруктов и овощей.

И все же из Жемчужины Пустыни тайно вывозился товар намного более ценный, чем самые великолепные плоды. Но об этом не знал никто из жителей оазиса, за исключением Совершенных манихейской общины и молодого слушателя по имени Луч Света.

Необходимость таиться была платой за покровительство Китая: сей товар там считался личным достоянием императора, и без высочайшего соизволения никто не мог производить его.

Производство начиналось с деятельности крошечных черных червячков, выпускавших из своего тела тончайшую нить. За месяц черви съедали изрядное количество листьев шелковицы, в десять тысяч раз увеличивались в весе, четыре раза линяли, меняя свой вид, пока не приобретали сероватый оттенок, после чего замуровывали себя в шелковом коконе.

Потом, если ее не трогать, куколка начинала вырабатывать особую слюну, растворяющую шелк, и таким образом выбиралась наружу в виде бабочки. Сразу после этого насекомые затевали брачные танцы в воздухе и совокуплялись с себе подобными. В таком случае кокон бывал безнадежно испорчен, так что дозволялось это лишь немногим, оставленным продолжить род. Остальные куколки бросали в кипяток, в котором личинка погибала, зато чудесная нить оставалась цела, и ее можно было размотать на длину в два ли, то есть шестьсот шагов.

Идея заняться тайным разведением шелковичного червя пришла в голову Совершенного Учителя, когда он подсчитал доходы от китайской торговли шелком с купцами Запада, ценившими его дороже золота, изумрудов и алмазов. Точно рассчитав выгоднейшее местоположение для своего предприятия, Море Покоя восемь лет назад прибыл в Турфан и немедленно затребовал из Вавилона, постоянно присылавшего деньги на кормление общины, дополнительные средства для возведения самого величественного в округе храма.

Основной целью этого предприятия было превзойти в могуществе все прочие бытовавшие в Турфане вероучения. На Шелковом пути верования и религии соперничали друг с другом, словно лошади в забеге, и представители каждой церкви стремились отыскать способ вывести из игры конкурентов. А главным из них являлся буддизм, уже считавшийся здесь верой предков. Учение манихеев поэтому воспринималось местным населением как вульгарная ересь, придуманная пророком Мани.

Тайное производство шелка продолжалось уже два года и позволило возвести храм из красного камня — намного величественнее, чем позволили бы подачки из Вавилона. Чтобы освоить искусство разведения шелкопряда и научиться разматывать коконы, не обрывая нитей, Море Покоя доверил Лучу Света секретную миссию — проникновение на императорские шелковые дворы в Чанъане.

Луч Света был самым красивым из молодых слушателей: приветливый взгляд его синих глаз радовал встречных, собранные в аккуратный пучок черные волосы сверкали не хуже шелка, но еще ярче сиял его ум. Кроме того, кучанец по происхождению, Луч Света говорил на добром десятке языков Азии. В том числе, как многие его соотечественники, сносно владел санскритом, китайским и тибетским. Лучшего исполнителя найти было невозможно.

Добравшись до китайской столицы, ловкий слушатель, в кратчайшее время доведя свое произношение до совершенства, сумел проникнуть в Храм Бесконечной Нити, самое крупное предприятие по производству шелка. Там — конечно же, только во имя высшей и благородной тайной цели, которой служил, — молодой человек соблазнил хорошенькую девушку, работавшую в Храме; ее звали Нефритовая Луна. Без памяти влюбившись, она раскрыла ему важные секреты своего искусства. После нескольких страстных ночей, проведенных в его объятиях, Нефритовая Луна сообщила Лучу Света все, что требовалось узнать: как опускают коконы в кипящую воду, чтобы убить куколку, и как после этого вручную разматывают нить, чтобы свернуть в двадцать восемь сложений, получая прочный шелк.

Луч Света вернулся в Турфан с сумой, в которой лежали два кокона, три прожорливые гусеницы, зарывшиеся в листья тутового дерева, и небольшая кучка яиц. Наступил период ожидания, длившийся десять месяцев, — чуть дольше, чем приходится ожидать младенца.

Шелк!

Рассказывали бессчетные истории об утонченных согдийских и бактрийских принцессах, готовых отдаться китайским купцам за возможность получить отрез драгоценной ткани, сводившей их с ума одним только нежным прикосновением к коже… о парсийских царицах, способных обменять на желанную материю собственных дочерей, отправить их в дикую страну, лишь бы только заполучить немного шелка.

Однако Луч Света привез в Турфан и еще кое-что, драгоценное для него одного: воспоминания — прекрасные и немеркнущие, которыми он ни с кем не мог поделиться, чтобы не прослыть великим грешником! Статус слушателя означал, что в будущем он собирается стать Совершенным, то есть хранить целомудрие и не прикасаться, даже мимолетно, к женскому телу. Теперь же, объясняя свой успех, молодой человек тщательно избегал упоминания имени Нефритовой Луны.

— Просто повезло, вот и все! Меня хранил Мани. Да пребудет с нами Добро, а Зло пусть отступит прочь! — таков был его неизменный ответ.

Море Покоя вроде бы остался этим удовлетворен. И даже, похвалив за отличное выполнение задания, сказал:

— Кому же иному, как не тебе, доверить теперь продолжить начатое!

— Но в Чанъане разматывание коконов отдается лишь в женские руки… Китайцы полагают, что этот промысел — воплощение силы Инь и что без ее участия добиться нужного результата невозможно. Как же мне поступить? — с некоторым смущением спросил Луч Света у наставника.

Загвоздка заключалась в том, что женщинам доступ во все помещения Церкви Света, за исключением центрального святилища, был строго-настрого воспрещен. Но Луч Света упорно искал способ привезти в Турфан оставленную им вдали прекрасную китаянку и вот, казалось, изобрел удачный предлог.

— Руки Совершенного ценятся ниже, чем руки женщины? Я предоставлю в твое распоряжение трех Совершенных, которым полностью доверяю, и они отлично справятся с задачей! — отрезал Совершенный Учитель, сурово глянув на молодого слушателя.

Сконфуженный и разочарованный, в ответ Луч Света мог лишь послушно склонить голову. Море Покоя не относился к числу тех, кто легко поддается на подобные уловки, да и не верил он, пожалуй, в силу Инь.

Тщательно взвесив за и против, Море Покоя постановил, что Церковь Света в Турфане возьмется за производство коконов и разматывание шелковой нити, оставив другим, более опытным людям ткацкое ремесло. Ведь иначе потребовалось бы не только научиться ткать шелк, но и установить множество ткацких станков, красильных чанов, сушилок и прочего, что займет немало места и никак не сумеет остаться незамеченным. Таким образом, требовался партнер, понимающий в ткачестве. Партнер, который был бы в равной мере и надежен, и скрытен, — поистине, такие не валяются среди пустыни, как верблюжий помет!

Все обдумав, Море Покоя решил, что искать надо среди тех, кто находится в таком же положении, как и Церковь Света: отчаянно борется с враждебным окружением, старается втайне приумножить богатство и влияние, преодолевает многочисленные трудности… и занимается делом, не имеющим прямого отношения к торговле шелком. Не подойдет ли какая-нибудь другая религиозная миссия? Скажем, в восточных оазисах, где больше людей разбираются в шелкоткачестве? Им не составит труда сбывать товар на китайской границе, где находятся главные рынки. А что до расхождения вер и борьбы за паству… Китай велик! Пожалуй, можно будет как-нибудь разминуться… до поры до времени.

Когда все будет налажено, останется только раздобыть или подделать печать императорской шелковой канцелярии Китая, без которой слишком рискованно выставлять товар на продажу. А дальше снабженные необходимым свидетельством рулоны спокойно отправятся по Шелковому пути, и их истинное происхождение ничем себя не выдаст.

Когда Море Покоя явился в Дуньхуан и предложил союз, Аддай Аггей сперва смотрел на него с крайним недоверием. Однако красноречие Совершенного постепенно смягчило его.

— И каковы были бы условия подобного соглашения?

Услыхав это, Море Покоя понял, что сделка будет заключена.

— Предлагаю все разделить поровну — и расходы, и прибыль! — позволил он себе широкий жест.

Конечно, дело предстояло нелегкое. Тайно произведенный шелк должен был соответствовать высочайшим стандартам качества, так как малейший дефект совершенно его обесценивал. Приготовленные штуки шелка прибывали в Чанъань обмотанными в грубый хлопок, создавая впечатление, будто весь рулон хлопковый. Потоки серебра хлынули как в Дуньхуан, так и в Турфан, к огромному удовлетворению Аддая Аггея и Моря Покоя.

Недавний мор, нежданно поразивший колонию шелковичных червей и куколок, сразу испортил отношения между компаньонами. Вот уже два месяца в Турфане не удавалось получить ни одного мотка шелковой нити. Аддай Аггей, крайне обеспокоенный происходящим, направил своего доверенного человека, чтобы выяснить все подробности.

— Пусть Луч Света поспешит ко мне! — распорядился Море Покоя, обращаясь к Ормулу, который только что закончил уборку в ризнице.

Когда Совершенный Учитель, тщательно пряча тревогу, входил в свой кабинет, молодой слушатель Луч Света уже ожидал его там в обществе прибывшего старейшины несторианской общины. Чтобы скоротать время, они вместе изучали прочность шелковой нити, намотанной на катушку; Луч Света отыскал ее в опустевшей мастерской.

— О дьякон, как же я счастлив снова видеть вас в добром здравии! А как поживает мой друг, почтенный епископ? — Море Покоя улыбался и старался держаться беззаботно.

С изяществом, характерным для каждого жеста, он едва коснулся кончиков пальцев гостя, протянувшего ему руку. Прибывший был сильно загорелым человеком маленького роста с несторианским крестом на груди поверх пыльной дорожной одежды. В знак почтения он преклонил колено.

— Благодарение Господу, Аддай Аггей также пребывает в самом добром здравии. Он шлет наилучшие пожелания вам лично и всей Церкви Света. Но он встревожен. И для его беспокойства есть основания! — заявил дьякон, спеша перейти к сути.

Не сдержавшись, Луч Света горько вздохнул.

— Мор, поразивший червей, распространился столь внезапно, что мы ничего не могли предпринять, они сохнут и чернеют прямо на глазах… А те коконы, что уже появились, не увеличиваются целых пятнадцать дней! — горестно поведал Совершенный Учитель.

— Последняя личинка умерла нынче утром, и у меня больше нет куколок, готовых превращаться в бабочки и откладывать яйца! — дрогнувшим голосом добавил Луч Света.

— О-о-о! А я-то надеялся, что у нас остались несколько здоровых коконов, которые дадут новое поколение! — простонал Море Покоя.

— Увы, последние куколки не подают признаков жизни, — развел руками Луч Света.

— Что же, все наши усилия канули в песок и нам не удастся больше поставить ни одного рулона шелка? — с нажимом спросил дьякон, спеша вызнать намерения манихеев.

— Мы лишились червей, и, боюсь, понадобится не менее десяти месяцев, чтобы получить новую нить. Столько времени уйдет, чтобы убедиться: отложенные на хранение яйца еще здоровы, о чем невозможно судить до момента их раскрытия, которое можно вызвать небольшим нагреванием с помощью водяного пара, — печально признал Море Покоя.

— Совершенный Учитель… только этим утром я понял, что яйца тоже мертвы!

— О чем ты говоришь? — Совершенный ощутил, как земля уходит у него из-под ног.

— Личинки сделались твердыми, как абрикосовые косточки, черви больше не шевелятся, а яйца напоминают зерна черного песка, хотя обычно имеют желто-серый оттенок, сколько бы их ни хранили… — упавшим голосом сообщил слушатель.

— Епископ Аддай Аггей рассчитывал на крупный доход в конце года! Нынешних запасов нити у нас на складе хватит максимум на три месяца… Этого недостаточно для наших планов! — Дьякон явно уже обдумывал, с каким лицом он будет сообщать плохие новости епископу.

— «Ваших планов»? Как я погляжу, Аддай Аггей не теряет времени даром! Планы у вас размером с эту пустыню и никак не меньше! — внезапно вспылил Море Покоя, осознав, что крушение его собственных планов вроде как не берется в расчет. — И что же на этот раз?! Впрочем, приношу извинения, я был несдержан…

— Ну, мы хотели построить церковь у Нефритовых врат… — смущенно ответил гость.

Чжао-гуан, Нефритовые врата, находились к востоку от Дуньхуана, на дороге в Чанъань, и считались официальным «проходом» в Китайскую империю. Идеально расположенный в Великой стене, проход этот служил местом встречи людей, идей, учений, шелка, стекла, драгоценных ковров, специй… Со времен династии Хань он был укрепленным постом на границе Срединной империи. Ныне — настоящий город в окружении зубчатых стен и высоких сторожевых башен, переполненный людьми, животными, занятый бойкой торговлей, — и ничто не ускользало от острого глаза стражников, днем и ночью стоявших на посту.

Крепость блокировала проход, образованный ущельем Ганьсу, которое в этом месте резко сужалось. В городе разместился многочисленный отряд таможенников, кому вменялось проверять чужеземные караваны, присматривать за местными рынками и взимать налоги.

По вполне очевидным причинам втайне провозившие шелк Море Покоя и Аддай Аггей старались обойти Нефритовые врата стороной. Для этого требовалось задолго до появления крепости в поле видимости отвернуть к северу и продвигаться вдоль черных отрогов гор Мачжон — Лошадиной Гривы, там и сям сверкавших сероватыми шиферными пластами. В сезон дождей эта тропа становилась такой скользкой, что пользоваться ею было по-настоящему опасно.

Помимо желания понемногу приблизить несторианскую церковь к китайской столице Аддай Аггей надеялся на беспрепятственный доступ несторианских караванов к храму, ведь тогда контрабандный шелк можно будет доставлять прямо в город и в рискованных путешествиях через хребет Лошадиной Гривы отпадет надобность. Пока же караван был вынужден, свернув, два дня брести по проложенной стадами каменистой тропе, пока не достигал другого прохода в Великой стене — не такого узкого, как у Нефритовых врат. Здесь протянулась невысокая, в рост человека, стена из сырцового кирпича, покрытая искусственной сетью линий и стыков между «блоками», которые создавали иллюзию прочной каменной кладки. С обеих сторон от стены, служившей скорее символической, чем реальной, преградой на пути, особенно в столь безлюдном районе, спокойно проходили стада овец и коз. Пастухи же то и дело взбирались на эти горы или спускались по отвесным склонам, запросто входя на территорию империи и покидая ее, отлично зная, что так поступают не они одни. Многочисленные разбойники, ради наживы готовые бросить вызов рыскавшим в горах демонам, были готовы напасть на тайные караваны, пробиравшиеся в обход официальных застав. К тому же, миновав поддельную стену, контрабандисты еще не менее трех дней с опаской пробирались вглубь страны, избегая встреч с китайскими патрулями…

— Прямо у Нефритовых врат… — задумчиво повторил Море Покоя. — Аддай Аггей неплохо придумал.

— Ясно же, что наша затея выгодна и вам. И вдруг такая катастрофа! Если не развернуть строительство сейчас, пока некие высшие чины к нам благорасположены… небезвозмездно… У этих людей жадные глаза и короткая память! Не поспешим сегодня — еще неизвестно, удастся ли получить разрешение завтра. Надо нынче же начинать! А на какие средства? — горевал дьякон.

— Единственное решение — начать сначала! — мрачно заявил Совершенный. — Передай Аддаю Аггею: я клянусь именем самого пророка Мани, что совершу даже невозможное, дабы исправить дело! Пусть будет уверен, я не стану сидеть сложа руки, — твердо произнес Море Покоя и вдруг спохватился:

— Чуть не забыл! Я приготовил твоему епископу особое вино для причастия. — Он указал на деревянный бочонок под накрытой полотном крышкой. — Луч Света, помоги дьякону, он довольно тяжел.

Через некоторое время молодой слушатель вернулся в кабинет Совершенного Учителя, который нервно прохаживался туда-сюда, покусывая гусиное перо, которым делал записи.

— Я не вижу иного решения, дорогой мой Луч Света! Тебе придется вернуться в Чанъань… и вновь попытаться завладеть коконами и червями. Что скажешь на это?

— Я готов! Если знаешь дорогу, половина трудностей уже позади! — с энтузиазмом ответил молодой кучанец.

Море Покоя всмотрелся в озарившееся радостью лицо Луча Света и подумал, что ему повезло встретить столь отважного Слушателя. Восторженный юноша был готов, не испытывая ни малейшего колебания или страха, по первому знаку пуститься в опасное путешествие.

— Когда мне отправляться в путь? Чем раньше, тем лучше?

— Да, как можно скорее.

— Выеду завтра же!

— Воспользуйся случаем и постарайся узнать, на каких именно условиях и кому наши друзья-несториане поставляют произведенный шелк. И вообще, приценись, почем там нынче шелка… — добавил Море Покоя.

— Вы полагаете, несториане обманывают нас с выручкой? Такие набожные люди!

— А Чанъань так далеко!

— Аддай Аггей никогда не рассказывал вам о деталях заключенных сделок? Но вы ведь должны как-то следить за ходом дел?..

Совершенный Учитель жестом велел слушателю приблизиться — так, словно их могли подслушать.

— Я позаботился о том, чтобы в столице было кому присматривать… Доверять — не значит отказаться от проверки. Мы, манихеи, прекрасно знаем, что сражение Добра и Зла ведется повсюду, мы все участвуем в битве гигантов!

— Так в Чанъани у вас есть шпион?

Совершенный поморщился.

— Скажем так, надежный человек. Он также следит за тем, чтобы за людьми Аддая Аггея не увязались китайские соглядатаи. Не сомневайся: узнав об опасности, я бы немедленно предупредил несториан! Но обычно вести от моего человека поступают трижды в год. Сейчас просрочено уже полмесяца! Это на него непохоже…

— Хотите, чтобы я узнал, что происходит?

— Действовать надо предельно осторожно и осмотрительно. Боюсь, как бы власти не сделали моего человека наживкой. Если и ты попадешь в ловушку, все рухнет!

— Как его зовут?

— Этого тебе лучше не знать!

— В таком случае как я его найду?

Море Покоя вынул из кармана красную шелковую нить и намотал на левый мизинец.

— Это условный знак. Так ты узнаешь нашего человека в Чанъане.

— Говорят, это приносит счастье! — наивно воскликнул молодой кучанец.

— Только Свет Мани, Великого Пророка, приносит счастье! — отрезал Море Покоя. — Если ты не сможешь быстро связаться с моим посланцем, весьма вероятно, что он попал в беду…

— Я буду предельно осторожен! — поспешно ответил юноша.

— Ах, Луч Света! У тебя чистая душа, и это хорошо, но иногда лучше быть подозрительным. И не забывай: манихей не должен полностью доверять никому, кроме другого манихея… да и ему — с оглядкой. Каждый день я буду молить Мани, чтобы он даровал тебе свою защиту! — закончил Совершенный и обнял ученика.

Луч Света давно искал способ покинуть Турфан и вернуться к возлюбленной.

Нефритовая Луна!

Он сделал все возможное, чтобы забыть это имя и связанный с ним запах мяты и цветов апельсина. Ловкая, как акробатка, в любви она могла принимать самые замысловатые позы. Он пытался гнать воспоминания о том, как юркий язычок скользил по его животу и опускался все ближе к паху, но ни упражнения, ни уроки борьбы, ни часы молитвы, проведенные ниц на холодном полу святилища Церкви Света, ни обращение к Мани с просьбой избавить его от этих образов — ничто не помогло. Он жаждал воссоединения с ней и мало-помалу одолевал страх нарушить предписанные верой правила.

Однажды, во время горячей молитвы в храме, Луч Света осознал скоротечность жизни — ничто не заменит ему сказочного наслаждения, которое доставляли плотские радости: слияние двух тел, словно обращенных в единое целое. Он никак не мог уразуметь, почему вера запрещает столь замечательные вещи. Ему нигде не бывало так хорошо, так спокойно и радостно, как в объятиях Нефритовой Луны, — после того как они дарили друг другу лучшее, на что способны!

Тогда Луч Света направился в оранжерею, где росли шелковичные деревья, и разложил все личинки вокруг лампы, так что вскоре они засохли и стали тверже абрикосовых косточек. Потом, всего за несколько недель, уничтожил и всех остальных насекомых…

На следующий день после разговора с наставником он покинул Турфан и отправился в неизвестное будущее, которое целиком и полностью находилось теперь в руках у Нефритовой Луны. Луч Света не думал больше о странном происшествии, случившемся после той беседы с Морем Покоя. Выходя, он налетел на незнакомца; тот не удержался на ногах и разбил себе бровь. Пришлось пригласить его в оранжерею, чтобы помочь умыться.

У незнакомца было изможденное, дочерна загорелое лицо, а в левом ухе болталось серебряное кольцо. Все это придавало ему сходство с индийским аскетом. Он явно умел вести вежливую беседу. Звали его Буддхабадра, он действительно был индийцем и пришел из Пешавара. Луч Света так погрузился в грезы о предстоящей встрече с Нефритовой Луной, что слушал странника краем уха и мало следил за тем, что говорит сам.

Вскоре как-то получилось, что Буддхабадра начал расспрашивать его о причинах болезни шелкопряда, и юноша, испытывая неловкость из-за того, что был невнимателен к гостю, подробно рассказал индийцу о методах выведения шелковичных червей, о стадиях их развития, о том, как они делают коконы, как надо опускать их в кипящую воду… Потом незнакомец произнес загадочную фразу, на которую Луч Света не обратил внимания, так как мысли его по-прежнему то и дело воспаряли к мечтам: «Я вернусь через несколько недель, когда твои насекомые оправятся от болезни. И тогда тебе не придется сожалеть о нашем разговоре… Конечно, при условии, что ты никому о нем не расскажешь!»

Но Луч Света и так не видел причин кому бы то ни было рассказывать об этой встрече.

— А это что? Обезьянка?

Человек, задавший вопрос, говорил на ломаном китайском. Молодой монах возвел очи к небесам. Стоило ему — всего несколько минут тому назад — впервые увидеть этого удивительного типа, Пять Защит моментально понял, что перед ним ма-ни-па. Тот сидел у тропы как будто расслабленно, но при виде встречного сразу вскочил, выдернув из земли и подхватив в каждую руку по кинжалу. На перевязи, пересекавшей грудь наискось, у него была прицеплена здоровенная палка с крюком наверху, вокруг пояса обмотан тростник, голый живот поджар и мускулист.

Ма-ни-па, как говорил Безупречная Пустота, раскрывая послушникам особенности буддизма в стране Бод, — это кто-то вроде бродячих лам, и бродят они, непрестанно повторяя на ходу знаменитую мантру, дарованную милосердным бодхисатвой Авалокитешварой: Ом мани падме хум! — то есть «Ом! Жемчужина содержится в лотосе!» Эта фраза обладает таинственной силой, ее называют «саженцем, из которого расцвели все цветы». Что же касается значения слова «ом», самого сакрального из унаследованных от древнего индийского знания… Говорят, это арка, в которую проходит атман — внутреннее существо, «я» каждого человека, — устремляясь к абсолютному брахману. Еще говорят, это звук абсолютной тишины. Поэтому слог «ом» следует произносить в начале каждой мантры, как бы открывая ее. Мантры же — священные формулы, также пришедшие из Древней Индии, — есть переложение изначальных вибраций, возникших при сотворении Вселенной и передающих космическую энергию шакти.

Ма-ни-па переходили от деревни к деревне, без устали повторяя единственную фразу, по которой их все узнавали. Они довольствовались самым скудным подаянием, едва позволявшим им выжить. В Тибете многие выбирали для себя путь ма-ни-па, потому что он гарантировал хоть и скудный, но верный кусок хлеба. Даже монастыри охотно подкармливали бродячих проповедников, ведь те рассказывали тут и там об ужасах ада, побуждая обращаться к буддийской вере в поисках спасения. Иные ужасы они описывали с такой кошмарной точностью, с такими подробностями, что глаза слушателей широко раскрывались от страха, а сами бродячие монахи казались почти божествами. Они отплачивали за щедрость: всегда были готовы спешить на помощь каждому, кто готовился проститься с жизнью и приближался к моменту бардо[21] — загадочного и трудного перехода от нынешней к последующей жизни, то есть к новому воплощению. Именно в период бардо человеку и требовались сострадание и помощь милостивого бодхисатвы Авалокитешвары.

Только на этом промежуточном этапе между реинкарнациями смерть имела значение. Она понималась как краткий период неустойчивого равновесия: ее можно было преодолеть, либо достигнув божественного статуса, либо, напротив, попав в адское пламя. От родичей покойника требовалась в этот момент большая точность в свершении молитв и жертвоприношений, предписанных ритуалами тибетского тантризма. А это не всем давалось просто! К счастью, ма-ни-па всегда оказывались рядом, готовые бодрствовать возле тела.

Настоящий ма-ни-па был вынослив к боли, практиковал индийскую йогу. Но ничуть не меньше впечатляло народ то, что аскеты постоянно ходили немытыми и нечесаными. Воистину, такое себе мог позволить только святой!

Подобный странник и предстал теперь перед Пятью Защитами.

— Ты ма-ни-па? — спросил молодой монах.

Длинные спутанные волосы незнакомца нисколько не удерживала грязная красная повязка на лбу; они свисали на лицо жирными прядями, а на плечах путались с ворсом на шкуре яка, служившей страннику защитой от холода. Еще на нем были вконец истертые штаны, заправленные в высокие горские башмаки с завязками вокруг икр. Из всего этого хаоса меха, косматых волос и грязи сверкали кошачьи зеленые глаза, цветом подобные нефриту и настолько яркие, что отвлекали внимание от почерневших зубов, гнилых от привычки жевать сладкий лакричный корень.

— Ом! Ты сказал, я ма-ни-па! Ом! Мани падме хум! — уклончиво ответил человек.

Затем он решился подойти поближе и заметил корзину, которую Пять Защит получил от ламы сТода Джинго, а в дороге привязал к седлу жеребца Прямо Вперед.

Лапика грозно оскалилась и бросилась навстречу незнакомцу. Но бродячий монах, нисколько не испугавшись, произвел перед ее мордой некий странный жест. Собака, только что готовая вцепиться в чужака, осела назад, словно ее ударили палкой по носу, поджала хвост и убралась за коня.

— Я знаю, как обращаться с собаками! — внушительно сообщил ма-ни-па, заглядывая в корзину. Вот тут он и спросил насчет обезьянки.

— Нет, это не обезьянка! Это дитя, девочка. А рядом с ней мальчик. Среди них нет животных! — обиженно поджал губы ученик Безупречной Пустоты.

Справедливости ради надо сказать, Пять Защит тоже решил сперва, что лама передал на его попечение ребенка и обезьянку.

Он останавливался лишь для того, чтобы покормить малышей, когда те начинали кричать от голода. Тогда Пять Защит прикладывал их к сосцам желтой собаки, которая с первого дня их путешествия проявляла необычайную привязанность к детям, словно признав в них собственных щенков. Внезапное появление на пути ма-ни-па с кошачьими глазами удивило Пять Защит; когда же незнакомец заинтересовался содержимым корзины, удивление переросло в смятение.

Покинув стены монастыря с корзиной в одной руке и с длинным футляром в другой, сопровождаемый Лапикой, трусившей рядом так, будто он всегда был ее хозяином, Пять Защит поспешил к дереву за монастырской стеной и убедился, что Прямо Вперед никуда не делся. Жеребец энергично мотнул головой и заржал, радостно приветствуя своего всадника. Присутствие Лапики, казалось, коня совершенно не встревожило, даже когда та стала его обнюхивать.

Пять Защит похлопал жеребца по шее, беззаботно поставив корзину на землю, и тут же подпрыгнул на месте: откуда-то рядом раздался громкий писк неизвестного живого существа. Юноша подумал, что в кустах прячется какое-то животное, и обошел кругом встревоженного коня, оглядываясь и прислушиваясь. Даже не обратил внимания, что Лапика не зарычала, не оскалилась, а продолжала вылизываться как ни в чем не бывало.

Вскоре ему удалось сообразить, что источник странного писка — в корзине! Пять Защит по-настоящему испугался. Дрожащими руками он осторожно поднял легкую, как пух, шелковую ткань: два младенца, закутанных в пеленки, лежали в ней бок о бок на одеяльце и плакали в унисон. Им было не больше нескольких дней от роду!

Юноша так и сел на землю, прямо к ногам лошади.

Честно говоря, Пять Защит не чувствовал особого призвания к взращиванию младенцев. Он уставился на их дергающиеся в воздухе ножки, как курица — на приближающийся к ней нож…

Через некоторое время, заметив замешательство своего нового господина, желтая собака, уже кормившая детей в монастыре, подошла и энергично принялась вылизывать их мордашки. Малыши узнали ее и мгновенно прекратили плакать.

Еще с четверть часа Пять Защит приходил в себя — сидя, словно статуя, и пытаясь, как говорится, обрести твердую почву под ногами, прежде чем попытаться встать. Выйдя наконец из оцепенения, он догадался, почему лама так настойчиво навязывал собаку ему в спутницы.

Что же теперь выходит? Конечно, он получил то, за чем его посылал Безупречная Пустота, но в придачу унаследовал неизвестно от кого двух младенцев и теперь не понимал, что с ними делать. Первой мыслью было вернуться в монастырь и оставить корзину с малышами у ворот. Он машинально обернулся и взглянул на Самье, но ворота оказались наглухо заперты.

Не мог же он оставить двух маленьких детей снаружи, где на них нападут дикие звери.

Хорошенько обдумав свое положение, он взглянул на главный дар, полученный им в монастыре Самье, на «Сутру последовательности чистой пустоты». В конце концов, он готовился пройти ради этого многочисленные испытания! Что ж, вот и одно из них.

Мало-помалу Пять Защит проникся ответственностью за детей, что было ему непривычно. Он уже не злился на ламу, навязавшего ему подобную заботу. Наверное, у самого ламы по каким-то причинам не было иного выбора, вот он и передал малышей первому встречному, лишь бы удалить их из монастыря Самье. Да если на то пошло, не первому встречному, а человеку достойному, избранному самим Безупречной Пустотой для ответственного дела, а стало быть, надежному!

Пять Защит ощутил гордость и приободрился.

Откуда же они взялись? Кто их родители? Как случилось, что младенцы оказались в обители монахов, давших обет безбрачия и навсегда отрекшихся от телесных утех? Почему лама сТод Джинго взялся устраивать их судьбу? И откуда лама знал заранее о прибытии чужака, намеренного завладеть драгоценной сутрой Безупречной Пустоты? Неужели он и вправду обладает даром предвидения?

Вопросы и предположения устроили такую свистопляску в голове молодого монаха, что та совсем пошла кругом. Сидя у ног коня и глядя на корзину с младенцами, успокоившимися благодаря стараниям Лапики, Пять Защит понял, что внезапно столкнулся с тайной, к которой не так просто будет подобрать ключ.

Решено: он вернется в Лоян с сутрой и с двумя детьми, а уж там достопочтенный наставник Безупречная Пустота определит, что делать с малышами: принять их в обитель или передать кому-то на воспитание. Оставалось лишь навьючить корзину с детьми на Прямо Вперед, пристроить в седельную сумку футляр с сутрой и отправиться в обратный путь.

Юноша был столь погружен в свои мысли, что почти не обращал внимания на происходящее вокруг, а потому в узком проходе между двумя ступами не заметил, что «лошади ветра» хлопали гораздо громче, чем накануне, а это предвещало скорую бурю. Примерно через час голоса младенцев из корзины стали громкими и требовательными. Дети проголодались. Огромная собака Лапика беспокойно заворчала и стала прижиматься к ноге Пяти Защит. Он спешился, пощупал ее соски, полные молока, и решился снять со спины лошади корзину. Потом крайне неуклюже, боясь каким-нибудь неловким движением повредить малышам, он распеленал детей и осторожно подсунул их к животу лежащей собаки. Вскоре младенцы урчали от удовольствия, чмокая крошечными ротиками. Укладывая детей обратно в корзину, Пять Защит уже достаточно успокоился, чтобы рассмотреть их получше. Лишь тогда он понял, что перед ним мальчик и девочка, а также с изумлением увидел ужасную отметину, скрывавшую едва ли не половину лица малышки. По одну сторону от носа он видел хорошенькое личико, гладкое и чистое, а по другую кожа была испорчена грубым красным пятном, заросшим тонкими, мягкими волосками, которые на лбу сливались с волосами головы, а от подбородка вниз постепенно сходили на нет. Если смотреть в профиль, то с одной стороны лицо выглядело совершенно нормальным, но с другой — напоминало мордочку обезьянки. В остальном тело девочки было самым обычным.

Когда прошло первое удивление, молодой монах пришел к выводу, что не испытывает отвращения к странному детскому личику. Две по-разному окрашенные половины лица — белая и красная — напоминали театральную маску, какие он видел на уличных актерах Лояна.

Чтобы накормить ненасытных малышей, ему приходилось делать остановку каждые четыре часа. Все это сильно отвлекало от дороги. Именно на один из таких моментов и пришлась встреча с ма-ни-па, который проявил к детям неожиданный интерес.

— Ом! Собака стала нянькой Небесных Близнецов! — пробормотал он, глядя, как огромная псина укладывается на землю, чтобы покормить мальчика и девочку.

В Тибете словом «нянька» обычно называли приемную мать или кормилицу.

Когда кормление закончилось, Пять Защит уложил детей обратно в корзину, а собака потянулась к ма-ни-па и даже облизала ему ноги.

— Они по крайней мере вполовину обладают божественной природой! Тебе досталось настоящее сокровище! — воскликнул странник.

— Ты назвал их Небесными Близнецами. Почему? — поинтересовался Пять Защит. Он отвязывал коня и спутывал ему ноги, чтобы можно было пустить его попастись на обочине тропы.

— Ты не слышал легенду о происхождении тибетцев?! — ахнул странствующий монах, закатив глаза и явно готовясь к длинному рассказу.

— Ну ладно, расскажи! — Пять Защит не очень-то был расположен выслушивать длинные истории на тибетском. Он знал этот язык достаточно, чтобы спросить дорогу или договориться о ночлеге, но не так хорошо, чтобы распутывать витиеватые словеса сказаний.

Ма-ни-па жестом пригласил его присесть рядом с собой на выступ скалы. Отсюда открывался вид на заостренные снежные вершины, похожие на летящие к небу копья.

— Наши первопредки были порождены Обезьяной и Демоном Скал. Это случилось в лесах Великого Юга, где деревья растут так густо, что солнечные лучи никогда не касаются земли. Имели они красные и волосатые лица… в точности как у этой малышки! Бодхисатва Авалокитешвара, движимый состраданием, преобразил их облик в тот, что теперь характерен для людей; он дал этим существам, изнемогавшим от голода и жажды летом и от холода зимой, пять видов зерен — горчицу, гречиху, кунжут, рис и горох. Так появился наш народ, который постепенно заселил всю страну Бод!

Сказав это, он трижды свершил земной поклон перед корзиной с детьми, прижимая ладони ко лбу.

— Что же… если верить легенде, эти дети могут быть реинкарнацией первой пары обитателей Бод? — уточнил Пять Защит, несколько обеспокоенный таким предположением.

— Именно! Совершенно верно! Девочка имеет черты обезьянки, а мальчик обликом похож на человека! Это доказывает, что Колесо Закона совершило полный оборот! Эти дети не могут быть ни кем иным, как перерождением наших предков-полубогов! — ответил странствующий монах с торжествующим видом, улыбаясь так широко, что виднелись все его почерневшие зубы.

Пять Защит был глубоко озадачен. Он пытался припомнить священные тексты Большой Колесницы, способные хоть что-нибудь прояснить. Разве что история той маленькой обезьянки, которая постилась, как настоящий аскет, изнуряя себе голодом на берегах Ганга, во времена короля-поэта Харша — за несколько лет до рождения Будды, — и получила священное имя Прайяга. В память о ней даже появился особый культ, коему отдавали дань паломники, проезжавшие через местечко Прайяга: для совершения специального обряда там установили высокий бамбуковый помост посреди целого ковра цветов. На этом помосте паломнику следовало принять особую позу «на четвереньках», с упорой на ступни и ладони, и в таком положении целый день, от рассвета до заката, следить взглядом за движением солнца по небу. Допустим, девочка была перерождением той обезьяны-аскета, которая предвещала явление на землю Будды?

Потом на ум юноше пришла и другая история, в которой маленькая рыжая обезьяна пришла поклониться Будде неподалеку от Матуры и принесла миску с диким медом. От радости, что Благословенный принял ее подношение, обезьяна обезумела и так высоко подпрыгнула, что разбилась насмерть, ударившись головой о каменный свод. Будда испытал сострадание к щедрому животному, а потому дал возможность ее душе немедленно возродиться в теле святого, так что несчастный случай мгновенно обратился в благословенное событие.

А еще известно немало других случаев, когда обезьяны играли добрую роль в жизни Будды, например не раз складывая медовые соты в его чашу для подношений. О Будде и обезьянах можно было рассказывать долго. Сидя на скале рядом со странствующим монахом, Пять Защит припоминал все новые и новые истории, прочитанные в священных текстах, и не мог не подивиться тому, что судьба свела его с этими двумя детьми. Теперь они спали, насытившись; их личики выглядывали из одеял в глубине корзины, рядом с которой растянулась Лапика.

— Мне пора. Дорога впереди еще долгая! — наконец спохватился Пять Защит.

— Ом! И куда ты идешь? Ты должен понимать, кого несешь с собой! Эти Небесные Близнецы — перевоплощение пары основателей нашего народа! Ом! Мани падме хум! — ответил ма-ни-па и рухнул на колени в тот самый момент, когда молодой монах поднимал корзину, чтобы снова навьючить ее на коня.

— Я должен забрать детей с собой. Там о них смогут позаботиться! — заверил собеседника Пять Защит, потуже затягивая ремни для крепления корзины.

— Путь здесь опасен! Очень опасен! В горах полно злых людей! Есть даже такие, которые отрубают всем, кого поймают, пальцы, чтобы сделать себе ожерелье и повесить его на шею! Они состязаются друг с другом, у кого ожерелье больше! — Голос странствующего монаха задрожал, он выпучил глаза и затрясся, наглядно показывая весь свой ужас перед жадными до крови разбойниками.

Пять Защит засомневался. Безупречная Пустота ничего не рассказывал ему о подобных людях в горах Тибета.

— Ты уверен, что не принимаешь за разбойников тех индийских аскетов, что бродят повсюду голышом? Говорят, они красят все тело в синий цвет, а на шее у них ожерелья с бусинами в виде черепов. Он поклоняются богу, способному как на добрые, так и на злые дела, его называют Шива! — сообщил Пять Защит.

— Те обнаженные из Индии здесь ни разу не появлялись! Зато приходят другие — поверь мне, это так, но пусть тебе повезет никогда их не встретить, особенно когда ты идешь в одиночестве по дорогам страны Бод!

— Так значит, эти разбойники сами не из Тибета?

— Ом! Именно так! Тибетцы никогда не нападали на путников. Мы стараемся жить в мире со всеми! — ответил ма-ни-па, подтягивая штаны.

— Это хорошо, таков обычай и моего народа. Ну что ж, я прошел безо всяких происшествий в одну сторону, что помешает мне вернуться назад? К тому же я обучен боевым искусствам!

— Просто будь осторожен, вот и все. Твои малютки — полубоги, и они не заслуживают того, чтобы попасть на рынок рабов!

— В таком случае нет ли у тебя какой-либо мантры или талисмана, способных отвести нежелательную встречу?

Лицо ма-ни-па просветлело.

— Тебе ведома разница между Двумя Истинами?

Пять Защит отрицательно покачал головой.

— Есть то, что мы называем Абсолютной Истиной: она доступна только посвященным, знакомым с «глубинным учением». А есть Относительная Истина, она известна всем остальным. По какую сторону Истины стоишь ты? — с требовательной интонацией в голосе спросил юношу ма-ни-па.

Прямо Вперед в нетерпении перебирал ногами и ржал, так что Пять Защит вынужден был натянуть узду. Будь он конем, тоже, наверное, заржал бы от нетерпения пуститься в дорогу; тем не менее он ответил с некоторой задержкой:

— Я никогда не сталкивался с практикой «глубинного учения». Не знаю ничего о вашем культе, кроме того немногого, что рассказал мне мой наставник. В ваших молитвенных залах, какие мне пришлось видеть, я узнал не более четверти изображенных на стенах божеств. А остальные какие-то страшные! Демоны ада, наверное, не могут быть страшнее! — признался Пять Защит, с трудом умеряя пыл жеребца, рвавшегося в путь. — Я всего лишь скромный адепт дхьяны, и мы занимаемся по большей части трансцендентальной медитацией, — пояснил он, словно хотел извиниться за свою бестактность.

— В таком случае ты не готов принять Абсолютную Истину! — кивнул ма-ни-па.

— Мы, последователи Большой Колесницы, стремимся к достижению Пустоты! — Пять Защит был отчасти оскорблен высокомерием собеседника. — Наша беседа доставила мне удовольствие, но теперь я должен двигаться дальше!

— Доброго пути и удачи Небесным Близнецам! Меня тоже зовет долг. На меня возложена важная миссия! — Ма-ни-па вдруг резко отпрыгнул прочь и стремительно понесся по тропе.

Молодой монах оторопело наблюдал за его бегом, но ему тут же пришлось отвлечься, чтобы придержать внезапно впавшую в ярость собаку: та будто внезапно очнулась и вспомнила об обязанности охранять корзину. Отбежав на изрядное расстояние, ма-ни-па остановился и крикнул во все горло:

— Присматривай за Небесными Близнецами! Они познают Абсолютную Истину! И остерегайся разбойников! Ом! Мани падме хум!

— Спасибо за совет! Если на нас нападут, я знаю, как защищаться! Прощай, ма-ни-па! — прокричал в ответ Пять Защит, сложив руки воронкой у рта.

Не успел он закончить фразу, как вдруг увидел, что странствующий монах, вместо того чтобы продолжить путь, со всех ног бежит назад. Внезапно Пять Защит испугался. Он вновь осознал, насколько странным был этот незнакомец. Зачем он так стремительно возвращается? Может, задумал отнять детей? Стараясь действовать незаметно, юноша в два оборота обмотал вокруг ладони веревку от корзины. Другой рукой нащупал кинжал за поясом.

Странствующий монах подбежал так близко, что можно было почувствовать исходившую от него вонь прогорклого жира яка, и только тогда крикнул:

— Я забыл предложить тебе очень толковое решение, как пройти путь: почему бы тебе не передать детей под защиту Драгоценности? Ведь она обладает несравненными достоинствами!

— Что еще за Драгоценность? У меня ничего такого нет!

— Ом! Мани падме хум! Просто проси Драгоценность о защите, когда не будешь знать, что делать! Прощай же! — Вскоре ма-ни-па вновь превратился в темную точку, затерянную в хаосе камней, и только эхо повторяло его мантру, пока этот странный человек совсем не исчез среди бесконечных гор, тянувших к небу острые вершины.

Наконец Блаженное Божество снизошло к нему — хвала Милосердному!

Он вышел на хорошую дорогу!

Добрые дела, на которых сосредоточил мысли Буддхабадра, должно быть, дали плоды, так что в итоге воля Блаженного Будды смилостивилась и явила себя в самом благоприятном виде. Искусно обработанный пограничный камень на пересечении трех троп, украшенный надписью «Самье», указывал на близость монастыря, и это так обрадовало путника, что он припал к камню, обхватив его руками.

Случалось, собственная левая нога казалась Буддхабадре столь скверной и отягощенной злом, что он не мог сдвинуть ее с места. Настоятель монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре уже несколько недель скитался в горах, не находя пути к самой почитаемой обители Страны Снегов, и совсем изнемог. Именно от Самье началось его долгое путешествие по горам, а теперь он вернулся обратно, вынужденный оставить белого слона из-за надвигавшейся снежной бури. Погонщика он отправил к ближайшему постоялому двору под тем предлогом, что животному требуется заранее подготовленное место. Погонщик получил строгий наказ ждать настоятеля там. Да только никого не дождался!

Теперь Буддхабадра, успокоенный найденным камнем-указателем, говорил себе, что не стоит сожалеть о долгих и трудных месяцах и пережитых испытаниях. Он убедил себя, что отступление к исходной точке имеет особый смысл: при свалившемся на него невезении следует избегать чрезмерной суеты, нужно вернуться за черту, где началась полоса неудач, к благоприятному периоду равновесия, а потом заново начать свое предприятие, соблюдая все предписания святого учения, дабы отвести негативный ход событий. Кое-кто называет этот метод «обновлением старого»; адепты же боевых искусств — «обращением силы противника против него самого».

Перевернувшее все планы Буддхабадры неприятное происшествие явилось, собственно говоря, результатом неловких попыток одурачить настоятеля монастыря Познания Высших Благодеяний по имени Безупречная Пустота, после того как все старания открыто добиться его помощи ничего не дали.

И доказательством верности его решения служила встреча с тем маленьким человеком, к которому он обратился за помощью посреди Пешавара, уже не столь далеко до дома. Та встреча заставила его повернуть назад и придала ему больше энергии и отваги, чем что-либо другое. Этой тайной он ни с кем не смел поделиться; потому-то пришлось, скрепя сердце, обмануть погонщика, а вместе с ним — и своих братьев в обители, вселить в их сердца опасение, что наставник пропал среди снегов.

Покидая родной монастырь, Буддхабадра был полон сомнений. Три дня и три ночи он вновь и вновь взвешивал ситуацию, рассматривал ее с разных сторон, пока не убедился в очевидном: остается лишь исполнить намеченное, потому что в противном случае он ввергнет монастырь Единственной Дхармы в пучину бедствий и смут. Иного решения нет, нужно вернуться в Самье и начать все сначала. Буддхабадра не мог выбросить из головы мысли о крошечном волоске, помещенном в сладковато пахнущий футляр-реликварий из сандалового дерева, — о волоске, который надлежит вернуть на место к сроку, чтобы не ввергнуть в хаос собственную общину.

Он всегда дорожил драгоценной реликвией своего монастыря, к которой совершалось Малое паломничество, а теперь рисковал потерять сокровище. Убежденный, что вполне может рассчитывать на рассудительность и хватку Кинжала Закона, он не колебался, когда совершал задуманное. Ведь от этого зависело будущее монастыря Единственной Дхармы!

Все пошло наперекос, начиная с неудачных переговоров в Самье, в которых участвовали трое: он сам, Рамае сГампо и Безупречная Пустота, — хотя должно было присутствовать четверо! Отсутствие четвертого делегата изначально поставило под сомнение возможность благоприятного исхода встречи, спланированной еще пять лет назад.

Изрядно опечаленный и разочарованный, Буддхабадра поначалу решил, что понапрасну проделал долгий и опасный путь до Самье — целый месяц изнурительных переходов по горам, пустошам и ущельям. Однако во время одной из бесед в красивом внутреннем дворике монастыря Самье, потягивая горячий чай, он удачно перевел пустой и бесполезный разговор на предмет величайшей важности.

— Я ищу средство пополнить ресурсы монастыря Единственной Дхармы! — прямо признался он Безупречной Пустоте.

— А паломники разве не обеспечивают вас всем необходимым? Разве в вашу обитель не приходят тысячи верующих?

— Большинство паломников небогаты. Поступающего серебра едва хватает на содержание монахов, а от правителей Индии ничего не дождешься.

— Щедрая власть — поистине редкость, — кивнул настоятель из Лояна.

— Говорят, шелк — самый дорогой товар на свете…

— Именно поэтому за него взимают самые высокие налоги!

Буддхабадре в голову пришла одна идея, и он немедленно поделился этим соображением с Безупречной Пустотой:

— Если бы мы нашли способ изготавливать шелк, то смогли бы быстро поправить дела.

— Чтобы производить шелковую нить, надо иметь червей и тутовые деревья, а также людей, хорошо понимающих все тонкости шелководства. Это намного труднее, чем кажется!

— А где можно все это раздобыть?

— Китайские законы предписывают смертную казнь для всех, кто без разрешения займется производством шелка или даже необходимых для этого станков! За продажей тутовых деревьев и шелкопрядов следят специальные войска, подчиняющиеся Министерству шелка.

— А ты бы смог достать для меня все необходимое?

Безупречная Пустота чуть ли не подпрыгнул.

— Ты считаешь меня сумасшедшим? — резко ответил он, тут же пожалев о своем тоне.

На удивление, Буддхабадра остался невозмутим:

— Всему есть своя цена. Какова твоя?

— Ты предлагаешь мне ни много ни мало нарушить законы моей страны. Прознай власти о таком проступке, и само существование Большой Колесницы в Китае будет поставлено под удар. Как ты думаешь, чего я могу потребовать взамен? — ответил Безупречная Пустота с непроницаемым лицом. Но подумал другое.

Завести дела по-новому! Использовать силы противников в своих интересах!

Участие в обреченном на провал собрании, которое и открыть толком не удалось, теперь приобрело для Безупречной Пустоты новый, неожиданный смысл.

— Прекрасно понимаю. Я готов дать тебе… если достанешь для меня червей и растения… — Голос Буддхабадры дрогнул: никогда прежде почтенному настоятелю не доводилось затевать игру, построенную на лжи и мошенничестве.

Если бы он только знал, что настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний в Лояне, в свою очередь, ступил на дорогу лжи — и какой лжи! — то, вероятно, сразу прервал бы разговор. Однако Буддхабадра подозревал, что Безупречная Пустота ведет собственную игру: настоятель Лояна не спешил ответить согласием, явно выгадывая возможный интерес.

Буддхабадра решился:

— А если я предложу взамен Святую Ресницу? Ее легко перенести, не привлекая внимания, и это очень важная и сокровенная реликвия… — Он старался говорить спокойно.

— Сокровенная, безусловно… Должно быть, ты все обдумал заранее — и потому на сей раз предложил иной предмет в качестве главного залога! По правде говоря, я удивлен, что ты готов рискнуть подобной ценностью. — Безупречная Пустота тонко улыбнулся. — Что ж, в ознаменование нашего согласия ты мог бы принести Ресницу в Лоян через три месяца.

Буддхабадра колебался.

— Чем я объясню такое паломничество? — пробормотал он, удивленный и несколько встревоженный неожиданным согласием Безупречной Пустоты.

— Я готов оставить здесь на хранение свою «Сутру последовательности чистой пустоты», а ты мне потом принесешь ее. В таком случае у тебя будет предлог прийти в Лоян! — предложил Безупречная Пустота.

Буддхабадра успокоился, и главы двух буддийских общин заключили соглашение.

— Три месяца — подходящий срок. Тебе это время понадобится на дорогу, а мне как раз столько и нужно, чтобы раздобыть обещанное. Что касается сутры… Думаю, надо сообщить о нашем уговоре Рамае сГампо! — с довольным видом сказал махаянист.

— Как удачно, что все мы сможем быть друг другу полезны! — согласился Буддхабадра. Черви-шелкопряды и тутовые деревья! Все это — в обмен на маленькую шкатулку, вырезанную в форме сердца, из сандалового дерева, которая лежала у него в кармане…

В таких обстоятельствах вопрос о возвращении в родной монастырь не имел однозначного ответа. Буддхабадра не доверял тупоголовому погонщику слона, который, хотя и честно ухаживал за своим толстокожим подопечным на обратном пути в Пешавар, совсем не умел держать язык за зубами. И настоятель принял решение.

Снова и снова вспоминал он теперь тот печальный момент, когда ему пришлось оставить прекрасного белого слона в одиночестве на перекрестке дороги, ведущей в Кашгар. На ногах великана появились глубокие трещины, причинявшие ему страдания, и это все больше и больше мешало путешествию. Настоятель твердил себе, что его оправдывает следование высшим интересам, стремление помочь своей общине. Но даже из-за слона он был не вправе ставить под угрозу выполнение своего плана.

— Ты должен добиться от хозяина постоялого двора согласия на то, чтобы слон провел ночь в укрытии. Если я не появлюсь там в течение двух дней, значит, меня задержала буря… Ты заплатишь вперед за размещение слона в стойле, а потом самостоятельно пойдешь к монастырю. Предупредишь братьев, которые ждут меня. Ты объяснишь им, что я немного задерживаюсь, — так Буддхабадра наставлял погонщика, стоя на пронизывающем ледяном ветру на перекрестке дорог: по одной они только что пришли из Самье, а другая вела к вершинам Памира.

Он понимал: прибытие погонщика с новостью, что настоятель задерживается в горах, вызовет в монастыре настоящий переполох, но, несмотря на это, был уверен в правильности своего решения. Единственное, что мучило его теперь, — это мысль о великолепном животном, брошенном на смерть в заснеженных горах. И все это, по сути, из-за тщеславного желания произвести впечатление на обитателей Самье, прибыв на белом слоне!

Впрочем, Буддхабадра уже решил, что по возвращении в Пешавар немедленно отправит людей в леса на север Индии, чтобы отыскать другого взрослого белого слона, столь же великолепного и мощного. Освободившись от обузы, Буддхабадра благополучно добрался до одного из постоялых дворов и укрылся там от усилившейся к ночи снежной бури. Привычный к скользким горным склонам, аскет прикинул, что без слона он, может быть, всего через неделю предстанет перед Рамае сГампо. А потом останется только совершить путешествие в Лоян и передать драгоценную сутру Безупречной Пустоте.

Он уже представлял себе, как возьмет в руки заветный горшок с тутовым ростком, рассмотрит его глянцевые листья, поставит на полку в Пешаваре в лучшем и самом светлом уголке, будет заботиться о его благополучном росте… как червячки, полученные от Безупречной Пустоты, превратятся в куколок… И за все это великолепие он пожертвует лишь маленьким сандаловым сердечком! И тогда забудутся все беды и сомнения, преследовавшие его долгие месяцы.

Буддхабадра уже сталкивался со снежной бурей в горах, когда не разглядеть ни солнца, ни горных вершин, но понадеялся, что хорошо помнит дорогу, — зря! Не удивительно, что он спутал тропы и двинулся совсем в другую сторону, к Куче, вместо того чтобы идти прямо на юг, в Самье. Когда развиднелось, он попытался сделать поправку и теперь все больше углублялся в Гималаи по незнакомым тропам, пока не вышел к оазису Хотан, к югу от бассейна реки Тарим, — эта местность была настоящим царством холода.

Его одежда не годилась для настолько суровых мест: индиец так замерз, что плохо соображал и снова потерял ориентиры. Восемь дней Буддхабадра брел наугад, и силы постепенно покидали его. В конце концов он просто упал на снег, немного не дойдя до заброшенной хижины, какие изредка попадаются в этих краях, на Шелковом пути, некогда выстроенные кем-то для ночлега торговцев и паломников. И когда тело Буддхабадры уже покрывал слой снега, ему показалось, что его укутывает теплое одеяло. Хорошо, что той же тропой прошла вскоре труппа странствующих актеров.

Очнулся Буддхабадра под косматой шкурой яка, и сидевшая рядом молодая женщина с лукавым взглядом, завидев, что он шевельнулся, поднесла ему плошку горячего супа. Индийцу начало даже казаться, что он уже умер и возродился в некоем благословенном краю.

— Где я? — пробормотал он, с трудом переводя дыхание после большого глотка, который влила в него незнакомка. Очевидно, она не говорила на санскрите, потому что только ободряюще кивала, улыбалась и что-то изображала руками. По мимике и жестам Буддхабадра вдруг догадался, кем она могла быть.

Вскоре он припомнил и хижину, к которой шел. Женщина протянула ему зеркальце из полированной бронзы, и он увидел, что совсем отощал, а лицо пятнают следы обморожений. Потом в комнату вошел пожилой человек. Буддхабадра сообразил, что это руководитель труппы, хотя никогда прежде не видал актеров без традиционного красного грима на лице — обязательного атрибута представлений. Бывалый комедиант ловко ощупал изможденное тело настоятеля монастыря, осмотрел обмороженные места и без слов выразительно показал, что очень доволен: пострадавший идет на поправку, хотя едва не замерз насмерть.

Оставшись наконец в одиночестве, Буддхабадра прежде всего проверил, на месте ли драгоценная шкатулка в форме сердечка, спрятанная в дорожном узелке, который теперь лежал рядом с ним. К счастью, она была в сохранности.

Буддхабадра сразу же снова начал обдумывать, как бы ему поскорее добраться до монастыря Самье. Должно быть, он повторно перепутал направления и ушел далеко на север, в сторону оазиса Турфан — «сверкающей жемчужины Шелкового пути»: города, привлекавшего бродячие труппы своей щедрой публикой. Обычно они стекались туда в начале весны. И все же Буддхабадра был слишком утомлен, чтобы поспешить расстаться с новыми попутчиками, заботливыми и внимательными, проявлявшими искреннее сочувствие. Пришлось временно изменить планы и продолжить путь на север, к Турфану. Полтора месяца Буддхабадра наблюдал за жизнью комедиантов, согревавших сердца обитателей горных селений игрой марионеток, театром теней и акробатическими этюдами, получая за это пищу и теплый кров где-нибудь в углу амбара.

В Турфане тревога, непрестанно мучившая настоятеля, заставила его наконец расстаться с дружелюбной компанией актеров. Довольно скоро в Лояне, в монастыре Познания Высших Благодеяний, будет ждать его Безупречная Пустота, ведь уже почти миновали назначенные три месяца с момента их расставания в обители Самье. Что он сделает, если решит, что Буддхабадра нарушил данное слово? Хуже того, как он поступит, если тот появится вдруг без его драгоценной рукописи? Сложная дилемма. Нужно ли вернуться в Самье и забрать свиток? Или, напротив, стоит воспользоваться тем, что он уже в Турфане, и прямиком отправиться в Лоян?

На дорогу до оазиса Хами требовалось около двадцати дней, затем еще десять — при удачном стечении обстоятельств, — чтобы попасть к Тысяче Пещер. Оттуда до Лояна еще пара месяцев пути. Выходит, дорога займет три месяца, а с заездом в Самье — еще целых четыре месяца: всего, значит, семь! Нет сомнения, это чересчур долго даже для такого терпеливого аскета, как Безупречная Пустота. Он наверняка придет к выводу, что Буддхабадра пренебрег обещанием.

Итак, еще раз… Допустим, Буддхабадра придет без сутры… Безупречная Пустота наверняка потребует детальный отчет, станет расспрашивать о мельчайших подробностях его злосчастного путешествия, заставившего индийца нарушить данное слово. Легко запутаться; к тому же у лоянского настоятеля могут иметься свои лазутчики… За эти месяцы до него может, допустим, дойти весть о пропавшем слоне или, того не легче, о том, что ни слон, ни настоятель вообще не возвращались в монастырь. Скверно!

Если же пройдет целых семь месяцев… Можно сочинить сложное оправдание, сослаться на обстоятельства, всей правды о которых он якобы не имеет правды открывать, — да и к чему, если рукопись — вот она? Нет, лучше будет вернуться в Самье и оттуда сразу же направиться дальше, в Лоян. Перспектива совсем не радовала, особенно после ужасных испытаний, которые ему недавно пришлось пережить. Зима заканчивалась; холод уже не грозил, но снег превращался в бурные потоки воды и грязи, начиналось время частых и опасных лавин.

Однако выбора не было.

Буддхабадра мечтал о спасительном шелке, но при каждом движении все еще испытывал слабость и головокружение: его укачивало, пока он ехал на шаткой повозке актеров. И все время он почти бредил, воображая заветный росток тутового дерева.

Что касается шелка, он принесет колоссальные доходы, центр Малой Колесницы даст мощные импульсы к росту веры, и в обители появятся новые монахи. Древнее учение пребудет в сохранности и приумножится… Благочестивые образы во всей красе представали перед мысленным взором настоятеля монастыря Единственной Дхармы, отвлекая от мрачных воспоминаний и тревог. Понемногу он избавился от мучительных сомнений, идти ему в Самье или нет, и прибыл в Турфан в состоянии блаженного полусна.

Погруженный в свои видения, бесцельно прогуливаясь по городу, он и налетел на пригожего молодого человека, выходившего из большого, похожего на амбар строения. Юноша рассыпался в извинениях, а потом пригласил Буддхабадру внутрь, чтобы промыть разбитую при падении бровь и остановить кровотечение.

— О, да здесь настоящая оранжерея! — заметил Буддхабадра.

— Это тутовник, для разведения шелкопряда, — с рассеянной улыбкой ответил юноша, довольно сносно говоривший на санскрите, так что настоятель монастыря Единственной Дхармы без труда понимал его.

— Мне казалось, китайцы держат монополию на выработку шелка, — не удержался пораженный аскет.

— В Турфане можно найти все что угодно! — безмятежно отозвался молодой человек.

— А как тебя зовут?

— Луч Света. Но, к сожалению, мои насекомые серьезно занедужили.

За несколько минут Луч Света достаточно рассказал Буддхабадре, чтобы тот решил, что Безупречная Пустота сильно лукавил и набивал цену: оказывается, не так уж и трудно обойти запрет! Не было нужды в трудном путешествии в Центральный Китай — все можно достать гораздо ближе! Достаточно найти общий язык с милым юношей по имени Луч Света, как только его шелкопряды поправятся.

Часть оранжереи была выделена для коконов, аккуратно расположенных на узких стеллажах. В соседнем помещении стояли огромные котлы и не менее внушительные треножники из бронзы, под которыми, судя по горкам золы, регулярно разводили огонь. Луч Света объяснил, что таким образом обваривают коконы, чтобы их можно было размотать. Буддхабадра узнал все необходимое о сложных процедурах — от ухода за яйцами шелкопряда до получения нити, которую оставалось после этого лишь превратить в ткань… и, прислушиваясь к разъяснениям случайного собеседника, настоятель все яснее понимал, что Малая Колесница больше не нуждается в союзе с Большой.

Выходя из амбара, где происходило разведение шелкопряда, и расставаясь с приятным, улыбчивым юношей, носившим прекрасное имя Луч Света, настоятель из Пешавара был совершенно счастлив. Если бы он не ошибся в выборе дороги, если бы чудесное стечение обстоятельств не привело его в Турфан, если бы он в буквальном смысле не наткнулся на этого молодого человека, пришлось бы идти на край света, чтобы получить все то, что вполне доступно и здесь!

Разве не настал подходящий момент взбунтоваться против засилья зазнавшихся махаянистов, искажающих самую суть изначального учения? Вот прекрасный случай: когда «Сутра последовательности чистой пустоты» окажется у него в руках, отпадет всякая нужда соблюдать какие-либо обязательства. Он уже представлял свое возвращение в Пешавар, перевод текста на санскрит с исправлением искаженных Махаяной положений на правильные, а потом рассылку многочисленный копий по всей Индии. Он воображал себя победоносным героем, вооруженным всем тем, чего прежде не хватало Малой Колеснице, чтобы вернуть силы и обогнать слишком резвую Большую Колесницу: деньгами, полученными от продажи шелка; учением, более гибким и уместным в новых условиях общения с мирянами, полученным благодаря использованию сочинения Безупречной Пустоты…

Размышляя таким образом, Буддхабадра подошел в итоге к камню-указателю: до Самье не более шести дней пути. Снова повалил густой снег, солнце скрылось за белым хребтом, с сумерками окреп и холод. Тут Буддхабадра заметил чуть в стороне от дороги темное пятно — вероятно, вход в пещеру. Он решил, что если она достаточно просторна, будет разумнее устроиться в ней на ночлег, закутавшись в шкуру яка и дав отдых до утра натруженным ногам.

Со всеми необходимыми предосторожностями он заглянул в зев пещеры, ведь там могло укрываться от непогоды опасное животное. Изнутри пахнуло грибницей и сыростью стен. Это означало, во-первых, что внутри никто не живет, а во-вторых — что это укрытие не промерзает. Следовательно, ночью там теплей, чем снаружи. Утомленный долгим дневным переходом, успокоенный близостью цели, Буддхабадра мгновенно уснул.

Когда он проснулся, в отверстии выхода уже виднелся утренний свет и, значит, можно было двигаться дальше. Однако ноги болели так сильно, что, попытавшись встать, он невольно застонал. И заметил вдруг в полутьме белеющее у дальней стены человеческое лицо. Казалось, его неведомый спутник дремлет сидя, но, присмотревшись, ошеломленный Буддхабадра понял две вещи: этот человек ему знаком, и он вовсе не спит, а одурманен каким-то снадобьем.

Перед ним был тот, чье отсутствие на собрании в Самье нарушило все планы и послужило толчком для дальнейшей цепи событий.

— Безумное Облако! Что ты здесь делаешь? Мы напрасно прождали тебя в монастыре! Где ты был? — выпалил Буддхабадра.

Человек, носивший имя Безумное Облако, выглядел весьма необычно — даже для этих мест, где можно встретить самых странных людей. Под тяжестью огромных бронзовых колец мочки его ушей оттянулись настолько, что голова — с острыми скулами и нижней челюстью, запавшими щеками, бритой макушкой — забавным образом стала напоминать вазу с двумя ручками. Однако, едва встретив его жесткий, почти звериный взгляд, любой раздумал бы насмехаться.

— Здесь? Ничего особенного. Снаружи холодно. Я, как и ты, искал убежище на ночь.

— Но я спрашиваю, почему ты не пришел тогда, в назначенный срок?! — повторил настоятель из Пешавара.

— Ах, это! Собрание! Полагаю… я заблудился. Да… да-да, именно так! Я потерял дорогу! А когда наконец добрался до места, было уже слишком поздно. И опоздал-то совсем чуть-чуть… Смотри, у меня всегда с собой мандала! — неожиданно добавил Безумное Облако, глядя куда-то мимо Буддхабадры рассеянным взглядом. Он завозился, извлек из котомки мятый платок из черного шелка с красной каймой и замысловатым рисунком посередине и, привстав, ткнул им чуть ли не в нос Буддхабадре.

Тот, думая о своем, не глядя отмахнулся от тряпки и продолжал негодовать:

— Мы ждали тебя целых три дня, — покуда не решили покинуть обитель. Впервые за тридцать лет! Ты просто пренебрег нашим общим собранием!

— Очень жаль… Если бы вы набрались терпения, наша встреча вскоре состоялась бы, как должно! — возразил Безумное Облако, продолжая глядеть мимо собеседника, в какое-то иное, далекое пространство.

— Нам ничего не оставалось, как разойтись! Мы не могли больше ждать! Ты нарушил наше соглашение, Безумное Облако, разве ты сам не понимаешь? А ведь мы так доверяли тебе! — измотанного долгой дорогой и всеми невзгодами Буддхабадру вдруг прорвало. Он никак не мог совладать с внезапной вспышкой гнева.

Опершись спиной на скалу, его собеседник прикрыл глаза, — то ли не воспринимал упреков, то ли не находил сил или желания отвечать на них. Потом извлек из складок одежды маленькую бронзовую шкатулку, а из нее — темного цвета пастилку, которую немедленно отправил в рот. Вскоре действие наркотического снадобья дало о себе знать, и Безумное Облако оживился.

— Скажи мне, Буддхабадра, а что ты делаешь сейчас на дороге в Самье? Не объяснишь ли, почему и когда расстался с Безупречной Пустотой? — громко и требовательно спросил он, сощурив глаз так, будто замыслил что-то недоброе.

Буддхабадра возмутился: неужели этот бродяга смеет его в чем-то подозревать? Чтобы успокоиться, он медленно перебирал пальцами длинные пряди шерсти на шкуре яка, все еще прикрывавшей его ноги. Менее всего он намеревался раскрывать Безумному Облаку причины своих скитаний, приведших его в Турфан, или планы, связанные с походом в Самье.

— М-м… Я оставил там один важный свиток. По недосмотру. Надо его забрать… Но, боюсь, мне не удастся подняться выше в горы: ноги ни на что не годятся, — ответил он после короткого раздумья.

— Что за свиток? Ерунда! Ты уходишь, потом возвращаешься! Что-то у тебя концы с концами не сходятся! Думаешь, я совсем дурак? — Вероятно, проглоченное средство чересчур взволновало Безумное Облако.

— Послушай, Безумное Облако, — мягко начал Буддхабадра, пытаясь успокоить своего странного знакомого, — тебе ведь известно, что Безупречная Пустота давно уже пытается навязать нам свои идеи…

— О-о, это такой хитрый жук, для Большой Колесницы все средства хороши! Дай ему возможность — и он одурачит весь мир…

Буддхабадра немного приободрился, увидев, что Безумное Облако, несмотря на свое состояние, способен поддерживать разговор, да еще и легко позволяет направить его в нужную сторону.

— Скажи, Безумное Облако, какое из учений тебе ближе?

— Мне-то ближе мое, конечно! Но если уж сравнивать прочие, на первое место я бы поставил Малую Колесницу, а на второе, пожалуй, учение тибетских лам.

— А Махаяна?

— Да помилуй! Они интересуются только своими ритуалами! Простейшая медитация… они думают, что она все заменит! Что какой-нибудь там… крестьянин… оторвавшись от ковыряния в земле… может так же постичь глубины, как человек… ну хоть вроде меня! Потративший годы на это постижение! А все их рассуждения о пустоте… это просто ерунда!

Буддхабадра прикинул, что такое простодушие собеседника очень ему на руку.

— Что скажешь, если я предложу тебе заключить соглашение? Безупречной Пустоте и Рамае сГампо знать об этом не обязательно… — начал пешаварский аскет.

— Два хороших человека всегда смогут договориться! Что ты хотел предложить?

— Я иду в Самье, чтобы забрать оттуда важную рукопись, оставленную там Безупречной Пустотой. Она мне необходима для моих целей.

— Ты больше не веришь в общие собрания?

— После вооруженного мира всегда начинается война! — отрезал Буддхабадра, морщась от боли при попытке пошевелить ногами.

— Но разве не вызовет подозрений у Рамае сГампо, если ты вернешься в Самье за рукописью Безупречной Пустоты? Я всегда полагал, что эти двое отлично ладят между собой.

— Рамае сГампо получил указание передать мне эту сутру от самого лоянца. Он ничего не знает о моих планах.

— Так-так, понимаю…

— В Лояне ждут именно меня, но я могу передать знак, который убедит его, что тебе можно доверять… Возможно, ты согласился бы забрать в монастыре сутру Безупречной Пустоты и принести ее мне? — проговорил Буддхабадра.

Кусая губы, он следил за тем, как Безумное Облако бережно сворачивает рисунок на куске черного шелка с красной каймой, чтобы уложить его в дорожную суму.

— Позволь… что это у тебя? Ты сказал, мандала?

— Так, ерунда. Копия, грубая копия. Для духовного утешения, и только. А обратно в горы я не пойду, нет! Туда я не вернусь! Горы мне надоели! Мне тоже нужен отдых! — неожиданно заявил Безумное Облако, принимая еще одну пилюлю.

Его ответ удивил и расстроил Буддхабадру, который еще раз попытался привстать:

— Хорошо! Я должен тебе кое-что показать!

Но из-за резкой боли бессильно упал обратно и в отчаянии стукнул кулаком по подстилке.

— Прими это, и боль уйдет! — Безумное Облако протянул ему одну из своих черных пастилок и Буддхабадра, не задумываясь, отправил ее в рот. Снадобье оказалось горьким, но действенным: очень быстро аскет почувствовал прилив сил, ему стало заметно лучше. Теперь он верил, что способен сделать все, что пожелает.

— Если мы хотим ослабить Большую Колесницу, необходимо начать с изменения их ключевых текстов! Сутры надо переводить, исправлять и рассылать повсюду во множестве копий, наводнив ими все земли! «Сутра Безупречной Пустоты» — лишь первая часть моего плана! Как только я исправлю ее, оригинал будет сожжен! Видишь, я совершенно откровенен с тобой, Безумное Облако! — возбужденно выкрикивал Буддхабадра.

Под воздействием неведомого снадобья он готов был рассказать Безумному Облаку все что угодно, но тот, кажется, вовсе перестал интересоваться разговором. Выглянул наружу, осматриваясь, а затем обернулся со словами:

— Не беспокойся, Буддхабадра. Я вижу на дороге человека, который направляется в нашу сторону. У него наверняка найдется несколько монет, которые помогут нам привести дела в порядок, — ощерился в жутковатой ухмылке Безумное Облако.

А настоятель из Пешавара уже погружался в туман, забывая о боли в ногах, о своих проблемах и обо всем на свете. Ему чудилось, что стены пещеры стали вдруг розовыми, а свод — небесно-синим и что лицо Безумного Облака расплылось, превращаясь в настоящее облако и взмывая в эту синеву.

— Ваше величество, это ужасно: мы не только испытываем недостаток в шелке, но, на мой взгляд, теряем изрядную часть прибыли из-за тайной торговли тканью! — пробормотал министр шелка, которого звали Очевидная Добродетель.

Он побелел и дрожал от страха, пополам сложившись в поклоне перед императором Гао-цзуном.

Правитель слегка приподнял бровь. Этот знак был хорошо известен всем, кто когда-либо приближался к особе императора.

Министр шелка чуть слышно прочистил горло; лишь с третьей попытки ему удалось сглотнуть скопившуюся во рту слюну, а голос звучал совсем слабо — как будто пеньковая веревка, какой связывают ноги заключенных, уже тянулась к нему из рук самого повелителя.

Восседая на троне вуму, вырезанном из цельного куска эбенового дерева, и рассеянно запуская руку в стоящую на треножнике чашу с фисташками и семечками, император Китая ожидал вразумительного объяснения, с какой стати его повеление оказалось неисполнимо.

— В… в-вот… это… в-ваше в-в-величество…

— Быстрее! К делу, мой храбрый Очевидная Добродетель, ближе к делу! И побыстрее! Я согласился выслушать тебя, ибо, по уверениям моих советников, твое сообщение имеет крайнюю важность, но я не собираюсь тратить время впустую! — нетерпеливо бросил император министру, отправляя в рот очередную фисташку.

Правая нога Гао-цзуна постукивала по подножию трона, что свидетельствовало: правитель вот-вот потеряет терпение.

Очевидная Добродетель приготовился в очередной раз прочистить сведенное спазмом горло, чтобы произнести заранее выученное обращение к императору, как вдруг в зале повеяло ароматом изысканных духов с оттенком цветов апельсина; тягостное напряжение в мгновение ока рассеялось, и в тишине отчетливо прозвучала песенка, выводимая сверчком.

— Это ты, моя дорогая! В столь ранний час! Какой сюрприз и какая радость! — вскричал повеселевший Гао-цзун.

Он не ошибся: то действительно была У-хоу, за которой бесшумно следовал Немой, неся крошечную клетку со сверчком. Появление супруги императора во время официального приема не было заурядным событием. Следом за императрицей и ее слугой в кабинет вошла кормилица, державшая за руку сонного Ли Она.

— Я вам помешала, мой драгоценный супруг? — кокетливо спросила У-хоу.

— Вовсе нет!

— Я обещала Ли Ону вылазку в город, на рынок живности, но, проходя мимо вашего кабинета, я не удержалась от желания поприветствовать императора.

— Мы разговаривали с Очевидной Добродетелью на тему, которая непосредственно вас касается, дорогая моя У-хоу… Мы обсуждали ситуацию с тканями… с шелком! — стал объяснять император игривым тоном и жестом пригласил супругу присесть на диван, расположенный сбоку от трона, рядом с низким рабочим столиком.

— Шелк — величайшее сокровище империи. Это небесная материя, прославленная за горами и за морями! — соблюдая правила придворного этикета, ответила У-хоу, скромно опуская глаза.

— Ваше величество, если будет вам угодно знать всю правду, дело обстоит… самым неблагоприятным образом! — решился наконец министр, съежившись на неудобном стуле, специально установленном так, чтобы ни малейшее движение собеседника не могло укрыться от императорских глаз, делая чиновника совершенно беззащитным. — Я убежден, что в стране создан незаконный рынок поддельного шелка, выпускаемого без императорской лицензии!

Очевидная Добродетель чувствовал, как по лицу и спине текут струйки пота; он в страхе мял в руках отрез шелка, который осмелился принести показать повелителю и который сам увидел впервые лишь этим утром.

— Ты хочешь сказать, кто-то нашел способ изготовлять шелк, не используя для этого гусениц шелкопряда и листья тутового дерева? — с насмешкой произнес Гао-цзун, мельком взглянув на супругу. В голосе его звучало презрение к жалкому, дрожавшему от ужаса министру.

— Нет, ваше величество. Виноват! Я, ничтожный, не сумел хорошо выразить мысль. Вот что произошло: кто-то тайно устроил собственный шелковый двор с тутовыми деревьями, шелкопрядом и всем прочим. Там-то и производится настоящий шелк, который идет в продажу намного дешевле… то есть, — министр старался произносить слова отчетливо, не слишком громко клацая зубами, — такой шелк, конечно, не может считаться настоящим, если изготовлен не по высшему соизволению вашего величества…

«Да, — снисходительно подумал Гао-цзун, — бедняга Очевидная Добродетель, кажется, совсем выжил из ума!»

— Это невозможно! — сказал он вслух. — Уже много поколений мы владеем монополией на производство шелка, и еще никто не осмеливался нарушить ее. Мой великий отец делал все, чтобы так было и впредь, и неоднократно издавал указы, неукоснительно соблюдавшиеся! Я сам в прошлом месяце приложил свою личную печать к очередному указу, касавшемуся введения особенно строгих правил! Кто осмелится его нарушить?! Ты, Очевидная Добродетель, попусту докучаешь императору Китая, рассказывая подобные нелепицы! Тебе повезло, что здесь императрица, иначе я приказал бы побить тебя бамбуковыми палками!

Но тут вдруг заговорила У-хоу, прежде сделав знак кормилице, чтобы та вышла и увела с собою ребенка, который заскучал и начал беспокойно возиться.

— Ваше величество, да позволено мне будет заметить, но министр, кажется, имеет определенные основания для таких утверждений, — промурлыкала супруга императора, а потом перевела взгляд на отрез шелка в руках Очевидной Добродетели.

— Ваше величество, я бесконечно сожалею о том, что мне приходится сообщать вам о нарушении имперской монополии. Но вот доказательство! — прошептал министр, которому уже не хватало воздуха.

Он трясущимися руками развернул перед императором ткань. Переливающаяся алым и кармином, она напоминала блеском чудесный глазурованный фарфор. Министр робко просеменил и расстелил ее прямо перед императрицей — на столе, изготовленном из грушевого дерева особого оттенка «желтый цветок», хуан-хуали, и инкрустированном пурпурным сандалом чжитан. Шелк на дорогой, изысканной мозаике представлял собой великолепное зрелище.

— Вот, ваше величество, образец только что захваченного груза. Нигде на этой ткани нет ни номера, ни государственной печати…

В приступе ярости император схватил красную ткань, смял в кулаке и поднес к носу, словно надеясь унюхать наглую подмену. Не осталось и малейшего сомнения: это был самый настоящий шелк. Причем отличного качества: с идеальным муаровым отливом, пунцовый, как солнце на закате, изящно отделанный по краю фениксами, вышитыми золотой нитью не толще волоска.

— Но эта ткань великолепна! Она ни в чем не уступает тем, что производят в мастерской Храма Бесконечной Нити, — вырвалось у императрицы.

— В том-то и дело… Это ужасно… — пробормотал смертельно бледный Очевидная Добродетель, с дрожью ожидавший новой вспышки императорского гнева.

— «Это ужасно! Это ужасно!» Тебе что, и сказать больше нечего? Откуда взялся этот шелк? — подался к нему император.

— Его захватили у торговца, который держит лавку в лучшей части города. Мы, ваше величество, постоянно проверяем склады всех купцов, торгующих шелком. Лавка совсем маленькая, что и показалось подозрительным. Торговец не мог внятно объяснить, на какие средства содержит ее в таком месте, а когда мои люди обнаружили шелк без императорской печати…

— Как зовут этого разбойника?! Как называется его лавка?! Сколько там еще незаконно выделанного шелка?! — не сдержался разгневанный Гао-цзун.

— Мои люди конфисковали первый же найденный у купца рулон и сразу доставили его мне. Я так спешил донести это важное дело до ваших ушей, что не успел вызнать название лавки и имя ее владельца. Знаю только, что находится она на улице Ночных Птиц, в шелковом квартале. Но если вы позволите, ваше величество, я немедленно выведаю все подробности и сразу же сообщу их вам…

— Этот купец — он китаец или чужестранец?

— Моим людям он назвался китайским именем, ваше величество. В этом весь ужас! — едва не плакал Очевидная Добродетель.

Он не только не умел лгать, но за долгие годы службы не научился хотя бы приукрашивать истину, представляя все к своей выгоде. А этот удручающий случай свидетельствовал о явных промахах и неувязках в работе его ведомства, которые Очевидная Добродетель по обыкновению не потрудился скрыть. Оставалось только недоумевать, как такому человеку вообще удалось подняться до ранга министра.

— А что думает императрица У-хоу об этом прискорбном деле? — уже спокойнее поинтересовался Гао-цзун, оборачиваясь к супруге.

— Ваше величество, эта история представляется мне и вправду достойной сожаления. Если подобные вести дошли бы до меня из чужих краев, по моему скромному разумению я сочла бы, что чужеземное охранное ведомство недостаточно усердно блюдет закон… Разве не относятся подобные происшествия к вопросам соблюдения законности? — кротко ответила У-хоу.

— Моя супруга права! Необходимо срочно что-то предпринять, чтобы проверить усердие и добросовестность тех, кто по долгу службы обязан надзирать за исполнением законов! — решительно заявил император, нервно постукивая ухоженными ногтями по блестящей инкрустированной поверхности подлокотников трона.

— Как только мне принесли этот возмутительный рулон, ваше величество, я немедленно попросил об аудиенции! Никто из моих людей не может быть замешан… — Очевидная Добродетель совсем растерялся, не зная, как уверить императора в своей преданности.

— Этот прецедент опасен… Но почему меня никто не предупредил?! — в досаде воскликнул император.

— Ведь так всегда и бывает! Чтобы сообщить повелителю плохие новости, нужна подлинная отвага, — тихо заметила императрица, и Очевидная Добродетель покосился на нее с искренней благодарностью.

— Немедленно провести расследование! Я хочу знать абсолютно все и немедленно!

— Если будет на то воля вашего величества, я займусь этим лично, — вдруг заявила У-хоу, повергнув министра шелка в полное изумление.

Она взглянула на супруга и ободряюще улыбнулась, а затем непринужденно, ничуть не смущаясь присутствием министра, провела рукой по волосам Гао-цзуна и взъерошила их, нарушив тщательно уложенную и укрепленную благовонным маслом прическу, над которой трудились лучшие мастера.

Очевидная Добродетель не мог скрыть растерянности — и от неподобающей сцены, и от дикого, идущего вразрез всем традициям предложения императрицы, — в то время как Гао-цзун, напротив, был явно доволен и воспринял все как нечто само собой разумеющееся.

За все годы государственной службы чиновник не мог припомнить, чтобы супруга императора осмелилась вмешаться в столь важные, ответственные вопросы. Речь шла о сотнях служащих Главной инспекции империи, подчинявшейся непосредственно императору. Эти люди приносили его величеству особую клятву верности. Главная инспекция напрямую была связана с Государственной канцелярией, и во главе ее стоял мнительный и спесивый префект Ли Жинь-жи, самый влиятельный чиновник империи.

Для несчастного, побелевшего от ужаса министра шелка само предположение, будто император Китая мог поручить столь деликатное и ответственное расследование женщине, пусть даже собственной супруге-императрице, казалось неслыханным. Очевидной Добродетели вовсе не хотелось принести подобную весть главному инспектору…

— Речь идет о благополучии империи! Поскольку это дело высшей важности, необходимо провести самое тщательное и скрытное расследование. Итак, я повелеваю заняться этим лично императрице, — объявил император.

— Ваше величество, я бесконечно благодарна вам за доверие, которое вы мне оказываете. Если понадобится, я переверну небо и землю, чтобы пролить свет на эти загадочные обстоятельства! — воскликнула У-хоу, забрав отрез шелка и накинув его себе на плечи, отчего стала лишь прекраснее.

— Очевидная Добродетель, распорядись, чтобы в канцелярии подготовили соответствующий указ! — бросил император, вставая.

— Все будет исполнено, повелитель! Немедленно! — растерянно бормотал министр, пятясь к выходу и кланяясь в соответствии с этикетом.

Едва оказавшись вне кабинета, потрясенный чиновник опрометью бросился в Главную инспекцию.

Управление, которое возглавлял префект Ли, располагалось на втором этаже так называемых Западных врат — элемента императорского дворцового комплекса в Чанъане, в непосредственной близости от зала официальных приемов. Однако в этот ранний утренний час министра шелка принимали не в нем, а в личном кабинете Сына Неба, в его Великих внутренних покоях, куда не было прямого доступа из прочих помещений дворца, а проход извне был специально затруднен — весьма длинен и запутан. Так что министру пришлось преодолеть сложный кружной маршрут, чтобы добраться до цели.

Минуя череду мощеных дворов, рысцой сбегая по мощным лестницам с перилами из белого мрамора, которые поддерживались мраморными драконами, выдыхавшими мраморное же пламя, Очевидная Добродетель чувствовал, что ему нехорошо не только из-за одышки. На мгновение он остановился посреди дворика, граничившего с залом Сокровенной Гармонии, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. По сторонам света здесь были расставлены массивные вазы, в которых росли столетние мандарины. Рядом с одним из них хлопотали трое почтенного возраста садовников в одинаковых ливреях.

— Господин министр, молю вас взглянуть, куда вы поставили ноги! Это деревце — жемчужина императорского сада! — отчаянно вскрикнул один из них и поспешил к Очевидной Добродетели, желая предотвратить катастрофу.

У самых ног министра обнаружился невзрачный кустик, едва ли больше карликового пиона, усыпанный плодами величиной с кошачий глаз. Это был военный трофей из южной провинции, завоеванной одним из предков Гао-цзуна, и, стоило Очевидной Добродетели сделать еще шаг, растение оказалось бы повреждено.

— Ах, это все из-за спешки… Я никогда не осмелился бы прикоснуться к такому сокровищу! — выдохнул министр шелка и заторопился дальше.

Покинув внутренние части дворца, чтобы пройти к Западным вратам, он окунулся в гул огромного города, заполненного бесконечными толпами. Мимо с истошными воплями мчались носильщики с паланкинами, разгонявшие перед собой прохожих. Министр, как и все, шарахался, прижимаясь к стенам, ибо высокая должность не помешала бы ему оказаться сшибленным, — что толку от принесенных потом извинений!

Наконец Очевидная Добродетель, задыхаясь и истекая потом, оказался перед дверьми с двумя огромными бронзовыми курильницами по бокам. Выстроенное в виде восьмиугольника, величественное здание было частью храма Фенцзян, посвященного отправлению культа предков императорской семьи; расположенное у входа в один из дворов дворцового комплекса, оно получило название «Великие и Почтенные Западные врата». Здесь министра бесцеремонно остановили стражники, помешав ему подняться наверх.

— Префект Ли Жинь-жи приказал: никого не пускать без его личного разрешения! — объявил один из них.

— Но я министр шелка! С каких это пор член правительства нуждается в специальном разрешении, чтобы посетить Главную инспекцию? — возмутился Очевидная Добродетель.

— Я не имею права давать какие-либо разъяснения. Это приказ префекта Ли! — с наглым выражением лица заявил стражник и жестом призвал на помощь своего товарища.

— Что там за перебранка? — раздалось сверху, и на мраморном балконе над входом появился сам главный инспектор Ли, облаченный в черный муаровый шелк. Свесившись через перила, он так взглянул на стражников, что те мгновенно позеленели от страха. Никто не рискнул бы шутить или препираться с префектом Ли. — Очевидная Добродетель! Что ты там делаешь? — зычным голосом окликнул министра начальник управления. — Тебе повезло застать меня на месте. Вообще-то, сегодня я должен был ехать в провинцию! Эй вы, расступитесь и дайте пройти министру шелка!

Всякий раз, входя в кабинет главного инспектора, Очевидная Добродетель испытывал робость. Длинное черное одеяние, застегнутое до самой шеи, которое всегда носил префект Ли, лишь зимой было оторочено соболем; на нем отсутствовали какие-либо знаки отличия — за исключением алой отделки, дозволенной лишь чиновникам самого высшего ранга. К тому же префект Ли никогда не расставался со своей бамбуковой тростью, чья рукоять в форме двойной сферы была выточена из слоновой кости. Этот строгий облик, безусловно, мог многое поведать о характере и репутации сурового и неумолимого префекта.

Он подчинялся непосредственно императору и не признавал другого авторитета, он контролировал проведение в империи Тан экзаменов на звание чиновников всех уровней, он был главой инспекции. Едва ли кто-то мог сравниться с ним в могуществе.

Войдя в кабинет, министр шелка, не тратя времени на положенные по этикету пустые любезности, ровным, бесстрастным голосом кратко доложил об аудиенции у Гао-цзуна, о присутствии на ней императрицы У-хоу и о том, чем все закончилось.

— Просто невероятно! Ты вполне уверен, что император не шутил? Доверить женщине расследование такой важности! Это же ни с чем не сообразно! — задохнулся от возмущения префект Ли.

— Дело обстоит именно так! Я сам потрясен. Его величество ясно приказал, чтобы я лично позаботился о подготовке указа в Высшей императорской канцелярии.

— Но… Это и оскорбительно, и неподобающе! Кроме прочего, императрица не имеет чиновного ранга! Законы не позволяют этой женщине вмешиваться в ход расследования! — рычал главный инспектор, раздраженно хлопая ладонью по рукоятке трости.

— Я полностью разделяю твое негодование, — поспешил согласиться министр шелка, — но что мы можем поделать? Высшая власть в руках императора. Пожалуй, своим распоряжением он унизил меня куда сильнее твоего, — поищи утешение в этом.

Видимо, такой подход в самом деле показался префекту утешительным. Он задумчиво произнес:

— Да… так и есть, ты сам навлек на себя императорский гнев. Не могу сказать, что дело о незаконной выработке шелка явилось для меня полной неожиданностью, но я ведь имею право вести следствие в тайне до выяснения всех обстоятельств. У тебя же нет выбора: ты просто обязан обо всем доложить императору.

— Тебя не удивляет существование подпольного рынка? — опешил Очевидная Добродетель.

— Чего только не бывает на свете… — снисходительно улыбнулся главный инспектор. — Должность позволяет мне щедро платить соглядатаям, и за деньги можно узнать много любопытного.

— Но как глава своего министерства я делаю все возможное! Все входы и выходы под контролем. Я слежу за ежедневной инспекцией в императорских мастерских… Что еще я мог бы предпринять? — простонал министр.

— Не переживай. В надлежащее время Главная инспекция сама доложила бы о проблеме, не подними ты сейчас тревогу.

— Но эти подозрения бросают тень и на меня самого! Незаконный шелк наводнил столицу, а я и не подозреваю. Что, если бы я молчал и дальше? И почему мне — мне! — ничего не сообщили? Если главный инспектор считает меня недостойным доверия, моей репутации конец!

— Ну, полно… Репутация тех, кто в союзе со мной действует на благо империи, — с нажимом произнес Ли Жинь-жи, — не подлежит сомнению.

— Разве само мое присутствие здесь не достаточно свидетельствует о том, что я во всем полагаюсь на вас? — засуетился Очевидная Добродетель, при всем своем простодушии почуяв намек и подчеркнуто-почтительно переходя с панибратского обращения на форму, принятую по этикету.

— Так-то лучше. Знай, что ты мне нужен. В одиночку мне ни за что не спасти государство от бедствий, в которые ввергает его Гао-цзун под влиянием этой злосчастной У-хоу; нам нужно держаться сообща. Конфуций писал: тот, кто не помнит об отдаленной перспективе, быстро садится на мель. — Префект величественно выпрямился, скрестив руки на груди.

Министр шелка, истинный конфуцианец, исполненный почтения к мудрости Учителя, согласно кивнул и рискнул спросить:

— Не будет ли чрезмерной дерзостью с моей стороны осведомиться, на кого вы рассчитываете в борьбе за благополучие Срединной империи?

— Назовем их… старой гвардией. Вначале нас было совсем немного: прежний первый министр, генерал Чжан и я, обеспокоенные внезапным возвышением этой узурпаторши. Но с каждым днем нас становилось все больше. Люди склонялись к этому один за другим, как ты! Всякому ведь ясно, сколь вредно для государства такое положение дел. Теперь нас много — поэтому мы и сможем добиться многого!

— Вы можете рассчитывать на мое усердие, на мою преданность и, безусловно, на мою скрытность… — прошептал министр шелка.

Он понимал, конечно, что оказался меж двух огней: с одной стороны, ему грозило вступить в прямое противостояние с У-хоу, а с другой — сделать своим недругом могущественного префекта.

Тяжелое квадратное лицо главного инспектора, его густые брови, нависавшие над узкими, как щелки, глазами, крепкая спина, не умевшая гнуться в соответствии с предписаниями этикета, создавали образ существа из металла, а не из плоти. Он не признавал никакого авторитета, кроме Конфуция, презирал буддистов, которых обвинял в стремлении стяжать серебро под предлогом устройства пышных государственных церемоний. Но он никогда не позволял себе открыто осуждать Гао-цзуна, пока тот не объявил об изгнании госпожи Ван и не провозгласил императрицей «эту маленькую пройдоху».

Тогда он не побоялся упрекнуть императора в небрежении государственными интересами и в предвзятости, попытался заставить его взяться за ум. Ничего не вышло, но и сам император не решился выказать гнев: он ценил главного инспектора как одного из столпов власти и лучших знатоков учения Конфуция, пользовавшегося огромным влиянием и ни разу не давшего повод усомниться в своей верности. Император даже постарался задобрить префекта Ли, но лишь вызвал у того раздражение и обострил тлевшее в нем недоверие к супруге Гао-цзуна, которая, ко всему прочему, открыто поддерживала Большую Колесницу.

— Но по велению императора мне придется спешить в канцелярию и позаботиться о составлении указа! И там будет прямо сказано, что следствие по делу о незаконном шелке возглавит У-хоу. Я ведь не могу не подчиниться, — жалобно пробормотал Очевидная Добродетель.

— Ничего, это ненадолго! Наступают великие времена; если промедлить, вся Поднебесная рискует утратить свою душу. Если бы император Тай-цзун Великий только видел… — сквозь зубы процедил главный инспектор.

— А как же конфуцианская заповедь о верности императору, которую мы даем при вступлении в должность? — недоуменно моргнул министр шелка.

— Мы должны хранить верность императору, если только он не потерял рассудок! Поверь моему опыту, да и сам подумай: именно это случилось с Гао-цзуном! Если главный инспектор не будет защищать интересы государства и заботиться о его процветании, вскоре и вовсе ничего не останется от величественного здания империи, возведенного Тай-цзуном и окропленного кровью наших славных воинов! По одному слову этой женщины его недостойный преемник готов бросить на ветер отцовское наследие! Даже шкуру того льва, что прислал правитель Самарканда в подарок его отцу!

— Живого льва? — удивился Очевидная Добродетель: бывший в те времена еще мелким чиновником в далекой провинции, он не слыхал этой истории.

— Ну не бумажного же! Я вспоминаю рык этого зверя, его роскошную, пламенеющую гриву и то, как император Тай-цзун установил клетку во дворе Мира и Покоя, прямо у подножия Колокола. Рев хищника разносился на многие ли вокруг, простой люд трепетал от ужаса! Э-э, все тогда имели страх, все опасались нарушать закон, и, если хочешь знать правду, сегодня установления империи уже никто не уважает так, как в былые годы! Да, то был совсем другой император! — сурово закончил префект Ли, в подтверждение стукнув по полу тяжелой тростью.

— А как умер самаркандский лев?

— Сразу после кончины Тай-цзуна эти трусливые шавки бросили ему куски отравленного мяса! Если и не по приказу, то с ведома нового императора. Еще одно подтверждение тому, что император Гао-цзун вылеплен совсем из другого теста, чем его отец!

Покидая роскошное восьмиугольное здание Западных врат, Очевидная Добродетель пребывал в полнейшем замешательстве, ведь прежде он и помыслить не мог, чтобы пойти против императора. Погруженный в свои горестные раздумья, министр не заметил в тени колоннады силуэт притаившегося человека: за ним следили.

— Разве монастырь не обязан впустить меня? Стоит лютый холод!

— Кто здесь? Кто стучит в ворота? Не открою, пока ты не назовешься!

Лама сТод Джинго был единственным монахом, не считая настоятеля, почтенного Рамае сГампо, кто имел ключ от входа в монастырь Самье. И пока что ему не казалось, что ма-ни-па имеет достаточно убедительную причину посетить обитель.

С ног до головы завернутый в шкуру яка, странствующий монах притоптывал ногами и дышал на руки, пытаясь согреться:

— Вот-вот разразится снежная буря, я взываю о гостеприимстве! Если я останусь снаружи, к завтрашнему утру из меня выйдет хорошая ледяная статуя ма-ни-па!

Укутанный в двойную накидку, лама сТод Джинго изо всех сил тянул шею, чтобы разглядеть через решетку открытого смотрового окошка, кто же стоит снаружи, оглашая окрестности дурными, режущими уши воплями. Похоже, неведомый проситель был прав: ночь могла выдаться по-настоящему морозной, и уже чувствовались порывы северного ветра, который мог хлестать, словно бичом, обжигая кожу и сбивая с ног.

Голос показался ламе странноватым, каким-то замогильным. Он раздавался сбоку от ворот; вероятно, путник пытался укрыться в нише, под защитой выступа стены.

А может, это уловка?

Привыкший в любой ситуации сохранять спокойствие, лама сТод Джинго с неудовольствием ощутил, как его постепенно охватывает страх. А ведь он, человек истинно верующий, не был пуглив и не боялся демонов — ни тех, которые населяли ад, описанный буддийским тантризмом, ни гораздо более зловещих чудовищ культа бонпо.

Даже относясь к людским суевериям скептически, одного демона он все-таки опасался.

Тот не был страшнее или опаснее других, из его пасти не свисал длинный язык, глаза его не вылезали из орбит, а зубы не выглядели самыми острыми; этого маленького демона в виде летучей мыши называли «птица, способная лишать сил». С раннего детства, с тех пор как он впервые увидел над собой сотни кружащих летучих мышей, обитавших в родительском хлеву, где ему приходилось ночевать, чтобы присматривать за яками, лама сТод Джинго больше чумы боялся этих мелких тварей.

Несмотря на прожитые годы и образование, полученное в школе тантрического буддизма, лама сохранил детскую веру в то, что летучая мышь — самый грозный и страшный из всех демонов. И в тембре голоса незнакомца, укрывшегося за воротами, ему послышалось нечто, почему-то напомнившее жуткие фантазии о ненавистном крылатом зверьке, любящем прятаться в укромных углах, а потом камнем падать на плечи проходящего внизу человека, чтобы вонзить острые клыки в основание его шеи и насосаться крови, как дикая ласка, поймавшая курицу.

Он ощупал карманы дрожащими пальцами, чтобы проверить, не осталось ли там сухого печенья, которым полагалось закидывать статуи демонов во время ритуала экзорцизма. Увы, карманы были пусты; возможно, он незаметно сам все съел, даже крошек не осталось.

Совсем растерявшись, лама выкрикнул предательски дрогнувшим голосом:

— Если не покажешься, я тебе не открою! И замерзнешь тогда, и превратишься в ледяную статую.

— А если я скажу, что четыре дня тому назад встретил на дороге вора, который унес из монастыря Самье самые драгоценные его сокровища?

— Я тебя не понимаю…

— Двое младенцев, один похож на обезьянку… напоминает о чем-то? На их корзине был символ вашего монастыря, да и сама форма в виде цветка лотоса наводит на размышления… Все такие корзины должны быть пронумерованы, для учета продуктов. Отчетливо помню номер семнадцать на корзине с детьми…

— Понятия не имею, на что ты намекаешь! — Лама чувствовал, как слабеют ноги. Определенно, демон ему попался особо наглый и пронырливый. Прямо как человек.

— Если не откроете, мне придется рассказать обо всем кому-то другому… Может быть, стоит поведать о детях на постоялом дворе, если здесь меня не хотят выслушать… Он сильный парень, тот монах-махаянист, который вез детей, но что сможет он поделать против пяти или шести вооруженных разбойников, которые будут поджидать его за ближайшим поворотом в ущелье? Да он и на помощь позвать не успеет!

Открыв наконец тяжелую створку ворот монастыря, лама сТод Джинго испытал одновременно облегчение и тревогу: только тогда путник наконец вышел из укрытия.

— Я хотел бы поговорить с достопочтенным настоятелем! — с порога заявил ма-ни-па.

От него воняло, как от козла, и лама поморщился, не сдержавшись.

— Но в этот час достопочтенный Рамае сГампо спит. Он придет в храм перед восходом солнца. Без исключительных обстоятельств ничто не заставит меня разбудить его раньше. Полагаю, уважаемый ма-ни-па прекрасно знаком с уставом великого монастыря!

— Я требую, чтобы меня немедленно провели к достопочтенному сГампо! Я буду кричать и шуметь, весь монастырь подниму на ноги — как вам это понравится?

Ма-ни-па раза трижды громко стукнул в молитвенный барабан у входа.

— Ударить громче? — спросил он, вызывающе глянув на ламу.

Тот попытался перехватить руку, уже тянувшуюся к висевшему тут же молотку, однако ма-ни-па вывернулся и одновременно заломил кисть ламы, заставив того присесть и скривиться от боли.

— Я владею искусством быстро блокировать руки и ноги противника, могу даже парализовать его! — хвастливо прошептал ма-ни-па на ухо ламе, который заметно побледнел — в основном от хлынувшей на него волны запаха.

— Почтенный сТод Джинго, вам не нужна помощь? — раздался сильный, низкий голос из глубины двора.

И уже через пару мгновений статная фигура достопочтенного Рамае сГампо выросла между двумя противниками, которые явно не ожидали его увидеть.

Настоятель монастыря Самье был облачен в длинное свободное одеяние цвета спелой сливы, перехваченное широким шафрановым поясом, который подчеркивал величественность и стройность фигуры, удивительно моложавой для человека столь преклонных лет. В обители ходили слухи — чем Рамае сГампо был крайне недоволен, — что в самом обличье достопочтенного настоятеля заметны неоспоримые признаки божественного присутствия. Поражали и его глаза — полностью белые, словно молоко яка. Рамае сГампо был слеп от рождения и передвигался, положив руку на плечо мальчика-поводыря.

Тот надел платье того же цвета, что и господин, так что его силуэт почти слился с фигурой настоятеля — ма-ни-па сначала даже не заметил его. Когда мальчик чихнул, странствующий монах увидел вдруг взъерошенную голову, возникшую на фоне облачения Рамае сГампо, и от неожиданности отшатнулся, задев рукой подвешенный барабан, который снова издал глухой звук.

— Ом! Достопочтенный настоятель, позвольте мне поцеловать край вашей одежды! Это было бы для меня такой честью! Ваша репутация мудрого и святого человека известна далеко за стенами вашего монастыря! Ом! Мани падме хум! — почтительно обратился он к Рамае сГампо.

— Да передо мной не кто иной, как ма-ни-па! — усмехнулся настоятель.

— Как вы узнали? — пробормотал странствующий монах, разглядывая слепые глаза настоятеля.

— «Ом! Мани падме хум!» — как не узнать ма-ни-па по этой фразе? А исходящий от тебя запах говорит о том, что ты одеваешься в шкуру яка, — неторопливо отвечал настоятель, словно описывал незнакомца, оглядывая с ног до головы. — Малыш, не мог бы ты отвести нас внутрь? Здесь слишком морозно, — негромко попросил Рамае сГампо.

Вскоре трое монахов устроились вокруг жаровни в частных покоях достопочтенного настоятеля, а мальчик-поводырь приготовил им чай, который лама сТод Джинго приправил небольшим кусочком масла яка.

В дальнем конце комнаты стоял низкий столик — своего рода домашний алтарь, который лама использовал для подношений избранному им божеству. Стол был прикрыт пятнистой шкурой снежного барса; на ней стояло серебряное блюдо с колосьями пшеницы, а по сторонам от блюда — две вазы и два кубка, до краев наполненные пивом.

— По дороге сюда я повстречал китайского монаха, который, должно быть, посетил ваш монастырь несколько дней назад! — начал ма-ни-па.

Странствующий монах, конечно, понятия не имел обо всем, что связано с драгоценной сутрой. Он ступал наугад по тонкому льду, не подозревая, что не только сам находится в шатком положении, но и поставил в него ламу сТода Джинго. Тот до сих пор ни словом не обмолвился настоятелю Самье о своем соглашении с пришедшим в обитель монахом по имени Пять Защит, как и о двух детях, которых нельзя было растить в монастыре, не выдав никому их существования. Предвидеть появление этого бродячего монаха с языком без костей он, конечно, не мог.

Лама набрался храбрости:

— Достопочтенный Учитель, прежде всего вы должны знать, что сюда приходил посланец от Безупречной Пустоты по имени Пять Защит Трипитаки, он хотел забрать из Самье единственный список «Сутры последовательности чистой пустоты», оставленный здесь на хранение учителем дхьяны из Лояна, — прошептал он на ухо настоятелю.

— Но откуда ты узнал, что он оставил здесь рукопись? — с удивлением спросил Рамае сГампо.

— Я стоял позади вас, достопочтенный Учитель, когда он рассказывал вам о ней. — Лама старался шептать как можно тише, чтобы ма-ни-па не смог ничего расслышать.

— А что еще ты ему отдал? Полагаю, посланец Безупречной Пустоты остался доволен, получив экземпляр сутры своего учителя!

Настал момент совершить непростое признание. Лама положил на свой бритый череп крупную и тяжелую руку наставника.

— Достопочтенный Учитель, я доверил посланцу Безупречной Пустоты малышей-близнецов. Мальчика и девочку. Я сделал это совершенно сознательно и по доброй воле. То был благой поступок, предусмотренный Блаженным для улучшения кармы! Не имея выбора, я действовал в лучших интересах этих детей. Я глубоко сожалею, что решил смолчать и не сообщил вам об этом.

— Я не ослышался? Дети? — Рамае сГампо с трудом удержался от того, чтобы не повысить голос.

— Да, именно так! Два ребенка, достопочтенный Учитель! Им несколько дней от роду! — продолжал шептать сТод Джинго.

— Но откуда в Самье дети такого возраста? Монахи и монахини хранят чистоту!

— Все, кроме одной, достопочтенный Учитель! — вздохнул лама.

Пока они перешептывались, ма-ни-па бодро утолял голод: поглощал принесенное одним из послушников сухое печенье, обмакивая его в темный мед, напоминавший озеро в плоском сосуде. Мед стекал по губам, а мальчик-поводырь уже несколько раз наполнял его чашку новой порцией чая.

— Что значит «все, кроме одной»? — не выдержав, повысил голос Рамае сГампо.

— Достопочтенный Учитель! Это случилось с нашей послушницей, несчастной Манакундой! Но она не виновата. Тело девушки подверглось насилию.

— Манакунда? Изнасилована в Самье? Лама сТод Джинго, надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь!

— Да! Молодая послушница занималась в обители уходом за священными сосудами. Потом выяснилось, что она беременна. Бедняжка стала жертвой насилия!

Покончивший с печеньем ма-ни-па придвинулся ближе.

— Отведите странствующего монаха на кухню и дайте ему горячей похлебки! — распорядился настоятель.

Ма-ни-па с готовностью последовал за молодым послушником; наконец-то настоятель остался наедине с ламой сТодом Джинго.

— Теперь мы можем говорить спокойно… Так вот почему эта девушка спрашивала меня, как совершить ритуал искупления греха! — задумчиво сказал слепой настоятель.

— Ритуал искупления греха? — переспросил озадаченный лама сТод Джинго.

— Именно! Мне и в голову не пришло, что она могла согрешить сама. Завтра же на рассвете ты придешь ко мне, и я вынужден буду исключить ее из числа монахинь.

— Достопочтенный Учитель, несчастная Манакунда умерла при родах, оставив близнецов, которых я и доверил попечению посланца Безупречной Пустоты!

Рамае сГампо, казалось, потрясло известие.

— Но это ужасно! Почему ты не смог предотвратить этого? Мы могли бы пригласить опытную повитуху… Возможно, такая нашлась бы даже среди наших монахинь, есть же те, кто умеет лечить раны и вывихи… кто разбирается в травах!

Слепой настоятель Самье был так искренне расстроен, что лама сТод Джинго теперь сожалел, что раньше не поделился с наставником.

— Я сделал все возможное, достопочтенный Учитель, я испытывал к ней сострадание и старался исполнить свой долг. Манакунда нашла прибежище в одном из пастушеских домов Самье, за оградой обители. Я устроил все как можно лучше, но она ничего не хотела брать с собой, была совершенно подавлена… Думаю, она умерла от стыда…

— Значит, ты все знал давно?!

— Я единственный, кому она призналась. За несколько дней до того, как все случилось, я спросил, почему она так бледна, почему ей тяжело ходить. И она расплакалась, но не нашла в себе сил все рассказать. Лишь позже Манакунда решилась довериться мне. Ей не понадобилось много слов. Стоило ей показать заметно округлившийся живот, как все стало понятно. Тогда я и решил поместить ее в одну из пастушьих хижин за пределами обители, где она могла бы в покое провести оставшееся до родов время. Через десять дней она произвела на свет мальчика и девочку.

— Ты все сделал правильно, сТод Джинго. На твоем месте я поступил бы так же, но с единственным исключением: ты должен был прийти к настоятелю…

Лама сТод Джинго покаянно вздохнул и продолжил:

— В день родов, прежде чем потерять сознание, она просила меня передать детей в хорошие руки, очень переживала о том, что в монастыре могут узнать о ее позоре. Бедняжка твердила, что хочет уйти отсюда, может быть, отправиться в Китай, в Лоян. Она описывала мне этот город, его богатство и всевозможные диковины! Я спрашивал себя: почему она так хотела попасть именно в Лоян? Несомненно, слышала рассказы о нем от странников, посещающих наши горы.

— Лоян — действительно святой город, тамошний монастырь стал центром Большой Колесницы, — эта обитель сама превосходит иной город!

— Знаю, достопочтенный Учитель. Мы говорим о монастыре Познания Высших Благодеяний, который возглавляет несравненный настоятель Безупречная Пустота. Поэтому внезапное появление монаха Пять Защит сразу навело меня на мысль, как решить проблему. Этот монах просто светился добротой и умом. Едва взглянув на него, я сразу же проникся к нему доверием! Полагаю, я сдержал обещание, данное бедняжке.

— Сожалею, что не мог приветствовать Пять Защит, когда тот пришел сюда. Значит, он унес с собой не только детей, но и сутру?

— Да, я сам передал ему все. Дал возможность забрать сутру при условии, что он возьмет также корзину, куда я поместил детей.

— Экий ты хитрец! Драгоценная сутра и так принадлежит Безупречной Пустоте, который оставил ее у нас лишь на хранение. Поскольку Буддхабадра не явился в назначенное время, чтобы забрать свиток, Пять Защит имел полное право унести сутру с собой, и мы не стали бы перечить. Встречи со мной ему было бы достаточно. Я задал бы ему несколько вопросов об учении Большой Колесницы, чтобы убедиться: он тот, за кого себя выдает, и действительно явился по поручению Безупречной Пустоты, — и дело сделано, дверь библиотеки открылась бы перед ним!

— Несомненно, достопочтенный Учитель!

— Почему же ты не сообщил мне о его прибытии?

— Ваше удивление вполне оправданно. И ваше недовольство моим поступком совершенно справедливо, достопочтенный Учитель, но не забывайте о детях, оставшихся у меня на руках. Я провел кошмарную неделю, бегая между монастырем и пастушеской хижиной в опасении, что малыши могут замерзнуть!

— Они не больны?

— Нет-нет! Трудно представить себе более крепких и здоровых младенцев! Вот только одно…

— Что такое?

— Сначала родился мальчик, и я завернул его в кусок ткани. Он был само совершенство. Я уже было вздохнул с облегчением, но тут у роженицы снова начались схватки. Ощупав ее живот, я понял, что жду еще и второе дитя! Когда же Манакунда увидела второго младенца, она просто в лице изменилась! Я взглянул — и у меня тоже перехватило дыхание…

— Не тяни — в чем там дело?

— Первенец выглядел совершенно нормальным, но второй, девочка… У нее пол-лица покрыто шерсткой, словно у обезьянки!

— Никогда не слышал ни о чем подобном.

— Я не поверил своим глазам. Но, достопочтенный Учитель, мне подумалось, что эти двое стали реинкарнацией божеств! И я тут же опустился на колени и поклонился детям.

— Божеств? — непонимающе спросил слепой настоятель, привставая со своего места.

— Это чета прародителей народа, населяющего страну Бод: милосердный бодхисатва Авалокитешвара и демонесса Тара! Я сразу понял это, когда увидел ее лицо: наполовину человеческое, наполовину звериное, — шептал лама, багровея от волнения.

— Ты совершенно уверен, что это не обычное уродство, какие иногда случаются у новорожденных, вроде моей слепоты?

— Достопочтенный Учитель, увидев этих младенцев, вы и сами бы поверили, что Манакунда произвела на свет двух существ божественной природы! — горячо запротестовал сТод Джинго.

— Но ты прекрасно знаешь, что демонесса Тара исключена из пантеона богов. Госпожа Тара связана с «религией людей», бонпо! — по-прежнему сомневался настоятель.

— Я подумал, пусть небожители сами разберутся между собой: кто я такой, чтобы выносить суждения, столкнувшись с чудом? Уверяю вас, достопочтенный Учитель, несмотря на исключительную тонкость черт, половина лица девочки ну в точности как у обезьянки! — воскликнул лама сТод Джинго, не желая отказываться от своей точки зрения.

— Ну конечно! Поверьте слову ма-ни-па! Этот лама говорит чистую правду. Половина лица девочки похожа на мордочку лесной обезьянки. Я видел ее собственными глазами! Ом! — горячо, с торжествующим видом воскликнул странствующий монах.

Он незаметно вернулся с кухни вместе с послушником, так что отлично слышал последнюю тираду сТода Джинго. В одной руке он ловко удерживал очередной поднос с печеньем и миску темного меда, с удовольствием облизывая липкие пальцы другой руки. Сразу за его спиной стоял молодой монах, принесший кубки с пивом для обновления подношений божествам; смутившись, он поспешил поставить их на домашний алтарь.

Это неожиданное вмешательство позволило сТоду Джинго собраться с мыслями. Поскольку он уже во всем признался наставнику, можно было поставить на место нахального странствующего монаха.

— Этот человек говорит, что встретил на горной дороге Пять Защит. И он угрожал предупредить разбойников о его маршруте! — заявил лама, обращаясь к Рамае сГампо, пристально глядя при этом в лицо ма-ни-па.

— Какое злодейство! Тот, кто совершит подобное, вне всякого сомнения, возродится в следующей жизни в отвратительную гусеницу, которой суждено будет пойти на корм воробьям! Она не будет знать и часа покоя, в страхе ползая по веткам! — В голосе Рамае сГампо звенел металл.

— Но я не собирался делать ничего такого! Мне просто нужно было добиться, чтобы меня впустили в монастырь! — воскликнул странствующий монах, на которого грозное пророчество настоятеля произвело впечатление.

Белые глаза настоятеля монастыря Самье обратились к ма-ни-па. Он приблизился к нему почти вплотную, а потом медленно произнес:

— Хорошо, ма-ни-па, я поверю тебе на слово, если сделаешь так, как я велю.

— Глубоко почитаемый и уважаемый Учитель, я буду следовать вашим наставлениям, словно наказам родного отца!

— Догони монаха, который сопровождает детей. Как только ты к нему присоединишься, будешь во всем помогать ему, пока оба не достигнете Лояна. Когда вы благополучно прибудете туда, ты обратишься к моему старому другу по имени Безупречная Пустота, он настоятель в большом монастыре, называемом обителью Познания Высших Благодеяний. Передашь ему заверения в почтении от имени Рамае сГампо и сообщишь о моем предстоящем визите, — спокойно и твердо сказал слепой старец.

— Вы собираетесь совершить путешествие в Лоян? — это известие потрясло ламу сТода Джинго. Впервые за долгие годы настоятель Самье собирался предпринять нечто подобное. Из-за слепоты он почти не выезжал из обители и не покидал пределы страны Бод.

— Я подчинюсь вашим святым указаниям! Да послужит это совершенствованию моей кармы и позволит мне достичь рая, — покорно ответил ма-ни-па.

— Нет сомнений, так и случится. Это будет не менее полезно, чем годами вращать молитвенный барабан, и более существенно, чем беспрерывные молитвы во время скитаний по дорогам Тибета! — усмехнулся настоятель.

Ма-ни-па засомневался:

— В самом деле? Я даже смогу попасть в рай, где обитают бодхисатвы? — простодушно переспросил он, оборачиваясь к ламе сТоду Джинго.

— Ты воображаешь, что достопочтенный настоятель Самье мог солгать? — в негодовании воскликнул тот.

— Просто сделай, как я велю тебе, о ма-ни-па! И не останешься без награды! — прогремел голос Рамае сГампо.

Удивленно приподняв брови, ма-ни-па склонил голову, словно прикидывая величину обещанной награды, и нельзя было понять, так ли он простодушен, каким кажется. Однако странствующий монах приблизился к достопочтенному настоятелю и почтительно поцеловал край его одежды:

— Достопочтенный Учитель, я сделаю все, как вы хотите, ни на шаг не отступив от верного пути!

— Полагаю, настала пора немного поспать. Почти вся ночь впереди. — Настоятель улыбнулся на прощание и кивнул своему помощнику: — Проводи нашего гостя в опочивальню. Пусть он переночует в тепле.

— Следуй за мной, — бросил сТод Джинго.

Он провел странствующего монаха в огромную комнату, где было даже слишком жарко натоплено и пахло выделанными шкурами. Там он указал гостю на узкую кровать.

— Это опочивальня для паломников. Сегодня она почти пуста, мы ожидаем большого наплыва завтра и в последующие дни. Здесь тебя никто не потревожит! Доброй ночи!

— Прежде чем ты уйдешь: хочу, чтобы ты знал, — я пришел сюда еще и для того, чтобы забрать драгоценную сутру, которая называется «Последовательность чистой пустоты», — негромко произнес странствующий монах.

— Эта сутра уже давно не хранится в нашем монастыре. Если ты явился за ней, то напрасно потратил время! — ответил сТод Джинго и вышел.

Ма-ни-па подумал о двух гонцах, направлявшихся в Самье, которые обещали щедро ему заплатить, а четверть суммы даже выдали вперед. Вероятно, один из них все же продолжил путь и сам забрал драгоценный свиток…

Но был ли честен лама, утверждая, что рукопись давно покинула стены обители?

Монах пожалел, что не может превратиться в апсару — прекрасное существо, способное летать и проходить сквозь каменные стены любой толщины. Только она могла бы проникнуть сейчас в библиотеку монастыря, чтобы проверить, лежит ли там «Сутра последовательности чистой пустоты» или же ее действительно успели унести.

В комнате стояло несколько печей, в которых, источая жар, светились докрасна раскаленные угли. Прибывшие накануне паломники мирно спали, безразличные к тревогам, терзавшим странствующего монаха. Ему оставалось лишь одно: лечь и тоже хоть немного поспать в надежде, что ночь подарит ему добрый совет. Ма-ни-па провалился в кошмар, в котором его окружили размахивавшие бичами демоны со страшными мордами; в живот ему вонзился кинжал, который извлек из-за пояса улыбающийся лама.

— Тихо! Ты всех перебудишь!

Оказалось, ма-ни-па вскочил с криком, не успев даже проснуться. Как настоящий вор, он первым делом проверил карман: все ли на месте?

Серебряные монеты, выплаченные ему вперед, никто не похитил.

Ма-ни-па лег и вновь задумался, что ему делать дальше: нельзя же вернуться ни с чем. И возвращать деньги тоже не хотелось.

Он припомнил, как его внезапно окликнули от пещеры, расположенной чуть выше дороги: «Эй, путник! Не хочешь ли заработать немного? Здесь, внутри, лежит человек, у которого невыносимо болят ноги. Добрый ма-ни-па, помоги, утешь его в скорби. Если согласишься, тебе не придется пожалеть! Ом!» Незнакомец говорил на довольно скверном тибетском. В глубине пещеры действительно лежал накрытый шкурой яка человек, рыжеволосый и тощий, с распухшими от долгого и трудного пути ногами.

«Спасибо, что согласился облегчить мою участь», — произнес изможденный незнакомец. Оказалось, его звали Буддхабадра, он был главой буддийской Малой Колесницы и настоятелем монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре. Тот же, что окликнул монаха, представился весьма таинственно: «Безумное Облако, посланец мира церквям».

Странствующий монах не стал расспрашивать, что эти двое забыли среди гор в самом сердце Гималаев: если странные типы захотят, так выдумают любую историю, а если им надо, так сами расскажут правду. Через некоторое время он убедился, что тот, кто назвался Буддхабадрой, ведет себя куда спокойнее и говорит разумнее второго, а также обладает хорошими манерами. У него водились деньги, а у Безумного Облака был план…

Ма-ни-па никогда в жизни не видел столько денег! Ему обещали целое состояние, если он сумеет добыть в монастыре Самье сутру под диковинным названием «Последовательность чистой пустоты».

Теперь ма-ни-па колебался между желанием как-нибудь отработать остальную сумму — или хотя бы оставить себе уже полученную — и мыслью, что он пренебрег своим долгом аскета, звавшим отринуть мирские богатства. Жадность уже поставила его в затруднительное положение. В сумраке и духоте опочивальни, пребывая в полусонном забытьи, он вдруг увидел лучи света, а посреди — сияющее лицо Блаженного Будды.

— Что мне делать, о Достопочтенный Гаутама? — пролепетал ма-ни-па.

Лик Просветленного озарился мягкой улыбкой. Глаза Будды смотрели на него с состраданием, но губы, некогда провозгласившие людям Благородную Истину, оставались плотно сжатыми.

И тогда ма-ни-па вспомнил наставления Рамае сГампо.

Обрести совершенную карму, которую обещал ему слепой настоятель, совершить путешествие и стать почти святым? Или вернуться к двум странным, дикого вида людям с пустыми руками? Теперь выбор представлялся ему очевидным!

Как поступить; обмануть заказчиков кражи или погубить свою карму, не послушавшись достопочтенного Учителя? К счастью, Блаженный Будда на страже! Он оберегает его!

Ма-ни-па последует за молодым монахом, что везет в Лоян божественных близнецов, а когда нагонит его, будет верно служить ему на всем пути до монастыря.

А поскольку Блаженный снял с его совести груз, вовремя подсказав удобный выход из положения, ма-ни-па совершенно успокоился и, поддавшись усталости, забылся сном.

Увидев сияющее приветливой улыбкой знакомое лицо, Нефритовая Луна в счастливом изумлении не могла и слова вымолвить. Оторопев, она довольно долго молча смотрела на своего дорогого возлюбленного с прекрасным именем Луч Света и только после этого бросилась ему в объятия.

В самой крупной шелкопрядильной мастерской империи под названием Храм Бесконечной Нити, расположенной в Чанъане, наступил короткий дневной перерыв; обычно в это время рабочие ели похлебку из риса и овощей, которую подвозили на тележках местные лавочники. Здесь трудились почти две тысячи работников, по большей части женщины: только тонкие и проворные женские пальчики могут свершать таинство превращения зрелого кокона в тончайшую нить, соединять ее в несколько слоев и изготавливать великолепную ткань, отливающую нежными тонами и загадочно мерцающую в лучах света. Само здание было таким просторным, что на его осмотр у любопытного гостя ушло бы не меньше двух часов, — если, конечно, нашелся бы смельчак, готовый сунуть нос на секретное производство, находившееся под строгой опекой и непрестанным наблюдением. Храму Бесконечной Нити обеспечили лучшую в столице Тан охрану, уступавшую разве что страже императорского дворца.

Внутрь вели единственные ворота, у которых вооруженные охранники осматривали всех, кому по долгу службы требовалось зайти внутрь или выйти наружу, обязательно проверяли содержимое всех тюков и грузов, наклеивали ярлыки, надлежащим образом проставляя порядковые номера, которые секретари третьего разряда вносили в особые регистры. Министерство шелка в точности знало, сколько упаковок с коконами каждый день доставлялось на прядильную фабрику и сколько рулонов ждали отправки на рынок. Тем не менее Луч Света сумел беспрепятственно пройти в святая святых шелкового производства империи Тан.

Молодой чиновник, ответственный за ведение учетных записей, встретил приятеля с распростертыми объятиями и мимо трех стражников провел юношу в Храм Бесконечной Нити — целый городок из множества зданий, содержащих внутри огромные залы, в каждом из которых происходил один из этапов превращения коконов в готовую ткань. В дальнем находилась красильня, где трудилась Нефритовая Луна.

Гигантские емкости, вделанные в пол, были заполнены разноцветной краской: золотисто-желтой, алой, бирюзовой, изумрудно-зеленой, снежно-белой и черной, как вороново крыло. Эти, уже готовые, составы ожидали, когда в них опустят ткань. У стены мастерской на полках были расставлены банки с сухими красителями, которые, смешиваясь, могли дать нужный цвет: здесь был древесный уголь, свинцовые белила, синие лазурит и индиго, зеленый малахит, охра и «королевское золото»[22] — для желтого, «кровь обезьяны син-син»[23] — для красного… Чтобы добиться идеального карминного оттенка, необходимо было в равных долях смешать «кровь дракона» и «пурпурный минерал», которые на самом деле представляли собой весьма дорогостоящие вещества, чей состав хранился в строжайшей тайне: ими были лак, получаемый из некоего древесного насекомого, и настоящий пурпур, добываемый из мурекса — редкого моллюска, с большими трудами доставленного в Китай по Шелковому пути с берегов далекого экзотического Средиземного моря.

Пол красильного зала был застелен керамической плиткой, на которой запечатлелось все соцветие используемых оттенков: краски капали с сырой ткани, когда ее перевозили на тележках в сушильную камеру.

Луч Света не мог насмотреться на Нефритовую Луну. Два года минули с тех пор, как они расстались, но ему казалось, что любимая ничуть не изменилась. Прекрасная и грациозная, она успевала одновременно продолжать свою работу и разговаривать с возлюбленным.

— Я думала, ты не вернешься, — вздохнула Нефритовая Луна, почти касаясь губами уха юноши. Ее дыхание щекотало кожу, — он помнил это ощущение, предвещавшее любовные ласки. Сейчас оно оказалось мимолетным: девушка поспешила отвернуться к огромному чану, готовясь опустить кусок шелка в алую краску.

— Ты, должно быть, проклинала меня! Чувствую себя виноватым, хотя тогда я ничего не мог поделать…

— Ты исчез, даже не простившись!

— У меня не было выбора. Если бы ты знала, как я страдал! И знаешь, только чудо помогло мне вернуться. — Он еле сдерживал слезы.

— Вообще-то, здесь неподходящее место для разговоров. — Она кивнула на стражника, который присматривал за порядком в зале и с растущим неодобрением косился на парочку.

— Я спешил увидеться с тобой, просто не мог ждать окончания рабочего дня!

— Как я тебя понимаю! Меня прямо охватывала дрожь, как только я вспоминала о прикосновении твоих рук к моим бедрам! — совершенно непринужденно, без тени стыдливости проворковала она.

— А я? Сколько раз мне снилось, что я снова оказался в твоих объятиях. Когда я просыпался, мой член был тверд аж до боли! Если бы ты знала, как я спешил к тебе!

— Ну, это тебя отчасти оправдывает…

— Я готов на все, чтобы заново покорить твое сердце!

— Моя пионовая долина пришла в такое волнение! — кокетливо проронила девушка.

Нефритовая Луна знала толк в плотской любви и многому научила своего юного друга.

У Нефритовой Луны была непростая история. Девочка родилась двадцать лет тому назад в бедной семье в маленькой деревушке на севере Китая, в районе, который вскоре завоевала империя Тан. Чтобы предотвратить возможные бунты и получить много дешевых работников для растущей столицы, население покоренной территории в полном составе переселили в Чанъань.

В двенадцать лет ее забрали из семьи, чтобы сделать работницей. Благодаря смышлености и ловкости пальцев она попала на шелковый двор Храма Бесконечной Нити, где Нефритовая Луна прошла суровую и безжалостную школу жизни. Молодая работница с аппетитными формами, которые невозможно было скрыть под тонкой рубашкой, какие из-за жары приходилось носить всем девушкам на фабрике — и в особенности там, где от кипящих котлов для варки коконов поднимался густой пар, — неизбежно привлекала взгляды мужчин, работавших вокруг. — Она быстро поняла, чем это грозит ей, не имеющей покровителей, оторванной от отца и матери. И тогда решила выбирать сама — из тех, кто порядочнее и сильнее, кто способен защитить ее от прочих. Всего лишь способ выжить. Постепенно она многое узнала о плотской любви, а также научилась жестко обходиться с теми, кто не проявлял к ней уважения.

Как-то раз, выходя из Храма Бесконечной Нити, она обратила внимание на симпатичного застенчивого юношу, заметно отличавшегося от большинства рабочих, готовых в любой момент увязаться за ней, и сама подала ему знаки к сближению.

Луч Света понравился ей своим умом, простодушием, отсутствием грубых замашек. Он оказался девственником, когда впервые попал в постель юной, но уже опытной возлюбленной. Сложная любовная акробатика гибкой и умелой молодой женщины так сильно его поразила, что он уже и помыслить не мог жить, как раньше. Как и все слушатели, собиравшиеся рано или поздно стать Совершенными, он принес в свое время обет целомудрия. Но теперь не понимал, зачем, и что в этом вообще хорошего. В объятиях любимой он всякий раз рождался заново, становился иным человеком, настоящим мужчиной!

— Эй, девица, не пора ли вернуться к работе?! — раздался резкий окрик.

— Буду ждать тебя у выхода, любовь моя… Мне не терпится разделить с тобой ложе, — прошептал Луч Света на ушко возлюбленной.

— Кто наплел моему чужестранному монаху, будто я все еще свободна? — насмешливо прищурилась Нефритовая Луна.

— Я верю тому, что подсказывает сердце! Позволь надеяться, что я буду прощен и ты снова будешь принадлежать мне! — Под гневным взглядом смотрителя юноша поспешил удалиться.

В конце рабочего дня Луч Света высматривал Нефритовую Луну среди толпы, скопившейся на выходе в ожидании досмотра. Наконец он заметил ее в сопровождении двух рабочих, соблюдавших, однако, почтительную дистанцию.

— Вижу, ты по-прежнему пользуешься успехом, — заметил молодой кучанец.

— Каждый вечер одно и то же… Эти парни меня прямо преследуют! Но не беспокойся — я умею ставить таких на место. Попробовали бы они подойти ко мне ближе, чем на три шага! Если мне вздумается уйти в тайный дом, я там быстро разбогатею, — усмехнулась Нефритовая Луна.

— Только не это! А как же я? Знала бы ты, как я рисковал ради того, чтобы вернуться к тебе!

— Мужчины всегда стремятся заслужить прощение подобными речами!

— Я пошел на то, чтобы полностью уничтожить шелкопрядов, я обманул моего духовного наставника, чтобы получить повод снова поехать сюда — за новой партией. Этого мало?

— Ты хочешь сказать, что явился лишь за тем, чтобы снова покинуть меня? Если так, можешь уходить сейчас же и больше не возвращайся, знать тебя не желаю! — вспыхнула Нефритовая Луна.

— Клянусь, я больше не оставлю тебя одну! На этот раз ты поедешь со мной!

— А если откажусь?

— Я люблю тебя! Ради тебя я готов отречься от всего мира, от всех предписаний моей религии!

— И что я там буду делать? Я не собираюсь становиться монахиней!

— В Церкви Света нет монахинь.

— Тем более! Служанкой жреца я тоже не стану!

— Но мы ведь поженимся, Нефритовая Луна!

— Давай лучше оставим этот разговор на потом, — задумчиво произнесла девушка. Улица перед храмом мало-помалу опустела, они остались лишь вдвоем. Нефритовая Луна спохватилась и потянула своего спутника за собой: — Пошли!

— А куда? — оживился юноша, нежно приобнимая подругу за талию.

— Я снимаю комнату над лавкой одного торговца на улице Ночных Птиц, в Шелковом квартале. Жилье в городе ужасно дорогое, но мне повезло — вместо платы он довольствуется помощью: каждый вечер я прибираю в его лавке и слежу, чтобы товар ровно лежал на полках.

— Это позволяет ему здорово экономить на прислуге, верно?

— Вероятно. Впрочем, денег ему хватает. Ярко-Красный, так зовут купца, — человек солидный. Сначала я платила ему за комнату, как обычно, но потом он предложил мне вместо этого отрабатывать.

Вечером улицы были не менее оживленными, чем днем. В торговых кварталах Чанъаня толпилось много разнообразного народа: и покупатели, пришедшие сюда по делу, и обыватели-зеваки, праздно шатающиеся по городу, и любопытные иноземцы, разглядывавшие витрины, будто диковинку. Луч Света с удовольствием осматривался, наслаждаясь особой атмосферой большого города, любуясь мягким светом разноцветных фонарей кайден, украшавших пагоды и расписанных в традиционном стиле пейзажами, драконами и цветками груши, а также причудливыми формами фонарей фушуган, имевших особые отростки, так называемые руки Будды.

Поистине, в Чанъане можно было купить и продать все что угодно! Не существовало на свете товара настолько редкостного, чтобы его нельзя было отыскать на прилавках китайской столицы. Серебро текло здесь рекой, словно вода в бурном горном потоке на границе тающих ледников. После двух лет отсутствия кучанцу казалось, что город стал еще великолепней и богаче. Широко открытыми глазами смотрел Луч Света на китайских, тибетских, индийских монахов, согдианцев, персов, которые обменивали слоновую кость, благовония, янтарь, изумруды и рубины на шелк, — изобилие приводило его в восторг. Здесь можно было отыскать панцирь морской черепахи, кувшины виноградных вин, рог носорога, бивни и кожу слона, доставленные из королевства Чьямпа,[24] клыки леопардов и тигров, меха гималайского сурка, сибирского белого тигра или снежного медведя, благовония из Индии, называемые гандха, которые служат прекрасным подношением знатным и могущественным персонам (ведь им нравится дым курильниц, во множестве установленных во дворцах и залах монастырей), или алоэ из Малайзии, известное также как агару — оно просто необходимо для приготовления дорогих благовоний, — или камфору, входящую в состав мази от подагры и многих других недугов, или драгоценную серую амбру, получаемую из кашалота и настоянную на спирту.

Они прошли чуть дальше, и ноздри молодого кучанца уловили запахи росного ладана, мирры, душистой смолы стиракса, толченого сухого чеснока, масел жасмина и пачули, которыми Нефритовая Луна любила смазывать живот перед любовными играми.

— В моей церкви только священникам дозволяется применять лекарства и другие подобные снадобья, — заметил Луч Света, когда они миновали длинный ряд прилавков с расставленными и разложенными на них всевозможными горшочками, бутылочками и мешочками с различными порошками-противоядиями, семенами кардамона, корнями куркумы, плодами цератонии, высушенными тестикулами бобра, корнем женьшеня, порезанными на тонкие полоски акульими плавниками и прочими удивительными зельями.

Один из продавцов громкими выкриками старался обратить всеобщее внимание на фиал с желтоватой жидкостью, на котором красовалась этикетка «желчь питона» — будто бы редчайшее средство, способное исцелять от множества недугов и повышать мужские способности; какой-то низенький старичок слушал его с живым интересом, быть может, заинтересовавшись именно последним свойством. В Чанъане подобные лавки занимали целый квартал, как раз по соседству с Шелковым. Пройти туда можно было по улице, где торговали украшениями и драгоценностями. Луч Света и Нефритовая Луна щурились от блеска камней, разложенных на огромных бронзовых подносах. Под рукой у каждого купца стояли маленькие и очень точные весы.

— Мой нефрит самый твердый! Мой нефрит самый лучший! Мой нефрит принесет вам десять тысяч лет счастья! Эти алмазы чисты, как дыхание Ци! — сливаясь в единый гул, отовсюду доносились возгласы продавцов.

— Зайдите, попробуйте на зуб фрукты из нефрита! Они совсем как настоящие, их словно только что сорвали в саду на Острове Бессмертных! — восклицал беззубый старик.

— Никогда не слышал о таком острове, — заметил Луч Света.

— Говорят, он плавает в океане, опираясь на трех огромных черепах. На этой чудесной земле растут деревья с нефритовыми фруктами: если расколоть зубами хотя бы один, проживешь десять тысяч лет! — объяснила девушка.

— Отвезти тебя туда? — подмигнул Луч Света.

— Почему бы нет, мой доблестный флотоводец! — расхохоталась Нефритовая Луна. — А это горный хрусталь. Его называют «застывший луч солнца», потому что от него можно разжечь огонь, я сама видела, как это делают, — пояснила девушка, заметив, что ее спутник рассматривает великолепные образчики тщательно отшлифованных линз.

— Эту вещь привезли из Кашмира — из самой Индии, где жил Будда Шакьямуни! Там это называют агнимани, то есть «Радость огня»! — Смуглый горбоносый купец-индиец оживился, почуяв интерес молодых людей.

— Кажется, здесь стало еще больше всякой всячины, чем во время моего прошлого визита, — заметил Луч Света.

— Город богатеет… А когда много серебра, то все возможно! Все доброе и все злое… — тихо и серьезно отозвалась его спутница.

Наконец они вышли на улицу Ночных Птиц. Вокруг, в свете фонарей кайден, на многочисленных прилавках струились каскады разноцветного шелка.

— Как красиво! И ты живешь в таком месте!

— Если бы не нехватка шелка, ты увидел бы в десять раз больше!

— Нехватка? Китаю не хватает шелка?!

Девушка рассмеялась:

— Сразу видно, что ты недавно явился в город! Все только это и обсуждают. Ходят слухи, что жажда шелка в странах Запада так велика, что всей мощи императорских мастерских не хватает утолить ее. У нас уже несколько месяцев поговаривают об увеличении дневного задания. Хотя мы и так трудимся без отдыха!

Луч Света не знал, что и думать о такой новости: вдруг это помешает его целям? Но тут они дошли до лавки, где снимала комнату Нефритовая Луна. Над входом висела вывеска в виде огромной бабочки.

— Думаю, хозяин сейчас ничего не заметит — в эти часы он перебирает товар в кладовке. Но если выглянет, веди себя непринужденно. Он человек подозрительный и не любит чужаков.

С этими словами девушка ввела спутника в лавку.

— Как прошел день у Нефритовой Луны? — поинтересовалась внезапно появившаяся над прилавком голова.

Ее обладатель был, судя по всему, низеньким и толстым. Впрочем, под свободной длинной рубахой, сшитой из маленьких квадратиков шелка разного цвета, фигуру и не разглядишь толком. Этот наряд не красил хозяина, предназначаясь для покупателей: они видели сразу множество образцов товара. Луч Света отметил про себя, что при виде незнакомца хозяин испугался.

— Могу ли я узнать имя молодого человека? — Все же толстяк был вежлив.

— Это мой дальний родственник, только что из деревни. Не знает, где переночевать. Думаю приютить его в своей комнате на пару дней, не больше! Его зовут… Яйцо Быка! — выпалила девушка.

— Здравствуй, Яйцо Быка! Добро пожаловать в «Шелковую бабочку»! Из какой ты провинции? Как зовут твоих родителей?

— Я? С запада! — буркнул растерявшийся Луч Света.

— Его родители разводят овец в Ганьсу. Я там родилась! — быстро добавила Нефритовая Луна.

— Как интересно: его назвали Яйцо Быка, а сами разводят овец! — хихикнул торговец, недоверчиво оглядывая юношу с ног до головы.

— Его дед держал стадо коров, вот и все! — отрезала Нефритовая Луна, которой не терпелось положить конец всем этим расспросам.

— Понятно! — состроив кисло-сладкую мину, кивнул владелец лавки, но потом вдруг заметил красную нить, которую Море Покоя намотал юноше на левое запястье. Резко сменив тон, с широкой улыбкой торговец подмигнул Лучу Света: — Рад видеть тебя в своем доме, Яйцо Быка! Если захочешь остаться подольше, милости просим!

— Спасибо, господин, вы очень добры! — пробормотал Луч Света и поспешил вверх по лестнице за своей возлюбленной.

В маленькой комнатке стояла только узкая кровать. Нефритовая Луна тщательно проверила, надежно ли закрыта двойная дверь.

— Прости, Яйцо Быка, бедняжка! Но это первое, что пришло мне в голову! — прыснула со смеху Нефритовая Луна и бросилась ему в объятия.

— А как зовут этого мнительного жирдяя, разодетого, как фазан?

— Ярко-Красный, обычное имя для народа сяо-минь. Его лавка пользуется известностью по всему Чанъаню. Больше нигде не найти такой хороший муаровый шелк цвета «кровь обезьяны син-син». Фазан, ха! Это еще что — из-за писклявого голоса многие называют его евнухом!

— Он и выглядит, как евнух.

— Могу тебя уверить, что у него все на месте… Однажды он сильно напился, и мне пришлось хорошенько врезать ему между ног.

— Эк он на меня взъелся! Но ты заметила, как он внезапно переменил тон? Странно! Сперва он с ног до головы рассматривает меня, словно бродягу-оборванца, а потом вдруг принимает с распростертыми объятиями! С чего бы это, а? — хмыкнул Луч Света.

— Объятия он распростер ради меня! — засмеялась Нефритовая Луна и, лукаво подмигнув, соблазнительно прогнулась всем телом. Она уже начала стягивать с себя некоторые части одежды.

Полуобнаженная, гибкая, она была переменчива, как погода, чиста, как озерная вода, и юна, словно тонконогий жеребенок, но ее чувственные алые губы сулили и ненасытность, и требовательность в любви.

— Ты еще прекраснее, чем мне помнилось! Позволь прикоснуться к твоим бедрам… Они такие… точно шелк!

— Так уж и быть, позволю! И не только к бедрам… В глубине моей пионовой долины ты найдешь нечто более… горячее!

— Боюсь, Ярко-Красный услышит наши стоны, — прошептал юноша.

— А мы тихо-тихо… — зазывно улыбнулась Нефритовая Луна и приготовилась: зажала в зубах шелковый платок, чтобы не вскрикнуть невзначай, когда дело дойдет до главного.

Когда они лежали затем, утомленные и вспотевшие, Нефритовая Луна внезапно спросила:

— А между своей церковью и мною — кого бы ты выбрал?

— Но вот же я, здесь, рядом с тобой! Тебе известно, что я совершил ради этого.

— Обещая что-то, ты клянешься именем Мани… Расскажи мне об этом божестве.

— Мани не божество. Это великий пророк моей веры. Он жил давным-давно, в городе Вавилоне.

— А как соотносится твой Мани с Блаженным Буддой? Стоит ли он выше или ниже его? Или они равны? Я думала, Будда — единственный, кого нельзя отнести ни к богам, ни к людям.

— Это хорошее сравнение. Наши братья в Китае называют Мани «Буддой Света». Мой учитель, Совершенный по имени Море Покоя, кое-что рассказывал мне о Будде Шакьямуни и еще об одном мудреце — Достопочтенном Лао-цзы, который указал людям Великий путь Дао. И оба предвещали явление нашего пророка Мани, который пришел вслед за ними.

— А Конфуций?

— Что тебе известно о Конфуции?! — изумился Луч Света.

— Ты думаешь, девчонка, которая зарабатывает себе на жизнь в красильном цеху, не может знать о Конфуции? — обиделась Нефритовая Луна. — Между прочим, управляющий собирает нас каждую неделю, чтобы поговорить о конфуцианской морали.

— Прости мне плохие манеры, любимая! Это все усталость… — Луч Света смутился из-за допущенной бестактности.

— Что твоя вера говорит о Конфуции? Это ведь самый уважаемый мудрец, по его книгам учатся и святые люди, и самые высокие чиновники во всем Китае.

— Как и все другие пророки, архонты, бодхисатвы, благодетели человечества, которых мы признаем, учитель Конфуций является предшественником великого Мани. Религия Света охватывает все остальные верования, как мать обнимает своих детей! — повторил Луч Света поучения, знакомые с детства.

— А я… я могла бы удостоиться чести приобщиться к великому Мани и его светоносному учению? — спросила Нефритовая Луна, чуть сильнее прижимаясь к возлюбленному.

— Руки Мани беспредельны — они объемлют всех, кто желает следовать за ним! Для него существуют лишь Добро и Зло.

— Вот как? Я помню, что, согласно Конфуцию, нам следует избегать крайностей. Все дело в умении сохранять равновесие, выбирать «справедливую середину», как говорил наш управляющий, — задумчиво протянула девушка. — Он читал нам «Вёсны и осени» Лю Бу-вея,[25] — пояснила она.

— Как странно, что ваших рабочих наставляют в столь высоких материях!

— По велению императора все, кто занят изготовлением шелка, должны приобщаться к истинным добродетелям. Видно, чтобы не занимались воровством… потом, наш управляющий и сам раньше был ученым.

— Манихейское писание утверждает, что между двумя крайностями нет никакой «справедливой середины», как ты выразилась. Мы верим лишь в Добро и Зло, Огонь и Лед, Ад и Рай.

— Это трудно принять! Палитра не может состоять лишь из белого и черного.

— Это как Инь и Ян…

— Но Инь и Ян — не то же, что Добро и Зло!

— Чем же они отличаются?

— Ты — это Ян, а я — Инь! Мы дополняем друг друга, и наш союз создает целое. И так — все мужчины и женщины; иначе мир был бы неполным!

Лучу Света нечем было на это ответить — требовалось сначала хорошенько обдумать услышанное. Сейчас он в спутавшихся мыслях смог найти лишь одну ясную: оказывается, его любимая не только прекрасна, но и умна! Он пришел в еще больший восторг, хотя после восхитительных любовных ласк это уже казалось невозможным. Юноша подумал, что ему достался необыкновенный цветок, редкое сокровище, и что он сам — просто дурак, если рисковал его упустить.

— Нефритовая Луна! Радость моя! Никогда больше я не покину тебя! — горячо прошептал юный влюбленный.

Давая такое обещание в маленькой комнатке над шелковой лавкой, Луч Света и представить себе не мог, куда оно приведет его.

Спрятавшись за колонной, Умара испуганно наблюдала за происходящим.

Впервые в жизни она видела нечто столь странное, напоминающее диалог глухих.

Сидя на резном камне, представлявшем фигуру Блаженного в момент Просветления, Буддхабадра созерцал безмятежно-синие небеса, густотой и насыщенностью цвета напоминавшие покрытый эмалью дорогой изразец. Разглядывал он их через большую дыру в крыше ветхого строения, куда едва ли не насильно привел его Безумное Облако.

Вот уже несколько дней у Буддхабадры почти не болела нога, и он надеялся вскоре расстаться с неприятным спутником, который вел себя скорее как надсмотрщик при пленнике, чем как товарищ по странствиям. Вот и теперь он весьма бесцеремонно затащил его в эту полуразрушенную пагоду на холме, высящемся чуть в стороне от проезжей дороги — части Шелкового пути на самом краю оазиса Дуньхуан. Отсюда за нанесенными ветром дюнами уже виднелась зелень садов в городских предместьях.

Пока Буддхабадра не смог снова ходить, они оставались в пещере и потому потеряли почти месяц. Что ж, могло быть и хуже.

Потом подвернулась оказия. Безумное Облако свирепо торговался с караванщиком, перевозившим пеньку, пока не сбил цену за дорогу до Чанъаня почти втрое, и таким образом с лихвой окупил плату за себя, которую внес Буддхабадра. В итоге настоятель Пешаварского монастыря отправился в путь, сидя в удобной, но страшновато раскачивающейся повозке, которую тянула пара крепких лошадок. Неутомимый Безумное Облако заглатывал свои крошечные пилюли и молча шагал рядом. К тому времени, когда они сделали остановку в Турфане, ноги настоятеля были уже в лучшем состоянии, чем раньше. Тогда они впервые поспорили с Безумным Облаком, который упорно отказывался покидать караван и задерживаться в этом оазисе.

— В Турфане нам нечего делать. Нам нужно в Дуньхуан! Тысяча пещер — вот наша цель! Мы пойдем вместе до самого конца! — заявил Безумное Облако, не уточняя причины такого выбора цели.

— Но зачем нам непременно вместе идти в Дуньхуан?

— Так надо! — отрезал Безумное Облако.

У Буддхабадры не нашлось сил спорить, тем более что и сам он не мог представить более внятного плана. К тому же им овладел панический страх чем-нибудь выдать свою тайну, поэтому он ни словом не обмолвился о том, что в Турфане у него есть дело.

Свои черные пастилки Безумное Облако время от времени предлагал и Буддхабадре, но после первого сомнительного опыта тот отказывался наотрез, хотя и понял, что они избавляют от боли. Компаньон разочаровался в нем (очевидно, по этой самой причине), но Буддхабадра счел, что это к лучшему. Перед самым Дуньхуаном Безумное Облако объявил, что настало время покинуть караван: идти в Чанъань им ни к чему.

— Я расплатился с караванщиком. Сейчас ты и сам можешь ходить! — бросил он спутнику.

В руке он держал кожаную дорожную суму, показывая, что уже собрался в путь. Буддхабадра мысленно возмутился: что за тон, что за выражения! Но делать нечего, пришлось подчиниться. Едва он ступил на землю, Безумное Облако целеустремленно потащил спутника вверх по склону, к пагоде. Буддхабадра, чья нога еще не вполне поправилась, опустился на ближайший камень, едва войдя внутрь. Камнем оказалась маленькая статуя Будды под деревом Бодхи, в момент Просветления.

— А сейчас поговорим! — Безумное Облако проглотил очередную пастилку и встал перед Буддхабадрой. — Ты должен сказать мне правду. Что в точности произошло, когда вы собрались в Самье, чтобы обсудить наши планы воссоединения?

— Сколько еще повторять? Мы убедились, что тебя нет; осталось только разойтись, поскольку достичь общей цели все равно не вышло бы. Я покинул Самье одновременно с Безупречной Пустотой, вот и все.

— Но как же слон?

— Я оставил его из-за трещин на ступнях — таких глубоких, что он не мог больше идти, ведь все вокруг к тому времени покрылось слоем обледеневшего наста. У меня был выбор: сгинуть вместе со слоном или спастись, но без слона. Я выбрал второе и вернулся по своим следам. Неужели не ясно? — резко и как можно короче ответил Буддхабадра, успокаивая себя мыслью, что Безумное Облако никак не может знать о его странствиях и первом визите в Турфан.

Безумное Облако выглядел озадаченным, будто прикидывал, как мог пожилой пешаварский настоятель, найденный им в столь плачевном состоянии, проделать пешком подобное путешествие.

— Я никогда не бросил бы священного белого слона без самой крайней нужды! — с сомнением насупившись, сказал тантрист.

— Если бы ты знал, Безумное Облако, сколько дней я провел в мольбах к Блаженному Будде, взыскуя прощения! — заговорил Буддхабадра, решив не обращать внимания на развязный тон собеседника. — Когда оставлял несчастное животное посреди снежной бури, я плакал. Полагаю, слон вскоре насмерть замерз. Надеюсь, он не страдал!

— Допустим, это правда. И все же ты должен был доверить слона погонщику, а не бросать его в снегах! — возразил Безумное Облако. — Как ты считаешь, что подумали в Пешаваре, увидев, как возвращается один погонщик, без тебя и без слона?

Почему его так заботит, о чем думает община монастыря Единственной Дхармы?

— Разве тебя не ждали? — добавил Безумное Облако с нажимом.

— Нам приходится ждать всю нашу жизнь. Когда я вернусь, все будут счастливы тем более, чем сильнее отчаивались при мысли, что я могу никогда не вернуться…

— А ты уверен, что белый слон погиб? — внезапно спросил тантрист. — В Индии я слышал, что у этих животных поразительная память. Они умеют мстить! Я не думаю, что Ганеша,[26] Повелитель Ворот и Путей, был бы доволен твоим поступком.

— Какое дело Ганеше до всего этого? — спросил хинаянист, считавший бога с головой слона всего лишь одним из мифических персонажей.

— Повелитель Ворот и Путей потому так и зовется, что умеет облегчать и затруднять пути. Не удивлюсь, если это он наслал все твои несчастья.

— Я не мог приказать погонщику вести ослабевшего слона через трудный горный проход, где он мог сорваться в пропасть! Я велел ему идти вперед, к постоялому двору в десяти днях перехода, у Железных Ворот:[27] хотел знать наверняка, что он сможет вернуться в Пешавар. Меня, наверное, уже сочли погибшим. И примут мое возвращение за настоящее чудо!

Разговор все больше тяготил Буддхабадру.

— Стало быть, ты их обманул! И не боишься адского пламени?

— Ты выбрал меня в спутники, чтобы было на ком упражняться в упреках и нападках? Неужели ты думаешь, что я с легким сердцем мог оставить несчастного слона? Скажи лучше, почему не явился на встречу в Самье…

— Я почитаю белых слонов! Для меня это небесные животные. Если этот слон выжил, значит, он будет мстить тебе! Я даже знаю наверняка: он выживет! Я вижу его огромное тело, он находит убежище в большой пещере. — Тантрист закрыл глаза, словно пытался проникнуть сквозь пространство и время. — Потом он проходит долгий путь… Мы с ним еще встретимся, вот увидишь!

— Я не раз и сам представлял такую картину! — Буддхабадра не верил ни единому сказанному слову, но хотел немного смягчить грозного спутника, который напоминал ему теперь опасного дикого зверя. — Может, это и правда… Но если и нет, я лишь совершил необходимое жертвоприношение ради Хинаяны и индийского тантризма!

— Жертвоприношение, говоришь? И ты прав! Сегодня я стану равен богам! — Буддхабадра увидел, что зрачки Безумного Облака неестественно расширены, а тело напряглось, как струна. — Тантрическое учение даст мне такую силу! Скажи мне, Буддхабадра, что ты думаешь о тантризме? — На губах Безумного Облака выступила пена, из уголка рта текла слюна, налитые кровью глаза неотрывно изучали собеседника. — Ты не отвечаешь! — неожиданно рявкнул он.

— На что тебе мое мнение? Я знаю лишь то, что касается Хинаяны. У каждого из нас свои убеждения, и мы должны следовать собственному пути. — Настоятель Пешавара старался говорить как можно спокойнее и убедительнее.

— Хинаяна? Думаешь, мне не ведомо, что через несколько лет твоя церковь рискует превратиться в жалкую маленькую секту, и только? — усмехнулся Безумное Облако. — Сегодня, по белому снегу, я достигну Небесной Террасы, для чего пересеку все земли, которые надеюсь покорить! Говорят, императрица Китая ревностная буддистка… Как знать, возможно, когда-нибудь она станет моей союзницей.

«Небесная Терраса» — так с китайского переводилось название горы Тянь-Тай, что на востоке Поднебесной. Казалось бы, Безумное Облако, упоминая эту гору, просто рассказывает о своих грезах, собираясь в них перелететь весь Китай. Однако Буддхабадра знал, что именем Тянь-Тай буддийский монах Чжи-и сто лет назад назвал основанную им «лотосовую» школу, открывавшую любому желающему путь к вершинам буддизма. Она начала то, что впоследствии продолжила Махаяна. Как раз на основе знаменитой сутры «Лотос доброго закона» Безупречная Пустота создал собственное произведение — «Сутру последовательности чистой пустоты», изложение основ учения Большой Колесницы. Из чего напуганный настоятель монастыря, только и думавший о своем тайном плане и совершенно забывший, что в наркотическом угаре сам подробно изложил его Безумному Облаку еще в горной пещере, сразу сделал вывод: не иначе как пронырливый тантрист обо всем догадался! И просто играет теперь, развлекаясь намеками и запугиванием.

Тут Буддхабадра в изумлении вытаращил глаза. Ему показалось, что тело Безумного Облака приподнялось над землей и зависло в воздухе. Он ущипнул себя за руку: такого не может быть! Это всего лишь иллюзия, которая, впрочем, доказывает, что этот пройдоха обладает невероятной силой внушения.

— Судя по всему, ты хорошо разбираешься в учении Махаяны, — пробормотал Буддхабадра.

— Мне неспокойно с тех пор, как этот проклятый ма-ни-па исчез без вести. А ты уверял, что он легко справится с поручением…

— Послушай, я огорчен не меньше твоего. Этот ма-ни-па оказался обманщиком. Но ведь мы оба проявили равное легковерие! — Буддхабадра пытался сохранять спокойствие, но голос его предательски дрожал.

— Это все неважно! Сегодня я рассчитываю получить оригинал рукописи.

Буддхабадра был озадачен. По немногим оброненным Безупречной Пустотой фразам во время знаменательного разговора во дворике Самье Буддхабадра заключил, что оригинал «Сутры последовательности чистой пустоты» оставлен автором в монастыре Спасения и Милосердия в горах. Каким образом добраться до этой рукописи, настоятель из Пешавара не имел ни малейшего понятия.

— Ты надеешься найти настоятеля или священника, кто передал бы тебе сутру? — осторожно поинтересовался он.

— Мы пойдем вместе. Союзники должны все делать сообща!

— Я восхищаюсь твоей верой… я не знаю, как смог бы отблагодарить тебя за помощь и решимость действовать… однако сомневаюсь, что настоятель нарушит обещание, данное Безупречной Пустоте, если тот в самом деле оставил здесь рукопись.

— В таком случае нам придется действовать в обход его разрешению!

— Я не удивлюсь, если спрятанные в тайнике книги монастыря Спасения и Милосердия тщательно охраняются.

— Но разве ты не мог бы договориться с охранниками? Ты уважаемый человек, умеешь говорить с такими. Ты нашел бы, что им предложить. Их можно обмануть. Придумай что-нибудь!

— Увы! — вздохнул несчастный Буддхабадра. — Я не умею отводить глаза охранникам, проходить сквозь стены и творить прочие чудеса. Я ничем не смогу тебе помочь!

— Ты сам отказался от моего снадобья. Оно бы сразу приободрило тебя и научило надеяться на лучшее! — хмыкнул Безумное Облако.

Молодая несторианка Умара, единственная и горячо любимая дочь епископа Аддая Аггея, пряталась за колонной в дальней от входа стороне сумрачного зала, обозревая эту сцену в свете, падавшем через пролом в потолке. Она ни слова не пропустила из загадочного разговора двух странных чужаков, — без сомнения, индийцев, поскольку беседа шла на санскрите.

И ей было очень страшно.

Зачем только она вошла в эту заброшенную пагоду?!

А все потому, что накануне Пыльная Мгла побывал здесь и с восхищением рассказывал о прекрасных фигурах небесных дев-апсар, в незапамятные времена нарисованных на стенах до сих пор не потускневшими красками. Но зачем ей вздумалось явиться сюда сегодня в полном одиночестве? Не поступи она столь опрометчиво, не наткнулась бы на этих сомнительных людей и не оказалась бы в таком положении. К счастью, они не подозревали о ее присутствии.

Тот, которого звали Безумное Облако, казалось, вот-вот набросится на своего собеседника. Резким движением он вдруг стянул рубаху через голову и, полуголый, медленно выпрямился, словно исполняя ритуал: поднял обе руки к голове, распустил стягивавшую спутанную копну волос веревку, извлек из них бронзовый гребень и две длинные шпильки.

Завороженная этим зрелищем, Умара нутром чуяла — произойдет нечто ужасное; разница между двумя мужчинами бросалась в глаза. Безумное Облако походил на выросшую до полного человеческого роста фигурку, сплетенную из перевитых сухих корней. Даже кожа у него была темная, древесного цвета и вся иссеченая шрамами. В вытянутых почти до плеч мочках его ушей болтались причудливые бронзовые серьги, звеневшие при каждом движении. Голова частично выбрита, но на макушке и темени оставлены длинные пряди, свалявшиеся в колтуны. Когда он обернулся, Умара разглядела на его груди бронзовую фибулу в виде львиной головы, вколотую прямо в тело. Присмотревшись, она в ужасе поняла: шрамы на животе страшного человека образуют знаки, — и даже сумела прочесть выведенное на санскрите слово «тантра». Вытянутое, с запавшими щеками, лицо Безумного Облака постоянно двигалось, подергивалось в тике; ноздри раздувались, а язык то и дело вываливался изо рта, будто от позывов на к рвоте.

В сравнении с Безумным Облаком Буддхабадра страха не вызывал. Небольшого роста, не такой смуглый, облаченный в легкую монашескую одежду, оставлявшую открытой часть торса, он казался вполне обыкновенным и мирным человеком. Голова у него была полностью выбрита, как это принято у буддийских монахов. Он сидел, робко ссутулившись, и время от времени делал попытки урезонить своего спутника.

— Безумное Облако, давай не будем спешить. Наша цель требует уравновешенности и гармонии. Может быть, нам пора пойти и найти постоялый двор?.. У меня сосет под ложечкой. Нам давно уже стоило бы пообедать…

Аскет не отвечал, продолжая непонятные приготовления.

Вдруг он неожиданно спросил:

— Ты, конечно, знаешь, что такое Наивысшая Драгоценность?

Буддхабадра опешил и непроизвольно прижал к себе наплечную суму.

— Гм… о чем ты говоришь?

— О том, чего много месяцев ждал достопочтенный Рамае сГампо, но так и не получил! — подмигнул Безумное Облако. — И хорошо. Потому что она нужна мне! Дай-ка ее сюда.

— За… зачем? Я всего лишь хранитель, а не владелец. Мне запрещено передавать ее кому бы то ни было… Да и нет ее у меня…

— Как зачем?! Я должен свершить ритуал, который поможет объединению трех школ! Я нарекаю его Ритуалом Слияния и Примирения!

Тантрист нагнулся и быстро выхватил суму из рук старика, чтобы извлечь оттуда деревянную шкатулку размером с ладонь. Медный замок сверкнул в тусклом свете. Сумасшедший вытащил из собственной сумки шелковый платок и расстелил его на земле:

— Это будет новый футляр. А где ключ от сердца?

— Потерялся!

— Вранье! — Безумное Облако занес над Буддхабадрой кулак, и тот поспешно достал маленький ключик.

— Осторожнее! В сердце хранится также Святая Ресница Блаженного! Она легкая и, если резко поднять крышку, может улететь и сгинуть навсегда, — воскликнул настоятель из Пешавара.

— Ты забыл, что мне уже доводилось прикасаться к Священному Волосу? Я даже держал его в руках! — вспылил Безумное Облако.

Умара пряталась далеко, да и побоялась высунуться из-за своей колонны, так что не могла разглядеть, на что с таким восхищением уставился человек с тантрой на животе.

— Это… прекрасно! Значит, мне не солгали! Но никакой Святой Ресницы я не вижу.

— Уронил! Ее унесло сквозняком! Что ты наделал! — стонал в отчаянии Буддхабадра, схватившись за голову.

— Если Святая Ресница так важна, зачем ты утащил ее из обители?

Буддхабадра лишь втянул голову в плечи.

Безумное Облако, судя по всему, не был опечален утратой Святой Ресницы Блаженного, его целиком занимала Наивысшая Драгоценность, лежавшая на маленьком шелковом платке перед ним; по его движениям Умара поняла, что тантрист вынул что-то из шкатулки и положил на ткань.

— Вот печать нашего нерушимого союза! — торжественно возгласил он. — Почему бы нам не нести ее по очереди: один день ты, другой — я?

— Не согласен! Ты уже потерял Ресницу! Эта святая реликвия принадлежала моему монастырю много веков, а ты потерял ее за один миг! Нет тебе доверия! — закричал Буддхабадра.

Однако собеседник, не обращая ни малейшего внимания на протесты, обернул сокровище в платок, уложил в шкатулку и преспокойно убрал ее в свою сумку, которую откинул подальше на кучу щебня от осыпавшегося потолка. Затем встал, будто готовясь к чему-то.

Умара не поняла, что означала увиденная ею сцена и о чем спорили эти двое. Происходящее казалось ей диким и странным. Но то, что произошло потом, и вовсе напоминало ночной кошмар.

Свирепый тантрист внезапно схватил Буддхабадру за одежду и силой впихнул что-то тому в рот, одновременно бормоча непонятные слова и раскачиваясь всем телом.

— Т-ты п-пытаешься обратить меня в тантризм? — выдавил полупридушенный настоятель. — Я не же-желаю… я больше не считаю тебя своим союзником! — Слабый, он болтался в руках противника, как деревце, с которого отрясают созревшие плоды.

Умара подумала, что несчастный напоминает испуганного козленка, попавшего в пасть тигру. Оцепеневшая христианка увидела, как человек со спутанными волосами и растянутыми мочками ушей достал из кошеля на поясе бронзовый флакон, зубами выдернул пробку и прижал горлышко к губам беспомощного старика.

— Я не хочу… — промычал тот.

Но Безумное Облако, стиснув его горло ладонью, заставил сделать большой глоток. Умара решила, что сумасшедший, должно быть, влил в рот Буддхабадре бхан — смесь кислого молока, макового отвара и настоя конопли. Такой дурманящий напиток часто использовали адепты боевых искусств, чтобы легче переносить боль во время тренировок и схваток.

— Горько! У меня огонь в животе! Зачем? — пробормотал Буддхабадра.

— Сам увидишь! Проверенное средство! Ты не будешь чувствовать вес тела. Еще немного — и ты улетишь! Как я и говорил, через весь Китай!

Умара заметила, что дурман начинает действовать: тело Буддхабадры обмякло, он совершенно перестал сопротивляться, потом вдруг глупо рассмеялся, и изо рта побежала струйка слюны, словно ручеек по освещенному солнцем горному склону.

— Где я? — промямлил он. На лице Буддхабадры появилось тоскливое выражение потерявшегося ребенка, ноги подкосились, и он мешком повалился бы на землю, если бы тантрист не успел подхватить его.

Девушка в панике пыталась сообразить, как бы помочь несчастному, но быстро поняла, что это не в ее силах. Ей оставалось только с ужасом наблюдать.

Сумасшедший набросился на беспомощную жертву с кулаками, потом швырнул на пол, начал было душить, но вскочил и принялся топтать ногами. Умаре это избиение напомнило о ритуальных представлениях: по особым праздникам такие разыгрывали в Дуньхуане как символическое отображение защиты оазиса от злых сил. Только здесь все было по-настоящему. Одурманенный наркотическим снадобьем, с налитыми кровью, сверкавшими, как рубины, глазами, Безумное Облако впал в боевой раж и наносил все более жестокие удары. Лицо его раскраснелось, черты исказила восторженная гримаса, и в своем неистовстве он был по-своему красив, как бывает красив нападающий хищник.

Молодая христианка чувствовала, как у нее от страха скрутило живот. Она уже пожалела, что решилась нарушить строгий запрет отца и покинула сад. Оказывается, в жизни случаются вещи и похуже, чем скука в те дни, когда она считала себя пленницей! Умаре даже пришлось прикусить губу, чтобы сдержать крик ужаса: мощным ударом Безумное Облако подбросил тело Буддхабадры, а потом, как цепом, начал колотить кулаком по лицу поверженного, так что из окровавленного рта посыпались зубы.

Затем сумасшедший подхватил бесчувственную жертву за пояс — голова Буддхабадры болталась, как у старой тряпичной куклы, — и, держа на руках, завертелся на месте.

— Видишь? Ты летаешь! Я же говорил! Приготовься, освобождение уже близко! — смеялся Безумное Облако.

Бросив безвольное тело на пол, тантрист запрыгал по нему, высоко вскинув голову, закатив глаза и нечленораздельно подвывая.

Умара прижала ладони к щекам, не отводя остановившегося взгляда. Можно воспользоваться тем, что безумец увлечен своим страшным занятием, и бегом добраться до выхода… а если заметит? По усеявшим склон камням трудно бежать, зато легко упасть и расшибиться или подвернуть ногу. Этот разгоряченный безумец легко ее догонит…

Тантрист тем временем снова поднял тело, уже мало походившее на человека, и с размаху ударил им по колонне, которая поддерживала массивный архитрав — кедровую балку в основании свода. Удар оказался настолько сильным, что колонна надломилась, архитрав просел и сверху посыпались огромные камни. Воздух наполнила молочно-белая пыль. Умара отчаялась, сообразив, что дорогу к выходу ей теперь преграждает здоровенная каменная куча. Ее надежда выбрать момент и быстро выскочить наружу окончательно рухнула вместе с частью свода. Хуже того, в двери теперь, пожалуй, вообще невозможно было выйти. Зато вылезти в окно стало легче, потому что под ним образовалась небольшая насыпь из щебня. Но путь к окну пролегал совсем рядом с площадкой, где обезумевший аскет все ломал и ломал кости наверняка уже мертвой жертвы.

— Ну что ж, осталось только совершить жертвоприношение хома, и на этом для тебя все закончится! Ты отправишься прямиком на небо! — выкрикнул Безумное Облако, с губ которого летела пена.

Девушка жалась к колонне, чувствуя слабость в коленях. Изо рта человека, которого она давно уже считала мертвым, вылетело вдруг жуткое бормотание:

— Но ты не можешь предать огню мои вещи!

Несмотря на чудовищные раны, наркотическое питье Безумного Облака не позволяло настоятелю испытывать боль или страх. Он вообще вряд ли понимал, что происходит, но по-прежнему помнил, что несет ответственность за сокровище.

— Ты ничего не почувствуешь! Не бойся! Вперед, навстречу апсарам! Воображай, как ты полетишь к небесам! — бормотал Безумное Облако, вливая еще один глоток дурманящего напитка в горло Буддхабадры и снова поднимая его, чтобы закружить.

Один оборот, другой…

Несмотря на шок, Умара не смогла удержаться и стала считать обороты.

Затем безумец бросил тело на пол и достал кинжал, чтобы схватить рукоять обоими руками. Страшное лезвие сверкнуло над его головой.

— Саткармани! Саткармани! — в экстазе восклицал он точно в те мгновения, когда его руки вновь и вновь низвергались на грудь Буддхабадры.

Когда этот жестокий танец-обряд завершился, у ног тантриста лежало уже совершенно мертвое тело.

Умара этого не знала, но словом «Саткармани» именовались шесть магических действий: возбуждение и обездвиживание, сеяние вражды и умиротворение, убийство и врачевание. Они составляли основу тантрического ритуала крура, который обычно исполнялся символически, но на сей раз был разыгран вполне буквально.

Вскрыв кинжалом грудную клетку жертвы и откинув верхнюю часть, будто крышку коробки, Безумное Облако извлек оттуда кровавый комок — должно быть, сердце — и торжественно поднес к губам.

Умару замутило, но отвести глаз она не могла.

Покончив с жуткой трапезой, Безумное Облако завалился на спину и замер. Вскоре послышался непонятный хрип.

Девушка вытянула шею присмотреться и поняла, что убийца Буддхабадры, очевидно, просто храпит во сне. В три прыжка она преодолела открытое пространство, подобралась к окну, куда теперь в одно мгновение можно было забраться по груде камней, как по лестнице. Однако Умара медлила в опаске, что камни могут покатиться. Сначала эту груду следовало осторожно испытать на прочность.

Совсем рядом лежал ужасающий, растерзанный труп Буддхабадры. Остекленевшие глаза вперились в обрушенный свод.

Девушка содрогнулась.

Кровь стучала в висках; затаив дыхание, Умара прислушивалась к храпу убийцы — что, если проснется? Совсем неподалеку лежала кожаная сумка. Стоило сделать пару шагов и протянуть руку…

Храп прекратился. Умара замерла, вообразив, как сумасшедший открывает глаза и бросается на нее. Несколько мгновений она неподвижно смотрела на убийцу, опасаясь даже шевельнуться, но этот страшный человек вскоре опять захрапел.

Умара потянула сумку к себе за уголок. Из раскрытой горловины вдруг что-то выпало; в страхе, что предмет покатится по камням, девушка едва успела подхватить его и опешила — в ее руках оказалась красивая деревянная коробочка. Лихорадочно затолкав ее под широкий вышитый пояс, Умара на цыпочках стала отступать и решилась наконец шагнуть на щебень. Камни не катились. Тогда она кошкой взлетела по насыпи и перемахнула через подоконник. Когда после ее отчаянного рывка несколько мелких камешков все же запрыгали вниз, она уже со всех ног неслась прочь от пагоды.

Рыхлый горячий песок мешал бежать, но она, подстегиваемая ужасом, как будто не замечала этого. Над изломанной барханами линией пустынного горизонта загорались первые звезды. Только когда развалины были уже не видны и показались дома на окраине города, Умара, задыхаясь, замедлила бег.

С ног до головы ее покрывала белесая пыль, на левом колене появилась кровоточащая ссадина, подол надорван — наверное, зацепила, когда пролезала в окно. Спрятавшись в аркаде неподалеку от входа в родительскую усадьбу, девушка тщательно отряхнула одежду, замаскировала складками порванное место, кое-как уложила волосы и, словно простолюдинка, «умылась», послюнив ладонь.

Затем постаралась принять безмятежный вид и вошла в дом.

— Умара! Мы тебя ищем с самого утра! Ты меня с ума сведешь! — вскричала тучная Голеа, бросаясь к своей обожаемой подопечной.

— Ничего страшного не случилось, просто я гуляла и немножко заблудилась… А потом нашла дорогу, но решила сперва отдохнуть… под финиковыми пальмами… А потом я пошла… и пришла!

— К счастью, твой отец ничего не знает… Он сегодня уехал на охоту, по обыкновению на пару дней. Но если ты снова исчезнешь, я все ему расскажу, так и знай!

— Я цела и невредима, дорогая моя Голеа! Разве не это главное? — промурлыкала девушка, нежно обнимая воспитательницу.

Будучи дочерью важного духовного лица, Умара умела молчать, когда надо. Она с детства привыкла к множеству запретов. Например, ей строго воспрещалось произносить при иноверцах ритуальные формулы на сирийском языке, предназначенные для торжественных богослужений. Или обсуждать при посторонних, сколько же начал скрывается в Христе: одно или два. Второго взгляда, как известно, придерживались, в отличие от несториан, все прочие христиане, но рассуждать на эту тему и проповедовать язычникам дозволялось лишь тем, кто имеет сан… Нельзя было называть Деву Марию Богородицей, но только Христородицей, так как она, согласно несторианскому учению, родила не Бога, а человека… Умара привыкла следить за словами и молчать.

Вечером, оставшись одна в своей комнате, она извлекла на свет шкатулку, поставила рядом свечу и хорошенько рассмотрела сокровище. Судя по аромату, шкатулка была сандаловая. Блестящая, начищенная серебряная оправа и крошечный замок надежно защищали содержимое загадочной коробочки в форме сердца. Девушка поднесла ее к уху, встряхнула: там что-то слегка постукивало.

Она припомнила, что Безумное Облако положил шкатулку в сумку, не позаботившись запереть на ключ, только защелкнув. Механизм должен быть довольно простым: подойдет любой тонкий стержень, чтобы толкнуть язычок.

Подумать только — стать обладательницей загадочной драгоценности, связанной со смертью незнакомого человека… О своем приключении Умара могла поведать только Пыльной Мгле, своему тайному товарищу по запретным вылазкам и странствиям в городе и окрестностях. Ей не терпелось поскорее встретиться с ним — воспоминания о только что пережитом жгли изнутри. Однако мальчик наверняка ничего не знает о таинственной Драгоценности.

Умара стала готовиться ко сну, ведь было уже поздно: она еще успеет исследовать содержимое загадочной шкатулки, да и сделать это лучше при ярком дневном свете. Потом можно будет попробовать осторожно выведать у отца, что ему известно о происхождении этой вещи. Отец ведь так много знает…

Осталось только придумать подходящий повод для разговора.

А еще — найти какой-нибудь тайник понадежнее.

Затянутые на руках Пяти Защит путы резали кожу запястий.

Первая ночь в плену.

Слабым утешением служило лишь то, что дети мирно спали в корзине рядом, а Лапика лежала у его ног, вывалив язык и чутко шевеля ушами.

Все случилось мгновенно: Пять Защит и ма-ни-па внезапно оказались в окружении людей дикого вида, не успев даже осознать происходящего. Все случилось слишком быстро; несколько мгновений, и путники оказались в ловушке. Пять Защит прежде всего старался сберечь детей: закрыв корзину спиной, он постарался применить на практике годами наработанные боевые навыки. Но реальный бой оказался посложнее тренировочных: в конце концов кто-то подкрался сзади и оглушил его.

Несколько других разбойников, ловко орудуя веревочными петлями, повязали Лапику, которая всячески старалась не подпустить их к корзине с малышами. Убивать ее не стали: видимо, такая собака была немалой ценностью. Ма-ни-па мигом повалили на землю и связали, хотя тот не очень-то и сопротивлялся, сразу смекнув, что поделать все равно нечего.

Кудрявые шевелюры и бороды, необычные для здешних мест лица говорили о том, что шайка пришла откуда-то с запада. Путешественники, побывавшие в тех краях, называли их «равниной тысячи источников» и «страной голубей», рассказывая, что эти птицы в изобилии гнездятся прямо под крышами местных домов. Оттуда купцы привозили засахаренные персики и виноград, считавшиеся лакомством для детей и изнеженных наложниц, а также валяный шерстяной войлок — столь плотный, что из него мастерили легкие доспехи, защищавшие от стрел. Главарь не говорил ни по-китайски, ни по-тибетски. Толмачом служил юноша, сносно объяснявшийся на китайском языке. Он объяснил, что предводителя зовут Маджиб, он знатный человек из Персии, а Пять Защит и ма-ни-па теперь его пленники.

Судя по радости бородачей, бесцеремонно рывшихся в их скромных пожитках, дела у шайки обстояли не очень хорошо. Слова толмача это подтвердили:

— Господин Маджиб будет счастлив выручить за вас деньги. Мы уже месяц мерзнем в этих горах и питаемся только птицами, которых удается подстрелить! Все обнаруженные нами проходы засыпаны снегом. Вот вы наверняка знаете, куда направляетесь, так что теперь вы пойдете туда вместе с нами.

— Скажи своему Маджибу, что для нас большая честь познакомиться с ним, — мрачно отозвался Пять Защит. Он хотел было спросить, отчего же не взяли какого-нибудь проводника из местных жителей, но отвлекся, увидев, что копавшиеся в вещах разбойники сунулись наконец в корзину с младенцами. Те проснулись и начали недовольно попискивать. Здоровенные бородачи со смехом сгрудились вокруг и умиленно заагукали: каждый стремился придвинуться поближе, чтобы состроить малышам «козочку».

— Господин Маджиб спрашивает, эти мальчик и девочка — брат и сестра?

— Именно. Они близнецы, — неохотно ответил молодой монах, не понимая, откуда такой интерес к детям. Еще больше его смутило явное удовольствие, с каким Маджиб выслушал перевод ответа.

До наступления ночи они шли, связанные веревкой, словно рабы, со спутанными ногами, и именно им пришлось, несмотря на усталость, разводить огонь для всех. Толмач, выполнявший также обязанности стражника при пленниках, задремал. Наконец можно было переговорить друг с другом.

— Как думаешь, они нас убьют или нет? — прошептал ма-ни-па.

— Без нас они не смогут выбраться из страны Бод. Нужно как можно дольше быть им полезными. Вид этого Маджиба не внушает мне особого доверия… Ты оказался прав, ма-ни-па, ведь еще при первой нашей встрече ты пугал меня разбойниками! — вздохнул Пять Защит.

— Думаю, мы еще выберемся из этой переделки. Сегодня утром я молился Блаженному, чтобы он взял нас под свое божественное покровительство ради Драгоценности! — жизнерадостно заявил странствующий монах, обнажив в улыбке черные зубы.

Ему хотелось подбодрить молодого спутника. Поспешая вслед за Пятью Защитами, ма-ни-па вполголоса бормотал молитвы, взывая о том, чтобы Будда не дал парню свернуть на одну из бесчисленных ложных троп. К счастью, к исходу второго дня он заметил впереди, на фоне гигантского ледника, силуэт всадника на крупном жеребце.

Проснувшись накануне ночью, он вновь вспомнил о тех двоих, Безумном Облаке и Буддхабадре, и о неудачных обстоятельствах, лишивших их возможности получить «Сутру последовательности чистой пустоты». Диковатые, налитые кровью глаза адепта тантризма еще долго преследовали его в ночных кошмарах. Странствующему монаху мерещилось, что Безумное Облако склоняется над ним и шепчет на ухо: «В следующей жизни ты вернешься жалким тараканом!»

Ма-ни-па подозревал, что Безумное Облако — шаман. Странствующие буддистские монахи считали шаманов настоящим бедствием, поскольку те отбивали у них кусок хлеба, задешево, порой даже даром, исполняя древние обряды, распространившиеся среди местного населения задолго до появления буддизма. Обычно ма-ни-па обходил стороной те места, где властвовали шаманы. Многие считали их волшебниками, общавшимися с богами; люди рассказывали, что те могут взбираться на небо по веревке, как по дереву, чтобы выведать у богов всякие тайны. Говорили еще, будто шаманы способны обеспечить человеку перерождение в шкуре дикого зверя или обезьяны.

Догнав Пять Защит, ма-ни-па с огромным облегчением убедился, что злое влияние Безумного Облака не причинило вреда бесценным детям, однако избавиться от кошмаров не удавалось.

Пять Защит был удивлен, вновь завидев странствующего монаха.

— Ты не узнаешь меня? Я вернулся, чтобы помочь! — вскричал ма-ни-па.

Но Пять Защит не очень-то обрадовался. Отвернувшись, он двинулся вдоль ледяной белой стены, ступив на узкую тропу, с одной стороны которой уходила вниз прорезавшая хребет глубокая пропасть. Дно ее терялось в сумраке.

— Подожди меня, Пять Защит! Осторожнее на льду! Эта тропа очень опасна! — выдохнул странствующий монах, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

И горы будто вознамерились подтвердить его правоту: в тот же миг сверху посыпалось крошево изо льда и смерзшегося снега, твердого, как камень. Ма-ни-па попытался увернуться и едва не рухнул в пропасть, потому что смотрел не под ноги, а на всадника впереди, но Пять Защит успел схватить его за шиворот тулупа из толстой шкуры яка. Потеряв опору под ногами, ма-ни-па издал пронзительный вопль ужаса, и поток ледяной трухи со склона превратился в настоящую небольшую лавину, только чудом миновавшую двух путников, в страхе прижавшихся к коню.

— Что ты делаешь здесь, о ма-ни-па? Я думал, ты уже далеко! — пробормотал Пять Защит, едва приходя в себя после чудесного спасения.

— Ты сохранил мне жизнь! Не встреть я тебя, и навеки остался бы в ледяной могиле…

— Говорят, лед прекрасно сохраняет плоть, — усмехнулся ученик Безупречной Пустоты.

— Предпочитаю сохранить жизнь.

— Ты не ответил! Что ты здесь делаешь?

— Думал, идти вдвоем безопаснее. Дороги здесь трудны и запутанны. Святые дети могут угодить в неприятности, а я хорошо знаю здешние тропы.

— Ну что ж, если хочешь идти вдвоем, будешь помогать мне с детьми. Бедняга Прямо Вперед должен иногда отдыхать от груза, а на узкой и скользкой тропе оставлять корзину на его спине рискованно, нужно нести ее в руках, — ответил молодой монах, присматриваясь к ма-ни-па и пытаясь понять, что заставило того вернуться после нескольких дней отсутствия.

— Ты оказываешь мне честь, принимая в попутчики. Но ты не пожалеешь, клянусь! Ма-ни-па способны десять тысяч раз подряд произнести священную мантру «Ом! Мани падме хум!» — чтобы достичь этого, им приходится вынести немало испытаний… Короче, я готов следовать за тобой, нести корзину, помогать во всем, — заторопился странствующий монах. — Я прямиком из монастыря Самье, где мне поручили следовать за тобой и помогать по необходимости.

— Ты разговаривал с ламой сТодом Джинго?

— По большей части с настоятелем, достопочтенным Рамае сГампо. Именно он приказал мне догнать тебя и позаботиться о Небесных Близнецах!

— Выходит, ты хорошо знаешь всех в этом монастыре. Часто там бываешь? — продолжил Пять Защит расспросы, когда они снова тронулись в путь.

— Верно, я уже раза три-четыре посещал монастырь. В первый раз — чтобы практиковаться в ритуале воскурения бсан.

— Впервые слышу о таком!

— Он состоит в сжигании перед статуей милостивого бодхисатвы Авалокитешвары сухих веток можжевельника, которые положено срезать левой рукой, ближайшей к сердцу. Раз в год, в начале весны, все ма-ни-па собираются в Самье для проведения церемонии «полета на веревке»: мы карабкаемся по ней вверх, словно обезьяны. Веревка сплетена из кожаных ремней, длиной она около одного чань[28] и называется му, или «лестница на небо»: ее подвешивают к самому высокому куполу монастыря. Ма-ни-па должен смотреть только вверх, коснуться грудью деревянной балки в конце пути, а потом спуститься как можно быстрее — словно ласточка, «летящая к поверхности озера», как говорят поэты…

— Однако в Самье весьма необычно проводят время! — весело заметил Пять Защит.

— Это еще не все. Пятнадцатого числа первой луны монахи, обитающие в Самье, строят многоэтажные помосты, на которых развешивают множество фонарей. Затем они ставят там фигурки из муки, замешанные на молоке яка, которые представляют знаменитых персонажей, драконов, птиц и разных четвероногих. В какие только цвета они не раскрашены! — добавил ма-ни-па, довольный интересом своего слушателя.

— Да у тебя, оказывается, множество талантов!

— Я пока не видел Льва Снегов… но, возможно, все еще впереди! Говорят, что Белый Лев, божественное животное, изображенное на наших священных знаменах, десять лет назад явился в Самье! А еще надеюсь однажды встретить белоснежную, подобно молоку и ледникам наших гор, львицу с бирюзовой гривой. Я часто слышал, что два мистических зверя страны Бод приносят удачу тем, кто умеет их вызывать!

— Нам бы это не помешало, как думаешь?

— Чтобы сохранить Небесных Близнецов в долгом пути, потребно покровительство всех добрых сил!

Его жизнелюбие и откровенность сломали лед в отношениях с молодым махаянистом — Пять Защит немного расслабился и даже начал радоваться появлению товарища по путешествию, предложившему помощь в заботе о малышах. Ма-ни-па почувствовал эту перемену и возликовал. Надежный и полезный спутник, он первым поднимался утром и последним ложился спать, позаботившись о костре и согрев воду, чтобы умыть детей. Прекрасно разбиравшийся в горных растениях, он время от времени сходил с тропы, чтобы собрать редкие лечебные травы, а также яйца фазанов — это неожиданное лакомство, о доступности которого Пять Защит и не подозревал, радовало их куда больше, чем жир яка или сушеная черника.

Ма-ни-па не только рассказывал сам, но и расспрашивал спутника о тонкостях буддийского учения, — о Малой и Большой Колесницах. Чтобы разговорить юношу, он даже слегка польстил ему:

— Мои познания в учении Хинаяны неглубоки… Я слышал, что ему обучают только очень образованных монахов. Это правда, Пять Защит?

И молодой монах, шагая по дорогам страны Бод и глядя на головокружительные вершины гор, рассказывал ему о трансцендентальной медитации, подчеркивая особую строгость учения Малой Колесницы, а также и о других различиях Хинаяны и Махаяны.

— Ты позволишь мне доставить божественных детей в Лоян? — как-то спросил ма-ни-па. — Пять Защит, это стало моей главной целью! Даже ты не желаешь этого больше моего!

На следующий день они беседовали о той части Шелкового пути, которая должна была привести их в Лоян.

— Там обмениваются всем: товарами, книгами, идеями, верованиями. Там полно рынков и храмов, и не только буддийских, — объяснял Пять Защит.

— И каких же еще?

— В некоторых храмах почитают единственного Бога, которого зовут Христос. В других — пророка Мани, в теле которого, как говорят его почитатели, возродился этот самый Христос.

— Его почитают как ламу или бодхисатву?

— По словам моего учителя Безупречной Пустоты, Христос вернется, приняв одну из форм милостивого бодхисатвы Авалокитешвары, и позаботится о достойных этого душах.

— Ом! Никогда подобного не слышал!

— Один забавный монах, носивший нагрудный крест, рассказывал мне о жизни Христа: Иисус, как его тоже называют, был распят, его руки и ноги прибили к доскам! Более того, — продолжал Пять Защит, — монах уверял, что мученика осудили на такую казнь! Не то что, например, индийские йоги, которые добровольно занимаются самоистязанием.

Ма-ни-па с жаром возразил:

— Такого не вынес бы даже индийский йог! Хотя как-то раз, неподалеку от Лхасы, я видел, как индийский аскет пронзает свою плоть саблей и пьет приправленный порохом напиток.

— Безумие! К счастью, Гаутама учил своих последователей бессмысленности умерщвления плоти…

— Золотые слова! Того аскета звали Красное Облако. У него были длинные волосы, свисавшие на лицо. Он залпом выпил пороху из большого бронзового кубка. Потом все мускулы его тела словно окаменели, и он стал совершенно нечувствителен! Уверяю тебя! Аскет сел в позу лотоса, достал кинжал и, словно сумасшедший, стал тыкать им себе в живот! Я видел кровь на его коже, словно красные знаки на странице книги!

— Какой ужас! — громко ахнул Пять Защит, заставив Лапику недовольно заворчать.

— Мне говорили, что тот аскет, Красное Облако, мог вывести кинжалом слово «тантра» на своем животе, но кровь при этом не текла, а сразу свертывалась и контуры букв читались совершенно ясно!

Пять Защит решил сделать очередную остановку, чтобы Лапика могла покормить детей (те уже начинали голодно попискивать), но ма-ни-па и на привале не умолкал, поглощенный яркими воспоминаниями:

— Говорят, индийские йоги умеют так заговаривать боль, что ничего не чувствуют. Они знают, как остановить кровь, даже если раны глубокие… Их сила духа не имеет себе равных! Никогда не забуду аскета, у которого тело отвердело, как доска, прежде чем он вдруг приподнялся над землей! Он даже не касался травы! Можно было поводить рукой и убедиться, что он ни на что не опирается!

После недели совместного путешествия эти двое привыкли друг к другу и смогли расслабиться. Ма-ни-па был искренне рад, что не ослушался Рамае сГампо, а Пять Защит тайком благодарил Будду за приятную компанию.

Нападение разбойников разрушило эту идиллию, но постепенно присутствие духа возвращалось к ним. На первой стоянке Пять Защит воспользовался паузой, чтобы подманить собаку, державшуюся теперь в отдалении от людей, чтобы погладить и успокоить ее. Вечером главарь шайки приказал разбить лагерь прямо у дороги, на голых скалах, возвышавшихся над головокружительной пропастью.

— Пять Защит, я не все тебе рассказал, — драматически прошептал ма-ни-па, когда снова представилась возможность поговорить наедине. Нерешительно помолчав, он продолжил: — Когда мы встретились впервые, я шел в Самье по поручению двух людей, чтобы забрать в монастыре очень ценную рукопись.

— Кто были те люди?

— Два индийских духовных лица. Один назвался Буддхабадрой, сказал, что он монах Малой Колесницы. Имя второго — Безумное Облако. Такие жуткие красные глаза!

— Его зовут почти как того йога, что протыкал себя ножом, — удивленно заметил Пять Защит.

— Вообрази, я только сейчас обратил на это внимание! Ведь они и внешностью схожи!

— И что ты делал в Самье?

— Когда я туда прибыл, выяснилось, что свитка там больше нет.

— А как он называется?

— Там очень длинное, сложное название, что-то про «чистую пустоту».

— И что было дальше?

— Достопочтенный настоятель Рамае сГампо узнал, что я встретил тебя на дороге, и велел мне догнать и сопровождать тебя во имя улучшения моей кармы!

— Ты помогаешь мне, творя благие дела? Как мило!

— Именно так, — серьезно ответил ма-ни-па.

— Я польщен.

— Это честь для меня.

— Давай прекратим этот обмен любезностями, дорогой ма-ни-па! — резко произнес юноша.

— Теперь тебе известно все, о Пять Защит. Все как есть!

— Ну что ж. Тот свиток, за которым тебя послали, у меня. Именно за ним отправил меня в Самье мой наставник Безупречная Пустота, ибо это его рукопись. — Пять Защит тоже решился на откровенность и указал странствующему монаху на длинный футляр, по-прежнему притороченный к седлу.

Они помолчали, глядя в огонь. Вдруг молодой махаянист припомнил, что у него остался еще не заданный вопрос:

— Ты упоминал некую Драгоценность. Что это такое?

— Это сильное средство, которое может помочь в беде, меня научил взывать к нему Рамае сГампо, настоятель монастыря Самье. Он называл его Драгоценностью или Наивысшей Драгоценностью…

— И что она собой представляет?

— Позволь не пытаться объяснять то, что я и сам плохо понял. Я запомнил лишь, какие молитвы положено произносить, обращаясь к Драгоценности.

— Сплошные загадки… Ну что же, молись ей — вдруг поможет?

— Хорошо, а еще я буду взывать к Блаженному о нашем освобождении! Доброй тебе ночи! Ом!

— Ма-ни-па, ты уже стал для меня даром Блаженного. Без тебя с двумя младенцами на руках уж и не знаю, как я справился бы с дорогой, особенно теперь! Не сомневаюсь, мы найдем выход. — Голос Пяти Защит был спокойным и уверенным, хотя душу его терзала тревога.

— Несмотря на разбойников, воров и всю путаницу церквей и причудливых культов, о которых ты мне рассказывал, Шелковый путь не внушает мне страха, пока мы движемся по нему, оберегая величайшую ценность из всех, какие мне доводилось встречать. А кроме того, мы всегда сможем поддержать друг друга! Ом!

Совсем стемнело, огонь почти угас.

Сломленный усталостью, Пять Защит заснул наконец в ночном холоде, спиной прижимаясь к ма-ни-па и рукой обнимая бесценную корзину. Он перестал гадать о непонятных намерениях разбойников, о неопределенном будущем: юношу радовало уже и то, что, несмотря на злоключения, он обрел настоящего друга.

Кинжал Закона, первый помощник Буддхабадры, уже не первую ночь проводил без сна на своем узком монашеском ложе. Он потратил немало сил, чтобы утешить монахов и послушников, сокрушавшихся об исчезновении несравненного настоятеля. Тревога постепенно охватывала монастырь. Кое-кто из братьев так настойчиво сеял беспокойство, что в конце концов в голову людям стали приходить самые мрачные мысли о судьбе Буддхабадры.

— Он не вернется с Крыши мира! Наш достопочтенный настоятель Буддхабадра теперь так близок к нирване, он почти как Будда, он уже достиг бесконечной милости Блаженного, а нам остается лишь хранить веру! — говорили они друг другу, обливаясь слезами.

Деятельный монах с прекрасным именем Жемчужина Учения, которого сам настоятель ставил на второе место после Кинжала Закона, воспользовался случаем нанести удар сопернику и перехватить у того инициативу, распространяя горестные слухи. В свою очередь, первый помощник упрямо твердил, что Буддхабадра просто-напросто задерживается в пути, чем мало-помалу восстановил в обители порядок. Однако день за днем проходили в томительном ожидании новостей, и ему самому все труднее было сохранять невозмутимость. Ведь миновало уже три недели с момента возвращения погонщика. Что сталось с Буддхабадрой? Он ранен? Мертв? Свалился в пропасть? Лежит беспомощный где-нибудь на постоялом дворе? Его пленили разбойники?

Надежда все же сохранялась: настоятель считался отличным ходоком, он не раз бывал в Стране Снегов. Кинжал Закона снова и снова расспрашивал погонщика обо всем, что предшествовало его расставанию с настоятелем, но тот повторял лишь одно: Буддхабадра велел ему найти постоялый двор и ждать его там. Тот поступил согласно распоряжению, но ожидание затянулось.

— Горы поглотили священного слона! Снежная буря поглотила настоятеля Буддхабадру! Я заслуживаю сурового наказания! — уныло твердил погонщик, вместо того чтобы припомнить какие-нибудь новые подробности. Угнетенный потерей животного, он бормотал «Поглотили!», словно горы обернулись чудовищем с разверстой пастью и сжевали добычу. Кинжал Закона пытался хотя бы примерно определить направление, в котором мог уйти настоятель. Но увы, первый помощник совсем не знал Тибета, а погонщик мало что мог объяснить.

Для монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре утрата белого слона с розоватыми ушами и красными глазами, вызывавшего священный трепет и восхищение у всех, кто впервые видел гигантского альбиноса, могла оказаться настоящей катастрофой — не меньшей, чем исчезновение достопочтенного настоятеля. Белые слоны были животными по-настоящему редкими и дорогими. Лишь немногие из них достигали взрослого возраста. Но только таким животным доверяли нести священные реликвии. Монастырь Единственной Дхармы обладал еще двумя слонами-альбиносами, однако старший из них еще не достиг десяти лет и не мог нести тяжелую башню с реликварием внутри. Случившееся предвещало самые мрачные перспективы… Вскоре предстояло Большое паломничество, которое устраивается раз в пять лет и длится по двенадцать месяцев. Именно это событие превращало монастырь Единственной Дхармы в центр индийского буддизма. Толпы паломников со всего севера Индии стремились сюда с единственной целью — увидеть маленький золотой реликварий в форме пирамиды, содержавший прославленное сокровище. В промежутке между паломничествами глаза Будды хранились с максимальными предосторожностями — замурованными в нише, на вершине гигантской ступы. И что теперь? Не будет ни слона, ни шествия?

Святой год… в это время миллионы паломников несут в монастырь Единственной Дхармы подношения, накопленные за предыдущие пять лет. Эти паломники, зачастую совсем бедные люди, экономили на самом необходимом, чтобы улучшить свою карму. Их разочарование будет равно силе веры, что привела их в далекие горы, и все эти тысячи мужчин, женщин и детей поймут лишь одно: их лишают священного ритуала! Страшно подумать, во что это может вылиться…

А потом… Потом по всей Индии пойдет молва, что монастырь Единственной Дхармы не смог провести Большое паломничество к реликварию Канишки! Утратив сон, Кинжал Закона живо представлял себе ужасные последствия. Он уже видел, как на глазах тает число монахов, как приходит в упадок славный монастырь!

Обливаясь потом, ворочаясь с боку на бок на узком ложе, Кинжал Закона мечтал лишь об одном: чтобы явился Буддхабадра и навел порядок. Отправляясь в Страну Снегов, Буддхабадра заверил его, что странствия не продлятся дольше пяти лунных месяцев. В крайнем случае шести.

Вдруг Кинжал Закона содрогнулся. Малое паломничество!

Как он мог забыть о нем, сосредоточившись на Большом паломничестве и Святом годе!

Кинжал Закона зажег свечу и быстро просмотрел календарь. В самом деле: до Малого Паломничества осталось менее месяца! В отличие от Большого, которое проводилось раз в пять лет и вне стен монастыря, Малое совершалось внутри обители в начале каждой весны. В течение трех дней белый слон — и только он! — выходил вслед за проводившими церемонию монахами украшенный огромным плюмажем, ступая по гигантскому и очень дорогому шерстяному ковру, а за ним все собравшиеся шли к главному храму монастыря Единственной Дхармы, где находилась маленькая сандаловая шкатулка в форме сердца. Внутри хранилась Святая Ресница Будды.

Через пятнадцать дней первые паломники явятся для участия в празднике, который должен продлиться три дня и три ночи. Вокруг монастыря раскинется множество шатров. На окрестных холмах вырастет целая деревня! Кинжал Закона должен был действовать, причем как можно быстрее! Ведь именно он теперь отвечал за организацию церемоний.

Сидя на краю кровати, он принял позу лотоса, чтобы сосредоточиться и избавиться от страха и тревоги. Через несколько мгновений он почувствовал, как его тело и дух приходят в равновесие, а на ум начинает приходить решение. Если кое-что предпринять, то можно провести Малое паломничество, а потом и Большое!

Надо начать с того, чтобы подыскать предлог и объяснить отсутствие белого слона. Короче говоря, придумать новый ритуал, способный увлечь толпу; сделать так, чтобы людей не потрясли перемены, отвлечь их чем-то другим. Кинжал Закона решил, что сам понесет реликвию, маленькую сандаловую шкатулку. Таким образом, вместо торжественного выхода слона паломники увидят реликварий вблизи, и это может произвести должное впечатление…

Облаченный в торжественные одеяния — широкие церемониальные шаровары и алый жилет, — с тяжелыми золотыми браслетами на запястьях и щиколотках, с подведенными глазами и нарумяненными скулами, с украшенной изумрудами тиарой на голове, он будет выглядеть весьма впечатляюще, не так ли?

Достаточно будет благоговения верующих, чтобы уверовать в предложенную версию: белый слон отправился в Страну Снегов, допустим, чтобы еще больше отбелить свою кожу. Отсутствие Буддхабадры, сопровождающего священное животное в путешествии по высоким горам, столь близким к нирване, означает, что настоятель надолго оставил зло мира во имя совершенствования души, поручив своему первому помощнику провести церемонию.

С другой стороны, Кинжал Закона живо представлял себе бурные возражения Жемчужины Учения, который непременно начнет настраивать монахов против любого его решения, тем более столь противоречащего традиции. Но надо будет настоять на своем!

С этой мыслью он вернулся в постель.

Беспокойство не отступало, не давало уснуть. Ему захотелось сейчас же достать сандаловое сердце из хранилища в келье достопочтенного настоятеля монастыря Единственной Дхармы! Иначе он не сомкнет глаз до самого утра… Прежде чем выйти из кельи, ученик Буддхабадры осторожно высунулся в коридор: никого.

Дверь в келью настоятеля, служившую и спальней, и кабинетом, никогда не запиралась, так что Кинжал Закона беспрепятственно вошел в нее. Он узнал привычный аромат смеси благовоний и мирры, которую возжигал Буддхабадра в маленькой бронзовой курильнице во время молитв и медитаций. Не теряя времени, первый помощник подошел к шкафу-хранилищу — массивному и угрюмому, как старый слон, занимавшему значительную часть стены. Небольшой бронзовый ключ никак не мог попасть в замочную скважину в виде раскрывшей капюшон кобры-нага. Он нажал посильнее, и замок покорился. Гигантские створки шкафа распахнулись.

Шкатулки не было.

Окаменев от изумления, Кинжал Закона чувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он только теперь осознал, что Буддхабадра удалился в Страну Снегов, захватив с собой Святую Ресницу Будды…

На следующее утро, после короткого и тревожного сна, Кинжал Закона принял решение: он должен срочно выехать, взяв с собой погонщика, на поиски белого слона и самого Буддхабадры. Что касается Малого паломничества, единственный способ избежать неистовства толпы — спешно заказать у мастера в Пешаваре копию шкатулки в форме сердца. В нее можно будет подложить потом собственную ресницу. Это, конечно, скверный поступок, но разве у него есть выбор? Впрочем, следовало помнить и о том, что Жемчужина Учения тратит много сил на слежку и выведывание всего, что поможет ему очернить соперника. Если ему удастся представить первого помощника святотатцем, изготовившим фальшивую реликвию…

После полудня Кинжал Закона поспешил в Пешавар, в квартал мастеров, работавших по дереву. Усыпанные опилками узкие улочки были загромождены штабелями досок или брусьев, вокруг которых суетились вооруженные инструментами мужчины всех возрастов.

— Сколько времени нужно, чтобы вырезать ларец в виде сердечка величиной с мою ладонь? — поинтересовался Кинжал Закона у старого ремесленника, продававшего сандаловые шкатулки для благовоний.

— А сколько ты готов заплатить?

— Цена не имеет значения.

— О, в таком случае, добрый господин, вы получите заказ завтра к вечеру.

— Дерево необходимо состарить, — предупредил Кинжал Закона, прежде чем уйти.

Назавтра он поставил в шкаф Буддхабадры точную копию утраченной шкатулки, изготовленную умелым мастером. Внутри уже лежала ресница. После чего поспешил к Жемчужине Учения, чтобы объявить о своем намерении уйти на поиски настоятеля и чудесного белого слона.

— А как же Малое паломничество? Кто организует его? — оживился соперник.

— Думаю, мы успеем вернуться к тому времени. Если же нет, пусть реликвию Святой Ресницы вынесет на обозрение паломникам кто-то из монахов. Сам знаешь, в этом случае присутствие священного слона не обязательно! — решительно ответил Кинжал Закона и поспешил расстаться с неприятным собеседником.

На рассвете погонщик еще спал, так что пришлось потрясти его за плечо, чтобы разбудить.

— Вставай! Мы отправляемся в Страну Снегов на поиски белого слона, о котором ты заботился прежде! Пойдем той же тропой, которой ты возвращался!

— Но ведь это очень опасно — сейчас время лавин!

— И ты допустишь, чтобы вверенное твоей заботе животное замерзло насмерть?

— Мы сами там пропадем! — заохал погонщик, торопливо собирая вещи.

— Ты должен радоваться каждому шансу отыскать священного слона, потерянного среди снегов! — отрезал первый помощник настоятеля.

Едва погонщик собрал котомку, Кинжал Закона бесцеремонно потащил его в сторону слоновьего хлева. Так назвать это здание, впрочем, не повернулся бы язык: высоченные ворота позволяли толстокожим великанам легко входить и выходить даже с паланкином на спине. В просторном дворе перед воротами особо усердные послушники уже приступили к утренним упражнениям по технике дыхания и телесной гибкости. Грумы чистили и кормили животных, прежде чем вести их на переноску бревен, каменных блоков и других тяжелых грузов.

Кинжал Закона указал на одного из самых молодых животных, уже достигшего изрядного роста, но сохранявшего почти детскую живость и подвижность.

— Со всем почтением к первому помощнику, должен сказать, что Синг-Синг очень ненадежное животное! Он иногда впадает в ярость… — нерешительно проговорил один из слуг, подававших корм слонам.

— У этого слона маленькие ноги, он сможет ступать по узкой тропе и легко пройдет через тесное ущелье. Это… для Малого паломничества… чтобы… доставить благовония. Через два дня я вернусь! — уверенно сказал Кинжал Закона.

— Синг-Синга пора показать лекарю. Недавно он оцарапал спину и страшно взбесился, едва не упал в пропасть! — вмешался в разговор чей-то резкий голос.

Кинжал Закона обернулся.

Это был отвечавший за содержание слонов монах по имени Корзина Подношений, один из самых сварливых обитателей монастыря.

— Малое паломничество начинается меньше чем через неделю, а у нас нет и половины необходимого количества! Знаешь ли ты, каковы будут убытки монастыря, если нам не хватит благовоний и свечей для продажи паломникам? — с вызовом ответил Кинжал Закона.

Синг-Синг спокойно позволил надеть на себя упряжь: погонщик действовал умело, животное доверяло ему. Это несколько приободрило Кинжала Закона.

Когда они покидали Пешавар, первые лучи восходящего солнца озарили мягким розовым светом заснеженные вершины гор; оба путника ехали на слоне: погонщик на шее животного, а монах — в палатке на спине.

— Мы должны следовать теми же ущельями и тропами, которые выбирал Буддхабадра, когда вы путешествовали со священным слоном.

— Я помню их все до последней скалы, не сомневайтесь! — заверил погонщик.

— Сначала идем на постоялый двор, а там ты укажешь место, где в последний раз видел белого слона. — Хотя Кинжал Закона говорил уверенно, он догадывался, что поиски будут трудными и вряд ли завершатся быстро.

Когда они миновали ущелье Шибар и вышли к горам Баниан, его несколько утешил открывшийся вид на две гигантские статуи Будды. Ярко раскрашенные улыбающиеся лица безмятежно взирали на путников с высоты. Поодаль еще сохранились остатки разобранных лесов, на которых некогда трудились скульпторы и живописцы.

По извилистым обледеневшим тропам, пересекавшим плато Памира, бедный молодой слон Синг-Синг шел с явным трудом. Облегчая ему задачу, погонщик освободил передние ноги животного, обычно соединенные тяжелой бронзовой цепью. Без особого результата.

Вблизи тропы не росло ничего, кроме редких колючих кустов и жестких остролистных трав, в ожидании скудного тепла выпускавших, прямо посреди льда и снега, разноцветные бутоны. Дорога продолжала подниматься и вскоре достигла высоты, где человеку, не привычному к восхождениям, трудно дышать; Кинжал Закона ощутил первые симптомы горной болезни. Остановка в Кашгаре показалась ему благословенной передышкой.

Большой торговый город на Шелковом пути, Кашгар был точкой, где сходились Восток и Запад. Город стоял среди щедро залитых солнцем садов и виноградников, окруженный стеной из сырцового кирпича, служившей некоторым подобием крепости. Впрочем, защищен он был не слишком хорошо: местное население составляли уйгуры — народ кочевой, конный, не видевший большого толка в крепостных укреплениях, да и в городах вообще; в самом же Кашгаре жили торговцы — не те люди, чтобы упорно отстаивать стены города с оружием в руках. Их устроит любая власть, которая не станет чинить помех торговле. Несколько лет тому назад город (китайцы называли его Каши) захватила империя Тан, вознамерившаяся укрепить свое влияние в окрестных селениях. Когда же это произошло, сильно разобщенные между собой уйгуры с готовностью потянулись на императорскую службу. Империя была крайне заинтересована в хорошей коннице. В самом Китае испокон веков не очень хорошо обстояло дело с лошадьми, и именно уйгуры составляли теперь ударные отряды императорской кавалерии, а их коней прозвали драконами.

На постоялом дворе на окраине Кашгара обнаружилась большая конюшня, в которую поместили усталого Синг-Синга. Кинжал Закона и погонщик тоже получили возможность передохнуть. За три дня они выспались, отогрелись, досыта наелись лапши с пряной бараниной — любимым блюдом уйгуров — и напились горячего мятного чая.

Когда они двинулись дальше в горы, накопленного тепла хватило на несколько дней, и мороз уже не казался столь свирепым, хотя ледяной ветер обжигал лица. Выбирая дорогу, погонщик ориентировался по приметам, даже если многие участки засыпало снегом.

Однако по мере подъема Синг-Синг все больше хирел, проявляя признаки страха и нервозности. Все чаще погонщик бывал вынужден пускать в ход острую палку, заставляя слона идти вперед. Слону не хватало пищи, изрядный запас овса таял день ото дня. Необходимо было пополнить его рацион травой и кореньями, а это означало остановки для поиска провианта под слоем снега.

Через три недели изнурительного перехода путники наконец добрались до того злосчастного постоялого двора, где погонщик тщетно ждал Буддхабадру. Кинжал Закона вознамерился первым делом заказать для слона большой котел заправленной крупами овощной похлебки.

Постоялый двор был хорошо приспособлен к местным условиям: окна-бойницы, крепкие, тщательно запертые ворота. Владелец изумился, увидев необычных гостей.

— Для слона — ходить назад, — объяснил он на ломаном индийском, тыча пальцем в направлении заднего двора и конюшен.

— Погонщику можно спать там же? — спросил Кинжал Закона.

— Может. Сено много. Слон четыре стойла есть, место есть! Вам комната брать, если много деньги, — быстро совладал с удивлением хозяин.

— Хорошо. Его лучше бы держать отдельно от лошадей. Слон может быть опасен, если его напугать.

— Опасен? Три лошади стоят! Он не делать им плохое!

— Погонщик останется с животным, он проследит, — решительно отрезал Кинжал Закона и протянул хозяину две серебряные монеты.

На следующее утро первый помощник настоятеля, несколько посвежевший и отдохнувший, окликнул погонщика, чья скорбная физиономия мелькнула в проеме ворот конюшни:

— Синг-Синг хорошо провел эту ночь?

Произнося вопрос, Кинжал Закона уже знал, что далеко не все в порядке.

— Слон так и не уснул, всю ночь плакал. Синг-Синг болен, у него кровь идет из передних ног! — горестно поведал погонщик, искренне любивший своих толстокожих подопечных.

Кинжал Закона поспешил внутрь конюшни.

Слон лежал на соломе. На подошвах передних ног у него образовались трещины — видимо, от мороза. Завидев знакомые лица, бедняга попытался встать, но гулко застонал от боли и рухнул обратно на подстилку, мотнув тяжелой головой. Соломенная труха разлетелась по сторонам.

— Нужна мазь для лечения ран! Иначе слон не оправится, — сокрушенно бормотал погонщик.

На постоялом дворе не оказалось ничего подобного.

Запасшись терпением, Кинжал Закона расспросил хозяина постоялого двора, пытаясь вызнать что-то полезное, но тот лишь твердил, что в окрестностях нет и не может быть снадобий для больных слонов.

— Ну хоть какую-то мазь можно достать? Лечат же здесь быков? Людей, в конце концов?

Ответ не слишком обнадеживал. Любое лекарство можно было купить лишь в оазисе Хотан. Для этого следовало спуститься по северным склонам, миновать один из отрогов Гималаев и пройти некоторое расстояние по пустыне. В деревне есть шаман, но до него десять дней пути. Он лечит яков и цзо, но едва ли хоть раз в жизни видел слона.

Всем путешественникам и купцам, даже самого сомнительного вида, Кинжал Закона задавал один и тот же вопрос, постепенно теряя время и надежду:

— Вы не видели на пути белого слона, мертвого или живого? А рядом с ним — очень смуглого монаха с серебряными кольцами в ушах?

И слышал все тот же удручающий ответ: «Нет, не видели!»

Однажды ясным утром, когда Кинжал Закона окончательно утратил надежду что-либо разузнать, погонщик принес добрую весть: слон идет на поправку. Синг-Синг смог, прихрамывая, пройтись, не проявляя явного беспокойства.

— Когда Синг-Синг перестанет хромать, мы сможем идти дальше! — обрадовался Кинжал Закона. — Выступим через несколько дней!

— Он все еще болен, — возразил погонщик.

Раздраженный его упрямством, первый помощник Буддхабадры не сдержался и даже ударил непокорного слугу. Но тот, хоть и бормотал извинения, твердо стоял на своем; приглядевшись к ногам слона, Кинжал Закона вынужден был согласиться. Нескольких дней явно недостаточно. Им могло не хватить денег на фураж, который хозяин постоялого двора сбывал втридорога. Положение представлялось безвыходным.

Даже ранним утром улица Ночных Птиц была запружена людьми, повозками и носилками, однако Немой беспрепятственно двигался сквозь толпу. Словно мощный корабль, он рассекал волны людского моря, на голову возвышаясь над остальными прохожими. В Чанъане его хорошо знали. О доверенном лице императрицы ходили по городу самые жуткие слухи. Обстоятельства, позволившие У-хоу взять себе на службу грозного пленника, уже обросли легендами. Люди шептали, что именно он умертвил госпожу Ван, прежнюю супругу императора Гао-цзуна. А для торговцев шелком, державших лавки на улице Ночных Птиц, его появление предвещало неприятности особого рода…

Когда Ярко-Красный увидел гиганта на пороге своей лавки, торговец едва мог изобразить жалкое подобие улыбки, всячески делая вид, что не удивлен, не испуган, а просто любезен, как с обычным клиентом.

По стенам тянулись полки из дорогих пород дерева, на которых накануне вечером Нефритовая Луна, как обычно, аккуратно разложила рулоны шелка по цветам, как в радуге, с тончайшими переходами от оттенка к оттенку.

Как и каждое утро, сегодня купец освятил всю лавку от пола и до потолка, произнося освященные временем буддийские, даосские и конфуцианские изречения — на всякий случай! — в помощь торговле; нелишне было и развернуть шелковый флажок с начертанным на нем иероглифом фу, «процветание». Затем Ярко-Красный возжег щепотку благовоний: уловив аромат, вошедшие в лавку сразу поймут, что им здесь оказывают уважение. Дождавшись первого солидного посетителя, купец чинно провел его взглянуть на товар.

— Мой отец просил передать, что телохранитель императрицы У идет сюда с инспекцией! Он обходит все лавки вдоль по улице Ночных Птиц! — выкрикнул мальчик, с разбегу чуть не своротив поднос с чаем и чашками, который купец поставил перед покупателем.

— Он уже был у вас?

— Нам хватило времени все прибрать! Отец велел передать, что Немой ведет себя, как ищейка, как настоящий инспектор! Проверяет печать на каждом рулоне.

— Поблагодари отца от моего имени! — вздохнул Ярко-Красный, и мальчик кинулся прочь из лавки.

Купец поспешно спровадил клиента и вскочил на табурет, чтобы достать с верхней полки кипу алых рулонов шелка. Сердце бешено колотилось, когда он дрожащими руками прятал все это добро под стол, который тут же застелил скатертью до пола, а потом перенес на него поднос с чашками и остатками чая. Как раз в тот момент, когда Ярко-Красный с облегчением перевел дух, проем двери загородила мощная фигура.

Купец выступил навстречу посетителю, поклонился, стараясь скрыть дрожь в коленях, и вежливо предложил чаю. Человек без языка жестом отверг угощение и сразу приступил к дотошному осмотру полок. Немой разворачивал каждый рулон, проверяя, имеется ли на них государственная печать Министерства шелка. Маленькая круглая печать дополнялась номерным значком, удостоверяющим, что товар проверен, с указанием шелкового двора, изготовившего ткань.

Огромные руки Немого, с виду более пригодные, чтобы сворачивать шеи, аккуратно перекладывали прошедшие проверку рулоны с одной полки на другую, у противоположной стены, так что он не сбивался и не путался. Мало-помалу он перебрал добрую сотню рулонов, но оставалось еще немало…

Тут раздался шум, и полки затряслись: из бокового хода на лестницу вылетела Нефритовая Луна, за которой кубарем скатился Луч Света. Спускаясь за возлюбленной по крутой лестнице, он с непривычки оступился и, толкнув ее вперед, сам полетел следом. По счастью, они почти успели спуститься и сами не пострадали, но самым несуразным образом ввалились в лавку. Нефритовая Луна с размаху врезалась в стол и перевернула его; спрятанные алые шелка посыпались наружу. Ярко-Красный издал возглас ужаса, а молодые люди, не осознав всей серьезности положения, со смехом извинились и поспешно выскочили на улицу.

Несчастному торговцу было не до того, чтобы отчитывать неловких юнцов. С замиранием сердца он следил за тем, как великан наклонился и медленно, один за другим, стал поднимать рассыпанные алые рулоны и складывать на стол, который поставил на ножки легким движением руки.

Ни на одном рулоне печати не оказалось.

«Плохо! Ой, как плохо!» — только и бормотал застигнутый на месте преступления Ярко-Красный в ответ на вопросительное мычание Немого. Не спеша проверив всю образовавшуюся на столе кипу, тот издал грозный и вместе с тем довольный рык: незаконный шелк найден! Всего минуту спустя отряд воинов перегородил всю улицу, разогнал ротозеев, и гигант вытащил Ярко-Красного из «Шелковой бабочки» наружу. Там уже ожидал закрытый паланкин с хитрыми двойными дверцами.

Запертый в этот немилосердно качавшийся ящик (носильщики не церемонились, подгоняемые тяжелым кулаком Немого), Ярко-Красный в отчаянии жалел теперь, что согласился на поставку не заверенных печатью шелков отменного качества за полцены.

Прибыль мгновенно подскочила до небес, а риск оказаться пойманным был не так уж велик. Ярко-Красный знал, что на выгодную сделку согласились еще несколько почтенных купцов, и это успокаивало. Их поставщик не походил обликом на представителя народа хань, но отлично говорил по-китайски; он приходил тайно и не называл себя. Иногда появлялся и другой человек, на запястье которого была намотана красная нить, — в точности такая же, как и у парня, разделившего комнату с Нефритовой Луной.

Оставалось надеяться, что рассказ о тайной шайке, занятой незаконной торговлей шелком, поможет Ярко-Красному выпутаться. Надо будет сообщить и о только что прибывшем в столицу юноше с красной нитью на руке: несомненно, он тоже замешан.

Прошло уже больше двух лет с того вечера. Ярко-Красный уже собирался закрывать лавку, когда туда вошел незнакомец, снял с плеча холщовую сумку и извлек из нее отрез алого шелка.

— М-м… неплохой сорт… Сколько бы ты хотел? — Ярко-Красный с трудом сдержал возглас восторга, старательно изображая безразличие.

— Я готов уступить его по сходной цене…

— Но на нем нет печати! — понял вдруг Ярко-Красный и оттолкнул от себя ткань.

— Таэль золота за два рулона! — подмигнул человек с холщовой сумкой.

— Контрабандный шелк?

— А ты как думаешь? — усмехнулся неизвестный.

— Но риск слишком велик. Я не…

— Лучшие сорта шелка идут нынче только в императорские лавки, не так ли? Уже скоро к тебе перестанут заглядывать многие выгодные клиенты, не находя здесь первосортного товара.

— Это еще неизвестно, — проворчал Ярко-Красный. Признаться, он уже терпел убытки: клиенты требовали тканей такого цвета и качества, каких ему никак не удавалось заполучить.

Впервые в жизни ему довелось держать в руках «незаконный» шелк, — а сколько слухов о нем ходило! Теперь Ярко-Красный видел, что этот товар отличает особое качество: ровная тонкость нити, идеальное плетение и великолепный муар, какие трудно отыскать в Шелковом квартале.

Некоторые цвета были особенно желанны для богатых покупателей, и в особенности — красный и желтый: на языке символов они означали Юг и Центр, Огонь и Землю, легкие и сердце, горькое и сладкое, а одежда из такой ткани выказывала большие денежные возможности и изысканность вкуса владельца. Желтый считался также цветом императора: Гао-цзун отдавал ему предпочтение и ограничил право подданных носить его прилюдно. Только чиновники получили дозволение носить этот знак верности императору — им разрешили украшать себя, отправляясь в город и на службу, желтым поясом или шарфом.

Перед купцом лежал на прилавке настоящий муар — особый сорт шелка, переливавшийся, будто рябь, бегущая по залитому солнцем озеру. Просто волшебство… Мелкий торговец не смог бы раздобыть законным образом ни одного рулона подобного шелка. И, когда незнакомец спросил: «Ну, что скажешь?», — Ярко-Красный проглотил возмущение и промямлил лишь:

— Я… нужно подумать…

— Подумай-подумай. Шелк я пока оставлю, а завтра опять загляну в твою лавку. Если не договоримся, дело хозяйское. Найду других, кто ухватится за счастливую возможность.

Расчет незнакомца оказался верен: за ночь Ярко-Красный весь извелся, перед его глазами так и мелькали огромные деньги, которые он смог бы выручить. В самом деле, за год секретных поставок он отлично нажился. Раз в две недели поставщик привозил ему очередную партию товара, который Ярко-Красный сбывал по-тихому. У него подобрались клиенты, готовые брать хороший шелк, несмотря на отсутствие императорской печати. Теперь купец благодарил судьбу за внезапную удачу и почти забыл о возможных рисках.

Время от времени появлялся человек с красной ниткой на запястье, проверял исполнение поставок и назначал цену очередной сделки. Ярко-Красный предполагал, что обязанностью этого типа было надзирать за всей цепочкой незаконной торговли. Он же сообщал о предстоящем прибытии новой партии товара.

На момент появления Немого в лавке оставалось лишь сорок рулонов алого шелка. Весь остальной товар — желтого и нефритово-зеленого цветов — был распродан. Еще бы день-другой…

Когда носильщики опустили паланкин на землю, сердце купца ушло в пятки. Дверцы со скрипом отворились — и огромная рука извлекла его наружу. Ослепленный ярким светом, Ярко-Красный не сразу сообразил, что его доставили прямо в императорский дворец! Невозмутимые стражники с алебардами, то и дело попадавшиеся по пути, косились на него так, словно торговец шелком был вошью или вообще невидимкой.

Гигант так быстро тащил его по лабиринту коридоров и галерей, что низенький купец временами переходил на бег. Вскоре они оказались перед величественной дверью, которую Немой неслышно отворил и тщательно прикрыл, стоило им войти. Сграбастав за шиворот, гигант уложил купца на пол. Нос Ярко-Красного уткнулся в нежнейшую шерсть дорогого персидского ковра.

Лишь через несколько мгновений купец осмелился приподнять голову и увидел прямо перед собой два башмачка на толстой подошве, шитые шелком и золотой нитью. Ярко-Красный догадался, что Немой бросил его к ногам женщины!

Очень осторожно, медленно он поднял голову чуть выше и увидел край драгоценного платья из оранжевого шелка с узором в виде виноградных листьев с гроздьями из нашитых на ткань жемчужин. Еще выше он заметил поразительной красоты пояс, украшенный изумрудами величиной с голубиное яйцо; далее начинался корсаж, сверкавший драгоценностями так, что хотелось зажмуриться. И, наконец, встав на четвереньки и задрав голову, Ярко-Красный увидел лицо.

Императрица У не казалась ни суровой, ни разгневанной. К изумлению торговца, она улыбнулась ему и милостиво сделала знак подняться. Настоящая красавица, людская молва не ошиблась. Купец испугался и выпучил глаза, поймав себя на мысли, что никак не может отвести взгляд от ее высоких грудей с золотой подвеской-фениксом в ложбинке: эмаль и изумруды складывались в императорский символ.

Чуть не падая в обморок, Ярко-Красный торопливо поклонился.

Выяснилось, что Немой ушел и они остались наедине. Как бы ни был напуган, торговец привычно отметил несравненный аромат дорогих духов императрицы — утонченную смесь перца и жасмина, доставляемую из Персии. В Китае же умащать себя такими духами кому-либо вне дворца настрого воспрещалось.

Императрица изящно присела на диван и, поджав ноги, стала устраиваться поудобнее, при этом сверля купца изумрудными глазами. Ярко-Красный опустил взгляд и вздрогнул: между складок оранжевого платья промелькнул тщательно выбритый нежный бутон в центре ее пионовой долины.

Если она так мало смущалась присутствием купца, не значило ли это, что ему вскоре предстоит умереть? Ярко-Красный уверился, что не выйдет из дворца живым, а потому мешком рухнул к ногам императрицы, жестами умоляя о милости.

— Ты признаешь, что у тебя нашли больше тридцати рулонов нелегального шелка? Вот этого! — Она указала на черный лаковый столик по соседству.

На нем лежало несколько рулонов, доставленных во дворец министром шелка по имени Очевидная Добродетель: не отличимые от тех, что были найдены в лавке Ярко-Красного.

Мысли купца заметались: признаваться нельзя, но и не признаться нельзя…

— Ва… ваше величество! Я со… сожалею о своей ошибке… Смиренно умоляю простить жалкого слугу вашего высокого величества… Если мне будет даровано прощение… клянусь, я никогда больше не посмею нарушить закон… — торопливо забормотал Ярко-Красный, уткнувшись в ковер.

Говорят, признание смягчает кару!

Суды империи Тан не часто прибегали к этому правилу, однако раз в месяц перед Западными вратами имперского дворца в Чанъани проходила церемония коллективной исповеди: любой преступник мог явиться и добровольно передать себя в руки властям. В такие дни на площади собиралась целая толпа, с нетерпением ожидавшая скандальных новостей.

От подола платья У-хоу тянуло пряным жасмином. Торговец не поднимал головы, чтобы вновь не ткнуться взглядом в пионовый бутон. Что, если императрица ничего не заметила? Вот и он не будет замечать… Тогда, глядишь, и пронесет… Ярко-Красный вспомнил, что знание о тайной торговле, возможно, выручит его из этой передряги. Может, императрице угодно знать, как распространяют незаконный шелк, кто занимается поставкой?

Ответ У-хоу немало его удивил.

— Дурачок! Зачем, по-твоему, я приказала привести тебя сюда? — рассмеялась она. — Не буду отрицать, я в восторге от качества твоего шелка!

— Ваше величество, я в вашей власти! На следующей неделе я мог бы доставить вам рулоны красного и желтого муарового шелка! Конечно, если у меня вновь появится возможность торговать… Я готов исполнить все, что пожелаете! — едва слышно произнес Ярко-Красный, кидаясь в омут очертя голову и гадая, не ошибся ли.

— Каков простак! Ну конечно, будешь торговать, как и прежде. Более того, я заплачу вперед. Но отныне я буду единственной твоей покупательницей! — добавила императрица, вынимая из потайных складок пояса маленький кожаный кошель и развязывая его. Кошель оказался полон золотыми и серебряными таэлями. Когда он плюхнулся на ковер перед Ярко-Красным, одна из монет выкатилась и стукнула купца по носу.

— Как же мне доставлять вашему величеству эти драгоценные товары? — К купцу тут же вернулась свойственная ему деловитость; он сгреб деньги, неуклюже поднялся на ноги и оправил свою одежду, после чего даже осмелился исподтишка взглянуть на императрицу.

— Немой! Мой сверчок! Хочу слышать своего сверчка! — внезапно возвысила голос У-хоу, и в следующее мгновение перед ней появился гигант с маленькой бамбуковой клеткой в руках: внутри выводил свою мелодию сверчок. Великан бережно поставил клетку на стол перед императрицей.

У-хоу сделала знак рукой, и Немой подал ей на вызолоченном подносе воду в тонкой фарфоровой чашечке и щепотку порошка в серебряной плошке.

— Сверчок и это средство — единственное, что снимает головную боль, — произнесла императрица, доверительно обращаясь к растерянному торговцу.

— Прекрасный сверчок! У него исключительно гармоничный звук! — осмелел Ярко-Красный.

— Немой будет время от времени проводить инспекцию в Шелковом квартале, — деловито заговорила У-хоу, сразу перестав казаться веселой и легкомысленной. Мгновенные перемены в ее настроении успели войти в легенду, хотя никто не разглядел за этой милой женской прихотью продуманный способ всегда держать в руках нить разговора и не давать собеседнику опомниться. — Ты понял? Мой слуга будет посредником. Надеюсь, ты не совершишь ошибки. — Императрица посмотрела прямо в глаза торговцу.

Тот, захлебываясь, еще долго лепетал слова благодарности, заверяя в своей преданности, исполнительности и прочем, пока наконец не умолк, не зная, что еще сказать.

Немой стоял неподвижно, с каменным лицом. Шевелилась лишь его рука: он поглаживал сверчка по спинке, просунув указательный палец сквозь прутья клетки. Внезапно Ярко-Красный вообразил себя таким вот сверчком, поющим для императрицы, — одним движением пальца его могут раздавить…

— Прежде я не слыхал даже названия страны, из которой пришел твой учитель! — признался Пять Защит молодому персу-переводчику.

Он сидел в позе лотоса; огромная, взъерошенная Лапика лежала рядом, прижимаясь спиной к корзине с младенцами и глядя на пламя; неподалеку от них устроился молодой страж, а чуть в стороне спал ма-ни-па, подтянув ноги и сжав кулаки, как малое дитя.

Главарь шайки приказал разделять пленников на стоянках и приставил к ним переводчика, чтобы не допустить тайного сговора. Связанные вместе веревкой, они уже с десяток дней шли по горам, дыша в затылок друг другу, но на ходу поговорить было невозможно.

Пять Защит постепенно проникся доверием к толмачу, которого звали Улик. Тот был ровесником монаха, с простым и открытым лицом. Среди не знавших китайского персов Улик оказался для него единственным собеседником. Он рассказывал:

— Мы пришли из Парса, потому что потеряли все. На страну напали люди Мухаммедовой веры. Мы защищались — поверь, мы хорошие воины! Но их было без счета. Они разграбили и пожгли города. Царская семья потеряла власть, и ей пришлось бежать. Наш вождь Маджиб, может статься, имеет сейчас невзрачный вид, но это из-за дорожных тягот и оттого, что все богатства пропали. На деле же он принадлежит царскому роду Сасанидов! Его дядя Йездигерд был нашим царем, но вынужденно оставил столицу, чтобы скрыться в пустыне с отрядом верных воинов. Маджиб — его лучший, самый преданный военачальник! Не зря же именно ему доверено столь важное поручение!

Один из персов заворочался, будто просыпаясь. Толмач спохватился и смолк.

— Что за Мухаммедова вера? — шепотом поинтересовался Пять Защит, поглаживая собаку. В надежде вновь разговорить Улика монах решил перевести беседу в безобидное русло.

— Они следуют указаниям своего пророка, некоего Мухаммеда. Этот Мухаммед призвал их обратить все народы в свою веру — ведь они уверяют, что истинный бог один, а другие все ложные! Однако не людям решать, какой из богов истинный, а посему в этом пророке мы не видим ничего святого.

— Кому же поклоняются у вас? — Пять Зашит сгорал от любопытства.

— Ну в Ширазе есть разные… У несториан и яковитов[29] единый бог, но они никого не принуждают ему молиться. И пророки у них разные: у одних некто Иисус, а у других — святой Марун, их поэтому называют маронитами… Еще есть ученики пророка Мани, а есть и такие, кто верует в бога Зурвана и поклоняется огню, но не как мы, — они целыми днями жгут жертвенное мясо. Большинство поклоняются нашему богу света Ахурамазде, однако не все делают это правильно. Ведь мы — последователи Зардушта,[30] великого пророка. Он научил нас должному почитанию Ахурамазды и заповедал вести непрестанную борьбу против властителя тьмы Ангро-Майнью. Это дает большую силу! К слову, наш вождь Маджиб владеет магией. По-нашему он называется могмарт. Могущественный человек!

Пять Защит никогда прежде не слышал ничего подобного.

— А какова сила его магии?

— О, она велика! Только могмарт имеет право приносить жертву огню Вархану, высшему существу,[31] на алтаре, стоящем на львиных лапах, — он знает, как правильно-убить священным клинком быка, козла, осла или свинью, и это дает ему силу огня; еще могмарт управляет земными водами: он способен остановить бурный поток или отыскать воду в пустыне!

— И Маджиб все это умеет?

— Да, он достиг высшей ступени среди могмартов, стал могпатом — учителем магов. Вот почему вождь Маджиб не лжет, говоря, что в его заплечной суме хранятся могущественные тайны.

— Ну, среди буддистов бывают только обычные монахи и даже самые святые люди не обладают выдающимися силами, — вздохнул Пять Защит. — Мы умеем просто молиться в надежде быть услышанными.

Будучи послушником в Лояне, он с детства привык проявлять осторожность в отношении магических обрядов, не доверять колдунам и скептически относиться к поискам эликсира бессмертия, чем вечно занимались даосы — главные конкуренты буддистов в области духовной практики на просторах Китая.

— Каждое наше божество связано с определенным месяцем… — продолжал свой рассказ Улик. — Светлый Ахурамазда управляет ими всеми. Но у него есть вечный противник, Ангро-Майнью. Мартйа и Мартйанаг, первоначальная чета людей, созданная Ахурамаздой Милостивым, родили близнецов. Они никогда раньше не видели детей и не знали, что это такое. Поэтому Ангро-Майнью сумел убедить родителей сожрать собственных чад, уверив первых людей, что перед ними изысканное лакомство. Мартйа съел мальчика, а Мартйанаг — девочку, но тут вмешался Бог Высшего Света, который сделал плоть детей отвратительной на вкус, чтобы отучить людей от вредной привычки.

— Но это же ужасно, Улик! Почему же ваш верховный бог не уничтожил злого противника? — воскликнул потрясенный Пять Защит.

— Это проявление извечной борьбы Добра и Зла, которая правит нашим миром. Без Зла никак нельзя!

— Кажется, младенцы беспокоятся. Твои мрачные истории испугали их. — Молодой махаянист воспользовался поводом получить передышку и поразмыслить об услышанном.

Малыши в корзине действительно зашевелились и загулили. Пять Защит жестом попросил Улика передвинуться поближе, так как веревка, на которой тот держал его, как на собачьем поводке, была слишком короткой и мешала ему позаботиться о детях. Когда толмач пересел, он взял корзину на колени и тихонько покачал, напевая колыбельную.

Младенцы вскоре заснули, и Пять Защит решился возобновить беседу:

— Если я правильно понял, твоя вера признает двух главных богов: бога Добра и бога Зла…

— Да, Ангро-Майнью призван разрушать то доброе, что создает Ахурамазда. Именно поэтому все мы смертны, — вздохнул Улик. — Это печально, но справедливо, ведь в человеке лучшее связано с худшим. Только невежество приводит его к свершению злых деяний…

Пять Защит привык к взгляду на мир, согласно которому образование являлось даром Будды, поэтому согласился насчет невежества. Но плохо понял то, что сказал ему Улик о борьбе между Добром и Злом, которую бесконечно ведут два бога. Сколько ни напрягал молодой монах воображение, такая картина мира оказалась ему недоступна. Решив узнать о чем-то более полезном, он спросил:

— Но что вы делаете так далеко от своего Парса, на Крыше Мира, в то время как дядя вашего вождя пытается вернуть себе власть в Ширазе?

— Маджиб взял с нас клятву не говорить об этом.

— Но ты уже проговорился! Вам доверено какое-то секретное поручение, — невинно заметил Пять Защит.

Помолчав в замешательстве, Улик наконец решился:

— Что ж… в конце концов, почему бы не рассказать? Теперь уже, мне кажется, вреда не будет. Вот в чем дело: мы выполняем задание того, кто стал бы новым царем, если бы не злосчастное поражение в войне. Он сын старого Йездигерда, который так и умер в изгнании три года назад. После захвата столицы царский двор скрывается в крошечном оазисе в долине реки Аму, и я смело могу говорить об этом, потому что отыскать этот оазис, не зная точного места, решительно невозможно. Ведь вокруг такая ужасная пустыня, что солнце может убить путника за несколько часов!

— И что делают там придворные?

— Ждут лучших времен, что же еще. Край этот бедный и сухой, там нас никто не беспокоит. Но принц-наследник Фируз, наш нынешний повелитель, не хочет мириться с подобной жизнью. И он смог бы вернуться на трон, если бы только сумел набрать новую армию! Фируз объявил, что не повторит ошибок отца, что знает теперь, как воевать с этими арабами, и я верю ему. Однако где же взять армию, если все богатства утрачены? Нужно как-то раздобыть деньги, много денег. Вот почему мы ищем шелк! В изгнании у царя Йездигерда оказалось три ткацких станка для изготовления ковров, и если ты думаешь, что этого мало, то ошибаешься — каждый сотканный ковер можно продать за огромную цену. Еще перед разорением Шираза шелковые ковры стоили невероятных денег; теперь же цены взлетели еще выше. Лучший мастер Парса живет сейчас в оазисе, при дворе принца Фируза, и все с нетерпением ждут, когда появится материал для работы.

— Мне хорошо известна ткань из шелка, но я никогда не слышал о коврах. Наверное, их очень трудно ткать?

— Не зря этого мастера-ковродела зовут «человеком с огненными пальцами». Маджиб уверен, что за каждый изготовленный им ковер можно будет выручить большой кувшин золотых монет. Найти бы только шелк!

— Но я никогда не слыхал, чтобы шелк добывали в стране Бод. Шерсть яков разве что! — Пять Защит даже улыбнулся: сама мысль о походе в Тибет за шелком казалась ему донельзя забавной.

— Яки? Я видел пару в горах. Сомневаюсь, чтобы их шерсть была такой уж ценной, — рассеянно ответил Улик. Переводчик погрустнел, словно вспомнив о какой-то неприятности, потом нехотя признал: — На самом деле, здесь мы оказались случайно. По ошибке поднялись на Крышу мира, потому что сбились с пути.

— Великий вождь Маджиб не знает дорогу? — приподнял брови Пять Защит.

— После Кашгара мы, должно быть, слишком сильно приняли на восток. И заблудились…

— Но зайти так далеко? Ошибка должна была казаться очевидной!

— Маджиб отказывается спрашивать дорогу у караванщиков — боится раскрыть им цель нашего похода. Сначала мы считали, что идем по склону хребта Кунлунь, а потом потерялись… С тех пор блуждаем беспорядочно, поскольку каждый встреченный путник кажется нашему вождю слишком подозрительным, чтобы выведать у него нужную дорогу.

— Но он ведь понимает, что спросить придется?

— Наш учитель обладает нелегким характером. Он очень вспыльчив. Если кто-то из нас осмелится усомниться в верности пути, тут же может нарваться на большие неприятности. К счастью, теперь Маджиб сам решил, что дальше идти наобум невозможно. Однако запросто довериться первому встречному он тоже не согласен.

— И поэтому вы решили захватить нас в плен? — вздохнул Пять Защит. — Чтобы достать шелк, нужно идти в Китай. В Лояне — это город, где находится мой монастырь, — не меньше восьми императорских шелковых дворов. Только там получают шелковую нить, но все дворы бдительно охраняются воинами. Никто не имеет права покупать нить и ткать из нее без специального разрешения Министерства шелка. А разрешение, как я слышал, стоит недешево. Как Маджиб намерен получить его?

— Понятия не имею. Да, нам нужно в Китай, Маджиб не раз твердил об этом. Но мы не знаем ни точного маршрута, ни способа раздобыть шелк. Те, кто обещал нам помочь, наотрез отказались указать точное место, когда мы покидали оазис. Они хранят его в тайне.

— Зачем же твой вождь Маджиб нас удерживает? Мы тоже не ведаем, куда ему надо попасть, так как же мы укажем дорогу?

— Вы были легкой добычей… Да и первыми людьми, кого мы встретили за много дней. После того как мул с припасами сорвался в пропасть, мы голодали…

— Но у нас еды едва хватит для нас самих и денег почти нет.

— Маджиб думал иначе. Он и теперь думает, что за вас дадут какой-нибудь выкуп.

— Что можно взять с нищих монахов? Кому мы нужны, чтобы платить за нас выкуп? — решился сказать Пять Защит, размышляя, правильно ли он поступает. Ведь пока за них хотят получить выкуп, то не убьют. — Вы могли бы забрать то, что вам нужно, — мой кинжал и даже коня… А мы с ма-ни-па и детьми пошли бы своим путем. Нам некому разболтать вашу тайну, ты же видишь: места здесь безлюдные. Мы покажем вам дорогу на Шелковый путь — и вы доберетесь, куда захотите, мы никак не сможем вам помешать. Тем более без коня мы пойдем совсем медленно.

Снова повисла продолжительная пауза, словно переводчик обдумывал предложение. Он поворошил угли костра, чтобы оживить огонь, и ма-ни-па, привязанный к стволу поваленного дерева длинной веревкой, проснулся.

— Вы что, еще не спите? — удивился он.

— Так, болтаем о том да о сем. — Перс не обрадовался новому собеседнику.

— Ну так что, ему нужен жеребец? — понизив голос, спросил Пять Защит, которого насторожило молчание Улика.

— Не в этом дело… — замялся толмач.

— А в чем же? Не знаю, что еще может взять у нас Маджиб!

— Его вот они интересуют. — Улик кивнул на корзину с младенцами.

— Дети? На что ему эти дети?! — изумился Пять Защит.

Молодой перс явно колебался, без нужды вороша угли.

— Скажи! Так зачем они ему? — настойчиво повторил молодой монах.

Переводчик сделал ему знак придвинуться ближе. Пять Защит почувствовал жар его дыхания:

— Некоторые жрецы считают, что союз между братом и сестрой, по примеру брака Мартйа и Мартйанаг, от которых произошли все народы, однажды произведет на свет полубогов… И для этого нужны именно близнецы! У нас в Парсе часто устраивают браки близнецов. А эти дети отмечены свыше! Маджиб считает, это та самая пара.

У Пяти Защит вытянулось лицо. Для него это звучало совсем дико: он привык, что браки между братом и сестрой запретны. Ни один свод буддийских правил, знакомый юноше, не допускал такого. Мысль о том, что двое невинных крошек вынуждены будут жить в неволе и под принуждением вступить в варварский, противоестественный союз, привела его в ужас. В отличие от ма-ни-па, он воспринимал младенцев, которых его спутник называл Небесными Близнецами, как обычных детей, несмотря на странности в облике девочки.

Ма-ни-па, который не мог расслышать разговора, заметил растерянность на лице Пяти Защит, и спросил, что случилось.

— В Тибете эти дети считаются полубогами. Если Маджиб осмелится хоть пальцем их коснуться, ему грозит ужасающая месть их матери, всемогущей Демоницы Скал! — возмутился он, узнав, о чем речь.

Не будь он привязан к поваленному дереву, наверняка набросился бы с кулаками на молодого перса.

— Успокойся, ма-ни-па! Я только перевожу чужие речи, ничего не решаю. Если хочешь кого-то предостеречь, обратись к Маджибу, когда он проснется. Вообще-то, человек он разумный… иногда… то есть обычно… Может, и прислушается. Маджиб кажется суровым, но он не всегда такой! Правда, если вобьет себе что-то в голову, не переубедишь. Но никогда не говори ему это в лицо! — совсем смешался Улик, описывая нрав своего господина.

Пять Защит пытался знаками показать ма-ни-па, чтобы тот придержал язык: лучше не тревожить толмача зря, ведь он один из всего отряда отнесся к ним по-доброму.

Затем он уже не в первый раз задумался, почему Маджиб показывает полное отсутствие интереса к длинному футляру с «Сутрой последовательности чистой пустоты»; тот даже не приказал Улику расспросить пленников, что за рукопись везут они с собой. Возможно, дело в детях? Перс упрям и, похоже, имеет свойство сосредотачиваться на одной цели. Теперь его голова занята новой идеей насчет малышей, на прочее в ней места не осталось.

— Спасибо за совет, Улик, — снова вздохнул Пять Защит и пожелал толмачу приятных сновидений.

Когда тот, судя по дыханию, заснул, ма-ни-па медленно, потихоньку подполз к товарищу. Тот тоже передвинулся, пользуясь тем, что ранее их надсмотрщик неосмотрительно согласился удлинить веревку и забыл про это. В конце концов они улеглись, почти соприкасаясь головами, и смогли перешептываться.

— Не верю я в эти россказни о браке между братом и сестрой. Улик держит нас за дураков! — проворчал странствующий монах.

— Не знаю… мне кажется, он верит в то, что говорит. Я сам заметил, что этот Маджиб слишком уж часто поглядывает на детей. Думаю, надо бежать.

— Согласен. Но как?

— У тебя богатый опыт, и ты лучше знаешь горы.

— Будь у меня с собой хотя бы часть мандалы бодхисатвы Манчжушри, разгоняющей мрак, я сосредоточился бы на образе божества, и оно подсказало бы мне решение…

Тут Пять Защит его прервал и поспешно отодвинулся. Распознав в далеком еще хрусте звук приближающихся шагов, он замер и притворился спящим.

На него пахнуло чьим-то несвежим дыханием. Прождав, пока пришелец отодвинется, юноша осторожно приоткрыл глаз: над ним нависал темный силуэт. Когда человек повернулся, в свете затухающих углей юноша узнал профиль Маджиба. Подозрительный перс лично пришел проверить пленников, а заодно заглянул в корзину с малышами. Да, этого человека трудно будет обмануть…

Тем временем погода портилась. Появились обычные для страны Бод тяжелые тучи, низко нависающие над горами. Снег шел сплошной стеной, за ним трудно было разглядеть дорогу впереди, что делало ее намного опаснее. Целую неделю люди и животные упрямо бодали склоненными головами снежную пелену, с трудом переставляя ноги. На восьмой день поднявшийся ледяной ветер прогнал снежные тучи. Открылись великолепные виды сияющих горных пиков и хребтов, составлявших Крышу мира. Даже вконец замерзший, Пять Защит нашел в себе силы полюбоваться этим величественным зрелищем.

К общей радости одинаково обессиленных пленников и пленителей, за очередным поворотом показался постоялый двор. Все оживились, тут и там звучали сиплый простуженный смех и возбужденные голоса.

— Вождь Маджиб велел передать, что сегодня мы заночуем под крышей — вам повезло! Но вам не следует испытывать напрасных надежд, — сообщил возникший рядом с пленниками Улик. — Мне нравится этот постоялый двор! — добавил он весело.

— Наконец-то я смогу побрить голову и умыться теплой водой! — пританцовывая на месте, воскликнул ма-ни-па.

— Это точно. С радостью последую твоему примеру! Все тело чешется, и побрить голову давно пора. Слишком холодно, чтобы умываться снегом! — поддакнул Пять Защит.

Перед постоялым двором Маджиб приказал своим людям снять путы с пленников.

— Ишь ты, не хочет казаться разбойником, — шепнул ма-ни-па товарищу по несчастью, в то время как подошедший Улик освобождал их от веревок.

Неожиданно переводчик тихо произнес с прежним равнодушием на лице:

— Мне тоже не по нраву браки между братьями и сестрами… Если получится, я помогу вам бежать.

Молодой монах так изумился, что с трудом сохранил невозмутимость. Боясь подозрений, он даже отвернулся от толмача, едва ощутил себя свободным. Украдкой оглядевшись вокруг и решив, что их никто не слышит, он шепнул: «Спасибо!» — и поспешил к коню Прямо Вперед, которого Маджиб привязал к стволу дерева поодаль от дороги. Черный жеребец, скучавший по хозяину, издал долгое ржание и радостно мотнул головой, когда тот после долгой разлуки потрепал коня по шее. Скоро сюда же прибрел и ма-ни-па.

— Улик на нашей стороне. Может, удастся сбежать прямо с постоялого двора, — шепнул Пять Защит странствующему монаху, не поворачивая головы и незаметно делая ему знак молчать.

Вскоре подошел переводчик, унылый с виду.

— Боюсь, наш вождь Маджиб думает, что вы рискнете бежать отсюда, пока не связаны. Велел передать, что при попытке побега он вас прирежет. А он не бросает слов на ветер!

— Ступай, Улик, постарайся убедить его: мы напуганы и даже не думаем о побеге, — попросил Пять Защит.

В воротах постоялого двора путников поджидал хозяин, который не преминул усомниться в их платежеспособности.

— Это вам не буддийский монастырь, где подают милостыню странникам! У меня приличное заведение! Я не хожу вокруг да около, сразу об этом говорю, так-то! — Хозяин постоялого двора был насмешлив и бесстрашен; вне сомнения, рядом стояли вооруженные слуги.

Улик перевел сказанное Маджибу. Главарь сухо и коротко буркнул что-то в ответ.

— Вождь Маджиб требует справедливой цены, — с этими словами Улик почему-то обратился не к владельцу постоялого двора, а к Пяти Защитам.

Молодой монах выступил вперед, навстречу хозяину. Тот сморщил нос от дурного запаха, исходившего от немытого гостя.

— Знаешь ли ты, что рискуешь своей кармой, проявляя такое недоверие к почтенным путникам? Что ж, мы плохо выглядим: это понятно, ведь мы долго шли по горам. Но почему ты так непочтительно говоришь о буддийских монастырях? Настанет время, и тебе придется нести дары, чтобы монахи за тебя молились, но лучше бы ты вспомнил о карме сейчас! Неужели тебе вовсе не ведомы законы гостеприимства? — повысил голос Пять Защит, призвав на помощь все свои ораторские навыки.

Хозяин постоялого двора заметно занервничал. Тогда монах надавил еще немного:

— Каждый буддист знает, что такое гостеприимство. И не отзовется дурно о милосердии тех, кто помогает ему заслужить милость Будды. Или ты не нуждаешься в божественной милости?

— Я дважды посещал монастырь Просветления в Хотане, — пробормотал смущенный хозяин.

— То-то же. Паломники, которые много дней мерзли и страдали от непогоды, достойны более радушного приема.

— Кто ты такой, чтобы учить меня манерам? — Хозяин, как видно, опять вспомнил о деньгах, но голос его звучал неуверенно.

— Я Пять Защит Трипитаки, помощник настоятеля величайшего монастыря Большой Колесницы! Будь уверен, я знаю, о чем говорю!

Он посмотрел хозяину прямо в глаза как можно тверже. Тот отступил и сник:

— Забудь мои слова. Я не думал… Я возьму столько, сколько вы готовы заплатить… Добро пожаловать!

Пять Защит вывернул карман, достав оттуда два последних таэля.

— Вот все, что у меня есть. Что до остального, пусть нужную сумму внесет твое милосердие!

— Да будет так… — уныло кивнул хозяин.

— Ну вот! Скажи вождю Маджибу, этот человек предоставит нам жилье по весьма выгодной цене! — сказал довольный Пять Защит толмачу.

— Держи на привязи своего огромного пса, а то напугает слона. — Хозяин постоялого двора испуганно глядел на Лапику, которая, в свою очередь, недружелюбно уставилась на него, слегка оскалив зубы.

— Она слушается меня беспрекословно и будет спать у моих ног, — ответил монах, подумав, что это довольно странно: вспоминать о слонах в продуваемых ледяными ветрами горах страны Бод!

— На сколько дней он даст нам кров? — перевел Улик вопрос Маджиба.

Пять Защит передал вопрос владельцу постоялого двора. Тот слегка скривился и невнятно забормотал по-тибетски, как видно не решаясь ни отказать, ни согласиться на длительный срок. Молодой монах обернулся к Улику, который не знал тибетского, и соврал:

— Он готов приютить нас на три ночи и два дня.

Этого хватит, чтобы устроить побег. Если не получится, отдых тоже не помешает.

— Вождь Маджиб говорит, ты способный малый! Он доволен тобой, — передал толмач.

Пять Защит подумал, что их теперь не прирежут, даже если поймают при попытке сбежать.

— У нас есть два дня и три ночи, чтобы действовать, — прошептал он странствующему монаху, поднимая корзину с младенцами: на этот раз Маджиб доверил ее попечению Пяти Защит. Вдвоем с ма-ни-па они поднялись по крутой лестнице в одну из больших спален на втором этаже, которую отвели новоприбывшим.

Друзья устроили корзину в углу, приложили детей к соскам Лапики и сняли наконец грязную верхнюю одежду.

— Я так устал, что даже не чувствую голода, — признался ма-ни-па, опускаясь на простую, ничем не прикрытую койку, занимавшую другой угол комнаты.

— Я тоже! Спать хочется до смерти, — откликнулся молодой монах, растянувшись прямо на соломенном полу. И тут же провалился в сон, не опуская, впрочем, руки с края корзины.

Во сне он увидел прекрасное лицо Будды, каким его изображают на миниатюрах, но это видение было мимолетным. Юноша проснулся от легкого прикосновения; спросонья Пяти Защитам показалось, что в него тычется какой-то зверь, но, поморгав, он увидел перед собою Улика.

— Вождь Маджиб велел передать, что твой конь Прямо Вперед не желает заходить на конюшню! Маджиб требует, чтобы ты спустился.

Борясь с сонливостью, Пять Защит торопливо оделся и вслед за Уликом вышел во двор. Перед конюшней, упершись всеми четырьмя, стоял черный жеребец. Он время от времени начинал рыть снег передним копытом и тревожно ржал. Двери конюшни были широко распахнуты. Вокруг взбунтовавшегося коня на почтительном расстоянии собрались персы, наблюдая, как конюх опасливо и тщетно тянет его за повод.

Пять Защит заметил во дворе еще двух человек, необычайно смуглых. Очевидно, это были индийцы, поскольку они негромко переговаривались на санскрите. Один, в длинном оранжевом одеянии монаха Малой Колесницы, спасался от холода под толстым грубошерстным пледом.

— Лошадь боится слона! Так он никогда не зайдет на конюшню! И Синг-Синг тоже нервничает, он может снова пораниться! — крикнул Маджибу второй индиец, на котором не было оранжевого монашеского облачения. Пять Защит приметил за поясом у этого человека характерный крюк, какими пользуются погонщики слонов. Монах-хинаянист согласно кивнул и добавил несколько слов на фарси.

— Этот человек сказал господину Маджибу, что его слон может быть опасен, если начнет нервничать, — пояснил Улик.

— Откуда ты знаешь их язык? — спросил Пять Защит на санскрите.

Удивленный монах обернулся к нему:

— Я помню его с детства, с той поры, когда моей родиной еще правили персидские цари! — И с некоторой гордостью добавил: — Я выучил много языков помимо китайского. Могу прочесть и написать целую тысячу китайских иероглифов.

— Как тебя зовут?

— Кинжал Закона, а тебя?

— Мое имя Пять Защит. Я следую Большой Колеснице, но глубоко уважаю Малую!

Разговор между буддистами прервал внезапный шум внутри конюшни. Пять Защит попытался разглядеть, что там происходит, и в полутьме вдруг увидел задранный кверху и гневно раскачивающийся хобот слона.

— Синг-Синг распереживался, он болен и сердится от малейшего пустяка! Если он впадет в настоящую ярость, то разнесет всю конюшню! Скорее успокойте коня! — заволновался Кинжал Закона и повторил свои слова на фарси.

Пять Защит подошел к коню, который прядал ушами, выкатывал глаза и раздувал ноздри. Монах положил ему руку на лоб.

— Позвольте мне! — произнес он и забрал поводья.

Пять Защит погладил шею коня и успокаивающе зашептал ему на ухо:

— Прямо Вперед, красавец мой, все хорошо! Я тут, рядом с тобой!

Жеребец моментально перестал выказывать признаки тревоги и стал кротким, словно ягненок, радостно прижался мордой к плечу хозяина.

— Этот монах, кроме прочего, еще и с животными умеет разговаривать! — воскликнул ма-ни-па, обернувшись к Улику, который тут же перевел его слова.

Персы явно были поражены легкостью, с которой Пять Защит усмирил норовистого коня. Под пристальным взглядом Маджиба молодой махаянист покрепче намотал на руку поводья Прямо Вперед, который послушно последовал за ним, и медленно вошел в конюшню. Там он направился прямиком к стойлу Синг-Синга, выходившего из себя от ярости. При виде слона конь снова принялся раздувать ноздри, поднимая верхнюю губу.

Погонщик поспешил к своему подопечному, вытаскивая из-за пояса крюк. Он готов был в любой момент броситься между животными. И тут Пять Защит медленно, глубоким голосом заговорил по-китайски. Он читал вслух «Сутру Умиротворения» — текст, который Безупречная Пустота всегда произносил возле постели тяжело больных, изгоняя лихорадку: «Умиротвори сердце и душу свои, и придешь в мир и согласие с самим собой…» Затем очень осторожно, полуприкрыв глаза, не прекращая речитатива, он плавно сделал шаг в сторону Синг-Синга, взял его хобот и коснулся его кончиком гривы коня. Оба животных дрожали, тяжело дыша, но не протестовали. Несколько мгновений спустя вспыльчивый Синг-Синг позволил незнакомому человеку погладить его, при этом слон поводил от удовольствия ушами, словно огромными опахалами.

На конюшне воцарилась тишина.

— Монах, который разговаривает с лошадьми, может успокоить даже слона! — послышался затем чей-то шепот.

— Удивительно! Может, ты и вылечить его сумеешь? — подойдя, Кинжал Закона показал на ноги несчастного толстокожего.

— Посмотрю, что можно сделать, но я ведь не лекарь, — ответил Пять Защит и нагнулся, стараясь рассмотреть болячки.

По краям слоновьих стоп тянулись глубокие незаживающие трещины, которые, несомненно, были еще глубже на подошвах.

— Бедный слон! Это все холод, грубый наст и острые кромки льда и камней, — вздохнул погонщик.

— Да, так и есть! Трещины, думаю, затянутся, если только слон не будет больше бродить по горам в мороз. Это грозит воспалением и лихорадкой, как у человека.

— Ты смог бы что-нибудь сделать, Пять Защит? Ты так замечательно управляешься с животными, больше мне не на кого надеяться. Мы уже три недели торчим на этом постоялом дворе, скоро слона будет нечем кормить, и потом… нам нужно двигаться дальше, у нас неотложное дело большой важности!

— У меня есть мазь для заживления ран… Человеку она хорошо помогает, может быть, сгодится и слону. Но у меня лишь маленький сосуд, который дал мне в дорогу настоятель… Попробуем — может, хватит, но потребуется что-то для перевязки, какие-нибудь длинные полосы ткани.

Пять Защит сходил в спальню, к своим вещам, и принес на конюшню небольшой глиняный кувшинчик, плотно заткнутый хорошо пригнанной деревянной пробкой. Когда он открыл его, запахло камфорой и корицей.

— Должно пройти две ночи, и тогда посмотрим, закроются ли трещины.

— Не знаю, как отблагодарить тебя! — прошептал Кинжал Закона, с замиранием сердца следя за тем, как китайский монах наносит мазь на послушно поднятую ногу слона.

Потом они вместе вернулись в дом, чтобы отогреться. В низком первом этаже была трапезная, где сейчас расположились персы. Сюда же принесли и корзину с младенцами; Лапика по обыкновению лежала подле нее, защищая своих подопечных. Кинжал Закона предложил подняться наверх. Маджиб недовольно покосился, но не посмел что-то запрещать Пяти Защитам при незнакомце.

— Я должен покормить детей, — сказал монах, поднимая корзину, и перс молча кивнул.

— Ты монах-буддист, как и я, хотя мы и не принадлежим к одному учению. Мы могли бы объединиться и пойти вместе, — заговорил индиец, когда они уединились.

— Воистину! Несмотря на различия, мы оба почитаем Будду и верим в его Святой Путь! Но я не могу уклоняться от собственного, ведь у меня есть цель, и весьма важная. — Пять Защит решил пока быть осторожным. — Только не думай, что я отталкиваю твою дружбу. Я очень рад, это большая честь для меня.

— О, взаимно. Знаешь, в моем монастыре останавливается много монахов Большой Колесницы, которые совершают паломничество к нашим святыням, — заметил Кинжал Закона.

— Возможно, и я когда-нибудь приду к вам. Как называется монастырь?

— Обитель Единственной Дхармы. Моя община владеет Великим реликварием Канишки, в котором хранятся Святейшие Глаза Будды.

— А я живу в монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне.

— Я слыхал, это самый большой монастырь в Китае. Там исповедуют созерцательную или деятельную жизнь?

— Наш настоятель, достопочтенный Безупречная Пустота, всю свою жизнь посвятил достижению Просветления, которое нельзя ни описать, ни вообразить; по большей части он пребывает в уединении, чтобы постоянно предаваться медитации, изгнав все мысли из головы и остановив поток сознания.

Два монаха ненадолго умолкли, но потом Пять Защит заговорил снова, внезапно решившись:

— Могу я попросить тебя об огромной услуге, Кинжал Закона? Только не сочти ее платой за лечение Синг-Синга или его условием. Если ответишь «нет», я пойму!

— Сделаю все, что в моих скромных силах.

— Помоги нам сбежать. Ма-ни-па и я, мы попали в плен к Маджибу, предводителю персов, — едва слышно прошептал Пять Защит, нервно оглянувшись на дверь.

— Так вот оно что, эти люди разбойники! Но обычно они убивают путников. Почему они ведут вас с собой?

— Этот человек служит своему дяде, для которого обещал раздобыть много денег. Они нужны им, чтобы восстановить на престоле в стране Парс правителя, находящегося ныне в изгнании.

— И что же? Разве вы двое несусветно богаты? — недоуменно хмыкнул индиец.

— У него свой интерес.

Пять Защит показал на корзину со спящими малышами.

— Меня попросили доставить этих детей в Лоян. — Склонившись над корзиной, он приподнял одеяльце.

Кинжал Закона громко охнул, увидев личико девочки.

— Странно, несмотря на эту шерстку, она такая хорошенькая! — пробормотал помощник Буддхабадры.

— Второй ребенок — мальчик, ее брат. Они близнецы…

— У нас бы все согласились, что эта девочка является потомком Ханумана, царя обезьян, верного спутника и друга Рамы![32] Такого ребенка забрали бы в храм, ей поклонялись бы, как божеству.

— Индийский бог Хануман, или тибетская Повелительница демонов скал, или просто плод совокупления мужчины и женщины — сейчас неважно! Важно то, что перс намерен забрать их и в будущем поженить между собой!

— Ужасно! Я слышал, что прежде у персов допускались браки между братьями и сестрами, но это древняя колдовская практика… Ныне их вера не допускает подобного. Я полагал, что такой обычай давным-давно забыт.

— Без сомнения, вождь Маджиб надеется привлечь удачу на свою сторону. Все из-за странного облика девочки — он верит, что в этом браке родится нечто особенное…

— Ясное дело, необходимо вырвать их из его когтей!

— Он вел нас по горам со связанными ногами и освободил только перед постоялым двором, чтобы не вызывать подозрений. Не сбежим отсюда — иного случая не представится.

— Но как ты думаешь скрыться? Здесь безлюдно и мало дорог. Персы легко вас выследят.

— Нет! Они заблудились в горах. Их толмач рассказал, что они ищут шелк, надеясь доставить его к себе и там изготовить особенные, очень дорогие ковры. И вот куда зашли! Здешних дорог они совсем не знают.

— Да, шелковые ковры, сотканные в Ширазе или Исфахане, приносят горы золота! Если бы ты знал, какую баснословную цену заплатил монастырь Единственной Дхармы за такие ковры: их кладут на спину слонам, которые переносят священные реликвии во время праздничных шествий… — Монах-хинаянист сокрушенно помотал головой.

— Значит, Улик не солгал. Он кажется мне достаточно надежным человеком. — Пять Защит замолчал, услышав шаги по лестнице.

В комнату гурьбой вошли персы, собираясь устроиться на ночь. Приплелся и ма-ни-па. Последним появился Маджиб. Прежде чем лечь, он убедился, что всем хватило места, потом взглянул на детей и подозрительно зыркнул на Пять Защит, который ответил простодушным, невинным взглядом.

— Похоже, этот перс действительно считает детей своим главным сокровищем! — проворчал ма-ни-па.

Разбойники устраивались кто где, лениво переругиваясь.

— Бежать вот так, в никуда, с двумя младенцами на руках, слишком рискованно. Нужно как следует подготовиться, а времени у вас слишком мало, — пользуясь общим гвалтом, прошептал на санскрите Кинжал Закона.

— Что делать, рискну — другого выхода нет, — решительно сказал Пять Защит.

— Понимаю. Если удастся их спасти, ты приобретешь чудесную карму, станешь почти что бодхисатвой!

— Ради Будды, сейчас мне не до этих мыслей! Я просто хочу спасти детей. А кроме того, сдержать слово.

— Вождь Маджиб велит вам молчать! Вы мешаете спать остальным! — скороговоркой перевел Улик.

Обычно ему нелегко давались духовные практики — Пять Защит был куда успешнее в боевых искусствах, — но теперь произошло настоящее чудо: он без малейших усилий погрузился в медитацию. Перед ним разверзлась черная пустота, гладкая поверхность, своего рода идеальное ничто, и он с наслаждением погрузился в эту пучину. Впервые Пять Защит ощутил такое облегчение, встретив зов пустоты. Дух молодого монаха свободно парил в пространстве, сознавая себя, но вовсе не будучи связан телесной оболочкой.

Пять Защит испытал такое счастье, что даже не заметил, как уснул.

На следующее утро он проснулся, когда Кинжал Закона во дворе уже принимал от хозяина бадью с горячим овощным варевом для слона. Возле него вертелся ма-ни-па, который, нисколько не смущаясь, зачерпнул себе плошкой из бадьи. Персы, похоже, уже позавтракали: они развлекались здесь же метанием коротких копий.

— Доброе утро, Пять Защит! Хорошо спал? — приветствовал его помощник Буддхабадры.

— Я два месяца не мог так выспаться!

Когда он подошел поближе, индиец вполголоса сказал на санскрите:

— Я обдумал наш вчерашний разговор. Единственный способ помочь тебе выбраться отсюда — выехать с вами. Останется только улучить подходящий момент. Бежать куда глаза глядят среди гор — чистое безумие. Маджиб не выпустит вас из виду. Пусть он не знает этих мест, но вскоре обнаружит побег и успеет догнать вас по свежим следам раньше, чем их заметет ветер.

— А ты разве не собирался идти совсем в другую сторону? Как же твое важное дело?

— Без тебя слон Синг-Синг мог умереть. Надеюсь, что ты и впредь присмотришь за его здоровьем, — считай, что этим отплатишь мне за помощь. А что до моего важного дела, я даже не знаю, куда идти. Возможно, цель моих поисков лежит как раз на вашем пути…

— Но как можно найти что-то, если не знаешь, где искать?

— Я ищу драгоценного настоятеля Буддхабадру и священного белого слона. Они должны были встретиться с погонщиком на этом постоялом дворе, а потом вместе прийти в Пешавар. Но они пропали, и погонщик вернулся один. Прошло уже два месяца. Поэтому я здесь.

— Сочувствую! Думаешь, они оба погибли в снегах?

— Не знаю. Только Блаженному все ведомо. — На глазах у монаха выступили слезы. — Я подумал: а если Буддхабадра ушел на восток? Там теплей, и путь туда легче. По разговору персов я понял, что они направляются туда же…

— Толмач говорил, они хотят попасть в Китай, но название нужной местности им не ведомо.

— Я слышал, как их вождь упомянул «пустынный оазис». Какие оазисы лежат на востоке по Шелковому пути?

— Таких довольно много. — Прикрыв глаза, китайский монах заговорил нараспев: — Если двигаться от Чанъаня, выйдя из Нефритовых врат, сначала будет Дуньхуан, затем, если на север, Хами, Турфан и Куча,[33] а в другую сторону — Руоцзян,[34] Юйтянь[35] и Хотан.[36] Далее находится Кашгар, в Китае его называют Каши, там сходятся два ответвления Шелкового пути.

— Да, много! Как же угадать, какой из них нужен персам?

— В конце концов, не так уж важно! Чем дальше на восток, тем больше развилок, надо только успеть добраться до тех мест, и тогда персам будет непросто угадать, какую из дорог мы выбрали… Как по-твоему? — спросил Пять Защит.

— Если наш путь лежит на восток, я не советую устраивать побег здесь, среди холода и опасных горных дорог. Ступайте с персами; они позаботятся и о вас, и о детях. Я тоже отправлюсь с вами. Когда доберемся до теплых мест, слон ободрится и сумеет унести всех нас. На его спине мы легко уйдем от разбойников!

— Благодарю тебя, Кинжал Закона! Я никогда не забуду твоей помощи! — от души сказал Пять Защит.

Оба монаха разом встали из-за стола и в знак уважения поклонились друг другу, в тесноте слегка столкнувшись лбами. После чего произнесли ритуальные благодарственные слова, обращенные к Будде: просьбу избавить их от искушений и недостижимых желаний, утешить в печали и скорбях. И, несмотря на все предстоящие испытания, оба испытали в этот момент светлую радость — от взаимопонимания, оттого, что посреди огромного неприветливого мира вдруг встретили родственную душу.

Двое мужчин сидели друг напротив друга в изящных креслах из эбенового дерева. Оба имели знаки принадлежности к высокому рангу: у одного — длинный кривой меч с нефритовой рукоятью, положенный по чину главнокомандующему, у другого — короткая сабля в бронзовых ножнах, усыпанных изумрудами, церемониальное оружие префекта.

— Генерал, это невозможно вообразить… Эта У-хоу лежала полуобнаженной на постели, когда Немой провел меня в ее комнату! — качая головой, произнес префект Ли.

— Она позволяет себе не только безобразно распускаться перед слугой, чужеземцем, мужчиной… но и принимать чиновника вашего ранга так вот попросту? — Генерал Чжан приподнял брови, что означало у него безмерное удивление.

— Бесовка, несомненно, наводит чары! Будь я лет на двадцать моложе…

С подозрением всмотревшись в его лицо, генерал хмыкнул:

— Ну да, и вы оказались бы под властью ее чар! А я ведь всегда говорил, что женские прелести вредны для успеха государственных дел.

Так он на самом деле и думал, не допуская даже мысли, что женщина может вмешиваться в решения серьезных людей на больших должностях, не говоря уж о решениях самого императора. А уж именно эта женщина… она виновата в теперешней его опале.

— Кстати, соски императрицы и вправду розовые, как перламутр! Эта женщина зловредна в той же мере, сколь прекрасна… Ее шелковое платье настолько тонкое, что сквозь него просвечивает буквально все… когда она села напротив меня, скрестив ноги, полы раздвинулись, и я смог разглядеть ее пионовую долину, тщательно ухоженную, словно внутренний сад при буддийском храме! — поколебавшись немного, поделился воспоминанием префект.

— Мне такой шанс не выпадал. Императрица предпочитает не звать меня к себе, и не удивительно: меня она боится! Знает, что со мной не пройдут эти… штучки. Зато император, как известно, весьма на них падок. Несчастный Гао-цзун оказался в полной власти у этой женщины. А она берет на себя наглость управлять империей вместо своего супруга! Если бы великий император Тай-цзун мог хотя бы на мгновение вообразить такое! — Бывший премьер-министр был вне себя от гнева.

— Надо признаться, тело у императрицы великолепное! И… э-э… руки… в которых она держит императора, безупречны, — прошептал префект Ли, слегка покраснев.

— Мы встретились здесь не для того, чтобы обсуждать ее тайные прелести! Руки, тоже мне! С каких это пор меж бедер растут руки? — раздраженно прервал его старый генерал.

— О, прошу прощения, генерал… Итак, продолжу. Я должен отметить, что наш разговор с императрицей принял довольно странный оборот. Она то и дело вспоминала об этом деле с незаконной торговлей шелком. Можно подумать, это единственное, что теперь ее занимает. У-хоу проявила изрядное упорство, стремясь выяснить, что мне об этом известно, но, заметьте, ни разу не упомянула министра шелка.

— Хорошо, а службе Главной инспекции хоть что-то известно?

— Безусловно. Я предпринял все доступные меры. Поверьте, я всячески уклонялся от того, чтобы дать императрице какие-либо точные сведения, хотя не без труда… И выглядел при этом странно… чтобы не сказать — глупо… Но моим людям известно: кто-то наладил регулярные поставки в город незаконно произведенного шелка, теперь уже об этом шепчутся на каждом углу. И вот еще: стоило У-хоу догадаться, что мне известно лишь немногое, ее лицо словно просияло!

Генерал удовлетворенно кивнул:

— Я же говорил, эта женщина страшится упорства следователей Главной инспекции! Руку дам на отсечение, императрица как-то связана с этими производителями шелка!

— Генерал… в этом я не уверен. Возможно, она всего лишь тайный покупатель. Для более серьезных обвинений нужны доказательства. Но слежку я продолжу, — сдержанно сказал префект Ли.

Будучи государственным чиновником, которого всего один неверный шаг мог лишить должности, он не обладал свободой рассуждений, доступной отставному генералу Чжану.

— Главная инспекция вышла на след преступников? — прищурился старик.

— Уже несколько недель мои люди следят за… сомнительными людьми с обмотанными красной нитью запястьями. Они мелькают всюду, где идет торговля незаконным шелком. Пока рано делать выводы, но, скорее всего, это лишь эмиссары, которые со временем выведут нас на хозяев. Надо подождать. Как учит Конфуций, расследование — дело тонкое, как сами шелковые нити, а эти люди крайне осторожны и не действуют без оглядки.

— Министр шелка поставлен в известность?

— Кое о чем. Знаете, он ведь сам пришел ко мне после приема у императора Гао-цзуна, на котором внезапно объявилась вездесущая У-хоу. Перепугался, как ребенок, и выложил мне все, что узнал. Но я-то перед ним не отчитываюсь.

— Гао-цзун, как всегда, последним поймет, что творится у него под носом! Подобно этому дурачку, Очевидной Добродетели, он не понимает, как вести дела! Худший министр шелка за всю эпоху Тан! — вскипел бывалый вояка.

— Да, сама наивность. Не сомневаюсь, что соглядатай У-хоу шел за ним до моей инспекции. Иначе как объяснить, что на следующий день меня вызвали к императрице?

— О, разумеется, эта женщина содержит лазутчиков… Но скажите, префект, разве Главная инспекция не обязана взять под арест людей с красной нитью на запястье? Великий император Тай-цзун часто повторял, что успех наступления — в неожиданности…

— Едва покинув императрицу, я поручил двум своим лучшим отрядам просеять весь Шелковый квартал, не пропуская ни единой лавки, — проговорил префект Ли с тяжким вздохом, который давал понять: результат рейда желанных результатов не принес.

Ли поймал наконец жирную муху, крутившуюся перед его лицом, ухватил за крылышки, внимательно рассмотрел, а потом оторвал их одно за другим — с таким видом, словно терзал пойманного незаконного торговца, — и бросил насекомое в большую медную плевательницу, которую кто-то из слуг поставил между хозяином и гостем в самом начале разговора. Она стояла на лакированном деревянном столике рядом с фарфоровой чашей, полной апельсинов, засахаренных с имбирем. Старый генерал был известным лакомкой.

Генерал Чжан кисло покосился на муху, но не вышел из роли радушного хозяина:

— Угощайтесь, мой дорогой главный инспектор!

— Бесконечно благодарен, генерал!

— Ну, так удалось вам обнаружить что-то интересное в Шелковом квартале? — Генерал решил, что проявил достаточно любезности и пора вернуться к делу.

— Труп! — лаконично ответил префект, отправив в рот большую дольку апельсина; лакомство оказалось таким приторным, что он едва сдержал кислую гримасу.

— Так скоро? — иронично усмехнулся герой многих сражений, раздвинувший границы империи Тай-цзуна и широко известный своим, мягко говоря, мрачноватым чувством юмора.

— Убит некий торговец Ярко-Красный, владелец лавчонки «Шелковая бабочка». Мои люди нашли его безжизненное тело с распоротым брюхом прямо в лавке, подле двери. Почти половина товара в лавке не имела императорской печати. Заведение на вид скромное, но торговало, похоже, с размахом! Там нашли изрядные запасы и алого, и желтого шелка.

— Алый муар? Желтый императорский шелк? В это трудно поверить! Дочери уже три месяца выпрашивают у меня такой материал на платья, и я не смог найти на рынке ни отреза — даже в лучших лавках!

— Вот видите? Кто же осмелится вам его продать! Как утверждает поговорка: маленький апельсин порой слаще большого.

— Убийство с целью выведать тайну? — не то спросил, не то заявил генерал, делая знак слуге, который сразу побежал за новой порцией сладостей.

— Возможно, поначалу его пытали. А потом… то ли он ничего не знал, то ли сказал слишком мало. Убийца, видимо, пришел в ярость. Тело купца было обнажено и буквально плавало в луже крови. Душегуб действовал с исключительной жестокостью; возможно, орудовал саблей. Мои люди уверяют, что внутренности торговца вывалились на пол, а ступни ног были сильно обожжены на курильнице для благовоний. Знаете, такие бронзовые штуки в форме дракона с открытой пастью… — уточнил префект.

— Какое варварство, — поморщился генерал Чжан. Впрочем, рассказ префекта обеспокоил его не больше, чем созерцание дохлой мухи. — И кто расследует убийство? Полагаю, те же ваши отряды?

— У нас единственная зацепка: один из опрошенных рассказал, что за несколько дней до убийства в лавку Ярко-Красного приходил Немой. Он обшаривал «с инспекцией» все лавки квартала, и это заведение тоже, а потом забрал владельца с собой в закрытом паланкине.

— Вам не кажется, что Немой мог доставить его к императрице У-хоу? — Генерал подался вперед.

— Не могу говорить определенно, — пожал плечами префект Ли. — Вы ведь знаете, что Главная инспекция не вправе действовать на территории императорского дворца.

В досаде старик обрушил кулак на подлокотник кресла:

— Это дело может оказаться даже опасней… чем вы думаете, — он вскочил бодро, словно молодой, и принялся мерить свой кабинет быстрыми шагами из угла в угол.

— И… откуда такие подозрения? — спросил главный инспектор, слегка побледнев.

— Ваши усилия не останутся незамеченными, мой дорогой! Сразу в нескольких смыслах. После всей этой комедии вокруг трона мы получим возможность поставить под сомнение божественные права на престол самого Гао-цзуна! Поняв гибельность своего положения, император будет вынужден избавиться от этой женщины, как избавился от прежних. Но У-хоу, несомненно, тоже видит опасность. Если императрица сочтет, что ее заподозрили… У нее поднимется рука на любого из нас! — решительно заявил генерал, с той же бодростью усаживаясь назад в свое кресло.

— Что бы вы посоветовали, генерал?

— Продолжайте вести следствие, но удвойте свою личную охрану. Будьте постоянно настороже… только не забывайте о цели! — строго сказал бывший премьер-министр, а потом добавил уже тише: — Главный инспектор, ревностно оберегающий интересы империи, может уповать на возможность повышения… Есть шанс стать министром высокого… и самого высокого ранга. Да-да, не исключено, что даже премьер-министром…

Префект Ли привстал и сдержанно поклонился, но сердце его забилось чаще. Пожалуй, оно так не колотилось, даже пока он созерцал прелести императрицы.

— Держите меня в курсе дел! Обращайтесь в любое время, в любой день и считайте, что обеспечили себе будущее! — ободрил его генерал на прощание. — Вы продолжаете наблюдать за лавкой? На тот случай, если убийцы Ярко-Красного вернутся на место преступления? — с беспокойством поинтересовался он, когда префект уже стоял в дверях.

Главный инспектор обернулся:

— Я направил туда двух своих людей под видом уличных торговцев. Им предписано постоянно быть неподалеку и не сводить глаз с лавки. — Он еще раз поклонился.

Покинув дом генерала Чжана, префект направился на службу, к императорскому дворцу. Ему пришлось для этого пересечь самый роскошный район Чанъаня — его называли кварталом Небесной Чистоты. Там располагались дома знатных семей, окруженные источавшими весенние ароматы садами. Сидя в закрытом паланкине, который носильщики, повинуясь приказу, старались доставить на место как можно быстрее, префект Ли не смотрел на эти великолепные дворцы и сады. Он был слишком погружен в раздумья о прошедшей беседе.

Стать министром — разве не в этом заветная мечта каждого чиновника? И ее нельзя назвать недосягаемой! История уже знает примеры… Ему представилась потрясающая возможность… Однако тягаться с самой императрицей? По силам ли ему проглотить откушенный кусок? Генерал Чжан так ослеплен ненавистью, что видит в У-хоу лишь недостойную узурпаторшу, ничтожную простолюдинку, но в глазах маленьких людей, особенно буддистов (которых, между прочим, становится все больше), эта молодая женщина из низов, бывшая монахиня из Ганье, избранница самого императора — предмет обожания и почтения.

Оказавшись в своем кабинете, префект Ли понял, что у него нет времени взвешивать все за и против. Мрачное лицо начальника группы следователей, ожидавшего его у двери в сопровождении троицы таких же понурых помощников, явно свидетельствовало о том, что доклад ему не понравится.

— В чем дело? — сухо поинтересовался префект. — У вас такие мины, будто небо только что рухнуло на землю!

— Господин префект, мы упустили девушку и парня, которые жили на втором этаже, над лавкой убитого торговца, — признался начальник группы.

— Так-то вы исполняете приказ вести постоянное наблюдение за «Шелковой бабочкой»?

— Исполняем, господин префект! Но эти двое со вчерашнего вечера в лавке не появлялись. Жить им больше негде… Мы были уверены, что им некуда податься! Да сожрет меня дракон, я один виноват в этой промашке!

— О да, пусть сожрет! Вы не достойны своей должности! Я вас… Вам зерно горчицы покажется бесконечностью, в которой правит Повелительница Лазоревых Облаков![37] Я направил восемь человек, целых две группы, с ясным заданием — проследить за двумя основными подозреваемыми! Чем занимались эти восемь человек?! — кричал главный инспектор, нервно бегая из конца в конец просторного округлого кабинета, в то время как его люди робко жались друг к дружке, от неловкости не решаясь поднять глаза.

— Виноваты, господин префект! Должно быть, их кто-то предупредил! — смиренно склонившись, осмелился пискнуть один из провинившихся.

— Именно этого вы не должны были допустить! За что вам только платят ежемесячное жалованье? — рявкнул префект, даже не вспомнив о собственном постоянном доходе.

Тот, кто решился вставить слово, атлетического сложения мужчина, от страха затрясся, как осиновый лист. Префект Ли славился неподкупностью и суровостью, что и позволило ему занять столь ответственный и трудный пост. Его даже негласно прозвали «глазами и ушами» императора Гао-цзуна. Главная инспекция фактически была тайной полицией императора. Служащие подбирались на основе личной преданности ему… или непосредственному начальнику, что, по сути, означало то же самое. Эта «теневая армия» и ее главнокомандующий, грозный префект Ли, на всех наводили ужас.

Префект был, можно сказать, главным привратником императорского дворца и сам принимал решения, кого допускать ко двору, а кого — нет. А настоящих привратников и стражей он набирал из боевых ветеранов: порой среди них встречались однорукие или иным образом покалеченные в сражении, но каждый запросто справился бы с любым не нюхавшим войны молодым сосунком. И умел убивать без заминки.

— Что известно об этих двоих? — чуть умерил гнев префект.

— О парне почти ничего. Квартальный староста не успевает уследить за всем, что происходит вокруг, хотя неплохо осведомлен. Он утверждает, что понятия не имеет об этом человеке, раньше его не видел.

— Ну, а девушка? О ней вы что-то знаете? — прорычал префект.

— Ее зовут Нефритовая Луна, работает на шелковом дворе Храма Бесконечной Нити. Квартальный староста подтвердил, что она уже много месяцев жила в комнате над лавкой. Больше я ничего не успел узнать, — торопливо сообщил начальник группы.

— Немедленно послать людей на шелковый двор! Чего же вы ждете? Чтобы у вас ногти отросли длиннее тигриных когтей? — взорвался главный инспектор.

— Господин префект, сегодня утром я послал туда трех человек. Как только они вернутся, я сразу приведу их к вам, господин префект, для устного доклада! А пару часов спустя мы подготовим для вас письменный отчет.

По внутреннему распорядку службы все доклады по судебным делам и расследованиям полагалось представлять в письменном виде. Таким образом, можно было без труда проследить ход дел и выявить упущения и ошибки следствия, уточнить все подробности. Когда обнаруживались грубые промахи или злоупотребления, префект сурово карал виновных.

Главнокомандующий зыркнул на подчиненного и, резко развернувшись, ушел в свой кабинет, стукнув тростью об пол. Но не успел начальник группы перевести дух, как префект вернулся, чтобы объявить:

— Я выезжаю вместе с тобой! Сам расспрошу людей в Храме Бесконечной Нити. Затем мы вместе осмотрим место, где жила девица.

Еще никогда главный инспектор империи не вел допросы свидетелей лично! Начальник группы вспотел от страха: что за этим кроется? Недоверие к подчиненным? Или какие-то игры в верхах, недоступные его пониманию?

В обеденном зале для работников инспекции стоял наполовину опустошенный котелок с горячим супом, от которого еще шел пар. Агенты особой группы отдыхали, играя в шашки. Они глазам своим не поверили, увидев начальника в компании с префектом Ли. Под строгим взглядом главного инспектора они торопливо смахнули шашки со стола и уткнулись носами в миски, делая вид, что быстро доедают суп.

— Вы трое, наденьте повязки! Мы с господином префектом собираемся проведать ваших приятелей, которые, надо думать, трудятся сейчас усерднее пчел в Храме Бесконечной Нити! — распорядился начальник группы нарочито твердым голосом.

Три агента опрометью бросились в гардеробную повязать головы белыми платками с каллиграфически выведенными иероглифами «Великий» и «Служба», что означало Главную инспекцию. Эта деталь облачения всегда вселяла в горожан благоговейный страх, позволяя с легкостью пройти сквозь даже самую тесную толпу.

В этот день толпа была на редкость плотная: горожане будто сговорились одновременно высыпать на улицы. Пожалуй, даже людям с белыми повязками инспекции пришлось бы туго. Но паланкин префекта Ли, также отмеченный крупными иероглифами «Великий» и «Служба», только не черными на белом холсте, а выведенными золотом по черному лаку, легко рассекал людское море: народ шарахался от грозного символа власти. Агенты трусцой бежали вслед, пользуясь образовавшимся проходом. На всю дорогу ушло не больше получаса — раза в три меньше, чем понадобилось бы простому агенту; сколько времени потратил бы обычный прохожий, даже представить невозможно.

Скоро показался огромный комплекс строений, Императорский шелковый двор, занимавший весьма обширное пространство. Префект Ли выскочил из паланкина, не дожидаясь, пока его опустят на землю, безо всяких церемоний растолкал стражников и чиновников, которым полагалось осматривать каждого входящего и выходящего из Храма Бесконечной Нити.

— Префект Ли, Главная инспекция! — небрежно бросил он им.

На улочках между цехами, где пряли нить, ткали, окрашивали материю, оставили глубокие колеи бронзовые колеса колесниц, перевозивших краски, ткани и огромные катушки. Идеально ровные, уходившие в затуманенную испарениями едких растворов даль, эти колеи создавали иллюзию бесконечных расстояний. Из некоторых цехов доносился громкий шум, где-то торопливо пробегали работники, мимо ехали нагруженные колесницы — вся эта суета напоминала движение на улицах настоящего города.

Начальник группы агентов остановил человека, отдававшего какие-то распоряжения работницам:

— Куда прошли люди с такими же повязками, как у меня?

Человек согнулся в почтительном поклоне:

— Они отправились во второй зал, цех окраски, — указал он направление.

Цех представлял собой большое угрюмое здание, сквозь чьи низкие окна виднелись красноватые отсветы пламени четырех печей, над которыми сушили ткань после вымачивания в чанах с краской: насыщенность цвета зависела от того, сколько времени ткань выдерживали в растворе, а оттенок — от того, как ее сушили.

В этот самый момент показались три агента, направленных сюда утром, — они шутливо любезничали с красивой работницей.

— Развлекаетесь? — рявкнул префект, и начальник группы рысцой бросился к своим людям, демонстрируя подчинение и старательность. Через минуту он озадаченно доложил:

— Господин главный инспектор, мои люди сообщают, что Нефритовая Луна с утра находится на рабочем месте! Им запретили входить в цех под предлогом государственной тайны производства красок. Они не осмеливаются самоуправствовать, поэтому собирали сведения во дворе… но не… не развлекались…

— Пусть проведут нас туда, и как можно быстрее, — и префект стремительно, почти бегом, направился к цеху.

Не теряя времени, префект Ли зашагал сквозь клубы удушающего едкого пара между емкостей с готовым раствором, кипевшим, словно диковинная похлебка. Там варились листья, плоды, моллюски, толченые минералы. Рецепты смесей хранились в тайне, как считалось, на протяжении тысячелетий, с тех пор как легендарный Желтый император по своей великой милости передал их людям. В глубине зала, за маленьким столиком с документами, восседал главный смотритель цеха, надзиравший за рабочими. Поскольку он постоянно находился среди ядовитых испарений, глаза у него были красные, а настроение — всегда отвратительное.

— Я разыскиваю Нефритовую Луну. Где она? Отвечай быстро и без глупостей! — свирепо рявкнул префект Ли.

Смотритель вытащил изо рта трубку, с помощью которой пытался перебить неприятный запах краски, но отвечать не спешил, близоруко моргая и недовольно скривившись. Он решил, что чары Нефритовой Луны произвели впечатление на какого-то франтоватого выскочку из города, и не собирался уступать объект своего тайного вожделения сопернику.

— Но сердце Нефритовой Луны, по-моему, уже занято! — гнусаво протянул он.

— Лопни твои глаза! Ты слепой, глухой или дурак? Я спрашиваю: где Нефритовая Луна?! Встань, когда с тобой говорит главный инспектор! — прошипел в ярости префект Ли.

Его подчиненные выступили вперед, собираясь научить потерявшего нюх смотрителя должной почтительности. Только теперь тот соизволил приглядеться к посетителям и ахнул. К этому времени подоспел и запыхавшийся начальник Шелкового двора, которому стражники у ворот послали весть о прибытии важного гостя. При виде стольких высоких чиновников цеховой смотритель в полуобмороке забормотал:

— Господин, тысяча извинений! Я думать не смел, что могу… перед ва… попасться на вашем пути… то есть… что вы… тем более в моем цеху… персона вашего ранга…

Он так дрожал, что слышно было, как клацают зубы и стучат по столу ногти: несчастный, видимо, боялся свалиться и на ощупь искал опору.

— Ну, так где Нефритовая Луна? Мне сказали, она работает под твоим присмотром, в красильном цеху, — уже спокойно повторил префект, умиротворенный ужасом провинившегося.

— Это… это так странно! Сегодня утром она не пришла, — пролепетал смотритель, обливаясь холодным потом.

— Исчезла? Невозможно! Была ли она вчера? — взревел начальник Храма Бесконечной Нити.

Смотритель закатил глаза и уже ничего не мог из себя выдавить.

— Да! Эта девушка — одна из самых высокооплачиваемых работниц в цеху. Она никогда не прогуливала. Даже по болезни не пропустила ни дня! — послышалось сзади.

Женщина средних лет с оголенными массивными руками, покрасневшими от алой краски и словно расписанными муаровым узором, казалось, с удовольствием наблюдала за унижением смотрителя.

— Так! Это неспроста… Мне нужна эта шустрая парочка. Они нужны мне не-пре-мен-но! Руководство следствием беру на себя! — Префект Ли стукнул об пол тростью и резко развернулся на каблуках, чтобы покинуть зловонный цех.

Лицо начальника особой группы побелело как простыня: он живо представил себя раскачивающимся на виселице. Да, такая перспектива казалась ему весьма вероятной.

Молодая несторианка наблюдала за быстрыми движениями ящерки, бегавшей по потолку. Девушка чувствовала себя совершенно счастливой. Задуманный ею план, тайный и волнующий, воплощался в реальность. Лежа в постели и озирая беленые известью стены и потолок, Умара прокручивала в памяти тот незабываемый ужасный день, который ей довелось пережить. И даже испытывала торжество: теперь не только у ее отца, епископа Аддая Аггея, есть свои секреты.

Первым шагом к новой жизни стало решение не рассказывать отцу о припрятанной шкатулке. Нет, этот шаг был, скорее, вторым, а первым — то, что она утаила посещение тайного книгохранилища монастыря Милосердия вместе с мальчиком по имени Пыльная Мгла.

Ей вовсе не хотелось расставаться с сандаловым сердечком: впервые в жизни в руках Умары оказалась вещь, принадлежащая только ей, и никому другому. И сразу — такая необыкновенная вещь! На следующий день после страшного приключения она сумела открыть шкатулку и заглянула внутрь. Будто зачарованная, Умара долго рассматривала свое загадочное сокровище, а потом решительно закрыла крышку.

Умара проводила долгие часы, пытаясь постичь загадку, с которой столкнулась; она читала и просматривала книги в отцовской библиотеке, пытаясь хоть что-то разузнать о таинственном предмете. Напрасно: нигде не встречалось даже беглого упоминания о содержимом маленького сандалового сердечка. Своей тайной она решилась поделиться с одним только Пыльной Мглой, и то лишь через несколько дней.

Китайский мальчишка, конечно, клянчил «хоть одним глазком посмотреть», и Умара, поколебавшись, согласилась.

— Да она же стоит, небось, кучу денег! — в восхищении воскликнул мальчик.

— Поклянись, что никому про нее не расскажешь!

Не сводя выпученных от восторга глаз с изысканной вещицы, тот серьезно и вдумчиво произнес:

— Кляну-у-усь… — и быстро добавил: — Надо это надежно спрятать. Среди книг, например!

До сих пор девушка хранила свое сокровище под кроватью. Теперь же задумалась.

— Наверное, ты прав. Завтра вернемся к той скале и спрячем ее в замурованном гроте с книгами.

Взволнованные и немного испуганные, они отправились выполнять задуманное, как только Аддай Аггей по своему обыкновению уехал на охоту и Умара смогла незаметно покинуть дом.

— Может быть, положить ее вон там, в глубине, на стопку книг? Со стороны она покажется футляром для миниатюрной рукописи из монастыря Спасения и Милосердия, если даже кому-то придет в голову мысль заглянуть сюда и проверить, все ли в порядке! — предложила девушка.

— Раз уж эта вещь сплошь отделана серебром, монахи могли бы выложить за нее немалые деньги! — расчетливо заметил ее юный спутник.

— С чего ты взял? Ведь монахи — они же бедные!

— Каждый буддийский купец, удачно поторговавший на рынке Дуньхуана, не забывает оставить серебряную монету Центру Равновесия — настоятелю местного монастыря. Богатств у них не счесть! А эта шкатулка… она такая непростая. Вот бы показать ее монахам… а лучше — прямо самому настоятелю… если бы только с ним встретиться! Он вполне мог бы щедро нас вознаградить, — рассуждал Пыльная Мгла, напустив на себя вид бывалого пройдохи, но Умара рассмеялась и засунула деревянное сердечко между рядами сутр, которые, судя по виду, давно не доставались, заваленные грудой других рукописей. Собственно говоря, в эту щель даже рука просунулась с трудом.

Тем временем отец Умары полагал, что поступает наилучшим образом, стараясь не тревожить дочь рассказами о финансовых проблемах. В ближайшем окружении епископа о тайной сделке знала лишь Голеа, от которой невозможно было бы скрыть, что частые отлучки — вовсе не поездки на охоту. Еще Аддай Аггей посвятил в дело дьякона несторианской церкви: тот возглавлял производство. Он создал настоящую шелковую мастерскую, где выделывали материю наивысшего качества. Нить прибывала из Турфана в тюках на спинах верблюдов, надежно спрятанная на самом дне, под другими грузами. Готовую ткань скрытно доставляли в Китай под слоями грубого полотна из козьей шерсти. Чтобы избежать любопытных взглядов, Аддай Аггей обустроил мастерскую в стороне от поселения, в безлюдной пустыне, на расстоянии дня пути от оазиса Дуньхуан.

Добраться туда можно было, выехав по Шелковому пути на запад, а затем свернув с дороги направо, к северу, на еле заметной развилке, отмеченной небольшим кустом колючки, возле которого навалена была для надежности еще и кучка камней. Оттуда следовало ехать в сторону горной гряды, видневшейся на горизонте.

Настоящей дороги тут не было, а когда начинала намечаться колея, ее сразу заметали пылью и засыпали собранным поблизости щебнем, каким покрыта вся эта иссохшая земля. Среди камней лишь изредка мелькал тощий пучок серой травы с острыми, как иглы, кончиками. Почти у самых гор находилось небольшое строение, сливавшееся с окружающим скалистым пейзажем и издалека неразличимое. Стены были низкими и бугристыми, словно поверхность скалы, которая высилась над хибарой и служила ей опорой.

Далее начиналось ущелье с пологими склонами и обширным дном, где протекала маленькая, но чистая и непересыхающая речка. Здесь хватило места для огорода, а на оставшейся части разводили кур и, таким образом, обходились без привозной пищи и воды.

Чтобы обеспечить молчание рабочих, епископ принял у них монашеский обет, не позволявший им покидать ограниченное ущельем пространство крошечного горного оазиса. Он внушал этим людям, что, выделывая драгоценную ткань, они спасают душу от адских мучений, обеспечивают себе прямой доступ в рай, минуя чистилище. Из месяца в месяц, принимая мотки нити и передавая готовую ткань Аддаю Аггею, монахи жили наподобие Симеона Столпника; самые набожные выстроили себе уединенные кельи-башенки из камней и там похоронили себя заживо, предаваясь лишь молитве и труду.

Главной задачей епископа было теперь поддерживать связь с мастерской, не вызывая подозрений в оазисе. Сворачивая с Шелкового пути на развилке у колючего куста, Аддай Аггей всегда следил за тем, чтобы никто не увязался за ним и не заметил его маневра. Обычно он уезжал из Дуньхуана на пару дней под предлогом соколиной охоты — единственного светского удовольствия, которое он себе позволял.

Естественно, он всегда брал с собой тренированную охотничью птицу, голова которой была прикрыта колпачком, а когти цеплялись за кожаную рукавицу на его левой руке. Лапу сокола удерживали на месте кожаная петля и цепочка. С таким броским снаряжением отец Умары раз в месяц уезжал в пустыню, чтобы лично надзирать за ходом дел на шелковом производстве.

В маленьком надежно спрятанном строении под присмотром дьякона трудились с утра до вечера двадцать монахов и три несторианина из Шелкового квартала Шираза — прежде, чем принять новую веру, эти мастера-ткачи работали на императорских шелковых дворах Китая.

Самым сложным было правильно составить красители, и Аддай Аггей, стремясь достичь совершенства, лично участвовал в разработке новых рецептов красок. С этой целью он подолгу расспрашивал приезжих торговцев, выведывая их секреты. Ему также приходилось закупать на рынке Дуньхуана растительные и минеральные ингредиенты для оттенков, которые пользовались особым спросом в Китае, — алого; желтого, считавшегося императорским; черного, великолепно подчеркивающего блеск золотого и серебряного шитья; нефритово-зеленого, символизирующего бессмертие.

Работы по окраске требовали много воды, и очень удачно, что она обнаружилась рядом. Аддай Аггей неустанно благодарил Единого и Неделимого Бога за неиссякаемый источник в горах, в безлюдном месте посреди пустыни. Лучшего укрытия и вообразить нельзя!

Так уж вышло, что Умара смогла выведать отцовскую тайну.

В то утро епископ, как обычно, взял сокола и подготовился к «охоте». Он решил вопреки обыкновению отправиться на тайное шелковое производство уже через неделю после прошлой поездки. Подгоняло его беспокойство из-за оскудения речки, прежде казавшейся неистощимой. За несколько дней до прошлой поездки дьякон, посещавший Аддая Аггея на рассвете, впервые сообщил о неприятности. На деле же ручей выглядел еще более скудным, чем ему описывали. Напасть, погубившая шелковичных червей в Турфане, и без того сократила выпуск ткани до опасного предела, но даже на это количество теперь не хватало воды. Значит, достичь прежних превосходных оттенков теперь не получится, а чего стоит плохо окрашенный шелк?

Перед новой поездкой в пустыню епископ возжег в церкви тридцать свечей и собрал всех дьяконов, призвав их молить Единого и Неделимого Бога о благословении общины и помощи во всех начинаниях. Естественно, он не мог объяснить им причин, а никто и не решился спросить. Ради восстановления горного источника он также отслужил две литургии, утреннюю и вечернюю.

Столь спешный и неожиданный отъезд на охоту удивил Умару. Воспользовавшись суматохой на конюшне, вызванной сборами епископа, она незаметно пробралась туда и наблюдала, как нервничает отец, как с трудом сдерживает приступ гнева из-за пустячной неловкости конюших. Совсем на него непохоже. Дождавшись, когда отец выедет и двор опустеет, она быстро оседлала маленькую лошадку и двинулась вслед, держась в отдалении. Девушка вскоре поняла, что Аддай Аггей явно торопится — слишком часто и зло настегивает он своего коня. Во время скачки епископ был так погружен в тревожные размышления, что совершенно забыл и об обычной осторожности, и о соколе, который сердился из-за долгого нахождения во тьме. Птица стала дергаться и тянуть цепочку, издавая резкие, приглушенные колпачком крики.

Умара увидела, что отец наконец придержал коня и отпустил птицу, позволив ей лететь на поиски добычи, — вдали как раз показалась стайка дроздов. Хищник так набросился на пичуг, что перья полетели во все стороны; убил добрый десяток и клевал добычу, пока хозяин в нетерпении не призвал его к себе. Когда сокол вернулся на руку хозяина, охота Аддая Аггея подошла к концу.

С сильно бьющимся сердцем девушка дожидалась момента, когда епископ повернет назад и увидит ее. Однако он поскакал дальше, так и не оглянувшись, и неожиданно свернул с дороги прямо в дикую каменистую пустыню.

Когда впереди показалось ущелье, а отец заставил коня идти шагом, Умара тоже замедлила ход и стала пробираться по самому краю, держась в тени. Скоро она поняла, что конец пути близок; спрыгнула с коня, привязала его под высокой скалой и побежала вслед за епископом. Она видела, как ее отец остановился и спешился. И только подобравшись поближе, разглядела грубо выстроенный дом, из которого навстречу отцу вышел какой-то человек. Умара узнала в нем доверенного дьякона, который часто приходил к ним домой. Прижимаясь к камням и прячась за разросшейся колючкой, она подошла совсем близко, пользуясь тем, что на ней было невзрачное серое платье. Сквозь путаницу сухих веток она видела все, а из-за того, что дьякон вопил в голос, его причитания слышались не менее отчетливо:

— Мой господин, дела идут все хуже! Манихеи больше не присылают нам нить, а вода почти иссякла! Источник лишь ненадолго просыпается утром и вечером, причем в разное время, приходится караулить! А днем он вовсе пересыхает! Это ужасно! Та ткань, что мы замочили в баках, покрылась сухой коркой и уже ни на что не годна!

— И сколько шелка у нас на складе? — поинтересовался епископ.

— На две недели! Даже если нам вовремя доставят нить, без воды мы бессильны. Производство встало, мой господин!

Умара впервые видела на отцовском лице такое отчаяние.

Дьякон продолжал жаловаться:

— С тех пор как источник стал пересыхать, монахи сидят без дела. Они считают это божественной карой. Самые юные беспрестанно плачут. Просто не знаю, чем их утешить! Как хорошо, что вы сегодня приехали!

— И что я им скажу? Я не властен над источником! — в сердцах повысил голос и Аддай Аггей.

— Помимо прочего, овощи на огороде тоже начали сохнуть, листья у них — как солома, а куры мрут одна за другой… Если так пойдет, придется вывезти отсюда всех работников и расселить их при епископской церкви…

— Пойдем, взглянем, — печально сказал Аддай Аггей.

Скрючившись в три погибели, Умара кралась следом по извилистой тропе, идущей под уклон, на дно ущелья. Вокруг никого не видно, и пока что незамеченной оставаться было легко, но она еще не решила, куда спрячется, когда отец и дьякон пойдут обратно. Впрочем, они двинулись дальше, и девушка не удержалась от соблазна пройти за ними еще немного.

Умара видела, как отец склонился над местом, откуда прежде, очевидно, била вода, — небольшая сырая пещерка, и только.

— Мой господин, еще вчера, клянусь вам, вытекала тонкая струйка… — горестно протянул дьякон.

— Боюсь, у нас нет выбора. Я поспешу в Дуньхуан и найду там шамана, умеющего вызывать к жизни источники вод! — решительно заявил епископ, оборачиваясь к дьякону. Умаре показалось, что отец постарел на добрый десяток лет.

— Мой господин, не думаю, что шаман сможет вызвать хоть что-то… ну разве что дождь или снег… — смущенно пробормотал дьякон.

— Если сомневаешься в действенности магии шаманов, что предложишь взамен? На что еще мне рассчитывать?

— Но магия осуждена нашим учением как сатанинская ересь, не так ли? — заметно растерялся несчастный дьякон.

— Мой дорогой, настало время «добывать огонь из того дерева, какое есть под рукой». Если производство шелка прекратится, я не поручусь за будущее нашей церкви и за планы продвижения в Китай!

Епископ Аддай Аггей славился щепетильностью в вопросах веры и богословия, он мог долго и детально разбирать и разъяснять самые сложные вопросы единства Бога, материнства Девы Марии и прочих тонкостей учения. Странно было слышать от него, что он искренне полагает: шаман-язычник может решить проблемы, перед которыми бессильна церковь!

Умара была не менее дьякона поражена словами отца. Но она обратила внимание, как дрожали его руки, и, если вспомнить, как волновался он, собираясь в путь, как торопился в это уединенное место… Ей стало по-настоящему страшно при одном взгляде на его низко склоненную голову.

Сокол, с которого сняли колпачок, сидел на руке епископа и в этот момент встрепенулся. Так же молча Аддай Аггей поднял голову и занялся птицей.

Прячась за камнями, Умара поспешила прочь. Донесшиеся до нее слова дьякона не позволяли мешкать:

— Мой господин, вы не могли бы повидать монахов, прежде чем отправитесь в обратный путь? Это успокоит их, хоть немного поднимет дух!

— У меня совсем нет времени, я немедленно… — остального она уже не слышала, со всех ног мчась к укромному месту за кустами колючки.

Вскоре епископ поднялся следом и вскочил на коня.

Помня, в какой стороне лежит Дуньхуан, девушка поскакала напрямик по ровной пустоши. По дороге домой она переживала о тяжком испытании, обрушившемся на отца, но потом задумалась и о другом. Епископ занимается производством шелка посреди пустыни! Это казалось невероятным! Умара прекрасно знала ценность шелковой ткани, но не понимала, зачем отцу понадобилось впутывать себя в столь опасное дело. Сделанное сегодня открытие намекало на присутствие других тайн, и Умара испытала легкий укол совести из-за своего намерения в них проникнуть.

Уставший конь Умары спешил вернуться на конюшню, но она заставила его свернуть с дороги. Въезд в оазис был занят караваном, и девушка поняла, что отец обязательно задержится, дожидаясь своей очереди. На своей маленькой лошадке она ловко протиснулась между ослами и верблюдами, обогнула небольшой холм и сделала вид, будто едва успела выехать из оазиса.

Аддая Аггея терзали сомнения. Пригласить шамана, колдуна… пожалуй, не стоило говорить об этом с дьяконом, он излишне стоек в своей вере. Однако как же найти такого шамана? Епископу не пристало самому рыскать по рынку Дуньхуана в подобных поисках. Поручить кому-то? Но кому? И что сказать? Поезжай, покричи в людных местах, — может, шаман и отзовется? Эх, легко было сказать: «Найду!» Как это сделать, Аддай Аггей совершенно не представлял себе. Если же шаман все же отыщется, он должен быть достаточно надежен. А какой колдун согласится держать рот на замке, не раструбить везде о своих заслугах? Как же все это сложно!

Внутреннее смятение епископа привело к тому, что он, задумавшись, ослабил поводья. Конь почуял рассеянность всадника и шел неровным галопом, рыская из стороны в сторону по своему усмотрению, а сокол чуть не падал с рукавицы при каждом резком повороте лошади, изо всех сил цепляясь когтями за перчатку. Погрузившись в мрачные размышления, Аддай Аггей только в последний момент заметил, что ему навстречу едет дочь.

— Папа! А я думала, ты на соколиной охоте!

— Умара, что ты здесь делаешь?! Одна, верхом! — довольно сдержанно воскликнул епископ, не желая распекать ее на глазах у чужих людей.

— Просто выехала прокатиться. Ведь ты так давно не выезжал со мной на прогулки! — Она невинно склонила голову к плечу.

— Но забраться так далеко! Ты совсем забыла об осторожности, Умара!

— Послушай, папа! Наверное, что-то случилось, если ты вернулся с охоты так быстро? — перехватила она инициативу.

Епископ не успел ответить, как один из путников обратился к нему:

— Добрый день! Далеко еще до оазиса Дуньхуан?

Аддай Аггей обернулся к тому, кто его окликнул. Лицо под парчовым тюрбаном, повязанным на персидский манер, казалось приветливым и располагающим.

Епископ любезно ответил:

— Вы будете там еще до захода солнца. Просто езжайте по этой дороге, никуда не сворачивая.

Всадник поблагодарил, обозначив поклон кивком. Неподалеку от него двое других мужчин ехали довольно странным образом: их ноги были связаны веревками, протянутыми под лошадиными животами. Рядом трусила огромная желтая собака, кажется без труда способная побороть волка, а то и медведя. Чуть дальше гарцевали несколько всадников, одетых похоже на первого, в персидское платье — с тою лишь разницей, что один из них выглядел побогаче. Судя по осанке и манерам, он был среди них главарем. Между вооруженными людьми выделялся человек с бритой головой в шафрановых одеждах буддийского монаха. Но самое поразительное, что рядом с конями и людьми шагал слон. Его массивный силуэт придавал группе путников донельзя странный вид. Бок о бок с гигантом шел погонщик.

Умара еще никогда не видела настоящего, живого слона! Приоткрыв рот, она совершенно неподобающим для воспитанной девушки образом уставилась на диковинку. Потом спохватилась и рот закрыла, но пустила коня чуть вперед, чтобы рассмотреть толстокожего гиганта вблизи.

Кожа слона была серой и морщинистой, как старое покрывало, а белесые выгнутые ресницы придавали глазам задумчивый и немного печальный облик. Но больше всего девушку поразил необыкновенный нос, длинный и гибкий, которым животное свободно качало при ходьбе.

— Как его зовут? — спросила очарованная девушка у погонщика сначала на китайском, потом на сирийском и, наконец, на санскрите.

— Синг-Синг! — ответил погонщик.

Развернувшись, чтобы вернуться к отцу, она встретилась глазами с одним из тех двоих, что ехали со связанными ногами. Молодой человек улыбнулся ей, и Умара подумала, что он очень мил. И, пока Аддай Аггей ничего не заметил, потихоньку ответила юноше лукавой улыбкой.

— Не знаете ли, где мы могли бы остановиться в городе, чтобы нашлось место и для слона? — снова обратился к Аддаю Аггею тот человек в тюрбане, который раньше интересовался расстоянием до Дуньхуана.

— В старом городе есть один неплохой постоялый двор. Это единственное заведение, где размещают верблюдов. Думаю, хозяин не откажется дать приют и вашему слону.

— А как мы сможем его найти?

— Очень просто: спросите у любого, где «Приют странников». Вы увидите — он в старом квартале, возле большого рынка. Можете сказать хозяину, что вас направил несторианский епископ Дуньхуана, тогда он будет приветливей.

Они поехали вместе. Епископ не преминул вступить в беседу на фарси с предводителем путешественников. Представившись, они завели беседу, и звучание родного языка удивительным образом избавило Маджиба от подозрительности: он перестал себя чувствовать потерявшимся во враждебном и непонятном мире. Очень быстро несторианский епископ понял, с кем имеет дело, хотя спутник и отвечал уклончиво. Этот Маджиб был могмартом! Аддай Аггей не раз слышал в детстве о чудесах, которые творили эти необыкновенные зороастрийские колдуны! А вдруг он умеет управлять силами земли и огня, поднимать младенцев в воздух силой взгляда? Вдруг это тот человек, чья помощь ему сейчас необходима?

— Умеешь ли ты, как настоящий могмарт, управлять водами земли? — с замиранием сердца спросил епископ.

— В юности я обучался и этому искусству. Но прошло немало времени, и сейчас я не могу быть уверен в успехе, — осторожно ответил перс.

Умара ушам своим не верила: неужели ее отец так запросто готов поделиться с этим Маджибом своей тайной?

— Ты сможешь мне помочь? — начал прощупывать почву епископ. — У меня есть небольшая мастерская, стоящая на хорошем источнике, но теперь он внезапно иссяк, и все дело встало. Если ты сумеешь вызвать из-под земли воду, я щедро заплачу…

Аддай Аггей рассудил, что обращение за помощью к чужаку, не говорящему на местных языках, позволит удержать все в тайне. Так гораздо лучше, чем искать шамана, владеющего фэн-ши.

— А что производит твоя мастерская? — вежливо спросил Маджиб.

Епископ не сразу ответил. Он рассудил так: перс все равно не поймет, в чем дело, поскольку не знает местных законов, тем более китайских; если же и поймет, то, не зная языка, не сумеет донести властям о нарушении императорских законов. Если же он согласится помочь, то рано или поздно все равно увидит, что изготавливается в мастерской.

— Шелковые ткани, — обронил Аддай Аггей, будто говоря о чем-то несущественном. — Без воды их не удастся окрасить, как нужно.

В отличие от дочери, епископ не заметил, что перс необыкновенно оживился при этих словах, хотя быстро вернул себе невозмутимый вид. И Умару это весьма озаботило.

А епископ сопроводил всю компанию до порога «Приюта странников». Благодаря слону их въезд в Дуньхуан привлек всеобщее внимание: вокруг так и сновали толпы детишек, визжавших от восторга. Когда добрались до постоялого двора, красивый молодой человек, которого вождь персов на радостях сразу освободил от пут, подошел к Умаре и почтительно поздоровался.

Умаре очень хотелось заговорить с юношей, но она не осмелилась. Тот тоже не успел больше ничего сказать, потому что толмач в тюрбане потянул его за рукав, и молодой человек сразу поспешил к корзине на спине прекрасного черного коня, очень осторожно снял ее и понес в дом.

Вечером Умара решилась и так попрощалась на ночь с отцом:

— Доброй ночи, папа! Однажды ты расскажешь мне, зачем стал изготовлять шелк в пустыне.

— У меня была для этого серьезная причина, дорогая моя. Позже я все объясню, — только и ответил отец. — А теперь нужно спешить, монахи заждались меня в церкви!

Прошло несколько дней. Каждое утро, глядя, как по стенам и потолку ее комнаты бегают юркие ящерицы, девушка размышляла о случившемся, пока ее не приходила будить толстуха Голеа. Умаре хотелось помочь отцу, но кое-что ее смущало: она не могла понять, какие причины могли подвигнуть его на обустройство тайной мастерской. Умара боялась все испортить своим вмешательством.

А еще ей вспоминалось красивое лицо юноши, который, вероятно, был пленником персов. Кто он такой? Судя по виду, китаец. В таком случае что делает он среди персов? Он их раб? Но рабов обычно не связывают, им все равно некуда идти, особенно в пустыне.

Безмолвный разговор с ним стал для девушки событием даже более ярким, чем встреча со слоном Синг-Сингом. Выпадет ли ей еще шанс встретиться с прекрасным китайцем?

А несчастный Аддай Аггей, стоя на коленях среди своих монахов, истово молил о том, чтобы могмарт сумел вернуть иссякшие воды. Ему уже перестало казаться странным, что он молит своего бога об успехе языческого мага. И не приходило в голову, что, раскрыв свою роль в тайном производстве шелка вождю персов, он не только оказал тому величайшую услугу, но и заручился его поддержкой скорее, чем сумел бы с помощью самой щедрой платы.

Целую неделю Море Покоя вел себя в полном противоречии со своим именем.

Совершенный Учитель манихейской общины не мог скрыть накопившегося раздражения. После бессонных ночей он усталым вставал на утреннюю службу, где воспевал гимн Свету, уныло взирая на изображение великого пророка Мани. Вокруг стояли другие Совершенные в одинаковых ослепительно-белых одеяниях — по счастью, они ничего не замечали. Затем все вместе съедали несколько благословленных фиников, запивая их хрустально-чистой водой, которую служка зачерпывал большим серебряным половником из бронзовой крестильной чаши. Все, как всегда…

Семь дней и ночей глава Церкви Света в Турфане ждал тайного посетителя, который почему-то не появлялся, что само по себе странно: он еще ни разу не позволил себе опоздать. В назначенный день тот всегда подъезжал к Церкви Света, восседая на спине верблюда и ничем не отличаясь от прочих китайских купцов, торгующих лечебными снадобьями. Лицо его было прикрыто платком, защищавшим от пыли и ветра пустыни. Все звали этого человека Морская Игла, но Море Покоя был одним из немногих, знавших, кто он на самом деле.

Под предлогом приватных бесед о лечении и целебных травах поддельный торговец спускался с высокого седла, проходил в двойную дверь жилища Совершенного, тщательно закрывал ее за собой — и эти двое получали возможность спокойно говорить обо всем, что не предназначалось для посторонних ушей. Личина торговца лечебными снадобьями была удобна и для беспрепятственного прохода через пять таможенных застав от Чанъани до Турфана, установленных администрацией Тан. Под маской китайского фармацевта скрывался молодой уйгур Торлак, несколькими годами ранее обратившийся в манихейство.

Он был беспредельно предан наставнику, который напоил его, умиравшего от жажды, когда юноша постучал в ворота Церкви Света в Турфане. В то время она выглядела всего лишь как небольшая деревянная часовня, с трудом возведенная горсткой верующих. Возможность напиться вволю чистой прохладной воды после долгого пути по иссушающей пустыне способствовала тому, что открывшееся новое духовное знание произвело на странника сильное впечатление.

Море Покоя был настолько уверен в преданности Торлака, что без колебаний выбрал именно его в качестве тайного агента Церкви Света в Чанъане. Плоское лицо и узкие глаза делали его этническую принадлежность неопределенной и не бросались в глаза ни в многолюдном и разноплеменном китайском городе, ни по дороге.

Поделив производство на две части, Море Покоя и Аддай Аггей договорились о ценах на шелк, отправляемый в Китай. Аддай Аггей показал себя надежным и честным компаньоном, который справедливо делил доходы и был осмотрителен, соблюдая секретность. Но даже самого честного человека не следует искушать чрезмерным доверием, — так рассуждал Море Покоя, и потому Морская Игла никогда не сидел без дела, поспешая с проверкой то туда, то сюда. Одним из его постоянных поручений было убедиться, что все «колеса смазаны, как надо», а китайская администрация не подозревает о расцветшем у нее под боком тайном рынке шелка. Эту часть миссии Морской Иглы назвали «Красная Нить».

Не следует думать, что молодой уйгур лично пробегал по всей длиннейшей цепочке шелковой торговли и совал нос во все щели, рискуя, во-первых, упасть от изнеможения, а во-вторых — примелькаться и вызвать подозрение. Нет, дело было поставлено гораздо умнее и с немалым размахом: глава манихеев выделял большие средства, чтобы его поверенный мог вербовать за плату множество глаз и ушей. Мужчин и женщин, молодых и старых, самого разного рода занятий, объединили в сеть, каждая ячейка которой не контактировала с другой, поддерживая связь с одним лишь посредником. В итоге, даже если кто-то из рядовых осведомителей окажется пойман, многого из него вытрясти не удастся.

Самые деятельные и ловкие, поставлявшие особо ценные сведения, содержались на жалованье. Но даже они не были лично знакомы ни друг с другом, ни с другими членами организации. Единственным признаком, по которому они могли узнать друг друга, была красная шелковая нить на запястье, намотанная наподобие браслета, — достаточно тонкая, чтобы окружающие не обращали на нее внимания.

Безусловно, сеть соглядатаев была необходима, однако Море Покоя всерьез беспокоило, что от раза к разу Морская Игла требовал все больше денег на ее содержание, и это поглощало существенную часть доходов от производства шелковой нити в Турфане.

И вдруг загадочный мор среди шелковичных червей! Глава манихеев не знал, что и подумать, когда это совпало с многодневной задержкой донесений. Казалось, одно с другим никак не вяжется, но в голове замученного переживаниями и недосыпом аскета понемногу стали выстраиваться самые невероятные фантазии.

Когда молоденький служка пришел к наставнику, чтобы доложить наконец о прибытии долгожданного гостя, Море Покоя готов был обнять мальчика, принесшего добрые вести, и резво вскочил, словно собираясь пуститься в пляс. Он поспешил во двор, где Слушатели уже снимали с двух верблюдов тюки со снадобьями. Морская Игла был облачен в шерстяную накидку с широкими длинными рукавами — тонкая красная нить лишь пару раз мелькнула на его правом запястье, когда он жестами указывал, куда следует положить тюки.

По отсутствию привычной улыбки Совершенный Учитель догадался, что дела идут не лучшим образом.

— В столице неприятности. Власти обнаружили незаконную торговлю шелком — дело дошло до императора. Ходит слух, что Гао-цзун лично возглавил расследование. Я постарался устранить все, что может навлечь подозрения, — утомленный дорогой уйгур тяжело опустился на ковер.

— А сеть «Красной Нити», как она? Еще работает или… — разволновался Совершенный Учитель.

— Пока действует. Наш способ сохранять тайну оказался успешен, власти ничего не прознали.

Ожидавший услышать, что все рухнуло, Море Покоя почувствовал некоторое облегчение и на радостях не поскупился на похвалы и благодарности помощнику. Молодой уйгур кивнул, но лицо его осталось, как всегда, невозмутимым.

— Следует ли мне предупредить несториан? — озабоченно нахмурился Совершенный.

— Если они еще не знают, все равно известие скоро дойдет и до них. Искренность ничего не стоит, а добытое ею доверие полезно.

— Хорошо сказано, Торлак! Н-да… Нити у нас на складе почти нет. Если мы несколько месяцев не сможем поставлять товар, возможно, власти Китая подумают, что добились успеха в искоренении подпольной торговли, и не начнут копать дальше? — с робкой надеждой спросил Море Покоя.

Губы уйгура еле заметно дрогнули, и он поспешно скрыл усмешку, отпив душистой апельсиновой воды, очень кстати принесенной одним из служек. Отставив питье, он перевел разговор на другую тему:

— Луч Света прибыл в Чанъань. Вам следовало предупредить меня. К счастью, я узнал об этом от своих людей. Юноша действует осмотрительно, но всякое может случиться.

— Я отправил его, когда ты уже успел покинуть Турфан. Как бы мне удалось предупредить тебя? Нам потребовались новые шелкопряды!

— Он завел знакомство с молодой работницей Императорского шелкового двора. Похоже, он по-настоящему увлекся ею, — с досадой сказал молодой уйгур.

При этих словах Море Покоя чуть не подпрыгнул на месте, а на лице его отразилось изумление.

— Он сошел с ума! Потерял голову! Он что, хочет подвергнуть нас всех опасности? — Наставник манихейской общины просто кипел от гнева: — Слушатель Церкви Света вообще не имеет права вступать в любовную связь! Луч Света играет с огнем, с адским огнем!

— Наставник… — еле заметно поморщился уйгур, — вы ведь послали его за коконами? Я полагаю, от нее Луч Света получит все необходимое. Как иначе он добился бы этого? Плохо лишь то, что он слишком влюбленно смотрит на эту девицу.

— Ты думаешь, он мог все ей разболтать? Но я не рассказывал ему о ячейках.

— Да, но у него на запястье повязана красная нить, мне подтвердил это надежный человек. Он полагал, что столкнулся с кем-то из моих людей…

— Ах, это… Не бойся — я просто посчитал разумным дать Лучу Света этот знак, не объясняя, что он означает. Надеялся, что в случае опасности ему помогут те, кто понимает значение нити… Если бы я только знал, что дело обернется подобным образом, ни за что бы так не поступил!

— Да уж, не стоило, — ехидно заметил Торлак.

— Ты его видел? Говорил с ним? Как ты ему представился? Он что-нибудь заподозрил? — забеспокоился Море Покоя.

— Вы же знаете, я не приближаюсь к тем, кто может встретить меня в ином месте и опознать. О его присутствии в Чанъане мне сообщил член нашей ячейки, владелец лавки под названием «Шелковая бабочка». После чего я велел своим людям наблюдать за Лучом Света.

— А, самое верное решение! — похвалил Совершенный Учитель.

— Эта девица, которую он приручил… представьте, она, по странному совпадению, снимала комнату над лавкой моего агента, где несториане устроили склад своего шелка. Поэтому заведение не должно было привлекать внимания посторонних. И она привела парня именно туда!

— Конечно, это совпадение… но весьма пугающее! Что же в итоге произошло? — Море Покоя жаждал подробностей.

— К сожалению, этот мой человек, купец Ярко-Красный, оказался предателем. Он раскрыл все, что знал о тайной торговле шелком, китайским властям. Мне сообщили, что однажды его лавку посетил телохранитель императрицы У-хоу, который устроил вдруг обыск по всему Шелковому кварталу. Видели, что он довольно долго пробыл в «Шелковой бабочке», а затем увез торговца. Куда — неизвестно. Предположительно в императорский дворец. Мои люди убедились, что в лавке все товары перевернуты и сверху валяются рулоны без печати. Купец вернулся из дворца живым и невредимым, как ни в чем не бывало занялся наведением порядка в лавке.

— И что же? Следовало немедленно позаботиться о…

— Да, я помню данные мне указания. Я все исполнил.

Совершенный передернулся:

— Ты что, своими руками…

— Нет-нет. В Чанъане существует немало маленьких харчевен и невзрачных постоялых дворов, где за серебряный таэль можно назвать имя и адрес жертвы, чтобы уже назавтра все проблемы были улажены. Впрочем, в этом случае я не поскупился на золотой таэль, чтобы исполнитель поторопился.

— Понятно… Тебе удалось спрятать от властей Луча Света и его девицу?

— Убийство купца — не слишком громкое событие. Однако устранение именно этого купца весьма обеспокоило власти! Его лавку взяли под наблюдение. Полагаю, за нею следят люди Главной инспекции. Поэтому я позаботился, чтобы эту парочку предупредили об опасности и нашли им убежище в доме одного из членов сети «Красной Нити». Им запрещено выходить на улицу. Чтобы все это устроить, я и задержался в Чанъане.

— Да, ты отлично справился! — Море Покоя в очередной раз поразился, какая находка этот уйгур и как удачно судьба его привела на порог его церкви. — А тот человек, — у которого ты разместил парочку, он надежен?

— Он художник и каллиграф, чистокровный китаец. Помышляет только о своем искусстве. Несмотря на талант, ему не удалось пока добиться членства в Императорской академии живописи и каллиграфии, а потому перебивается случайными заказами. А ведь он вынужден кормить весьма многочисленную семью…

— Понимаю, в деньгах нуждаются даже утонченные художники! Как его зовут?

— В Чанъане он известен под именем Быстрая Кисть. Ему нет равных в умении одним грациозным жестом начертать древний стих! Он виртуозно рисует цветы и лошадей, — добавил Морская Игла, на которого искусство художника явно произвело впечатление.

— Надеюсь, твой мастер каллиграфии умеет держать язык за зубами, даже когда голова его занята древними стихами! — проворчал Море Покоя.

— Быстрая Кисть — великий художник. Он проводит дни в уединении и почти не разговаривает.

— И сколько денег нужно тебе на этот раз? — с тоской поинтересовался Море Покоя.

— Потребуется две меры серебра, не меньше. Ведь теперь мне приходится оплачивать проживание этих двоих у каллиграфа, по таэлю в день. И самому каллиграфу следует увеличить вознаграждение, вы же понимаете, наставник…

Убедившись, что двери кабинета надежно заперты, Совершенный Учитель распахнул створки тяжелого, обитого бронзовыми гвоздями шкафа, стоявшего в углу комнаты, сразу за рабочим столом наставника общины. И не сдержал тяжкого вздоха при виде того, как уменьшились накопления за последние месяцы.

— У меня почти не останется денег. Надежда только на возобновление работы! — бормотал он, отсчитывая серебряные и золотые монеты.

— Я знаю, что требую многого, и приношу извинения, — смиренно произнес Торлак.

— Тут нужны не извинения! Тут дело нужно. От твоей «Красной Нити» зависит в том числе и наполнение этого шкафа… Скажи, как по-твоему, можем ли мы полагаться на честность несториан? Не пожертвуют ли они нами, если случится беда?

Уйгур уклонился от прямого ответа:

— Ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным… Когда дела принимают скверный оборот, каждый действует в собственных интересах…

Море Покоя пристально всмотрелся в глаза Торлаку. Тот ответил прямым и твердым взглядом. Наставник вздохнул.

— Не желаешь поужинать со мной? Повар приготовил пшеничные лепешки и отличный овощной бульон, — предложил он.

— Бесконечно благодарен, но предпочитаю сразу отправиться назад. Возьму с собой припасы и поем в дороге.

— Обычно во время твоих визитов мы находим время разделить трапезу… Твое присутствие перед алтарем Чистого Света, рядом со мной, позволяет мне обратиться к Мани с просьбой о защите его ученика! — расстроенно воскликнул глава манихейской общины Турфана.

— В следующий раз, через шесть месяцев, обещаю, что мы преломим хлеб и я буду помогать вам во время службы.

— Позволь мне по крайней мере помазать твой лоб освященным маслом, чтобы защитить на время путешествия в Китай! Церковь Света как никогда нуждается в тебе!

Уйгур опустился на колени перед наставником, и Совершенный Учитель, взяв стеклянный фиал со священным миро, обмакнул в него большой палец и начертал знак креста на лбу Торлака, который почтительно прикрыл глаза.

— Во имя креста, на котором Мани пострадал и принял смерть, ты, Торлак, получаешь благословение Учителя, — торжественно произнес Море Покоя.

— Как мне поступить с Лучом Света и Нефритовой Луной? — внезапно спросил Торлак в тот момент, когда наставник осторожно закупоривал стеклянный фиал. Склянка чуть не выскользнула из его пальцев, Совершенный поставил ее и гневно обернулся:

— Передай Лучу Света от меня лично, что его поведение недопустимо и он обязан немедленно вернуться в Турфан — с шелкопрядами и коконами, естественно!

— А как насчет прощения за грех? — приподнял бровь уйгур.

— Если он выполнит свое важнейшее для Церкви Света задание, сможет рассчитывать на прощение!

— А его молодая возлюбленная? — напомнил Торлак. — Любовь непредсказуема… Если Луч Света не захочет ее оставить?

— Объясни Лучу Света, что все слушатели по его примеру вольны отказаться от соблюдения обета целомудрия. Скажи, я приму его брак, если тот будет заключен по обряду Церкви Света… Но необходимо, чтобы Луч Света во что бы то ни стало вернулся сюда с коконами! — Голос Совершенного Учителя дрогнул; казалось, все его помыслы были сейчас отданы маленьким невзрачным червякам, поедавшим тутовые листья ради трансформации в драгоценные коконы.

— Если он откажется подчиниться и решит остаться в Чанъане, должен ли я рассматривать обоих как слабые узлы нашей сети? — вкрадчиво поинтересовался Морская Игла.

Лицо наставника окаменело.

— Подобный отказ повредит нашему делу… делу церкви! Правила не должны иметь исключений! Надеюсь, он не замедлит вернуться!

Проводив посланника, Море Покоя смахнул слезу и прошел в Церковь Света, где с горячностью вознес молитву, взывая к Мани с просьбой о милосердии.

Если бы только знал чересчур доверчивый наставник манихеев, отчего Морская Игла так спешил вернуться в Чанъань, почему задержался с прибытием в Турфан! Если бы знал, как желал он обладать Нефритовой Луной…

Молодой уйгур следил за ней через потайное окно в одной из комнат дома Быстрой Кисти, через которое желающие, внеся плату, подсматривали иногда за натурщицами. Мастер оставлял девушек в одиночестве, угостив их сонным напитком, после чего можно было рисовать их или подсматривать за ними в алькове. Зачастую две-три девушки играли там друг с другом, а наблюдатель следил за ними из-за перегородки. Художник Быстрая Кисть и сам не однажды наслаждался подобным зрелищем: оно вдохновляло его творить.

В потайной комнате все располагало к любовному настроению: и округлые формы обтянутых бархатом скамеек, и роспись потолка, обыгрывающая легенду о мифической птице Би-и-няо, не умеющей летать в одиночку, — только в момент совокупления самец и самка образовывали настоящее двукрылое создание. Дополняли композицию резвящиеся пары существ, покрытых перьями, шерстью или чешуей. Именно в эту комнату поселили молодых влюбленных, чтобы скрыть парочку от глаз семьи художника и одновременно — не позволить самовольно покидать убежище. Как-то вечером агент зашел к художнику и мастер-каллиграф, глаза которого подозрительно блестели, провел гостя в потайную комнату и, слегка смущаясь, показал ему свой секрет.

— Подойдя вплотную к стене, ты заметишь в ней множество… тысячи мелких отверстий! С обратной стороны перегородка пестро раскрашена: там изображен пейзаж с горами и рекой, я сам создал его… с умыслом: он кажется красивым, но на нем нет ничего, что стоило бы рассматривать, на такой картине редко задерживают взгляд надолго! — сообщил торжествующий изобретатель.

Озадаченный и раздраженный, молодой уйгур вынужден был признать, что прекрасная женщина притягивает его взор, что ничего соблазнительнее он и вообразить не может. Ему хотелось быть в этот момент на месте ее любовника. Что касается Быстрой Кисти, он с наслаждением наблюдал за совокуплением влюбленных, нимало не смущаясь.

Доверенное лицо Совершенного, Морская Игла также принял посвящение слушателя Церкви Света, обещая хранить чистоту помыслов и непорочность тела, но отныне целомудрие уже не представлялось ему столь уж желанным. Он пытался вызвать в себе чувство отвращения к этой любовной акробатике, но тщетно.

Молодой уйгур не понимал, как могло получиться, что место рядом с Нефритовой Луной занял Луч Света, а не он сам! Морская Игла буквально обезумел, день за днем возвращаясь в дом каллиграфа, чтобы вновь и вновь подглядывать за объектом своего вожделения и воображать себя на месте Луча Света. Так продолжалось целую неделю. Он лишь злился на глупого художника, который считал эти сеансы подглядывания удобной возможностью обогатить воображение ради создания эротических рисунков.

— Никогда еще не видел столь изобретательной молодой женщины! Твой товарищ отлично проводит время! Это нечто особенное! — восхищенно приговаривал Быстрая Кисть.

Уйгур испытывал мучительную, невыносимую ревность и уже видел в кучанце ненавистного соперника. Необходимость покинуть Чанъань означала для уйгура расставание с объектом его сладостных мучений. Он пообещал художнику двойную плату за проживание парочки на время своего отсутствия, рассчитывая на помощь Быстрой Кисти впоследствии: привыкший к легким деньгам, художник наверняка согласится помочь ему разлучить влюбленных и сведет молодую китаянку с ним, с Торлаком. Разве он будет смотреться в любовной игре хуже этого Луча Света?

Уйгур решил поскорее расправиться с наглым юнцом, который и так провел слишком много дней и ночей с возлюбленной, испытал слишком много удовольствий! Вернуться бы поскорее…

Посреди безграничной песчаной пустыни они чувствовали себя единственными людьми на свете. Первый поцелуй, такой долгий и сладостный, подсказал им: они созданы друг для друга!

— Я люблю тебя, — без малейших колебаний произнесла Умара.

— Я тоже люблю тебя, — ответил Пять Защит.

Удивительно, какая странная прихоть судьбы позволила им встретиться!

Она была христианкой и сирийкой; он — китайцем и монахом-буддистом. Места, где они родились и жили, разделяли тысячи ли, их образ жизни был совершенно не схож. Но здесь, на Шелковом пути, они встретились и теперь никак не могли поверить, что причина тому — лишь простая случайность.

Может быть, так было назначено Провидением или Путем Будды?

Они пришли сюда каждый сам по себе, в одиночестве, и внезапно встретились высоко над землей, на плоской террасе, откуда открывался вид на песчаную пустыню: бесконечные дюны, уходящие за горизонт. Кроме них, не было больше никого в целом мире, только Пять Защит и Умара!

Молодой китаец, полагавший, что окажется в таком месте один, с изумлением узнал прекрасную девушку, которую видел прежде на Шелковом пути, когда он вместе с ма-ни-па и персами прибыл в Дуньхуан.

Глаза ее как будто все время меняли цвет: сначала они напоминали золотистый ирис, отражая сияние солнца, — но, приглядевшись, юноша понял, что они разные. Один глаз оказался зеленоватым, а другой — синим. Тогда, при первой встрече, он этого не заметил. Очарованный, юноша всматривался теперь в это волшебное сочетание цветов, словно наблюдал наяву, как сливаются в единое целое Инь и Ян, образуя Великую Гармонию. Разноцветные глаза Умары глядели прямо в зрачки Пяти Защит с изумлением и восторгом. Девушка находила его еще более милым, чем в прошлый раз, когда впервые увидела на дороге, — связанного, но так светло и безмятежно улыбавшегося.

Неодолимая сила влекла их друг к другу, но, поименовав свое чувство вслух, они ощутили страх — столь сильное и внезапное, оно казалось безумием. Безумная любовь, внезапная любовь, любовь, поражающая, как разряд молнии, как удар кинжалом!

Молодой монах-махаянист впервые испытывал столь сильное влечение к женщине. Он вспомнил, как старший товарищ, присматривавший за молодыми послушниками в монастыре Лояна, учил, что в таком случае бывает полезно вылить на голову кувшин холодной воды, а затем прибегнуть к медитации. Теперь Пять Защит вдруг понял слова Безупречной Пустоты, ранее казавшиеся туманными; тот объяснял ученику, из чего состоит Просветление, главная цель всех духовных и физических упражнений чань-буддизма. «Стань легким, стань пустым. Устремись туда, куда, увлекаемые ветром, падают с деревьев малые ветки; стань сам такой веткой, пусть дыхание ветра подхватит и понесет тебя. Твой дух должен освободиться от всех мыслей, всех желаний, от мелких целей, от осознания себя; нет иного пути к Просветлению, кроме того, что проходит сквозь тебя, поражает и захватывает! Путь решает, куда идти путнику!» — так говорил ему старый аскет.

Эти парадоксальные слова Пять Защит заучил наизусть, но так и не сумел постичь их истинный смысл. И вот теперь, рядом с этой девушкой, наставления великого учителя дхьяны внезапно стали совершенно ясны и прозрачны.

Ты находишь самое главное, когда ничего не ищешь!

Что касается Умары, в то утро она выехала прокатиться по пустыне, надеясь во время быстрой скачки привести в порядок мысли. Ее горячая лошадка несла и второго седока — Пыльную Мглу; мальчик крепко обнял девушку за талию, чтобы не упасть. Он стал привычным спутником, его присутствие нисколько не смущало Умару. Она прямиком устремилась к той скале, в которой было устроено тайное хранилище монастырских книг. Хранилище ее собственной тайны.

Когда прекрасный незнакомец по имени Пять Защит возник на ее пути, она испытала незнакомые ощущения. В его присутствии Умаре бывало трудно дышать, все тело отзывалось истомой на его приближение. Прежде она не испытывала ничего подобного, но инстинктивно распознала впервые возникшее желание. Ей хотелось оказаться в его объятиях, прижаться губами к его губам…

— Умара, у тебя нерадостный вид! Мудрые говорят, юных девушек отличает веселый нрав, а грустными бывают только влюбленные! — заметил Пыльная Мгла при встрече, которая, как обычно, состоялась вскоре после восхода в епископском саду.

Умара вспыхнула, но сделала вид, что не обратила внимания на эти слова.

— Сегодня у меня нет занятий — учителя китайского и санскрита должны участвовать в священной церемонии. Хочешь покататься со мной на лошади?

— Но ведь твой отец дома!

— Вот уже несколько дней, как папа разрешил мне выходить без сопровождающих. И брать лошадь, когда захочу.

Однако мальчик не спешил прыгать от радости. Ему не хотелось признаваться, что он не умеет ездить верхом.

— А Голеа? Разве она не станет переживать?

— Если ты так беспокоишься о Голеа, — заявила Умара, — я, так и быть, предупрежу ее, что отправляюсь на прогулку и вернусь к обеду. Жди меня на ближайшем перекрестке, сядешь на круп у меня за спиной. Ты легкий, мы сможем скакать на одном коне!

Пыльная Мгла не нашел повода отказаться.

Они галопом пронеслись по пустыне — лошадь взмахивала гривой и радостно ржала, ощущая свободу и простор среди моря песчаных дюн. Мальчик обнаружил, что совсем не боится, и перестал стискивать талию своей спутницы. Вскоре они оказались у скалы, где хранились спрятанные книги, а также их маленькое сокровище. Когда девушка собралась подняться по веревочной лестнице, Пыльная Мгла взмолился:

— Умара, я пойду поохочусь на гигантских цикад, вон там, в расщелине! Пока ты будешь смотреть на пустыню, я успею их наловить. И на тебя тоже!

— Но зачем?

— Как зачем? Они вкусные! Надо только насадить на палочку и зажарить.

— Бр-р-р… Ты еще скажи, все эти скорпионы и прочие таракашки, которых продают на китайском рынке, тоже вкусные!

— Конечно! Поступай, как хочешь: раз не любишь, не ешь. А можно мне взять твою лошадь немножко покататься? Я не очень умею, но хочу поучиться.

— Конечно, бери. Не сомневаюсь, что ты станешь отличным наездником…

Умара в одиночестве отправилась навстречу судьбе, по веревочной лестнице забравшись на вершину, где и встретила Пять Защит.

Назвав свое имя, Пять Защит спросил, как ее зовут.

— Умара, — с улыбкой ответила девушка.

Эти три слога прозвучали для очарованного молодого человека сладчайшей музыкой.

— Кто ты? — спросила красавица, не сводя с него сияющих глаз.

От растерянности и смущения он начал представляться излишне формально:

— Я монах-буддист, помощник достопочтенного Безупречной Пустоты, настоятеля монастыря Познания Высших Благодеяний, что в Лояне. Он принадлежит Церкви Большой Колесницы…

— Но я видела на тебе веревки.

— Меня захватили в плен, — коротко ответил юноша; ему совсем не хотелось говорить о постигших его бедствиях. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, утомившись рассказывать о себе.

— Ничего особенного… я гуляла. Мне очень нравится это место. Красивый вид… И ты тоже красивый! — вдруг выпалила она, глядя прямо в лицо оторопевшему от неожиданности юноше.

Юная несторианка, воспитанная в строгих моральных правилах, твердо знала, что ее отец не позволил бы ей смотреть в глаза малознакомому мужчине и тем более — говорить столь свободно. Однако здесь, на краю пустыни, она ощущала себя дикой и необузданной: здесь ей ничего не стоило прикоснуться к мужчине и заглянуть ему прямо в глаза… или даже обнять… А монах-махаянист, которому запрещено было даже случайно прикасаться к женской коже, сам не понял, как заключил ее в объятия… Для него это было истинным Просветлением, какое пережил Будда в индийском пригороде, под деревом Бодхи — священной фигой, у чьих корней всякий год простираются ниц тысячи адептов буддизма. Для нее же — Откровением, которое познал Христос в Гефсиманском саду, пока апостолы спали.

Умара и Пять Защит поняли, что составляют отныне единое целое. Судьба предназначила им эту встречу на скале, надлежащим образом устроив ее.

Внизу, под скалой, с которой свисала веревочная лестница, Кинжал Закона и ма-ни-па ждали своего спутника, который взобрался наверх, чтобы осмотреть окрестности. Они не замечали Пыльную Мглу, ловившего в отдалении цикад и, опасаясь их спугнуть, двигавшегося очень плавно и осторожно… Его голова лишь иногда показывалась над скоплением камней и снова исчезала, когда мальчик, полуприсев, набрасывался на добычу. Лошадь же, которую он увел с собой, оказалась скрыта за крупным обломком скалы.

В тот момент никто из троих монахов даже не подозревал, что за стеной перед ними прячется книгохранилище монастыря Спасения и Милосердия. Знали бы они, как легко в него проникнуть! Как быстро смогли бы разрешиться тогда многие проблемы…

— Хорошо спали? — спросил Улик у Кинжала Закона и Пяти Защит, когда они вышли к завтраку в общую залу постоялого двора.

— Он — очень плохо. Ворочался всю ночь с боку на бок. Мучался животом. Можно мне сходить на рынок за снадобьем? Лучше будет поискать там лекаря. А то ему и в неделю не выздороветь… — Пять Защит кивнул на Кинжала Закона, выглядевшего не лучшим образом и глухо стонавшего время от времени.

Эта уловка входила в план побега, разработанный совместными усилиями. Все ради намеченной цели — постучать в ворота местного буддистского монастыря и обратиться к его настоятелю Центру Равновесия с рекомендациями Безупречной Пустоты и с просьбой о помощи в избавлении от неволи — и самих пленников, и небесных младенцев, ведь те по-прежнему оставались в руках персидского вождя. Улик перевел сказанное Маджибу, у которого со времени прибытия в оазис удивительным образом улучшился характер. Тот милостиво кивнул в знак согласия и сказал лишь несколько слов.

— Вождь Маджиб разрешает вам идти. Но он заботится о том, чтобы дети пребывали в добром здравии, а потому советует не задерживаться, чтобы вечером успеть их умыть и покормить!

— Мы вернемся к закату, — поспешно подтвердил Пять Защит.

— Может, я пойду тоже? — спросил ма-ни-па. — А то… вдруг ему станет совсем плохо, и я подставлю плечо?

Маджиб милостиво согласился и на это.

Перед уходом Пять Защит с помощью Лапики накормил детей, изумив при этом слугу, который впервые увидел огромную желтую собаку в роли кормилицы. Потом все трое монахов, не теряя ни минуты, торопливо прошли на конюшню. Прямо Вперед возрадовался при виде хозяина и затанцевал на месте. Кинжал Закона за мелкую монетку нанял на конюшне лошадей для себя и ма-ни-па. Последний не был привычен к седлу, однако не стал жаловаться.

Снаружи немилосердно припекало солнце, уже успевшее нагреть камни мостовой, где торговцы сухофруктами и сладостями спешили расставить свои лотки.

— Как думаете, Центр Равновесия нам не откажет? — в десятый уже, наверное, раз возобновил разговор Пять Защит.

— Его долг — помочь нам! У нас в Индии монах Малой Колесницы никогда не откажет в помощи другому буддисту, попавшему в затруднительное положение. Полагаю, среди последователей Большой Колесницы бытуют те же правила.

Пять Защит на время успокоился, но задумался теперь, как им найти дорогу. Он подъехал к пожилой дородной торговке лепешками и вежливо поинтересовался:

— Госпожа, не знаете ли вы, где находится большой буддийский монастырь?

— Буддийский? А какой именно? Здесь их мно-ого! Тридцать, а то и больше! И все разные! — жизнерадостно ответила старушка. От широкой улыбки все ее лицо пошло мелкими складочками многочисленных морщин.

— Разные? — озадаченно моргнул Пять Защит. Он задумался. — Ну… я ищу монастырь Большой Колесницы, который расположен внутри горы. Я не думал, что его будет сложно найти!

— Монастырь Большой Колесницы, внутри горы? А, тогда ясно, здесь только один такой! Вам нужно вон в ту сторону. Выедете из предместья — езжайте прямо по пустыне, начхать, что дороги нет. Сами увидите издалека — большая розовая скала, мимо не проедете!

Торговка вдруг внимательно оглядела молодого человека, а затем и его спутников. Подмигнула, быстро скрутила кулек из соломенной плетенки, закрепив тонкой палочкой, и кинула в него три сочащиеся жиром свежие лепешки:

— На дорожку!

— Сколько мы вам должны, госпожа?

— Ничего не нужно! Вижу, все вы духовные лица. Считайте, я внесла скромный вклад в вашу общину.

— Но если я хочу заплатить? Кажется, у вас пока мало покупателей.

— Даже слышать не хочу! Тоже сравнили: три лепешки и хорошая карма! Пусть я делаю совсем маленький шажок, пообещайте молиться за меня при случае, — зачастила благочестивая торговка. Взять плату она наотрез отказалась и с радостью приняла благословение.

Лепешки оказались отменными, просто таяли во рту. Но стоило ли считать это добрым знамением?

Как и уверяла торговка, едва они миновали последние дома Дуньхуана, на горизонте показалась огромная отдельно стоящая скала розоватого цвета: освещенная лучами утреннего солнца, она напоминала дракона, прилегшего отдохнуть на горячем песке.

— Никогда не бывал в Китае. Интересно, Великая стена столь же высока? Думаю, так и есть… — пробормотал Кинжал Закона, очарованный непривычной картиной.

— Ошибаешься. Многие из тех, кто впервые видит Великую стену, испытывают разочарование. Она вовсе не такая уж непреодолимая. Рассказывают, что первый император Китая Цинь Шихуанди пожертвовал жизнью миллиона рабов, чтобы возвести ее. Но люди, даже подгоняемые страхом перед ужасным тираном, не способны превзойти природу, — ответил Пять Защит.

Вскоре одежда монахов вымокла от пота, а их кони взмылились, так что пришлось перейти на вялую рысцу. Впереди показалась небольшая финиковая роща и растущие на краю маленького оазиса колючие кусты, выживавшие даже на камнях пустыни.

У подножия благословенных Древ Спасения — финиковых пальм — лежали осыпавшиеся плоды. Они почти все почернели на солнце и полопались, на них выступила корка сахара. Лошади с энтузиазмом потянулись к этому пустынному лакомству, хотя попадались и довольно свежие финики — Кинжал Закона в изнеможении сполз с лошади, поднял один такой и с наслаждением принялся жевать, прислонившись к стволу пальмы.

Пять Защит внимательно оглядел приятеля:

— Да, тебе стоит отдохнуть. Знаешь, у нас говорят: «Три финика и глоток воды способны оживить путника». Думаю, сейчас эта поговорка как нельзя кстати, — он протянул ему бутылку-тыкву.

— Все потому, что ты слишком быстро скакал! — ответил индиец. — Я не такой сильный и опытный. В Пешаваре единственное мое упражнение — пройти от кельи до класса, где я обучаю послушников китайскому и фарси, а потом — до молитвенного зала. Вот уже два года, как я не ездил верхом.

Ма-ни-па, кажется, тоже пришлось несладко во время скачки, но вместо жалоб он молча занялся сбором фиников. Набрав горсть, он сел, скрестив ноги, и прислушался к разговору друзей.

— Ты неплохо держишься! — уверял индийца Пять Защит. — Просто твое тело, как и мое, не получало мясной пищи, а потому ослабело. Во мне, может быть, запас мяса больше, вот мне и легче. А укрепить мускулы не так уж трудно: совсем немного усилий, чуть-чуть практики — и ты будешь скакать не хуже меня.

— Мы посвящаем себя развитию силы духовной, а не физической, — уныло произнес Кинжал Закона, стараясь укрыться в тени собственной лошади, потому что пальмы ее почти не отбрасывали.

— Это хорошо. Но Будда получил жену, победив в состязании по стрельбе из лука!

— Знаю! Эта сцена представлена на одном из самых прекрасных резных барельефов в главном дворе моего монастыря в Пешаваре. Там показано, как Сиддхартха, одетый как кшатрий,[38] превосходит других юношей, в том числе и отвратительного предателя Девадатту, в борьбе за руку красавицы Яшодары.

— Я всегда задаюсь вопросом: как Блаженный мог оставить столь восхитительную женщину, которая к тому же родила ему сына, ради поисков Истины? — задумчиво произнес Пять Защит, впервые осмелившись произнести вслух нечто подобное.

— Я тоже не раз задавал себе этот вопрос. Если хорошенько подумать, Гаутама овдовел и лишь потому, наверное, решил оставить наш мир, — вздохнул Кинжал Закона, впервые в жизни набравшийся смелости высказать свое сомнительное предположение.

— Думаешь, бедной Яшодары уже не было в живых, когда Гаутама покинул семейный очаг?

— Блаженный так сильно любил свою супругу, что никогда не расстался бы с ней, живи она на этом свете!

— И тому есть свидетельства?

— И не одно. Все тексты Виньяпитаки,[39] касающиеся его жизни, рассказывают о Великом Уходе, предшествовавшем Пробуждению, но ни словом не упоминают о прощании с женой в момент, когда он покидал свой дом в Капилавасту. Суди сам!

— В твоих словах есть логика. Блаженный обладал, как мне кажется, большой силой любви. А встречал ли ты хоть малейший намек на смерть его супруги до момента Великого Ухода? — Пять Защит часто пытался представить, что за человек был Будда в то время, когда еще жил среди людей.

Кинжал Закона внезапно прервал его раздумья возгласом:

— Смотри-ка, Пять Защит!

Перед ними вдруг вылез из норки мангуст в сопровождении трех подросших детенышей. Несомненно, зверек отправился на поиски добычи. И ему повезло: совсем рядом на солнце грелась рогатая гадюка.

— Я подумал сейчас о душах, которые воплощаются в таких созданиях. Когда шуршит крыса или мышь, мой настоятель, достопочтенный Буддхабадра, всегда напоминает об этом!

— Ты часто вспоминаешь о нем.

— Да… только бы удалось найти его! И, конечно, слона.

Тут оживился ма-ни-па:

— Расскажи о белом слоне! Наверное, это очень необычное животное?

— О да! У нас предстоят большие паломничества, и священный белый слон — единственный, кто достоин переносить во время церемонии святые реликвии, что хранились в монастыре Единственной Дхармы.

— Ты неспроста говоришь о них в прошедшем времени. Неужели священные реликвии исчезли вместе с белым слоном? — осенило вдруг китайского монаха.

— Пять Защит Трипитаки, ты очень проницателен! — отчасти раздраженно ответил Кинжал Закона.

— Не страшись, я обещаю никому не раскрывать твою тайну! Не хочу нанести ущерб репутации твоего монастыря. Верно, ма-ни-па? Мы никому не расскажем.

Тот с готовностью закивал. Они снова поднялись в седла и некоторое время молча ехали бок о бок.

— Сейчас в обители уже должна была начаться церемония Малого паломничества, — горько усмехнулся Кинжал Закона.

— И как она пройдет, если в монастыре нет ни реликвий, ни белого слона?

— К счастью, в обители есть другие слоны, способные нести реликварий, хотя их кожа самого обычного серого цвета. Но для Малого паломничества это все-таки допустимо. Что касается реликвий, я успел заказать копию утраченной шкатулки. А ее содержимое… Шкатулку все равно никогда не открывают. Нехорошо, конечно, но у меня не было выбора.

— Хочешь сказать, твои собратья станут поклоняться фальшивому, совершенно пустому реликварию?

— Что же поделать! Придут множество паломников. Как объяснить тысячам верующих, проделавших долгий и трудный путь, столпившихся перед монастырем Единственной Дхармы, взволнованных и усталых, что из-за пропажи реликвии церемония не состоится?

— Да, я понимаю. Вероятно, несмотря на опасность погубить душу и навлечь на себя тяжесть позора, я поступил бы так же… Если это немного тебя успокоит, я тоже раскрою секрет, хотя он не такой… ужасный… И все же я трепещу, читая и перечитывая «Сутру последовательности чистой пустоты», сочиненную моим учителем Безупречной Пустотой, потому что ровным счетом ничего в ней не понимаю!

— Ты не первый и не последний буддистский монах, испытывающий подобные затруднения, — успокоил его Кинжал Закона. — Чтобы подбодрить тебя, признаюсь: проповеди Сутта-Нипаты из сборника «Коллекция проповедей» тоже представляются мне загадочными и непонятными. Я только и смог, что вызубрить их наизусть путем многократного повторения…

К этому времени они уже довольно близко подъехали к розовой горе и смогли разглядеть, что она разделена на две части длиннейшей вырубленной в камне лестницей, ведущей на самую вершину, к небольшой лавровой роще, которая намекала на присутствие там водного источника. Левая часть несколько выступала вперед и представляла собой гладкую стену; правая же имела на значительной высоте протяженный уступ в виде террасы. Во многих местах здесь виднелись темные зевы пещер.

— Кинжал Закона, взгляни на все эти окна и двери, пронзающие тело горы. Как удобно устроились тут монахи! Должно быть, им неведомы зимний холод и летняя жара! — в восхищении воскликнул Пять Защит.

— С этой террасы, наверное, открывается прекрасный вид на пустыню Гоби! — отозвался Кинжал Закона, оглядываясь на песчаное море с гребнями дюн, похожих на уходящие за горизонт волны.

— Прежде чем стучаться в дверь Центра Равновесия, давайте поднимемся и оглядимся, — предложил махаянист. — Туда можно попасть с лестницы, видите? У нас полно времени, солнце еще далеко от зенита.

Пять Защит и не догадывался, что эта простая фраза изменит его судьбу.

— Ступай туда один! У меня от одной мысли о восхождении голова кружится. В Пешаваре меня даже освободили от обязанности подниматься к высоко расположенной нише с реликварием царя Канишки, — признался помощник Буддхабадры.

Ма-ни-па тоже не захотел наверх; кажется, горы ему попросту опостылели.

И вот встретились двое, поднявшиеся на одну террасу с разных сторон. Они не могли отвести глаз друг от друга, их лица сблизились, губы соприкоснулись…

Тут-то Пять Защит услышал, как ма-ни-па зовет его. И спохватился:

— Я должен идти. Мои товарищи остались внизу, и они уже устали ждать… — с сожалением произнес он.

— Может быть, еще немножко? — жалобно попросила девушка. — Хотя меня тоже, наверное, уже потеряли!

— А кто с тобой?

— Один юный ловец цикад, единственный друг, какой у меня есть… — Она показала на каменистую расщелину — сверху было видно, как на четвереньках там ползает Пыльная Мгла.

Они еще раз поцеловались.

— Где ты живешь, Умара? — спросил Пять Защит, переводя дух.

— В доме несторианского епископа, моего отца. В трех улицах от твоего постоялого двора.

— Я очень хочу снова увидеть тебя!

— Я тоже, клянусь! Сегодня вечером, как взойдет луна, приходи к стене нашего сада.

— О… спасибо! Я буду с нетерпением ждать вечера!

Прежде чем Пять Защит собрался вернуться к своим спутникам, влюбленные еще несколько раз обменялись клятвами не расставаться вовеки.

— Ну, где ты пропадал так долго, Пять Защит? Я уже начал волноваться! — воскликнул Кинжал Закона.

— Оттуда, с высоты, открывается такой прекрасный вид, что я никак не мог оторваться! — Юноша лихорадочно обдумывал, как бы отговорить спутников действовать немедленно, ведь иначе он не попадет в сад Умары к восходу луны.

Тут выяснилось, что судьба к нему все-таки благосклонна.

— Мы поговорили и пришли к выводу… — задумчиво протянул ма-ни-па.

— Да-да. Пять Защит, вот что мы думаем. Не рано ли нам встречаться с достопочтенным Центром Равновесия? Что мы скажем ему? Я не совсем уверен, что смогу изложить наше дело так, чтобы кто-то смог поверить в такую необыкновенную историю! Посуди сам: Небесные Близнецы, ловушка, устроенная персами, да еще и сутра Безупречной Пустоты… Не слишком ли? — озабоченно сказал Кинжал Закона.

— В самом деле. Я вот тоже размышлял… Он может принять меня за проходимца! — кивнул Пять Защит, который еще секунду назад и не помышлял ни о чем подобном, а собирался честно поведать Центру Равновесия всю правду, как и полагалось монаху-махаянисту, явившемуся к настоятелю монастыря. — Нам надо получше обдумать свой рассказ! Изложить просто и ясно, запомнить его, чтобы каждый не противоречил остальным. Нужно время!

— Это решение представляется мне мудрым. Теперь, когда мы знаем дорогу, в любой момент сможем вернуться сюда, — заключил Кинжал Закона. Он явно был рад поводу отложить визит; возможно, настоятель столь необычного монастыря начал представляться ему чрезвычайно грозным человеком.

— По крайней мере, мы прибудем на постоялый двор еще до назначенного времени, не вызвав подозрений у Маджиба, — добавил Пять Защит, беспечно улыбаясь и чувствуя себя беспредельно счастливым.

Святой Путь Освобождения казался теперь молодому монаху дорогой любви и единения сердец! Любовь к Умаре поможет ему достичь успеха в исполнении миссии, придаст сил и отваги, необходимых для преодоления трудностей. Как никогда ранее, Пять Защит рвался выполнить задание Безупречной Пустоты и доставить в Лоян драгоценную сутру. Как никогда ранее, он мечтал осуществить данное ламе Рамае сГампо обещание и избавить Небесных Близнецов от злокозненных притязаний Маджиба. Вот только покидать любимую будет невыносимо больно…

Морская Игла в ярости сжал кулаки.

Удар был сокрушительным; все его надежды, лелеемые на протяжении долгого путешествия, рухнули в мгновение ока. Он был уверен, что девушка охотно откликнется на его поцелуй, и, когда она оттолкнула его, от неожиданности отлетел назад, ударившись о низкий столик и опрокинув чашки с рисовой водкой, которые сам только что туда поставил.

Как же так? Он ведь отлично знал, что этой цеховой девице всю жизнь приходилось принимать ласки кого-то из работавших рядом мужчин, просто чтобы отвадить остальных. «Мужчин» лишь по названию… Разве идут они в сравнение с ним, Торлаком?!

К счастью для Торлака, испытанное унижение обошлось без свидетелей.

В соответствии с заранее продуманным планом Морская Игла попросил Быструю Кисть отослать на время молодого кучанца из дома под предлогом ожидания важных посетителей. Нельзя, сказал он, чтобы юношу увидели, а девушка сойдет за обычную натурщицу.

Нефритовая Луна осталась одна в потайной комнате, и уйгур поспешил туда в надежде приятно провести время, неся с собою две чашки с питьем. Изображавшая натурщицу девушка была полуобнажена: тонкое шелковое покрывало, в которое она закуталась, не могло скрыть соблазнительных форм. Нефритовая Луна испуганно обернулась на шаги уйгура, но успокоилась, узнав его, и смущенно улыбнулась:

— Ах, я ведь играю роль натурщицы, знаете ли… Мне все равно неловко в таком виде… прошу вас…

Морская Игла счел ее слова неуместным кокетством. Раззадоренный зрелищем, он поставил чашки на стол и сразу ринулся в наступление.

И вот — пощечина!

— Не приближайтесь! Я закричу! — воскликнула Нефритовая Луна, в то время как уйгур судорожно махал руками, чтобы удержать равновесие и не свалиться поверх перевернутого стола, — без сомнения, вышло бы комичное зрелище. Он, Торлак, оказался бы смешон!

— Нефритовая Луна, не бойся! Как ты прекрасна… Я ничем не хуже Луча Света… Все будет хорошо, послушай… — бормотал уйгур, приходя в себя.

— Мне казалось, вы хотели нам добра, приведя в этот дом! Стыдитесь!

— Я не просто хочу добра, я тебя обожаю! Ну скажи, чем я хуже этого парня? Скажи!

И вот тут-то она ему и сказала:

— Глупец! Тем, что его я люблю, а вас — нет!

Терлак был ошеломлен. Какая еще любовь? Ему и в голову не приходило, что девчонка оставалась с Лучом Света из-за любви. Девчонка из низов, искушенная в плотских утехах, — ясно, что она собой представляет!

— Ты морочишь мне голову! — в негодовании сжал он кулаки. — Я видел, какая ты акробатка в объятиях Луча Света! Где же ты научилась? Сколько у тебя было мужчин? Не тебе рассуждать о любви!

— Откуда ты знаешь, грязный ублюдок?

Торлак ухмыльнулся:

— А если я скажу, что на тебя глядели, и многие, пока ты занималась с ним любовью?

— Невозможно! Мы были одни!

— Подойди поближе к этой картине: убедись сама — в ней множество дырочек, с той стороны все отлично видно! Я и сам не раз стоял там, за ширмой! — От обиды ему захотелось сделать это открытие как можно более болезненным.

В ярости он обрушил кулак в самый центр исполненного Быстрой Кистью горного пейзажа, и в образовавшуюся изрядную дыру стала видна небольшая комната, уставленная удобными креслами.

В этот момент от дверей послышалось:

— Сумасшедший! Что ты натворил?

На пороге стоял встревоженный шумом Быстрая Кисть. За хозяином дома следовал Луч Света — оказывается, в спешке уйгур не дождался его ухода. Кулак, проделавший дыру в расписной перегородке, с не меньшей силой вонзился в лицо автора картины.

— Взгляни лучше, что я сотворил с твоей обезьяньей рожей! — рявкнул уйгур и выбежал прочь; Луч Света даже не успел испугаться.

— Что случилось, любовь моя? Морская Игла причинил тебе зло? Он выглядел, как взбесившийся буйвол! — Юноша обнял любимую, потрясенный слезами на ее щеках.

— Он пытался овладеть мной. А эта отвратительная картина… они прятались за ней и подсматривали за нами! Взгляни, за стенкой потайная комната! Они сидели там, когда мы занимались любовью! — всхлипывала девушка.

— Но как же… Он назвался человеком «Красной Нити», сказал, что позаботится о нас! Знал бы Совершенный, что красная нитка, которую он повязал мне на запястье, принесет одни неприятности! — растерянно произнес Луч Света, глядя на изуродованный пейзаж.

— Я-то думала, Быстрая Кисть — утонченный художник, каллиграф и поэт! — воскликнула Нефритовая Луна, с упреком оборачиваясь к хозяину дома, который все еще сидел на полу, мотая головой и утирая кровь, хлынувшую из разбитого носа.

— Да, утонченный! — прогундосил Быстрая Кисть. — Может быть, он черпал вдохновение, наблюдая за прекрасными женщинами!

— Ну да, и за прекрасными юношами! — фыркнула девушка, не удержавшись от улыбки. Она торопливо одевалась. — Мы не сможем здесь оставаться.

— Но мы не можем уйти, за наши головы назначена награда!

— А где мы возьмем деньги? До сих пор этот негодяй платил хозяину, разве ты не понимаешь? К тому же что помешает Морской Игле сдать нас властям?

— Нам некуда идти без коконов и личинок…

— Вот как? Ты же говорил, что вернулся ради меня!

— Это чистая правда, но если мы придем в Турфан с пустыми руками, Море Покоя никогда мне этого не простит! — возразил Луч Света. — Ты же слышала, что говорил Морская Игла: если я выполню поручение наставника, он поженит нас!

— Этот человек солгал в одном — мог солгать и в другом…

— Нет, любимая! Думаю, здесь он не кривил душой. Учитель — справедливый и добрый человек: он поможет нам, если мы справимся с таким важным для церкви делом.

И тогда Нефритовая Луна, покопавшись в своей котомке, протянула юноше небольшой мешочек из грубой ткани. Луч Света заглянул внутрь и увидел десяток коконов, уложенных на свертки из мятой бумаги. Он осторожно достал и развернул один такой сверток — там были крошечные темные зернышки, личинки шелкопряда.

— Как я посмотрю, ты обо всем успеваешь позаботиться! — в восхищении воскликнул молодой кучанец.

— Одинокая девушка должна быть предусмотрительной! Я припасла их в тот же день, когда ты появился, после обеда. Ведь заранее было ясно, чего ты от меня потребуешь! — Она смахнула последние слезы и усмехнулась.

— Ты замечательно все устроила! Теперь я смогу молить о прощении Море Покоя. Простив, он снимет с меня обет слушателя. И тогда мы поженимся по обряду Церкви Света — тебя это не смущает, я правильно понял?

Нефритовая Луна кивнула.

— Тогда нам незачем больше оставаться здесь. Нужно бежать, прежде чем кто-нибудь явится арестовать нас!

Быстрая Кисть все еще сидел на полу. Он, конечно же, все слышал и воскликнул:

— Вам опасно открыто выходить отсюда! Если этот Морская Игла и вправду намерен сдать вас властям, он наверняка сообщит приметы! А если сюда придут люди из инспекции, я не смогу им солгать, ведь это будет стоить мне жизни!

— Что же делать? — Молодые люди ошеломленно остановились на пороге, оглядываясь на хозяина. Быстрая Кисть ткнул пальцем куда-то вглубь коридора.

Там, за занавесью, обнаружились полки с разнообразной одеждой. Что-то вроде склада театральных костюмов: видимо, художник обряжал в них натурщиков. Нефритовая Луна выбрала себе форму китайского солдата, а Луч Света — облачение даосского священника.

— Этот головной убор тебе удивительно к лицу, дорогая моя! Ты совершенно преобразилась! — не удержался Луч Света. Рослая девушка вполне сошла бы за худощавого молоденького юношу.

— А ты похож на самого настоящего даоса-алхимика! — ответила она, показав на шапку в форме ступы, которую Луч Света водрузил на голову.

С удивлением обнаружив, что Нефритовая Луна подобрала из лежавших тут же разнообразных художественных принадлежностей керамический горшочек с краской и кисточку из конского волоса, Луч Света спросил, зачем ей это нужно.

— О, это совершенно необходимо! — таинственно ответила девушка, опуская все в солдатскую сумку и запихивая туда же свою котомку.

Затем, убедившись, что снаружи за входом никто не следит, они быстро выскользнули из дома Быстрой Кисти, стараясь вести себя непринужденно и не привлекать внимание прохожих.

Улочка, на которой они оказались, была безлюдна.

Квартал, где жил Быстрая Кисть, располагался на востоке Чанъаня; чтобы дойти отсюда до Западных врат, следовало пересечь центр города. Нефритовая Луна, хорошо ориентировавшаяся в лабиринте улиц, исполняла роль проводника.

Они шли добрых два часа, пока не показался двурогий силуэт Западных врат. Еще на подходе обнаружился хвост длинной очереди желавших покинуть город.

— Что происходит? Обычно такого здесь не увидишь! — обратилась Нефритовая Луна к старику, с покорным видом остановившемуся перед ними в конце извилистой людской цепочки.

— Еще одна затея администрации, им бы только подати взимать! Говорят, таможенники получили приказ тщательно досматривать всех выезжающих, — проворчал крестьянин.

— То-то они рады поводу содрать за вывозимый товар больше обычного! Знаем мы эти «тщательные досмотры», — вмешался человек, стоявший впереди старика: в его словах звучало конфуцианское осуждение тех, кто пренебрегает законом.

— Деньги им понадобились! Но у меня не товар, а пожитки, я ведь просто возвращаюсь к себе домой! Если таможня объявит их товаром, я ничего не смогу доказать! — сокрушалась женщина, тяжело опиравшаяся на наполненную до краев тачку.

— Пойду разведаю, а ты стой! — Нефритовая Луна моментально растворилась в толпе.

Недовольный гул очереди постепенно стихал по мере приближения к воротам.

— Я слышала, как стражники переговаривались, что агенты Главной инспекции проводят тайную операцию. Они, дескать, разыскивают по всей столице каких-то беглецов! — почти беззвучно шепнул солдат-китаец, неслышно возникнув возле плеча даоса, когда очередь продвинулась настолько, что уже можно было разглядеть ревностных таможенных контролеров, за которыми со стороны присматривали следователи в знаменитых и внушающих ужас белых головных повязках службы префекта Ли.

— Нас узнают! Может, лучше вернемся? — запаниковал Луч Света.

— Нельзя! Если сейчас попытаемся выйти из очереди, сразу привлечем к себе внимание… Продвигайся вперед и предоставь все мне. Солдатская форма придает мне отваги! — бодро заявила Нефритовая Луна и снова куда-то испарилась.

Вдруг мнимый даос услышал, как его окликают стражники:

— Эй ты, тут один человек потерял сознание, у него судороги. Даосский священник вроде тебя наверняка имеет при себе какие-нибудь снадобья!

К Лучу Света подошел хмурый человек; на его белой повязке красовались иероглифы «Великий» и «Служба» — это был агент Главной инспекции.

— Проводите меня к нему, — ответил юноша, стараясь унять дрожь в голосе.

Несчастный скорчился на земле прямо перед будкой, где сидел чиновник, собирающий пошлину. Луч Света склонился над лежащим. Сердце кучанца бешено колотилось, он не знал, что следует предпринять. Но лежащий приоткрыл вдруг один глаз и торопливо прошептал:

— Умоляю тебя, сжалься! Скажи им, что я мертв, и меня бесплатно перевезут на ту сторону, а иначе отберут последние деньги!

— Ну что, ты сможешь ему помочь? — крикнул агент инспекции, который, к счастью, стоял не слишком близко.

— Увы! Этот человек мертв, он не дышит. Ему уже не поможешь!

— Разве у тебя нет при себе маленькой пилюли бессмертия? Что же ты за даос без нее? — ухмыльнулся агент, и окружающие громко рассмеялись в ответ его мрачной шутке. Луч Света замер от ужаса, понимая, что стоит «мертвецу» хотя бы моргнуть — и они оба мгновенно попадут в застенок.

— Иди на свое место в очередь! — махнул рукой агент и распорядился: — Первая же повозка вывезет тело за черту города!

Выслушав приказ, два таможенника с бритыми затылками поклонились и кинулись разворачивать к телу ближайшую телегу. Мнимый мертвец успешно покинул Чанъань, не уплатив даже самой мелкой монеты.

Наконец, подошел черед Луча Света предстать перед сухоньким чиновником, дохнувшим на него вонью гнилых зубов:

— Два бронзовых таэля!

— Даже с духовного лица? — растерянно переспросил юноша. Он сообразил, что у него нет при себе ни монетки.

— Входящие в город и выходящие из него вносят обязательную плату! Это императорский указ!

Чувствуя на себе взгляд агента тайной полиции, стоявшего чуть в отдалении, Луч Света ломал голову, как бы ему выкрутиться. Припомнил все, что знал о даосских монахах.

— Но у меня с собой ничего нет! Все собранные пожертвования я отнес в храм и иду теперь собирать новые! — такое объяснение казалось кучанцу подходящим.

— В таком случае тебе придется вернуться и попросить денег в храме. Бесплатный проход запрещен. С сегодняшнего дня, чтобы покинуть Чанъань, надо заплатить два бронзовых таэля, — невозмутимо повторил чиновник.

— Они снова повысили тарифы! Император Гао-цзун обходится нам все дороже, — пробасила матрона, стоявшая позади юноши. Смелая, должно быть, женщина.

Вдруг раздался другой, молодой голос:

— Пропустите даоса! Если ему нечем заплатить, я внесу за него деньги!

У солдата, который произнес это, были тоненькие усики, точно он отпустил их, надеясь придать хоть каплю солидности совсем юному лицу.

Вонючий таможенник, собиравший плату, наклонился вперед, чтобы выглянуть из будки и посмотреть, где находится агент Главной инспекции. Луч Света невольно отшатнулся от хлынувшего запаха.

— Шевели ногами! В следующий раз принесешь мне одну из ваших знаменитых пилюль, так и сочтемся! — махнул он рукой, разрешая кучанцу пройти в грозные Западные врата, и тот двинулся дальше на подгибающихся ногах: мимо стражников, потом по дороге, заполненной людьми и повозками. Только что выбравшиеся из города приводили здесь в порядок переворошенный таможенниками скарб, смешиваясь с ожидающими разрешения войти.

Стоял оглушительный шум: мычание и ржание упряжных животных, блеяние перегоняемых овечьих отар, крики запертых в бамбуковых клетках птиц, скрип повозок и ручных тачек, многоязычный рокот толпы. Луч Света покрутил головой: Нефритовая Луна пока не появилась. Не иначе нарочно заняла в очереди место поодаль, чтобы никто не решил, что они идут вместе. Задерживаться на месте юноша не решился: здесь тоже прогуливались стражники, и не стоило растерянно торчать у них на виду. Прямо у ворот стоял караван-сарай, и это место казалось чуть безопаснее. Луч Света понадеялся, что девушка догадается искать его там.

Но тут его окликнул голос возлюбленной:

— Эй, даос!

Юноша оглянулся. Очень странно было видеть на хорошо знакомом девичьем лице эти усики. Хотя Нефритовая Луна столь искусно их подрисовала, что на вид они совсем не отличались от настоящих.

Девушка быстро шепнула:

— Надо вести себя, словно мы не знакомы, по крайней мере до следующей остановки на пути. Постараемся не терять друг друга из виду надолго, но мне нужно поменять одежду и умыться, а то попадется кто-нибудь проницательнее этих тупых таможенников. Не бойся, я тебя нагоню, — и она опять нырнула в толкучку, на прощание коснувшись любимого.

Луч Света почувствовал, как сзади кто-то грубо похлопал по его плечу. Он обернулся, чувствуя, как дрожат колени, и ожидая увидеть перед собой таможенника или стражника.

— Ты разбираешься в лечебных травах? Все даосы — отличные медики!

Голова говорившего напоминала большой сморщенный апельсин, торчавший прямо из грудной клетки, без всяких признаков шеи. Возможно, так казалось из-за вороха намотанных тряпок. Безбородое лицо затенила огромная бесформенная войлочная шапка, так что невозможно было даже понять, мужчина это или женщина. Изумленный видом странного существа, юноша с изумлением рассматривал свисающие лапки кроликов, из шкурок которых оказалась сшита одежда странного незнакомца.

— Позвольте представиться: Маленький Узелок Который Легко Развязать!

— Э-э… Игольное Ушко! Счастлив познакомиться…

Краем глаза Луч Света увидел за повозкой Нефритовую Луну, которая прижимала руку к губам, чтобы не рассмеяться.

«Игольное Ушко» — это же надо такое ляпнуть! Хотя все же получше, чем «Яйцо Быка»…

— Игольное Ушко? Славненькое имя. Откуда ты?

— Почему ты спрашиваешь, Маленький Узелок… Который Легко Развязать?

— У меня есть деньги, и я могу хорошо заплатить, — заявило существо с таким видом, будто речь шла о заурядном и ясном деле. — Если ты не спешишь, мы смогли бы славно попутешествовать к обоюдному удовольствию!

Человечек в кроличьих шкурках помахал перед самым носом Луча Света серебряным таэлем, на который можно прожить не один месяц, питаясь в хорошей харчевне.

— Если ты согласишься помочь мне в торговле, совершив два перехода по Шелковому пути, я заплачу тебе три серебряных таэля! Ты станешь состоятельным человеком!

— Помочь? Но как? Ты купец?

— Да! Я продаю лечебные травы. И если мне будет помогать настоящий лекарь, давая советы покупателям, я продам намного больше.

За спиной Маленького Узелка стоял загорелый слуга, державший в поводу двух верблюдов. Животные были нагружены тюками до такой степени, что виднелись только их ноги и головы на длинных шеях.

— Вот моя передвижная лавка! — с гордостью повел рукой человечек. — Здесь есть все для лечения любых телесных недугов: ингредиенты Четырех Стихий — холода, жары, тепла и прохлады; все, связанное с пятью элементами — металлом, водой, деревом, землей и огнем; вещества Ян, которые должны согревать, и вещества Инь, охлаждающие организм! Есть наилучший тибетский мускус, ценимый на вес чистого золота; также я припас желчь черной змеи из провинции Юннань, аконит, семена редиса и женьшень из Маньчжурии, безоаровый камень, который добывают из желудка буйвола; не стоит забывать и о сушеной желчи медведя, порошке из костей тигра; очень ценная вещь — панты, молодые рога оленя, еще покрытые пухом; и, конечно же, рог старого самца носорога… — У Луча Света аж помутилось в голове от этого списка, а в завершение своей речи человечек добил его окончательно: — У меня есть даже порошок долголетия! Конечно, Игольное Ушко, ты, как каждый добрый даос, все знаешь о таких порошках…

Луч Света напрягся, припомнив, что он слышал об этом от Нефритовой Луны. В Чанъане была очень популярна легенда о таком чудесном даосском средстве, и они с любимой как-то говорили о нем. Девушка похвастала, что ей известен состав снадобья, чьим основным компонентом считается киноварь… Они еще обсуждали, что вряд ли оно столь уж действенное, иначе по улицам ходили бы настоящие толпы бессмертных.

— Ясное дело! — уверенно сказал юноша. — Он состоит из порошка нефрита в сочетании с истолченными плодами, растущими на Островах Бессмертных. Хотя, если раздобыть плоды невозможно, достаточно будет смешать киноварь с экстрактом «серебряного абрикоса», который еще называют «деревом десяти тысяч лет».[40] Но я все же советовал бы плоды с Островов Бессмертных! — заговорщически добавил Луч Света.

— На эти острова первый император Цинь Ши-хуанди направил однажды тысячу юношей и тысячу девушек с целью собрать волшебные плоды! И только в наши дни император Китая решился повторить это предприятие! — сказал Маленький Узелок с каким-то потешным горловым смешком.

Дело в том, что за продажу порошка или пилюль, якобы приносящих бессмертие, власти налагали суровое наказание — денежный штраф, кнут, а то и отсечение ноги, как за шарлатанство. Но при этом шептались, что сам император верит в такое снадобье и раз за разом отправляет людей на поиски легендарных островов.

— Сколько времени ты рассчитываешь пробыть в дороге? — поинтересовался Луч Света, посчитав предложение торговца удобным способом отъехать подальше от столицы, не привлекая внимания властей.

— Я же сказал, всего-то два дневных перехода, завтра и послезавтра. Затем ты сможешь продолжить свой путь, куда пожелаешь. Кроме того, я не предлагаю трудиться на меня целый день, это обошлось бы мне слишком дорого. Я честный человек и знаю, сколько стоит работа врача! Пару часов — и отдыхай…

Луч Света покосился за повозку, где по-прежнему виднелась голова слушавшей их разговор Нефритовой Луны: юноша пытался прочесть в глазах любимой одобрение или предостережение. Короткий, почти незаметный кивок «китайского солдата» — и он без дальнейшего промедления принял предложение Маленького Узелка Который Легко Развязать.

Луч Света устроился на спине одного из верблюдов, и небольшой караван двинулся в путь, протискиваясь среди овец и разнообразных повозок: в одни была запряжена скотина, а в другие — люди.

На следующий день в первом же встретившемся поселении, на окраине которого они переночевали, купец Маленький Узелок развернул лавку на рынке, вволю поторговавшись сперва со сборщиком платы за торговое место.

— Подходите! Люди добрые, подходите! Мы предлагаем лучшие целебные средства!

Человечку в одеянии из кроличьих шкурок не потребовалось сзывать горожан дважды: вокруг мгновенно собралась целая толпа, люди спешили к прилавку, точно мухи на мед. Луч Света быстро освоился со своей новой ролью «лжеца во спасение». С самым серьезным и ученым видом он давал советы, подробно разъяснял свойства трав и прочих веществ, рекомендовал те или иные мази или пилюли.

Купец действовал ловко и уверенно, мгновенно извлекая необходимые снадобья, разложенные по маленьким баночкам и коробочкам, пакетикам и мешочкам, помогал нанести мазь на кожу, объяснял способы употребления лекарств.

Луч Света обрадовался, завидев Нефритовую Луну, все еще наряженную китайским солдатом и стоявшую возле прилавка с овощами, которые попросил посторожить продавец, отлучившийся куда-то ненадолго.

Вдруг его отвлекли:

— У меня безногий! Что ты можешь для него сделать?

На невыразительном лице местного стража порядка, задавшего самозваному лекарю этот глупый вопрос, будто бы читалась робкая надежда.

Сперва Луч Света растерялся, но потом смекнул, что и безногие могут чем-то болеть.

— Нет, просто он безногий! — развеял стражник его сомнения.

— Совсем безногий? А…

Юноша не знал, что ответить. Отшутиться? Но, кажется, этот человек предельно серьезен.

— Я не смогу дать совет без осмотра! Врачеватель лично должен разобраться, с каким из недугов имеет дело! — заявил он, поколебавшись. Как выкрутиться из этой западни, Луч Света не знал. Ладно бы еще простой крестьянин, но стражник запросто мог арестовать его за надуманную «дерзость представителю власти», а если подоспеет известие о сбежавших преступниках…

— Осмотр так осмотр! Вы будете здесь завтра? — спросил стражник.

— Увы, завтра нас ждет следующий рынок! Долг зовет нас в путь, чтобы лечить недуги других страждущих! — торжественно произнес маленький купец, и стражник разочарованно отошел.

Луч Света с облегчением вздохнул, подумав про себя, что легковерие людей просто невероятно. На следующий день они торговали уже на другом рынке, и все шло прежней колеей. К огромному облегчению верблюдов Маленького Узелка, запасы трав и мазей уменьшились уже вполовину, так что на следующем переходе животные бодро бежали рысцой.

Когда пришло время расставаться, Маленький Узелок Который Легко Развязать был так доволен сотрудничеством с «даосом», что предложил Лучу Света новую сделку.

— Игольное Ушко, ты намного талантливее врача, с которым я работал прежде: мы могли бы и дальше идти вместе. У тебя просто дар! Благодаря тебе всего за два дня я удвоил свой капитал. Какой ответ ты дашь мне?

— Благодарю за доверие. Но мне нужно идти дальше на запад — можно сказать, на дальние рубежи Шелкового пути!

— Куда ты направляешься? Ради тебя я изменю свои планы. Если на дороге встречаются рынки, значит, нам по пути!

— Я не могу более задерживаться, Маленький Узелок!

— Но вместе мы могли бы быстро скопить целое состояние! Шелковый путь — настоящий нефритовый рудник, если знать верную дорогу!

— Возможно, когда-нибудь нам снова представится случай торговать вместе, кто знает? Поверь, сейчас я действительно не могу медлить.

— А если я предложу пять таэлей в день? — упорствовал купец.

— Игольное Ушко, ну вот где ты наконец! Семья дожидается тебя в Дуньхуане! Ты так задержался, уже целую неделю мы повсюду разыскиваем тебя! — Это была Нефритовая Луна, успевшая переодеться в девичий наряд и смыть усы.

— Сестренка! — подыграл ей Луч Света. — Как хорошо, что мы не разминулись! Познакомься, это моя сестра, Маленький Узелок. Видишь, она выехала мне навстречу.

— Ты прибыла из самого Дуньхуана! — всплеснул ладошками маленький купец. — В тех краях я еще ни разу не был! Говорят, там славные рынки… Сколько дней пути до оазиса?

— Дней двадцать, по меньшей мере! И то, если ехать очень быстро. Но таможня Нефритовых врат берет очень много за право пройти. С таким огромным запасом лекарственных трав и снадобий ты рискуешь отдать им все, что успел заработать! — очень убедительно произнесла Нефритовая Луна.

— Разве не существует дорог в обход таможни? — забеспокоился купец.

— Да, вдоль Шелкового пути идет довольно много обходных троп… Ты, конечно, можешь попробовать… — задумчиво протянул молодой человек, — но придется пробираться по опасным ущельям, по безводной пустыне, подвергаться угрозе нападения разбойников, которые так и рыскают по горам в поисках беззащитных торговцев, пробирающихся с контрабандным товаром мимо таможни! Немногие путники отваживаются идти такими путями!

Лицо купца с каждым словом все больше вытягивалось. Ясно было, что теперь он уж точно и шагу не сделает дальше привычных мест. На прощанье он все же сказал:

— Может, еще увидимся! Если передумаешь, знай, где меня найти: два перехода назад в Чанъань — и обратно сюда. Прежде я не решался предпринять дальнее путешествие, но твоя прекрасная сестра вселила в мою душу тягу к странствиям! Возможно, однажды я решусь…

Снова оставшись одни, счастливые своей любовью после долгой разлуки, Нефритовая Луна и Луч Света отправились в дорогу, по которой в обе стороны шли тысячи караванов и вооруженных отрядов. Теперь у них были деньги, и за плату они присоединялись то к одному каравану, то к другому. Впереди лежали Нефритовые врата, и следовало найти способ безопасно их миновать. Вряд ли кто-нибудь здесь мог связать юную пару с теми самыми беглецами… но вдруг стражникам на воротах дан приказ без разбору задерживать всех юношей и девушек, едущих на запад?

— Сколько еще до врат? — беспокойно спросила Нефритовая Луна.

— Меньше десяти дней пути, — ответил юноша и погладил подругу по руке, стремясь ободрить и успокоить.

— Надо пойти обходными путями, о которых ты рассказывал торговцу снадобьями. Хотя твое красочное описание дорожных тягот не даст мне уснуть по ночам! — рассмеялась девушка.

Почти незаметно в окружающий пейзаж вплеталась пустыня: деревья, покрытые густой листвой, уступали место все более чахлым и колючим растениям, им тяжело давалась борьба с вечной засухой, а потому они словно стремились отпугнуть любого острыми очертаниями и неприветливым обликом; вместо оживленных поселений на пути теперь встречались жалкие скопления глинобитных хижин, а потом и они сменились шатрами кочевников-пастухов.

Чем дальше на запад, тем ярче становились закаты, пламенем озарявшие горы.

Луч Света и Нефритовая Луна были в состоянии платить за сочную баранину, зажаренную на вертеле, которую подавали в придорожных харчевнях, а также за душистый и горячий черный чай, особенно приятный на том участке пути, где местность начала незаметный подъем, принесший с собою и холод. Вечерами они снимали угол в комнате на каком-нибудь постоялом дворе и засыпали, тесно прижавшись друг к другу.

Иногда им везло: имевшие довольно странные обычаи кочевники давали влюбленным кров в своем шатре, а сами уходили ночевать под открытым небом, где спали, завернувшись в кошмы. Оставшись наконец наедине, путешественники могли отдаться страсти, прикрывшись одной на двоих шкурой яка.

Однажды утром они решили свернуть с основной дороги и углубиться в горы по узкой пастушьей тропе.

— Видишь во-он там стену? Чуть подальше на ее продолжении — отсюда не видно — стоят Нефритовые врата. Это значит, нам пора уйти в сторону. Море Покоя рассказал мне, как пройти по горам, избегая таможенного досмотра, — объяснил молодой кучанец.

Когда они отдалились от Шелкового пути, еще выше поднявшись в горы, показались те самые врата. Такие величественные, что и отсюда их хорошо было видно.

— Как они прекрасны! Словно дворец! А какие мощные укрепления! — поразилась Нефритовая Луна.

— Полагаю, их строили с особым тщанием, ведь это фасад Китая, обращенный к Западу! Граница между Китаем и остальным миром. Красивое, но опасное для нас место: в том городе у ворот куда больше соглядатаев и стражников, чем обычных жителей.

Пешее путешествие по горным тропам нельзя было сравнить со спокойной ездой по торной дороге. Нефритовая Луна быстро устала, натерла ноги и вскоре не могла двигаться дальше.

— Смотри, это русло реки, оно заполнено мягким песком. Давай остановимся! Здесь мы сможем удобно устроиться на ночь… — попросила она.

Поблизости рос сухой кустарник, позволявший развести огонь, и Луч Света согласился, что место вполне подходит для отдыха.

Когда разгорелось пламя, они согрелись. Юноша выкопал для обоих удобное ложе в песке. Несколько мгновений — и они провалились в сон в объятиях друг друга, уверенные, что никто в целом свете их не побеспокоит.

Разве могли они вообразить, сколь коротка будет эта ночевка!

У-хоу принимала в постели коронованного супруга, который — вот удивительно! — вел себя, как обычный крестьянин в бамбуковой хижине подле жалкой чеки — водоема, где те выращивают рис. Так же по-простому пыхтел и отдувался, так же утробно стонал (вызывая обмен проницательными усмешками у подслушивающих под дверью слуг).

— Ваше величество, не желаете ли получить в дар «иволгу, бьющую крыльями о ветку, на которой ее посадили»? — ворковала У-хоу, вспомнив утонченное название не самой красивой, но весьма возбуждающей любовной позы.

Убедившись, что император вполне насытился ласками и заснул, У-хоу осторожно соскользнула с кровати и подозвала служанку, чтобы та помогла ей одеться. Отрешенно позволяя нарядить себя и украсить волосы великолепной тиарой, на которую с бессильной завистью смотрели все наложницы императора, она старалась справиться с невыносимой головной болью: та уже два дня не оставляла ее, мешая сосредоточиться на делах.

Что следует предпринять сегодня?

Утром она вызвала префекта Ли с докладом о том, как Главная инспекция борется с незаконной торговлей шелком, хотя понимала, что едва ли может доверять словам чиновника: благодаря верному Немому она знала о распространявшихся по городу слухах. Императрица якобы содействует этому противозаконному промыслу! Несомненно, префект отлично знал об этих сплетнях, если только не распространял их самолично.

Великан тюрко-монгол, обычно невозмутимый, двумя днями ранее пришел в покои императрицы крайне торопливо и был хмур сильнее обыкновенного.

— Заговор! — показал он жестами. — Тайная торговля шелком, сплетни, старый военачальник, глава! — и невнятно рыкнул, не зная, как показать на пальцах имя Чжан.

Ошибались те, кто думал, что лишенный языка пленник совсем не может говорить. Сначала так и было, но постепенно он немного приспособился, хотя речь его, весьма невнятная, звучала, скорее, то как мычание, то как утробный рокот, то как грохот прибоя. Императрица привыкла ее разбирать, к тому же придумала для слуги упрощенный способ изъясняться, хотя тот чаще предпочитал прежний язык общения, жесты, а для подробного рассказа — письмо. И в этот раз, кратко изложив новости, он уселся за составление подробного отчета о том, что разузнал.

Императрица задумалась. Стало быть, генерал Чжан плетет заговор…

У-хоу прекрасно знала, какой ненавистью пылают к ней представители старинных родов. Было бы наивно полагать, что время сотрет эту ненависть, а влияние супруги на Гао-цзуна окажется бесконечным. Она не молодеет, и Гао-цзун вполне может начать заглядываться на кого-нибудь еще. Конечно, она начеку и надеется вовремя устранить соперницу… Да только хорошо понимает, что если сам император замыслит поискать утешения на стороне, это станет началом конца ее, У-хоу, власти. Поэтому следовало заручиться поддержкой других кругов, как-нибудь умиротворить аристократов. Хотя бы запугать, если не получится. Но лучше бы получилось…

Несколько месяцев назад ей удалось добиться от супруга передачи титула принца-наследника от Ли-чжуна к Ли Ону, их общему сыну: ребенку, которому едва исполнилось три года. Этот шаг не только не усмирил недовольных, но, напротив, вызвал новую волну возмущения.

Теперь она лучше понимала значение выражения «благородная кость», или — как изъяснялись некоторые претендующие на утонченность — «Триста Семейств». Эти люди насмерть готовы биться, лишь бы поддержать иллюзию, что они от рождения чем-то неизмеримо выше прочих. Распространявшиеся сплетни служили знаком: стан ее врагов готов к нападению.

Однако шелк имел для У-хоу большое значение, казался ценнее золота, и она считала важным добиться, чтобы богатство это скапливалось в руках той буддийской школы, влияние которой она надеялась распространить на весь Китай. Был и сиюминутный мотив: она не хотела показаться в глазах достопочтенного Безупречной Пустоты человеком, бросающим слова на ветер.

Императрица решила срочно передать настоятелю сообщение о том, с какими трудностями ей пришлось столкнуться. Следовало известить Безупречную Пустоту, что она прилагает все силы, несмотря на нехватку шелка в стране. Но, пожалуй, настал момент попросить его о поддержке: пусть как можно шире распространит среди своих последователей мнение об императрице как об исключительно добродетельной женщине, никогда не нарушавшей законов. Это послужило бы гарантией безопасности на случай, если клеветнические слухи дойдут до ушей Гао-цзуна. Тогда легко можно доказать: да, в народе говорят и такое, и прямо противоположное!

Еще двумя днями ранее ей нанес визит помощник настоятеля, доставивший послание от своего учителя. Вспомнив об этой встрече, императрица решила как бы невзначай намекнуть Безупречной Пустоте, что она умудренная опытом, понимающая в государственных делах правительница, пообещать помочь и осторожно попытаться выведать у него хоть что-то определенное.

Первое Из Четырех Солнц Освещающих Мир — так звали монаха-посланца — имел почти столь же впечатляющую наружность, как и его наставник Безупречная Пустота. Он занимал второе место в иерархии обители. Взгляд его был ясен и невозмутим; держался монах важно и даже высокомерно, а его гладко выбритый бугристый череп напоминал размытые очертания священных гор на картинах буддийских художников. У-хоу завела разговор о шелке, но монах лишь соблюдал вежливость, выслушивая ее рассуждения. Его мысли явно были заняты чем-то другим. Когда она попросила монаха говорить без стеснения, он с горячностью произнес:

— Ваше величество, учитель Безупречная Пустота убежден, что вы понимаете, каким опасностям подвергается сейчас Большая Колесница!

Императрица ни о чем таком не догадывалась, однако на всякий случай придала лицу неопределенно-загадочное выражение.

— Что может угрожать религии, имеющей столь многочисленных последователей? — со слегка преувеличенным изумлением воскликнула она, нисколько не покривив душой, но создав при этом у собеседника иллюзию своей осведомленности и одновременно вынудив его подробно изложить свое дело с самого начала. Хотя бы ради соблюдения приличий.

— Речь идет о перемирии в ожесточенном соперничестве с другими буддийскими школами, ваше величество! Несомненно, достижение согласия, пусть временного, стало бы благим делом, всемерно улучшающим карму. Но, в сущности, оно выгодно тем течениям, которые за последние десятилетия растеряли свой вес и влияние. Соперники, закосневшие в своем нежелании обратиться лицом к реальности, могут сильно повредить нашему делу. Учитель Безупречная Пустота рассчитывает на вашу поддержку и влияние на императора Гао-цзуна, который сможет сдержать продвижение нежелательных нам идей.

— Но как получилось, что я никогда не слышала даже упоминания о соглашении между разными течениями буддизма?! — по-прежнему разыгрывала изумление императрица.

— Ваше величество, я не смею говорить что-либо еще на эту тему. Безупречная Пустота поручил мне доставить его послание слово в слово. Что касается остального, будучи невеждой, я, к несчастью, не могу поведать вам подробностей! — извиняющимся тоном пробормотал Первое Из Четырех Солнц Освещающих Мир.

У-хоу так и не удалось ничего вытянуть из монаха.

И, словно мало было плохих новостей, на следующий день Немой доложил ей, что купец Ярко-Красный найден зарезанным в своей лавке.

Напрашивалось предположение, что его убили сообщники. Не иначе, прознали, кто и куда отвозил купца. Да, Немой слишком приметен… Ничего не поделаешь, кому же еще довериться? И не пойдут ли по городу слухи, что именно она распорядилась уничтожить этого человека?

Каждый новый день приносил все новые неприятности, и императрица начинала сомневаться, что поступила правильно, не попытавшись привлечь префекта Ли в союзники. На прошлой аудиенции он казался растерянным, и это было странно! Конечно же, он хорошо осведомлен, однако не боится навлечь на себя гнев императрицы. Нет, ей не удастся обыграть такого человека, а потому он должен быть на ее стороне! И она назначила ему новую аудиенцию.

Между тем префект — по совершенно иным причинам — пришел к тому же выводу: пожалуй, ему следует сменить союзников.

Пока служанка завершала долгую процедуру облачения императрицы, помогая той предстать в полном великолепии перед супругом и повелителем (а на деле — перед чиновником, которого предстояло обаять всеми доступными способами), префект Ли по-своему готовился к назначенной аудиенции.

Понимая, что речь снова пойдет о незаконной торговле шелком, главный инспектор отправился нанести очередной визит старому генералу Чжану. Придав лицу сконфуженное выражение, которое должно было показать, сколько препятствий встает на его пути и как он нуждается в ценном совете, префект Ли предстал перед заклятым врагом императрицы, потягивавшим зеленый чай из пиалы редчайшего темного фарфора.

— Прошу тебя, угощайся: лучший сорт провинции Юннань! — любезно сказал генерал, пока слуга торопливо сервировал еще один чайный прибор.

— Генерал, выскажите свое мнение: что я могу открыть императрице? — взволнованно попросил префект.

— Ровным счетом ничего! — отрезал Чжан.

— Но меня вызвали официальным письменным распоряжением, на нем стояла личная печать императора…

— Мое мнение — ничего! — уже сердито повторил старый генерал.

— Но на теперешнем этапе расследования я уже должен был что-то выяснить, не так ли? Нельзя же делать вид, будто я совсем не в курсе, ведь это поставит под удар меня самого. Императрица тут же объявит о моей некомпетентности! Она простолюдинка, но не дурочка.

— Выкрутишься как-нибудь! Не умея так ловко лавировать меж подводных скал, как бы ты возвысился до чина главного инспектора империи? Кроме того, разве не ты носишь знак Си-чжай? — довольно захихикал старик, радуясь собственной шутке.

Такой знак, изображавший белого рогатого льва, украшал торжественное облачение главного инспектора: мифическое животное обладало способностью вернее других существ судить, что хорошо и что плохо, — на это и намекал генерал.

Старик усмехнулся и процитировал древнее конфуцианское изречение:

— Пословица гласит: «Высокое дерево привлекает ветер, а высокий пост притягивает неприятности!»

Префект согласился с мудростью великого Конфуция, не забыв поздравить себя с тем, что, кажется, не напрасно затеял свой маневр: отказав в поддержке, покровитель не прошел его проверку.

— С ее стороны это всего лишь уловка, показное усердие! — продолжал поучать бывший премьер-министр Тай-цзуна. — У-хоу надеется развеять наши подозрения, а тем временем налаживает свой тайный промысел. Дурак Гао-цзун сам поручил ей вести расследование, что позволяет ей всегда быть осведомленной о ходе следствия и не делать лишних промахов. В итоге ты сам окажешься виновен в своей неудаче: нельзя же вести борьбу с подпольной торговлей, делясь своими планами с неприятелем!

Префект уже имел возможность убедиться, что с годами старый Чжан не растерял хватки. Отчего же теперь он выказывает такую негибкость и легкомыслие?

Вслух главный инспектор произнес:

— Вчера вечером один из моих людей сообщил о визите некоего подозрительного человека: тот заявил, что хотел бы получить обещанную награду, указав место, где, согласно его сведениям, прячутся парень и девица, сбежавшие из дома зарезанного шелкоторговца…

— Во имя Конфуция, что было дальше?

— По словам этого пройдохи, парень — настоящий преступник, принадлежащий к какой-то тайной шайке. Якобы он силой удерживает у себя молодую работницу — ту самую, что таинственным образом исчезла прямо из под носа моих людей. Он не назвал место, потому что боится, что его обманут и ничего не заплатят. Для начала его задержали и хорошенько избили, чтобы не смел шантажировать инспекцию! Пускай-ка подумает, сидя в темнице…

— Выдай этому типу половину суммы вознаграждения, а вторую пообещай заплатить, когда дело подтвердится! Проще некуда! — беспечно отмахнулся генерал.

— Пока что я распорядился усилить проверку у ворот за всеми, кто покидает столицу, и дал своим людям приметы парочки. Полагаю, из города они не выйдут, но и долго скрываться им тоже не удастся — не обойтись же без пропитания! Значит, рано или поздно они выдадут себя.

— Пустые рассуждения! — презрительно бросил генерал. — Не следует усложнять.

— Доносчик кажется мне подозрительным. Поверьте, генерал, это проходимец. Мы не можем быть уверены, что по его слову возьмем тех, кто нам нужен. Нужно, чтобы он сам начал действовать, вот тогда мы потянем за ниточку!

Слушавший рассеянно, генерал Чжан лишь сердито фыркнул в ответ.

— Должен ли я сообщить У-хоу о доносчике, генерал?

— Чушь! Подумай — если сведения окажутся ложными, ты не только себя, но и всю Главную инспекцию поставишь в нелепое положение! — воскликнул генерал Чжан, отвлекаясь на мгновение от чашечки с вареньем из апельсиновых корок, заправленных имбирным сиропом. — А вот ежели донос подтвердится, его можно предать огласке… Когда преступники уже будут в твоих руках. Как говорит Конфуций, даже маленький камушек может разбить большой кувшин!

Префект Ли про себя отметил, что два совета покровителя, по сути, противоречат друг другу. Но мудро не стал возражать.

Усаживаясь в паланкин, чтобы двинуться в сторону дворца, Инспектор продолжал прокручивать в памяти беседу. Ему никак не хотелось стать разменной фигурой в игре старого лиса. Может статься, у того отросло девять хвостов и есть в запасе девять жизней, тогда как он сам имеет лишь одну-единственную. И та висит на волоске! Однако и низкого же о нем мнения старик и дешево же готовится продать! Префект еще раз все обдумал и принял решение.

Императрица выглядела особенно прекрасной — ее голову венчала золотая тиара из переплетенных фигурок сказочных птиц с глазами из бирюзы. Рядом с У-хоу, как всегда зловещий, высился неизменный спутник и телохранитель.

Соблюдая правила этикета, предписанного чиновникам высшего ранга в присутствии царственных особ, главный инспектор опустился на колени и склонил голову. Когда же он ее поднял и взглянул на императрицу, то вновь не мог не восхититься совершенством ее тела, едва прикрытого легким одеянием. Он позволил своему восхищению чуть заметным язычком пламени вырваться наружу и заметил, что собеседница слегка порозовела от удовольствия.

Тем не менее начала она очень даже сурово:

— Полагаю, префект Ли догадывается о предмете нашего разговора?

— Ваше величество, возможно, мне удалось выйти на след тайной группы незаконных торговцев! — Префект решил сразу проверить, каково будет действие этой новости, но тон выбрал недостаточно уверенный, чтобы внести сумятицу в мысли У-хоу.

Императрица невозмутимо и пристально смотрела на него.

Навощенный парик со сложной прической, служивший чиновнику головным убором, бросился ей в глаза: что под ним скрывается, какие мысли? Что означает это нарочитое смирение, не сочетающееся с образом грозного префекта? Как всегда, сплошное двуличие, — подумала У-хоу. Но ей хотелось проникнуть в суть игры, и она решила выжидать.

— Итак, твое расследование продвигается? — милостиво произнесла она.

— Да, ваше величество! В самом скором времени у меня будут добрые вести для императора Гао-цзуна! Не далее чем вчера поздно вечером мне передали сведения, которые смогут вас заинтересовать, ведь именно вы возглавляете официальное расследование.

Как и ожидалось, императрица выказала интерес.

— В руки моей службы попал некий прощелыга, который предложил указать, где скрывается человек, будто бы захвативший или соблазнивший молодую работницу Храма Бесконечной Нити по имени Нефритовая Луна. Ту самую, что недавно пропала.

— Продолжай!

— Двойное совпадение, ваше величество: эта работница снимала комнату в лавке торговца шелком, которого недавно нашли зверски убитым. Как нам стало известно, он вел двойную игру и участвовал в незаконной торговле.

— Значит, нет уверенности, что тот прощелыга говорит правду?

— Я посчитал необходимым задержать его, ваше величество. Я узнаю больше сегодня к вечеру. В данный момент мои люди проверяют его сведения…

— Как звали убитого торговца? — спросила императрица, прекрасно знавшая ответ на свой вопрос.

— Ярко-Красный, ваше величество!

Не было сомнения, что главный инспектор ухватился за одно из главных звеньев цепи тайных поставок шелка. Однако сил потянуть как следует ему пока не хватает. Положение пришло в состояние неустойчивого равновесия, и теперь надо было решить, на какую чашу весов посадить бабочку…

— Не мог бы ты доставить… как, ты сказал, зовут того проходимца?..

Префект прекрасно помнил, что не упоминал имен, но ему ничего не оставалось:

— Морская Игла.

— …Лучше бы доставить Морскую Иглу сюда, чтобы я лично допросила его! Это позволит нам действовать быстрее! — предложила императрица префекту Ли елейным тоном, на деле не оставлявшим возможности для возражений.

— Вы возглавляете расследование о нелегальной торговле шелком, ваше величество, вы вправе требовать все, что сочтете нужным! — как бы нехотя выдавил главный инспектор, переведя дух.

Внезапное появление самого Гао-цзуна дало ему новую пищу для размышлений.

Повелитель Китая, вероятно, едва встал с постели, поскольку на нем были нижние штаны и легкая рубаха из тончайшего белого хлопка.

— Мой нежный друг, сегодня утром вы покинули меня столь поспешно! Я бы предпочел, чтобы вы еще немного задержались, — проворковал он, обращаясь к своей главной супруге.

— Ваше величество, чувство долга — то единственное, что заставило меня поспешить! Но спешила не я одна, не правда ли, господин главный инспектор? — воскликнула У-хоу, картинно всплеснув руками.

— А, префект Ли! Я тебя не заметил! — отреагировал Гао-цзун.

Главный инспектор вдвое сложился в поклоне перед императором. Пока его лица никому не было видно, он позволил себе иронически дернуть губой и лишь затем вновь «надел маску».

Самый могущественный правитель на свете обратил на главу своей Главной инспекции не больше внимания, чем на пролетевшую муху. Он приобнял супругу за талию, другой рукой поглаживая по драгоценной тиаре, словно хотел приласкать золотых птиц с бирюзовыми глазами. У-хоу чуть отстранилась, ослабляя эти объятия, и обратилась к супругу подчеркнуто-официально, рассчитывая завладеть его вниманием:

— Ваше величество, я должна сообщить вам нечто важное: расследование дела о нелегальной торговле шелком становится все более запутанным. Один из подозреваемых, которого я лично допрашивала здесь, во дворце, некий купец по имени Ярко-Красный, несколько дней назад был найден убитым в своей лавке!

Префект Ли даже восхитился при виде того, как императрице удалось в нескольких простых оборотах сгладить для Гао-цзуна неприятную новость: его супруга принимала во дворце человека, как-то замешанного в подпольной торговле шелком.

— Вы говорили с тем, кого позже нашли со вспоротым животом? — ахнул император.

— Все мои помыслы о том, чтобы вести расследование как можно лучше, ведь вы оказали мне огромное доверие…

Гао-цзун взял себя в руки:

— Но я не хочу, чтобы вы рисковали понапрасну, мой нежный друг. Ваше усердие и без того выше всех похвал! — Могло показаться, император уже забыл, о чем беспокоился минуту назад.

Взгляд его снова исполнился нескрываемого желания. Префект Ли был отчасти смущен тем, что ему довелось присутствовать при интимном разговоре царственных супругов, и он не удержался от мысли, что Гао-цзун еще глупее и вульгарнее, чем о нем говорят.

— Ваше величество, я дала вам слово довести расследование до конца! — ответила императрица, подпуская в голос толику самоотверженности, щепотку каприза и большую горсть стойкости.

— Ну да, конечно, душенька моя! Мне пора одеваться. Скоро наступит время официальных аудиенций, — горестно вздохнул ее супруг. Кряхтя, он поднялся и покинул комнату, не удостоив главного инспектора даже мимолетным взглядом.

У-хоу сделала знак Немому, и тот быстро подал ей крошечную пилюлю, хранившуюся в маленьком деревянном шкафчике, изящно вписанном в обстановку комнаты.

— От головной боли… Вот уже два дня, как она меня не оставляет, и ничто не может помочь! — пожаловалась она префекту Ли, с истинно аристократическими манерами проглотив маленькую желтую пилюлю и чуть поморщившись, что не испортило красоты ее личика.

— Вы подлинная императрица, ваше величество! — учтиво поклонился префект.

Момент не казался подходящим для такого признания, но У-хоу на удивление хорошо его поняла.

— Могу я на тебя рассчитывать? — неожиданно прямо спросила она.

Он поклонился еще более низко.

— Благодарю вас за сведения, господин префект! — громко, официальным тоном произнесла на прощание императрица. Инспектор обратил внимание, что Немой уже распахнул дверь комнаты; снаружи скучали слуги.

Как только префект Ли ушел, У-хоу распорядилась вызвать пухленькую служанку, которая постоянно терялась и сильно переживала, пытаясь в точности исполнить приказы повелительницы, порой отчаянно все путая. Зато служанка была честна, а полное отсутствие у нее воображения не позволяло сомневаться в ее преданности.

Далее были вызваны трое музыкантов, чтобы унять головную боль императрицы; звуки флейты Чи, ситара Се и губной гармоники Шен почти ежеутренне раздавались в покоях У-хоу. Небольшой концерт не был еще завершен, когда поступило известие, что люди из особой бригады Главной инспекции доставили во дворец задержанного.

Его ввели в сопровождении трех вооруженных охранников.

Императрица жестом приказала им удалиться. Они помедлили, с сомнением косясь на пленника. Немой, до этого неподвижным изваянием стоявший в углу, слегка шевельнулся. Старший из стражников взглянул на него, удовлетворенно хмыкнул, поклонился У-хоу и увел своих людей.

После императрица отпустила и музыкантов.

Лицо заключенного было покрыто синяками и кровоподтеками.

— Расскажи мне, что знаешь, Морская Игла, и я подарю тебе жизнь! Мы называем это «признание ради прощения». С этого момента ты будешь находиться под моей личной защитой. Но если будешь молчать, Немой с удовольствием поработает палачом.

Уйгур еще не успел опомниться после пыток; ему едва хватало сил, чтобы не упасть на пол.

— Немой, принеси теплой воды, тряпок и мазь для исцеления ран. Надо облегчить страдания этого человека! — распорядилась У-хоу.

Она самолично занялась приведением в порядок пленника, призвав на помощь преданную служанку. Обмыла и смазала его лицо, и особенно — опухшие веки, почти не дававшие открыться глазам. Через некоторое время Морская Игла вновь стал походить на человека.

— Почему вы это делаете? Где я? — наконец пробормотал уйгур, стараясь разлепить заплывшие глаза.

— Ты перед императрицей Китая! — рассмеялась женщина.

Морская Игла не мог хорошенько рассмотреть ее, только различил мелькание яркого шелка и мелькнувшую в суженном поле зрения стройную ножку. Воображение дополнило остальное: дивная красавица в богатом наряде. А нос, несмотря на неоднократное чувствительное столкновение с кулаками стражников, почуял тонкий аромат дорогих благовоний, так непохожий на вонь застенка, в котором его держали.

— Я хочу, чтобы ты понял: если сейчас примешь правильное решение, станешь моим союзником! Поверь, хоть я и женщина, умею держать слово! — прозвучало у самого уха.

Морская Игла ни мгновения не колебался, отвечая на щедрое предложение У-хоу. Надежда на снисходительность и покровительство царственной дамы, столь прекрасной, что и вообразить невозможно, и, очевидно, нуждавшейся в услуге, показалась божьим даром в его ужасном положении.

— Ваше величество, я все расскажу… Я молчал там, в инспекции, но только потому, что эти люди начали бить меня, — клянусь, я счел их предателями! Я испугался за свою жизнь, вот почему утаил важные сведения! — торопясь, захлебывался словами уйгур. — А я хотел рассказать… Потому что понял… что не могу больше исполнять такие приказы… Ведь мне поручили надзирать за торговлей незаконным шелком! Ну, чтобы все шло гладко…

— Кто же дал тебе это поручение?

— Ну… ваше величество… с чего и начать… Есть две церкви: несторианская и Церковь Света…

— Несторианская церковь хорошо известна, — покивала императрица. — Говорят, ее адепты все активнее действуют на наших границах и в оазисах Шелкового пути; они поклоняются Единому Богу, а многие черты их учения совпадают с Благородной Истиной Блаженного Будды. Однако я в первый раз слышу о Церкви Света, несмотря на красивое название!

— Именно она послала меня сюда, ваше величество!

— И в чем состоит учение этой церкви, избравшей столь славное имя?

Уйгур на время утратил просторечную манеру и выдал единым духом:

— Наша вера была возвещена людям пророком Мани. Этот святой человек умер на кресте, но успел научить нас, что существуют Свет и Тьма, или, иначе говоря, Добро и Зло, и все люди находятся посередине между этими крайностями. Через наши ритуалы и посты мы обращаемся с молитвой к Мани, чтобы он сохранил нас от злых, темных сил, чтобы позволил нам вступить в Божественный Свет. — Морская Игла просто и коротко изложил всю суть сложной, утонченной доктрины манихеев, которую когда-то часами объяснял ему Великий Совершенный Учитель.

— Вступить в Божественный Свет… мне нравится это выражение.

— Ваше величество, для нашей церкви Свет — источник жизни!

— Некоторые буддийские монахи утверждают, что были избавлены от смерти в пустыне бодхисатвой, руки которого превратились в пылающие факелы. Ими он якобы останавливал песчаную бурю и спасал караваны, по ошибке сбившиеся с Шелкового пути.

— Это истинная правда, ваше величество! В некоторых оазисах караванщики каждое утро возносят молитвы бодхисатве с «огненными руками»! — подтвердил Морская Игла, которому не раз доводилось слушать поучительные рассказы об этом чуде от монахов и паломников, следовавших вместе с караванами.

— Но противопоставление Света Тьме и Добра Злу — разве не его ли даосы называют контрастом сил Инь и Ян? — спросила У-хоу.

— Мне не ведомо, что такое Инь и Ян, ваше величество, — сказал уйгур.

— Неужели? Ты ничего не потерял. Учение Будды несет добро гораздо большему числу людей, чем Путь Дао! Трисвятейший Гаутама доказал нам, что каждый может рассчитывать на рай нирваны, если освободится от страданий и желаний, заставляющих вновь и вновь перерождаться, не достигая мира и покоя, — произнесла она и умолкла, задумавшись.

— Ваше величество, я в вашем распоряжении! — пробормотал Морская Игла, расценив затянувшееся молчание императрицы как знак ожидания, но не зная, куда лучше повернуть разговор.

— Теперь расскажи подробно, за чем ты надзираешь! Объясни, как случилось, что несториане и последователи Мани взялись за общее дело? Как удается им продавать шелк под носом у нашей доблестной инспекции и не менее доблестной таможни? Я хочу это знать! — потребовала У-хоу, очнувшись от раздумий.

И он поведал ей во всех деталях, как направил его в Чанъань духовный лидер общины Турфана для наблюдения за работой сети торговцев, связанных с несторианами и манихеями. Он рассказал о производстве шелка в Турфане, о роли Моря Покоя в создании сети «Красной Нити», призванной держать под присмотром распространение подпольного шелка в Чанъани, о мастерской епископа Аддая Аггея в оазисе Дуньхуан. Он открыл У-хоу и всю сложную, многоступенчатую пирамиду своих ячеек, которую так и не удалось выявить и обезглавить усилиями китайских властей.

Мысль о том, что две чужеземные духовные общины, центры которых находятся так далеко от столицы Китая, смогли глубоко запустить руки во внутренние дела империи и добиться в этом значительного успеха, нарушив императорскую монополию на производство шелка, потрясла У-хоу. Столь нежный материал, шелк, стал оружием в борьбе за власть и утверждение новой веры! Но ведь она и сама догадалась о возможностях подобного использования шелка — иначе зачем бы предлагала Безупречной Пустоте такие дары? Соглашение между епископом Дуньхуана и Совершенным Учителем из Турфана во многом напоминало ее собственные планы. Теперь, разобравшись во всех обстоятельствах, необходимо было защитить подпольную торговлю, взяв ее под свое крыло.

— Морская Игла, с этого дня ты находишься у меня на службе. Я назначаю тебя помощником… вот его! — указала императрица на Немого, когда рассказ был завершен.

— Ваше величество, это слишком большая честь для простого уйгура вроде меня… — испугался Морская Игла.

— Немой позаботится, чтобы в канцелярии подготовили документы о твоем назначении. А ты должен поклясться, что никому не скажешь ни слова о том, что сообщил сейчас мне. И в дальнейшем все будешь рассказывать только мне, больше никому.

— Даже главному инспектору? — наивно спросил уйгур.

— Ни в коем случае! Запомни: в тот день, когда ты раскроешь тайну перед любым другим человеком, можешь считать себя мертвецом…

Императрица не питала иллюзий насчет надежности и верности представшего перед ней человека. Префект, разумеется, видел его насквозь: действительно, прощелыга и проходимец. Нет сомнений, что при малейшей опасности он предаст ее. Возможно, стоило использовать его иначе: держать под замком и хорошо кормить, выцеживая дальнейшие подробности… Но У-хоу приняла решение принять Морскую Иглу на службу ради того, чтобы вырвать его из когтей префекта Ли: тот что-то скрывал и явно не собирался делиться своими планами. Не зря он так неохотно отдал ей этого парня.

— Немой подберет тебе подходящую одежду, достойную того, кто служит императрице Китая! Поскольку ты теперь официальное лицо, будешь носить знак Райской птицы! — объявила У-хоу.

— Ваше величество, я буду предан вам до смерти! Вы спасли мне жизнь! — воскликнул Морская Игла, в тот момент вполне искренне.

— Добро пожаловать в круг доверенных лиц императрицы У-хоу! Только одно считается непростительным: измена! — рассмеялась она, сделав знак Немому, что разговор с Морской Иглой окончен.

Тот схватил новоявленного подчиненного за шиворот и повлек устраивать его дела.

Оставшись одна, императрица подошла к клетке со сверчком и сняла с нее платок. Насекомое немедленно завело свою звонкую песню.

У-хоу захватила клетку с собой, вышла во внутренний дворик под сень деревьев. В самом центре был разбит карликовый сад с маленькими кленами, пушистым мхом и небольшими камнями, изображающими утесы по краям прудика с огромными красно-черно-белыми карпами, нетерпеливо начавшими виться у берега, завидев человеческую тень. Как только рука У-хоу с чашечкой риса нависла над водой, рыбы сбились в плотную кучку, стали высовывать наружу головы и широко разевать рты, словно им хотелось глотнуть воздуха. Первые зерна риса упали в воду, и началась настоящая битва — поверхность пруда закипела, мелькали плавники и хвосты.

У-хоу задумчиво наблюдала за этой баталией.

Вскоре вернулся ее верный слуга.

— Немой, один монах-даос говорил мне, что вода реки Ло, протекающей под Лояном, отлично помогает от головных болей! Как жаль, что Гао-цзун останавливается в летнем дворце Девяти Совершенств лишь на несколько дней!

Телохранитель улыбнулся и кивнул в ответ. Великан давно выучился с полуслова понимать направление мыслей своей госпожи. Она жестом приказала ему повесить клетку со сверчком на специальный крючок и накрыть ее черным платком.

— Как-нибудь позже, когда я займу престол императора Китая, я перенесу столицу на восток. Это сразу покажет, что власть действительно перешла в другие руки, не чета прежним! Кроме того, Лоян намного красивее Чанъаня. Не правда ли, Немой?

Великан кивнул.

— Если бы ты только знал, как болит голова! — вздохнула она, опускаясь на кушетку из черного дерева, поставленную здесь специально для бестревожного отдыха и заваленную многочисленными шелковыми подушками. Не стесняясь слуги, императрица свободно откинулась назад, ее грудь чуть приоткрылась.

Мало-помалу лишенный языка тюрко-монгол, попавший к императорскому двору в качестве пленника и изгоя, оставленный в живых лишь по капризу императрицы, превратился в незаменимого компаньона и свидетеля удачных и тяжелых дней У-хоу. Иногда она с любопытством смотрела на его огромные руки, покрытые ритуальной татуировкой, — их колоссальная сила привлекала ее… Мысль о том, чтобы когда-нибудь заняться любовью с этой грудой мускулов, вероятно дополненных и соответствующих размеров нефритовым жезлом, отнюдь не казалась ей отталкивающей. Порой ей даже чудилось, что эта связь неизбежна и естественна…

Склонившись к прозрачной воде пруда, в которой мелькали разноцветные рыбы, она и представить не могла, куда приведет ее дорога верховной власти, крутая и, как это обычно бывает, усыпанная трупами и омраченная предательством, но в то же время освещенная благодеяниями и блистательными политическими ходами.

Что перевесит на весах истории?

И какую цену придется ей заплатить как женщине, посмевшей заявить о своем равенстве с мужчинами?

Умара и Пять Защит без помех встретились у стены сада несторианского епископа, и теперь сердца их бешено стучали от волнения. Под ветвями, клонившимися под тяжестью персиков и абрикосов, они поцеловались второй раз в жизни. Луна освещала их лица бледным, призрачным сиянием.

— Пять Защит, не перебраться ли нам в укрытие? Здесь есть домик садовника, — показала она, поежившись от ночной прохлады.

Внутри ухаживавший за садом монах хранил инструменты, стремянку, корзины с рачительно собранными прошлогодними падалицами и пустые — для будущего урожая. На одной из таких корзин они впервые познали друг друга.

Пять Защит никогда прежде не переживал ничего подобного: он чувствовал, как колотится сердце, как восстает его нефритовый жезл, как по телу разливается сладкий жар, словно передающийся ему от Умары. А она навсегда сохранила волнующее воспоминание о первом — немного неловком, но таком страстном — прикосновении к ее груди ладоней любимого, когда она робко расстегнула одежду и откинулась назад, опершись спиной о тяжелую корзину.

— Я хочу всегда быть с тобой! Хочу разделить с тобой жизнь! Мы ведь никогда не расстанемся? — ворковала Умара, свернувшись клубочком и прижавшись головой к плечу возлюбленного.

— Но я всего лишь бедный монах и не имею своего дома… — сказал он, словно вяло пытаясь защититься от перемен, от потери всего, чему он учился долгие годы.

— Но ты же любишь меня?

— Конечно, Умара!

— В таком случае разве ты сможешь жить без меня?

— Думаю, нет… — прошептал юноша.

— А я готова пойти за тобой хоть на край света! — восторженно откликнулась девушка.

— Но на меня возложена забота о паре младенцев. Я обязательно должен исполнить свой обет — отвезти их в Лоян. А это не так просто, ведь сейчас они в руках у вождя персов, у которого и сам я пока еще в плену. Он рассчитывает забрать их с собой в Персию, чтобы разыграть там отвратительный ритуал — устроить брак между братом и сестрой!

— Но ты возьмешь меня с собой?

— А как же твой отец?

— Я хочу жить с тобой! Неважно где! — пылко заявила Умара.

Они еще долго целовались и расстались только на заре, договорившись уже вечером встретиться здесь же. Пять Защит бегом вернулся к месту ночевки и тихо прокрался на место. Так продолжалось больше недели, и, казалось, сон ему теперь вовсе не нужен.

Однажды утром он, радостно вспоминая подробности свидания по дороге в общую залу постоялого двора, где все уже собирались к завтраку, увидел Улика, который, под стать настроению самого Пяти Защит, сиял, словно начищенный медный кувшин.

— У тебя какая-то радость, Улик? — поинтересовался молодой монах.

— Я не узнаю господина Маджиба! Он дал мне серебряную монету и поблагодарил за службу, чего никогда прежде не случалось! Господин Маджиб все последнее время доволен, но сегодня, верно, день какой-то совсем уж особенный!

Маджиб уже восседал за столом, встречая своего пленника улыбкой, достойной дорогого родственника.

— Несомненно, это влияние божественных близнецов, которые обратили на нас благожелательный взгляд Ахурамазды! — рассуждал он в ожидании завтрака. — Этот епископ так нуждается в моей помощи… Он торопит нас! А значит, и сам не откажется помочь. Если бы не пересох источник, мы бы так и не узнали, где скрыто тайное производство шелка! В Ширазе не называли имя оазиса, и принц Йездигерд не желал отпускать нас в путь, он говорил, что не может зря терять преданных людей, что мы ничего не найдем, ведь Китай столь обширен… Как замечательно, что я настоял на своем! Никогда нельзя сомневаться в милости Ахурамазды. — От волнения у Маджиба даже перехватило дыхание.

Улик шепотом переводил все это Пяти Защитам и подоспевшим индийцу с ма-ни-па.

— Вы весьма мудры, господин Маджиб! — почтительно передал через толмача китайский монах. — Но как вы собираетесь возродить к жизни пересыхающий источник?

— О, ты увидишь своими глазами, Улик… Они тоже увидят, — милостиво повел он рукой в сторону пленников. — Завтра мы все уезжаем, разобьем лагерь возле источника в горах.

— Но почему бы ему просто не оставить нас здесь до возвращения? Это было бы гораздо полезнее для детей, чем брать их с собой в пустыню! — воскликнул Пять Защит, которого привела в ужас одна лишь мысль о необходимости расстаться с Умарой.

Ответ главы персов не заставил себя ждать:

— Господин Маджиб решил, что едут все. Он говорит, что не доверяет ни одному из вас, — пояснил Улик, жестом выражая искреннее сожаление. — Могут остаться только индийцы, слона ведь не возьмешь с собой! — Улик обернулся к Кинжалу Закона и стоявшему за его спиной погонщику.

В тот вечер, чтобы быть уверенным, что пленники никуда не денутся, Маджиб приказал им устроиться на ночь рядом с ним, в жарко натопленной комнате, так что Пять Защит, конечно, не попал к стене сада.

Ночь прошла без сна — Пять Защит только и думал, что Умара теперь решит, будто он просто расхотел с ней встречаться. Он непременно должен передать ей весточку! Но как? К утру он не надумал ничего лучшего, чем открыться Кинжалу Закона. Тот мог ходить, куда пожелает, персы не следили за ним. В этот раз бессонная ночь сказалась на нем самым неблагоприятным образом.

— У тебя круги под глазами. Ты не спал? Что-то случилось? — очень кстати сам спросил у него Кинжал Закона.

Пять Защит, помедлив, решился:

— Я должен сказать тебе нечто неслыханное: я влюблен!

— Монах не может влюбляться! Ты шутишь! — округлил глаза Кинжал Закона.

— Какие шутки! Любовь обрушилась на меня внезапно и беспощадно. Я сам не понял, как это произошло. Наверное, это кама![41]

Индиец даже отступил назад, чтобы лучше рассмотреть друга. Пять Защит был серьезен, как никогда, его лицо отражало бурю чувств.

— И давно это случилось?

— Почти десять дней назад! — вздохнул помощник Безупречной Пустоты.

— А ты помнишь, что говорит по этому поводу Винайяпитака?[42] В Пешаваре послушник, который влюбился в женщину, рискует быть изгнанным из обители!

— Я не желал этого. Будда учит нас принимать события, позволяющие нам взрослеть, и я не чувствую себя виноватым! — твердо сказал Пять Защит.

— И кто та особа, что произвела на тебя столь сильное впечатление?

— Дочь несторианского епископа, это любовь с первого взгляда…

— Умара?

— Именно так. Дочь того, кто беспокоится об источнике и кому Маджиб обещал помощь.

— «С первого взгляда!» Только не говори, что за эти несколько дней вы успели заняться любовью!

— Это произошло само собой, сразу. Кинжал Закона, это случилось с такой внезапностью и с такой силой, что напоминает Просветление! Вроде того, что снизошло на Будду под деревом Бодхи, когда он познал Четыре Благородные Истины! — взволнованно воскликнул ученик Безупречной Пустоты.

— О Пять Защит, ты преувеличиваешь! Любовь слепа! — качая головой, растерянно бормотал последователь Малой Колесницы.

— После той первой встречи на дороге мы столкнулись снова — на утесе в пустыне, когда я поднялся, а ты оставался внизу с ма-ни-па… Она стояла там, хотя не должна была находиться в таком месте, тем более одна!

— Ага, теперь я лучше понимаю, отчего ты так долго стоял на вершине! Когда ты спустился, я заметил перемену в твоем лице.

— Знаешь, мне на ум приходит китайская поговорка: «Когда вступает в дело судьба, вода и горы перестают встречаться»… И теперь я понимаю, что это значит! Стоит лишь заменить слово «судьба» на имя Блаженного!

— Ты действительно веришь, что Будда Шакьямуни устроил вашу встречу? — хмыкнул индиец.

— Как я могу в этом усомниться? Разве каждый истинно верующий не проходит по жизни под постоянным присмотром Будды и не следует его наставлениям?

— Она христианка, а ты — буддист! Тебя это не смущает?

— Какое это имеет значение? Любовь преодолевает различие наших вер.

— Скажи, а вчера вечером у тебя тоже было назначено свидание с малышкой Умарой?

— Как ты догадался?

— Значит, вы встречались и вечером накануне, и еще раньше? Тебя не бывало с нами ночью… Я думал, ты просто ложился спать на свежем воздухе… — улыбнулся Кинжал Закона. — Теперь я догадался, отчего ты расстроен: должно быть, вчера она ждала понапрасну!

Пять Защит смущенно потупился:

— Я опасался, что ты будешь осуждать меня…

— Все люди подвержены чувствам… Кто я такой, чтобы осуждать кого-то? Ты сам должен решать, что для тебя лучше. Ты мой друг и всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

— А… ты не передашь от меня кое-что Умаре?

Кинжал Закона заколебался, размышляя, не считать ли такую услугу потаканием тяжкому греху камамитьячара,[43] ведь он поможет монаху нарушить правила сангхи. Однако сразу вспомнил о только что данном обещании.

— Хорошо, я передам ей твое послание. — Он задумался. — Пожалуй, я поеду вслед за тобой к источнику. Вдруг именно там я смогу помочь тебе бежать от персов… А что станется с девушкой? Ты надеешься потом вернуться сюда?

— Она поедет со мной! Мы с Умарой решили, что никогда не расстанемся!

Глаза индийца полезли на лоб. Он с трудом собрался с мыслями, чтобы начать вразумлять друга, но в этот момент их беседу прервал резкий голос Маджиба, в котором звучало нетерпение. Пришлось быстро собираться в путь, седлать лошадей, рассчитываться с хозяином постоялого двора.

Кинжал Закона подозвал Улика:

— Спроси у своего господина, могу ли я поехать с вами, если того пожелаю. Что бы он ни думал, слон Синг-Синг может оказаться очень полезен!

Улик передал его просьбу Маджибу.

— Господин благодарит тебя, но не понимает, каким образом слон поможет.

— Видишь ли, конечно, магия — великая сила, но кто знает, вдруг полезнее окажется сила слоновьего хобота? Разве твой господин не знает, что слон умеет работать — переносить грузы, расчищать завалы?

— Господин Маджиб не возражает против того, чтобы ты отправился вместе с нами к источнику в пустыне! — сообщил Улик после коротких переговоров с Маджибом.

Когда они выехали, Пять Защит приуныл: раз индиец примкнул к ним, то не сможет ничего передать Умаре! Кинжал Закона постарался его ободрить:

— Как только мы вернемся в Дуньхуан, я пойду и передам твое послание девушке и объясню ей причины твоего отсутствия. Она все поймет, если испытывает к тебе те же чувства, что и ты к ней. Если же персы не захотят возвращаться в оазис, мы попробуем убежать!

Но когда они выехали из города, то сразу увидели Умару, поджидавшую их рядом со своим отцом.

— Ну что ж, — подмигнул другу Кинжал Закона, — если вам и не представится случай поговорить, то уж мне передать от тебя весточку будет совсем легко.

По приезде их поместили в большом шатре, поставленном поодаль от грубого каменного здания мастерской, откуда никто так и не появился. Как им объяснили, монахи были заняты молитвой об успешном оживлении источника.

В этот день Маджиб сходил взглянуть на высохшее русло, а также совершал какие-то непонятные приготовления и выбирал жертвенного барашка. Барашков было всего несколько, и по выражению лица перса стало ясно, что ни один из них не годится — то ли цвет шерсти не тот, то ли пятна расположены не в нужном месте… Маджиб все же указал на одного и дал через Улика какие-то распоряжения пастуху.

На следующий день предстояло магическое действо. Однако могмарт был как будто чем-то встревожен или недоволен. Он несколько раз уходил к провалу, из которого прежде текла вода, бродил там вокруг и снова в задумчивости возвращался в шатер.

Вечером Маджиб наконец подозвал епископа.

— Вода-то есть, — хмуро сказал он тому. — Я чувствую, что она никуда не ушла, а значит, волхвование не нужно, и вы ничем мне не будете обязаны. Что-то преградило ей путь. Наверное, всего лишь сдвинулись камни. Его услуги будут вам полезнее моих, — перс указал на слона.

На следующий день благодаря совместным усилиям людей и слона огромный камень, нависающий над источником и, как оказалось, отделенный от основной скалы трещиной, откололи и отбросили. Открылась маленькая пещерка, прежде недоступная человеку, и стало видно, что в глубине ее случился обвал. Расчистить его, тем более с помощью слона, оказалось совсем нетрудно, и вскоре сквозь камень пробилась струйка, которая по мере продвижения работ делалась все мощнее.

Когда она превратилась в весело журчащий ручей, Аддай Аггей упал на колени, благодаря Единственного Бога, позволившего удалить камни. Монахи-рабочие окружили своего епископа, радостно улыбаясь и повторяя вслед за ним слова молитвы. Буддисты решили присоединиться и воздать хвалу Будде — по их мнению, без его участия дело едва ли смогло бы завершиться столь удачно.

Когда же люди отдали богам первую необходимую дань, пришло время вспомнить о главном герое дня:

— Да здравствует слон Синг-Синг! — наперебой славили гиганта на китайском, сирийском и персидском языках.

Аддай Аггей не забыл и Маджиба, сказав, что без его совета они никогда не решились бы ломать скалу и не вернули бы воду, да и этот замечательный слон появился здесь благодаря ему. Это привело Маджиба в хорошее расположение духа и вернуло ему надежду на успех будущих переговоров с епископом по поводу шелка.

В общей суматохе никто не обратил внимания, что Пять Защит подошел к Умаре.

— Прости меня, что не пришел вчера! Поверь, я очень хотел, но этот перс вдруг снова начал следить за каждым моим шагом. Если бы я только мог… но отлучиться было решительно невозможно…

Она прервала его оправдания:

— Как хорошо, что ничего серьезного не случилось, я ведь испугалась за тебя! — и украдкой погладила руку юноши.

Большего они не могли себе позволить, да и вообще беседу пришлось прервать: епископ Аддай Аггей подошел, чтобы предложить молодому махаянисту принять участие в торжественной церемонии благодарения за чудесное обретение иссякшей было воды.

— А затем приглашаю вас для совместной трапезы — так принято в несторианской церкви, и я думаю, что буддийскому монаху не будет зазорно разделить с нами стол…

Пять Защит поклонился и от всего сердца поблагодарил.

Барашек все-таки пригодился — его зажарили на раскаленных углях, поливая ароматным маслом. По распоряжению Аддая Аггея ради Маджиба и других гостей доставили виноградное вино, которое несколько недель тому назад прислал Море Покоя. Праздник посреди пустыни Гоби, посвященный «возвращению воды», затянулся до поздней ночи. Сначала распевали гимны и исполняли ритуальные танцы, но вскоре движения приобрели некоторую разухабистость, а пение с каждой минутой делалось все менее набожным.

Кинжал Закона, Пять Защит и ма-ни-па не прикасались к вину — не столько из приверженности аскетизму, сколько потому, что постоянно искали возможность побега. Скорость поглощения веселящего напитка всеми прочими была многообещающей…

Пять Защит позаботился вовремя покормить малышей, подозвав Лапику.

— Какие они милые! Особенно девочка, несмотря на странное личико! — восхитилась Умара и взяла малышку на руки. Та заулыбалась.

— Наверное, приняла тебя за маму! Ведь после того, как она осиротела, ни одна женщина не подходила и близко!

— Так она сирота?

— Думаю, да. Мне вручили детей в Самье именно потому, что о них некому было позаботиться.

Они некоторое время посидели вдвоем, держась за руки и глядя на заснувших малышей.

Когда же они вернулись к остальным, персы уже мертвецки напились, в том числе и Маджиб, — все спали вповалку прямо у догоравших костров. А из помещения фабрики доносился богатырский храп монахов, которые на радостях также чересчур увлеклись вином. Очевидно, Аддай Аггей тоже ушел спать, на протяжении всего праздника не отставая в выпивке от прочих.

— Надо бежать, Пять Защит! Другого такого случая не будет! — решительно сказала Умара.

— А твой отец, любовь моя? Ты готова его оставить?

— Отец всегда говорил, что для него главное — чтобы я была счастлива! Надеюсь, однажды я смогу рассказать ему, что нашла свое счастье. Надеюсь, он поймет, что у меня не было другого способа разделить жизнь с возлюбленным, и будет рад, что в итоге все у меня сложилось хорошо!

К ним присоединились Кинжал Закона и ма-ни-па, которые тоже сочли момент самым подходящим для побега. Оказывается, во время пира они не столько ели, сколько потихоньку собирали съестные припасы.

— Без твоего слона, Кинжал Закона, вода сюда не вернулась бы, а мы остались бы под неусыпным присмотром. И если сейчас мы сможем выбраться отсюда, то лишь благодаря тебе! Как же мне выразить признательность? — воскликнул Пять Защит. Он подозвал ма-ни-па и стал что-то настойчиво втолковывать ему на ухо. Тот слушал нахмурившись, но потом согласно кивнул и обратился к Кинжалу Закона.

— Ом! Я должен поделиться с тобой важными сведениями, о Кинжал Закона. Некоторое время назад я разговаривал с твоим наставником Буддхабадрой.

При этих словах ученик и первый помощник Буддхабадры едва не лишился чувств.

— Где?! Когда?

— Это случилось за несколько недель до нашей встречи на постоялом дворе. Все произошло в горной пещере, твой учитель находился там с другим духовным лицом.

— В пещере?

— Именно так! На склоне горы, неподалеку от дороги в монастырь Самье. Это было полторы луны назад, даже немного больше.

— Но почему ты только теперь говоришь об этом, ма-ни-па? — Кинжал Закона побагровел от возмущения.

— Я совершил проступок. Я взял у них деньги, обязавшись кое-что сделать, но не выполнил обещания. И кроме того, я думал, что совершу страшный грех, похитив для них свиток, — я же не знал, что тот человек может владеть им по праву. Я собирался хранить это в тайне. Знал только мой друг Пять Защит, но он с самого начала пообещал мне держать язык за зубами. Но теперь он попросил меня поделиться с тобой этой историей, и я согласился. Мы очень обязаны твоему слону, и ты готов нам помочь, ом! Но теперь тебе, возможно, не по пути с нами… я не могу дальше скрывать это… мы и так обязаны тебе и слону.

Пять Защит напомнил:

— Расскажи про того человека! — Он повернулся к индийцу и пояснил: — Буддхабадра был там не один. Человек, составлявший ему компанию, сильно напугал нашего друга.

Когда Умара, пропустившая самое начало разговора, услышала имя Буддхабадры, она вдруг вцепилась в руку возлюбленного.

— Что с тобой, Умара? Ты боишься? Ничего, все будет хорошо! — нежно сказал Пять Защит.

— Нет, дело в другом… Но сейчас не время говорить об этом. — Она еле нашла в себе силы ответить спокойно.

— Почему? Это что-то важное? Я должен знать!

— Нет, это может подождать. Расскажу позже, когда мы останемся наедине…

А Кинжал Закона продолжал расспрашивать ма-ни-па про обстоятельства его встречи с настоятелем монастыря в Пешаваре.

Еще недавно Буддхабадра был жив!

Эта добрая весть бальзамом пролилась на сердце его ученика. Достопочтенный настоятель не исчез бесследно в горах после того, как велел погонщику ждать его на постоялом дворе.

— И как он тебе показался? Он был здоров? Как случилось, что вы встретились? Я хочу знать все подробности вашего разговора!

— Я шел по горной тропе. Некий человек окликнул меня и попросил заглянуть в пещеру, он сказал, что тут нуждаются в моей помощи. Там лежал Буддхабадра, он не мог дальше идти.

— Он был болен? — встревожился Кинжал Закона.

— Он натрудил ноги и к тому же сильно перемерз. Мне показалось, он просто нуждается в хорошем отдыхе.

— Почему этот неизвестный отвел тебя к настоятелю?

— Они оба предложили мне за вознаграждение отыскать в монастыре Самье одну буддийскую рукопись и принести ее им. Дали мне немного денег вперед и обещали, что я получу гораздо больше, как только выполню поручение.

— И ты пошел в Самье?

— Ом! Но не смог получить там рукопись. Настоятель Рамае сГампо велел мне догнать Пять Защит и помочь ему благополучно доставить в Лоян близнецов… Так что я не смог выполнить задание, данное мне теми двумя в пещере… Поэтому мне было очень стыдно, ведь я оставил себе деньги! Если они меня встретят, то убьют на месте! — закатил глаза ма-ни-па.

— Все это представляется мне очень странным и запутанным, но могу тебя заверить, что мой несравненный настоятель не имеет отношения ни к чему дурному! Буддхабадра никого не способен убить! — засмеялся Кинжал Закона.

— Но тот второй — вот он точно способен… он очень, очень страшен… — пробормотал странствующий монах.

— Если бы я узнал все это раньше! Теперь остается только идти в Самье… Если Буддхабадра не там, то где же еще? — решил Кинжал Закона.

— Давайте обсудим остальное позже! Кто-нибудь в любой момент может проснуться, особенно этот Маджиб, — прервал их Пять Защит, и они все вместе заторопились в дорогу.

Они не решились забирать чужих коней: те, конечно, заржали бы, а ведь кто-нибудь мог их сторожить и проснулся бы, даже сморенный вином. Только умница Прямо Вперед умел молчать, когда ему велел хозяин.

Впереди шли Умара и Пять Защит, за ними плавно двигался слон, на котором восседали Кинжал Закона и погонщик, ма-ни-па замыкал шествие, ведя в поводу жеребца и присматривая за корзиной у того на спине: он сам вызвался защищать драгоценный груз от любых напастей. Позади бежала Лапика, также считавшая своим долгом охранять детей.

Наконец они разглядели в темноте приметный куст колючки и пирамиду камней, отмечающие поворот на Шелковый путь. Здесь разделились: Пять Защит, Умара и ма-ни-па с младенцами двинулись на восток, а Кинжал Закона, погонщик и слон — на запад. Наступил момент прощания.

— Я в долгу перед тобой! Надеюсь, когда-нибудь мне представится случай вернуть этот долг. Пусть однажды Блаженный снова скрестит наши пути, — сказал Пять Защит индийцу.

— Я буду от всего сердца молиться, чтобы так и случилось, — ответил Кинжал Закона, обнимая друга.

— Не забудь: если я тебе понадоблюсь, ищи меня в Лояне! — добавил Пять Защит.

— Пусть Блаженный благословит тебя и ваш союз с Умарой! Будьте счастливы!

И маленькая компания, сопровождавшая Небесных Близнецов, отправилась навстречу неизвестности, вооружившись любовью и надеждой.

Через восемь дней, передвигаясь столь быстро, что удалось преодолеть расстояние двенадцати дней пути, они почти добрались до Нефритовых врат.

— Вон та крепость на горизонте — это и есть Чжай-гуан![44] Она стоит на реке Тао-лай, — объяснял Умаре Пять Защит.

К полудню они оказались у подножия гор Цилинь,[45] перегородивших Шелковый путь и острыми зубцами врезавшихся в небо.

— Я предполагаю свернуть и обойти крепость стороной. У нас нет товаров, но таможенники с любого путника требуют плату за проход, а за коня еще дороже, — сказал Пять Защит.

— Это разумно, но не сильно ли мы рискуем, ведь с нами дети! Путь по горам опасней, а если мы все-таки попадемся, нас посчитают преступниками, — забеспокоился ма-ни-па.

— Не попадемся — мы пойдем пастушьими тропами, куда не забредает ни один стражник. А горы, здесь совсем не такие, как в Тибете.

Они свернули на хорошую, удобную тропу, уходившую к северу.

Закат отбрасывал на скалы красные блики. Там начиналась страна пастухов и контрабандистов. С высотой воздух становился холоднее.

Через некоторое время, когда окончательно стемнело и путь им освещала лишь ущербная луна, из корзины раздалось хныканье; Небесные Близнецы проголодались.

Вскоре нашлось хорошее место для ночлега, тропа вышла на берег пересохшей речки. На ее песчаном мягком дне, казалось, удобнее всего устроиться. Они спустились и немного прошли по песку. Вдруг Лапика насторожилась и начала принюхиваться, затем остановилась и зарычала. Внезапно впереди взметнулось что-то темное, раздался сдавленный возглас. Непонятно откуда возникли два смутных силуэта.

Пять Защит мгновенно принял боевую стойку, а ма-ни-па столь же стремительно выхватил из рукава ритуальный кинжал фурбу. Всего за несколько ударов сердца Умара успела испугаться, вспомнив рассказы о пустынных призраках, и успокоиться, сообразив, что возглас принадлежал обычному человеку. Мысль о том, что люди бывают опаснее призраков, напугала ее снова.

— Эй, назовите себя! — резко выкрикнул китайский монах.

— Не трогайте нас! Мы не сделаем ничего плохого! Мы простые путники и остановились тут поспать! Прошу вас, позовите к себе собаку! — откликнулся юношеский голос.

— Не делайте резких движений, и Лапика вас не тронет. Подойдите ближе, дайте себя рассмотреть.

Две фигуры робко приблизились — мужчина и женщина, худые, среднего роста.

Когда развели костер, пара оказалась совсем молоденькой.

Голубые глаза юноши не были раскосыми, и это говорило о западном происхождении или по крайней мере о примеси чужой, не восточной крови; внешность девушки не оставляла сомнений — она китаянка. В этом у пары было общее с Пятью Защитами и Умарой, только, наоборот, он был китайцем, а она пришла с Запада.

— Откуда вы идете? — стал расспрашивать Пять Защит, когда они назвали друг другу свои имена. — Мы сами пришли из Дуньхуана. Я — буддист, а она — христианка. Ну а ма-ни-па — это ма-ни-па… Он из Тибета.

— А мы из Чанъаня, уже месяц в пути! Я — манихей, а Нефритовая Луна… конфуцианка, — ответил Луч Света.

— Я работала красильщицей на шелковом дворе, — без малейшего смущения сказала китаянка.

— Так вот почему вы идете таким путем! Я слышал, всех, кто знает секрет шелка, не выпускают из Китая. Ну… мы тоже решили обогнуть Нефритовые врата… — неопределенно махнул рукой Пять Защит.

В это время Умара извлекла из корзины детей и как раз пристраивала их к сосцам огромной собаки, словно двух щенят.

— Ой, у вас малыши? — всплеснула руками китаянка. — А почему их кормит собака?

— Это Небесные Близнецы! — ответил ма-ни-па.

Пять Защит пояснил:

— Они сироты, а мы просто о них заботимся. Лапика кормит их с самого момента рождения.

— Поразительно! Я такого никогда не видела! — изумилась китаянка, склоняясь над малышами и без страха поглаживая собаку. — Ой, а у этого ребенка половина лица — точь-в-точь как у обезьянки!

По мере продолжения беседы беглецы, тропы которых столь неожиданно пересеклись, с удивлением обнаружили, что у них немало общего. Возникшее доверие побудило их взаимно поделиться подробностями своей жизни.

— Но почему вы не остались в Чанъане? — поинтересовался Пять Защит.

Луч Света решился рассказать все как есть:

— Нам пришлось бежать, потому что власти хотели нас схватить.

— Нас предал человек по имени Морская Игла, он обманул нас, поступив так из ревности! — с горячностью добавила Нефритовая Луна.

— Если у вас будут трудности и по дороге в Турфан вы посетите оазис Дуньхуан, как раз на полпути, вы можете постучаться в дом моего отца! Он епископ несторианской общины. Там никогда не отказывают в милосердии бедствующим путникам. Но только обещайте, что не скажете ему, что встретили его дочь на тропе контрабандистов!

— Аддай Аггей — твой отец?! — воскликнул кучанец, его светлые большие глаза еще сильнее расширились от удивления.

— Откуда ты знаешь его имя? — изумилась Умара.

— Я слышал, как о нем говорил дьякон, первый помощник нашего наставника. Твой отец не раз бывал в Турфане и встречался с главой нашей общины, его зовут Море Покоя. Манихеи изготовляют шелковую нить, а несториане ткут из нее материю и продают в Китае. Конечно, это незаконно, но очень прибыльно, — объяснил Луч Света.

— Оказывается, мой отец еще более скрытен, чем я предполагала! У него целое производство, а не просто мастерская! — покачала головой Умара. — Сейчас дела пошли на лад, но есть одно несчастье — запас нити у моего отца почти полностью истощился, работа вот-вот остановится!

Луч Света встрепенулся:

— Я должен доставить в Церковь Света в Турфане коконы и яйца, личинки шелкопряда в состоянии спячки. Неожиданный мор погубил нашу колонию, и наставник послал меня в Чанъань, чтобы привезти новые личинки и восстановить производство нити! — Кучанец не осмелился признаться новым знакомым в том, что сам уничтожил шелкопрядов, лишь бы вернуться к Нефритовой Луне.

Две пары еще долго сидели у огня, болтая о пустяках, отыскивая все больше сходства в своих судьбах, совершенно измененных любовью. И все четверо уверились, что любовь способна преодолеть какие угодно преграды.

На следующее утро они пошли своими дорогами, одни — в сторону Китая, другие — к западу. Никто из них не мог предположить, пересекутся ли их пути вновь.

— Если в будущем мы попытаемся отыскать вас, где начать поиски? — спросил Пять Защит у Луча Света.

— В Церкви Света в Турфане. Если меня там не будет, постараюсь найти способ оставить вам весть. А где найти вас?

— Безусловно, в Лояне. Там я во всем повинюсь перед учителем Безупречной Пустотой и уйду из монахов. Буду жить как обычный человек, у меня будет семья! — улыбнулся Пять Защит. — Думаю, если вы доберетесь до Лояна, то легко сможете нас найти.

Перед тем как расстаться, Луч Света протянул новому другу свернутые одежды.

— Это вот — одеяние китайского солдата, а это — монаха-даоса. Те самые, без которых нам не удалось бы сюда добраться! Эти костюмы нам больше не нужны. Возьми. Может быть, они вам пригодятся.

— Ты же не хочешь, чтобы я бродил по рынкам Китая, выдавая себя за торговца целебными растениями? — пошутил Пять Защит.

— Кто знает! В компании с ма-ни-па и двумя младенцами ты мог бы иметь успех!

Махаянист громко рассмеялся:

— Монах Большой Колесницы никогда не станет выдавать себя за даоса!

— Не надо зарекаться, — рассудительно заметила Умара. — Все может быть!

Их окружали синеватые горные вершины, проступавшие сквозь густой утренний туман, который только-только начинал рассеиваться, предвещая ясный день.

— Доброго пути! И пусть Блаженный Будда будет к вам благосклонен! — от всего сердца пожелал Пять Защит.

— И пророк Мани, поборник Света, пусть сопровождает вас в пути! Знайте, что мы всегда будем рады видеть вас в Турфане! — ответил Луч Света.

— Мой Единый и Неделимый Бог по неисчерпаемой своей доброте пусть защищает вас от напастей! В Лояне вы всегда встретите наш теплый прием! — вздохнула молодая несторианка.

— Ты ничего не скажешь? — спросил Луч Света у Нефритовой Луны, которая одна хранила молчание.

— Между Буддой и Единым Богом предпочитаю не выбирать. Я верю, что нас всех оберегают звезды Удачи и Любви. А созвездия Волопаса и Ткачихи, которые соединяются каждый год, обозначая наступление праздника влюбленных, пребывают на высоком мосту перед Желтым Императором, рядом с Млечным Путем, который обычно их разделяет! — тихо проговорила китаянка.

Чуть в стороне от этой группы ма-ни-па с полузакрытыми глазами и широко распростертыми руками бормотал свою молитву.

— Что ты делаешь, ма-ни-па? — поинтересовался Луч Света, только теперь заметивший непривычную для него сцену.

— Я молюсь Блаженному Будде о вашей будущей жизни. Я прошу, чтобы вы, все четверо, стали «драгоценностью»! Вы заслуживаете этого! Ом!

— Что означает «быть драгоценностью», ма-ни-па? — удивился кучанец.

— Я говорю о подарке Будды — глазах, которые он дал несчастному слепому во время одного из череды своих существований! Старый лама заверил меня, что человек, обладающий таким глазом, всегда найдет свою дорогу и непременно достигнет Пути Освобождения! Я молю, чтобы Глаза Будды смотрели на мир ради вас четверых! — возвестил странствующий монах с глубоким поклоном, приложив руки к груди.

Эта его речь стала своего рода благословением, с которым Луч Света и Нефритовая Луна тронулись в путь. Когда они скрылись за поворотом тропы, Пять Защит со спутниками также начали собираться в дорогу.

Юноша был озабочен сначала выбором наилучшей тропы, затем его одолели мысли о будущей встрече с наставником и о том, как может повернуться их разговор. Он так погрузился в свои размышления, что далеко не сразу обратил внимание на мрачное выражение лица дочери Аддая Аггея.

— Почему у тебя такой печальный вид, Умара? Что тебя огорчает?

— В Дуньхуане я не попрощалась со своим единственным другом! Это мальчик… Помнишь, когда мы с тобой впервые говорили там, на скале, он ловил кузнечиков? Его зовут Пыльная Мгла. Я обещала ему снова прогуляться вместе по пустыне. Должно быть, он расстроился, ведь, кроме меня, у него не было там друзей.

— Я уверен, что вам еще представится случай повидаться! И тогда ты объяснишь ему, почему не смогла попрощаться перед отъездом; уверен, он тебя поймет! — мягко сказал Пять Защит.

— Ты так думаешь?

— Я знаю точно, любовь моя!

Пять Защит не хотел, чтобы его любимая грустила, а потому старался утешить ее. Он не сомневался, что говорит правду, предсказывая ей новую встречу с Пыльной Мглой, хотя ему было трудно даже вообразить, при каких обстоятельствах это может произойти…

— Идти туда, где не ходят другие!

Вот уже многие часы Безумное Облако шел, ориентируясь на маленькую точку на горизонте — единственное примечательное пятно посреди бесконечной равнины. Постепенно он начал различать контуры башни.

— Идти туда, где не ходят другие! — повторил Безумное Облако, скривившись.

Столько лет бродить по нехоженым местам, чтобы теперь по собственной неосмотрительности заблудиться в пустыне!

Сооружение, к которому он подошел, не оставляло сомнений в его предназначении. Оно было круглое и высокое, лишенное окон и опоясанное лестницей, спиралью поднимавшейся к вершине. Безумное Облако знал, что людей здесь не должно быть. По крайней мере, живых. Однако осторожность не помешает: он обошел башню вокруг и добрался до пристроенной к ней лачуги. Оттуда не доносилось ни звука. С клинком наготове он заглянул в открытую дверь: единственная комната пустовала. Давно не разжигавшийся очаг был запорошен песком пустыни. Стоявший над ним бронзовый треножник покрылся патиной.

Безумное Облако спрятал нож и вернулся к лестнице. Он аккуратно ступал по неровным ступеням: перил не было, оступиться на выбоине значило рухнуть вниз. Он хотел подняться на платформу, которая должна венчать башню.

— Идти туда, где не ходят другие…

Даже напряжение опасного подъема не помогало избавиться от проклятой навязчивой фразы, крутившейся в его мозгу. На вершине, посередине площадки, образовалась мешанина человеческих останков: белых, давно выглаженных солнцем и ветром костей, чуть менее старых, обтянутых пергаментной кожей черепов с клочками волос и относительно недавних, разложившихся в склизкое месиво. Самый свежий еще не совсем потерял форму, на нем сохранились лохмотья, хотя его изрядно поклевали стервятники, — одну птицу спугнул Безумное Облако.

Он не ошибся: это была так называемая башня смерти. Тут хоронили своих покойников выходцы из Парса, будь они приверженцами пантеона старых богов или зороастрийцами, признававшими одного лишь светлого Ахурамазду. Не важно, умер человек своей смертью или пал от чьей-то руки — труп неизменно помещался на эту площадку, ибо ему надлежало быть склеванным хищными птицами: только этот способ считался достойным погребением. Ходили слухи, что сюда приносили не только мертвецов. Будто бы беспомощные, связанные по рукам и ногам жертвы отдавались тут в пищу стервятникам в качестве «будущих трупов»; дескать, им наносили кровоточащие раны для привлечения птиц запахом крови. Кто знает…

Он спустился и укрылся в заброшенной лачуге.

По ногам потянуло холодком, который затем стремительно поднялся выше, охватил все тело и превратился в нестерпимую ноющую боль. Как обычно, приступ накатил внезапно, так что Безумное Облако скорчился в углу и закрыл глаза. Пришло время проглотить одну из черных пастилок.

Их получали из янгао — молочка недозрелой головки мака. На открытом воздухе белая клейкая жидкость постепенно высыхала и превращалась в коричневую пасту, которую китайцы изысканно называли фушугао — «густое вещество, дарующее счастье и долголетие». Если свежей пасте давали постоять в тепле на маковых листьях и прогоркнуть, субстанция превращалась в сухие черные брусочки и могла храниться десятилетиями, ее легко было перевозить на большие расстояния. Паста счастья и долголетия быстро вызывала привыкание, обращая человека в своего пленника. Так случилось и с Безумным Облаком. Теперь ему требовалось принимать свое снадобье все чаще.

Безумное Облако подтащил к себе брошенную на пол сумку и извлек из нее кожаный мешочек. Дрожащей рукой он извлек спасительную пастилку и жадно проглотил ее, после чего закрыл глаза. Его трясло, как на морозе.

— Идти туда, где не ходят другие…

Снова в голове звучала навязчивая фраза — бесконечный мучительный рефрен.

Во рту распространился нежный привкус меда, корицы и тимьяна, свойственный опиуму, ароматом забило ноздри и почти тотчас же, как по волшебству, боль отступила.

Каким далеким казалось ему теперь раннее детство! Родители Безумного Облака были настолько бедны, что и мечтать не смели хотя бы однажды вдоволь поесть, а потому предпочли отдать своего кудрявого малыша в буддийский монастырь Пробуждения, относящийся к Малой Колеснице… Тот стоял в предместье индийского города Ванараси, на том самом месте, где Будда Гаутама сидел в тени священной смоковницы, когда на него снизошло Просветление. Таким образом, родители избавились от необходимости содержать первенца (которого звали тогда не Безумное Облако, а Рагула, в честь сына Будды) и одновременно обеспечили ему возможность лучшего перерождения в следующей жизни — после того, как эта будет посвящена молитвам, медитациям и добрым делам.

На протяжении двадцати лет Рагула был сперва послушником, изучающим сакральное знание, а потом монахом; он стал образцом для товарищей по общине. Рагула первым вставал и последним ложился спать, не пренебрегал ни единым заданием наставников, даже самым незначительным, — и это несмотря на изнурительный труд по пятнадцать часов в день: он переписывал сутры, которые знал наизусть.

В семнадцать лет Рагула стал одним из самых молодых монахов. В более юном возрасте это просто запрещалось правилами. Воспоминания о дне посвящения — упасамбада — превратились в нечто зыбкое, словно прикрытое толщей воды… Помнится, он плакал, когда учитель передал ему чашку для сбора подаяния и три смены одежд шафранового цвета, которые должны были служить ему до самой смерти. Детство закончилось.

Теперь ему предстояло десять лет ждать, пока он заслужит титул тера, то есть «старший», что означало статус ученого и опытного монаха, способного обучать послушников Божественному Слову Блаженного. Но в нем проснулось вдруг нетерпение: десять лет казались невыносимо длинным сроком, а чего-то нового и необыкновенного хотелось уже сейчас.

Это «новое и необыкновенное» неожиданно появилось в его жизни и определило дальнейший путь. Он познал таинство тантры.

Для Рагулы знакомство с эротическим мистицизмом оказалось потрясением, заставившим его пересмотреть основы своей веры, новыми глазами взглянуть на прежние ценности, традиции и правила, внушаемые ему наставниками в монастыре на протяжении многих лет. Отныне он был убежден, что любовь и божество составляют неразрывное единство, но большинство религиозных властителей пытаются скрыть это от своей паствы. Разве не рассказывают, что святые — архаты — могли падать на землю в экстазе во время медитации? И разве мужчина и женщина на самом пике наслаждения не переживают совместно то же потрясение и конвульсии восторга?

Первое столкновение с тантризмом началось с запахов. В поисках подаяния он вошел в одно мрачное здание в закоулках квартала дубильщиков кожи в Ванараси. Удушающая вонь мочи и гниющих отходов ремесла была в этой части города так сильна, что юноша с трудом удерживался от рвоты, пока брел по узким улочкам, протискиваясь между повозок и тачек, нагруженных шкурами животных. В каком-то дворе благочестивый монах Рагула постучал в дверь, из-за которой потянуло изысканными ароматами благовоний, в том числе мирры. Он, не дожидаясь приглашения, вошел и очутился в просторном зале.

У юноши возникло странное ощущение, что он попал в надежное убежище, где можно забыть о нищете и суете большого города. Все казалось здесь незнакомым и сказочным. Сквозь дымку он различал огонь жаровни, на которой стоял сосуд с курениями, — от него и исходил чудный аромат. Приблизившись к нему, он почувствовал, как мощная волна запаха ударила в голову, отчего в нем впервые родилось ощущение божественного присутствия. Но помимо манящих ароматов он обнаружил еще кое-что, более соблазнительное: это был женский голос, нежный и звонкий. Он позвал его в тот момент, когда юноша вступил в густое облако дыма от благовоний и перестал видеть что-либо вокруг себя.

— Иди, не бойся! Достаточно сделать шаг. Ты не пожалеешь.

Женщина находилась в глубине комнаты, за пеленой дыма, под пологом из тонкого шелка, также казавшегося дымом. Она отодвинула завесу красивой рукой в браслетах:

— Подойди же! Я проведу тебя в рай! Мы уже в раю! В объятиях Будды! — Она сладострастно откинулась на подушки, одурманенная парами опиума.

И бедный Рагула внезапно разразился смехом, превращаясь в иного человека, который был настолько же склонен к кощунству и дерзости, насколько прежний стремился к благочестию. Опьянев от ароматов, он пошел на голос, и ему казалось, что он ступает по облаку.

Юноша впервые в жизни прикоснулся к женскому телу, источавшему ароматы корицы и жасмина. В изящной ноздре женщины покачивался на колечке крупный бриллиант. Она улыбалась и ждала. Он видел, как блестят ее зубы, напоминавшие жемчуг в футляре темных губ.

Только теперь Рагула осознал, что женщина полностью обнажена. Несмотря на опьяняющий восторг, это настолько его ошеломило, что он едва не упал в обморок. Ведь никогда прежде юноша не видел женского тела, единственным украшением которого служили лишь драгоценности. Смуглая кожа женщины, сияние янтарных бус, тяжелые серебряные браслеты на запястьях и щиколотках — все это завораживало, сливалось в единый образ.

Контуры тела в клубах дыма расплывались; каким-то образом перед глазами остались только бедра, которые вдруг широко раздвинулись навстречу Рагуле. Розовые складки между ними распахнулись. Юноша испытывал волнение, прежде неведомое. Он не мог оторвать взгляда от удивительного подобия рта, изогнутых влажных губ, расположенных чуть ниже мягкого, округлого живота.

Рагулу поразило такое значительное различие с его собственным телом. Но самым невероятным показалось ему то, что женщина принялась ласкать этот свой необыкновенный рот пальцами, издавая сладострастные стоны! Юноша оцепенел: ему почудилось, что странный рот издает звуки, разговаривает с ним! Женщина раскачивалась, изгибалась, бормотала нежные слова…

Молодой монах почувствовал, как под шафрановым одеянием его собственный фаллос твердеет и увеличивается, поднимается кверху, и с этим ничего невозможно поделать. Заметив это, женщина потянулась рукой… а затем припала губами. Какое наслаждение испытал Рагула при ощущении влажного, горячего прикосновения женского рта к его коже! Он впервые понял, какой инструмент радости и удовольствия дан ему.

Ему хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно, но финальное освобождение заставило все его тело содрогнуться в конвульсиях; он ощутил взрыв и извержение, словно лава вскипела и исторглась из него, высвобождая внутреннюю энергию…

…и в это мгновение он заметил рядом мужчину, с интересом наблюдавшего за сценой. Присутствие постороннего молниеносно охладило пыл юноши. Мертвея от стыда, Рагула попытался торопливо прикрыться.

Человек, смотревший на Рагулу, был облачен лишь в широкие штаны из белого хлопка. Его кожа оказалась такой же смуглой, как и у возлежащей соблазнительницы. Обнаженный торс, жилистый и безволосый, напоминал доску, перевитую канатами мышц. Его пересекали несколько шрамов, а сквозь один сосок было продето бронзовое кольцо. Седина его длинных белых волос, завязанных узлом на макушке, сильно контрастировала с моложавым, гладким лицом, тонкими, резкими чертами, в которых не было ничего старческого.

Человек показался Рагуле похожим на йога, кому наставники Хинаяны доверять не советовали. Молодой монах мало знал о мистических учениях и обычаях, включающих умерщвление плоти и странные ритуалы, которые порой можно было наблюдать на улицах Ванараси.

— Приветствую тебя! — спокойно произнес этот странный человек.

— Где я? — Его спокойствие передалось Рагуле. Он все еще чувствовал, как топорщится член, и пытался одернуть одежду или прикрыть выпуклость рукой.

Однако незнакомца это, похоже, совсем не смущало. Он улыбнулся:

— Ты попал на совершение тантрического таинства! Судя по всему, у тебя есть способности! Как тебя зовут?

— Рагула. Как сына Будды. Я буддийский монах.

— Тебе понравилось то, что ты делал? Что до меня, я в восторге от тебя, мой маленький Рагула! — воскликнула женщина, обнимая его.

Расположение этих людей помогло Рагуле окончательно расслабиться, а потому он ответил с полной искренностью:

— Мне тоже понравилось! Я как будто вступил на путь Освобождения… Знаете, того самого Великого Освобождения, о котором говорил Гаутама, прежде чем отправился в Паринирвану! Я представления не имел, что это такое! А сейчас я, кажется, начинаю понимать…

— Ты еще не достиг истинного познания! — улыбнулся тантрист. — Но, несомненно, быстро достигнешь, если будешь проявлять такое же рвение. Согласно нашим правилам, мы должны любого принимать с радостью, чтобы показать истинное счастье соединения. Мы делаем это раз в неделю с целью приблизиться к состоянию Освобождения. Это наилучший способ понять, что такое Суньята.

— Ты говоришь об «универсальной пустоте», которая столь трудна для понимания человека? — удивился юный монах.

— Да! В отличие от обычных представлений, мы утверждаем, что Освобождение достигается через чувственную свободу. Наши враги, мучимые завистью, обвиняют нас в проведении жестоких и отвратительных обрядов, в то время как мы ограничиваемся соединением с многочисленными божествами, известными под именем сиддхи.[46]

— Мои наставники учили, что Суньяту можно обрести лишь путем медитации и молитвы… Но о каких божествах ты говоришь? — поинтересовался Рагула, у которого к этому времени отчаянно заболела голова, а все тело, от макушки до пяток, постепенно впадало в состояние сладкого оцепенения, вызванного действием наркотика.

— Индра, Яма, Мара, Шакти, Махакала и, конечно, Ганапати: бог-слон! — воскликнул йог.

— Но все это боги древних религий, а ведь Блаженный требовал, чтобы мы отреклись от них! — слабо возразил Рагула.

— Пойми, мой молодой друг, тантрическое учение не отвергает никаких богов. Все они суть одно!

После этого возвышенного рассуждения тантрист вдруг снял свои широкие белые штаны, продемонстрировав огромный, раздувшийся и напряженный член, украшенный жемчужным ожерельем, оплетавшим выпуклые синеватые вены.

— Что такое сиддха? — с трудом проговорил ошеломленный Рагула, пытаясь бороться с настигающим его помутнением разума.

— Этот человек и есть сиддха, что значит «совершенный», «святой»! Его зовут Люйпа! Он первый среди нас! — пылко воскликнула женщина, указывая на тантриста.

Его невероятный инструмент казался чудовищным божеством, лишенным глаз, рта или носа, принявшим форму одной из статуй-столпов древнего храма, какие монах Малой Колесницы несколько раз посещал.

— Ты — святой архат, как те, о которых рассказывал Будда? — Рагула находился уже на грани обморока.

— Да! Он уже не просто человек, но еще не божество! — уверенно ответила нагая красавица.

— Но почему в таком случае у тебя волосы длинные, как у женщины?

— Так нужно для тех, кто прожил уже десять тысяч жизней, прежде чем достичь стадии Освобождения! Мы, последователи тантры, — иные, мы предпочитаем сокращать избранные нами дороги! — воскликнула женщина, которая, казалось, знала ответы на все мыслимые вопросы.

— Если ты осмелишься отказаться от Пяти Защит, позволишь себе взлететь, умереть, опьянеть, отвергнуть предписания, тем вернее ты достигнешь божественности! Тот, кто во всем соглашается и следует правилам, не увидит мир в его истинном обличии и не узреет Освобождение! — добавил Люйпа глухим, утробным голосом.

— Но не противоречит ли это законам и запретам Винайяпитаки? — усомнился Рагула.

— Когда стоишь перед колесом, ты должен принять решение: повернуть его направо или налево. И в том и в другом случае верхняя точка колеса окажется внизу, и наоборот. Тот, кто осмелится идти туда, где не ходят другие, непременно станет сильнее всех!

Идти туда, где не ходят другие!

Вот она, та фраза, от которой Рагула уже не смог избавиться.

Позже ему не раз казалось, что она проникает в его голову и он разделяется на две половинки: одна из них становится глуха и слепа, пока слышит назойливый рефрен, другая же выделывает невероятные вещи и строит сумасшедшие планы, каких в обычном состоянии никому не выдумать. А когда последняя устает безумствовать и засыпает, просыпается другая, ничего не понимающая, медлительная и верящая всему, что скажут. Рагуле отчаянно хотелось собрать себя воедино.

— Посмотри, что я сейчас сделаю, и хорошенько запомни! — Внезапно Люйпа резко возвысил голос, вытаскивая за уши из стоявшей на полу дорожной сумы белого кролика.

Одним ударом он оторвал голову животного, на глазах потрясенного Рагулы поднес к губам, словно флягу, тело, из шеи которого толчками била кровь, и стал ее пить. Когда йог оторвался от этого ужасного сосуда, на лице его осталась красная маска.

Рагула издал вопль ужаса.

— Ты не должен бояться! Поклянись мне, что в будущем ты не станешь кричать!

— Давай, малыш Рагула, поклянись! — подбадривала его женщина.

— Я клянусь, клянусь! — выдавил юноша, и мрачный ритуал завершился.

Несмотря на отвращение, испытанное при виде кровавой жертвы, Рагула быстро понял, что хочет вновь и вновь переживать новое наслаждение, снова превращаться в комок кипящего желания и достигать небывалого восторга. Он много раз приходил для участия в чувственном таинстве. Вдыхая опийные пары, наблюдал за тем, как совершают обряд Люйпа и смуглая женщина. Как сквозь туман, он следил за их позами и приемами, запоминая новое знание. Он ощущал себя учеником, осваивающим секреты мастерства.

— Мы соединяемся, чтобы достичь состояния Майтхуны — это союз наслаждения и радости между Самата и великим счастьем Махашукха! — пояснял Люйпа в промежутках между стонами, а тем временем пухлые губы женщины втягивали его гигантский член до первого витка жемчужного ожерелья.

Единственное, что огорчало юношу, — за каждое чудесное воспарение в экстазе он расплачивался ужасной болью; голова, казалось, раздувалась вдвое, глаза было трудно открыть, во рту становилось мучительно сухо. Наконец он пожаловался на это Люйпе.

— Это потому, что ты еще не посвящен, — засмеялся тот. — Так ты хочешь приобщиться к моему учению?

После утвердительного ответа он положил на язык молодого монаха маленькую черную пастилку. Через несколько мгновений красный туман перед глазами Рагулы рассеялся, а огненный шар, терзавший его голову, исчез, как по волшебству. А вскоре прошло чувство усталости, сил как будто прибавилось вдвое.

— Благодаря тебе я наконец познал, что есть Освобождение! Я не сомневаюсь в твоем методе, он поистине хорош! — на одном дыхании произнес юноша.

— Видишь, дорогой Люйпа, ты так давно искал подходящего ученика и, полагаю, теперь нашел его! — вкрадчиво пропела женщина.

— Ты примешь имя Безумное Облако и каждую неделю станешь практиковаться с нами в постижении Майтхуны, — распорядился сиддха Люйпа.

Так Рагула был обращен в новую веру.

— Безумное Облако. Я теперь Безумное Облако! Я стану Безумным Облаком. Безумному Облаку нравится Майтхуна. Безумное Облако верит Люйпе! — с восторгом восклицал новообращенный, радостно глядя на сиддху, который тоже был рад обрести духовного сына и обнял его, как отец обнимает родное дитя.

— Ты готов поселиться со мной? — спросил он у юноши.

— А она тоже живет вместе с тобой? — поинтересовался Безумное Облако, указывая на прекрасную женщину, которая научила его наслаждению.

— Монастырь, в котором я живу, предназначен только для мужчин. А ее, кстати, зовут Шакти.

— Это мое тантрическое имя. А живу я в Ванараси, мой муж — богатый купец, и он понятия не имеет, что его жена стала одной из лучших учениц Люйпы, — усмехнулась Шакти.

На следующий день Безумное Облако навсегда покинул монастырь Пробуждения и вступил в тантрическую обитель, которую возглавлял Люйпа. Она находилась в полудне пути от центра города, в крепости, среди островерхих скал. Туда вела необычайно крутая лестница, вырезанная в каменной породе. Община сиддхи Люйпы насчитывала около дюжины адептов. Все они ежедневно принимали по одной черной пастилке, которые раздавал им Люйпа; иначе им трудно было справляться с накатывавшими по утрам вялостью и апатией, особенно тяжелыми сразу после пробуждения. Юноша оказался крепче остальных, он хорошо переносил крайности ритуалов.

Раз в неделю Люйпа и Безумное Облако покидали свое орлиное гнездо и отправлялись постигать Майтхуну в компании с прекрасной Шакти. Юноша отважно нарушал все прежние запреты и правила; он никогда ничего не боялся, шел все дальше и дальше по новому пути; он осмеливался считать, что превзошел самого Будду, потому что упражнялся в постижении таинств более трудными способами; он полагал, что становится настоящим архатом, надеясь пройти до самого конца Путь Освобождения: ведь именно это и обещало своим адептам учение тантры, сплавившее в единое целое наставления Блаженного Будды и древние верования Индии.

В конце концов, разве сам Сиддхартха Гаутама не говорил, что каждый благочестивый и целеустремленный монах может стать буддой, то бишь достичь высшей точки развития личности, которой нет уже необходимости перерождаться, так как она вступает в преддверие рая? Безумное Облако питал надежду быстрее других обрести святость и в тантрическом пламени преобразиться следом за Люйпой.

Странные (и порой выходящие за все пределы постигаемого знания) утверждения наставника представлялись Безумному Облаку совершенно обоснованными. Чем дальше шел он по пути тантры, тем более укреплялся в своей вере в это учение. Вскоре ученик превзошел учителя не только в чувственном мастерстве, но и в йогических упражнениях по управлению дыханием, сопротивлению боли и других, в которых Люйпа практиковался на протяжении многих лет, благодаря чему его гибкое, как лиана, тело могло принимать самые невероятные позы, а он сам стал способен без жалоб и стонов переносить немыслимые физические испытания, пронзать свою плоть, не теряя ни капли крови.

Однако опыты с многочисленными новыми снадобьями, многие из которых были заведомо ядовиты и требовали одновременного приема сомнительных противоядий, привели к печальному результату: Люйпа умер ровно через год после того, как взял Безумное Облако в ученики, — день в день. И Безумное Облако посчитал это знамением. Он занял место наставника, чтобы продолжать его дело.

Он решил, что десяток-другой учеников — не его размах. Следовало отправиться в путешествие, найти новых адептов. Страстный пыл, сила веры и обнаружившееся умение привлекать к себе людей принесли ему успех. Призывы отказаться от стыда и предаться экстатическим чувственным таинствам, обращенные к молодым монахам и монахиням, заверения в том, что путь тантры не угрожает им наказанием, а плотские радости способствуют возвышению души, — все это позволило заполучить множество сторонников. Слухи о новом проповеднике передавались тайно, из уст в уста. Один за другим к нему стали приходить желающие познать секреты тантры. Учение набрало силу, окрестные буддийские монастыри стали ощутимо пустеть, так как молодые монахи стремились обрести иной путь к просветлению.

Секта превратилась в отдельное вероучение, которое не было в полной мере буддийским, хотя многие считали его таковым. Сам проповедник мечтал, чтобы тантрический буддизм восторжествовал над тремя другими учениями, имевшими куда больше сторонников: Махаяной, Хинаяной и учением тибетских лам.

О Безумном Облаке все чаще рассказывали в священном городе Ванараси. Известия о тантре достигли Китая, и оказалось, что некоторые учителя чань-буддизма, считавшие целью духовного познания внезапное озарение, были не так уж далеки от тантрических постулатов, хотя и полагались на медитации. Тогда Безумное Облако начал строить планы распространения своего влияния на восток. И вдруг нелепый случай вынудил его бежать в Тибет.

Во время одной из тантрических церемоний участники, как обычно, принимали черные пастилки, а в итоге один молодой человек пошел на берег Ганга, соорудил костер из сухих ветвей и стал распевать религиозные гимны, вступив в пламя. Сильно обгорев, он совсем обезумел, очертя голову бросился в священную реку и утонул. Этого оказалось достаточно для властей, давно точивших зуб на набиравшего силу проповедника. Пользуясь случаем, его немедленно обвинили в гибели юноши. Безумное Облако вынужден был бежать из Ванараси.

Он решил непременно добраться до Тибета — места на полпути между Небесами и землей. Он хотел увидеть высочайшие горы, и прежде всего Ось мира — гору Сумеру, вершина которой касается синего неба, так что по ней, говорят, праведные души восходят туда с изволения Будды.

На дорогу ушло несколько месяцев; он прошел долиною Ганга, преодолел тысячи опасностей, посетил Лхасу, «ближайшую к небу столицу», нашел новых сторонников, пораженных его властью над болью и мастерством йоги.

Лхаса потрясла его.

В столице Страны Снегов высился громадный монастырь-дворец Потала, куда попадало крайне мало чужеземных гостей, — разве только послы из Китая, которых время от времени дальновидно направлял туда для поддержания дружеских отношений император Тай-цзун.

Безумное Облако с огромным трудом добился возможности взглянуть на святыню. Он без стеснения использовал для этого золотые монетки, которые ему бросали любопытствующие во время путешествия. Он был впечатлен. Но сама жизнь в Стране Снегов казалась для молодого индийца из большого города слишком простой и грубой. Он стремился в Китай, где ожидал найти больше приверженцев и больше удовольствий.

И вот однажды к нему подошли три человека, один из которых был слеп.

— Мы ищем совершенно постороннего человека, не известного ни одному из нас троих, способного беспристрастно исполнить наше поручение. Не согласишься ли ты? — Заговоривший с ним, судя по внешности, тоже был индийцем.

— Сначала скажите, чего вы от меня хотите! — с улыбкой ответил Безумное Облако.

— Ничего особенного. Мы завяжем тебе глаза, и ты, не глядя, возьмешь три предмета, затем положишь каждый в одну из трех корзин, вот и все, — объяснил индиец.

Слепой, вероятно, был уроженцем Тибета, а третий незнакомец, самый старший из них, отличался от спутников более светлой кожей и узким разрезом глаз, выдававшим в нем китайца.

Все трое были одеты как духовные лица, а их сосуды для подаяний, дорогие и изысканные, свидетельствовали о высоком монашеском ранге.

Безумное Облако согласился. Его позабавил этот способ разрешать споры.

Но выполнение простой просьбы предоставило ему неслыханную возможность: он познакомился с главами трех основных буддийских течений и оказался в самом сердце борьбы за власть, что вдруг сделало его цель — утвердить тантрический культ — почти реальной. По чистой случайности он проник в святая святых, без усилий завоевал доверие трех важных персон.

С момента зарождения буддизм порвал связи с традиционными индийскими верованиями, провозгласив, что ни человек, ни животное, ни предмет не имеют неизменного атмана, то есть души или своего «я», что во всей вселенной господствует принцип «непостоянства», изменчивости, а представления об осязаемом и прочном мире являются иллюзией. Изначальные идеи индуизма, напротив, исходили из существования индивидуального атмана, служившего свидетельством бытия богов: Шивы, Вишну, Тары и многих других, которые своим дуновением даровали атман всякому живому существу или вещи.

Тантризм в равной мере признавал и буддизм, и индуизм; ритуалы его основывались на магических и шаманских обрядах, возникших много веков назад и крепко связывавших между собой противостоящие учения буддизма и индуизма. Безумное Облако верил, что необходимо объединить все учения в одном, универсальном учении — тантризме. Эта мысль постепенно вызревала в его сознании, а после второго собора в Лхасе, состоявшегося через пять лет после первого, она сформировалась окончательно.

Безумное Облако твердо уверовал: только один, особый ритуал, до слова и жеста оформившийся в его воображении, способен осуществить вселенскую победу тантризма. Этот ритуал трое глав церквей называли при нем «священным залогом». Он старался вызнать подробности и необходимые атрибуты, неизвестное заместил собственными открытиями и с тех пор шел к тому, чтобы получить в свои руки всю сумму нужных элементов. И вот теперь самое важное для его цели предприятие потерпело крушение, хотя он был совершенно уверен, что ему остается всего лишь протянуть руку и забрать заветную шкатулку из сандалового дерева у Буддхабадры! Утрата шкатулки, загадочным образом исчезнувшей из его дорожной сумы, свела на нет годы усилий и ожидания.

Даже если начать все сызнова, ему может уже не представиться шанс, выпавший на соборе в Лхасе, ведь между Рамае сГампо, Безупречной Пустотой и чрезмерно любопытным Буддхабадрой пролегла тень раздора и взаимного недоверия!

Последняя встреча с Буддхабадрой всплывала в одурманенном сознании Безумного Облака отрывочными сценами и фразами. В попытке как-то упорядочить хаос, переполнявший его голову, он съел еще одну черную пастилку. И вновь аромат меда, корицы и тимьяна проник в его ноздри.

Он видел перед собой Буддхабадру, распростертого на земле, окровавленные внутренности, вывалившиеся из его разорванного живота. Теперь тантрист отчетливо вспомнил, как приблизился к трупу, чтобы удостовериться: это не кошмарное видение, а реальность. Кто мог столь жестоко убить настоятеля монастыря Единственной Дхармы из Пешавара? Безумное Облако вновь и вновь задавал себе этот вопрос, пока шел по каменистой пустыне к башне Смерти.

Должно быть, убийца спрятался там, на вершине башни… И у него находится маленькое сандаловое сердечко с двумя предметами, составляющими священный залог! Безумное Облако смутно помнил ритуальную схватку с настоятелем из Пешавара посреди странных руин и молодую девушку с прекрасным, как у апсары, лицом, которая пролетела по небу…

Мрачная башня Смерти, огромный черный скорпион, выползающий из-под камня, поднятое жало и мгновенный удар, раздавивший гада. Если бы вот так же можно было расправиться со всеми невзгодами! Безумное Облако чувствовал себя бесконечно одиноким, забытым богами и Буддой. Все пошло прахом.

У него даже не было сил застонать, он только смотрел и смотрел на бесконечную пустыню, и монотонность пейзажа успокаивала его мятущуюся душу.

— Идти туда, где не ходят другие…

Докучливая фраза звучала в его голове, а где-то вдали, на краю пустыни, сливавшейся с небом, ему привиделось на лазурном фоне собственное лицо — странное, жуткое лицо, искаженное страданием, с выпученными, налитыми кровью глазами.

Безумное Облако ущипнул себя за руку.

Он не спал.

Это действительно был он сам, ужасное лицо на горизонте Небытия.

— Идти туда, где не ходят другие…

В голове не прекращалось бесконечное повторение одних и тех же слов, от них не представлялось возможным избавиться, они казались воистину невыносимыми. Чтобы не оставаться наедине с собой, он должен отправляться в путь, брести дальше и дальше, следуя инстинкту.

Шевелись! Снова и снова, вставай и иди! Он должен быть упорен и настойчив, и тогда самое невозможное однажды свершится…

Императрица У-хоу собиралась исполнить свою святую обязанность, предписанную по меньшей мере раз в месяц, и воздать должное почтение императору Китая и его нефритовому жезлу…

Сокровище Гао-цзуна выглядело весьма жалким по сравнению с соответствующим органом Немого, который она наконец решилась испытать пару недель назад, когда Гао-цзун отправился на осмотр Великой стены.

Великан тюрко-монгол был изумлен зрелищем: полностью обнаженная императрица лежала на его постели, приняв зазывную позу.

— Я удивила тебя, не так ли? — улыбнулась она. Еще бы…

Слова Немого, как обычно, прозвучали невнятно, но она давно научилась понимать его.

После короткого колебания он разделся.

Никогда еще У-хоу не видела своего слуги без одежды. Огромные бицепсы Немого, покрытые ритуальной татуировкой, блестели от выступившего пота; они еще более округлились, когда он поднял ее на руки и осторожно понес на роскошное ложе императрицы.

Ее переполнила непривычная, ранее незнакомая волна наслаждения. Вот уже несколько лет Немой был в плену и служил ей. Все это время он вообще не имел возможности обладать женщиной, тем более столь великолепной, как У-хоу, и проявил бешеную страсть.

— Еще! Еще! — кричала императрица Китая, забыв о стыдливости и приличиях.

Немой, как послушный ученик, подчинился ее приказу…

Когда к утру она утомилась и оставила в покое изумительный инструмент, доставивший ей столько блаженства, уже подходил час, когда служанки должны были явиться в ее покои, дабы помочь с облачением.

В ночь перед возвращением императора она тоже призвала в свою постель Немого и наслаждалась до утра, хотя это было несколько рискованно.

— Это так приятно, но мало, мой нежный друг! Я не желал бы останавливаться, хотел бы, чтобы все это длилось дольше! — с упреком заметил супруг, когда она непривычно быстро исполнила свою обязанность.

— Не стоит добавлять иней к снегу, ваше величество! Если бы вы только знали, как раскалывается от боли моя голова! — жалобно простонала она.

У-хоу намеренно использовала пословицу, означавшую, что Гао-цзуну не стоило усугублять дело. Необычное отступление от привычек было вполне обдуманным. Уже несколько месяцев она знала благодаря сведениям, получаемым от Немого, что император зачастил к молоденьким наложницам, отдавая предпочтение девственницам, на которых оказался особенно падок.

— Не хотите ли вы, чтобы я послал к вам хорошего врача?

— О нет, это невозможно! Ведь все они — даосы, а им запрещено входить в пределы дворца! Последний придворный доктор, что меня осматривал, только потрогал виски пальцами и пообещал, что головная боль пройдет! Конечно, она не прошла! Без правильно составленных лекарств я никогда не смогу исцелиться! — вздохнула она.

— Но ни один придворный конфуцианец не станет советоваться с даосом фан-ши! — нахмурился император Гао-цзун.

Борьба за влияние между конфуцианцами и даосами шла давно. Конфуцианцы преобладали среди чиновников, вплоть до самых высших, и правители империи Тан опирались на их помощь. Верные слуги государства, образованные и деятельные, они проходили долгий отбор и обучение, словно крупицы песка, просеянные сквозь самое мелкое сито, в роли которого выступала вся огромная административная система империи. Однако они были заинтересованы в сохранении собственных привилегий, а это порой входило в противоречие с государственной выгодой.

Что касается даосов, славившихся пристрастием к магии и алхимии, а также разработавших сложную философию индивидуального развития личности, — их рассматривали как противников коллективной морали, которую защищали конфуцианцы. Последние обвиняли даосов в том, что те подогревают несогласие в обществе и подрывают основы империи.

Тем не менее странные «длинноволосые монахи» продолжали пользоваться уважением и сохраняли ореол святости, иногда сиявший ярче, чем авторитет конфуцианцев. Но доступа во дворец им не было.

За несколько месяцев до этого разговора с императором У-хоу уже подняла шум, пригласив к себе на службу длинноволосых монахов и заведя обычай играть с ними в шахматы. Ей нравились эти люди, их удивительное умение вести занимательные беседы, столь непохожие на церемонные речи придворных. Однако злые языки при дворе тут же обвинили У-хоу в сговоре с сомнительными личностями и выполнении вместе с ними неких магических ритуалов. В конце концов Гао-цзун вынужден был оправдываться перед сановниками за своеволие супруги.

С тех пор он все же настаивал на том, чтобы она не встречалась с даосами. Но теперь сдался.

— Если я услышу о хорошем враче-даосе, клянусь вам, моя милая, я немедленно захочу взглянуть на него! — сказал император, запечатлев нежный поцелуй на лбу супруги.

В стремлении стать императором и получить в свои руки реальную власть в государстве, заняв место Гао-цзуна, У-хоу с каждым днем все больше презирала своего супруга. Но ей требовалась поддержка буддистов. До недавнего времени она не сомневалась, что получит ее, однако невозможность исполнить простое обещание, данное самому влиятельному из них, Безупречной Пустоте, могло быть истолковано как тайная немилость императрицы и интерес к другим любимцам. В итоге буддисты могут начать искать поддержку иных сил при императорском дворе, и тогда небольшой кусок тончайшей материи может стать причиной крушения ее величественных замыслов.

Расследование по поводу незаконного производства шелка уже привело к тому, что источник драгоценного материала, на который она рассчитывала, совершенно иссяк. Она не могла допустить явного провала этого расследования, ведь сама же его и возглавляла. Приходилось ждать и искать иные способы достичь цели.

Чтобы завоевать симпатии народа, так необходимые ей в дальнейшем, и попутно решить задачу с шелком, У-хоу добилась от императора издания нескольких прежде немыслимых указов. Новые правила поощряли разведение шелкопряда частным образом, давая бедным крестьянам шанс участвовать в императорском шелковом промысле, что вызвало негодование многих знатных семей.

Также теперь прямо за городскими стенами можно было увидеть поля, засеянные просом и ячменем, засаженные плодовыми деревцами, а кое-где и тутовником, утыканные сторожками и хибарками для инструмента, а еще недавно никто не смел использовать эти земли, их держали пустыми в военных целях, на случай обороны города. Этот указ заставил скрипеть зубами всех крупных сановников, а в первую очередь — старого генерала Чжана.

Но империя давно не вела серьезных боевых действий, народы на окраинах более или менее сохраняли верность Поднебесной, а военное сословие обрело привычку к праздному образу жизни. Великая стена превратилась в условную границу, а не реальный барьер на пути врагов.

У-хоу же эти обстоятельства интересовали мало. Ни о каких могучих захватчиках, способных угрожать империи, она не слыхала, а военных рассматривала как никчемных и вредных людишек, стоящих на пути задуманных грандиозных преобразований.

«Давать народу часть прибыли, получаемой государством» — вот на чем У-хоу решила построить свою политику, и ей все чаще удавалось находить за пределами императорского дворца тех, кто готов был ее услышать. По понятным причинам императрица не могла действовать в открытую, а ее передвижения и связь с миром за пределами императорского двора оставались весьма ограниченными.

Две столицы Китая — главная, Чанъань, и летняя, Лоян — к тому времени стали прекраснейшими городами мира.

Четырнадцать улиц пересекали Чанъань с севера на юг и одиннадцать — с востока на запад, по городу тянулся судоходный канал, его стены вместили 110 кварталов и два больших рынка. Вдоль центральных улиц стояли прекрасные дома, свидетельствовавшие о процветании их владельцев, принадлежавших к знатным торговым семьям и аристократии; там же находились государственные учреждения, содержавшиеся на собранные налоги и составлявшие «императорский город» к югу от дворца императора.

По образцу главной столицы был построен Лоян, через который также протекал судоходный канал длиною в семь ли, однако двор пренебрегал красотами летней столицы в течение большей части года, удаляясь туда лишь в поисках прохлады в самый жаркий сезон.

Сеть дорог и каналов начали строить еще при Цинь Ши-хуанди, первом императоре Китая, восемь с половиной столетий тому назад, и теперь они составляли гордость страны. В эпоху Тан все дороги содержались в прекрасном состоянии, а в самых оживленных местах их вымостили и расширили. В 608 году были выстроены новые водные пути, появился Великий императорский канал, связавший Лоян с северными землями, удаленными от летней столицы на три тысячи ли.

Это помогало наладить регулярные сборы налогов и доставку их в столицу, что составляло предмет особой заботы У-хоу. Занятая созданием образа покровительницы народа, особо нуждающихся и бесправных жителей империи, она добилась также издания указов, направленных на смягчение судьбы самых обездоленных. Она убедила императора выпустить эти смелые указы, воспользовавшись искусством соблазна, а его советников сразила аргументами, почерпнутыми из буддийского учения и других подходящих духовных текстов, где рассуждалось о милосердии. Заодно она добилась обязательного изучения буддистских сутр и даосских текстов в школах для государственных чиновников. С другой стороны, с подачи императрицы был введен налог на право строительства новых храмов, и этими деньгами управляла она лично.

Большая Колесница в итоге обрела еще большее влияние в Китае, и У-хоу завладела средством давления на нее: снижая сборы, она поддерживала буддистов; повысив, могла наказать их. Однако Безупречная Пустота не был человеком, которого легко одурачить. Он точно понял смысл нововведения.

— Вы можете рассчитывать на меня! — заверяла его императрица. — Чем могущественнее станет У-хоу, тем лучше будет чувствовать себя Большая Колесница в этой стране!

— Государство в итоге получит право даровать жизнь и смерть духовным учреждениям, одним из которых являемся и мы… Правильно ли это? — осторожно спросил настоятель из Лояна.

После подобного упрека императрица желала поскорее убедить его в своей милости обещанным подарком. Но забота о шелке на время отодвинулась в тень в связи с еще одним важным событием. У-хоу ожидала ребенка. От всего сердца она надеялась, что родится мальчик. В таком случае, как говорится, «дерево станет лодкой», — преимущества, что она получит в делах государственной важности, оправдают неизбежные несчастья, которые это может принести ее малышу Ли Ону, к сожалению, родившемуся слишком рано: он повзрослеет, пока она — еще в полной силе — будет занята воплощением своих замыслов.

Ребенок должен был появиться на свет, как она полагала, через семь месяцев. У-хоу еще не сообщила о беременности супругу. Слабость императора становилась все очевиднее. Уже несколько месяцев его здоровье ухудшалось, часто случались лихорадка и временный паралич лица. Однако это не подорвало его интереса к молоденьким девушкам, их непрестанно подбирала ему Служба женских покоев. Уже месяц император предавался утехам в объятиях юной персидской пленницы с длинными вьющимися локонами, перед красотой которых он не мог устоять. Слухи о новом увлечении Гао-цзуна широко распространились, о нем судачили повсюду, и У-хоу уже не могла слышать о персиянке без зубовного скрежета.

Она решила, что ее успокоит песня сверчка, и прошла во внутренний сад, где на ветке карликового клена висела круглая клетка. Императрица перенесла ее в комнату и прилегла. Однако знакомые звуки лишь усилили страдание. Тогда она вызвала Немого и поручила ему то, что противоречило дворцовым правилам: привести врача-даоса, не дожидаясь согласия Главной канцелярии.

— Немой, мне сказали, что уже несколько дней на большой рынок для простого народа приходит некий священник-даос, продающий необыкновенные снадобья. При этом волшебнике состоят двое необыкновенных детей, один из которых личиком похож на обезьянку, а у другого — нормальный, человеческий облик. Толпа собирается со всех концов города, чтобы увидеть их. Тебе об этом известно?

Немой отрицательно мотнул головой.

— Ну, так иди разузнай! И если эти рассказы правдивы, сразу приведи его сюда! — распорядилась она.

Когда Немой появился в рядах, где торговали целебными травами, он увидел плотную толпу, собравшуюся возле одного прилавка.

— Подходите, господа, подходите! Я продам вам любые лечебные снадобья! — донесся оттуда звучный голос.

Гигант-монгол рассек толпу, и люди опасливо расступились перед ним.

Торговец лекарственными травами, столь успешно привлекавший внимание толпы, безусловно, был тем самым монахом-даосом, заинтересовавшим У-хоу. В числе его товаров, разложенных по маленьким корзинкам, были разноцветные порошки, сушеные листья и корешки. Даосу помогал еще один человек, ловко заворачивавший покупки по указанию лекаря. Рядом сидела миловидная молодая женщина с двумя младенцами на коленях; одно детское личико, действительно, оказалось покрыто обезьяньей шерсткой. У ног женщины, свесив язык, развалилась огромная желтая собака. Немой расслышал, что в толпе детей называли Небесными Близнецами.

Торговля шла бойко: многие подходили приобрести щепотку целебного порошка или горсть листьев только для того, чтобы прикоснуться невзначай к краешку детского одеяльца. Немного послушав пересуды, Немой одним движением протиснулся вперед и развернул перед лицом даоса лист бумаги, отмеченный восковой печатью с фениксом. Лекарь начал читать и не смог скрыть изумления. Написанный изысканным канцелярским почерком, характерным для высокооплачиваемых писцов из важных государственных учреждений, текст гласил:

«Настоящим приказываю добровольно следовать за подателем сего письма. Он приведет вас ко мне, в императорский дворец, где вам не причинят вреда. Вам следует сменить одежду, тогда охрана не помешает вам пройти. Я срочно нуждаюсь в вашем мастерстве врачевания. Следуйте за подателем письма немедленно! Императрица У-хоу».

Пять Защит показал письмо Умаре.

— Если подпись на письме подлинная, по-моему, будет весьма трудно отказаться от приглашения, — прошептала девушка.

— Я не сомневаюсь в том, что оно подлинное! — так же шепотом ответил Пять Защит, кивнув на паланкин императорских цветов, остановившийся поодаль. Рядом маячили несколько стражников с хлыстами, необходимыми для разгона людей с дороги. — Я пойду, а ты жди меня здесь, Умара.

— Не оставляй меня, Пять Защит! Я боюсь, что какие-нибудь обстоятельства разлучат нас навсегда!

— А дети? — прошептал он. — Мы не можем просто оставить их здесь, на рынке, под присмотром одного только ма-ни-па! Это большой город, всякое может случиться.

— Мы возьмем их с собой, — решительно заявила Умара.

— А я? — забеспокоился ма-ни-па. — А собака? Я не удержу ее, если унесут детей!

Немой, кажется, отлично слышал все эти переговоры, и они ему надоели.

Он нетерпеливо сделал выразительный, хорошо понятный жест: поднимайтесь все вместе, берите детей, лекарства, собаку — и следуйте за мной! Даосу он выдал костюм чиновника низшего, девятого разряда, что позволяло тому войти во дворец.

В огромном внутреннем дворе императорского дворца множество садовников трудились, подстригая сотни карликовых деревьев, высаженных в бронзовых сосудах, расставленных безупречно ровными рядами. Молодые люди не смогли удержаться от восхищенных возгласов. Немой показал жестом, что дальше лекарь пойдет один, а остальным нужно оставаться на месте.

Миновав множество ворот и портиков, длинных извилистых коридоров, они предстали перед У-хоу. Она сидела, напряженно застыв, а служанка закрепляла ее высокую прическу с помощью длинных шпилек. Пять Защит убедился, что слава о красоте У-хоу вовсе не была преувеличенной. При появлении мнимого лекаря императрица подала служанке знак удалиться.

— Птица мигрени так сильно клюет меня в голову! Что ты можешь для меня сделать? — заговорила она, в то время как Пять Защит склонился в глубоком поклоне.

— Ваше величество, я располагаю лишь самыми простыми средствами! Порошками из трав, минеральными снадобьями… — ответил он, чувствуя, как душа уходит в пятки.

— Дай мне те лекарства, какие у тебя есть, и побыстрее!

— Ваше величество, все они остались в сумке, в паланкине, который стоит во дворе, — пробормотал Пять Защит.

— Хорошо, идем туда! — Она порывисто встала и стремительно последовала к выходу.

Пять Защит поспешил вслед, слегка подгоняемый Немым.

Во дворе Умара пыталась успокоить плачущих младенцев.

— Какие необычные дети! Я уже слышала о них прежде! Тот ребенок носит на себе дурна![47] — воскликнула восхищенная У-хоу, внимательно взглянув в лицо крошечной девочке, а Лапика, недовольная вторжением незнакомцев и не желавшая, чтобы кто-то посторонний коснулся ее маленькой подопечной, угрожающе оскалилась и зарычала.

Ма-ни-па мгновенно бросился вперед и схватил ее за ошейник.

— Проведи всю эту странную компанию ко мне, лучше поговорим внутри! — приказала императрица слуге-гиганту, а Пять Защит тем временем торопливо рылся в запасе снадобий, пытаясь подобрать те, что способны унять головную боль.

— Эта собака — кормилица, ваше величество. Позволите ли вы взять ее с собой? — спросила Умара, ничуть не смутившись, и У-хоу слегка улыбнулась в ответ.

Когда все они оказались в апартаментах императрицы, молодая несторианка, везде чувствовавшая себя непринужденно, деловито пристроила младенцев к сосцам Лапики.

Пять Защит размешал в чаше с водой лекарство, состоявшее из порошка мяты и ревеня, подобрав пропорции, которые ему в годы послушничества рекомендовал один старый монах, уверявший, что это незаменимое средство от головной боли.

— Отменное снадобье! Птица, беспрестанно стучавшая по моей голове, начинает уставать! — через некоторое время после приема целебного напитка произнесла императрица.

У-хоу повеселела и с любопытством рассматривала необычных гостей.

Оба младенца, насытившись, задремали под брюхом желтой собаки. Ма-ни-па осторожно завернул их в выцветшие одеяльца.

— Ваше величество, это хорошее средство! Я узнал о нем от одного мудрого монаха, оно действует немедленно. Принимайте его по три раза в день в течение трех дней! — почтительно произнес Пять Защит.

— В таком случае ты придешь сюда столько раз, сколько потребуется. Заплатят тебе соответственно. Однако надо соблюдать скрытность: даосам строго запрещено входить в императорский дворец без особого разрешения канцелярии, — сказала императрица.

— Я в вашем распоряжении, ваше величество!

— Ты, я вижу, понимаешь толк в лечении. В каком даосском храме ты принял служение?

Пять Защит заколебался. Он пару мгновений обдумывал ответ и понял, что убедительно соврать не сумеет. Лучше сразу сказать правду, тем более что сам себя он ни разу не назвал даосом: стало быть, пока ни разу не покривил душой. А если поймают на лжи потом, могут подумать все что угодно. Что он, например, шпион и отравитель!

— Ваше величество, я не торговец целебными травами и не священник-даос! — Голос его звучал твердо и уверенно, однако для этого потребовалось собрать в кулак все мужество.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась У-хоу, развернулась к говорившему и пристально взглянула ему в лицо.

Воцарилась глубокая тишина, которую нарушало лишь посапывание малышей.

— Я был помощником учителя Безупречной Пустоты, настоятеля монастыря Познания Высших Благодеяний в Лояне, ваше величество! Меня зовут Пять Защит, я монах Большой Колесницы, — произнес он на одном дыхании, стараясь говорить отчетливо и убедительно.

— Твои слова поразительны! Не так давно здесь, на этом самом месте, передо мной стоял его помощник, Первое Из Четырех Солнц Освещающих Мир! И что ты делал на рынке, Пять Защит? Насколько я знаю, там не место для монаха Большой Колесницы. Тем более в одежде даоса, — усмехнулась императрица.

— Я хотел заработать немного денег, нанять лодку и как можно быстрее попасть в Лоян. Если позволите рассказать все по порядку, ваше величество, я объясню, что со мной приключилось! — Он жестом подозвал Умару поближе.

— Времени у нас достаточно, я слушаю! — с любопытством воззрилась на них У-хоу.

— Я отправился выполнять поручение своего учителя, но по дороге возникли непредвиденные обстоятельства… — начал Пять Защит, а затем без утайки поведал императрице свою историю.

— А ты храбрый малый, Пять Защит! Это мне нравится! — воскликнула У-хоу. — Ты преодолел тысячи опасностей, спасая двух необыкновенных детей, доверенных ламой в монастыре Самье! И разве не было проявлением дерзости и отваги влюбиться в девушку-иностранку, несмотря на монашеские обеты?

— Ваше величество, я люблю Пять Защит так же сильно, как он любит меня! Я умоляю о вашем покровительстве! — воскликнула Умара, сверкнув разноцветными глазами.

— Посмотрим! — лукаво ответила У-хоу.

— Мы хотим пожениться и завести детей. Но для этого мне необходимо убедить Безупречную Пустоту освободить меня от духовных обетов, — вздохнул Пять Защит.

— По правде говоря, некоторые духовные предводители проявляют непримиримый гнев по отношению к тем, на кого возлагали большие надежды. Безупречная Пустота не пользуется репутацией уступчивого человека, — покачала головой императрица.

— Ваше величество, меня тревожат ваши слова! Я попытаюсь объяснить ему, что мои намерения были чисты! Эта молодая женщина… я не искал ее! Меня направила к ней рука самого Будды!

— А меня привел к нему Единый Бог! — решительно заявила Умара.

— Значит, ты из тех, кто проповедует о пророке Христе? — спросила У-хоу, чувствуя, что ее все больше занимают неожиданные гости, судьба которых не менее причудлива, чем ее собственная.

— Мой отец, ваше величество, основал общину несториан в оазисе Дуньхуан. Мы почитаем лишь Единого Бога, творца всего сущего, на земле и на небесах.

Умара не заметила, как остро взглянула на нее в этот момент императрица.

Тот самый человек, что поставлял в Китай незаконный шелк! С другой стороны, У-хоу насторожилась: что, если девушка не случайно оказалась в столице?

— И как вы надеетесь добиться от Безупречной Пустоты согласия на твое возвращение к мирской жизни? — резко спросила императрица.

— Я рассчитываю, что присутствие Небесных Близнецов заставит его смягчиться. Именно они перевернули всю мою жизнь, подтолкнув на тот путь, по которому я иду теперь. Если бы их не было с нами, персы просто зарезали бы нас в горах: и меня, и ма-ни-па! И я не встретил бы любовь всей моей жизни, — рассуждал молодой махаянист, а Умара смотрела на него с восторгом.

Нет, вряд ли шпионка. Влюблена в своего монаха и не думает ни о чем другом.

— Кто знает, быть может, я и смогу помочь убедить твоего настоятеля! — улыбнулась У-хоу.

— Ваше величество, это было бы просто чудесно! — воскликнула несторианка.

Захлопав в ладони, как маленькая девочка, она поспешила поцеловать руку императрице, и та оказала ей такую милость, пусть это и противоречило дворцовому этикету.

— Если наставник Безупречная Пустота позволит мне жениться на Умаре, мы сможем целиком посвятить себя Небесным Близнецам. Нет сомнения, что их пребывание в монастыре Познания Высших Благодеяний привлечет туда массу верующих…

— На рынках божественные дети собирали огромные толпы желающих увидеть их! — горячо добавила Умара.

У-хоу повернулась и внимательнее посмотрела на детей. Они свернулись клубочками под брюхом простой пастушьей собаки, напоминая традиционное изображение счастливых детей на шелковых подушках.

Императрица задумалась.

Ясно, что всякий, кто позаботится о Небесных Близнецах, привлечет всеобщее внимание. Их присутствие в монастыре, безусловно, вызовет оживленные слухи, туда стечется множество паломников, и для Безупречной Пустоты, если тот примет прошение своего ученика и первого помощника, прибытие детей станет гораздо более важным событием, чем обещанное обновление ритуальных знамен…

— Все взвесив, я прихожу к выводу, что сумею убедить Безупречную Пустоту освободить тебя от монашеских обетов, — задумчиво произнесла У-хоу. — Вам пока лучше остаться здесь, рядом со мной. На улицах столицы вы будете подвергаться бессчетным опасностям! Я принимаю вас на службу, и никто не найдет причин возражать против этого.

— Ваше величество, вы сделаете это для нас? Приютите чужаков, не опасаясь возможного риска? — Голос Умары дрогнул от волнения.

— Я никогда не боялась рисковать! Немой, размести моих гостей в Павильоне Наслаждений, в третьем саду развлечений. Там им будет удобно. Место это спокойное, с певчими птицами на ветках. Не сомневаюсь, что Небесные Близнецы обретут там необходимый покой!

Павильон Наслаждений представлял собой изящное восьмиугольное строение, созданное по приказу Тай-цзуна для того, чтобы наслаждаться музыкой и каллиграфией. Старый император незадолго до смерти полюбил тихие послеполуденные часы, которые проводил на огромной постели, в компании с молодыми очаровательными девушками, игравшими на музыкальных инструментах: ситарах, тамбуринах и флейтах.

А поскольку Гао-цзун пиршеству слуха предпочитал грубые застолья и не понимал ничего более сложного, чем плясовые ритмы цимбал, павильон оказался в полном распоряжении У-хоу, обустроившей там все по своему вкусу. Здание состояло из четырех просторных комнат, так изящно обставленных, что новые обитатели просто замерли от восхищения.

Наконец Пять Защит и Умара оказались в тишине и безопасности, укрытые от посторонних взглядов. Там они смогли, не опасаясь внезапного вторжения, заняться любовью. Они впервые увидели друг друга полностью обнаженными. Раскинувшись на одеяле, наполненном лебединым пухом, на императорской кровати, они перекатывались и смеялись, увлеченные новыми ощущениями, новым чувственным опытом.

На протяжении всего пути они ни разу не оставались наедине, постоянно опекая малышей, довольствуясь лишь поцелуями украдкой и мимолетными ласками, которые скорее разжигали, чем насыщали их аппетит. Громадная кровать была настолько мягкой, что и сами движения влюбленных невольно становились еще более нежными, а легкие как облако шелковые подушки словно подталкивали их руки навстречу, избавляя от робости и неловкости.

После встречи с Лучом Света и Нефритовой Луной неподалеку от Великой стены их путешествие до столицы империи Тан прошло без приключений или помех. Пять Защит быстро понял преимущества роли монаха-даоса и воспользовался костюмом, подаренным ему случайным знакомым.

По пути он заметил лихорадочную активность властей, получивших строгий наказ во что бы то ни стало пресечь тайную торговлю шелком. По всему Шелковому пути на расстоянии в двадцать, а порой и в десять ли стояли заставы, проверявшие товары и грузы, личность и происхождение путников; стражники делали пометки на бамбуковых дощечках, которые потом поступали в Министерство шелка.

Под видом даоса, торговца лекарствами, Пять Защит благополучно миновал все досмотры, а Умара, ма-ни-па и Небесные Близнецы спокойно следовали за ним, не вызывая особого интереса у чиновников и стражников. Чтобы убедительно играть свою роль, Пять Защит приобрел запас сухих растений и традиционных порошков, применявшихся в лечении, основанном на восстановлении равновесия между Инь и Ян.

Успех рыночной торговли оказался ошеломительным, и все благодаря присутствию необычных малышей. Стоило приоткрыть их личики, как вокруг собиралась толпа, бойко скупавшая снадобья и травы, поскольку детей принимали за посланцев небесных сил, исключительных существ, способных усиливать целебные возможности любого препарата.

Из уст в уста понеслись, опережая самих путников, слухи о сверхъестественном явлении. И по всему пути до столицы поддельного даоса и его спутников уже ждали страждущие и любопытные. Ма-ни-па, знавший всего несколько слов по-китайски, с его необычным обликом и экзотическими позами и жестами служил не меньшей приманкой для зевак, чем даже дети. Вскоре Пять Защит смог позволить себе увеличить разнообразие снадобий, так что ему удалось добиться не меньшей удачи, чем купцу по имени Маленький Узелок Который Легко Развязать.

К тому времени, когда Пять Защит и его друзья вступили в Западные врата, молва о нем и божественных детях уже несколько недель будоражила жителей Чанъаня. Конечно, Пять Защит не удержался от соблазна продолжить в столице свое занятие.

И вот что из этого вышло!

Пока было неясно, к добру или нет, но он и его возлюбленная надеялись на лучшее, а пока пользовались представившейся возможностью радовать друг друга в императорских покоях…

— Луч Света, что ты делаешь здесь в столь поздний час? — удивленно, но и с облегчением спросил дьякон.

Викарий Аддая Аггея, взъерошенный и заспанный, с трудом поднялся с постели. Его разбудил неожиданный стук в двери церкви. Опасаясь вторжения чужаков, он сперва осторожно глянул сквозь зарешеченное окошко, позволявшее увидеть лица гостей, не отпирая замок.

— Да пребудет с тобой Единый Господь! — ответил молодой манихей из Турфана. — Мы не знали, куда пойти. Все постоялые дворы возле рынка переполнены, а на улице холодает.

За спиной Луча Света маячило красивое личико юной китаянки.

— Заходите быстрее! Постарайтесь не шуметь! Все спят! — прошептал дьякон, открывая дверь.

Луч Света и Нефритовая Луна вступили во двор; они выглядели измученными и усталыми, одежда их запылилась.

— Я знал, что могу рассчитывать на гостеприимство сестринской церкви! — сказал манихей, тяжело опустившись на скамью, как только вошел вслед за дьяконом в передний зал. Девушка скромно притулилась рядом с ним.

— Как тебя занесло в Дуньхуан? Я был уверен, что ты занимаешься разведением шелковичных червей в Турфане!

— Море Покоя послал меня в Чанъань за новыми коконами. Сейчас я возвращаюсь в Турфан.

— А кто эта молодая женщина? — Дьякон подозрительно покосился на Нефритовую Луну.

— Она мне помогала с шелкопрядом. Я все объясню Аддаю Аггею.

— Завтра утром. Сейчас епископ спит. С тех пор как он потерял дочь, его здоровье оставляет желать лучшего. Если ему удалось заснуть, никто не должен его тревожить!

— Здесь не найдется сухой лепешки? Или даже двух? — жалобно попросила Нефритовая Луна.

Их припасы закончились, и молодые люди третий день не ели. Получив тарелки с сухими лепешками и медом, а также чайник горячего чая, они прошли вслед за дьяконом по длинному коридору в покои, отведенные для гостей общины. Сейчас те пустовали. В глубине комнаты стоял ряд узких кроватей, аккуратно застеленных тонкими лоскутными одеялами.

Влюбленные набросились на еду.

— Почему ты не стал будить епископа, чтобы сообщить ему, что мы видели его дочь несколько дней назад? — спросила Нефритовая Луна, когда они наконец насытились.

— Даже не думай об этом! Я не нарушу обещание, данное нами милой Умаре. Она ведь просила никому не говорить о ее побеге с Пятью Защитами!

Теперь они почувствовали, что в комнате холодно — очаг не топили, вероятно, уже очень давно. Они умостились на одной кровати, тесно прижавшись друг к другу, и укрылись теплым одеялом из козьей шерсти, которое дал им дьякон.

На следующий день Луч Света предстал перед Аддаем Аггеем. Юноша не был удивлен мрачным видом епископа, его потухшими глазами.

— Позвольте представиться вам, господин: меня зовут Луч Света, я принадлежу общине, которую возглавляет Море Покоя, и отвечаю за производство шелковой нити.

— И что же ты делаешь в Дуньхуане? Почему не кормишь червей и не заботишься об урожае тутовых листьев? Почему оставил свое дело и не следишь за тем, как разматывают коконы ваши работники? — с едким сарказмом произнес Аддай Аггей.

— Я возвращаюсь из Китая, куда меня отправили за новой партией коконов и яиц шелкопряда вместо тех, что пострадали в результате бедствия. Вот почему мне приходится просить вас о гостеприимстве и милосердии хотя бы на несколько дней, чтобы мы могли собраться с силами для дальнейшего пути, — нарочито спокойно объяснил юноша, доставая из кармана и показывая в качестве доказательства драгоценный груз. Он подумал, что это будет наилучшим средством заслужить доверие сурового епископа.

— Его направил в Чанъань Совершенный Учитель Церкви Света из Турфана! Благодаря ему мы уже через несколько дней сможем запустить наше производство, поскольку теперь у нас будет новый источник шелка! — горячо воскликнул дьякон.

— Вот как? — сухо бросил епископ.

После исчезновения дочери Аддай Аггей действительно как будто лишился жизни. Он был безутешен, ему с трудом удавалось забыться сном на два-три часа. Только общество тучной Голеа, сопровождавшей его повсюду и вырастившей его дочь, немного утешало епископа, но и сама кормилица мгновенно превратилась в старуху, потеряв любимую воспитанницу.

Наутро после празднования возвращения воды он не нашел Умару. Он звал, полный тревоги и страха, тщетно искал ее повсюду, в долине и посреди пустыни. Вместе с монахами — работниками мануфактуры они прочесали все вокруг, в отчаянии отец представлял, как вот-вот найдет ее труп, ведь девушка могла сорваться с утеса и разбиться… Но дочь словно испарилась. Несторианский епископ ни на секунду не мог вообразить, что она бежала по доброй воле. Его подозрения мало-помалу обратились против Маджиба и его людей.

Персы решительно возражали против этих обвинений, более того, сами были озабочены исчезновением Пяти Защит, странствующего монаха и детей, но охваченный отчаянием и гневом Аддай Аггей не желал связывать исчезновение дочери и трех бежавших монахов. Ссора разгоралась; в конце концов вспыхнула драка между персами и несторианами, последних было больше, и они не так страдали с похмелья, поскольку накануне им досталось меньше вина. Работники прибежали из мастерской, вооруженные палками с железными крючками, которые использовались для извлечения ткани из чанов, и хорошенько отдубасили ими противников. Персы, кое-как отбиваясь, ретировались в пустыню.

— Чтоб ты сдох вместе со своей дочерью! — ругался Маджиб на совершенно неаристократичном фарси, и епископ его отлично понял.

— Идите к бесам! — выкрикнул он вслед с тем же изяществом выражений.

Он был так выбит из колеи исчезновением дочери, что совершенно забыл о прежнем договоре, который обсудил с персами накануне, перед началом праздника: несториане предоставят персам шелк, необходимый им для получения денег и вооружения новой армии, способной освободить Персию от захватчиков-мусульман, а те помогут несторианам попробовать восстановить связь с Нибисом или по крайней мере разузнать, что же приключилось с несторианским религиозным центром.

В начале совместной трапезы захмелевший Аддай Аггей раскрыл Маджибу еще одну тайну — роль манихеев Турфана в производстве шелка. Спохватившись, он поспешил проклясть свой некстати развязавшийся язык, но было уже поздно. Впрочем, теперь все его мысли обратились к дочери. Жизнь без Умары потеряла для Аддая Аггея всяческий смысл.

— Когда мы соберем все необходимое для дальнейшего пути, дадим вам знать… Это вопрос одной-двух недель. Почему вы так озабочены, господин? Что гнетет вас? — Манихей осмелился задать вопросы, ощущая молчаливую поддержку дьякона.

Но слова молодого человека больно всколыхнули память Аддая Аггея, он помрачнел еще больше и заговорил хрипло, точно ему с трудом давались даже самые простые фразы:

— Дуньхуану угрожает серьезная опасность. Пришлось изгнать отсюда отряд персов, которым понадобился шелк из моей мастерской. Эти люди были в ярости, покидая наши края. С того момента пошли слухи, что они готовят месть, ищут союзников среди тюркских племен, кочующих к востоку от нашего оазиса, а для тех богатое поселение — просто подарок! Если эти сведения верны, очень скоро на месте Дуньхуана останутся лишь развалины!

— Что за тюрки? Почему они наводят на вас такой ужас? — поинтересовался Луч Света, встревоженный словами епископа.

— Ими правит каган, предводитель кочевников, они захватили сказочно богатые земли Согдианы — страны, где живут лучшие в мире торговцы. И теперь оттуда они совершают набеги на сопредельные страны, грабят и убивают без пощады. Говорят, их опора — лишь песок да ветер! Вот почему, несмотря на все усилия, китайская армия никак не может разбить их полностью. Ты думаешь, что тюрки здесь, а они уже далеко, совсем в другом краю… — печально проговорил отец Умары.

— Но нужно сражаться, собирать войска, выставить защиту! Дуньхуан — настоящее сокровище! — горячо воскликнул юноша.

— В оазисе нет воинов, только монахи и купцы. Китайский гарнизон состоит из тридцати человек! Что они противопоставят не знающим усталости в бою варварам, которые не привыкли задерживаться на одном месте дольше дня? Тюрки передвигаются стремительно, они могут обрушиться на нас завтра — или через три недели. Поверьте мне, молодой человек, от них нет спасения…

— А буддисты понимают, какая грозит опасность? Их ведь довольно много. Кроме того, они могли бы заплатить наемникам, — предположил Луч Света, вспомнив, что махаянистов тут по крайней мере тысяч тридцать: не меньше тысячи на каждый монастырь.

— Мне хватает несчастий и без этого! Думаешь, мне будут благодарны? Китайские власти без особой охоты терпят здесь наше присутствие; если я решусь предупредить буддистов и они поймут, что угроза возникла по моей вине, меня обвинят в сговоре с тюрками… — горестно вздохнул епископ.

Через два дня после прибытия Луча Света и Нефритовой Луны в дом Аддая Аггея епископ пригласил юношу для разговора с глазу на глаз.

— Вижу, Луч Света, ты человек прямой и отважный. Без сомнения, ты слышал, что моя возлюбленная дочь исчезла самым таинственным образом, не оставив следов.

— Это так, господин, на Шелковом пути трудно избежать разговоров и слухов!

— Умара была для меня единственным сокровищем. Если ты когда-нибудь встретишь ее или услышишь о ней, будь добр, дай мне знать, ладно? — В глазах епископа стояли слезы.

— Обещаю вам, господин. Я… хотел сказать… я совершенно уверен, что ваша дочь жива и однажды вернется! — выпалил Луч Света, который не мог нарушить данное слово, но стремился хоть чем-то смягчить отцовское горе.

— Почему ты так говоришь? — дрогнул голос Аддая Аггея.

— Видите ли… возможно, вам покажется это странным, но, даже ничего не зная наверняка, я уверен! Кажется, это озарение свыше!

— Да услышит тебя Господь, сын мой, — с надеждой сказал Аддай Аггей, прикасаясь пальцами правой руки ко лбу юноши робким движением благословления.

Епископ подошел к окну, откуда открывался вид на святилище, строительство которого стоило ему таких усилий; самое дальнее несторианское святилище на Шелковом пути, важнейший этап утверждения церкви в Китае. Ровным, бесцветным голосом он произнес:

— Ты передашь мое послание Морю Покоя?

— С радостью, господин!

— Скажи, если он поможет мне вернуть дочь, я уступлю его просьбе… Он поймет, о чем я говорю.

— Что это значит, господин?

— Несторианская церковь Дуньхуана не станет возражать против того, чтобы манихеи Турфана утвердились в Китае. Я уступаю право приоритета. Поверь мне, это тяжкая жертва, и я никогда не мог вообразить, что пойду на это…

— Я передам ваши слова Совершенному Учителю, как только прибуду в Турфан!

Аддай Аггей открыл маленький шкафчик и извлек красивый стеклянный флакон, наполненный золотистой жидкостью. Он с грустью посмотрел на него, а потом протянул юноше:

— Отдай это девушке, которая тебя сопровождает. Она показалась мне очень милой. Один купец-манихей продал мне это за безумные деньги. Вещица предназначалась Умаре. Я уверен, она понравится твоей маленькой китаянке. Ведь это «аромат Мани»!

Изысканная смесь сока алоэ, растертого янтаря, мускуса и лотосового масла изготовлялась в Персии и пользовалась большим спросом даже у принцесс.

— Я глубоко тронут вашим подарком. Не сомневаюсь, что Нефритовая Луна высоко оценит вашу щедрость! — воскликнул Луч Света.

— Да благословит вас обоих Единый Бог! Пусть он защитит тебя и твою подругу, которой ты, видимо, очень дорожишь! — добавил епископ на прощание.

Пришло время уезжать, оставив отца Умары наедине с его горем.

— Когда я ездил в Турфан, у меня ушло три недели на дорогу, — заметил дьякон.

— Мы рассчитываем продвигаться как можно быстрее, останавливаясь только на сон, — с улыбкой ответил Луч Света.

После оазиса Дуньхуан караваны стали попадаться реже — они заметно торопились, неохотно останавливаясь среди дикой пустыни. Однако уже через десять дней пути безжизненные холмы, на вершинах которых порой виднелись руины старинных крепостей, заселенные теперь скрытными и опасными людьми, уступили место возделанным полям и зеленым садам, питавшимся водами, сбегавшими с Небесных гор, чьи заснеженные пики вздымались к облакам. А вскоре перед путниками открылся оазис Хами, который иногда называли Йиву. В 640 году император Тай-цзун обещал ему покровительство Китая, но единственным видимым признаком китайского присутствия в разноплеменном городе, выросшем вокруг самого большого рынка мехов на Шелковом пути, было знамя над домом губернатора провинции, превосходившим прочие дома высотой, но не красотой. Здесь же располагались и все государственные службы.

В городе обитало около двадцати тысяч человек: торговцы кожами из северных степей, привозившие верблюжьи и бычьи шкуры; уйгуры, продававшие овечью шерсть; тибетцы, предлагавшие покупателям черный и белый войлок; купцы с более драгоценным товаром — мехами куницы, соболя, чернобурки, кролика, сурка, леопарда, а иногда и тигра. Роскошные одежды из шелка, подбитые ценным мехом, предназначались для великих королей и их спутниц, это были самые изысканные наряды на свете, а потому Шелковый путь иногда называли Меховым путем.

— Смогу ли я когда-нибудь надеть плащ из муарового шелка, подбитого соболем? — пошутила Нефритовая Луна, предварительно поинтересовавшись у торговца, как называется чудесный, отливавший золотом мех, легкий и пушистый, столь редкий, что, кроме императора Китая, его могли позволить себе немногие.

— Тебе не нужно это, чтобы выглядеть красивой, любовь моя! Я предпочитаю видеть тебя обнаженной, а не одетой, даже если речь идет о драгоценных мехах и тканях!

— Если разбогатеешь, мы вернемся сюда, и ты купишь мне такой плащ! — усмехнулась она, кокетливо взглянув на возлюбленного, и он погладил ее по густым, блестящим волосам.

— Если будет на то воля Мани, я не против!

После Хами, лежавшего на полпути между Дуньхуаном и Турфаном, нужно было преодолеть несколько высоких перевалов; по сторонам дороги виднелись природные нагромождения камней и руины заброшенных городов древнего царства Гао-чан.

— Смотри, вон там Пылающие горы. Они становятся совсем красными в лучах заката. Еще до наступления следующей ночи мы своими глазами увидим это чудо! — рассказывал кучанец на ходу. Он показал на горный хребет с острыми причудливыми вершинами, похожими на кочевые шатры, обтянутые сморщенной слоновьей кожей.

Дома из сырцового кирпича, украшенные лепными глиняными голубями, появились перед ними внезапно, возникнув за поворотом и обозначая близость оазиса Турфан. Когда же путники приблизились к основной части поселения, то увидели царящий над жилыми строениями восьмиугольный храм Церкви Света, словно светящийся розовым.

— Камни для храма добывали в горах, через которые мы прошли, — догадалась Нефритовая Луна.

— Море Покоя считает, что для Церкви Света нет ничего слишком прекрасного! — отозвался молодой кучанец.

Поприветствовав слушателя, открывшего перед ними ворота, он попросил немедленно передать о своем возвращении Совершенному Учителю. Когда Луч Света в сопровождении Нефритовой Луны вошел в комнату наставника манихейской общины, тот предавался медитации над Книгой Мани — прекрасно иллюстрированным манускриптом, раскрытым у него на коленях.

Молодой слушатель понимал, что ему остается лишь одно: с ходу ринуться «в омут головой» и попытаться наилучшим образом объяснить учителю, что случилось. Положив на стол перед Совершенным пакет с коконами и яйцами шелкопряда, Луч Света низко поклонился и заговорил:

— Достопочтенный Совершенный Учитель, я исполнил порученную вами миссию, но вместе с тем вынужден просить вас о безграничной милости и прощении! Я нарушил Три Печати! Я недостоин быть слушателем. Я лишь ничтожный человек, не заслуживающий видеть Свет нашей Церкви, лишенный надежды на малейшую часть благодати Мани, Великого и Доброго Пророка! Взгляните на меня с жалостью! — с этими словами юноша опустился на колени.

Согласно манихейскому ритуалу, это была исповедь и покаяние в грехах, при которой полагалось стоять именно так. Нарушить одну из Трех Печатей означало совершить грех устами (солгать), руками (поступить скверно) или чревом (предаться соблазну роскоши и наслаждений). Луч Света решился говорить обо всем.

— Выслушайте меня, Совершенный Учитель! Это я уничтожил поколение шелкопрядов и погубил производство шелка… Потому что знал, что в таком случае вы снова отправите меня в Чанъань, где я впервые встретил молодую работницу шелковой мастерской, в которую безумно влюбился! Да, я лгал; да, я совершил дурное деяние; увы мне, я прикасался к женскому телу, я занимался любовью с женщиной! Я понял, что не могу жить без нее! Сейчас, когда я вернулся, готов полностью и безраздельно служить интересам Церкви Света… Что касается женщины, которая Стоит перед вами, Совершенный Учитель, ее зовут Нефритовая Луна. Она не виновна в моих проступках. Она не требовала, чтобы я вернулся к ней в Чанъань. Во время моей первой поездки я покинул ее, не сказав ни слова! Нефритовая Луна перенесла тысячи опасностей, чтобы помочь мне и последовать за мной сюда!

Он произнес все это ясным, спокойным голосом, стараясь не выдать обуревавших его эмоций.

— Я так понимаю, ты предаешься телесной любви с Нефритовой Луной. Она, по крайней мере, принадлежит к числу манихеев? — сухо произнес Море Покоя.

— Как могла китаянка войти в число адептов Церкви Света? Ведь она провела всю жизнь в столице Срединной империи!

— Довольно! Теперь по поводу уничтожения шелкопрядов. Как мог ты причинить такое зло своей церкви? Почему повел себя как предатель? — В голосе Совершенного Учителя, внешне спокойного и сдержанного, звенел гнев.

— Иначе я не попал бы в Китай. Я сожалею о принесенном ущербе!

— Да, конечно, ты пустился в увеселительное путешествие, даже зная, что тебя некем заменить! Ни у кого здесь нет твоих умений!

Луч Света почувствовал, что перед ним разгорается искра надежды: слова Моря Покоя еще не означали прощения, но делали его возможным.

— Я не осознавал всю тяжесть своего поступка! Любовь слепила меня. Я не мог совладать с переполнявшими меня чувствами. Если бы вы только знали, как я сожалею! Я не желал подорвать производство шелковой нити, столь необходимой для Церкви Света! — По лицу юноши текли слезы.

— Все это моя вина! Я сделала все возможное, чтобы Луч Света влюбился в меня! — воскликнула Нефритовая Луна по-китайски, решившись прийти на помощь возлюбленному.

Пытаясь закрыть собой юношу, она шагнула вперед, словно хотела спасти его от угрозы. Тот не захотел перевести сказанное, но Море Покоя понял ее жест.

— Чтобы добраться сюда, нам пришлось преодолеть множество опасностей! Но, несмотря на это, Луч Света сдержал обещание. Он принес вам все необходимое для производства шелковой нити, а ведь мог и не вернуться в Турфан. Разве это не служит доказательством его верности Церкви Света? Прошу вас по крайней мере выслушать его! — горячо сказала девушка и нетерпеливо подтолкнула любимого: — Переводи же!

Он смущенно подчинился.

Удивленный пылким монологом молодой женщины, Море Покоя несколько смягчился.

— Ты хотя бы соблюдаешь режим питания, предписанный слушателю? — проворчал он.

— Я ограничиваюсь лишь рисом и овощами, Совершенный Учитель! — с готовностью отозвался юноша.

Это была сущая правда, во всяком случае в последнее время: в дороге им приходилось довольствоваться зерном и овощами, а если повезет — кислым молоком и сыром, что вполне соответствовало образу питания манихеев.

Море Покоя подал юноше знак подняться с коленей и подойти поближе.

— Твоя Нефритовая Луна очаровательна! Осознавал ли ты, что предаешь свою веру, нарушая обет чистоты и безбрачия, который приносит каждый слушатель? — тихо прошептал наставник, склоняясь к уху юноши.

— Я уже сказал вам, Совершенный Учитель, меня вела любовь! Прежде я понятия не имел, что это такое! Она овладевает душой, ведет, словно верблюда, которого тянут за веревку, привязанную за кольцо в носу!

— Но как же вера Мани?

— Я много думал и пришел к выводу, что и вера, и любовь — божественные дары людям. Я убежден, что Мани по-прежнему направляет мои смиренные шаги, и что я всего лишь следую его воле! — воскликнул юноша.

Глава манихейской церкви Турфана покачал головой.

Луч Света совершенно искренне не видел греха в своей любовной связи. Для последовательного манихея, каковым был Море Покоя, нарушение хотя бы одной из Трех Печатей, наложенных Церковью Света, означало погружение в пучину Тьмы и Зла. Но Великий Совершенный, озабоченный будущностью своей церкви, отдавал себе отчет и в том, что без помощи молодого и пылкого Луча Света манихейская община Турфана едва ли справится в дальнейшем с производством шелка. Разумно ли в таком случае возмущаться, что юный адепт оказался подвержен обычным человеческим искушениям, а его чистая душа не смогла удержаться в рамках строгих церковных правил?

— Все новости — одна другой не легче… Хоть бы что-нибудь хорошее… — бормотал Море Покоя, опускаясь в кресло и размякая в нем. — Ах да, — спохватился он вдруг, — что это я, ты же привез шелкопряда! Великолепно! Еще б только чуть скорее…

— Но я не мог вернуться в Турфан скорее! Нам не так-то просто было добраться сюда!

— Отчего же? Дороги в пустыне размыло дождями? Град небесный? Набеги диких драконов?

— Может, драконы были бы меньшим злом… Нас едва не схватили китайские власти, мы с трудом сбежали из Чанъаня и совсем не подготовились к дальней дороге! А потом, уже на Шелковом пути, только и делали, что прятались от разъезжающей всюду стражи.

— Но что произошло? — изумился Совершенный.

— Злой человек по имени Морская Игла выдал нас властям, сперва заманив в ловушку, которую представил как надежное тайное укрытие. А скрываться мы были вынуждены после таинственного убийства китайского торговца шелком, в доме которого жили! — одним духом выпалил Луч Света.

При этих словах Море Покоя оцепенел.

— Вас выдали? Морская Игла? Как такое могло случиться?

— Вы говорите о Морской Игле?! — взвилась Нефритовая Луна. — Что вы о нем знаете? Что спросил твой учитель?

Луч Света, вздохнув, перевел.

— Я вам скажу, что произошло: тот мерзавец стал доносчиком Министерства шелка, хотя обещал помочь нам! Хуже того, этот грязный негодяй пытался насильно овладеть мной! — закричала Нефритовая Луна в ярости.

Луч Света перевел ее слова, а потом добавил от себя:

— Красная нить на моем запястье обошлась нам слишком дорого!

— Ни на кого нельзя положиться! — Наставник пришел в уныние. — Когда предают лучшие…

— Так тот человек был вашим агентом!.. — изумленно выдохнул Луч Света.

— Увы, да. Я послал его в Китай, чтобы позаботиться о безопасности нашего предприятия.

— Можешь сказать своему Совершенному, что его агент просто отвратительное насекомое, а вовсе не лучший человек! — фыркнула Нефритовая Луна, услышав перевод.

Луч Света на мгновение заколебался, но потом все же перевел ее слова.

— Объясни Нефритовой Луне, что я понимаю, как она разгневана, и очень сожалею, — грустно сказал Совершенный Учитель. Он обернулся к почтительно ожидавшему на своем месте в дальнем углу секретарю и попросил принести горячего чаю для троих. — Присядь рядом со мной, Луч Света, я хочу, чтобы ты подробно поведал мне обо всем, что произошло с тобой во время путешествия, — попросил Море Покоя, когда молчаливый секретарь разлил ароматную жидкость в пиалы, поставил их перед каждым и, повинуясь жесту, удалился.

По мере того как юноша последовательно живописал все свои злоключения, Море Покоя все яснее осознавал, что прежняя система контрабанды шелка, с таким трудом налаженная Церковью Света, рухнула окончательно. Его агент, вероятно, раскрыл перед китайскими властями все тайны. Если он и желал что-то утаить, так в императорских темницах умеют выпытать всю подноготную. А значит, дальнейшее сотрудничество с несторианами оказывается под большим вопросом.

Что сказать Аддаю Аггею? Сможет ли епископ доверять ему теперь, после проявленной чудовищной неосмотрительности? Подавленное настроение Совершенного Учителя усугубилось еще пуще, когда Луч Света сообщил ему об угрозе самому существованию несторианской общины Дуньхуана.

— Мой собрат Аддай Аггей показался тебе всерьез встревоженным? — стал настойчиво расспрашивать Море Покоя.

— Да он не просто встревожен, а напуган. На мой взгляд, он совершенно раздавлен обрушившимися на него напастями. Страшась нападения тюрок, он уже не сомневается, что оазис утонет в крови и будет предан огню…

— Это уже слишком! Он просто опустил руки! — возмутился Море Покоя. — Откуда такие страхи?

— Он считает, что нападение станет местью персов, которые чересчур много узнали, но не получили желаемого.

— А ты готов снова наладить производство шелковой нити, чтобы мы смогли возобновить поставки?

— Да, но мне кажется, что в будущем нам нужно обходиться без несториан. Епископ сообщил персам, где изготовляют нить для его ткацкой мастерской, так что после набега на Дуньхуан они могут пожаловать сюда, — пояснил Луч Света. — Я не очень понял, зачем он это сделал, но…

— Можно подумать, что он вообще не заинтересован в нашем общем плане, — вздохнул Море Покоя.

— Вот и мне так показалось. Отныне, Учитель, нам лучше рассчитывать только на собственные силы…

— Это просто проклятие Юга! — горестно воскликнул Совершенный.

Для столь ревностного манихея, каким был Море Покоя, Юг представлялся областью абсолютного Зла, населенной демонами мрака; туда попадали души величайших грешников. Напротив, Север был областью Добра.

— Учитель, за месяц или чуть больше я смогу снова наладить производство шелковой нити. Мы можем сами найти ткачей, а красильщик у нас уже есть! — кивнул Луч Света на любимую. — Вот увидите, все получится!

— Да услышит тебя Мани! Не так-то это легко устроить. На Шелковом пути можно найти ткачей, которые работали с шерстью… Еще неизвестно, справятся ли они с шелком. И потом, нужно наладить отправку контрабандных караванов в Китай, и нам придется делать это самим, — покачал головой Море Покоя.

— Но это подходящий случай для Церкви Света продвинуться за Великую стену!

— Ты несокрушимый оптимист, Луч Света, это точно. Но, возможно, ты прав.

На изможденном лице наставника манихейской общины появилась улыбка, во взгляде засветилась надежда.

— О, я чуть не забыл, Совершенный Учитель, у меня есть для вас важные сведения!

— Что еще, сын мой? — спросил Море Покоя, который привычно называл «сыновьями» всех слушателей, которые так или иначе радовали его.

— Умара, дочь епископа Аддая Аггея, бесследно исчезла. Безутешный отец просил передать вам, что уступает вам, если мы поможем ему отыскать дочь!

— Должно быть, Умара значит для него очень много… Наверное, он сказал это в момент усталости и отчаяния. Поступиться приоритетом в продвижении веры на новые земли, пропуская вперед своего главного соперника! В свое время мы заключили с ним соглашение: в случае успеха торговли шелком будем действовать в Китае, соблюдая интересы друг друга, — пояснил Море Покоя.

— Исчезновение единственной дочери, похоже, занимает теперь все его мысли.

— Мы ведь не знаем, что с ней случилось, так что все равно не сумеем помочь Аддаю Аггею!

— Кто знает, однажды мы, возможно, узнаем нечто определенное, — загадочно произнес кучанец.

— Поверь моему опыту, Луч Света, к тому времени Аддай Аггей может изменить свое решение.

Совершенный наставник общины Турфана имел богатый жизненный опыт.

Секретарь Ормул напомнил, что подошло время вечерней службы и что верующие уже собрались в храме. Наставник поднялся. Для слушателя наступил решающий момент. Теперь Море Покоя может официально простить его, отпустив все грехи. Или отказать в прощении, несмотря ни на что.

— Мой Совершенный Учитель, прошу вас о безграничной милости! От всего сердца сокрушаюсь о своих прегрешениях. Эта молодая женщина и я, мы хотели бы воссоединиться с общиной и стать вашими детьми! — набрался храбрости Луч Света.

Он в пояс поклонился Совершенному. Тот поднял одну бровь, потом другую. Но губы его, бледные и тонкие, оставались плотно сжаты.

— Прощение смертного греха — не простая формальность! — резко ответил Совершенный, надевая торжественное облачение, необходимое для проведения службы. — Сохранил ли ты верность Церкви Света? Не отрекся ли от нее за время странствий по Китаю?

— Я верен учению Мани! Совершенный Учитель, вы можете полагаться на меня. С завтрашнего дня я займусь червями и коконами, — шептал кучанец, стоя на коленях.

— Мы поговорим об этом, когда наступит подходящий момент. А твоя спутница действительно прекрасна! — неожиданно подмигнул Совершенный, улыбаясь ему.

Юноша заморгал, не веря своим глазам.

— Могу ли я по крайней мере просить вас о благословении — прежде, чем буду удостоен прощения?

Море Покоя согласно кивнул, и Луч Света склонил голову перед духовным наставником.

Руки Совершенного опустились на его затылок, и Море Покоя произнес торжественные строки «Патимокха» — «Великого прощения Света». Когда он закончил, счастливый Луч Света знал, что получил именно то, чего так жаждал: освобождение от грехов.

Кинжал Закона вежливо улыбнулся ламе сТоду Джинго, лицо которого появилось в приоткрывшемся смотровом окошке посреди тяжелой створки ворот с масками демонов.

— Я хотел бы по срочному делу встретиться с достопочтенным Рамае сГампо!

— Кто ты такой, чтобы требовать подобной милости, если он сам не приглашал тебя? Никто не смеет беспокоить нашего почтенного настоятеля, погруженного в дела благочестия!

— Меня зовут Кинжал Закона, я монах Малой Колесницы, первый помощник учителя Буддхабадры. Я разыскиваю моего достопочтенного настоятеля. Он покинул монастырь Единственной Дхармы в Пешаваре, и с тех пор его никто больше не видел! Вся община погружена в отчаяние, мы осиротели. Но я знаю, что он шел сюда.

Зачем учителю понадобилось возвращаться в Самье, оставалось загадкой, и Кинжал Закона жаждал отыскать ответ. Он не сомневался, что нашел тонкую ниточку к тайне и если аккуратно потянет за нее, то вскоре сумеет отыскать и самого достопочтенного настоятеля.

— Учитель Буддхабадра действительно провел здесь несколько дней. Что еще ты хочешь узнать? — недоверчиво спросил лама.

Значит, Буддхабадра и вправду вернулся в Самье и останавливался в монастыре!

— Я должен поговорить с настоятелем вашей обители! Это крайне важное дело. У меня нет никаких известий о моем учителе, и я начинаю опасаться, что он попал в большую беду! — решительно заявил Кинжал Закона.

— В таком случае тебе следует привязать к дереву слона. Ворота монастыря слишком узки для него. Буддхабадра тоже оставлял своего священного белого слона вне стен монастыря.

Кинжал Закона отдал необходимые распоряжения погонщику, и тот привязал Синг-Синга к толстому стволу лиственницы. За стеной виднелись кровли с многочисленными башенками и двойными шпилями, с которых свисали знамена и ритуальные гирлянды. Тяжелые ворота открылись, позволяя путнику вступить на монастырский двор, заполненный монахами и послушниками.

Посреди дня монастырь напоминал улей, где каждый обитатель занят своим делом, повсюду кипит работа: кто-то несет воду или съедобные пожертвования на кухню, кто-то чинит крышу либо дверь, кто-то расписывает гипсовые фигурки святых, предназначенные для паломников, украшает фресками стены, превращая их в многоцветные ковры, пестрые и яркие, а большинство предается молитвам и культовым обрядам.

Монах-индиец, последователь Малой Колесницы, впервые вступил в тибетскую буддийскую обитель. Его поразили размеры строений и великолепие убранства, никогда прежде он не видел ничего подобного. Рокот голосов, сливавшихся в непрерывный гул, показался Кинжалу Закона оглушающим. Тут и там вращались гигантские молитвенные барабаны, переговаривались между собой занятые хозяйственной работой монахи и послушники, десятки голосов хором выводили священные слова. Доносившийся из гулких молитвенных залов глухой речитатив был немного гнусавым, словно исходил из могилы, и это делало всю обстановку несколько жутковатой.

Теплый ветер из пустыни пробрался сквозь горы, разгоняя привычный холод гималайских долин, но привычный к иному климату Кинжал Закона чувствовал, что замерзает. Следуя за ламой, он едва замечал бесконечную череду дворов и коридоров, казавшихся ему до невероятия похожими друг на друга. На стенах и сводах повсюду виднелись оскаленные маски демонов, в нишах стояли раскрашенные изображения дакини — духов-мстительниц, увешанных связками черепов — капала, — с губами, измазанными кровью жертв; дальше шли сцены жутких убийств, растерзанных, разорванных на куски человеческих тел, подвешенных в виде ужасных гирлянд: одни были составлены из черепов, другие из внутренностей, — и все это служило символами страдания, болезни и смерти, призванными настраивать на медитацию «аскезы отречения».

Что могло привлечь Буддхабадру в столь странное место?

Ужасающие фигуры, покрывавшие стены бесконечных коридоров и огромных молитвенных залов, произвели на Кинжала Закона отталкивающее впечатление. Как отличалось все это от убранства его родного монастыря Единственной Дхармы! Там росписи навевали покой и умиротворение, а здесь пестрые краски и жуткие картины вызывали тревогу и страх. Неужели буддизм настолько многогранен, что может вмещать такие крайности?

— Погоди немного. Я должен спросить, примут ли тебя, — сказал лама перед закрытыми дверьми.

Несколько мгновений спустя он провел Кинжала Закона внутрь, к достопочтенному Рамае сГампо. Чувство недомогания, охватившее ученика Буддхабадры, сразу исчезло, когда он оказался в сумрачной комнате, в глубине которой виднелся высокий человеческий силуэт, черный на фоне окна. Слепота Рамае сГампо стала заметна, когда тот обернулся ко входу.

— Да снизойдет на нас Божественный Свет Будды! Учитель, мое имя — Кинжал Закона, я прибыл сюда в поисках новостей о моем наставнике, достопочтенном настоятеле Буддхабадре из Пешавара! — решительно начал гость, глубоко склонившись перед слепым ламой.

— Да не покинешь ты Путь Закона, Кинжал Закона! Новости о Буддхабадре? Как бы я хотел сам располагать новыми известиями!

Глубокий голос Рамае сГампо соответствовал суровому облику настоятеля, его спокойному лицу, белым глазам. Лама говорил на санскрите медленно и с акцентом, но нарочито-правильно, как образованный человек.

— Достопочтенный учитель, я тону во тьме неведения! Я жажду увидеть свет истины, как злосчастные грешники, души которых содержатся на различных уровнях ада, и праведники, обитающие в раю, что припадают ртами к веревке, по которой течет к ним благословенная влага…

— Ты кажешься мне слишком серьезным и мрачным, Кинжал Закона! Я бы сказал, ни одна душа не должна опасаться бардо, если знает, что творила благие деяния! Говори попросту, не стоит тратить времени на лишние слова.

— Хорошо! Я понятия не имею, что делал мой настоятель здесь, в вашем монастыре, но причина наверняка была весомой… Иначе зачем бы он взял с собой священного белого слона? Но я хочу знать, что произошло, потому что теперь, пока Учитель не вернется, ответственность за общину лежит на мне, и я надеюсь найти моего наставника.

— Ты удивляешь меня! Буддхабадра никогда не рассказывал тебе, почему посещает наш монастырь? — воскликнул слепой лама. — Но тогда и мне не следует посвящать тебя в это!

— Достопочтенный, я понимаю… Но я перенес тяжелые испытания, чтобы добраться до Самье и узнать о судьбе Буддхабадры. Мне пришлось отправиться в странствие наугад, не имея точного направления! Я прошел с моим слоном через дальние страны! Вся наша братия пребывает в отчаянии и растерянности, и отсутствие отца-настоятеля все тяжелее сказывается на положении дел в обители. Умоляю вас, достопочтенный учитель, помогите мне!

Рамае сГампо присел на узкую скамью, на которой проводил значительную часть дней и ночей, погружаясь в медитацию, перебирая в руках тяжелые четки мала. Казалось, он пребывает в задумчивости, словно просьба Кинжала Закона заставила его колебаться. Лишь после долгой паузы слепой настоятель заговорил:

— Кинжал Закона, не знаю, что могу для тебя сделать! Я понятия не имею, что сталось с Буддхабадрой. — Однако от Кинжала Закона не ускользнул неуверенный тон Рамае сГампо: видимо, лама предпочел скрыть нечто важное от собеседника, хотя и сомневался в верности такого решения.

— Любое духовное лицо должно по крайней мере испытывать сострадание. Вы не имеете права оставлять меня в полном неведении!

— Существуют клятвы, которые нельзя нарушать, мой друг, даже ради сочувствия самому хорошему человеку… На мой взгляд, сейчас как раз такой случай. И если я не делюсь с тобой, то лишь в силу важных причин, так как не могу пренебречь своим обещанием не раскрывать секрет, связывающий нас с Буддхабадрой! — Голос старого буддиста звучал твердо, но в этой отповеди Кинжалу Закона послышался скрытый упрек в адрес Буддхабадры.

Индийский монах попытался настаивать:

— Мне все равно, какие бы причины ни мешали вам объясниться. Для меня самое главное — отыскать нашего достопочтенного настоятеля. Сейчас я в полном тумане, не представляю, что делал здесь Буддхабадра, куда отправился после посещения Самье! По крайней мере подскажите, что поможет в дальнейших поисках, какое направление выбрать. Я не прошу о чем-то большем!

— Я поклялся молчать! Исполнив твою просьбу, я нарушил бы клятву.

— Что ж, подам пример своей откровенностью. Учителя Буддхабадру видели в пещере в горах, неподалеку от вашего монастыря. С ним был некий человек по имени Безумное Облако.

— Откуда ты узнал? — вздрогнул слепой монах.

— Я встретил одного ма-ни-па, который случайно наткнулся на них!

Аскетические черты лица старого ламы выдали волнение.

Пыл и бесспорная искренность монаха из Пешавара в сочетании с известием, которое он только что сообщил, поколебали решимость настоятеля. Он вновь погрузился в раздумья, а потом, после долгой паузы, глубоко вздохнул и сказал:

— То, о чем ты просишь, слишком серьезно; мне трудно принять решение, поскольку я неизбежно нарушу клятву, если расскажу тебе об обстоятельствах прихода в наш монастырь Буддхабадры… Мне нужно все обдумать, погрузиться в медитацию, взвесить за и против. Дай мне время до завтра.

На следующий день сердце Кинжала Закона бешено колотилось, когда лама сТод Джинго вновь проводил его к слепому настоятелю.

— Умеешь ли ты хранить тайны? — спросил его Рамае сГампо.

— Даю вам слово, достопочтенный учитель. Я никому не раскрою то, что вы мне поведаете.

— Я долго думал, читал мантры всю ночь напролет. Я ощутил присутствие горя. Ты проделал долгий путь, и я не хочу отпускать тебя с пустыми руками. Буддхабадра прибыл в Самье, чтобы принять участие в важной встрече.

— Важная встреча? Это и много, и совсем ничего, о достопочтенный! Я никогда не предположил бы, что Буддхабадра пересек горный массив Страны Снегов ради пустяка!

Слепой буддист кивнул, признавая здравость такого вывода.

— Это была… хм… встреча… ну, как бы сказать… ладно, я объясню. Каждые пять лет собираются главы трех великих буддийских ветвей: Большой и Малой Колесниц и ламаистов страны Бод, последнюю я имею честь представлять. Мы хотели заключить нечто вроде перемирия. Я и так уже слишком много тебе сказал. Участники поклялись держать все это в тайне, — вздохнул старый лама.

— И в Самье состоялась одна из таких встреч?

— Да. Точнее, она должна была состояться. Мы договорились об этом…

— Но я ничего не понимаю! Почему ради подобной встречи Буддхабадра приложил такие чудовищные усилия, добираясь сюда непременно в сопровождении священного белого слона? Зачем унес тайком реликвию нашего монастыря?

— Полагаю, со стороны это и вправду может показаться загадочным…

— Еще бы! Из-за всего этого учитель Буддхабадра поставил нашу общину на край гибели, подверг нас огромным бедствиям. Отсутствие священного белого слона лишает нас возможности провести Большое паломничество к реликварию Канишки, а ради этого к монастырю и приходят тысячи верующих, желающих принять участие в процессии Глаз Будды! Но настоятель все же пошел на риск… Я еще больше запутался, — признался Кинжал Закона.

— Глаза Будды? Ты имеешь в виду эту легенду о слепом и драгоценных камнях? — Лама сТод Джинго, хранивший безмолвие на протяжении всего предыдущего разговора, внезапно подался вперед; в голосе его прозвучала неподдельная тревога.

— Совершенно верно. Вы, конечно, знаете, что реликварий Канишки, который находится в нашем монастыре, содержит бесконечно драгоценную и почитаемую реликвию — глаза, дарованные Блаженным Буддой несчастному слепцу во время одного из своих перерождений! — воскликнул Кинжал Закона.

— О да! Если бы ты только мог вообразить, как много я об этом знаю! — пробормотал Рамае сГампо.

— Учитель, вы видели эту реликвию, столь прославленную во всем буддийском мире?! — восхитился лама сТод Джинго.

— Глаза Святого заперты в пирамидальной шкатулке чистого золота, — а та, в свою очередь, находится внутри реликвария. Во время Большого паломничества каменщики вскрывают стену, внутри которой запечатан реликварий, и показывают его собравшимся, после чего сокровище провозят в процессии, под балдахином, на спине священного белого слона. Никто не открывает реликварий, поскольку ключ от него утерян, как говорят, еще несколько веков назад…

— Ты совершенно уверен, что ни у кого нет ключа? — внезапно уточнил слепой настоятель.

— Почему вы спрашиваете об этом, о достопочтенный Рамае сГампо? — Кинжалу Закона стало не по себе.

Повисла пауза.

— Единственный, кто мог бы ответить на этот вопрос, — Буддхабадра, — наконец произнес Кинжал Закона. — Это он является хранителем святыни и вправе говорить о ней. Если кто и знает о местонахождении ключа, так это он!

— Увы, я не имею ни малейшего представления, что с ним произошло, поверь мне. Как не знал и того, что Буддхабадру сопровождает Безумное Облако… По правде говоря, это меня очень обеспокоило, — отозвался Рамае сГампо.

— Но почему провалилась последняя встреча? По вашим словам я понял, что это стало причиной для многих невзгод! — Кинжал Закона предпринял последнюю попытку добиться от старого настоятеля мало-мальски вразумительного ответа.

— Я ничего больше не могу сказать. Предмет наших бесед нельзя обсуждать с посторонними.

— Учитель Рамае, вы играете особую роль в процессе установления перемирия между тремя основными течениями буддизма, иначе Самье не было бы избрано в качестве места важнейшего собрания, — произнес хинаянист в надежде, что его собеседник хотя бы проговорится, выдав крупицу дополнительных сведений.

— Отрицать это значило бы солгать, — проворчал слепой лама.

— Не выступаете ли вы своего рода арбитром, что позволяет ваша безграничная мудрость?

То, что могло бы прозвучать неприкрытой грубой лестью, соответствовало действительности, а потому Рамае сГампо тяжко вздохнул и ответил:

— Твоя догадливость просто изумляет, Кинжал Закона! Я ограничусь тем, что скажу: раз в пять лет я посещаю подобные встречи с тем, чтобы обеспечивать саму возможность переговоров. Из трех участников я самый старший по возрасту. Здесь, в Самье, раз в пять лет я подтверждаю: «Соглашение продляется еще на пять лет»!

— «Еще на пять лет»? Но что кроется за этими загадочными словами, о учитель Рамае? — в нетерпении воскликнул монах из Пешавара.

— Эти «слова», как ты выразился, суть официальный итог встречи. Кроме того, мой дорогой юный собрат, не мог бы ты сам объяснить, что значат эти слова, если не продление соглашения? — иронично произнес слепой лама.

— Но расскажите мне хоть что-нибудь об этом соглашении, достопочтенный! Это единственное, чего я желаю! Мне нужен хотя бы маленький кончик путеводной нити для поиска моего драгоценного настоятеля!

Волнение монаха из Пешавара, убежденного, что он в одном шаге от искомой цели, звенело в его возбужденном голосе. И каково же было его разочарование, когда в ответ Рамае сГампо произнес:

— Ты ничего больше не узнаешь. Я и так сказал слишком много. В любом случае я убежден, что предмет соглашения никак не мог привести к исчезновению настоятеля Буддхабадры. А теперь пришло время мне пройти в молитвенный зал и ударить в большой барабан. — Слепой настоятель резко встал и покинул комнату, направляемый ламой сТодом Джинго, на плечо которого опирался.

Оставшись в одиночестве, Кинжал Закона тяжело опустился на скамью, где только что сидел Рамае сГампо.

Единственное, что было ясно: существует секретный договор о перемирии между тремя буддийскими ветвями, который подтверждается раз в пять лет и обеспечивается авторитетом Рамае сГампо. Но какой эзотерической церемонией или таинственным ритуалом оно скреплялось? Первый помощник Буддхабадры стал как можно быстрее перебирать в памяти тысячи строк сутр, усвоенных с тех времен, когда он был еще совсем юным послушником, не прошедшим обряд упасамбада — обривания головы и облачения в оранжевые монашеские одеяния, а также получения чаши для сбора подаяния.

Ни в одном из священных текстов, от простейших и до самых загадочных и темных по смыслу, то есть рассчитанных на посвященных, — с ними знакомили в конце срока обучения, — он не мог припомнить слов «соглашение продляется…» или чего-то подобного. Таких церемоний традиция не предусматривала. Значит, высокие Учителя изобрели что-то совершенно новое.

Что поможет ему разрешить загадку?

Закрыв глаза, чтобы проще было сосредоточиться, монах медленно припомнил все сказанное ему настоятелем Самье.

Каждые пять лет Буддхабадра отправлялся в Страну Снегов, чтобы подкрепить договоренность о мирном сосуществовании школ, являвшихся сестрами и соперницами. На последней встрече, судя по словам старого ламы, произошло нечто непредвиденное, и это предвещало несчастья. Вероятно, у Буддхабадры была особая причина вернуться сюда в одиночестве, отдав распоряжение погонщику ждать его на постоялом дворе.

Все так, но дальше Кинжалу Закона продвинуться не удавалось.

Почему его наставник решил остаться в одиночестве?

Что сталось с белым слоном?

По какой причине достопочтенный настоятель из Пешавара оказался в компании с неким человеком по имени Безумное Облако? И почему это так поразило и встревожило Рамае сГампо?

Контуры тайны прорисовывались, но детали тонули в тумане.

И в этот момент молодого монаха поразила внезапная мысль. У него перехватило дыхание от неожиданности. Почему он не подумал об этом раньше? Ведь решение напрашивалось само…

Однако проверить свою догадку он мог лишь по возвращении в Пешавар.

С момента прощания с Пятью Защитами Кинжал Закона чувствовал себя очень одиноким среди величественных Гималайских гор, и это усиливало его недоверие к стране, что не прекращала терзать и мучить его. Пришло время вернуться в монастырь Единственной Дхармы, к своим собратьям. Должно быть, они изнемогают от тревоги и неопределенности своего положения, ведь они остались совсем без руководства, а до Малого паломничества осталось лишь несколько дней…

Не теряя времени, Кинжал Закона отправился искать погонщика, чтобы отдать ему распоряжение готовить слона Синг-Синга к возвращению домой, а потом подошел проститься с ламой сТодом Джинго, который задумчиво разглядывал ворота монастыря.

— Если вам когда-нибудь доведется встретить на своем пути человека по имени Безумное Облако, постарайтесь держаться от него подальше. Он несет в себе зло, самое настоящее зло! — внезапно негромко сказал лама, дружески положив руку на плечо хинаяниста.

Погруженный в свои мысли, Кинжал Закона даже не оглянулся на монастырь, проезжая узким ущельем, которое вело в сторону от Самье; ему не захотелось вновь увидеть знаменитые золоченые купола обители. Он ступил на тропу, что вела его в Пешавар и сейчас казалась ему бесконечной. Так всегда бывает в Стране Снегов. Чем больше спешишь, тем выше горные пики, тем дальше они отодвигаются от торопливого путника, словно не желая подпускать его к себе.

Шагая бок о бок с погонщиком и слоном Синг-Сингом, Кинжал Закона невольно ускорял ход, но пейзаж оставался недвижим; день за днем бесконечно повторяли друг друга, как в кошмаре. Настало то время года, когда старый снег постепенно сошел со многих мест, а новый еще не начал засыпать горы, что сильно облегчило дорогу для Синг-Синга, чьи ноги уже не так страдали.

В родном монастыре его ждал восторженный прием: когда со стен заметили, что приближается первый помощник настоятеля, все монахи собрались в главном дворе, чтобы приветствовать его. На шею Синг-Синга водрузили огромную гирлянду из бумажных цветов.

Вступив на территорию монастыря Единственной Дхармы, Кинжал Закона со всех сторон услышал многократное повторение одной и той же фразы, слетавшей с губ опечаленных собратьев и юных послушников:

— Буддхабадра не вернулся! Достопочтенный Буддхабадра все еще не вернулся!

Несмотря на смертельную усталость, Кинжал Закона собрался с силами, вышел на балкон над главным двором обители и как можно громче произнес слова, которые считал в данный момент самыми важными:

— Дорогие мои братья, не надо терять надежду…

Едва он произнес эти слова, в толпе раздались рыдания, так что Кинжал Закона даже растерялся, — он не знал, как продолжать, чем утешить собратьев. Они уже не ждали от него добрых вестей о судьбе Буддхабадры.

Но что сказать? Он даже не мог поделиться сведениями, полученными от Рамае сГампо… Оставалось ограничиться общими ободряющими словами.

— Братья мои, в поисках нашего драгоценного настоятеля я дошел до Страны Снегов!

— Но разве ты не говорил нам, что отправляешься за благовониями для Малого паломничества, а потому вернешься еще до его начала? — раздался неожиданный вопрос. То был сердитый голос Корзины Подношений — монаха, отвечавшего за монастырских слонов.

— Я не мог тогда сказать всю правду! Монастырь Единственной Дхармы пребывал в смятении, и я не хотел вносить в жизнь собратьев новую тревогу, а потому умолчал, что надеюсь отыскать достопочтенного настоятеля. Только Радость Учения знал об этом! — громко заявил Кинжал Закона.

— Блаженный Будда не пожелал, чтобы наш драгоценный наставник вернулся в обитель. Я в этом уверен! Разве не должны мы теперь взять управление монастырем в свои руки? Мне это представляется совершенно ясным! Он настолько близко подошел к состоянию архата, что смог прервать цикл бесконечных перерождений и покинул этот мир без следа… Нам необходимо срочно принять решение — ведь впереди Большое паломничество, и мы не можем допустить, чтобы оно прошло так же неудачно, как и Малое! — заговорил один из монахов, поддержанный горестными причитаниями остальных.

— Кто произнес эти слова? — обратился к толпе Кинжал Закона.

— Это я, Радость Учения! Ты, конечно, сообщил мне под большим секретом, куда и зачем направляешься, но не дал мне права самостоятельно распоряжаться, не позволил мне самому представить многочисленным паломникам сандаловую шкатулку, и, когда они не увидели священного слона, который нес бы на спине посеребренный реликварий, начались волнения! Я возложил всю ответственность на свои плечи! К счастью, они оказались достаточно широки и крепки, о Кинжал Закона! — патетически заявил монах, обещавший следить за порядком в обители, а вместо этого явно увлекшийся плетением интриг.

— Что-то ты не выглядишь особенно перетрудившимся! — ехидно заметил первый помощник Буддхабадры.

В толпе раздались возгласы тех, кто был полностью согласен с Кинжалом Закона: все знали, что за последние несколько лет Радость Учения не раз выслушивал упреки Буддхабадры за дурное поведение, — потому-то достопочтенный настоятель приблизил к себе не его, а Кинжала Закона.

Среди монахов, собравшихся во дворе, раздались возмущенные голоса. Толпа загудела, как разворошенный улей. Заранее настроенные собратья стали выкрикивать обвинения в адрес того, кто с пустыми руками вернулся к ним из Страны Снегов:

— Уходи, Кинжал Закона! Уходи, первый помощник!

Он понимал, что недовольство братии отчасти справедливо.

— Если хотите знать, перед тем как отправиться на поиски Буддхабадры, я обнаружил, что реликвия священной Ресницы Будды не находится на положенном месте в хранилище. Наш достопочтенный настоятель унес ее с собой! — громко заявил он, решившись признаться в горькой правде.

— В таком случае почему ты не сообщил об этом нам? — выкрикнул пожилой монах, которого звали Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Не без удивления Кинжал Закона увидел, что обычно жизнерадостный старик, который всегда был его добрым другом, настроен враждебно и, вероятно, готов поддержать Радость Учения.

Да, в его отсутствие соперник не терял времени даром!

— Кому бы это принесло пользу? Я принял иное решение и заказал копию шкатулки у мастера, проживающего в Пешаваре. По крайней мере, я обеспечил вам все для проведения Малого паломничества! А что вы сделали, пока я находился в Стране Снегов? — гневно потребовал он отчета у своих противников.

— А что же находится теперь в сандаловой шкатулке вместо реликвии? Что же сталось с Ресницей? — спросил Корзина Подношений, тройной подбородок которого дрожал от волнения.

— Там лежит ресница! Самая обычная, моя! — и первый помощник Буддхабадры отважно указал на собственный правый глаз.

— Но это же кощунство! Я потрясен! — возопил, воздев руки, Радость Учения.

Кинжал Закона не удивился столь наигранному возмущению — понятно, на что рассчитывал соперник. Известие должно было вызвать в монастыре искренний ужас. Как ни крути, первый помощник Буддхабадры действительно совершил подлог и святотатство!

— На мой взгляд, по-настоящему ужасно было бы привести вас всех в смятение известием о том, что шкатулка пропала из кельи Буддхабадры перед самым Малым паломничеством! Я поступил так единственно из уважения к собратьям и заботясь о нашей общине, — с подобным же театральным жестом заключил Кинжал Закона, вызвав одобрение у части собравшихся.

— Ты выполнял свой долг, а я — свой: все паломники горько сожалели об отсутствии священного белого слона, и я заявил им, что во время Большого паломничества они увидят обе реликвии Треблаженного Будды: и Ресницу, и Светоносный Глаз! — ответил ему Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— От всей души надеюсь, что мы не совершили ошибки! — задумчиво произнес Кинжал Закона, скорее обращаясь к себе, чем к тем, кто смотрел на него снизу.

Старый монах покачал головой и мрачно добавил:

— Если мы не сможем сдержать обещания, вот это будет по-настоящему плохо! Огромная толпа благочестивых паломников не простит нам обмана и разочарования. В прошлый раз нам пришлось сказать им, что священный слон отправился в Страну Снегов! Но нельзя же повторять это каждый раз!

— К счастью, тогда тебе пришла в голову удачная мысль раздать паломникам сухие лепешки с медом, что несколько смягчило их возмущение, — с притворно смиренным видом вставил Радость Учения.

— Мне остается сейчас лишь одно: пожелать вам всем доброй ночи! — утомленно сказал первый помощник настоятеля, поскольку дальнейшие речи были бессмысленны.

Толпа монахов мало-помалу рассеялась, слона Синг-Синга отвели к его собратьям.

Кинжал Закона чувствовал себя полностью опустошенным и обессилевшим, ему хотелось поскорее добраться до своей кельи и просто рухнуть на постель. Впереди его ждал тяжелый день. Однако сон оказался недолгим: всю ночь ему грезились картины — одна страшнее другой, — вызванные пришедшим на ум уже в постели воспоминанием о некой брошенной фразе. На рассвете он с бьющимся от волнения сердцем вооружился небольшим бронзовым молотком и резцом, каким пользуются при работе по камню, и проследовал к ступе — реликварию Канишки.

Величественный памятник сиял в розоватых лучах восходящего солнца, оттененный двойным рядом темных вековых кипарисов, ведущих к главному сокровищу монастыря Единственной Дхармы. Именно здесь, по старинным плиткам вымощенной аллеи, раз в пять лет проходила торжественная процессия, которую возглавлял священный белый слон. В такие моменты поверх плиток расстилали еще и дорогие ковры в знак благоговения перед драгоценной реликвией. Чтобы подняться к углублению, где была замурована золотая шкатулка-реликварий в форме пирамиды, требовалось пройти по внутренней лестнице до самой верхней, восьмой платформы огромного святилища, а затем, преодолевая приступы головокружения, вскарабкаться по шаткой бамбуковой лесенке по крутому откосу кирпичной стены, покрытому лепными цветами лотоса.

Взобравшись на вершину ступы, первый помощник настоятеля едва дышал, но не смог удержаться от соблазна взглянуть вниз, на широкое основание сооружения, раскинувшееся вокруг, словно края невероятной юбки. С вершины ступы открывался вид на вымощенную плиткой площадку и дорожку для процессий, на окружающие строения и деревья. Вдали можно было различить стены, ограждавшие монастырь Единственной Дхармы, — они вовсе не выглядели такими высокими и неприступными, как с земли. А дальше простирался великолепный горный пейзаж, озаренный золотистым утренним солнцем.

Кинжал Закона отвернулся и сосредоточился на деле, ради которого совершил восхождение. С помощью бронзового молотка и резца он разбил тонкую глиняную перегородку, скрывавшую нишу реликвария. Материал стены под слоем глины оставался сырым и рыхлым, как будто его уложили здесь совсем недавно. Убрав непросохший цемент, он увидел саму священную нишу.

Предчувствие не обмануло его. Небольшая пирамида из чистого золота, украшенная накладками из слоновой кости в виде баранов, обращенных головами навстречу друг другу, шедевр ювелирной работы эпохи Кушанской династии, оказалась раскрытой.

Золотая шкатулка пустовала.

Кинжал Закона не мог бы теперь сказать со всей определенностью, были ли Глаза Будды всего лишь легендой или их унесли с вершины главного святилища Индии совсем недавно. Тайны множились, и решения очередной загадки не существовало. Словно во сне, Кинжал Закона неспешно спустился с большой ступы.

Что же теперь делать? Объявить новость братьям означало посеять полное смятение и окончательно разрушить налаженную за десятилетия упорядоченность внутренней жизни обители. Возложить ответственность на Буддхабадру, который, должно быть, унес Глаза Будды в Страну Снегов? Допустим, святыню забрал кто-то другой…

Есть только один выход: найти святыню и вернуть в монастырь.

Но где ее искать?

Нужно вернуться в Самье! Все рассказать ламе Рамае сГампо… Выслушав скорбную весть, он не сможет молчать и дальше.

Бедный Кинжал Закона, столь озабоченный благом всей общины, и вообразить не мог, что всего несколько мгновений спустя созревшие у него планы будут разрушены.

В монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне царила невероятная суматоха.

Повсюду пахло воском и ароматическими травами.

Послушники с рисовыми метлами и тряпками в руках уже навели идеальный порядок в помещениях: кедровые полы сияли так, словно были покрыты лаком, на скамьях в молитвенных залах лежали новые маленькие подушечки из пламенно-алого шелка.

Впервые императрица лично прибывает в обитель, чтобы встретиться с настоятелем Безупречной Пустотой.

Восемь дней назад она прислала ему короткое послание, сообщив о своем решении нанести визит в благодарность за то, что он посетил ее годом ранее. Узнав об этом, настоятель тотчас отдал распоряжение навести в обители блеск и развесить лучшие знамена; их немедленно извлекли из стоявших в библиотеке тяжелых сундуков и бросились укреплять на стенах.

В честь императрицы повсюду расставили самые прекрасные статуи Будды и святых: Гуанъинь-Авалокитешвары — бодхисатвы Милосердия, Майтрейи — Будды Грядущего, Амиды — правителя Западного Рая. Перед этими шедеврами горели мириады свечей и ароматных палочек в бронзовых курильницах.

Безупречная Пустота припомнил предыдущую встречу с У-хоу. Тогда она сказала:

— Я не забыла о вас. Я непременно пришлю вам шелк, но чуть позже. Император поручил мне провести расследование путей распространения в стране незаконного шелка. Вокруг столько бесчестных людей! Они создали разветвленную сеть, но мы раскрыли ее, и теперь положение изменится!

— Я слышал об этом, ваше величество! — вежливо ответил настоятель.

Слова У-хоу напомнили ему о наивной идее Буддхабадры, высказанной во время встречи, провалившейся из-за отсутствия Безумного Облака: коконы шелкопряда могут послужить залогом безопасности и процветания монастыря Единственной Дхармы, который на подпольном производстве, устроенном в Индии, заработает много серебра. В обеспечение соглашения он предлагал доставить сандаловую шкатулку в форме сердца… но поскольку и встреча, и договоренность были сорваны, все эти разговоры почти забылись.

Безупречная Пустота предполагал, что на этот раз императрица привезет обещанный шелк. Для чего же еще она решилась приехать лично?

— Прошу меня великодушно простить, дорогой Учитель! Дело с незаконной торговлей обернулось неожиданными последствиями, и выжидать придется дольше, чем я рассчитывала. Ваш посланец, Первое Из Четырех Солнц Освещающих Мир, передал мне, что вы обеспокоены тем, как идут дела у церкви Большой Колесницы… Какие-то непредвиденные трудности? Надеюсь, за это время они были преодолены и вы обрели спокойствие духа?

— Ваше величество, увы, это не так! Меня по-прежнему гложет тревога. Я послал одного из самых одаренных монахов с особой миссией, от которой зависело наше спокойствие. Но этот молодой человек, предельно верный и острый умом, прекрасно владеющий боевыми искусствами, так и не вернулся из тибетского монастыря, куда я его направил. Не могу вообразить, что с ним сталось… — горестно вздохнул Безупречная Пустота.

— Возможно, ему пришлось пойти другой дорогой? В конце концов, в обширном мире столько разнообразных искушений и соблазнов, а ведь ему предстояло проделать немалый путь по Китаю и стране Бод.

— Не думаю, ваше величество! Этот молодой монах заслуживает полнейшего доверия!

— А если он встретил по дороге красивую женщину и влюбился? — улыбнулась вдруг У-хоу, искоса глядя на почтенного настоятеля.

— В таком случае его ожидает ледяной ад, и ничего больше! Пять Защит принял обет чистоты и безбрачия, поклялся всю жизнь принадлежать общине Познания Высших Благодеяний! Этот юноша обладает исключительными качествами. Я собирался сделать его своим личным помощником. Не могу представить себе, чтобы он пренебрег всем этим!

— А если да — вы бы простили его?

— Никогда! — отрезал Безупречная Пустота, в глазах его вспыхнуло возмущение, вызванное одним только предположением императрицы.

— Но ведь настоятель монастыря Большой Колесницы может освободить монаха от принесенных обетов? — мягко поинтересовалась она.

— Каждый должен следовать однажды избранному пути! Если человек стал буддийским монахом, этот выбор нельзя отбросить в сторону, как нечто незначительное!

— Жизнь бывает порой сложна и извилиста, я сама — очевидный тому пример. По своему рождению я должна была служить торговцу мебелью или мелкому чиновнику… но судьба повернулась так, что я стала императрицей!

— Я говорю лишь о тех, кто не следует указанию Веры, направляющей к Истине, ваше величество, — как можно более почтительно заметил настоятель из Лояна. — Вы всегда хранили преданность указующему Пути, а если бы Пять Защит решился поступить так, как вы описываете, он лишился бы надежды на достижение истинной цели и спасение! Такой поступок был бы тяжелейшим предательством!

Императрица Китая поняла, что продолжать разговор сейчас будет бессмысленно. Ей подумалось вдруг, что суровый настоятель способен как на худшие, так и на лучшие порывы духа.

— Учитель Безупречная Пустота, я только что потеряла свою малышку! — внезапно воскликнула У-хоу и разразилась потоком слез.

Ошарашенный учитель дхьяны несколько мгновений молча смотрел на прекрасное заплаканное лицо императрицы. Та сила страсти, с которой она рыдала, казалась невероятной, и это представило ее в глазах Безупречной Пустоты совершенно в другой ипостаси.

У-хоу сказала настоятелю чистую правду. Несколькими днями ранее повитуха, служившая в императорском дворце, необычайно толстая матрона, привыкшая всем говорить правду без обиняков, объявила императрице, у которой случились преждевременные роды:

— Ваше величество, ребенок мертв! Это была девочка!

Собрание медиков сухо постановило, что правительнице необходимо принять пилюли и употреблять мази, обычно рекомендуемые роженицам. Никто не сокрушался, ни у кого на лице не промелькнуло и тени сочувствия.

Всего лишь девочка, появившаяся на свет мертворожденной! Она не имела никакого значения с точки зрения престолонаследия. Для императрицы было бы неуместно проявить слабость в такой незначительной оказии.

Гао-цзун, чьи помыслы занимали лишь юные наложницы, едва достигшие брачного возраста, едва узнав пол ребенка, мгновенно потерял к нему интерес и не счел нужным высказать супруге ни слова сочувствия. Императрица страдала в одиночестве.

— Десять звезд не смогут затмить свет одной луны, ваше величество! — сказала У-хоу супругу несколько дней спустя, вновь появившись перед ним во всем блеске.

Эта поговорка произносилась обычно, чтобы подчеркнуть преимущество сына законной жены перед детьми наложниц. В данном случае она показалась уместной, чтобы образумить императора. Прежде чем прийти к нему, У-хоу провела немало времени, пытаясь придать себе цветущий вид, стянуть корсажем несколько раздавшееся за время беременности тело. Но все эти усилия оказались бесполезны: император смотрел только на новых наложниц, почти девочек, и не подал вида, что услышал слова супруги.

Теперь, в монастыре, она отметила про себя, что Безупречная Пустота не относится к числу тех, кто готов прощать ошибки прошлого, и это окончательно расстроило ее. Все происходящее представлялось ей чудовищной жестокостью и несправедливостью, поэтому слезы сами так и брызнули из глаз, лишь только в них появилась нужда. Через несколько минут она постаралась сдержать их и вновь придать лицу ставшее столь привычным выражение: неумолимая и всемогущая повелительница империи Тан.

— Императрица Китая просит прощения за столь досадное нарушение приличий. Путешествие на корабле от Чанъани по водам Великого канала в ветреную погоду, должно быть, стало причиной усталости! — произнесла она с достоинством.

— Мы приготовили для вас покои, достойные императорской особы. Там ночевал только император Тай-цзун во время двух своих визитов, ваше величество, — подчеркнуто официальным тоном отозвался Безупречная Пустота.

Покои, о которых шла речь, на поверку оказались немногим больше обычной монашеской кельи. Они располагались на втором этаже главной пагоды обители, так что оттуда можно было наблюдать за процессиями, не покидая постели. На протяжении двух дней У-хоу восстанавливала силы и смотрела, как монахи и монахини проходили мимо ее окна на службы, а затем и сама присоединилась к ним, — как и положено, натощак, — с наслаждением вступая вновь, как в юности, в густые облака благовоний, поднимавшиеся от курильниц, установленных перед священными статуями.

Впервые за долгое время она вновь чувствовала себя защищенной.

Ей было так хорошо вдали от двора! Она почти мечтала о тех временах, когда стала послушницей после смерти Тай-цзуна. А затем, увы, пришлось покинуть эту тихую пристань, уйти из-под сурового покровительства Безупречной Пустоты.

Гао-цзун не потерпел бы долгого отсутствия законной супруги в Чанъане. На борту корабля во время возвращения по судоходному каналу — на строительстве этого водного пути погибли десятки тысяч захваченных на войне пленников — она размышляла о сказанном ей великим учителем дхьяны во время их прощальной встречи в монастыре.

— Ваше величество, Махаяна целиком и полностью зависит сейчас от вашей поддержки. Можем ли мы рассчитывать на вас? — напрямик спросил настоятель.

— Моя вера неколебима. Без нее я — ничто! — решительно ответила императрица.

— Церковь Большой Колесницы будет хорошей опорой для империи, глава которой исповедует ее веру, как это делает ваше величество…

У-хоу привычно пообещала:

— Я позабочусь, чтобы вам доставили шелк, необходимый для изготовления знамен, не позже конца этого лунного года! Если бы не злосчастное стечение обстоятельств, я бы уже привезла его!

— Есть вещи куда более важные! — тихо произнес Безупречная Пустота, и У-хоу заметила, что он взволнован.

— Какие же?

— Ваше величество, эта страна нуждается в императоре с вашим характером — в обладающем твердой рукой правителе, который сделал бы буддизм официальным учением Срединной империи.

В тот момент У-хоу была так поражена, что в ответ лишь забормотала пустые, ничего не стоящие формальности. Однако теперь, сидя на просторной палубе большого императорского корабля, приводимого в движение взмахами нескольких рядов весел под ритм барабана, императрица обстоятельно обдумала значение и цель сказанного настоятелем в Лояне. В ней видели главу и покровительницу Церкви Большой Колесницы. Значит, дело не только в том, чтобы до бесконечности раздавать богатые дары? Лоянский настоятель мыслит шире, его интересует политика.

Восхождение на вершину, прежде ей недоступное, — вот что он предложил. Тайный союз, величайшее объединение Трона и Алтаря — заветную и недостижимую мечту многих сильных правителей. Разве это не доказательство того, что Блаженный продолжает покровительствовать ей и озарять Божественным Светом ее путь? И разве не было с ее стороны ошибкой сомневаться в его благосклонности? Слова Безупречной Пустоты служили залогом большого успеха и ободряли ее на дальнейшие дела. А ведь толчком к сближению стала смерть маленькой девочки…

С полуприкрытыми глазами, обновленная и посвежевшая, императрица сидела в резном кресле, закрепленном на задней палубе корабля, задумчиво глядя на проплывающие мимо рисовые поля. Она уже воображала себя истинным императором Китая, правителем Срединной империи!

Женщина — император Китая!

Возвращаясь в Чанъань, У-хоу чувствовала, что вновь обрела, казалось бы, полностью утраченные бодрость и уверенность в своем предназначении.

Одно ее печалило: Пять Защит и Умара, оставшиеся в Павильоне Наслаждений, не могли пока рассчитывать на снисхождение со стороны Безупречной Пустоты. Императрица не стала скрывать от них правду, передав слова настоятеля в том виде, как они прозвучали.

— Твой бывший наставник не относится к числу тех, кто легко прощает… Я не стала говорить ему, что ты находишься теперь на моей службе. Он сам упомянул о твоей особой, секретной миссии. Но он и на мгновение не допускает, что ты мог влюбиться. Когда я высказала самое общее предположение такого рода, он просто взорвался от возмущения!

— Так я и думала! — вздохнула Умара. — Главы церквей не склонны к прощению, если речь идет об их прежних союзниках и помощниках! Могу вообразить, что сказал бы отец, если бы такое случилось с дьяконом…

— Но буддисты исполнены сострадания и исповедуют ненасилие! Почему же Безупречная Пустота отказывает мне в прощении? Я ведь не отрекся от веры! — воскликнул Пять Защит, который не мог смириться с известием и выглядел сейчас совершенно подавленным.

— Мне бы не хотелось ввергать тебя в отчаяние. Мы обязательно поищем средство смягчить твоего настоятеля, — ласково сказала У-хоу, желая утешить нового приближенного.

— Я не вижу, как это можно сделать! Он столь суров и непреклонен… В Лояне послушники не осмеливались даже взглянуть ему в лицо, так его все боялись, — горестно вздохнул юноша.

— Полагаю, я окажу ему некоторые услуги, так что он не сможет отказать в моей просьбе, когда наступит подходящее время! — загадочно улыбнулась императрица.

Юноша только горько покачал головой.

— Я пообещала ему преподнести в дар шелк для изготовления роскошных ритуальных знамен, достойных такого великолепного монастыря, потому что старые выцвели и смотрятся недолжным образом. Нехватка шелка на местном рынке мешает Безупречной Пустоте самому приобрести необходимую ткань. Но я и сама пока не могу ее достать. Однако предпринимаю усилия!

— Разве в Китае мало шелка? — удивилась Умара.

— В странах Запада спрос постоянно растет. Там его можно продать намного дороже, чем в Китае. А шелкопряды — хрупкие и уязвимые маленькие создания. Еще не успев созреть и сформировать кокон, гусеницы зачастую иссыхают и погибают.

— И эта болезнь неизлечима?! — ахнула несторианка.

— Министерство шелка пыталось справиться со стремительно распространяющимся мором, но без особого успеха. Еще и новое бедствие — кое-кто из буддистов уверяет, что бабочки превращаются потом в людей, а потому нельзя жертвовать личинками в момент образования кокона и бросать их в кипяток! Те, кто верит в это, отказываются заниматься шелководством, — ответила императрица.

— Об этом я никогда не думал! Ведь и вправду: душа должна пройти все стадии, чтобы совершить реинкарнацию, и в этом смысле шелкопряда ждет незавидная участь… — растерянно пробормотал Пять Защит. — Но неужели на императорских складах нет столько шелка, чтобы хватило на знамена одного монастыря?

— Небольшое количество рулонов хранится в Храме Бесконечной Нити в качестве особого государственного запаса — его можно использовать только в самом крайнем случае, например если не хватит серебра, чтобы расплатиться с солдатами и военачальниками во время войны. А все прочие императорские шелковые дворы почти прекратили работу! — объяснила У-хоу.

— Но неужели нет возможности взять совсем немного шелка в хранилище Храма Бесконечной Нити? — удивилась молодая несторианка.

— Ключ от этого хранилища ночью находится под охраной трехсот вооруженных стражников, в личных покоях императора. А днем Гао-цзун всегда носит его при себе, во внутреннем кармане пояса… Я, конечно, императрица Китая, но император — он!

— Но ведь когда-нибудь и вы сможете стать императором! — безмятежно заявила Умара.

— Что ты сказала? — с изумлением посмотрел на свою подругу Пять Защит.

— А что такого? В Дуньхуане все утверждают, что именно вы, выше величество, управляете Срединной империей…

— Не следует верить всему, что слышишь! — сказала У-хоу, но на губах ее промелькнула довольная усмешка.

— А что, больше в Чанъане нигде нельзя раздобыть тот, нелегальный, шелк? — спросил Пять Защит.

— К сожалению, больше ни куска!

— Все пути поставки перекрыты? — В голосе молодой несторианки внезапно послышалось некоторое напряжение.

— В прошлом месяце я прекратила расследование в отношении тайной сети торговцев нелегальным шелком по той простой причине, что вся контрабанда исчезла. Больше на черном рынке шелк не появляется, — сказала У-хоу. Казалось, она этим сильно огорчена.

Молодые люди удивленно смотрели на У-хоу, теперь такую растерянную и несчастную, — и даже собака Лапика, почувствовав перемену в настроении людей, поднялась, прижалась к ногам императрицы и попыталась лизнуть ее, обслюнявив края шелковой одежды, окаймленной золотом и серебром.

— Мы должны помочь ей! Взгляни, как она расстроена! — прошептала на ухо возлюбленному Умара, в глазах которой стояли слезы.

Но могут ли они передать императрице то, что узнали от Луча Света? Имеют ли право делиться чужими секретами? Пять Защит пристально вглядывался в лицо Умары, которая ждала его решения.

— Ваше величество, возможно, мне известна одна подробность, которая поможет разрешить эти затруднения… — произнес наконец ученик Безупречной Пустоты.

— Слушаю тебя.

Тон императрицы Китая был весьма угрюм, и лицо ее не покинула внезапно сгустившаяся тень.

— Прежде чем мы прибыли сюда, за пределами Великой стены, мы встретили на дороге симпатичную молодую пару. Девушка была китаянкой, ее звали Нефритовая Луна. А юноша назвался кучанцем по имени Луч Света.

— Нефритовая Луна? Красивое имя, и встречается довольно редко! — оживилась императрица.

— Эти двое… они были такие милые… Луч Света сказал нам, что хорошо разбирается в шелководстве; община манихеев Турфана, по его словам, занимается производством шелковой нити в интересах Церкви Света! Что касается Нефритовой Луны, она прежде работала в Храме Бесконечной Нити, — признался Пять Защит.

— Не понимаю, чем это может помочь! Турфан лежит на краю света. Кроме того, сама мысль, что императрица Китая обращается к иноземцам, желая наладить изготовление шелка в собственном государстве, представляется мне нелепой. — На лице У-хоу появилась горькая усмешка.

Однако про себя она отметила, что прекрасная наивная парочка совершенно добровольно поделилась с ней теми секретами, которые с таким трудом пришлось вытаскивать из предателя Морской Иглы.

— Ваше величество, но если никто не узнает? Мы могли бы, если только позволите, сыграть роль посредников! — радостно предложила Умара.

Императрица с интересом посмотрела на девушку и молодого монаха, таких отважных, влюбленных, и невольно задумалась: осознают ли они, в каком трудном положении оказались, какому риску готовы подвергнуть свою жизнь?

— Я согласен с Умарой, ваше величество. Если вы примете такое решение, мы без промедления отправимся в путь. Достаточно добраться до Турфана и договориться с тем молодым манихеем, который занимается изготовлением нити. Пользуясь вашим покровительством, я сумею убедить Совершенного Наставника Церкви Света в пользе сотрудничества. Насколько я слышал, этот человек, его зовут Море Покоя, ищет пути продвинуть свое учение в столицу Срединной империи. В обмен на ваше обещание хоть немного продвинуть осуществление этой мечты он, несомненно, пойдет на сделку, — убежденно сказал юноша.

— Уже долгие годы Главная канцелярия предлагает смягчить отношение к манихеям на землях Китая… однако конфуцианцы постоянно препятствуют всем попыткам прийти к определенному решению, — задумчиво произнесла императрица.

— Мы могли бы обещать главе манихеев, что это будет сделано! — воскликнул Пять Защит. — Ведь это только дело времени?

— Но разве сможет он доверять обещаниям какой-то женщины, пусть даже императрицы?

— Ваше имя известно далеко за пределами Великой стены, ваше величество! — воскликнул Пять Защит. — Все знают, что вам многое по силам!

— Переговоры такого рода не ведутся на расстоянии… А я не могу покидать свои покои во дворце. Кто будет договариваться с Лучом Света и Морем Покоя? Кто все устроит? Как готовый товар попадет в Чанъань? — с сомнением спрашивала императрица.

— Я думаю, наш друг — тибетский странствующий монах — согласится пойти в Турфан и начать все это предприятие! — сказал Пять Защит, обернувшись к ма-ни-па, молча внимавшему разговору.

— Я дал клятву сопровождать Небесных Близнецов в Лоян… Мне бы не хотелось, чтобы Будда истолковал мой поход в Турфан как нарушение обета… — растерянно пробормотал тот, несколько смущенный всеобщим вниманием к своей персоне.

— Ты бы сослужил нам большую службу, если бы согласился. Думаю, Будда только похвалит за это! Наше возвращение в Лоян откладывается, мы не поедем туда, пока ты не вернешься, поэтому и обет ты не нарушишь, — заверил его Пять Защит, который отдавал себе отчет в том, что твердость Безупречной Пустоты не оставляла ему шанса прямо сейчас явиться в монастырь.

В ответ широкая улыбка озарила лицо ма-ни-па.

— Когда мне следует отправляться в путь? Ом! — Он вскочил, полный сил, и, вспомнив старые свои привычки, сделал рискованное сальто.

— Если я правильно понимаю, ма-ни-па берется передать мое предложение настоятелю Церкви Света в Турфане? — уточнила У-хоу, вздрогнувшая при неожиданном кульбите тибетского монаха.

— Ну конечно, ваше величество! — воскликнула Умара.

— Ваше величество, даю слово исполнить все, что нужно! Ом! Мани падме хум!

— Ма-ни-па завтра направится в Турфан, и менее чем через полгода, ваше величество, не сомневаюсь, вы сможете преподнести Безупречной Пустоте обещанный шелк! — уверенно сказал Пять Защит.

— Я доверяю Лучу Света. Он сумеет убедить Море Покоя, — добавила молодая несторианка.

Тем же вечером, оставшись наедине с возлюбленным, Умара почувствовала, как терзают ее душу сомнения, уже давно не дававшие ей покоя. Она должна была поделиться с любимым страшным секретом, тщательно оберегаемым ею со времен их ухода из Дуньхуана.

Она мягко высвободилась из его объятий и села на постели.

— Я должна рассказать тебе об одном жестоком зрелище, свидетелем которого я случайно стала, — произнесла она взволнованно.

На лице Умары читался страх; воспоминания о пережитом ужасе не померкли, хотя прошло уже немало времени. Стоило ей закрыть глаза, она снова видела перед собой зал полуразрушенной пагоды и Безумное Облако, зверски убивающего Буддхабадру. Образ его истерзанного трупа вставал перед ней вновь и вновь, во всех подробностях.

— Что тебя так тревожит? Говори! Расскажи все по порядку! — Пять Защит нежно взял руки девушки в свои.

— Я видела, как один человек растерзал другого. Прямо у меня на глазах. Так ужасно… — произнесла она, с трудом сдерживая рыдания.

— Где и когда это произошло, дорогая моя?

— Это случилось в заброшенной пагоде, незадолго до нашей первой встречи. Там, возле Дуньхуана. Этот человек, он самое настоящее страшилище… он просто растоптал другого и вырвал у него сердце, словно тот был не живым существом, а тряпичной куклой!

Тщательно подбирая слова, она попыталась описать возлюбленному все, чему стала свидетелем, но быстро выяснилось, что в ее безгреховном лексиконе не находится нужных слов, чтобы выразить пережитое.

— Ты правильно сделала, что обо всем мне сейчас рассказала. Теперь ты освободилась от кошмара, и эта жестокая картина больше не будет преследовать тебя, Умара! Это дурное воспоминание потускнеет в твоей памяти, я уверен. Злодейства встречаются в нашем мире не так уж редко, но нам дан дар забывать о них, чтобы жить дальше! — Пять Защит старался говорить спокойно и убедительно, чтобы любимая скорее утешилась.

— Трудно забыть такое! Но я не сказала самое важное! Я запомнила имя жертвы. Это Буддхабадра, настоятель из монастыря Кинжала Закона.

— И ты ему не рассказала?! — потрясенно вскричал Пять Защит.

— Если бы ты только знал, как я теперь сожалею! Я собиралась, но меня пугала сама мысль о том, как я буду описывать ужасную сцену. Когда он в первый раз назвал имя своего настоятеля, я чуть в обморок не упала. В момент нашего расставания я уже почти решилась, но мне вдруг показалось таким бессердечным рассказывать это, когда ма-ни-па только что дал ему надежду… — Умара была в полном отчаянии.

— Я понимаю. Такой груз тяжело нести.

— Вспоминая несчастного Кинжала Закона, который все еще продолжает поиски, понятия не имея о смерти Буддхабадры, я понимаю, как скверно поступила! — И она вновь расплакалась, горше прежнего.

— Не плачь! Кинжал Закона прекратит поиски, когда поймет, что они тщетны, что его наставника больше нет на свете, и тогда вернется в Пешавар. Если когда-нибудь потом нам представится случай объясниться, я думаю, он все поймет, он славный человек! — Пять Защит ломал голову, как еще утешить возлюбленную, а потому, поразмыслив, добавил: — Раз ты знаешь имя жертвы, полагаю, мы сможем выяснить и то, как зовут его убийцу! Он не избежит наказания за свое преступление!

Умара буквально затряслась от страха.

Обвинить негодяя в лицо было бы выше ее сил, она и помыслить не могла о том, чтобы увидеть снова это чудовище, превратившееся для нее в воплощение зла и насилия. Внезапно память ее прояснилась, она снова услышала его имя, произнесенное несчастным Буддхабадрой, которое не раз произносил в ее присутствии и ма-ни-па:

— Безумное Облако! Это был Безумное Облако! Я желаю только одного: чтобы мы никогда не встретили на своем пути этого человека, если только его вообще можно отнести к числу людей…

— Дорогая моя, ты вся дрожишь, успокойся! Уверен, мы справимся с ним, если встретим!

— Но Буддхабадре не удалось уцелеть при встрече с Безумным Облаком, он попал в ловушку и не сумел оттуда выбраться. После смерти своего спутника Безумное Облако рухнул на пол и мгновенно уснул, это было так странно… Но благодаря его глубокому сну я смогла сбежать с… — она резко осеклась.

— Что ты хотела сказать, Умара? У тебя есть еще какая-то тайна? — Пять Защит с удивлением взглянул на возлюбленную.

— Нет-нет, — торопливо пробормотала она, — ничего больше! Я просто оговорилась. Хотела сказать «из»! Из окна той пагоды.

— Умара, знай, ты всегда можешь рассказывать мне обо всем! Между нами не должно быть секретов!

— Полагаю, теперь твоя очередь, — прошептала она. — Открой мне, какое секретное задание ты выполнял.

Пять Защит встал и через мгновение вернулся с длинным футляром, за которым ездил в Тибет. На протяжении всего путешествия, с момента отъезда из Самье, он никому не показывал его, охраняя это сокровище так же бережно, как и Небесных Близнецов.

— Вот, любовь моя. Открой! Я поклялся моему учителю Безупречной Пустоте хранить полное молчание относительно этого предмета. Но я решился показать его тебе.

Тонкие пальцы девушки бережно открыли деревянную крышку футляра, и в следующее мгновение молодая несторианка увидела «Сутру последовательности чистой пустоты». Она осторожно сняла с драгоценного свитка алый шелковый покров, а потом медленно размотала его начальную часть на кровати.

Заглавие представляло собой соединение поэзии и философско-мистических образов: изящный шрифт, выполненный умелой рукой, поражал совершенством; среди посвящений, колофонов и аннотаций оставалось достаточно места для толкований основного текста. Как часто бывает, читатели самых прославленных сутр оставляют на полях свои замечания, так что знатоки священных рукописей со временем могут обнаружить в одном документе множество почерков и типов письма помимо того, который принадлежал первому писцу.

— Название проповеди написано более крупно, чем посвящения. Если моя маленькая несторианка сумеет отыскать его, она заслужит нежный поцелуй своего возлюбленного буддиста! — игриво сказал Пять Защит, стремившийся развеселить девушку и прогнать ее тягостные воспоминания.

Прекрасное знание китайского языка и привычка к чтению позволили Умаре без труда разобрать название сутры.

— «Последовательность чистой пустоты», созданная достопочтенным учителем дхьяны по имени Безупречная Пустота, — прочитала она вслух.

— Прекрасно, Умара! На титульной странице есть еще и другие надписи на китайском, они в беспорядке разбросаны и дальше, по всему тексту, и там повторяются название сочинения, имя автора и основные посвящения.

— Тут есть и другой текст, судя по всему, он написан по-тибетски, — предположила девушка, показывая на непонятные для нее строки.

— Я тоже не могу это прочитать, — сказал Пять Защит.

— Мой отец никогда не учил меня этому языку! Как жаль! Мне бы очень хотелось узнать, что сказано в этих трех строках, — задумчиво произнесла Умара.

— «Последовательность чистой пустоты», созданная достопочтенным учителем дхьяны по имени Безупречная Пустота… — повторил юноша и пояснил: — Это собрание философских знаний, которое мой бывший наставник составлял более десяти лет. Труд всей его жизни, почти полностью посвященный медитации и составленный на основе древнейших святых сутр. Мой учитель хотел заменить этим сочинением прославленную «Сутру лотоса благого закона».

Упомянутая реликвия считалась самым древним, знаменитым и почитаемым сочинением Махаяны, которое все послушники учили наизусть, месяц за месяцем вызубривая тысячи строк духовного трактата.

— Какое же честолюбие у твоего учителя, если он хочет сравниться с Благим Законом! — воскликнула Умара, прекрасно знавшая, что значит «Сутра лотоса» для Махаяны.

— Безупречная Пустота оставил эту копию своего сочинения в Самье, самом древнем монастыре страны Бод.

— И ты преодолел тысячи трудностей на пути, рисковал собственной жизнью лишь ради копии?

— Он объяснил мне, что оригинал надежно спрятан, чтобы не попасть в руки опасных людей, и не будет извлечен на свет, поэтому необходимо вернуть эту копию.

— Ты хочешь сказать, что оригинальная рукопись «Сутры последовательности чистой пустоты» спрятана не у самого автора?

— Нет! Безупречная Пустота говорил, она укрыта в пещере среди других книг, в одной из скал в окрестностях Дуньхуана.

Молодая несторианка едва сдержала возглас изумления.

— Пять Защит, я думаю, что мне известно, где находится оригинальная рукопись Безупречной Пустоты! Я теперь совершенно уверена, что сама держала ее в руках, она очень похожа на эту копию! — Умару взволновала и привела в восторг эта мысль. — Тайное хранилище книг монастыря Спасения и Сострадания спрятано в пещере, а снаружи вход заделан так, чтобы даже с небольшого расстояния казаться цельной скалой. Перед пещерой есть небольшой каменный выступ, нечто вроде террасы. Мы с другом стояли на нем, а потом забрались внутрь.

— Вот зачем ты поднималась в горы!

— Мы случайно наткнулись на этот тайник, когда гуляли с Пыльной Мглой, тогда я впервые сбежала из отцовского сада. В скале оказалась пустота. Когда мы проковыряли дыру в глиняной стенке, закрывающей вход, увидели внутри драгоценные свитки.

— Просто невероятно! Такое поразительное совпадение!

— Я очень хорошо запомнила тот экземпляр сутры твоего учителя; футляр, в котором она хранится, тоже был отделан изнутри красным шелком! Мы часто прогуливались неподалеку от того тайника и поклялись друг другу хранить наше открытие в тайне, словно мы — самые настоящие заговорщики, кому известно тайное местонахождение драгоценного клада. Но я нашла там и совсем иную драгоценность: тебя!

Толстый столб белого дыма вывел Безумное Облако к жалкой лачуге посреди пустоши. Он решил попроситься у ее обитателей на ночлег. Он был так голоден, что ему казалось, желудок отделился от тела и плывет сам по себе, в виде туманного сгустка. А там, впереди, где дым, должны отыскаться кров и еда…

Наконец он увидел простой костер поблизости от хижины. За огнем присматривал старик, переживавший, вероятно, не лучшие времена, так как помешивал на огне — это ощущалось издалека по густому запаху — всего лишь какое-то травянистое варево. Поблизости, у стены сарая, высилась куча заготовленного на зиму сена. Больше с этой стороны ничего было не разглядеть, однако двор оказался огорожен высокой глинобитной стеной, и Безумное Облако загорелся мыслью посмотреть, что там, за ней.

Погруженный в свои хлопоты крестьянин не заметил появления тантриста, и тот без помех обошел хозяйственные строения, миновал небольшую засеянную ячменем делянку и, подтянувшись, заглянул через стену. Зрелище так поразило Безумное Облако, что он свалился обратно и ущипнул себя за руку — убедиться, что не спит. На жалком сельском подворье стоял огромный слон, склонивший голову перед мальчиком, принесшим ему большую корзину сена. Гигантское животное заняло почти все пространство двора.

Мало того: слон был белым!

Трудно вообразить нечто более несуразное, чем присутствие на высокогорном полупустынном плато к юго-западу от Китая священного слона. Безумное Облако подумал, что стал жертвой очередной галлюцинации, а потому еще раз ущипнул себя покрепче, а затем и хлестнул пару раз по щекам.

Снова заглянул во двор: видение не исчезло.

Не оставалось сомнений — животное, мирно поедавшее сено на крестьянском дворе и качавшее головой, было священным белым слоном, словно свалившимся с неба. Прямо перед его ногами — толстыми и высокими, как стволы деревьев, — крестьяне поставили круглую плетеную кормушку, заполнив ее сеном и порезанными на куски плодами.

Безумное Облако, у которого живот подводило от голода, еле дождался, пока мальчик ушел, и перемахнул во двор. Он осторожно приблизился к кормушке и взял спелый фрукт. Толстокожий гигант покосился на него, оставаясь совершенно спокойным. И тут в воспаленный мозг тантриста ворвалось озарение: это ведь белый слон, брошенный Буддхабадрой!

Безумное Облако ясно вспомнил разговор со своей жертвой в полуразрушенной пагоде на окраине Дуньхуана; вспомнил, как заявил настоятелю монастыря, что белый слон не погиб и однажды он, Безумное Облако, встретит его на своем пути. Зачем-то ему тогда было нужно это сказать… никак не вспомнить зачем, но, выходит, он оказался прав! Не иначе как он заблуждался, полагая, что врет напропалую, тогда как высшие силы говорили его ртом!

Как же он не понял сразу?

Да, это нельзя было назвать случайной встречей!

Для Безумного Облака все происходящее представилось естественным и закономерным проявлением законов тантры. Жадно поедая сочные куски, извлеченные из кормушки слона, он быстро прикидывал в уме, какие преимущества дает ему обладание этим животным.

Имея в своем распоряжении белого слона, он сможет быстро продвигаться вперед, избавившись от необходимости зарабатывать на пропитание, демонстрируя рыночным зевакам свою поразительную способность переносить боль. Путешествие в сопровождении белого слона будет свидетельствовать о его сверхъестественных способностях и особом духовном статусе. Он сможет привлечь к тантризму множество новых адептов, заразив их своим пылом и указав путь спасения.

И тогда обязательно произойдет еще одно чудо: священный слон рано или поздно приведет его к заветной шкатулке в форме сердца — той самой шкатулке с реликвиями, которая служит символом Малой Колесницы и тибетского ламаизма. Значит, недалек тот день, когда он сможет объединить три основных течения буддизма. Его мечта осуществится…

Все это представилось тантристу логичным и последовательным рассуждением.

Забрав с собой слона, принадлежавшего монастырю Единственной Дхармы, он придаст высший смысл своему путешествию!

Когда он приблизился к гигантскому животному, чтобы рассмотреть получше, во дворе вновь появился грязный крестьянский мальчик. Безумное Облако отступил в сторону, чтобы тело слона скрыло его от взгляда ребенка.

Мальчик плеснул воды в кормушку животного, перемешал смесь, и потревоженный слон отступил в сторону. Увидев Безумное Облако, ребенок опрометью бросился в дом, и несколько мгновений спустя оттуда выбежал взрослый крестьянин со здоровенным ножом в руке.

— Мой друг! Мой друг! Мой хороший! Мой дорогой слон! — радостно бормотал Безумное Облако на скверном китайском, поглаживая кожу животного.

— Не подходи к нему! Ты здесь чужой! Ты не имеешь никакого отношения к этому слону! — выкрикнул крестьянин.

— Это мой слон, — попытался заявить свои притязания тантрист.

— Он воровал нашу еду! — воскликнул мальчик, исполненный гнева.

— Я был голоден! И съел всего три кусочка…

Безумное Облако отметил про себя, что крестьянин довольно высок ростом. Следом за мужем из дома вышла крупная женщина, вооруженная вилами, решительно направленными в сторону пришельца. Увидев столь враждебный прием, Безумное Облако понял, что у него нет другого выбора, кроме как быстро покинуть двор.

Через некоторое время ему удалось найти укрытие на небольшом холме по другую сторону протекавшего рядом ручья. Там, раздосадованный своей неудачей, он проглотил очередную черную пастилку, чтобы успокоиться, а потом издалека стал наблюдать за священным слоном, обдумывая, как бы к нему подобраться.

Ему давно не доводилось как следует выспаться, поэтому даже острое чувство голода не помешало уснуть. Когда он снова открыл глаза, оказалось, что судьба к нему удивительно благосклонна: большой сарай и запасы сена были объяты пламенем. Старик метался в отчаянии, тщетно пытаясь сбить огонь. Рядом с ним, окаменев от ужаса и опустив руки, стояли крестьянин, его жена и сын, наблюдая, как безжалостный пожар уничтожает запасы корма для скота, приготовленные на зиму. Огонь охватил очередную кипу и факелом взметнулся ввысь.

Безумное Облако поспешил к пожарищу.

Увидев его, крестьяне на этот раз не двинулись с места и не выказали враждебности. А Безумное Облако уверенно и спокойно вошел внутрь пылающего сарая, словно это — самое обычное дело.

— Он же сгорит! — воскликнула женщина.

— Он одержим дьяволом! — отозвался ее муж.

А старик воскликнул:

— Не смейте дурно говорить об этом человеке. Он может оказаться воплощением бога Соль Ше, защитником урожая! Посмотрите, как он идет сквозь пламя! Он ступает по углям босыми ногами. В это невозможно поверить, но бог Ше по доброте своей может усмирить пожар! Молитесь, чтобы это был он!

Безумное Облако вышел наружу с копной сена, потом снова вошел в сарай и вернулся с новым ворохом. Потом он стал подцеплять вилами те части запасов, которые еще не загорелись, сгребая их к середине земляного пола, чтобы лишить огонь пищи. Вскоре пожар пошел на убыль, а крестьяне, открыв рты, смотрели на результат усилий тантриста.

Мысленно Безумное Облако возблагодарил судьбу за отливавшую серебром накидку, защитившую его от жара. Он приобрел ее на рынке в Лхасе у одного индийского купца, облаченного в длинные расшитые одежды. В Китае этот волокнистый минерал, асбест, называемый еще горным льном, ценили очень высоко, так как он предохранял от пламени. Его добывали на рудниках к северу от оазиса Хами. Ходили слухи, что это — шерсть особой белой крысы, обитающей в преддверии огненного ада. Это был дорогой товар. Из него делали плащи для солдат; экипированные таким образом, те могли штурмовать стены крепостей, даже когда на них выливали сверху котлы кипящего масла.

Когда Безумное Облако вышел из затихающего пламени, крестьяне бросились перед ним лицом в пыль, твердо решив, что к ним явилось божество в человеческом обличии.

— О милостивый Ше! Защити нас! — воскликнул старик, робко прикасаясь кончиками пальцев к краю мерцающего плаща.

— Я дам вам свое благословение, но взамен вы должны передать под мой присмотр священного слона! — Безумное Облако старался как можно правильнее произносить китайские слова, соблюдая все интонации.

— Но я рассчитывал продать его на рынке! Когда я его нашел, он бродил по горам, совсем больной, сильно замерз; а как он исхудал! Вообще чудо, что он выздоровел. Я столько потратил на его прокорм и лечение! Сегодня его цена равна десяти тысячам моих годовых урожаев! — заныл крестьянин, заламывая руки.

— Перестань ныть! — яростно зашептала женщина, подталкивая мужа локтем в бок. — Мой отец прав. Если это и не бог Соль Ше, то человек, обладающий выдающимися способностями, дарованными свыше, и неизвестно, добрыми или злыми силами! А у нас нет слюны дракона, которая защитила бы наш дом от его проклятия. Если не отдать ему этого слона, на нашу голову может обрушиться лавина несчастий!

— Моя дочь верно говорит! Не следует сердить божество! — поддержал ее старик.

С горьким вздохом крестьянин дал знак сыну, и тот побежал к слону, отвязал и подвел поближе.

— Я благословляю вас и ваш дом, да будет даровано вам десять тысяч лет доброго урожая! Бог Ше обещает вам это! — торжественно провозгласил Безумное Облако, прежде чем удалиться в сопровождении белого слона.

Возвращаясь на тропу, он опасался лишь одного: что в последний момент крестьянин передумает. Безумное Облако не позволял себе впасть в эйфорию, пока не закончился этот удивительный день, а крестьянский дом не остался далеко позади. Тогда, в наступающих сумерках, он решил, что все в порядке и его не будут преследовать.

Белый слон был настоящим подарком тантры!

Только в ранней юности, когда он был монахом Малой Колесницы в Варанаси, Безумное Облако видел этих священных животных. С ними обращались лучше, чем с людьми, погонщики трогательно ухаживали за ними, тщательно мыли и хорошо кормили. Но Безумному Облаку никогда в жизни не выпадал случай вплотную подойти к гиганту, толстая кожа которого сияла белизной. Если крестьянин сказал правду — а у него не было оснований врать, — спасение слона явилось настоящим чудом. Неужели это удивительное существо и правда не кто иной, как воплощение самого бога Ганеши?

Сын Шивы и Парвати,[48] Ганеша следовал указаниям матери и отказался войти в дом к отцу, которого не узнал. Последний, также не узнавший сына, разгневался и саблей отрубил мальчику голову. Увидев слезы Парвати, Шива раскаялся и послал прислуживавших ему демонов-карликов ганас найти новую голову для сына. Но единственным существом, которое им удалось в тот момент отыскать, был слон, так что Шива приложил его голову к телу сына, получившего после оживления имя Ганеша. С тех пор это симпатичное божество с головой слона, слишком жизнерадостное, чтобы стать аскетом, разъезжало верхом на гигантской крысе, подпоясывалось коброй, всегда носило с собой чашку для риса, топорик и охотничий рожок, а в целом представляло символическое воплощение чувственного единства Шивы и Парвати. В силу этого Ганеша был главным божеством индийского тантризма, которому поклонялся Безумное Облако.

Чудесное появление на его пути белого слона тантрист счел не только знамением Будды, но и даром Шивы, Парвати, а также Вишну и Кришны, то есть указанием на его особую миссию: объединить все религии на земле в одно учение.

Вот теперь дела его пойдут на лад!

И предчувствия не обманывали Безумное Облако: когда он вышел к китайской границе в сопровождении белого слона, это вызвало всеобщее изумление и фантастические слухи, ведь там никто еще не видел столь дивное животное.

Стоило Безумному Облаку вступить в деревню, как все ее население собиралось вокруг, разинув рты и взволнованно переговариваясь, словно и вправду им довелось лицезреть живое божество, снизошедшее, чтобы проверить, правильно ли соблюдают здесь обряды и хранят ли веру. Тантрист выходил вместе со слоном на главную площадь и спокойно ждал, когда старейшины начнут подносить ему пожертвования, а стоило ему в благословляющем жесте приподнять руку, все падали ниц, принимая это как дар небес. С белым слоном Безумное Облако стремительно обогащался. Карманы и сума тантриста были теперь туго набиты золотыми и серебряными таэлями, еды он припас в избытке, а странствие его из изнурительного перехода превратилось в приятную прогулку.

Он сделался для всех неким подобием живого бога, слухи о его прибытии опережали появление Безумного Облака, так что в следующих на пути поселениях его встречали все более многочисленные толпы.

Слон оставался невозмутимым даже среди самой буйной и неистовой толпы; он поглощал неимоверные массы продовольствия, а Безумное Облако ограничивался щепоткой еды да непременными черными пастилками, жизнь без которых стала бы невыносимой. Его переполняли надежды, впервые за долгое время он вновь уверовал в свое предназначение.

Но однажды тантрист с ужасом обнаружил, что прежняя одержимость возвращается!

Он шел по узкой и унылой тропе, не выпуская из рук поводьев слоновьей упряжи, как вдруг привычный кошмар накатил на него тяжелой волной.

«Идти туда, где не ходят другие! Идти туда, где не ходят другие! Идти туда, где не ходят другие!..» — поедавшие разум монотонные слова вновь бились в его голове, повторяясь снова и снова. По правде говоря, эта фраза никогда не переставала вгрызаться в его сознание, но сейчас обрушилась в полную силу. Он продолжал брести вперед, без определенной цели, как шел уже многие недели, с момента трагической сцены, завершившейся гибелью Буддхабадры. Он уже не отличал одно поселение от другого. Куда он идет?

И в этот момент до него донесся отдаленный гул большого города.

На этот раз звуки предвещали приближение Чанъаня, великой северной столицы, жители которой, по слухам, были так богаты, что ели на золотой посуде. Еще там жила особенная женщина, обладавшая поразительной судьбой и властью. Та самая императрица У-хоу, несмотря на все препятствия на ее пути, ставшая правительницей самой обширной и могущественной страны мира — Китая…

Он не раз слышал истории о том, как рядовая наложница стала императрицей, и это вызывало у Безумного Облака странное волнение, словно слухи эти имели какое-то непонятное отношение к нему самому. Он страстно хотел приблизиться к этой загадочной женщине, чья красота вошла в легенды и кого называли порой воплощением бодхисатвы Гуанъинь.

И вот наконец он приближался к своей мечте. Чанъань! Столица Срединной империи…

Кто-то утверждал, что У-хоу заботится о простых людях, защищая их от тирании знати. Кто-то повествовал о ее трудах по возведению новых пагод, где нищие могли рассчитывать на ежедневную миску горячего супа. Кто-то уверял, что именно она ввела меры по наказанию солдат, виновных в грабеже простых тружеников.

Однако были и те, кто говорил о ней совсем в другом тоне. Шептались о том, что ей служат наемные убийцы, что рядом с ней всегда находится гигант-монгол с отрезанным языком, способный удушить жертву пальцами одной руки. Ее называли узурпаторшей, не признающей ни веры, ни закона, использующей буддизм как прикрытие и предлог для нападок на конфуцианцев. Ее осуждали за то, что она наладила незаконную торговлю шелком за спиной больного супруга. Ей приписывали самых разнообразных любовников.

Ее называли «шелковой императрицей».

Но что правда, то правда: никто во всей стране не оставался к ней равнодушен.

Безумное Облако, для которого единство веры и эротических практик, священного экстаза и телесного наслаждения были естественным и непреложным правилом, не мог не восхищаться образом этой удивительной женщины! Она стала живым воплощением всего, чему поклонялся Безумное Облако с момента обращения в тантризм! Разве не должен он и ее привлечь к своему учению?

Идти туда, где не ходят другие!

В глубине сердца он таил надежду соблазнить грозную повелительницу Китая, шелковую императрицу! Размышления эти привели его в эйфорическое состояние. Безумное Облако позволил себе купить на рынке бханг — отвар индийской конопли на молоке яка, который он когда-то любил. Однако желудок, видимо, отвык, и тантристу стало нехорошо. Пришлось принять дополнительную черную пастилку. Соединение двух сильных средств привело его в иллюзорный мир, где тело легко отделилось от земли и полетело, словно облако.

Затуманенным взором тантрист взглянул на белого слона.

— Согласен ли ты, Ганеша, что мне нужно соблазнить императрицу? Я изменю свое имя на Белое Облако, чтобы мы с тобой больше соответствовали друг другу. Как думаешь? — бормотал он, нежно поглаживая морщинистую кожу животного.

Священный слон слегка качнул головой, словно в знак одобрения. Безумное Облако видел себя непобедимым и всемогущим, твердым как алмаз. Он был уверен в том, что вскоре достигнет своей цели — предстанет перед поразительной императрицей и увлечет ее к новой вере.

Слухи о том, что в городе появился святой человек в сопровождении редчайшего белого слона, возможно являющегося воплощением Ганеши, несомненно, достигнут ушей императрицы. Безумное Облако не сомневался, что его пригласят ко двору. Перед шелковой императрицей он предстанет полуобнаженным, с закрытыми глазами. Прежде чем открыть их, он выдержит долгую паузу, чтобы женщина почувствовала сразу: он пребывает в ином мире.

Едва только У-хоу услышит слова о Пути тантры, она сразу почувствует всю их мощь и величие. Тантрист не станет спешить или подталкивать ее, шелковая императрица сама придет к необходимости единения тела и духа. Он научит ее управлять энергией Кундалини, покажет основы йоги и объяснит, как испытать наслаждение от этих упражнений. И бесконечный глубочайший экстаз позволит ей осознать всю силу великой змеи, пронизывающей человеческое тело вдоль позвоночника и соединяющей его с верхними уровнями Вселенной. И тогда над головой этой женщины раскроется тысяча лепестков магического лотоса!

Благодаря пране, которую вольет Безумное Облако в тело У-хоу, она ощутит полет и высвободит собственную прану — жизненную силу, поднимающую человека к вершинам совершенства. Достигнув этого, можно испытать всеобъемлющее и всепоглощающее счастье, недоступное никаким другим духовным практикам.

Это высшее освобождение, и Безумное Облако научит ему шелковую императрицу! Он подарит ей несравненный восторг бытия!

Ом! Мани падме хум!

Мертвый оазис: вот каким стало место, где некогда встретились Умара и Пять Защит.

Ма-ни-па глазам своим не верил.

Не осталось ни одного торгового квартала, все дома сожжены и разрушены, дымок еще вился кое-где над развалинами. Угли оазиса источали жуткий, невыносимый запах гари.

Уничтоженный город, из которого бежали все, кому повезло уцелеть, казался безнадежно пустым. Трупы мужчин, женщин и детей усеяли улицы. Часть тел была разорвана — возможно, бродячими псами, — остатки стали добычей червей и мух. Внезапно мимо ма-ни-па промчался бесхозный конь, взбесившийся из-за запаха пожара, не нашедший свою конюшню и не знавший, куда бежать.

Картина всеобщего разрушения резко противоречила воспоминаниям странствующего монаха о пестром, ярком, полном жизни городе, где сходились все расы мира, куда стекались самые редкие товары со всех краев света, — городе, в котором несколькими месяцами ранее останавливались и он сам, и Пять Защит, и Кинжал Закона, и персы.

Теперь здесь царил сладковато-приторный запах смерти.

Устояли лишь каменные строения, но и от них остались лишь почерневшие от копоти стены с пятнами запекшейся крови. Следы неслыханного насилия виднелись повсюду.

На месте рынка, где прежде продавали съестное, одежду из овечьей шерсти, посуду и прочую домашнюю утварь, все было усыпано обломками и черепками, перемежающимися с безжизненными телами купцов и покупателей.

У ма-ни-па сжалось сердце, когда он приближался к тому месту, где они с Пятью Защитами покупали пирожки у толстой торговки, отказавшейся брать с них плату. Внезапно тибетец заметил старика, сидевшего у входа в пагоду с черными от сажи стенами. Чудовищно исхудавший, он казался хрупким и тонким как тростинка. Судя по шафрановому одеянию, это был монах-буддист. Невидящим взглядом он смотрел на окружающее разорение.

Хотя ма-ни-па подошел вплотную, старик словно не замечал его, вперив взгляд в пустоту. Странствующий монах немного подождал, а потом мягко тронул собрата за плечо.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он у старого буддиста, который, казалось, уже отчасти покинул этот мир.

— Тебе повезло, я говорю на тибетском, — неожиданно произнес старик.

— Ом! Мани падме хум! — пробормотал странствующий монах, складывая вместе ладони и поднося их ко лбу в знак почтения.

— Несомненно, я был слишком стар для этих грабителей, и они не стали лишать меня жизни! Я оплакиваю руины и ожидаю Будду, который, возможно, придет забрать меня с собой. А может быть, и нет… Я пытался медитировать, чтобы изгнать из памяти воспоминания, но у меня не выходит…

— Что осталось от монастырей Большой Колесницы?

— Пепелища, друг мой, одни пепелища! Моя обитель, монастырь Спасения и Милосердия, была самой большой из всех. Ее возвели в пустыне, на могучей скале. И теперь она полностью разграблена! Как богата была она статуями и святыми книгами! Мой настоятель, достопочтенный Центр Равновесия, спрятал наши лучшие книги в потаенной пещере. Но тюрки совершили великое злодеяние, уничтожив все!

— Должно быть, в золу и дым обратились невероятные сокровища!

— Будда учит нас, что все в мире тленно и непостоянно. И вот перед нами яркий тому пример, — с горечью проговорил старый монах.

— А что сталось с монахами и послушниками твоего монастыря, о мой почтенный брат?

— Моя монашеская община, к счастью, заранее узнала о надвигающемся бедствии и смогла бежать от тюрков. На свою беду, я не мог следовать за братьями — ноги мои слишком старые и слабые, они не хотят больше нести меня! Я попросил товарищей оставить меня здесь, чтобы не задерживать их.

— А какова участь несторианской общины? Столь же незавидная?

— Разбойники начали грабежи именно с несторианской церкви. Ходили слухи, они пришли, чтобы захватить некоего Аддая Аггея.

— И где теперь этот человек?

— Кто знает? Мои собратья-монахи из обители Спасения и Милосердия покидали монастырь в спешке. Мне было не под силу спуститься по лестнице. Так вот, четверо монахов спустили меня с балкона на веревках, подстелив снизу стопку одеял, чтобы я не разбился. А когда мы добрались до этого поселения, я упросил двух монахов, которые несли меня, оставить старика тут. Считаю, что я хорошо поступил. В противном случае их убили бы…

Взволнованный ма-ни-па взял старца за руку и нежно погладил его ладонь, чтобы хоть немного утешить того, кому пришлось на склоне лет пережить такое потрясение.

— Может, ты хочешь есть или пить? — спросил тибетец.

— В мои годы трех зерен риса и двух глотков чая вполне довольно!

— Это немного…

— Я провел семь лет в пещере, на скалистом плато позади монастыря! Я отшельник и привык к скудости, — с достоинством отозвался аскет.

— Семь лет? Как же это долго!

— Не так уж долго, чтобы обрести четвертый уровень медитации, а ведь только она, согласно Блаженному, позволяет монаху сосредоточиться и войти в бесконечность — туда, где нас ждет Просветление!

— Мне бы не хватило терпения… — вздохнул странствующий монах.

— Чтобы познать Святой Путь Из Восьми Ступеней, не стоит жалеть времени! Я иду по нему вот уже двадцать четыре года, но по-прежнему знаю не больше трехлетнего ребенка, — пробормотал старый аскет.

— Не следует здесь оставаться. Пойдем со мной, о святой человек!

— Но куда ты меня поведешь? Я на ногах не держусь! С тех пор как я принял обет без движения сидеть на камне, предаваясь медитации, члены мои ослабели и стали бесполезными.

— Но святому человеку вроде тебя не место здесь, среди такого разрушения! — настаивал ма-ни-па.

— Ступай своей дорогой, странствующий монах, не бери на себя чужих забот! У тебя ведь есть свой долг, не так ли? А что до меня, это место не хуже любого другого, чтобы встретить смерть. Думаю, к тому времени я достигну третьего уровня медитации. Ждать уже не долго. Для меня все складывается неплохо!

Его тон не допускал возражений. С горьким сожалением ма-ни-па оставил престарелого аскета предаваться медитации и продолжил путь по улицам мертвого городка.

Странствующий монах решил направиться к месту, где прежде находился монастырь Спасения и Милосердия, — к розовой скале, прорезанной множеством пещер. Почерневшие от пожара стены свидетельствовали о жестоких испытаниях, которым подвергли святую обитель разбойники. Ма-ни-па взобрался на естественную террасу, нависавшую над тем местом, где несколько месяцев тому назад сидели они с Кинжалом Закона, пока Пять Защит карабкался по веревочной лестнице, чтобы нос к носу столкнуться там с Умарой.

Знаменитое книгохранилище было разрушено тюрками; от него остались лишь сотни обгоревших обрывков, рассеянных по земле. Захватчики превратили в ничто тысячи часов, проведенных многими поколениями писцов и переводчиков, благодаря которым индийский буддизм в конце концов проник в Китай и занял там важное место в духовной жизни.

Крайне удрученный этим открытием, ма-ни-па спустился и двинулся обратно, к тому месту у пагоды на рынке, где несколькими часами ранее оставил старого аскета. Тут и там протянулись призраки улиц, и странствующему монаху слышались из-за стен тихие рыдания, горестные стоны и причитания. Из укрытий выбирались понемногу те горожане, которым удалось избежать гибели; только теперь им предстояло осознать размеры несчастья.

Приблизившись к старому монаху, тибетец заметил, что тот уронил голову на грудь, словно хотел присмотреться к застежке своего пояса.

— Ом! Мани падме хум! Мой почтенный брат, умоляю тебя не оставаться здесь! Позволь мне забрать тебя отсюда! Я пойду медленно, чтобы ты поспевал за мной.

Старик не отвечал.

После недолгого колебания странствующий монах решился приподнять его голову.

И только тогда увидел, что тело старца обмякло, как тряпка. Он достиг той стадии медитации, когда душа покинула бренные останки, отправившись к лучшему существованию.

Чувствуя дрожь в ногах и головокружение, стараясь не смотреть на мрачную картину опустошенного оазиса, ма-ни-па побрел прочь, время от времени встречаясь глазами с женщинами, в отчаянии искавшими тела своих детей и мужей. Наконец он покинул мертвый город и даже не нашел в себе сил произнести прощальную молитву.

Вернувшись на Шелковый путь, ма-ни-па отметил про себя, что тюркская армия изгнала с него все караваны. Не имея удобного пристанища на дороге, путники вынуждены будут искать убежища от разбойников на обходных тропах, стараясь незамеченными преодолеть опасный участок.

Подходя к Турфану после того, как он, не задерживаясь, по широкой дуге миновал Хами, спеша к Пламенеющим горам и боясь найти там то же, что и в Дуньхуане, ма-ни-па прикинул, что у него ушло больше десяти дней на дорогу от Дуньхуана до этой «прекраснейшей жемчужины Шелкового пути».

Оазис, где нашли пристанище манихеи, к счастью, не пострадал.

На рынке цвела прежняя утонченность и роскошь: золотые гроздья винограда на прилавках (того сорта, что особенно любила императрица и которые правители города, находившегося под защитой Китая, посылали ко двору в начале каждой зимы), великолепные шерстяные ковры, брошенные на пороги лавок ювелиров, как простые циновки, чтобы завлечь богатых покупателей; слитки золота, серебра и бронзы из Китая и Согдианы, Сирии и Персии, порой и римские сестерции, и греческие тетрадрахмы, служившие платой за пряности и меха, шелк и прочие редкости.

Ма-ни-па почти осязаемо чувствовал всю эфемерность этого бойкого рынка, всю сложность мира, где сталкивались разные традиции и вероучения, через который проходили люди, гонимые жаждой наживы или стремлением познать неизведанное, — все те, кто вступил на Великий Шелковый путь.

Смешение народов и обычаев создавало здесь новую невероятную нацию, более утонченную и мудрую, чем те, что послужили для нее строительным материалом. Но неустойчивое равновесие в любой момент могло нарушиться из-за вспышек дикости, вторжения разбойников или захватчиков — или в силу полного несовпадения картин мироустройства, обнаружившегося между людьми внезапно, из-за какого-нибудь пустяка.

К счастью, главная сила, цементировавшая это образование — жажда наживы, — была сильнее любых других, и потому, несмотря ни на что, жизнь на Шелковом пути двигалась вперед. Проходило время после очередного нашествия — и люди обживали руины, восстанавливали разрушенные дома, заново отстраивали оскверненные храмы и с рвением первооткрывателей начинали новый виток жизни.

После того ужаса, который ма-ни-па увидел в Дуньхуане, он твердо решил прежде всего удостовериться, что у Луча Света все в порядке. Чтобы не привлекать лишнее внимание, тибетец начал неспешно обходить улицу за улицей, пытаясь угадать, где тот обитал и разводил шелкопрядов.

В конце концов он понял, что так ничего не выйдет. Придется собраться с мыслями, вспомнить необходимые китайские слова и узнать, где находится миссия манихеев. Он огляделся и обратился с вопросом к торговцу арбузами:

— Маленький дворец там? Что есть? — он показал на самый большой дом, над которым развевалось знамя империи Тан.

— Это дом китайского губернатора Хона Красного. Но он только играет в шахматы и пьет чай, так что ступай своей дорогой. И еще: лучше, если у тебя все бумаги в порядке. Впрочем, делай, что считаешь нужным. Я всего лишь торгую арбузами и вовремя вношу плату за прилавок, — ворчливо ответил местный житель, гораздо увереннее говоривший по-китайски, чем ма-ни-па.

— А есть Церковь Света?

— В той стороне, через две улицы и направо!

Вскоре странствующий монах оказался на месте и постучал в дверь. Открывший ему манихей с подозрением уставился на странного незнакомца. Однако когда ма-ни-па сказал, кого ищет, тот кивнул и сразу провел его к небольшой оранжерее.

— Какой замечательный сюрприз, ма-ни-па! Чему обязан я честью этого визита? Как там Пять Защит и Умара? И что с чудесными Небесными Детьми?

Ма-ни-па застал молодого кушанца за работой: тот возился с тутовыми деревцами, высаженными в огромные горшки. Он был удивлен и искренне обрадован появлением странствующего монаха.

— Ом! Меня отправил по срочному делу Пять Защит. Ты не поверишь, что это за дело!

— Так расскажи же скорей!

— Хорошо. Ом! Императрица У-хоу лично просит у вашей общины шелк.

— Императрица?! Ей понадобился наш шелк?

— Именно так. Ом! Ей нужно, чтобы тайная торговля шелком в Китае возобновилась.

— В это и вправду трудно поверить!

— Она готова пустить манихеев в свою страну в обмен на товар.

— У-хоу собирается нарушить закон?

— Она уверена, что добьется принятия нужного закона. Твой Совершенный Учитель сможет открыть свой храм в столице. Я прибыл именно для того, чтобы объявить эту добрую весть!

— Такая милость удивляет не меньше, чем все остальное. Море Покоя говорил, китайские власти держат под сукном два давно составленных указа: один — разрешение на манихейскую духовную практику в стране, второй — объявление несториан вне закона. Будто бы конфуцианцы сопротивляются этому. Но, полагаю, у императрицы достаточно влияния, чтобы преодолеть это препятствие…

— Я должен поговорить обо всем этом с Морем Покоя. Ом! Ты проведешь меня к нему?

— Конечно! Не сомневаюсь, что он очень обрадуется твоим новостям. Честное слово, несмотря на все противоречивые слухи об У-хоу, она мне симпатична! — засмеялся молодой кучанец.

Море Покоя принял их в библиотеке Церкви Света, где давал указания иллюстратору-китайцу, работавшему над миниатюрами к Великой Книге Мани.

— То, что ты рассказал мне, не так уж удивительно. Императрица Китая слывет отличным игроком в шахматы, — заметил Море Покоя, не в силах спрятать довольную улыбку.

— Что ей передать от вас? — поинтересовался ма-ни-па.

— Что я считаю ее предложение великой честью! Конечно, мы готовы сотрудничать с ней! С помощью У-хоу учение Церкви Света на землях Китая может продвинуться так быстро, как я не смел и надеяться… Я и вообразить не мог, что мы получим опору в ее лице: стоит только вспомнить о грубости и нелюбви к нам китайского губернатора Турфана, который то и дело грозит высылкой! — взволнованно сказал Совершенный.

— Когда же вы сможете отправить в Чанъань первый шелк? — спросил тибетец.

Море Покоя обернулся к Лучу Света.

— Примерно через три месяца, — ответил юноша. — Если, конечно, не будет серьезных затруднений в том, чтобы найти ткачей. С тех пор как вернулся, я только и делаю, что вожусь с шелкопрядами, и дела идут отлично. Накопилось уже несколько бобин нити.

— По крайней мере один ткач есть, хотя его умения не совсем подходят. Один из наших людей, перс Аджия Могул, в молодости ткал ковры. Поговори с ним.

— Где его можно найти?

— В это время дня перс обычно поднимается на хоры святилища, встает на колени перед алтарем Света и возносит молитвы. Это один из самых благочестивых наших Совершенных! — с гордостью ответил глава общины.

— Я должен принести императрице готовую материю, чтобы она удостоверилась, — сказал ма-ни-па. — Пока я жду, чем могу помочь?

Луч Света думал недолго:

— В оранжерее все налажено, там твоя помощь не требуется. Но если бы ты смог заняться обустройством ткацкой мастерской…

— Ом! Я готов к любой работе! Ненавижу безделье.

— А что Нефритовая Луна? — внезапно спросил Море Покоя, когда его посетители уже собрались уходить. — Я давно ее не видел.

Луч Света с удовольствием заметил, что тон учителя весьма доброжелателен.

— С ней все в порядке! Она очень помогает мне в работе. Не знаю, как и благодарить вас за то, что вы позволили нам пожениться, освободив меня от обетов слушателя! У нас радость: Нефритовая Луна ждет ребенка! — сияя улыбкой, ответил юноша.

— Вы поженились?! — радостно воскликнул ма-ни-па.

— Вот уже месяц!

— Желаю вам счастья и многочисленных детишек! Ом! — Странствующий монах взмахнул руками, подпрыгнул и сделал сложный пируэт.

Аджию Могула и вправду нашли перед алтарем, причем Совершенного очень удивило, что кто-то прервал его медитацию.

Море Покоя решил сам пойти за ним вместе с бывшим учеником и ма-ни-па, чтобы подчеркнуть важность поручения.

— Ты должен помочь Лучу Света наладить работу ткацкой мастерской для изготовления шелка, — торжественно объявил он.

— Но разве это не помешает мне исполнять мои духовные обязанности? — встревожился перс. Молодость Аджии прошла в Ширазе, в ковроткацкой мастерской, принадлежавшей его отцу. Неизвестно, как его занесло столь далеко на восток, но здесь он нашел духовное утешение и не горел желанием вернуться к прежнему ремеслу.

— Твои труды пойдут на пользу нашей церкви. Однажды я объясню, как велика эта польза. Оставь сомнения, — твердо сказал Великий Совершенный.

Аджии Могулу не оставалось ничего иного, как подчиниться, — ведь, несмотря на формальное равенство Совершенных между собой, Море Покоя был духовным вождем общины.

Перс оказался весьма деятельным и толковым человеком, который хорошо разбирался в тонкостях ткацкого ремесла. Под его надзором турфанский плотник сумел построить станок — более простой, чем те, что обычно используются в Китае, но пригодный для производства ткани отменного качества.

— Ты можешь отправляться назад и представить наши изделия У-хоу, — сообщил Море Покоя странствующему монаху, когда первая партия ткани была готова.

— Я думаю, что императрице захотелось бы иметь именно желтый и красный муар, — заметил ма-ни-па.

— Выткать муар — самая трудная задача для мастера. А на таком станке это просто невозможно! Парча — да, но муар… В Китае на шелковых дворах используют особую конструкцию, с несколькими челноками. Я не знаю, как такой станок устроен! — сокрушенно объяснил Аджия Могул.

Луч Света спросил:

— А если мы привезем в Турфан китайского механика? Такого, что сумеет соорудить ткацкий станок для муара? Думаю, императрица Китая не откажет вам в этой просьбе, достопочтенный учитель!

— Я готов вернуться и передать просьбу, — откликнулся ма-ни-па, обращаясь к Морю Покоя.

Но тот с сомнением покачал головой. Он хорошо знал, как обстоят дела в Китае, поскольку давно и скрупулезно собирал необходимые сведения.

При Министерстве шелка в Чанъани существовала целая столярная мастерская, где изготавливались ткацкие станки любой сложности. Однако опытные мастера считались «имперским сокровищем», а раскрытие тайны устройства станков и передача схем их строения посторонним лицам карались смертью! Помещение, где хранились чертежи, находилось под охраной Главной инспекции.

Это означало, что даже У-хоу не смогла бы обеспечить доступ к чертежам или приказать кому-то из мастеров отправиться в Турфан.

— Мы будем производить самую лучшую ткань, которую только возможно изготовить на этом станке. Ты, ма-ни-па, отвезешь и покажешь. Если ее величеству понравится, мы продолжим. Быть может, когда-нибудь потом мы и найдем мастеров, но сейчас нам стоит рассчитывать только на собственные силы.

Аджия Могул кивнул:

— Когда у нас будет несколько рулонов шелкового фая, мы окрасим его как можно лучше: при большом терпении и усердии вполне удастся получить отличный материал! У нас, конечно, нет еще одной дрессированной собачки, но это нас не остановит! — он ухмыльнулся.

— Какой еще дрессированной собачки? — удивился Луч Света.

— Ты не знаешь историю про собачку, умевшую носить в зубах зажженную масляную лампу, не отставая от мчащейся галопом лошади? — улыбнулся Совершенный. — Это был подарок, который правитель Гаочана — так китайцы называют наш оазис — отправил к императорскому двору, чтобы умилостивить предшественника Тай-цзуна Великого. Говорят, ту зверушку привезли сюда из самого Рима! С тех пор «дрессированной собачкой» называют дань Турфана, которая ежегодно отправляется императору Китая, чтобы продлить его покровительство.

— Неужели то чудесное животное родилось в Риме? В той самой стране Да Цинь, что лежит за морем Запада? Там, где ловят пурпуроносных моллюсков, из которых делают самую дорогую краску? — Глаза кучанца изумленно расширились.

Аджия Могул усмехнулся:

— О, говорят, в том море водятся и другие моллюски, в чьих раковинах можно найти великолепные жемчужины, сияющие, как луна; еще рассказывают, что это море всегда покрыто барашками волн и не бывает в покое, а на дне его растут красные каменные ветви. Князья там утопают в сокровищах и привычны к чудесам, а народу позволено писать свои жалобы и опускать их в специальную урну возле дворца. Их врачи способны вскрыть череп больного и извлечь оттуда насекомых, из-за которых люди слепнут! — За юные годы, проведенные в Ширазе, перс вдосталь наслушался удивительных рассказов от путешественников.

— Как знать, может, однажды мы сможем поставлять шелк и Востоку, и Западу? — мечтательно произнес Море Покоя.

Вечер выдался теплым и ясным, в саду Павильона Наслаждений царила тишина.

Уже опускались сумерки, красноватые отблески заката падали на верхушки деревьев, а осенние цветы в это время суток пахли особенно сладко и одурманивающе. Наступало время укладывать Небесных Близнецов на ночь: они еще сидели на стульчиках и весело щебетали на своем особом языке. Совсем скоро они сделают первые шаги… Умара с нетерпением ждала этого момента, и ее возлюбленный разделял волнение подруги.

— Ты не думаешь, что нам пора дать детям имена? По-моему, уже пришло время, — заметила Умара, наблюдая за малышами.

— Они уже зовут нас папой и мамой, так что ты права, любовь моя: близится великий момент дарования имен! — улыбнулся Пять Защит.

До сих пор они обходились собирательными, ласковыми или шутливыми именами для близнецов: «прекрасные малыши», «орел и решка» и даже «дары Небес». А посторонние не раз награждали необычную пару детей всяческими забавными прозвищами сяоминь.[49]

Умара взяла Небесных Детей на колени, действуя привычно и уверенно, как настоящая мать, погладила их по волосам. Ей предстояло накормить их овощным пюре с размятыми вареными яйцами.

— У меня идея! — вскричал Пять Защит. — А что если назвать их Лотос и Жемчужина?

— Замечательно! Лотос и Жемчужина, как красиво! Завтра буддисты не смогут даже догадаться, почему мы решили воздать почести Лотосу и Жемчужине, — рассмеялась Умара.

— Вот подходящий случай прочитать мантру. Ом! Мани падме хум! Ом! Как прекрасна жемчужина на лепестках лотоса! Это священная формула, которую используют наши буддисты, обращаясь к бодхисатве Авалокитешваре, лучшей защитнице людей перед Блаженным Буддой.

— Я знаю. Ты мне уже объяснял, кто это, когда я спросила об имени ма-ни-па.

— Он будет доволен больше всех, когда услышит эти имена. Помнишь, как он говорил: Небесные Близнецы одной ногой стоят на земле, а другой — на облаке! Для бодхисатвы-заступницы они уже, можно сказать, совсем «свои»…

— А кого мы назовем именем Лотос? И кого — Жемчужиной?

— Выбирать тебе, Умара!

— Тогда Лотосом будет мальчик, а Жемчужиной — девочка. Несмотря на странное личико, она просто прелесть! Такая хорошенькая! Настоящая драгоценность! Как считаешь?

— Согласен! Моя милая Жемчужина… Как бы я хотел знать, какое ждет тебя будущее… — прошептал Пять Защит.

— Думаешь, близнецы и вправду могут быть родственны высшим существам? Мой Господь не стал бы возлагать подобное бремя на одно из своих творений, — с сомнением сказала Умара.

— Не уверен, что здесь вмешались сверхъестественные силы… Просто люди хотят верить в чудеса. Наш друг ма-ни-па полагает, что близнецы рождены от Демона Скал. А китайцы видят в этом то руку Будды, то знак пути Дао. Я же думаю, что и без всяких чудес от обычной пары людей часто рождаются дети со странными отметинами.

— Надеюсь, когда она вырастет, столь необычное лицо не заставит ее страдать! — с неожиданной печалью вздохнула Умара.

Она заранее убрала из Павильона Наслаждений все зеркала со стен, хотя дети пока и были слишком малы, чтобы в них заглядывать, и старалась не подпускать девочку к кромке бассейна. Ей казалось, что малышка может почувствовать себя ущербной, как только увидит, что ее лицо не такое, как у других. Придет момент, думала Умара, когда ее долгом будет объяснить Жемчужине: та совершенно нормальная девочка, и все творения Единого Бога, какую бы ни даровал он им внешность, равны перед Господом. Но придется подождать, пока Жемчужина не научится понимать такие вещи.

По утрам, нежась в постели рядом с возлюбленным, Умара часто заговаривала о своих чувствах и ощущениях, о тех новых мыслях, которые у нее появились с того времени, как ее жизнь резко изменилась.

— После того как мы с тобой занимаемся любовью, мне кажется, я побывала в раю. Когда отец рассказывал мне о том месте, куда попадают праведные души после телесной смерти, мне это казалось слишком невероятным, я начинала порой сомневаться в реальности рая. Но с тех пор, как мы вместе, я знаю: рай точно существует — по крайней мере, в тот момент, когда мы с тобой сливаемся в единое целое!

— Блаженный сказал: «Это владение, где нет ни земли, ни воды, ни огня, ни ветра, только бесконечность сознания и полное ничто; это конец всем горестям, нирвана». Для нас нирвана — не то же самое, что вы называете раем, это этап бытия, на котором человек избавляется от страданий, поскольку в нем угасает сжигавший его ранее огонь. Вот в чем разница: в твоем раю души пребывают в вечном счастье, в моей нирване они больше не страдают.

— Но разве это не одно и то же?

— Все зависит от того, что называть счастьем! Мы, буддисты, понимаем его скорее как отсутствие несчастья, страданий.

— Но ведь не бывает совсем без страданий. Вот, например: я бесконечно счастлива, но знаешь, с тех пор как мы встретились, любовь моя, я так боюсь тебя потерять, что это причиняет мне страдания.

— Я могу сказать то же самое, любовь к тебе приносит страх потери!

— Значит, верно говорят люди: если хочешь познать счастье, прими страдание, — тихо и задумчиво произнесла молодая христианка.

— У нас есть такое понятие — «дукка, боль души». Так вот, приходит оно через желание и счастье. Когда у человека есть желание и оно осуществляется, он испытывает мучения, так как боится однажды потерять желанное! Но меньше всего на свете я хотел бы превратиться в источник твоего несчастья! — пылко воскликнул Пять Защит. Возвышенные философские рассуждения, которые ему раньше казались весьма далекими от жизни, вдруг обернулись точным описанием его собственных переживаний, и это казалось удивительным.

Каждый по-своему, они пытались понять различия между религиозными установлениями и взглядами на жизнь, усвоенными каждым из них, найти точки соприкосновения. Если буддийская вера Пяти Защит оставалась при этом прочной и неизменной, потому что изначально предполагала большую гибкость в понимании мира, то убеждения Умары мало-помалу менялись. По крайней мере, некоторые слова постепенно приобретали для нее иной смысл…

Одним из таких слов было «просветление».

Раньше она считала его просто абстрактным представлением из области малопонятной эзотерики, но теперь оно обретало вполне ясное значение. Для нее разговоры с возлюбленным о вере и об устройстве мира представляли собой удивительную смесь чудесного и реального, проникавшую в самые глубины сердца. Именно это и называла она теперь просветлением.

То же произошло и со словом «откровение». Умара помнила рассказ из священной книги — как пророк Моисей получил откровение от Господа, явившего ему Свое присутствие в виде пылающего куста. Позже слово встретилось ей в Десяти Заповедях, нанесенных на Скрижали Закона.

Однако теперь благодаря Пяти Защитам Умара познала откровение любви…

Ее очень заинтересовали выражения «непостоянство» и «анатман», обозначавшие понятие «небытия» и использованные Буддой для описания бренных вещей мира, их эфемерности и тленности. Почему Блаженный утверждал, что все вокруг — лишь «ничто», «анатман»? Каковы были причины столь пессимистического взгляда на мир, казавшегося ей крайней формой разочарования? Почему люди должны проходить свой земной путь в горестях и страданиях, подчиняясь закону непостоянства? Почему, удивительно сходным образом, в Евангелии сказано, что на земле не обрести счастье, а человеку богатому не проще войти в царство небесное, чем верблюду — пройти сквозь игольное ушко?

Почему все духовные наставления утверждают, что для земных обитателей это правильно и должно — быть несчастными?

Все эти вопросы волновали Пять Защит и Умару, каждого на свой лад, и юные влюбленные вместе открывали для себя величие мира земного и духовного, простиравшегося от небес до ложа любви! Так что разговоры о вере и философии обычно заканчивались жаркими объятиями и экстазом, который заставлял их на некоторое время забыть о любых словах…

— Ты уже час не даешь мне встать! — рассмеялась Умара после новой волны страсти и удовлетворения.

— Что мне сделать, чтобы заслужить твое прощение, любовь моя? — игриво поинтересовался Пять Защит.

— Пойди и принеси мне те гигантские пионы из сада перед Павильоном Наслаждений. Они последние в этом сезоне!

— Слушаю и повинуюсь! — рассмеялся юноша. — Оставайся на месте! Я сейчас вернусь!

На одной из клумб неподалеку росли эти пышные махровые цветы с лепестками, густо-красными у сердцевины и постепенно светлеющими до нежно-розового к краям. Пять Защит уже примерился сорвать самый красивый пион, как вдруг почувствовал, что кто-то похлопал его по спине.

Он обернулся и увидел незнакомого, совершенно нестрашного на вид молодого человека в обычной одежде. Манера держаться у того была одновременно неуверенная и развязная.

— Мы соседи, полагаю. Меня зовут Морская Игла. Я живу тут рядом — в Павильоне Водяных Часов.

Морская Игла! Это имя показалось Пяти Защитам знакомым, но он не мог отчетливо вспомнить, где и когда слышал его.

— Меня зовут Пять Защит.

— Я знаю, кто ты. С той стороны стены все хорошо слышно! — ухмыльнулся Морская Игла.

— А ты настолько любопытен? — раздраженно спросил юноша. Они с Умарой полагали, что одни здесь, но оказалось, что кто-то может слышать их разговоры! — Тебе никогда не говорили, что подслушивать нехорошо?

— Да ладно, я и не подслушиваю… Просто вы слишком громко разговариваете! Признаюсь, иногда я всю ночь не могу сомкнуть глаз! А вечерами можно подумать, что вас тут целая толпа, — рассмеялся нахальный чужак.

— Ну что же, постарайся как-то устроиться, чтобы мы не мешали тебе. Парк большой — может быть, ты переселишься в другой павильон? — довольно резко ответил Пять Защит.

— Это решает императрица У-хоу, а не я! Разве я могу по своей воле переехать? Она поселила меня сюда. И между прочим, здесь было так спокойно, пока вы не появились! — Он резко развернулся и ушел.

Пять Защит вернулся в спальню, забыв сорвать цветок. Он рассказал Умаре о странном собеседнике.

— Я тоже где-то слышала это имя, Морская Игла, — задумалась Умара. — А не тот ли это человек, о котором упоминали Луч Света и Нефритовая Луна?

— Точно! Он самый! И судя по всему, не изменился к лучшему. Они говорили, что Морская Игла выдал их властям…

— У нас нет оснований сомневаться в их словах!

— Значит, человек, с которым я разговаривал в саду, предатель. И правда, есть в нем нечто скользкое…

— Странно… Если он не соврал, У-хоу покровительствует и ему тоже…

— Возможно, какой-то тонкий ход? — озадаченно пробормотал Пять Защит.

Идиллия жизни в императорском саду была разрушена.

Торлак, он же Морская Игла, тоже был недоволен и обижен.

Императрица У-хоу совершенно забыла о нем! Взяла на службу, намекала на особые поручения — и ничего! Он просто умирает от безделья в этом саду. Хоть какое-то развлечение — эти двое влюбленных голубков.

Но как раздражают эти щебечущие пташки! К тому же они постоянно имеют те удовольствия, которые ему, Торлаку, недоступны. Если какая служаночка и промелькнет — так толку чуть: все они тут недотроги, «принадлежат императору», и весь сказ. А у этой парочки каждую ночь кошачьи концерты, даже завидно…

И что особенно задевает — императрица, как видно, взяла их к себе в качестве любимчиков: однажды даже навещала, сюсюкала с младенцами… Этот парень позволяет себе говорить с ней так свободно, будто это обычная женщина! Возвратившись к себе в Павильон Водяных Часов, он уныло уселся перед гигантским колесом с чашами-черпаками и уставился на журчащую воду, продолжая подогревать свою обиду мрачными мыслями.

Ему пришло в голову, что эти двое, должно быть, как и он, живут здесь тайно. Возможно, они какие-нибудь беглецы и императрица прячет их от Главной инспекции. Тогда забавно будет намекнуть заинтересованным господам, где они скрываются: можно одним ходом и поразвлечься, и отделаться от этих «любимчиков», и подпустить шпильку У-хоу.

Морская Игла уселся строчить анонимный донос на имя префекта Ли.

Несколькими днями позже, когда Умара и Пять Защит сидели вечером, взявшись за руки, среди благоухающих осенних цветов, в саду внезапно появилась сама императрица в сопровождении Немого. Она держалась спокойно, но можно было заметить, что запыхалась от очень быстрой ходьбы, если не от бега.

Императрица — бежала?

— Пять Защит, Умара, вам придется срочно уехать. Люди Главной инспекции сейчас входят в Северные ворота дворца, и идут они за вами, — сказала У-хоу напряженным голосом.

— Но почему?! — воскликнула Умара. — Мы не сделали ничего плохого!

— Кто-то донес на вас, другого объяснения я не вижу. Вы и правда не совершили ничего плохого; в конечном счете вам ничего не грозит, когда префект разберется. Вероятно. Я так думаю. Хотя и не знаю, что написано в доносе. Бывает, что по ошибке и к невинным применяются пытки…

Пять Защит вздрогнул, глядя на Умару. Он беспомощно обернулся к У-хоу, но быстро собрался с мыслями:

— Дорогая, нам нужно уходить, ее величество права!

— Но разве мы не сможем укрыться где-нибудь здесь? — жалобно спросила Умара. — Разве во дворце не найдется укромного уголка?

— Даже не думайте! Раз людей префекта впустили во дворец — вообще-то, это запретная для них земля, — значит, мои враги очень рады воспользоваться этим случаем. Все закоулки покажут и подскажут… да еще и сами проведут. — У-хоу раздраженно поправила прическу. — Уходите не только из дворца, но и из города. А лучше — из Китая, за пределы Великой стены. Не обнаружив вас здесь, все немедленно уверятся, что тут были шпионы!

— За пределы Великой стены? — Молодая несторианка не верила своим ушам. — Нам пришлось приложить столько сил, чтобы добраться сюда…

Такой поворот событий показался ей крушением всех планов. Ведь отсюда было уже рукой подать до Лояна — они думали, надо только дождаться, пока У-хоу уговорит настоятеля…

— Но нам некуда идти… — в отчаянии сказал Пять Защит. — Разве что вернуться в страну Бод, где мне дали этих детей.

Это была грустная шутка, но императрица радостно откликнулась:

— Отличная мысль! Ступайте в Самье! Когда все уляжется, я пришлю к вам гонца, и вы сможете вернуться. А пока вы будете находиться там, я постараюсь получить прощение Безупречной Пустоты для тебя, Пять Защит.

— А Небесные Дети?! — ахнула Умара. — Для них это слишком — совершить еще одно дальнее путешествие!

— У вас нет времени брать их с собой, да и незачем. Они останутся здесь. Я все устрою! Тут, при дворе, полным-полно нянек и воспитательниц. С детьми будут обращаться, как с настоящими принцами. Доверьтесь мне и ни о чем не беспокойтесь, — сказала императрица.

В тот момент, когда У-хоу уже собралась уходить, Умара не удержалась еще от одного вопроса:

— Ваше величество, почему вы позволили издать тот указ, запрещающий отправление несторианского культа в Китайской империи, в то время как манихеям такое право предоставлено?

— Дуньхуан в прошлом месяце был разграблен тюрками, все буддийские монастыри уничтожены. Известно, что причина — смута, устроенная несторианскими монахами. После такого события я ничего не могла сделать, — отрезала У-хоу, выходя из Павильона Наслаждений.

Они наспех собрали сумку, на прощанье прикоснулись к малышам и вышли. Пять Защит вел с собой Лапику: как кормилица она больше не была нужна, а он опасался, что без них собака не захочет никого подпускать к детям и ее попросту убьют. Он подумал также, что Лапика должна помнить дорогу до Самье и не даст им сбиться с пути. А чтобы не залаяла некстати, он надел на нее красивый намордник, подарок У-хоу.

Немой, оставшийся у порога после ухода своей госпожи, поторапливал их жестами и помог собраться: обойдя комнату, пошвырял к ногам Пяти Защит вещи, которые стоило взять с собой, затем кинул туда же кошель с монетами. Затем он быстро и бесшумно повел их укромными дорожками и двориками, где обычно ходила только обслуга. Но и ее они не встретили: гигант отлично знал распорядок дня всех дворцовых служб. Немой вывел их через незаметную калитку на противоположной от Северных ворот стороне. Охранник даже не шелохнулся, предпочтя «не замечать» страшного монгола.

Когда они отошли порядочно и несколько раз свернули на перекрестках, с Лапики сняли раздражавший ее намордник, и она потрусила веселее. В отличие от Нефритовой Луны и Луча Света до них, парочке удалось быстро и без осложнений миновать заставу на выходе из города — Главная инспекция не давала приказа разыскивать беглецов.

Вскоре совсем стемнело, заморосил дождик, дорога сделалась скользкой. Пришлось искать хоть какой-нибудь постоялый двор для ночлега. Попался бедный и грязный. Та ночь была первой со времени прибытия в столицу, когда они не занимались любовью.

В общий зал проникал отвратительный запах пропотевших козьих шкур, которыми был застелен пол соседней комнаты, служившей спальней; там вповалку лежали люди. Найти свободное место оказалось непросто. Юные влюбленные тесно прижались друг к другу, словно это могло оградить их от внешнего мира, а собака устроилась у них в ногах. На следующее утро они без малейших сожалений покинули постоялый двор, надеясь, что в будущем им удастся находить более приятные места для ночлега.

Осень окрасила кроны деревьев в разнообразные оттенки золотого и красного, какие в природе трудно найти в иное время года.

Пять Защит решил, что им следует избегать людных мест на случай, если их станут разыскивать, и уклонился от Шелкового пути к югу. Здесь проходила менее известная дорога на запад. Она пересекала горный массив Эмейхан, включала множество подвесных мостов над глубокими ущельями, переправы через реки Синюю и Меконг. Толстый кошелек до определенного момента позволял не идти пешком, но, начиная с предгорий Тибета, продолжать путешествие им пришлось на собственных ногах: в нужную сторону вели только пешие тропы.

Порой им случалось отдохнуть в строении, называемом на Тибете табкан, — оно служило и жильем, и кухней, а в глубине обычно была устроена ниша, в которой находилась небольшая статуэтка Авалокитешвары. Гостей угощали лучшими яствами, доступными тибетцам: яйцами, молоком яка, жареной ячменной мукой с кусочками копченого мяса. После еды подавали непременный тибетский чай, заваренный на том же молоке яка и приправленный солью и бараньим жиром.

Пять Защит научил Умару особому шагу паломников: размеренному, ровному, слегка пружинистому. Так расходовалось меньше сил, ноги не болели от ходьбы и можно было совершать длинные переходы. Спать под открытым небом на высокогорье казалось нелегким делом — по ночам подмораживало, но лохматая Лапика оказалась отличной грелкой.

Местные жители попадались все реже и реже. Вокруг — только небо и горы.

Долота мастеров выбивали сложный ритм, в котором слышалась музыка. Из белой поверхности скалы с каждым днем все яснее проступала огромная фигура. Получившаяся в итоге трудов статуя Будды должна была иметь почти десять чжан[50] в высоту.

Огромная скульптура представляла Вайрочану — космического Будду — на цветке лотоса и дополнялась пятью меньшими фигурами сидящих младших будд. Изящные руки божества были сложены: правая — в жесте абайя-мудра, что означало успокоение, а левая — варада-мудра, то есть благословение.

Статую снабдили всеми необходимыми священными знаками маха-пуруша — «великого человека», — которые, согласно легендам, отмечали телесный облик Гаутамы уже в тот момент, когда он родился в Капилавашту, городке на границе Инда и Непала, откуда родом была его семья. В числе этих знаков называли удлиненный череп — ушниша, пучок волос надо лбом — дурна, вытянутые мочки ушей, длинные пальцы и широкие плечи.

Столетия полтора назад, при династии Северная Вэй, когда правители страны провозгласили свою приверженность буддийскому учению, знаменитая скала, с древних времен покрытая мифологическими и культовыми сценами, начала преображаться: одна за другой появились на ней тысячи фигур Будды.

Но затевать здесь создание такого гигантского изваяния ранее никто не решался. Теперь оно должно было стать центром всей композиции, а начал это строительство не кто иной, как настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний Безупречная Пустота.

Назначая императрице У-хоу встречу возле колоссальной скульптуры Будды в двух часах пути от Лояна на берегу реки Ихэ, в окружении тысяч рабочих, усердно трудившихся над завершением монумента, Безупречная Пустота преследовал особую цель. Он не просто хотел представить ей свои старания и мастерство каменотесов.

Каменный образ космического Будды имел поразительное портретное сходство с императрицей.

Идея выразить таким способом свое почтение возникла у прославленного мастера Дхьяны несколькими месяцами ранее, когда над чертами лица изваяния еще не начали работать скульпторы, но огромная голова божества уже выступала из скалы. Неясно было, что принесет будущее и не предпримет ли У-хоу какое-то резкое действие, способное разорвать ее политический союз с Большой Колесницей, после чего такой знак внимания стал бы выглядеть нелепо. Однако настоятель понадеялся на лучший ход событий и мудро положился в этом на самого Небесного Покровителя, которого изображала статуя.

Безупречная Пустота не ошибся: императрица не только продолжала все это время выказывать свое почтение и расположенность, но и, опередив настоятеля, сама преподнесла чудесный подарок: передала под покровительство монастыря двух Небесных Близнецов, весть о чем распространилась с быстротой пожара, и сюда стали стекаться толпы паломников.

— Ваше величество, будущие поколения узнают лицо Истины и пойдут путем Праведности! — торжественно объявил настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний, представ перед У-хоу в Чанъани и передав ей официальное приглашение посетить летнюю столицу, чтобы лично взглянуть на ход работ по возведению гигантской фигуры Будды.

Польщенная правительница немедленно приняла предложение прибыть в Лоян.

Этот визит наделал немало шума: рабочих потрясло присутствие властительницы — и те радостно приветствовали ее, побросав инструменты.

Она была счастлива и горда таким проявлением всеобщей любви. Однако, сохраняя величие, держалась подчеркнуто невозмутимо, позволив приблизиться главному мастеру, прижимавшему к груди свитки с эскизами и чертежами исполинского сооружения. Рассмотрев рисунки, она не изменилась в лице, хотя внутренне преисполнилась злорадного ликования, представив, какую ярость вызовет у ее врагов очевидное сходство с нею этого огромного Будды, когда уже ничего нельзя будет изменить.

— Кто изображен справа от Вайрочаны Будды? — спросила У-хоу, обращаясь к Безупречной Пустоте.

— Это Ананда. Двоюродный брат и любимый ученик Блаженного. Он повсюду сопровождал наставника и помогал ему достичь нирваны. Полагаю, ему здесь самое место…

— Его лицо напоминает мне ваше, учитель Безупречная Пустота! — заметила императрица.

— Ваше величество, вы очень наблюдательны…

— А кого вы планируете разместить в нишах вон там, наверху? — поинтересовалась она, указывая на верхний фриз, включавший добрый десяток углублений в скале, предназначенных для дополнительных статуй.

— Мы хотим показать там сцены из лучших джатак, рассказывающих о деяниях Блаженного. В нишах будут стоять изваяния наиболее важных спутников Будды, а также Четверых Счастливых.

У-хоу прекрасно знала джатаки — поучительные легенды о земных перевоплощениях Блаженного, которые, на ее взгляд, превосходили старинные сказания, существовавшие до его рождения. Ее завораживала, например, история о благородном короле, не побоявшемся раны и увечья, чтобы спасти голубку…

Что касается Четырех Счастливых, это были старые китайские божества, приносящие счастье: Фу, Лю, Си и Шу, которые соответственно символизировали Благословение Небес, Богатство, Удачу и Долголетие; предания о них сложились в незапамятные времена, однако Большая Колесница не стала полностью рвать с древним наследием и признала самых известных и любимых божеств Китая, соединив их с новыми, из Индии.

— Четверо Счастливых! Это отличная мысль! Что касается героев джатак, следует выбрать самые лучшие сказания, полные чудес и мудрых мыслей, но из числа тех, что без труда понятны для простонародья, — заметила императрица.

— Ваше величество, в следующий раз, когда вы прибудете, чтобы осмотреть работы, не соизволите ли дать нам список тех, кого следует изобразить рядом с Блаженным? — почтительно поклонился Безупречная Пустота и предложил императрице подняться на верхнюю площадку строительных лесов. — Оттуда открывается потрясающий вид на окрестности, ваше величество. Без вашей поддержки эта великолепная статуя не смогла бы здесь появиться.

Действительно, финансовая помощь, регулярно поступавшая от императрицы через Управление по делам государственных культов, позволила выстроить святилище Десяти Тысяч Будд в Луньмэне за счет средств на возведение пагод.

На высоте у императрицы закружилась голова; на какое-то мгновение фигурки копошащихся на скале запыленных рабочих и вырезанные из камня сотни и тысячи скульптур слились в единый странный узор.

— Прекрасная картина! Скала Десяти Тысяч Будд поистине не зря носит свое имя! Она переживет века, — с воодушевлением произнесла У-хоу, стараясь скрыть от Безупречной Пустоты свою временную слабость. — Но давайте же спустимся, здесь прохладно: сейчас я бы с удовольствием выпила горячего чаю.

— Ваше величество, для вас приготовлен лучший павильон, там все уже накрыто для чаепития! — Настоятель показал с высоты на изящную бамбуковую постройку, установленную на самом берегу Ихэ.

В павильоне У-хоу опустилась на подушки, и слуга почтительно поставил перед ней поднос с набором бледно-зеленых фарфоровых чашечек. Когда в воде, кипевшей в чане на бронзовой треноге, пузырьки поднимавшегося со дна воздуха достигли размеров «глаза лангуста», ее перелили в заварной чайник, добавив туда скатанные тонкими трубочками сухие чайные листья трех видов: «вершина Желтой горы», «весенние улитки» и «колодец дракона», к которым были подмешаны кусочки апельсиновой кожуры, листья мяты, крошечные ломтики фиников и немного луковой шелухи.

Затем приготовленный чай со всеми предписанными церемониями преподнесли У-хоу, и она сама взбила его специальной метелочкой из расщепленного бамбука.

Наконец она сделала первый глоток и прикрыла глаза.

Она любила это ощущение — прикосновение обжигающей терпкой жидкости к гортани. У себя во дворце она завела обычай пить чай каждый день, утром и вечером.

— Как поживают Небесные Близнецы? — обратилась она к настоятелю.

— Все благополучно, ваше величество. Они начинают разговаривать. Девочка даже может составить фразу из нескольких слов! Она во многом опережает брата. Нянька, которую мы подобрали, очень усердная и любящая. Если вы позволите, ваше величество, я покажу их вам! — Дождавшись милостивого кивка У-хоу, Безупречная Пустота сделал знак одному из почтительно ожидавших в стороне монахов.

Вскоре принесли Небесных Близнецов, облаченных в мягкие одежды: они удобно устроились в бамбуковой корзине, доставленной рослым послушником. Монахиня, семенившая рядом, держалась за край корзины, словно ей доверили религиозные святыни, которые она до обморока боялась ненароком потерять.

— Здлавствуй! Класивая! — воскликнула девочка, заулыбавшись императрице.

Та расцвела, однозначно предпочтя отнести слово «красивая» к себе.

— Они так быстро растут и хорошеют! — У-хоу с ответной улыбкой разглядывала малышей, которые тянули к ней ручки, весело что-то лопоча.

Потом императрица Китая взяла на колени Жемчужину и нежно поцеловала девочку в лобик. Малышка тут же трогательно прижалась к женщине и зарылась в ее пышную накидку. У-хоу рассмеялась, с интересом вглядываясь в необычное личико: такое очаровательное, несмотря на покрытую волосками половину.

— Они бегают повсюду, по всем залам и коридорам! И никто им не запрещает, ведь они такие милые… Вся община восхищается чудесными Небесными Близнецами, — сказала нянька.

— Если их присутствие станет для обители проблемой, сразу же сообщите мне об этом! — решительно заявила императрица.

— Ну что вы! Это для всех огромная радость! — заверила монахиня.

— Наш монастырь гордится оказанной честью и вашим доверием, ваше величество. Я уверен, что пребывание детей в обители всем пойдет на пользу, — поспешил заметить Безупречная Пустота. — Уже сейчас интерес паломников небывало возрос, и многие, как я слышал, предпочитают совершить дальнее путешествие именно сюда, хотя ранее собирались в иные знаменитые монастыри.

— Значит, я не ошиблась, предлагая вам взять на воспитание близнецов! Вы помните, как я настаивала? — не замедлила напомнить У-хоу, чтобы лишний раз подчеркнуть, что это ее усилиями обитель получила важный источник доходов.

Теперь это могло служить основанием для просьбы о прощении Пяти Защит. Императрица не собиралась пренебречь обещанием, данным молодому монаху: преданный всем сердцем, обладающий многими талантами сторонник — большая ценность. Она рассчитывала устроить это дело перед самым отъездом, чтобы, дав свое согласие, настоятель не успел поразмыслить и найти убедительной причины передумать. На тот же момент расставания она отложила и объяснения, по каким причинам был принят указ о запрещении деятельности несториан в Китае.

Это был тонкий вопрос. С одной стороны, устранение одного из учений-соперников играло на руку Большой Колеснице. С другой, несториане и буддисты никогда не враждовали, а несправедливость, учиненная по отношению к одной из вер, могла навести на неприятные мысли представителей прочих.

У-хоу, честно говоря, не хотела бы давать Безупречной Пустоте внятные объяснения. Дело в том, что сама она вовсе не планировала издавать данный указ и удивление императора Гао-цзуна, которому принесли его на подпись, было далеко не притворным. Истоки решения проистекали из стремления высших политических кругов Поднебесной сохранить равновесие и не увеличивать суммарное влияние чуждых вер в стране. Если манихеи под давлением императрицы получили привилегии, следовало урезать права какого-то иного культа.

Но объяснять подобное значило признаться в слабости и ограниченности своего влияния. Этого У-хоу не желала, а потому избегала открытого разговора. К тому же тема несторианства некоторым образом касалась судьбы Пяти Защит, ведь его возлюбленная — несторианка.

— Ваше величество, вы и вправду были весьма настойчивы. Небесные Близнецы принесли немалую пользу монастырю Познания Высших Благодеяний, — торжественно подтвердил старый монах при прощальной беседе, когда У-хоу вновь заговорила на эту тему. Он внимательно следил за выражением лица повелительницы, стараясь как можно раньше понять, к чему она клонит.

— Мне пока не приходилось говорить вам об этом, учитель Безупречная Пустота, но есть еще один предмет для весьма секретной и важной беседы! — выждав паузу, тихо произнесла она: наступил подходящий момент. Императрица обернулась при этом к реке, чтобы никто не мог ни услышать, ни прочесть по губам произнесенные слова.

Настоятель монастыря насторожился, с удивлением взирая на У-хоу. Подобная прямота была ей не свойственна.

— Речь идет о монахе по имени Пять Защит Трипитаки, которого вы направили в обитель Самье. Он-то и доставил двух священных детей. Юноша проявил необычайную отвагу и самоотверженность, защищая Небесных Близнецов от множества невзгод и неуклонно выполняя данное им обещание доставить малышей в Лоян. Никто не смог бы лучше выполнить столь деликатное и опасное поручение! Разве он не заслуживает того, чтобы ему простили прегрешения? — С этими словами У-хоу взглянула настоятелю в глаза.

— Пять Защит вернулся в Китай? — растерялся Безупречная Пустота, и У-хоу видела, что реакция не была наигранной.

Значит, сделала вывод императрица, соглядатаи Большой Колесницы так и не пронюхали об этом деле с молодой парочкой, скрывавшейся в императорском саду.

— Я лично предоставила ему кров на несколько дней в Чанъане. Ему и Небесным Близнецам!

— Но в таком случае он обязан был явиться ко мне. Ведь он… — Настоятель внезапно осекся, осознав, что чуть не проговорился об истинном характере поручения, данного им помощнику.

От волнения у Безупречной Пустоты даже сбилось дыхание. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоиться.

— Готовы ли вы простить ему грехи? — решительно спросила У-хоу, желая воспользоваться замешательством собеседника.

— Но разве вашего покровительства недостаточно, чтобы он был прощен, что бы ни случилось? Когда он вернется ко мне, я приму его с распростертыми объятиями! Почему же вы не привезли его с собой в Лоян из Чанъаня? — Настоятель пристально смотрел на императрицу, уже понимая, что она о чем-то умалчивает.

— Чтобы не пускаться в сложные объяснения, скажем так: ему помешали некие обстоятельства.

— Ваше величество, если вы не ответите более определенно, к несчастью, я не смогу помочь этому юноше!

— Ему пришлось уехать за пределы страны. Так случилось, что происки моих врагов стали угрожать ему, и для его же блага я устроила этот побег. Если он и вернется сюда, то лишь для того, чтобы просить вас вернуть ему статус мирянина.

— Статус мирянина? Но, во имя святого Будды, почему? Пять Защит — один из самых многообещающих молодых братьев нашей обители! — воскликнул пораженный настоятель.

— Все очень просто: парень безумно влюбился! Не гневайтесь, Учитель, этой болезни подвержены все мы! — скромно потупилась императрица Китая, постаравшись придать лицу самое умильное выражение.

— И как зовут чудесное создание, сумевшее сбить с пути моего лучшего ученика?

— Умара: вот ее имя, учитель Безупречная Пустота.

Настоятель задумался. Императрица могла теперь ясно читать по его изможденному постом лицу. Имя девушки явно навело его на некие мысли.

— Вы говорите, Умара? Это не китайское имя. Оно… что-то мне напоминает…

Императрица поспешно перешла ко второй задуманной теме, радуясь, насколько удачно настоятель сам подвел к ней разговор:

— Это молодая несторианка, она очень красива и мила. Ваш ученик встретил ее, возвращаясь из страны Бод. Точнее, в Дуньхуане.

— Насколько я понимаю, несторианство теперь запрещено на территории Китайской империи? — сухо заметил махаянист.

— Запрет касается открытой проповеди несторианства в наших землях. Никто не может запретить людям частным образом исповедовать ту веру, которая свойственна им по рождению. А девушка очень приятная и умная. И она так счастлива рядом с Пятью Защитами!

Напряжение в разговоре явно нарастало; очевидной ставкой в этой словесной игре-противоборстве было прощение Пяти Защит, а невидимой — нечто большее.

— Понимаю, понимаю. Но этот монах нарушил обет! И неважно, почему или как… — после короткого раздумья заявил Безупречная Пустота. — Если он решил изменить свою жизнь, ему стоило прийти ко мне и смиренно дожидаться моего решения, не требуя ничего. И только искупив вину, приняв прощение… только тогда он мог бы помышлять о связи с этой девушкой.

Императрица подумала, как же трудно после таких слов найти доводы в свою пользу, основанные на предписаниях веры. И зашла тогда с другой стороны:

— Эти двое молодых людей оказали неоценимую услугу трону! Они пошли на известную жертву, согласившись вмешаться в игру на моей стороне и тем самым попав под преследование Главной инспекции. Именно поэтому ваш ученик не мог соблюсти должной последовательности действий, о которой вы говорили. Государственные интересы заставляют меня держать в тайне причины и обстоятельства всего этого дела. И только благодаря упомянутым обстоятельствам вы получили Небесных Близнецов! — отрезала императрица.

— В таком случае… получается, что некоторым образом и я оказал вам услугу! — удивленно заметил Безупречная Пустота.

— Каждый из нас одновременно извлек из этого выгоду и кое-чего лишился. Не стоит делать вид, будто именно вы — та сторона, что потеряла более прочих!

— И куда же направился этот шустрый юноша? — поинтересовался настоятель, в упор глядя на императрицу.

И затем отвернулся посмотреть на бегущую воду реки и играющих рыб. У-хоу тоже видела, как крупный карп, сверкнув радужным блеском чешуи, подпрыгнул над поверхностью. «Не доброе ли это предзнаменование?» — подумала она. Ей потребовалось время, чтобы оценить, как подействует на настоятеля цель путешествия юной пары.

Карп — ли-ю — из-за крупной чешуи считался символом облаченного в броню воина, способного противостоять Великому Дракону, спящему на дне Желтой реки, Хуанхэ.

Что ж, возможно, она тоже выиграет сейчас свой поединок с матерым драконом…

— В страну Бод, — ответила императрица после долгой паузы. — Пять Защит подумал, что монастырь, в который вы его посылали, может послужить подходящим местом для укрытия.

— Итак, эта Умара и мой ученик Пять Защит отправились в Самье! Да уж, там действительно можно надежно спрятаться… — с каким-то неясным выражением пробормотал духовный наставник обители Познания Высших Благодеяний.

У-хоу очень хотела бы знать, какие эмоции обуревают его сейчас.

— Когда ваш ученик вернется из Самье, согласитесь ли вы принять его? — напрямик спросила императрица у Безупречной Пустоты.

— Мои двери никогда не бывают заперты! Когда он вернется, тогда и поговорим. Это диалог между духовным наставником и его воспитанником, посредники здесь неуместны! — уклончиво ответил старый махаянист.

У-хоу была разочарована тем, как завершаются переговоры, не дававшие ей явного преимущества… Тогда она внезапно решилась задать еще один вопрос, который думала отложить до лучших времен:

— Учитель Безупречная Пустота, знаете ли вы о существовании огромного камня, опущенного буддистами на дно реки Лохэ? Говорят, на двух его сторонах находятся тайные предсказания.

— Да, конечно. Это случилось в верховьях реки Ло, неподалеку от Лояна. Указание на точное место, где сокрыта священная скала, утрачено еще при наших предшественниках. Дно реки загромождено обломками, и даже самые лучшие ныряльщики не смогут найти среди них нужный. Не приходится сомневаться, что реликвия все еще находится в реке! Это сообщает своему преемнику каждый настоятель нашего монастыря, когда ему приходит время покинуть пост. Скала пророчеств служит незримым талисманом для многих поколений монахов. Но почему вы спрашиваете о ней, ваше величество?

— Я хочу убедиться, что вся история с камнем, хранящим тайные предсказания, не просто легенда!

— Тогда я готов подтвердить это, ваше величество.

— И что же начертано на камне?

— Если в существовании скалы нет никаких сомнений, то относительно текста, ваше величество, есть несколько версий.

— Какие же?

— Одни говорят, что таинственные предсказания связаны с Буддой; другие уверяют, что текст касается будущего Китайской империи. Я и сам как-то раз подумал — неплохо было бы послать людей, чтобы достать тот камень из воды. Вдруг там найдутся важные указания?

— Я тоже так полагаю… — удовлетворенно кивнула императрица.

Настоятель пристально взглянул на У-хоу. Вполне возможно, он вспомнил легенду, будто одно из предсказаний, выбитых на камне, гласит, что Срединной империей будет править женщина по имени У… Если так, то Безупречной Пустоте стало ясно, каким сильным оружием он может завладеть и что использовать это оружие они смогут только совместно.

Императрица всегда прекрасно чувствовала, где следует поставить точку. Сейчас такой момент настал. И все же с ее губ сорвался еще один вопрос — он тревожил ее по личным причинам:

— Учитель Безупречная Пустота, возможно ли новое воплощение Блаженного Будды?

— Конечно же, нет! Гаутама достиг нирваны, а это со всей определенностью означает: он завершил цикл перерождений. Он пребывает вне нашего мира и никогда не войдет в него снова.

— А что станет с великим грешником, тем не менее провозгласившим себя Буддой? Или, по крайней мере, с человеком, которого люди начнут считать таковым?

— О каком грешнике идет речь, ваше величество? — и вновь настоятель Лояна удивился неожиданному повороту разговора.

— Я имела в виду некий слух, распространившийся в последнее время по стране. Я знаю о нем от своих осведомителей. Известие это представляется мне занимательным… Говорят, из города в город по Китаю передвигается весьма необычный человек верхом на белом слоне. Он обладает исключительными способностями. Некоторые считают его бодхисатвой, другие — самим Буддой Гаутамой Шакьямуни! Где бы он ни появлялся, собираются толпы почитателей. Пошла молва, что он способен исцелять больных, возлагая руки им на чело…

— Это никак не может быть Будда Гаутама Шакьямуни! Необходимо быть крайне осторожными в отношении подобных слухов, ваше величество. Те, кто их распространяет, — полнейшие невежды или злостные лжецы! — сухо и гневно заявил великий учитель дхьяны.

— Но белый слон… Говорят, он напоминает снежную гору! Ведь бодхисатва Самантабхадра Пусянь путешествовал как раз на таком? — уточнила императрица.

— Белый слон Мудрого Пусяня обладал шестью защитами, а балдахин, который он нес, был украшен пламенеющими жемчужинами; кроме того, он ступал только по цветам лотоса. Буду крайне удивлен, ваше величество, если упомянутое животное обладает этими особенностями.

— Слон, о котором рассказывают, белый, словно снега горы Эмейшан!

— Цвет не имеет решающего значения. Один из моих индийских знакомых имеет исключительно светлокожего слона. В монастырях Малой Колесницы на севере Индии такие животные используются для перевозки священных реликвий. Сожалею, но рассказы о белом слоне направили ваши размышления в неверную сторону, ваше величество! Белый слон еще не означает, что на нем восседает Пусянь.

— Хорошо! А если бы вы встретили человека, разъезжающего верхом на льве, ступающем по цветкам лотоса, признали бы вы его за воплощение Манджушри Веншу, ученика Шакьямуни, призванного разгонять мрак невежества? — улыбнулась императрица.

— Ваше величество, я не склонен шутить на подобные темы! От всей души надеюсь, что в ответ на ваши молитвы явится сам Манджушри Веншу верхом на льве! — качая головой, ответил настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний.

— Но не может ли это быть Амитабха, Будда Света? — продолжала допытываться У-хоу.

— Этот человек никак не может быть Амитабхой, ваше величество! Будда Бесконечного Света царствует в Западном Раю, в стране Совершенных Благодеяний, в невероятной дали от нашего мира. — Безупречная Пустота возвел очи к небесам.

Императрица благоговейно помолчала вместе с ним.

На этом разговор завершился.

Безупречная Пустота был раздосадован, понимая, что, вероятно, зашел слишком далеко в разговоре с повелительницей Китая. Как все люди, достигшие власти, он прекрасно знал: никогда не следует унижать владык, рано или поздно они отплатят за это. Следовало срочно исправить положение, смягчить свои последние слова. Нельзя допустить, чтобы императрица уехала сердитой и недовольной. Поэтому, когда У-хоу уже намеревалась ехать, он подошел на прощание к зарешеченному окошку ее позолоченного паланкина. Шесть носильщиков были готовы нести государыню, подняв паланкин на плечи.

— Ваше величество! Размышляя о вопросе, который вы мне задали, я пришел к определенному выводу. Вероятно, исцеляющий больных человек на белом слоне, хоть и не может быть самим Буддой, обладает каким-нибудь благословением Блаженного! Я бы советовал пригласить его ко двору, чтобы доподлинно разузнать все обстоятельства. Возможно также, он опытный врач, который окажется полезен. Кто знает заранее, что может преподнести нам Блаженный…

— Я последую совету и непременно буду держать вас в курсе, — сдержанно ответила императрица.

— Да благословит вас Будда, да одарит он вас своей добротой и озарит божественным Светом! Вся Большая Колесница в вашем распоряжении, ваше величество! — воскликнул Безупречная Пустота, прильнув к окошку паланкина.

— Я и не сомневалась!

Двое молодых людей, юноша и девушка, а с ними большая желтая собака уже два месяца шли через равнины и перевалы высоко в горах, временами оказываясь в настолько пустынных местах, что даже животные почти не попадались им на глаза, а единственным укрытием от ледяных ветров наступавшей зимы странникам служили жалкие кусты.

Однажды за крутым поворотом горной тропы, над которой еще вился парок от испражнений недавно прошедших здесь яков, и потому путники шли осторожно, глядя под ноги, Пять Защит обратил внимание на необычное поведение собаки: Лапика, припав на передние лапы, рычала в сторону чернеющей на фоне снежной белизны расщелины в скале.

Что там такое?! Похоже, либо в самой расщелине, либо рядом с ней кто-то прятался. Какой-то зверь? Внезапно Лапика бросилась вперед и, подскочив к большому сугробу, зашлась в истошном лае. В тот же миг оттуда выбрался насмерть перепуганный человек, с ног до головы облепленный снегом.

— Уберите собаку! Она меня сожрет! — завопил он.

Пять Защит отдал резкий приказ — и Лапика вернулась к его ногам к явному облегчению незнакомца. Тот был маленького роста, с глазами-щелками — то ли от природы, то ли щурился из-за налипшего на ресницы инея. Лицо его сильно покраснело от холода.

Приглядевшись, Умара вскрикнула, всплеснув руками: под заснеженным тряпьем она распознала своего давнего друга:

— Пыльная Мгла! Какая неожиданная встреча! Но что ты делаешь тут, в Тибете?! Я так рада тебя видеть! А ты подрос! — скороговоркой выпалила она. Когда юный китаец вытер лицо и отряхнулся, Умара смогла рассмотреть его получше.

— Я прятался! Вас я заприметил еще вон на том склоне. Два человека и собака! А я один! Когда вы скрылись за поворотом тропы, я успел зарыться в снег. Мне приходится быть осторожным. Иначе я не смог бы уйти так далеко. Не думай, что я трус!

— Ладно-ладно, я и не думаю! Ты на самом деле молодец и очень разумно поступаешь, — улыбнулась Умара. — Давайте устроим привал, нам нужно многое рассказать друг другу!

Пять Защит, который уже слышал имя китайца раньше, но никогда не видел его прежде, с интересом присматривался к новому знакомому. Он также заметил, что лицо его возлюбленной озарено искренней радостью, в то время как парень выглядит недовольным, почти сердитым.

А дело было вот в чем. Когда Умара скрылась без малейших объяснений, Пыльная Мгла ужасно обиделся и до сих пор не мог избавиться от этого чувства. Почему она покинула его? Разве они не были настоящими друзьями? Он день за днем бродил по городу и окрестностям, одновременно встревоженный и возмущенный. Его то охватывал страх, то мучила тоска. Девушка стала единственным человеком на свете, к которому он привязался. Постепенно раздражение брало верх, юноша буквально кипел от гнева. Он, в отличие от отца Умары, почему-то был твердо уверен, что с ней ничего не случилось, а она по доброй воле отправилась куда-то по Шелковому пути. После одного важного разговора, который произошел у него во время скитаний по Дуньхуану, Пыльная Мгла решил отправиться в монастырь Самье… И теперь, насупленный, кусая губы, он стоял перед Пятью Защитами и Умарой. Он разрывался от противоречивых чувств: с одной стороны, не терпелось высказать свою обиду, с другой — ужасно не хотелось опять остаться в одиночестве.

Молодые люди желали узнать подробнее обо всех обстоятельствах, приведших юного китайца в эти безлюдные и негостеприимные края, в страну Бод, где вершины гор покрыты вечными снегами.

— Если я правильно понимаю, ты легко отделался. В оазисе почти никого не осталось в живых! — Пять Защит узнал об этом от императрицы незадолго до бегства.

Пыльная Мгла объяснил, что покинул Дуньхуан еще до нападения разбойников и знает о произошедшем лишь по слухам.

— Почему ты решил идти сюда? — спросила Умара.

Юный китаец настороженно зыркнул исподлобья и нехотя ответил:

— Но разве не про Крышу мира говорят, что здесь никого не смогут найти и поймать?

— Да, это правда. И в этих горах нет тюркских солдат, которые могли бы тебя преследовать… — спокойно принял это объяснение Пять Защит, подозревающий, что мальчик что-то скрывает. Следовало его расспрашивать, стараясь не вызывать недоверия, — возможно, тогда он разговорится. А пока Пыльная Мгла отвечал уклончиво и отрывисто.

— Я могу сказать только то, что слышал от других, — с раздражением произнес Пыльная Мгла в ответ на настойчивые расспросы Пяти Защит. — Когда прискакал человек с криками, что за ним по пятам гонятся кочевники, я сразу убежал, ведь у меня не было пожиток, которые надо собирать. Говорят, пожар сжег все деревянные постройки и повредил дома из самана. Остался голый камень, да и тот весь в копоти.

— А каменная несторианская церковь? Она-то хоть уцелела? — с дрожью в голосе спросила Умара, беспокойство которой за судьбу отца вспыхнуло с новой силой.

— На несторианское подворье напали прежде всего, — ответил Пыльная Мгла. — Все на Шелковом пути говорят, что набег случился по вине епископа, замешанного в каком-то скандале.

Умара с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться. Что же случилось с ее любимым папой? Успел ли он бежать? А доверенный дьякон, занимавшийся тайным изготовлением шелка? Удалось ли ему спастись от разбойников? А что сталось с несчастной Голеа, ее воспитательницей? Смогла ли она укрыться от разъяренных тюркских воинов?

Пять Зашит, стараясь утешить, нежно взял девушку за руку.

— Да, это ужасно! Жаль оазис, он был очень красив! А буддистские монастыри на скалах вокруг… Как они? — продолжил он расспрашивать китайца.

— Разбойники разрушили и их.

— А молитвенные залы в пещерах?

— Говорят, что разгромлены, внутри все сожжено, как и дома в городе. Не осталось ни картин на стенах, ни утвари, ни статуй! Все, что разбойники не захотели взять с собой, они либо сожгли, либо изничтожили.

— Но как же обширные и многочисленные гроты и пещеры, тайные книгохранилища… — Пять Защит не мог поверить своим ушам.

— Когда я сказал, что они разграбили весь Дуньхуан, то я имел в виду именно «весь»! — резко ответил Пыльная Мгла. — Знаете, отойдя немного, я вдруг понял, что слишком голоден, и испугался, что у меня не хватит сил дойти до какого-нибудь другого большого оазиса. Я решил переждать на одной из стоянок у колодца и вернуться в Дуньхуан немного погодя. Но когда я услышал то, что рассказывали караванщики, побывавшие там… Лучше я не стану это повторять. Скажу только, что я сразу решил идти вперед и как можно скорее.

Умара понимала, что Пыльная Мгла так повзрослел и помрачнел, держится столь отстраненно из-за пережитого. Она сделала знак возлюбленному, чтобы он оставил их наедине, а сама придвинулась к китайцу поближе. Тот по-прежнему прятал глаза, уставившись на костер, над которым в котелке булькала похлебка.

— Пыльная Мгла, наверное, ты сердишься на меня. Я покинула дом, не попрощавшись с тобой, и ты, должно быть, думаешь, что я тебя бросила, забыла про тебя. Прости! Но, когда я расскажу обо всех обстоятельствах, ты поймешь, почему не было ни малейшей возможности предупредить тебя. И я очень-очень сожалею, что так вышло.

— Я бродил по Дуньхуану вокруг вашего сада в надежде найти тебя! Каждый вечер я отчаивался все больше. Потом разговорился с одним несторианским монахом, и он сказал, что даже твой отец не знает, куда ты делась… Ты оставила меня ради другого, вот что! — в его голосе звучали обида и гнев.

— Я не могла поступить иначе, Пыльная Мгла! Пять Защит нуждался во мне, а он должен был бежать, спасая свою жизнь!

— Мне наплевать на обстоятельства. Все дело в твоем выборе! Ты предпочла меня другому!

Пораженная Умара вдруг поняла, что он не просто обижен пренебрежением, он влюблен в нее!

— Что с тобой, Умара? У тебя растерянный вид, — шепотом спросил Пять Защит, когда мальчик улегся в стороне, завернувшись в одеяло из шерсти яка.

— Пыльная Мгла решил, что я его бросила, и теперь не может простить предательства, — ответила Умара задумчиво.

— Скажи-ка, а он часом не влюблен в тебя?

— Может быть. Но клянусь, до сих пор мне это и в голову не приходило! Ведь он еще совсем ребенок!

На следующий день трое путников добрались до деревни, угнездившейся среди скал, и застали какой-то праздник или церемонию: на центральной площадке собрались молодые мужчины в пестрых одеждах и белых тюрбанах; на щиколотках у них были привязаны крошечные бубенчики, а в руках они держали боевые топоры. По краю площадки выстроился ровный ряд барабанщиков, слаженно отбивавших смуглыми ладонями причудливый ритм.

Заметив пожилого степенного человека, наблюдавшего за происходящим, сидя на каменной скамье, Пять Защит решил, что это старейшина, и подошел к нему с приветствием. Тот откликнулся на тибетском языке, а потом разъяснил, пришепетывая беззубым ртом:

— Это ритуальный танец бан. В нем показана война между девами и асурами за плоды священного дерева, растущего на вершине горы Сумеру.

— Белое и синее было сотворено на небесах, затем появились великие горы льда и великий внешний океан; посреди моря были созданы девять кожаных мешков, из них явились девять армий, затем появился бог Суровый Отец, сотворивший молнии, а также Мать-Защитница, которую еще зовут Повелительницей Моря, — нараспев заговорил человек с кудрявой бородой, в желтом тюрбане. Внезапно по мановению его руки барабанная дробь прекратилась, а нарядные юноши замерли, как один.

— Где находится гора Сумеру? — шепотом спросил Пять Защит, обращаясь к беззубому старцу. Юноша хотел услышать, что тот скажет. Последователи Большой Колесницы считали гору Сумеру не просто серединой мира, но также и духовным воплощением Бинду — центра, вокруг которого мудрецы выстраивали строгие линии мандалы.

— Она возносится к небесам там, над Крышей мира! На нее можно взобраться по веревочной лестнице, — старик указал куда-то вверх.

— Я никогда не слышала о боге Суровом Отце! — подала голос Умара.

— Бог горы Сумеру выглядит как груда камней, — промолвил старец, недовольный невежеством девушки. — С четырех сторон его окружают белый лев Востока, синий дракон Юга, тигр Запада и дикий як Севера.

— Страна Снегов населена удивительными животными! — с восторгом произнесла Умара, когда возлюбленный перевел ей слова старика.

Местная религия Тибета — бонпо — казалась странной другим народам, особенно при первом столкновении с мифами о таинственных божествах и духах гор. Согласно легенде, сотворение мира произошло при расчленении тела одного демона с головой барана или же духа в обличье жабы, а также — одновременно — раздроблении на мелкие части и распылении по сторонам света тигрицы, пьющей молоко и пожирающей людей. В горных краях принято было поклоняться божествам в облике «небесного столпа» и «опоры земель». Священных существ изображали в ужасающем, свирепом виде: с телом человека и звериной головой с оскаленной, окровавленной пастью, увешанными ожерельями из черепов. Здесь существовали представления о непрерывной борьбе небесных и подземных сил, то есть добрых и злобных божеств, перетягивающих канат му, сотканный из ветра и подвешенный к светящейся колонне радужных цветов, которая возносится от земли до неба.

Приверженцы культа бонпо считали, что благодаря жертвоприношениям и воскурению благовоний во время ритуала бан можно открыть Врата Небес, имеющие вид бараньей головы, возле которых и закреплен канат из ветра. Врата Земли, расположенные у основания вселенского столпа, изображались всегда в виде маски пса, и их лучше было не открывать.

Для троих путешественников, не имевших представления о бонпо, вся церемония казалась непонятной и странной. Они с любопытством наблюдали за происходящим.

В дальнем углу площадки жители деревни соорудили деревянный постамент, на котором установили изваяния, слепленные из теста, замешанного на масле, и представлявшие фантастических животных: драконов с собачьими головами, львов с длинными гривами, баранов с обезьяньими головами, четвероногих птиц.

— Они уже начинают таять! — заметила Умара.

Множество свечей окружали каждую фигуру, подсвечивая с боков, отчего казалось, что существа полупрозрачны. Жар от свечей действительно начинал подтапливать масляные скульптуры, которые, оплывая, становились еще более диковинными.

— Это не похоже ни на что. Откуда взялись такие боги? — задумчиво произнесла Умара, когда они втроем покидали деревню после обильного угощения за праздничной трапезой.

— Кто знает… То, что представляется нам необычным, Блаженный советовал принимать как само собой разумеющееся. Вероятно, боги хорошо заботятся об этих людях, видишь, как они им усердно молятся и выглядят счастливыми и довольными, — заметил Пять Защит.

— Мой отец всегда говорил, что следует разделять свои и чужие взгляды. С тех пор как я полюбила тебя, я уже не так уверена в правоте этих слов. — Вздохнув, Умара обняла юношу.

Что касается Пыльной Мглы, ему причиняло боль каждое новое свидетельство любви между Пятью Защитами и Умарой, а потому он замкнулся в себе и шел, молча глядя под ноги.

Дальнейший путь по-прежнему был труден и местами опасен, но проходил без особых приключений. По ночам вокруг их маленького лагеря с костром в центре бродили снежные барсы, а Лапика то и дело вскидывалась, оскалив клыки, и угрожающе рычала в темноту. Им предстояло преодолеть еще одно ущелье, когда Умара в первый раз заметила вдали золоченые крыши Самье. Девушка не смогла сдержать восхищенного возгласа. Подойдя ближе, они увидели позолоченных оленух и восьмилучевое солнце между ними.

— Как они прекрасны! — несколько раз на все лады повторяла Умара, приставив ладонь к глазам и разглядывая скульптуру, задрав голову.

Ворота перед ними открыл лама сТод Джинго; он вытаращил глаза, увидев Пять Защит.

— Приветствую тебя, сТод Джинго. Должно быть, ты удивлен моему возвращению, но ты ведь знаешь, что в Самье все возвращаются по доброй воле! — Пять Защит старался, чтобы его голос звучал свободно и непринужденно.

— Ты один? — с ужасом спросил лама.

Юноша удивленно оглянулся: Умара и Пыльная Мгла стояли за его спиной. Что за странный вопрос задал почтенный ключник? Наконец Пять Защит сообразил:

— Ты о детях? Они находятся в Чанъане, я оставил их в надежных руках.

— Ты оставил их и ушел?

— У меня не было выбора. Позднее я обо всем тебе расскажу. Китайская императрица лично взяла их на свое попечение! Невозможно найти лучшего места для детей.

— Понятно! А то я уж испугался, — с облегчением вздохнул лама.

Пять Защит улыбнулся и жестом подозвал спутников поближе.

— На этот раз нас трое: со мной Умара и Пыльная Мгла, мы взываем к гостеприимству достопочтенного Рамае сГампо, настоятеля прославленной обители Самье!

Лама сТод Джинго позволил им войти.

— Вы, наверное, проголодались. Устраивайтесь в общей спальне, а я тем временем извещу Учителя о вашем приходе. Мой дорогой Пять Защит, готовься рассказать свою историю во всех подробностях!

После миски горячего бараньего бульона с приправами, а затем еще и чашки риса по телу разливалось блаженное тепло. Всех троих разморило. Но надо было быть наготове — от разговора с настоятелем многое зависело.

— Настоятель Рамае сГампо просил передать вам, что будет счастлив принять вас завтра утром, — вскоре сообщил лама сТод Джинго, и только после этого они позволили себе расслабиться.

Пыльная Мгла, которому с момента бегства из Дуньхуана ни разу не довелось поесть горячего, немного повеселел. Он даже улыбнулся и искоса глянул на Умару.

И тут же опять загрустил.

Она показалась ему еще прекраснее, чем прежде! Любовь юного бродяги только крепла день ото дня. Ее красота поражала! Ее нежность очаровывала! А тонкий ум делал девушку совершенно исключительной! Еще там, в Дуньхуане, во время игр и прогулок, Пыльная Мгла решил, что Умара предназначена ему самой судьбой, она — его вторая половинка. А теперь оказалось, что все его надежды тщетны!

Он по-прежнему не горел желанием делиться подробностями своего бегства и, когда назавтра старый лама начал его расспрашивать, рассказал в точности ту же историю, что и раньше. И конечно, он не упомянул, что прятался некоторое время в тайнике с книгами и забрал оттуда ту самую сандаловую шкатулку в форме сердечка, лежавшую теперь в его дорожной суме.

Когда лама сТод Джинго привел трех гостей к настоятелю Рамае сГампо, Пыльная Мгла был поражен величественным обликом слепого старца, восседающего в чудесном резном кресле из розового дерева. Юноше показалось, что белые глаза слепца обращены прямиком в душу и видят вошедших насквозь. Пыльная Мгла поежился: а вдруг этому старику уже все известно и от него ничего не скроешь?!

— Добро пожаловать в Самье! Полагаю, один из вас уже был в этом месте прежде, но ушел без того, что искал! — произнес достопочтенный настоятель ламаистского монастыря на великолепном китайском языке, что свидетельствовало о его прекрасном образовании.

— Я — этот человек, о достопочтенный! Сожалею, что в прошлый раз мне не представилось случая приветствовать вас, — ответил Пять Защит, перед тем как представить настоятелю Умару и Пыльную Мглу.

— Если бы лама сТод Джинго предупредил меня, я бы с радостью тебя принял и тогда, — доброжелательно ответил старец, в то время как его помощник смущенно склонил голову.

Рамае сГампо заговорил с Пятью Защитами на «ты», как было принято между монахами-буддистами, если старший обращался к младшему собрату.

— Благодарю, достопочтенный. Как бы то ни было, в прошлый раз я не зря побывал здесь: я обрел то, что искал, но прежде всего я получил на попечение Небесных Близнецов! — торжественно произнес ученик Безупречной Пустоты.

— Лама сТод Джинго мне все объяснил про детей. Насколько я понимаю, они теперь…

— Императрица Китая У-хоу лично взялась позаботиться о них, достопочтенный!

— Что ж, будем надеяться, что это к лучшему… Все же она — женщина и должна быть добра к малышам…

— Она не раз говорила, что Небесные Близнецы непременно должны быть реинкарнацией буддийских божеств, — пробормотала Умара, впервые решившись заговорить с Рамае сГампо.

— Императрица У-хоу в самом деле почитает Слово Блаженного? — осведомился настоятель.

— Без сомнения, достопочтенный. Она дружит с Учителем по имени Безупречная Пустота, выслушивает его советы и преподносит щедрые дары Большой Колеснице.

— Если ей удастся избежать грозящих бедствий, я был бы рад выразить ей свое почтение и оказаться полезным — вместе со своей общиной. — Глубокий голос Рамае сГампо на мгновение дрогнул, и только из этого можно было догадаться, что слова о возможных бедствиях он произнес не просто так.

— О каких бедствиях вы говорите, достопочтенный? Они касаются императрицы или Самье? — взволнованно спросил Пять Защит.

— Поскольку Безупречная Пустота послал тебя к нам, чтобы забрать рукопись «Сутры последовательности чистой пустоты», я могу предположить, что ты вполне достоин доверия! — неспешно произнес слепой лама.

— Достопочтенный Рамае сГампо, эта сутра так и не попала в руки Безупречной Пустоты… Наш поспешный отъезд из Чанъаня сделал невозможным встречу с Учителем. Это крайне удручает меня. Хотя я делал все, что было в моих силах…

— Не сомневаюсь. Важно, чтобы сутра находилась в надежном месте. Когда придет время, ты сможешь передать ее. Раз ты нашел способ оставить в хороших руках Небесных Близнецов, полагаю, ты способен хранить тайны и принимать разумные решения. Это славно!

— У меня был прекрасный наставник. В монастыре Познания Высших Благодеяний, где я провел годы в качестве послушника, учитель Безупречная Пустота воспитывал в нас чувство долга, — ответил Пять Защит, решив не сообщать пока Рамае сГампо, что драгоценная сутра лежит здесь, в дорожной суме.

— Этим объясняются крупные успехи обители в Лояне и ее процветание? — мягко спросил Рамае сГампо.

— Это не единственная причина… Но могу ли я задать вам вопрос? После серьезных размышлений я пришел к заключению, что проповедь, заключенная в «Сутре последовательности чистой пустоты», обращена к цели, превышающей мое разумение. А потому я хотел бы со всем почтением просить вас разъяснить мне ее.

— Ты правильно сделал, что спросил… Должно быть, ты знаешь текст, который служит основой сидячей медитации, он постоянно был перед автором этой сутры, главой церкви Большой Колесницы, поскольку является сутью всего учения. Так вот — эта новая сутра твоего наставника предназначена для того, чтобы занять то же место, но уже в наше время, ведь мир сильно изменился.

— Но для чего этой рукописи пришлось столько путешествовать?! — воскликнул Пять Защит, изумленный словам Рамае сГампо.

— Эта сутра должна была послужить основой для примирения между тремя великими буддийскими ветвями. Соглашение об этом заключено много лет назад, — сказал слепой монах.

— Тибетский ламаизм и Малая Колесница тоже договорились о союзе? — уточнила Умара, которую заинтриговала загадочность, окутывавшая отношения между малознакомыми ей вероучениями. — А на чем основан договор, достопочтенный? Если это, конечно, не тайна…

— Драгоценная сутра, составленная Безупречной Пустотой, учитывает взгляды и цели всех течений буддизма. Она сама и должна была послужить залогом примирения.

— Учитель сГампо, я заметил, что вы сказали «была», как будто все уже в прошлом. Что случилось? — Молодой махаянист уловил в интонации старика нечто большее, таившееся за покровом слов.

Настоятель удрученно помолчал.

— О да… помимо сутры были еще два залога мира и общего согласия, но, увы, они бесследно исчезли! — вздохнул он после долгой паузы.

— О чем вы говорите?

— О двух алмазах и о шелковой мандале. Эти алмазы чрезвычайно редки, они особенные — с перепелиное яйцо каждый, а мандала… один великий мастер расшил ее, другой расписал, и на это у каждого ушло по два года.

— Простите мою докучливость, о достопочтенный! Но во всем этом кроется тайна, и чем больше я слушаю, тем меньше понимаю, — воскликнул Пять Защит. — В чем же все-таки дело — эти сокровища тоже пропали? А в чем их ценность? Я понимаю, что алмазы, наверное, чрезвычайно дорогие, но…

— Это не просто украшения! И дело даже не в том, что алмазы такого размера и прозрачности встречаются исключительно редко. У них есть и священное предназначение.

— А откуда вы знаете, сколько времени те мастера делали мандалу? — уточнил Пять Защит с некоторым недоверием.

— Потому что эти мастера работали здесь! Именно мандала была нашим вкладом, нашим залогом мира и согласия, и я лично приказал вышивальщику и миниатюристу в точности изобразить в этом произведении Лхасу. Эта мандала была несравненным сокровищем монастыря Самье! — воскликнул Рамае сГампо.

В комнате повисла неловкая пауза. Наконец Умара решилась нарушить тишину:

— Но, может быть, если бы мы знали обстоятельства, мы смогли бы хоть чем-то помочь? — осмелилась она спросить.

Слепой старец развернулся в ее сторону.

— Вас зовут Умара? — спросил он, мягко улыбнувшись.

— Да, достопочтенный отец. Я бы очень хотела быть полезной в силу своих скромных способностей.

— Вы рискуете, я ведь могу попросить вас о чем-то трудном! — усмехнулся старец.

— Я присоединяюсь к словам Умары, достопочтенный. Я тоже хотел бы сделать нечто такое, что послужило бы общему благу, — произнес Пять Защит.

Белые невидящие глаза Рамае сГампо обратились к юноше. Искренность этих молодых людей была такой наивной, трогательной, они явно не думали о последствиях своих слов и цене обещания. Но кого еще можно попросить о помощи, если не их? Старый лама решил, что стоит ввести их в круг доверенных лиц.

— Что ж, хорошо… Существует ритуал поддержания согласия, который невозможно провести без названных реликвий или священных предметов. Их потеря или кража грозят тяжелейшими последствиями всем трем буддийским общинам. Мир и добрые отношения между ними гораздо полезнее для противостояния чуждым верам. Необходимо сберечь Благородные Истины, принесенные в наш мир Блаженным! — торжественно начал Рамае сГампо.

— Означает ли нарушение ритуала одновременное окончание согласия о мире между тремя ветвями? — уточнил молодой махаянист.

— Увы, можно сказать и так! В отсутствие залогов ритуал просто не может быть совершен в установленное время. А это вызывает новые обиды и ссоры, расширяя пропасть между братскими общинами. Главное, что исчезновение залогов подрывает доверие… Такой старик, как я, страшится за будущее! И все из-за одного безумца, которому мы по неосторожности однажды доверились…

Настоятель Самье нервно перебирал четки, уже не скрывая терзавший его страх.

— Может быть, вы нам что-нибудь расскажете о самом ритуале? Мне показалось, что он имеет значение для всей истории, — попросил Пять Защит.

— Его существование до настоящего момента хранилось в строжайшей тайне. Он совершался в Лхасе, где все мы чувствовали себя в покое и безопасности. Церемония получила название совета в Лхасе, само место помогало нам достичь доверия!

А между тем Пыльная Мгла, тоже начинавший осознавать, о каких пропавших залогах идет речь, затаив дыхание, вслушивался в разговор. Его поразила скорбь почтенного слепого старца. Признания Рамае сГампо раскрывали тайну маленького сандалового сердечка, которое стало для него символом надежды. В своих мечтах, временно вытесненных из сознания ревностью, Пыльная Мгла видел, как шкатулка поможет ему завоевать любовь прекрасной несторианки, но слова старого ламы показали ему другое, более важное значение сандалового сердечка. По сравнению с этим его собственные обиды показались незначительными — ведь речь шла о судьбах мира, никак не меньше!

— Еще не все потеряно, о достопочтенный! Два бесценных сокровища, служившие залогом мира, находятся сейчас у меня! — торжественно объявил в наступившей тишине мальчик, поднял с пола свой дорожный мешок и извлек на свет шкатулку. — Я… нашел ее в книгохранилище, разгромленном тюрками в Дуньхуане!

Гордо выпрямившись, он покосился на Умару — та громко ахнула. Как он и ожидал, ее прекрасное лицо озарилось улыбкой, когда Пыльная Мгла театральным жестом открыл драгоценный футляр и выложил его содержимое на низкий столик перед Рамае сГампо.

Это были два сокровища, которые должны были служить условием исполнения церемонии совета в Лхасе: небольшой черный платок, расшитый и расписанный тонким рисунком, — та самая знаменитая мандала, совсем небольшая по размеру, а также два огромных сверкающих алмаза. Камни чистой воды казались неслыханными по величине! Легко верилось, что они явились с Небес как подарок богов, ведь земная вещь не могла быть столь прекрасной!

Руки настоятеля, обтянутые старческой пергаментной кожей, с выступающими венами, коснулись стола и медленно ощупали реликвии. Затем Рамае сГампо поднес мандалу и камни к лицу, словно мог рассмотреть их.

— Нет сомнений, это и есть утраченные сокровища! — промолвил он. — Если соединить их с сутрой Безупречной Пустоты, забрать которую он послал тебя в наш монастырь, у нас будет все, что необходимо для совершения обряда в Лхасе!

— Эти камни называют Глазами Будды! — пояснил лама сТод Джинго, взволнованно вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть сокровище. — Они происходят из реликвария царя Канишки в Пешаваре. Как и священная мандала с мантрой Ваджраяны, которой обязан своим существованием монастырь Самье, это самое большое буддийское сокровище! Учитель Рамае сГампо отчаялся отыскать их!

— Глаза Будды? — переспросила озадаченная Умара.

— В одном из бесчисленных перерождений Блаженный Будда подарил свои глаза несчастному слепому. Эти алмазы представляют собой его глаза. Легенда сообщает, что индийский царь Канишка приказал огранить эти камни-близнецы, и их вставили в глазницы огромной бронзовой статуи Блаженного, а позже перенесли в специальный реликварий, названный в честь Будды. Дело в том, что бронзовая статуя была расплавлена на оружие, когда в Пешавар вторглись гунны-эфталиты. Реликварий — это золотой ларец в особом футляре, он установлен в особой ступе высоко над монастырем в Пешаваре. Постепенно эти камни стали самой прославленной реликвией Северной Индии! Миллионы верующих надеются однажды увидеть золотой ларец во время Большого паломничества. Для них это означает предстать непосредственно перед взором Блаженного! — говорил Рамае сГампо, голос его звучал глубоко и проникновенно, а лицо озарилось светлой улыбкой.

— Глаза Будды! Теперь я лучше понимаю, почему ма-ни-па так часто упоминал их! — радостно воскликнул Пять Защит.

— Ничего удивительного: в Тибете наставляющий всех нас поступок Блаженного изображен на многочисленных нахтан — священных картинах, — пояснил лама сТод Джинго.

— Но если алмазы оказались здесь, что же тогда увидят верующие в Пешаваре во время Большого паломничества? — нахмурился Пять Защит.

— Хороший вопрос! Полагаю, можно было бы узнать только у самого Буддхабадры, как он справился с этой задачей, — усмехнулся слепой настоятель.

— А мандала с мантрой Ваджраяны? Эта реликвия имеет такую же ценность, как Глаза Будды? — поинтересовался Пять Защит.

— Для Самье и для всего Тибета это главная святыня! — ответил Рамае сГампо, еще раз прижимая к лицу шелковую мандалу. — Мантра «Алмазной Колесницы», то есть Ваджраяны, описывает Бесконечную Высшую Реальность — Ваджрасаттву… А Безумное Облако чуть не погубил все дело! Я не должен был этого допустить…

Подавшись вперед, Пять Защит внимательно посмотрел на геометрический рисунок на куске шелка, его поразила тонкость рисунка и богатство цветов мандалы.

— Поразительно, как такое удалось нарисовать! — восхищенно воскликнул он.

— Подобную работу выполняют вместо кисти ресницей слона, что позволяет изобразить исключительно тонкие линии и мелкие детали, — объяснил сТод Джинго. — Дважды в год в Самье монахи воспроизводят эту картину в большом масштабе. С огромным терпением, кропотливо и усердно они строят линии из цветного песка, занимая постепенно весь центральный двор обители.

— И когда мандала построена, на нее нисходит Свет Блаженного. Это такой же благословенный и счастливый день, как сегодня! — добавил слепой настоятель.

— Ресница слона? Наверное, это она находится в шкатулке! — вдруг выпалил Пыльная Мгла. — Посмотрите, там, в щели у донышка, застрял волосок, похожий на длинную и толстую изогнутую ресницу! Я хотел его выбросить, но потом не стал. Как хорошо, что я так поступил!

— И ее он тоже унес с собой! А ведь должен был как раз вернуть на место. Как странно… — задумчиво проговорил Рамае сГампо.

— Ее? — озадаченно переспросил Пять Защит.

— Но это не похоже на ресницу слона, та намного толще и длиннее, — сказал сТод Джинго, присмотревшись.

— Это Святая Ресница Блаженного, она не имеет никакого отношения к животным! — сурово ответил слепой старец.

— Святая Ресница Блаженного? И что она здесь делает? Насколько я понял, каждая община приносила в залог одну реликвию, разве не так? — удивился Пять Защит.

— Так. Раньше именно эта реликвия служила залогом от Хинаяны. Потом Буддхабадра сказал, что скрывать ее отсутствие в этот раз будет сложно, так как предстоит Малое паломничество. И поразил нас всех тем, что предложил привезти взамен намного более ценную вещь, отсутствия которой, однако, как он думал, никто не заметит. Поэтому то, что здесь обе реликвии из Пешавара, представляется странным, — ответил настоятель.

Пять Защит подумал, что пришло время и ему извлечь припрятанную реликвию.

— Мне остается внести свою долю и добавить третий залог! Как я уже говорил, мне было поручено забрать сутру моего учителя, но, поскольку я не смог встретиться с ним… — Юноша извлек из сумки футляр с драгоценной рукописью «Сутры последовательности чистой пустоты».

— Но я думал, ты оставил ее в Чанъане, там же, где и Небесных Близнецов! — Рамае сГампо не удержался от возгласа изумления.

— С тех пор как я получил в вашей обители священный свиток, ни разу не расставался с ним!

— В это трудно поверить, но вот оно — Три Корзины Учения вновь собрались вместе! Совет в Лхасе вновь становится возможным… — Старый лама вздохнул с глубоким удовлетворением. Его пальцы осторожно коснулись красного шелка внутри футляра, на котором лежал свиток. Потом он подозвал сТода Джинго и что-то прошептал ему на ухо.

— Вы, должно быть, голодны? — спросил младший лама, выслушав.

Вскоре появился молодой монах с огромным серебряным блюдом для сбора подношений верующих, однако на этот раз на нем стояли пиалы, сосуд с чаем, заваренным на жирном молоке яка, тарелки с сухими печеньем и мисочки с медом.

Когда от еды ничего не осталось и все расслабленно сидели, допивая чай, Пять Защит решился спросить, не расскажет ли настоятель, почему упомянул Три Корзины. Тот медленно кивнул. Все сделали еще несколько глотков чая, помолчали, ожидая, когда слепой лама заговорит и раскроет великую тайну, которую он скрывал до сих пор от всех, не посвященных в ритуал совета в Лхасе.

— Случилось так, что три величайших течения буддизма разошлись и по разным причинам стали не только значительно отличаться друг от друга, но даже враждовать и соперничать. Однако перед лицом новых учений, приходящих с Запада, мы осознали необходимость вновь объединиться. Вот почему главы трех церквей договорились встретиться на совете в Лхасе, это произошло десять лет назад. Он прошел в Пагоде Гусей. В основе нашего соглашения лежал «обмен священными залогами». Чтобы объединить Три Корзины Учения, мы соединили наши реликвии, символизировавшие нашу общность. Мы передали их на хранение друг другу. Например, представитель Махаяны отдал свое сокровище Малой Колеснице, а святыня тибетского ламаизма перешла временно в руки буддиста Большой Колесницы. На каждом новом совете мы иначе распределяли залоги, так чтобы все были тесно связаны. Каждые пять лет в Самье происходила встреча участников Совета, которая подтверждала наше соглашение. Мы вновь собирали воедино реликвии залога и торжественно провозглашали союз еще на пять следующих лет.

— Но это прекрасная система! Она напоминает обмен заложниками в эпоху Сражающихся Царств у нас в Китае. Когда принц одной державы жил при дворе соседей и наоборот. А в стране царил мир, — сказал Пять Защит. — Но, похоже, случился сбой?

— Шесть лет назад мы снова собрались в Лхасе. И именно в тот раз совпало так, что к нам вернулись наши собственные реликвии: мы провели розыгрыш, в итоге Большая Колесница приняла «Сутру последовательности чистой пустоты», ламаисты Тибета — священную мандалу, а Малая Колесница — Божественные Глаза Будды…

— Но так ведь не может быть, залог не может оставаться у владельца, — в недоумении произнесла Умара.

— Почему вы не провели розыгрыш еще раз? — поддержал девушку Пять Защит.

— Потому что Безумное Облако, человек, которого мы попросили помочь в этом деле, отговорил нас. Он напомнил нам, что розыгрыш — результат божественного промысла и мы не должны в него вмешиваться. Если бы только одному из нас в тот момент пришла в голову мысль о двуличии этого человека, нам бы его слова не показались блестящими!

— Но как вы могли допустить на столь тайные встречи этого полудемона?! — не смог удержаться ученик Безупречной Пустоты.

— В тот раз подвел обычный способ кидать жребий: один из нас бросал на пол камешек. В зависимости от того, как тот падал, мы принимали решение, кто именно получает определенный залог. Во время первого броска рука Буддхабадры дрогнула так сильно, что камень улетел вниз по склону и не удалось установить результат. Переигрывать мы посчитали недопустимым, и решено было провести розыгрыш как-нибудь совсем иначе. Тогда мы и нашли возле входа в Пагоду Гусей какого-то аскета, который был весь в грязи и с покрытой ритуальными шрамами кожей. Он приветствовал нас обращением «Ом!». Этот человек без малейших колебаний согласился помочь и прекрасно справился с задачей. Он высказывал мысль, которая нам понравилась: все учения должны слиться в одно, а не враждовать. И тогда мы решили, что этот человек каждый раз будет помогать нам в ритуале. Мы пригласили его прийти через пять лет в Самье.

— Теперь понятно, как этот проходимец завладел мандалой, похитил Глаза Будды и намеревался похитить «Сутру последовательности чистой пустоты»! Но зачем?

— Чтобы достичь слияния трех направлений буддизма, как ни странно! Он и правда хотел того же, что и мы, но по-своему. Этот безумец вообразил, что совет в Лхасе должен происходить по его воле и так, как будет угодно ему! Была единственная возможность здесь, в Самье… — Рамае сГампо смутился, словно о чем-то в последний момент умолчал.

— Но ведь это действительно безумие! На что же он рассчитывал? — недоуменно произнес Пять Защит.

— Хоть он безумен, но обладает многими талантами. Он умеет убеждать, добиваться доверия к себе. Я бы не удивился, если бы он в самом деле однажды получил власть…

Рамае сГампо задумался о том, стоит ли раскрывать еще одну тайну, известную до сих пор лишь трем главам буддийских общин, которые поклялись открыть ее только своим непосредственным преемникам.

Пять Защит, погруженный в свои мысли, не обратил внимания на повисшую паузу.

— Можно прикоснуться к ним? — Пять Защит, указывая на камни, обратился с этой просьбой к Пыльной Мгле: в конце концов, именно мальчик принес сокровища в монастырь Самье.

— Надо спрашивать у Умары, шкатулка принадлежала ей! — отозвался юный китаец.

Удивленный махаянист оглянулся на свою возлюбленную, стыдливо опустившую глаза.

— Что ты, я лишь недолго держала эти вещи у себя и не имею на них никакого права, — вздохнула Умара, испытывая глубокое смущение.

— Я не являюсь последователем ни одной из ваших религий… У меня нет ни Будды, ни бога, ни учителя! — выпалил мальчик, испытывая удовольствие от того, что осмелился вслух бросить вызов в лицо несторианке, да и всем остальным.

— Ты вообще ни во что не веришь? — с удивлением и жалостью переспросил сТод Джинго.

— Я верю в людей; я верю в счастье и несчастье; я хотел бы верить в любовь!

— А как ты намерен поступить с реликвиями? Ту, что была у меня, я хочу передать в распоряжение монастыря Самье. — Пять Защит смотрел при этом не на мальчика, а на Рамае сГампо, который за последние минуты не проронил ни слова.

— Пыльная Мгла, вопрос Пяти Защит обращен к тебе. Каково будет твое решение по поводу реликвий, хранившихся в сандаловой шкатулке? — поинтересовался лама сТод Джинго, он переводил встревоженный взгляд с Пыльной Мглы на Рамае сГампо и обратно.

— Эта шкатулка принадлежит Умаре, она ее нашла. Что до меня, я всего лишь забрал ее из Дуньхуана. Тебе принимать решение, Умара! Я не делаю тебе подарок — драгоценные камни и мандала и так твои! — заявил юный китаец.

— А каким чудесным образом эти вещи попали в руки к тебе, о юная девушка? Доверие — за доверие! Полагаю, мы вправе ждать объяснений, — внезапно сказал слепой настоятель.

Чувствуя, как сжимается горло от одного только воспоминания о той ужасной сцене, свидетельницей которой она стала, Умара поведала обо всех обстоятельствах и деталях чудовищного преступления, пока наконец не подошла к тому моменту, когда увидела и взяла сандаловую шкатулку в форме сердечка, воспользовавшись сонным забытьем Безумного Облака, а потом сбежала из разрушенной пагоды, где был зверски убит Буддхабадра.

— Безумное Облако убил Буддхабадру! Я всегда подозревал, что он сошел с ума, но то, что рассказала Умара, превосходит любые кошмары! — почти простонал сТод Джинго.

— А ведь ученик Буддхабадры был здесь в надежде отыскать своего настоятеля! — горестно вздохнул Рамае сГампо.

— Вы имеете в виду человека по имени Кинжал Закона? — встрепенулся Пять Защит.

— Да, это так! Несчастный монах пересек всю страну Бод в поисках своего учителя и священного белого слона.

— Белый слон? Но я видел такого! Честное слово! — с восторгом воскликнул Пыльная Мгла, продолжая исполнять роль редкостного источника информации, сокрытой от других людей.

Все обернулись к нему, ошеломленные.

— Где ты его видел? — поинтересовался Рамае сГампо после нескольких мгновений всеобщего оцепенения.

— В одном крестьянском хозяйстве. Меня там приютили на ночь. Сначала все было, как обычно, а потом вдруг из загона явилось нечто белое и огромное. Как будто божество сошло на землю!

— А как ты догадался, что это слон? — Пять Защит нашел это описание забавным.

— Я раньше видел слонов на рисунках, в сутрах. У изображенного там бодхисатвы верхом на белом слоне было шесть защит! А за слоном, который жил у крестьян, ухаживал мальчик, младше меня. Он мне понравился. Он рассказал, что его отец пошел на охоту и там наткнулся на этого гиганта, тот был весь в снегу. Еле уговорил его пойти за собой, слон совсем ослабел, но все-таки поплелся за чужим человеком — наверное, очень хотел есть. Его пришлось долго выхаживать, и кормежка обходилась дорого, но семья рассчитывала продать его за большие деньги на рынке в Китае.

— Какая невероятная история! — Лама сТод Джингог покачивал головой, словно все еще не мог поверить, что все сказанное — правда.

— Вскоре нам придется расстаться… Умара, вы так и не сказали Пяти Защитам, может ли он прикоснуться к Глазам Будды! — заметил Рамае сГампо, обращаясь к юной несторианке, так как подходило время службы в храме.

— Ну конечно, может! — проговорила девушка, у которой перехватило горло от волнения, ее душило чувство вины перед Кинжалом Закона.

Пять Защит протянул руку…

Священные камни из реликвария Канишки, ради которых в монастырь в Пешаваре собирались миллионы верующих, лежали теперь на его открытой ладони, развернутой, словно в жесте Вара-мудра.

Он держал в руке Глаза Будды!

Пять Защит подумал о паломничестве в Пешаваре. Туда вскоре соберутся огромные толпы. И все ради этой вещи. Он медленно положил камни на шелковую мандалу, а Пыльная Мгла с улыбкой осторожно завернул их и спрятал назад, в шкатулку, протянув ту Умаре.

— Благодарю тебя, Пыльная Мгла, но я убеждена, что реликвии должны оставаться здесь! Достопочтенный Рамае сГампо только что объяснил нам: священная мандала является собственностью монастыря Самье; мне кажется, что правильно будет вернуть ее истинным владельцам.

— Что до меня, — твердо сказал Пять Защит, — я подтверждаю, что сутра Безупречной Пустоты была отдана монастырю Самье в качестве залога, и я хочу, чтобы она оставалась здесь вплоть до следующего совета в Лхасе. Учитывая все обстоятельства, я сожалею о том, что прежняя встреча сорвалась и это едва не привело к неминуемому разрыву.

— Сын мой, твоими устами говорит Блаженный, — пробормотал настоятель. — Умара, благодарю за доверие, я высоко оценил твой поступок. Четыре реликвии будут храниться под двойной охраной в глубине монастырской библиотеки, пока не придет время извлечь их на свет! Мы будем беречь их как зеницу ока! Несмотря на то что мои собственные глаза уже давно отказались мне служить, — улыбнулся слепой старец.

Во второй половине дня лама сТод Джинго провел всех троих в монастырскую библиотеку. Главный книгохранитель показал почетным гостям самые драгоценные сокровища: прекрасно иллюстрированные рукописи, разложенные на длинных столах для работы копиистов. Между свитками стояло множество чернильниц и баночек с цветной тушью. Затем лама провел их в отдельную комнату, имевшую дополнительные запоры на дверях и лишенную окон. Именно сюда надлежало поместить все четыре священных залога. На глазах гостей массивная дверь была закрыта.

Вечером Умара и Пять Защит отправились в спальню, которую им отвели, а Пыльная Мгла, оставшись один, предался переживаниям. Бросившись на жесткую койку, китаец с трудом сдерживал рыдания. Он готов был биться головой об стену от горя, отчаяния и ярости. Он мог вообще продать эти камни какому-нибудь ювелиру или торговцу диковинами и древностями и получить за них целую кучу серебра, а потом жить в довольстве долго-долго! Он мог давно забыть про эту предательницу Умару! Почему судьба так жестока с ним? Почему она заставляет его бесконечно брести по дорогам, преодолевать высокие горы, взбираться на Вершину Мира, чтобы испытать столь тяжкое разочарование?

В это время Умара и Пять Защит остались наконец наедине в небольшой келье, где их бурно приветствовала соскучившаяся Лапика. Умара, бледная и дрожащая, бросилась в ноги возлюбленному и расплакалась. Тот, будучи весь день в напряжении, теперь внезапно излил все подавляемые чувства в одной неукротимой вспышке гнева:

— Почему ты так и не сказала мне всю правду до конца, Умара? Я думал, что у нас нет больше друг от друга никаких тайн… Как ты могла!

Не имея сил ответить, Умара лишь рыдала.

— Знаешь, что я сделаю?! Вернусь в Лоян, принесу покаяние перед Безупречной Пустотой, буду умолять, чтобы он простил мне мои грехи… Я вернусь к благочестивой жизни и больше никогда не отступлю от нее!

Молодая христианка с трудом выдавила сквозь слезы:

— Пять Защит, прости меня! Я боялась!

— Меня?!

— Нет, наоборот! Я боялась за тебя! Я не хотела причинить тебе вред!

— Кто забил тебе голову подобным вздором?!

— А если это совсем не вздор! Я слышала это от достопочтенного Центра Равновесия! Настоятель монастыря в Дуньхуане был другом моего отца, клянусь! Все, что я говорю, чистая правда! Я сначала просто убрала шкатулку подальше. Потом решила заглянуть внутрь. Сразу поняла, что это очень ценные вещи, и по глупости решила продать их. Как раз тогда я узнала, что у отца серьезные проблемы с деньгами и что ради этого он затеял производство шелка. Но в тот момент и работа в шелковой мастерской остановилась сразу по нескольким серьезным причинам! Я подумала, что он мог бы с этим справиться, если бы… если бы получил много серебра. А все говорили, что монастырь Большой Колесницы очень богатый.

— И ты пошла в монастырь, к Центру Равновесия, и понесла ему священную мандалу и Глаза Будды? — Пять Защит ушам своим не верил.

— Я не знала, что это такое. Я думала, что поступаю разумно…

— И что он тебе ответил?

— Он сделал вид, что понятия не имеет об этих предметах, и категорически отказался обсуждать их покупку. Но я сразу поняла, что он солгал. У него был такой странный взволнованный вид… Я его прежде никогда таким не видела. А потом он уверил меня, что эти вещи не должны оставаться со мной, что они приносят несчастье, они прокляты… И даже если я расскажу кому-нибудь про них, тот человек тоже пострадает… Он говорил такие страшные слова! В конце концов он заявил, что их нужно поместить в особое хранилище!

— Да он просто хотел получить эти вещи даром!

— Не знаю… Я поверила, что это проклятые вещи, приносящие несчастье! Ведь прежний их владелец мертв! — всхлипнула Умара.

— Но он не пытался их у тебя отнять?

— Он настаивал на том, чтобы я отдала все эти вещи ему, но только для того, чтобы он их перепрятал в надежное место, чтобы из-за них больше никто не пострадал. Он даже попытался помешать мне уйти из его кабинета. Но как-то нерешительно… Может быть, из-за того, что я сказала, будто отец знает, куда и зачем я пошла?

— И ты решила воспользоваться найденным ранее укрытием? Я, кажется, начинаю понимать, что случилось, Умара!

Пять Защит был в полном смятении чувств, он испытывал раскаяние за свой гнев, хотел утешить девушку, успокоить ее.

— Ну да! Я не могла поступить иначе! Я все время думала о его словах про злой рок… Я не могла сказать тебе о шкатулке и допустить, чтобы ты пострадал из-за этого! Я люблю тебя! Только Единый Бог знает, чего мне это стоило! — По ее лицу текли слезы.

— Как я могу сердиться на тебя, любовь моя?!

— Я вот как считаю, — успокаиваясь, задумчиво произнесла Умара, — даже если не существует злого рока, все-таки Центр Равновесия был прав! Камни приносят несчастье, хоть в вашей вере и считаются благословенными. Смотри, сколько всего уже из-за них произошло. Шкатулка создана, словно нарочно, как приманка. В библиотеке Самье она будет теперь вдали от людей и никого не соблазнит заглянуть внутрь.

— Надо послать этой узурпаторше пять ядовитых гадов, и не о чем больше говорить! Тем более что она снова беременна! Надеюсь, по крайней мере, что это не мальчик! — отрывисто пролаял старый генерал Чжан. В ожидании посетителей он проводил время за курением особой смеси, которой было свойственно менять его голос, придавая ему своеобразный высокий тембр.

Тот, кто упоминал пять ядовитых гадов, подразумевал самых вредоносных тварей, способных погубить человека: змею, паука, скорпиона, жабу и тысяченожку; из них фармацевты разными способами добывали яды.

Убежденный конфуцианец и бывший премьер-министр великого императора Тай-цзуна, старый генерал страдал от болей в спине после очередной игры в поло, в которой участвовал обычно раз в неделю. Это развлечение завезли в империю Тан из Ирана. Сперва в игре упражнялись только женщины, мужчины же предпочитали лишь смотреть, как носятся по полю юные всадницы. Но постепенно игра вошла в моду и среди придворных мужей.

Генералу предстояло принять участие в своего рода судебном заседании по делу императрицы У-хоу, где должны собраться самые авторитетные лица империи. Для них, занимавших высокие должности, но совершенно беспомощных перед супругой Гао-цзуна, это была единственная возможность выплеснуть накопившиеся раздражение и гнев. Влияние императрицы на мужа не ослабевало, а сам он становился все слабее и непоследовательнее.

Между почтенными государственными деятелями царила непримиримая вражда, но общая ненависть к императрице обрела мощь, превосходившую по силе разногласия и соперничество. Среди приглашенных были министр шелка Очевидная Добродетель, префект Ли, главный секретарь администрации Линь-ши, дядя госпожи Ван, бывшей супруги императора Гао-цзуна, и главный канцлер Хань-юань.

— Ты, должно быть, сошел с ума, если выпустил одновременно указы про манихеев и несториан! — заявил старый генерал главному канцлеру.

— Императрица была в ярости, — ответил тот. — Она бросилась к Гао-цзуну, но слишком поздно. К счастью, коронованный тюфяк подписывает все, что ему приносят. Но мне пришлось выдержать жестокую битву! — гордо воскликнул Хань-юань.

— Дела творятся все более удивительные, — заметил генерал Чжан. — Теперь у нее странное пристрастие к подозрительному оборванцу, прибывшему в Чанъань с белым слоном! И это при том, что она беременна… как считается, ребенком императора… У этой женщины поистине нет головы!

— После короткого общения с ним у нее возникло ощущение, что она летает на маленьком облаке, — фыркнул главный секретарь администрации. Когда он говорил, крошечная бородка тряслась на тощем подбородке, ведь Линь-ши был настолько же сухопарым, насколько Хань-юань толстым. — Не смейтесь! Она сама так сказала! Никто не знает, откуда он взялся и чего желает.

— Она сама отправилась на рынок для встречи с этим Безумным Облаком! — сообщил префект Ли. — Он в течение трех дней сидел почти полностью обнаженный в позе лотоса, ничего не ел и не пил, а рядом стоял слон. К нему приходят всякие жаждущие исцеления. Даже подрались между собой, не поделив очередь к «чудотворцу».

— А что, он уже кого-нибудь исцелил?

— Не знаю, — поморщился префект. — Всегда найдутся кликуши, которые будут кричать, что исцелились. Я убежден, что это шарлатанство.

— Ходят слухи, что он обладает уникальными дарованиями, едва ли не бессмертием, — нервно потирая руки, внес свою лепту в разговор министр шелка Очевидная Добродетель.

— Едва ли он является одним из даосских бессмертных! — возразил главный канцлер.

— Она все время окружает себя какими-то сомнительными колдунами и магами, один хуже другого! Вчера это был тип, который утверждал, что способен определить характер человека по его лицу! В другой раз при ней был даосский знахарь, якобы изготовлявший порошок из нефритовых плодов дерева, что растет на Островах Бессмертных! Сегодня появился этот просветленный с белым слоном! Завтра найдется шаман из дикого племени или кто-нибудь еще! — вскипел старый генерал.

— Эта женщина обладает особым даром притягивать авантюристов. Вспомните того странного колдуна-даоса, лечившего с помощью иглоукалывания! Молва уверяла, что он был допущен в частные покои императрицы! Нет, это просто возмутительно! — заявил Линь-ши.

— Все это плохо кончится! — согласно кивнул министр шелка.

— Будьте осторожны! Она гораздо более зловредна, чем вы все можете себе только вообразить! Ей хватило хитрости объявить, что она глубоко уважает конфуцианских ученых и хочет вступить в их круг! А ведь каждый знает, что на самом деле она их презирает! — Линь-ши удрученно вздохнул.

Все в изумлении посмотрели на гладкое, женственное лицо секретаря с высоко выбритым лбом, над которым волосы были собраны в пучок и заплетены, как принято у чиновников, отчего физиономия казалась еще более узкой и длинной.

— Войти в круг ученых?! Может, имеются в виду антологии стихов, написанных женщинами, претендующими на образованность, которые она приказала составить в Академии Северных врат? Это же нелепость! — взревел бывший премьер-министр.

— Может быть, это и нелепо, мой генерал, но весьма действенно! Она задала работу архивистам, писцам и копиистам на добрые полгода, а вся эта братия вечно жалуется на нехватку денег; более того, она не только заплатила им, но еще и рассыпалась в комплиментах их мастерству и учености. Мои агенты отметили существенное изменение взглядов на У-хоу в этой среде. Они не только больше не бранят ее, но откровенно восхищаются! — спокойно ответил раздраженному генералу префект Ли.

— Хорошенькое дело! В два взмаха кистью она заставила ученых мудрецов полностью сменить точку зрения! — вскинулся Линь-ши, и его длинная косичка хлестнула по расшитой золотом одежде.

— Тут уже речь идет не о кисти, а о тьеби,[51] — невозмутимо заметил префект Ли.

— А если мы заявим Гао-цзуну, что поведение его супруги недостойно титула императрицы? — Главный секретарь переводил взгляд с одного участника беседы на другого.

— Не стоит особо рассчитывать на императора. Он сделал вид, что вообще ничего не заметил, когда Главная инспекция самым деликатным образом пыталась удалить из дворца посторонних людей, размещенных там императрицей. Он постоянно болеет и совершенно устранился от забот государства. Интересуется только молоденькими девочками, — недовольно произнес префект Ли.

— Вот это новость! Посторонние лица? В императорском дворце? Не может быть! — Хань-юань был потрясен больше всего тем, что его вечный соперник префект Ли располагал столь важными сведениями, о которых сам он не имел понятия.

— К сожалению, может! Она предоставила кров одному буддистскому монаху, оставившему обитель, а также юной несторианке… Когда я попытался объяснить, что это недопустимо, они попросту исчезли…

Префект и генерал прямо взглянули в глаза друг другу.

— Нам известен этот достойный сожаления эпизод! Нет смысла возвращаться к нему. Несчастный Гао-цзун находится целиком и полностью под ее влиянием.

— Позволю себе заметить, что некоторые поступки императора могут вызвать прямое осуждение: он не раз выбирал себе девочек младше пятнадцати лет, — добавил префект.

— А что там за история с Элан Гао-чу? — поинтересовался генерал Чжан.

— Это племянница У-хоу, та утверждает, что давно ее не видела и вообще не принимает участия в ее судьбе, но все это весьма дурно пахнет! — скривился Хань-юань.

Юная Элан Гао-чу была дочерью старшей сестры У-хоу, и выбор ее в качестве наложницы императора выглядел, в самом деле, сомнительно.

— Она способна подложить племянницу супругу! — с отвращением воскликнул генерал. — А еще она привезла в монастырь в Лояне детей, которых выдают за Небесных Близнецов! У-хоу сказала, что они обладают чудесными дарованиями, особенно девочка, половина лица которой заросла шерстью, как у обезьянки! Никто не знает, откуда появились эти дети! Вот еще одна загадка для Главной инспекции! — Старик ехидно глянул на префекта Ли.

— Но это мои люди сообщили вам, генерал, о детях в монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне, — ответил префект на выпад.

— Господа, ближе к делу! — поспешил прервать его старый генерал. — Надо подумать, что делать.

В комнате повисла тишина. Никому из заговорщиков не хватало смелости взять на себя возбуждение судебного разбирательства против императрицы.

А тем временем первая дама империи добивалась от своего супруга все больших полномочий, доводя до бешенства главного канцлера. Однажды он вынужден был молча наблюдать за тем, как У-хоу собственноручно разорвала в клочки указ, который конфуцианцам удалось получить от императора в момент его слабости, пока императрица совершала поездку к скалам Лунмэнь. Желая сделать Лоян, отличавшийся от Чанъаня более мягким климатом, столицей империи, У-хоу убедила Гао-цзуна в необходимости построить там роскошную резиденцию, и вскоре рабочие уже трудились над возведением фундамента. А налоги росли быстрее, чем высота стен. Все это усугубилось плохим урожаем этого года — платить новые налоги было не с чего. И, как нарочно, как будто ничего не знала о нехватке съестного, императрица приказала засеять поля вокруг города исключительно пионами, своими любимыми цветами. Их стали даже считать символом династии Тан, угодливо называли теперь «императорскими цветами» и «небесной красотой».

Однако перенести императорский двор в Лоян было для У-хоу отнюдь не прихотью.

Это не только приблизило бы ее к главному монастырю Большой Колесницы и его могущественному настоятелю Безупречной Пустоте, но и отдалило бы Гао-цзуна от конфуцианского окружения, господствовавшего в Чанъане и враждебно настроенного по отношению к императрице.

В воцарившейся тишине раздались тихие шаги: к генералу приблизился один из слуг, склонился и что-то прошептал на ухо своему господину.

— Немедленно впустить! — приказал генерал Чжан, встрепенувшись.

Слуга ввел человека, явно не привыкшего находиться среди такого количества важных чиновников. Он моментально побледнел и вспотел, как только оглядел комнату.

— Скажи нам: не ты ли — Морская Игла, которого императрица У-хоу забрала из моего застенка и который по сей день пребывал неизвестно где? — прищурился Ли.

— Да, это я, — пробормотал перепуганный визитер.

— Сообщаю присутствующим, что этот человек предоставил нам возможность разоблачить иностранную сеть, действовавшую тайно на территории Китая, — пояснил префект.

— А не ты ли сообщил о том монахе, путешествующем с девицей? — с подозрением спросил генерал Чжан.

— Два месяца назад я направил в Главную инспекцию анонимный донос на парочку, скрытно обитавшую в императорском дворце у императрицы У-хоу. Через стену я слышал, как императрица лично посетила их, она помогла им бежать, когда прибыли агенты Главной инспекции! — торопливо выпалил уйгур, по лицу которого текли струйки пота.

— И по твоим словам, императрица У-хоу лично предупредила тех молодых людей, что им грозит арест? — еще раз уточнил главный канцлер Хань-юань.

— Все в точности, как я вам сказал! Она помогла им избежать правосудия! Я сам был тому свидетелем!

— А почему ты такой старательный — сколько уж раз добровольно вызвался поработать на нас? — усмехнулся префект Ли.

— Ну… что касается этого раза, я надеюсь взамен получить охранную грамоту, которая позволила бы мне отправиться в Турфан… Здесь мне совсем нечего делать. Я хотел бы вернуться к себе домой, — тихо проговорил уйгур, придав лицу отрепетированное заранее жалобное выражение.

— Почему У-хоу покровительствовала этим беглецам? — поинтересовался Линь-ши.

— Императрица прилагала все силы, чтобы восстановить торговлю шелком. Бывший монах-буддист и та молодая несторианка имеют связи с манихеями Турфана, производящими шелк! Сама эта несторианка — дочь епископа Аддая Аггея. Несториане Дуньхуана тоже связаны с манихеями Турфана в этом деле с изготовлением и тайными поставками шелка. Все совершалось с величайшими предосторожностями… Я не мог написать все это на бумаге, некоторые сведения требуют того, чтобы их передавали лишь из уст в уста, — обстоятельно объяснил Морская Игла, гордый своим знанием предмета.

— Но это все совершенно невероятно! У-хоу покровительствует тайной торговле шелком? — У министра шелка перехватило дыхание, он и вообразить не мог, что корни преступления тянутся так далеко.

— Это чудовищно! Нами управляет женщина — не просто узурпаторша, но еще и преступница, предательница государственных интересов… Моя великая страна скатилась так низко! А что касается качества работы Главной инспекции, это отдельный вопрос, и я намерен поставить его самым серьезным и недвусмысленным образом! — Главный секретарь Линь-ши был просто счастлив, что ему наконец представилась возможность нанести удар по префекту Ли и его ведомству.

— В чужой миске кусок мяса всегда выглядит жирнее, как гласит поговорка! — холодно заметил префект Ли, однако было видно, как он побледнел.

В данной ситуации именно он терял больше всех, и разоблачения Морской Иглы вовсе не играли ему на руку. Что касается бывшего премьер-министра, его настолько потрясли известия, что он побагровел и лицо его приобрело тот оттенок, который бывает у карпа, сваренного с имбирем. Он задыхался и хрипел так, словно вот-вот скончается от удушья. К генералу поспешил слуга — на этот раз с керамическим чайником в руке; он стал бережно вливать в рот господину мелкие порции жидкости, словно кормил из рожка младенца. Это помогло старому вояке справиться с приступом.

— Дорогие друзья, если вы мне позволите, я бы предпочел провести тщательный допрос в помещении Главной инспекции. Такие уникальные сведения следует изучить подобающим образом, в соответствии с отработанными методами ведения следствия! — резко заявил префект Ли, поспешивший во что бы то ни стало перехватить инициативу и сделать доносчика недоступным прочим заговорщикам.

Он вскочил, приоткрыл дверь и выкрикнул приказ, пользуясь тем, что хозяин дома еще не оправился. В комнате появились два вооруженных агента и замерли. Коротким кивком префект дал понять, чтобы они забрали Морскую Иглу.

— Однажды мне не удалось допросить тебя как следует из-за вмешательства императрицы, и — можешь мне поверить — на этот раз ты расскажешь все, что знаешь, до самого конца! — прошептал главный инспектор на ухо уйгуру, когда того вели к паланкину.

Вскоре Морская Игла уже шел по бесконечным лестницам и переходам в застенок, куда императрица не имела доступа. Камера оказалась намного более темной и сырой, чем в первый раз. Морская Игла заскулил от ужаса.

Бритоголовый палач вошел и картинно встал, скрестив мощные руки на груди. На нем был кожаный фартук с несколькими ярусами карманов, из которых торчали щипцы, ножи, шило, другие жутковатые инструменты его ремесла: колющие, режущие и рубящие. Конечно, иногда ему приходилось их применять. Но гораздо чаще роль палача сводилась к тому, чтобы, как сейчас, красиво войти и встать. Этого оказывалось достаточно для должного впечатления — допрашиваемый начинал быстро-быстро излагать все, что знает, и еще немножко.

Морская Игла уже горько сожалел о том, что в очередной раз высунулся.

— Вот чистый лист бумаги. Тебе достаточно лишь подписать его здесь — вверху, справа. Я сам его заполню. Я уже знаю, слово в слово, что зафиксирует писец!

— Я не знаю, как написать «Морская Игла» по-китайски! Я вообще не умею писать на китайском! — прохныкал уйгур. На самом деле он испугался, что от его имени напишут показания, которые приведут его прямиком на виселицу.

— Ну хорошо, я тебе помогу! — Префект Ли прошел к письменному столу. — Смотри: вот так пишется иероглиф «ше»!

Иероглиф получился похожим на змею.

«Не является ли это дурным предзнаменованием?» — подумал Морская Игла. Он вдруг уверился, что его хотят вслепую подставить. Он поспешно отодвинулся от стола и отрицательно замотал головой.

— Оставляю тебя в компании этого человека. Когда я вернусь, уверен, ты сумеешь написать свое имя по-китайски! — решительно заявил начальник Главной инспекции.

Префект Ли не выносил вида крови, так что старался избегать присутствия на пытках; он предпочитал возвращаться, когда допрашиваемый уже был готов дать требуемые показания.

Палач неторопливо извлек из карманов фартука инструменты и аккуратно разложил их на небольшом столике. Затем он приступил к работе, как толковый и опытный мастер берется выполнять привычный заказ.

Он начал с того, что заткнул рот Морской Игле платком, чтобы жертва не могла кричать, потом привязал его руки так, что кисти лежали на поверхности столика. После этого палач выбрал из набора инструментов четыре тонкие иглы, напоминающие те, что используются при иглоукалывании, и вонзил их в указательный и большой пальцы обеих рук уйгура.

В системе пыток иглы, которые вгоняли под ногти, считались идеальным средством, чтобы заставить жертву подписать необходимые показания; следующим этапом обычно была порка тонкими ротанговыми или бамбуковыми палками, разрывающими кожу и рвущими плоть; это считалось методом, применимым для умеренно виновных, поскольку было намного мягче, чем отрубание ступни — такое наказание применяли к ворам, пойманным на краже повторно. Самым же радикальным видом кары считалось обезглавливание. Казни подвергались государственные преступники, совершившие убийство чиновника, дезертирство или хищение государственного имущества, уличенные в разрушении общественных зданий, мошенничестве с налогами и таможенными пошлинами.

Зубы Морской Иглы грызли кляп, заполнявший рот, боль стала невыносимой, когда палач начал загонять острый металлический стержень под ноготь судорожно скрючившегося указательного пальца. Уйгур потерял сознание, ему казалось, что он вновь оказался среди песчаных дюн пустыни Гоби. Палач, работавший с тщательностью мясника, по закатившимся глазам жертвы мгновенно понял, что человек, подвергавшийся пытке, испытал сердечный приступ, вызванный страхом и чрезмерной болью.

А уйгур Торлак, известный как Морская Игла, в это время устремился в Турфан, на поиски Нефритовой Луны. Ему чудилось, что он, как птица, пролетает над улочками города, заглядывает в сады, где журчат фонтаны, осматривает рынки, но нигде нет следов прекрасной китаянки. Под его крыльями купола манихейского святилища не казались такими уж большими, скорее, они напоминали перевернутые пиалы. Посреди двора он заметил макушку Моря Покоя, окруженного другими Совершенными, они столпились вокруг носилок, на которых лежало бесчувственное тело. Уйгур стремительно спустился, чтобы рассмотреть все получше. В быстром вираже лица Совершенных слились для него в один образ. В тот момент, когда ноги уйгура едва коснулись каменных плит двора Церкви Света, Морская Игла очнулся.

В каждом из десяти пальцев теперь торчала игла. Вот она, судьба доносчика!

Префект Ли вернулся в комнату и внимательно посмотрел в лицо уйгура.

— Я уверен, что сейчас ты готов написать свое имя по-китайски! — негромко и угрожающе произнес он, жестом приказав палачу извлечь кляп изо рта жертвы.

— О Мани, ты, который претерпел все мучения Страстей в течение двадцати шести дней, помоги мне! Открой мне твои объятия! — пробормотал шпион манихеев.

— Ну что же, раз ты не понимаешь, тебя ждет пытка удушением! — в ярости воскликнул начальник Главной инспекции, не ожидавший столь упорного сопротивления со стороны презренного доносчика.

Палач закрепил на шее несчастного две дощечки с просверленными отверстиями, через которые были пропущены шнурки с привязанной палкой: стоило повернуть ее, как дощечки сближались, пережимая горло.

— Когда начнешь задыхаться, уверен, ты сразу вспомнишь, как писать свое имя по-китайски!

Но Морская Игла принял иное решение.

В том трупе, распростертом на носилках, вокруг которого стояли старейшие манихеи Турфана, он узнал собственное тело! Получив такое знамение, уйгур понял, что наступил его последний час и ему предстоит завершить земную жизнь, соединившись с братьями по Церкви Света. В нем теплилась надежда, что Милостивый Мани примет Торлака, простит ему все мерзости и прегрешения, дозволит ему войти в Царство Блаженных — рай, о котором мечтают все манихеи. Для него наступило великое время очищения от грехов.

Префект Ли впал в гнев, он своей рукой крутанул палку, стягивавшую дощечки гарроты, мельком глянув на окровавленные ногти уйгура, на его пальцы, опухшие от внутренних кровоизлияний.

— Итак, твое имя Морская Игла! Достаточно написать два иероглифа! Я уверен, что ты прекрасно их знаешь! — выдавил префект через сжатые зубы, склонившись к уху жертвы в тот самый момент, когда легкий хруст послужил свидетельством того, что треснул позвонок.

— Почему ты решил, что я смогу написать то, что ты хочешь, этим? — прошептал уйгур, задыхаясь, приподняв на мгновение свои изуродованные руки, и в его стекленеющих глазах неожиданно полыхнула ярость.

Это были последние слова Морской Иглы.

Начальник Главной инспекции, ослепнув от гнева, раздосадованный необъяснимым и неожиданным упорством уйгура, еще раз крутанул рычаг гарроты, сдавив шею жертвы…

Спустившись вниз, Кинжал Закона оторопел: прямо перед ним стояли полукругом не менее пятидесяти братьев, старых и молодых.

Все с тщательно выбритыми головами, в шафрановых одеяниях — у кого больше, у кого меньше полинявших от времени, в зависимости от того, когда тот или иной монах вступил в орден.

Кинжал Закона знал, что и сам выглядит почти так же. Только они сейчас смотрели напряженно и сурово, а он — поневоле испуганно. Правда, в следующий момент он несколько пришел в себя и приосанился, но все равно сохранилось неприятное чувство, словно стоит перед судом.

— Я должен был проверить. — Кинжал Закона сумел произнести это твердо. — Там ничего нет — можете убедиться. Можете даже обыскать мою одежду! А лучше посмотрите — этому незастывшему цементу уже много месяцев, просто он спрятан под глиной. Там вы найдете черепки.

Один из молодых братьев полез-таки и проверил. По его виду, когда он спустился, остальные все поняли. Обыскивать Кинжала Закона не стали. Да и так было понятно, что темные дела, творящиеся в обители, начались не сегодня.

Позже в большом зале состоялось собрание всех старших монахов, имевших в монастыре те или иные ответственные должности. В глазах пришедших помощник настоятеля читал нечто новое, чего не наблюдалось накануне, словно известие об исчезновении Глаз Будды выдернуло какой-то стержень и превратило дисциплинированную братию в растерянную толпу.

— Ты допустил провал Малого паломничества. А теперь наступает время Большого паломничества. И что? Не забывай: чтобы успокоить их гнев, мы обещали верующим, что на этот раз предъявим им не только Ресницу в сандаловом футляре, но и реликварий с Глазами Блаженного Будды…

Сказал это монах по имени Святой Путь Из Восьми Ступеней, тот самый, которого раньше Кинжал Закона считал другом. Сейчас он смотрел злобно, как будто из его глаз выглядывало голодное существо из нижнего мира. Этот уроженец Турфана, начавший обучение в монастыре Большой Колесницы, двадцать лет назад появился в Пешаваре, сопровождая престарелого учителя дхьяны из Китая. Старый монах внезапно скончался во время остановки в обители хинаянистов, и растерявшийся молодой человек с длинным именем Святой Путь Из Восьми Ступеней без колебаний принял приглашение настоятеля Буддхабадры присоединиться к братии. Завоевав любовь послушников, которые под его присмотром подметали дворы, мыли полы и выполняли другую работу по хозяйству, он затем легко занял место старшего по поддержанию порядка в обители Единственной Дхармы — должность невысокая, но требующая активности и методичности. Он прекрасно исполнял свои обязанности.

Вскоре он подружился с Радостью Учения — монахом, находившимся в вечной оппозиции с Кинжалом Закона и считавшим того удачливым соперником. Такая ситуация сложилась еще до того, как Кинжал Закона отправился в странствия по Стране Снегов. Святой Путь Из Восьми Ступеней очень огорчался вражде и всячески стремился примирить их. Но теперь даже он поверил, что Кинжал Закона участвовал в заговоре с Буддхабадрой.

— Обещаю вам, что все сделаю для того, чтобы вернуть в монастырь Глаза Будды! Но до того я предпочел бы оставить подозрения при себе. Если наша община-сангха распадется, мы все потерпим поражение. Предлагаю пока не объявлять о несчастье во всеуслышание, а тем временем я предприму шаги, чтобы спасти положение, — твердо сказал Кинжал Закона.

Но Радость Учения не хотел упустить возможность взять власть в монастыре в свои руки — не зря же он выследил соперника и привел группу монахов к подножию реликвария. Обвинить Кинжала Закона в краже Глаз Будды не удалось: монах, посланный в старый квартал Пешавара и разыскавший там каменщика, выполнявшего работы для обители, услышал вот что:

— Учитель Буддхабадра всегда звал меня, когда нужно было поработать. Но как я осмелился бы коснуться своими недостойными руками золотого реликвария? Сокровище поставил в нишу сам святой отец-настоятель, а я тщательно все заделал, это было незадолго до той церемонии, когда настоятеля торжественно провожали вместе со священным слоном!

Не оставалось сомнений: человеком, совершившим кощунственное преступное деяние и поставившим под удар само существование главного оплота Малой Колесницы, был сам Буддхабадра. Прежде чем отправиться на священном белом слоне в Страну Снегов, настоятель пешаварского монастыря забрал камни. Какова цель столь странного поступка? Неужели он хотел продать Глаза Будды? Однако Кинжал Закона не мог представить себе достопочтенного настоятеля, совершающего кражу ради наживы.

Почему настоятель понес обе реликвии в Страну Снегов? Почему он оставил ларец-пирамиду из золота открытым, что позволило сразу обнаружить пропажу святыни? Ведь при отсутствии ключа невозможно было бы узнать об этом…

— Все, что сказал каменщик, позволяет заключить, что учитель Буддхабадра — единственный, кто мог бы разрешить для нас эту загадку. Что до меня, я ему совершенно доверяю! А те, кто со мной не согласен, могут сейчас поднять руки! — предложил Кинжал Закона собратьям.

Все стояли неподвижно.

Кинжал Закона с удовлетворением отметил про себя, что никто не осмеливается открыто высказать подозрения в адрес Буддхабадры. Теперь предстояло поговорить о последствиях кражи с учетом неумолимого приближения Большого паломничества.

— Что нам делать? Без священных реликвий нам надо бежать из обители ко времени паломничества. Иначе нас просто затопчут! Мы оказались в положении человека, за которым гонится разъяренный слон, а он оказался на краю пропасти! — сурово заговорил Святой Путь Из Восьми Ступеней, выступая от имени всей общины.

Он подразумевал знаменитую притчу, означавшую, что человек не может спастись сам по себе без божественного покровительства Блаженного. В притче рассказывалось о бедняке, вцепившемся в корни дерева, нависающего над бездной. Несчастный, загнанный туда разъяренным слоном, не мог выбраться, а потом увидел, что две огромные крысы подгрызают корни, за которые он держится, а кроме того, к нему ползут две ядовитые змеи, в то время как в глубине пропасти находится жуткое чудовище с разинутой пастью, так что даже внизу для него нет ни малейшего шанса на спасение!

Собрание так ничего и не решило, и Кинжал Закона не нашелся, что добавить. Все в растерянности разбрелись по кельям.

Оставшись один, первый помощник настоятеля прилег на постель и закрыл глаза, как вдруг кто-то коснулся его за локтя. От неожиданности он подпрыгнул. Перед ним стоял Святой Путь Из Восьми Ступеней, на лице которого на этот раз не было заметно особой враждебности.

— Раздражение — плохой советчик. Если задуматься, нам всем необходимо прийти к согласию. Я хочу попросить у тебя прощения за свой гнев, — спокойно произнес гость, немало удивив первого помощника настоятеля.

— А что думает о твоем решении Радость Учения? — недоверчиво спросил Кинжал Закона, спустив ноги с кровати и садясь.

— Понятия не имею. Он не знает, что я пошел к тебе. Я понял, что его ослепляет зависть, а в таком случае нет смысла с ним говорить. Вот почему я предлагаю тебе мир. Я уверен, что ты говорил совершенно искренне, что Буддхабадра не совершил бы столь странный поступок без серьезных причин!

— Ну что же, в таком случае ты один так думаешь! Все остальные братья мне больше не верят. Они убеждены, что я им лгу… — горько усмехнулся любимый ученик Буддхабадры.

— Я объявлю во всеуслышание, что верю в твою честность и откровенность. Но я пришел главным образом не за этим, а по более важной причине: у меня есть что предложить! Я провел в раздумьях и молитвах несколько часов. Мне кажется, я нашел решение: если монастырь утратил старые реликвии, то нужно приобрести новые!

— Но где же их взять?

— Одна такая есть в Турфане!

— На Шелковом пути?

— Да, в монастыре Большой Колесницы, где я был послушником. Это монастырь бедный. Наш достопочтенный настоятель не раз говорил нам, что продал бы святыню обители, если бы кто согласился купить, так как ему не хватало серебра на покупку шелка для изготовления церемониальных знамен.

— А ты уверен, что это не пустые слова?

— Конечно! Уверяю тебя, он даже предлагал кое-кому сделку, но она сорвалась. Насколько я знаю от приходящих к нам паломников, реликвия до сих пор там.

— Наверное, она ничтожна, если настоятель махаянистского монастыря готов продать ее!

— Ты ошибаешься! Не менее ста лет там хранится ноготь правого указательного пальца Блаженного, это предмет всеобщего почитания.

— По твоим словам, этот человек готов променять такое сокровище на обычные церемониальные знамена? — удивленно переспросил Кинжал Закона.

— Ты не знаешь, насколько важно для Махаяны использование знамен с изображениями культовых фигур! А реликвии многие считают просто предметами, не имеющими прямого отношения к Благородной Истине Блаженного.

— Ты думаешь, настоятель по-прежнему готов к обмену? — В сердце Кинжала Закона загорелся луч надежды.

— Чтобы в этом удостовериться, мы должны отправиться туда!

— Но есть ли уверенность, что монастырь в Турфане все еще нуждается в знаменах с образами? — Кинжал Закона сильно взволновался, ему страшно было обмануться вновь.

— Ходят слухи, что в Великом Китае случилось большое несчастье, там ужасная нехватка шелка, и ткани на рынке почти нет. А монастырю всегда необходимы новые знамена, ведь они быстро выцветают.

— Допустим, все это правда. И что же мы сможем предложить твоему прежнему настоятелю в обмен на ноготь Блаженного? — поинтересовался Кинжал Закона, которому известие о проблемах с шелком в Китае показалось весьма вероятным после того, что он видел в тайной мастерской Аддая Аггея в Дуньхуане.

— Да шелк! Что же еще?! — торжествующе воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Подожди, брат! Все это прекрасно, однако где же мы возьмем шелк? Мы же не сможем превратить песок пустыни в шелковую нить! — Кинжал Закона всплеснул руками от досады.

— На этот счет у меня есть особые сведения: несколько лет назад один манихейский священник наладил в Турфане нелегальное разведение шелковичных червей! Он не продает шелк в своем городе, чтобы не раскрыть тайну, а также потому, что в Китай ткань можно продать выгодней. Если мы возьмем с собой запас звонкой монеты из монастырской казны, тот турфанский родственник, что рассказал мне обо всем, наверняка поможет.

— Это правда? Насколько я знаю, с тех пор как прибыл в Пешавар, ты ни разу не возвращался в Турфан…

— Этот родственник, один из моих двоюродных братьев, торгует специями, он время от времени приезжает сюда и рассказывает мне всякие новости. В последний раз мы виделись, как раз когда ты отсутствовал. У меня нет оснований сомневаться в его словах, он толковый и дельный человек, который не случайно сумел скопить немалое состояние на торговле перцем! — Святой Путь Из Восьми Ступеней говорил горячо, взмахивая руками, а в конце фразы торжествующе взглянул на собеседника и показал раскрытую ладонь — на ней лежали зерна перца.

— В таком случае, брат, готов ли ты отправиться вместе со мной в твой родной город?

— Именно это я тебе и предлагаю. Я считаю, нам надо выходить прямо завтра! Для меня будет огромной радостью увидеть своих дядюшек и тетушек, всех, кто еще жив! — Лицо турфанского монаха озарила простодушная улыбка.

— Решено, тогда выходим завтра! — твердо сказал Кинжал Закона.

На следующий день он обратился к собравшимся в одном из огромных молитвенных залов монастыря Единственной Дхармы. Святой Путь Из Восьми Ступеней сопровождал его. Радость Учения был неприятно поражен неожиданным «отступничеством» своего товарища.

— Дорогие мои друзья, у нас имеется план, который мы хотели бы предложить вам. В Турфане есть шелк. На него можно выменять священные реликвии! Как вы на это смотрите? — прямиком заявил первый помощник настоятеля.

— Значительная часть монастырей Большой Колесницы пренебрегает своими реликвиями и легко расстается с ними, желая получить взамен шелк для изготовления церемониальных знамен, перед которыми медитируют монахи-махаянисты, созерцая образы на них, — пояснил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Мы думаем, что нам удастся приобрести чрезвычайно ценную реликвию: ноготь правого указательного пальца Блаженного! — продолжил Кинжал Закона.

— Тот самый, который Блаженный прижимал к пупку во время проповеди Дхармачакра-мудра? — недоверчиво переспросил один из монахов.

— Именно! И мы готовы поехать немедленно.

Лица монахов заметно просветлели. И тут Радость Учения, взбешенный потерей контроля и предательством своего товарища, буквально взорвался:

— То, что ты уйдешь, ясно! А вот вернешься ли, это еще вопрос!

— Блаженный Будда откроет для нас Божественный Свет, он поможет нам преодолеть ужасное испытание, угнетающее всех нас. Твои слова, Радость Учения, удивляют меня! Ты говоришь, как человек, утративший веру! — сурово ответил на вызов Кинжал Закона.

Одобрительный гул голосов показал, насколько изменилось настроение в обители. Помощник настоятеля вновь пользовался доверием и поддержкой собратьев.

Несколькими днями позже — все же нужно было собраться — Кинжал Закона и его спутник покидали монастырь Единственной Дхармы, отправляясь в путь верхом на конях, а вся община, метавшаяся от тревоги к надежде, провожала их, желая доброй дороги и успеха. Только Радость Учения не пришел попрощаться с отъезжавшими; он заперся в келье, не желая видеть того, что считал торжеством соперника.

Ни Кинжал Закона, ни Святой Путь Из Восьми Ступеней, мысли которых были заняты исключительно миссией по приобретению новой реликвии, не знали, что за их спиной оставался не просто несогласный, а смертельный враг, затаивший злобу и обиду.

Несмотря на тайные проклятия Радости Учения и его призывы к демонам гор погубить противников, путешествие в Турфан шло гладко. Близился конец зимы, из-под снега кое-где виднелись первые цветы, предвещавшие наступление тепла. С плато, доминировавшего над родным городом Святого Пути Из Восьми Ступеней, путники увидели серые черепичные крыши оазиса. Бывший махаянист засиял от счастья, поторапливая коня в предвкушении встречи.

Но когда они подъехали ближе, их поразило нечто непонятное: город затих, улицы пустовали, не шумели рынки, не бегали дети и даже собаки, не видно было пасущихся стад. Когда они приблизились к крайним домам, стало ясно, что люди есть, но окна тщательно задраены, а двери всех домов и лавок закрыты.

— Здесь случилось нечто ужасное, — пробормотал потрясенный и растерянный Кинжал Закона.

— Наберись терпения, я знаю тут места, где могли укрыться люди. Мой кузен рассказывал о тайных убежищах, созданных на случай набега неприятеля.

Они миновали несколько безжизненных улиц.

— Это должно быть вон на той улочке! Попробуем постучаться!

Однако никто не ответил. Они попытали удачи в соседнем доме — с тем же результатом. И вдруг увидели, что двери большого строения по соседству, напоминающего торговую лавку, сорваны с петель, а возле них прямо на земле сидит человек, опустив голову на руки. Вероятно, он унесся в мыслях куда-то далеко, потому что не сразу услышал стук копыт и резко подскочил от неожиданности, когда путники подъехали вплотную.

— Что ты тут делаешь, ма-ни-па?! Вот это встреча! Я-то полагал, что ты в Чанъане! — Кинжал Закона был искренне удивлен и рад, увидев знакомое лицо. — Позволь представить тебе моего собрата, его зовут Святой Путь Из Восьми Ступеней, он уроженец этих мест.

— Здравствуй, первый помощник настоятеля! — отозвался странствующий монах.

За прошедшее время тибетец заметно усовершенствовал свои навыки в языке хань, но акцент был по-прежнему грубым и резким.

— Как у тебя дела? Ты, как видно, не рад меня видеть.

Ма-ни-па задрожал всем телом, а из глаз его потекли слезы.

— Ну, говори же! Что здесь стряслось? — Первый помощник Буддхабадры не мог скрыть нетерпения.

— Ом! Я едва избежал опасности. Меня хранит Авалокитешвара… Ом! Мани падме хум! А вот некоторые не избежали… — проговорил тибетец, вновь уронив голову на руки.

— Но объясни хоть немного! Разве я тебе не друг? Я готов выслушать тебя! — мягко, но решительно настаивал хинаянист из Пешавара.

— Послушай, ты знаешь, что здесь изготовляли шелк? — поинтересовался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— О да! Еще как знаю. Но тюркюты[52] все здесь разрушили! Зайдите и взгляните сами. Ом! — простонал странствующий монах, неопределенно махнув рукой.

От прекрасно обустроенной и налаженной теплицы, где выращивали шелкопряда, не осталось почти ничего. Сердце Кинжала Закона упало, когда он смотрел на руины и обломки: мешанину камней и осколков керамики, обрубки тутовых деревьев, иссеченные с очевидной яростью. Бронзовые жаровни, в которых варили коконы, валялись на земле опрокинутые, а между ними виднелись разбитые сосуды с красками. На переломанных полках, некогда тянувшихся вдоль стен мастерской, не было больше ни кусочка шелка.

Два монаха из Пешавара стояли окаменев, их надежды растаяли, словно дым.

— Но ты не сказал еще, что сам делаешь здесь, ма-ни-па? — спросил Кинжал Закона, слегка придя в себя от увиденного.

— Я? Ом! Я помогал манихеям в производстве шелка… — вздохнул тибетец. — Меня послал Пять Защит, чтобы помочь императрице Китая.

— Императрице У-хоу? — Кинжал Закона не верил своим ушам.

— Да. Ом! Императрице У-хоу! Такой прекрасной, такой умной, такой замечательной даме! Она может быть по-настоящему доброй, а может — очень, очень злой. Ом!

— Но зачем ей этот шелк?

— Чтобы укрепить Махаяну, — коротко ответил ма-ни-па.

— Насколько я понимаю, у нас нет ни малейших шансов получить то, зачем мы отправились в путь, — удрученно произнес Святой Путь Из Восьми Ступеней.

В этот момент странствующий монах вдруг разразился громкими рыданиями:

— Ом! Мани падме хум! Я охвачен стыдом! Я недостойный!

— Почему ты так говоришь? — Хинаянист был тронут горем товарища.

— Вчера нас схватили тюркюты. Ом! Как будто мы — бесчувственные вещи, трофеи! — Голос ма-ни-па прерывался от волнения.

— Но ведь нападение тюркютов — не твоя вина! — воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Их начальник решил освободить меня. Ом! Я сказал, что родился в стране Бод, и он отпустил меня, сказав, что они не берут в плен никого, кроме китайцев. У них не нашлось места на конях для какого-то паршивого тибетца. Ом! Ом! — рыдал ма-ни-па, словно его смертельно оскорбил сам факт, что его не ставили вровень с представителями народа хань.

— Но что же тут удивительного: ты — тибетец, а тюркюты всегда берут в плен китайцев, которые на рынке рабов стоят дороже! Тебе же повезло! — Кинжал Закона не понимал, почему это может стать причиной такого горя.

— Но ведь это жестоко повредило моей карме! — Странствующий монах был в полном отчаянии. — Я виноват! Я побежал сразу назад… Я дурак!

В перерывах между рыданиями он поведал наконец, как угодил в ловушку, подстроенную разбойниками: они выследили его и, таким образом, без труда отыскали в большом городе тайную мастерскую манихеев по производству шелка, которая и была их целью. Нападавшие повели себя со странным ожесточением: их командир проследил, чтобы его подручные не только забрали все готовые рулоны шелка, но и не оставили ничего целого из того, что разбойникам не захотелось увезти с собой. Ма-ни-па он угрожал кинжалом, обещая рассечь лицо, что считалось у тибетцев большим позором.

— Горе мне, горе! Из-за меня погибли два невинных человека, привратники! Я никогда не осмелюсь предстать перед Пятью Защитами! Ом! Императрица У-хоу будет обращаться со мной, как с собакой, и поделом! Рамае сГампо проклянет меня! Я — ничтожный и недостойный! Ом! Меня отвергнет Авалокитешвара, всегда даровавшая мне свое покровительство! Ом!

— А ты мог бы отвести нас к главе манихейской церкви? — попросил Святой Путь Из Восьми Ступеней. — Нам нужно передать ему важные сведения.

Море Покоя принял их сразу. Он выглядел совершенно подавленным и растерянным. Разгром мастерской и теплицы, где только-только удалось наладить работу, оказался для него слишком жестоким ударом. Все планы рухнули!

Кинжал Закона вкратце объяснил ему, зачем они с товарищем приехали в Турфан.

— Да, я знаю настоятеля того монастыря, о котором ты говоришь. Мы поддерживаем добрые отношения с махаянистами, но у каждого свои дела. Не буду скрывать от вас, у меня сейчас очень тяжелые проблемы… — пробормотал старейшина манихеев, сокрушенно качая головой. — Если у меня не будет возможности изготавливать шелк, я ничем не смогу помочь вам.

— И что вы собираетесь делать, Совершенный? — осторожно поинтересовался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— С недавних пор императорский закон дозволяет Церкви Света исполнять культ на землях Китая. Я думаю как можно скорее перебраться в Чанъань и там добиться аудиенции у императрицы У-хоу. А там посмотрим!

Кинжал Закона чувствовал, как бодрость духа и надежды на поворот к лучшему начинают оставлять его, словно воздух покидает продырявленный мешок из свиной шкуры, какие используют в качестве плотов в Китае при переправе через Желтую реку.

— Уже поздно. Нам надо отыскать какую-нибудь скромную гостиницу, надвигается ночь, — заметил Кинжал Закона, опустошенный и обессилевший после тяжелого дня.

— Вы позволите присоединиться к вам в поисках дарующей отдых постели? Теперь я не знаю, куда направить стопы, а я так устал! — жалобно попросил ма-ни-па.

— Конечно! Миска горячей похлебки и уютное ложе пойдут на пользу каждому из нас! — И они отправились вместе.

Действующий постоялый двор нашелся на самом краю города. В общей комнате уже сидели выпивающие, стоял приглушенный гул голосов, характерный для подобного заведения. Вторжение тюркютов служило темой всех разговоров, а слуги торопливо подносили взволнованным гостям все новые кувшины рисового вина.

После бараньей похлебки с лапшой и специями глубокий сон навалился на них мгновенно, несмотря на переживания.

— Что ты теперь собираешься делать, о ма-ни-па? — спросил Кинжал Закона на следующее утро, когда странствующий монах проснулся слегка приободренным и спустился, чтобы позавтракать.

— Ом! Вернусь в страну Бод, а может, в Чанъань, чтобы предупредить Пять Защит обо всем, что случилось, — я еще не решил. Нужно найти способ исправить мою поврежденную карму, иначе мне предстоит возродиться в качестве жалкого насекомого!

— Мне кажется, ты не должен оставлять Пять Защит в заблуждении, что императрица вот-вот получит желаемый шелк от манихеев. На твоем месте я бы как можно скорее поспешил в столицу. Тогда добрая карма вернется к тебе, а дурные поступки будут стерты, — уверенно сказал Кинжал Закона.

— Ты хорошо говоришь! Благодаря тебе в моем сердце вновь затеплилась надежда, — пробормотал ма-ни-па.

Позавтракав, монахи выехали из оазиса, хотя еще не выбрали дальнейший путь.

Несмотря на разразившуюся ночью песчаную бурю, приближался очередной караван из верблюдов и конных всадников. С ним путешествовали и пешие путники, кое-кто из них вел в поводу ослов с поклажей. Животные тяжко ступали под грузом мешков с зерном и сушеными овощами, кожаных тюков с драгоценными специями Кашгара, слоновой костью из Индии, золотыми украшениями из Согда, кораллами с берегов Средиземного моря, персидскими коврами и нефритом из оазиса Хотан. Это означало, что жизнь продолжалась… Открылись лавки, на рынок стали выходить первые покупатели, уже заслышавшие, что подвозят свежий товар.

— Куда ты пойдешь? — спросил Святой Путь Из Восьми Ступеней у Кинжала Закона.

Тот задумался.

Поворачивать ли им направо, на запад, чтобы вернуться туда, откуда пришли, или же налево, то есть на восток, чтобы достичь Китая?

— Ма-ни-па! Ма-ни-па! Это я! Я здесь! — раздался внезапно взволнованный голос.

— Во имя Блаженного Будды! Ом! — воскликнул ма-ни-па, не ожидавший сейчас услышать тибетский язык. Его обветренное и выжженное до черноты высокогорным солнцем лицо засияло радостью: он узнал стройную фигуру Луча Света. Волосы юноши, отросшие и падавшие на плечи, совершенно выгорели и покрылись пылью пустыни, так что казались белесыми.

— Тюркюты выбросили меня вон! — сообщил он.

— Какое счастье! Ом!

— Но они оставили в плену Нефритовую Луну…

— Что происходит? Что он говорит? — вмешался в их беседу Кинжал Закона, не знавший тибетского, но догадавшийся, что молодой человек рассказывает нечто важное.

Луч Света перешел на китайский:

— Тюркюты целенаправленно искали шелк. Причем они думали, что его будет много. Судя по всему, кто-то сказал им, что его можно найти в теплице, где разводят шелкопрядов. Когда они обнаружили, что нет ни одного готового рулона ткани, их вождь пришел в бешенство. Но все равно странно, что он покромсал все в клочки и черепки! А отпустил он меня потому, что я не похож на китайца.

— Слава Авалокитешваре! Ом! — энергично воскликнул странствующий монах.

— Бедная моя Нефритовая Луна! — Луч Света едва не разрыдался. — Она рискует окончить дни в гареме далекого города Багдада, стоящего на берегах реки Тигр — так сказал вождь тюркютов. У него такое злое, волчье лицо и усы свисают чуть не до пояса… Они хотят продать ее как рабыню!

— Багдад! Это название мне незнакомо… — проговорил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Я слышал о нем. Это большой порт, куда доставляют китайский шелк, а потом на кораблях переправляют в другие города, очень богатые. Черепица на домах блестит, словно золотая! — сообщил Кинжал Закона, для которого сливались воедино рассказы о Багдаде, Константинополе и Бейруте — самых крупных и процветающих городах на морском побережье Запада, куда направлялись все караваны, следующие по Шелковому пути.

— Должно быть, это очень далеко! — горестно воскликнул Луч Света.

— Настолько далеко, что я слышал о тех краях лишь от редких людей, которые и сами лишь слышали рассказы об этом! — вздохнул монах из Пешавара.

— Если я немедленно не отправлюсь вслед за разбойниками, никогда больше не увижу свою жену! — Луч Света с трудом сдерживал слезы.

— Умоляю тебя о прощении! — Ма-ни-па чувствовал себя виноватым во всем, что случилось, и в то же время понимал, что больше всего на свете боится теперь именно тюркютов.

— В любом случае тюркюты охотились за шелком, ты просто случайно попался им на пути! — ответил ему Луч Света, снимая тяжкий камень с сердца странствующего монаха.

Два хинаяниста из Пешавара решили вернуться на постоялый двор и провести там еще одну ночь, чтобы собраться с мыслями и за горячим чаем с мятой, к которому подавали абрикосовое варенье, обдумать дальнейшие планы. Ма-ни-па присоединился к ним, а молодой кучанец, несмотря на глубокое горе, постарался объяснить, какую роль играл в предприятии, организованном Морем Покоя.

— Сколько времени потребуется, чтобы возобновить производство шелка? — поинтересовался Кинжал Закона.

Но влюбленный думал совершенно не об этом.

— Для меня главное — вернуть мою жену! Она для меня дороже всего на свете! Мы ждем ребенка. Надеюсь, эти тюрки не причинят ей вреда… Какая беда обрушилась на нас… — пробормотал Луч Света, лицо его выражало страдание.

— Знаешь ли ты, в какую сторону поехали они? Или ты только слышал, что они говорили про Багдад? — уточнил первый помощник Буддхабадры.

— Увы, нет! Все, что я могу сказать: они направлялись на закат, — в отчаянии отозвался Луч Света.

— Должно быть, они уже далеко, у них боевые кони, быстрые, как молнии! — заметил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Ом! Их кони летят, как стрелы. Ом! — подтвердил ма-ни-па, жестом показывая, как целятся по мишени.

— Если ты поможешь нам изготовить хороший шелк, мы вознесем за тебя тысячи часов молитв, обращенных к Блаженному Будде, и он обязательно вернет тебе жену! Не исключено, что тюркюты согласятся вернуть ее тебе за груз перца или рулоны драгоценных тканей… — добавил монах из Пешавара.

— Ты так думаешь? Эти дикари способны обменять мою Нефритовую Луну на перец и шелк?!

— Конечно. Шелк на рынках дороже, чем самый лучший человеческий товар. Люди-то рождаются сами, а шелк вон как трудно делать! Я считаю, что тебе следует как можно скорее наладить производство шелка, это твое единственное оружие! — заключил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Мы поможем тебе. Я готов остаться здесь, пока буду нужен. Кроме того, после пережитого потрясения не следует пребывать в одиночестве, — мягко, но настойчиво произнес Кинжал Закона.

— Почему вам так нужен шелк? — внезапно спросил бывший слушатель Церкви Света, которого тронуло участие новых знакомых.

— Нам необходимо обменять его на одну важную священную реликвию, — честно, но неопределенно ответил Кинжал Закона.

— Ну что ж… давайте посмотрим… Почему бы и нет? — пожал плечами Луч Света.

Кучанец постарался отрешиться от своего горя и задумался о том, что слышал прежде про тюркютов. Эти племена тюрко-монголов, происходившие с предгорий Алтая, вторглись в Иран, затем в Согдиану, разрушая все на своем пути. Постепенно складывалась настоящая империя тюрков. У них были самые быстрые кони — выносливые степные скакуны. Такие дорого стоили и на рынках Тан. Единственные противники, сумевшие устоять перед ними, — уйгуры, не менее свирепые в бою и готовые к лишениям. На территориях к северу и западу от Китая возникли два обширных каганата — Западный и Восточный, заключившие союз с новой мусульманской династией Омейядов. В 601 году они стояли у самых ворот Чанъаня. Император предпочел откупиться и заключить шаткий союз.

С этого момента между двумя державами установился странный мир, балансирующий на грани войны. Через границу перегоняли табуны степных лошадей, выгодно продавая их в Китае, здесь же время от времени обменивались заложниками высокого происхождения. Империя Тан изо всех сил стремилась удержать под своей рукой Шелковый путь, оазисам которого непрестанно угрожали неуловимые и отлично вооруженные орды кочевников. Но нападение на Турфан отличалось от их обычного образа действий. Можно было смело сделать вывод: их не только кто-то навел на шелк, но и нанял уничтожить тайное производство, устроенное манихеями.

Луч Света отрешенно смотрел перед собой, не то погруженный в горестные раздумья, не то и вовсе утративший способность обдумывать события и реагировать. Кинжал Закона предложил ему отправиться спать, и молодой кучанец, уставший до изнеможения, покорно согласился.

Устроившись на ночь, первый помощник Буддхабадры погрузился в полусон-полуявь, заполненную мечтами. Шелк мог стать ключом ко всему: он был сокровищем, способным принести серебро и священную реликвию, власть и влияние… Не случайно в некоторых оазисах Шелкового пути, таких как Кызыл[53] или Дандан-Уйлик,[54] художники изображали на стенах гротов фигуру четырехрукого и трехглазого божества, увенчанного золотой короной, облаченного в шафрановые одежды, расшитые цветами, — этот бог держал в руках ткацкий челнок, сосуд с краской и щит. Так иллюстрировали легенду о китайской Шелковой принцессе, тайно вывезшей в оазис Хотан куколки и яйца шелкопряда. Странная фигура бога шелка отражала традиционные представления индийских и китайских алхимиков, распространившиеся среди народов Азии в упрощенном виде. Там стали поклоняться богу красильщиков и ткачей, и именно потому, что он покровительствовал изготовлению драгоценной ткани.

А теперь шелк превратился в главную, вожделенную цель и для У-хоу, и для Море Покоя, и для Луча Света, и для Кинжала Закона, хотя ими двигали совершенно разные мотивы.

В сопровождении огромной желтой собаки Пять Защит брел, не обращая внимания на грандиозный пейзаж, раскинувшийся вокруг. И Лапика, казалось, разделила его настроение: она жалась к хозяину, словно искала у него защиты или, наоборот, хотела утешить. И верно, Пять Защит теперь нуждался в утешении. Вернувшись с одной из обычных прогулок с Лапикой по лесу, росшему по другую сторону горы от монастыря Самье, он с ужасом обнаружил исчезновение Умары. Обыкновенно она ждала его с горячим чаем на пороге небольшой пастушьей хижины, неподалеку от обители — там разместил молодых людей лама сТод Джинго. Но на этот раз он не увидел любимую у дверей лачуги. Пять Защит бросился в дом — пусто. Лапика тем временем обнюхивала все вокруг: порог, стены, взволнованно поскуливая, что не предвещало ничего хорошего.

Юноша горько сожалел, что взял с собой собаку, которая могла бы защитить Умару. Он кричал, звал любимую. Потом поспешил к ламе сТоду Джинго.

— Я не видел ее, дорогой мой Пять Защит. Она вообще не приходит в монастырь. Но тебе не стоит беспокоиться. Наверное, она пошла собирать грибы или чернику, ведь сейчас как раз подходящее время для этого. Почему бы просто не подождать ее возвращения? — спокойно ответил ему лама.

Наступил вечер, затем ночь, холодная и темная, Пять Защит до самого утра не сомкнул глаз. Вдруг его осенила мысль: Пыльная Мгла! Как же мог он забыть о юном китайце, которого монахи Самье поселили в другой хижине, за скальным выступом? С бьющимся сердцем Пять Защит со всех ног бросился к хижине Пыльной Мглы: дверь не была заперта. Дом также оказался пуст, очаг холоден, и это свидетельствовало о том, что здесь не ночевали.

Тогда, глядя на горные хребты, гребни которых уже озарило солнце наступавшего утра, на синее небо, где парили орлы и грифы, описывая широкие круги над стадами яков и черных овец, безропотно ожидавших нового рождения, вероятно более достойного, Пять Защит почувствовал, как закипает в нем гнев. В бессильной ярости он опрокинул пиалу для чая и миски, стоявшие на столе, посуда разбилась, усыпав пол осколками.

Вернувшись в свою хижину, Пять Защит погрузился в оцепенение, не обращая внимания на холод. Сначала он вновь и вновь обвинял себя, а потом наконец стал молиться. Он сидел в позе лотоса на пороге лачуги, обратив взор к зубчатой линии гор, а потом закрыл глаза, ощущая, как солнечные лучи омывают его лицо, вспоминая, что именно через их посредство человек чувствует присутствие божественного света Блаженного Будды. Через некоторое время он начал мыслить связно: надо отправиться на поиски!

Но куда идти: на север или юг, запад или восток? Куда мог увести Умару негодяй Пыльная Мгла? Поразмыслив, Пять Защит выбрал юг. Туда вела от монастыря единственная хорошая дорога, по которой сам он прошел уже трижды. Вряд ли они стали карабкаться по непролазным горам и ущельям.

Но сперва надо нанести прощальный визит настоятелю Самье, достопочтенному Рамае сГампо. Тем более что молодой человек отчаянно нуждался в наставлении.

— Не должен ли я истолковать свалившееся на меня несчастье как знак Блаженного, пожелавшего вернуть меня на Святой Путь, предназначенный монахам? Не должен ли я заплатить за свое отступление? Но, с другой стороны, несправедливо, что бедная Умара вынуждена отвечать за мои ошибки, — печально проговорил он, обращаясь к слепому старцу.

— Пять Защит, нет нужды думать сейчас о расплате. Течение событий несет тебя, как ветвь, упавшую в реку. Думай и действуй, остальное предоставь Блаженному! — ответил лама. — Возьми вот это, — настоятель Самье снял с шеи крошечный серебряный реликварий в виде бутона лотоса на цепочке.

— А что там внутри?

— Ветер, Пять Защит! Ничего, кроме ветра! Ты знаешь «Сутру последовательности чистой пустоты»? В великом Ничто нет причин для беспокойства духа. В природе пустота выражена ветром и дыханием. Я делаю тебе этот подарок, чтобы помочь меньше думать о бренном, — с улыбкой произнес настоятель.

— Позвольте мне попросить у вас благословения. — Пять Защит опустился на колени перед старцем.

— Да пребудет оно с тобой!

После этого Пять Защит, не откладывая больше, отправился в путь.

Он шел уже третий день — быстро, в ровном темпе, не обращая внимания на глубочайшую пропасть с одной стороны тропы — там, где в долине остался монастырь Самье. Юноша все еще надеялся нагнать Умару и Пыльную Мглу, но вышло так, что эти надежды не сбылись.

Чужак, встретившийся на дороге, не казался опасным или угрожающим, даже Лапика, обычно сразу бросавшаяся на врага, лишь настороженно заворчала. Когда до незнакомца оставалось лишь несколько шагов, тот выхватил оружие так быстро, что это поразило опытного в боевых искусствах махаяниста. В обеих руках противника сверкали кинжалы. Пять Защит мгновенно принял боевую стойку — он точно оценил противника и понял, что надо напасть первым. В следующий миг Пять Защит издал резкий вопль, отозвавшийся в горах дальним эхом, и взлетел в воздух, целясь в противника одновременно рукой и ногой — оба удара были сокрушительны: незнакомец взвыл от боли и сложился вдвое. Выбив кинжалы из рук неприятеля, Пять Защит прижал того к земле.

Но внезапно юноша ощутил резкую боль в боку: у незнакомца оказался еще один припрятанный клинок. Нанеся удар, он вывернулся и немедленно занес руку для следующего: Пять Защит инстинктивно уклонился, несмотря на рану. Тот изготовился к еще одной попытке: судя по всему, чужак собирался драться насмерть. Но, как только между противниками появился просвет, вперед ринулась желтая мохнатая молния. Тело с перекушенной одним движением челюстей шеей обмякло и повалилось на землю.

Теперь Пять Защит смог осмотреть свою рану: она обильно кровоточила. Юноша почувствовал слабость, перед глазами поплыли радужные круги. Он мысленно вознес молитву милостивому Авалокитешваре, больше ни на что не оставалось сил. Собака, поскуливая, лизала ему руки, он еще чувствовал это, а потом провалился в небытие.

Когда он очнулся, ему показалось, что милостивый Авалокитешвара явился лично, чтобы его спасти, причем принял облик прекрасной молодой женщины, лицо которой показалось махаянисту похожим на маску божества: узкие глаза, строгие и твердые черты, чуть длинноватый нос и четко очерченные губы, приоткрытые в приветливой улыбке.

Пять Защит был не уверен в том, явь ли это. Но тут боль в боку пронзила его, так что пришлось признать, что он не бредит.

Пять Защит огляделся: он лежал на кровати, застеленной шкурами, комната слабо освещалась, в воздухе чувствовался тяжелый аромат благовоний. Рана оказалась умело перевязанной.

— Выпей вот это! Я приготовила смесь из целебных трав и просяной муки, — негромко проговорила прекрасная незнакомка на тибетском языке.

Она поднесла к губам Пяти Защит керамическую чашу с отваром, от которого поднимался пар. Когда девушка помогала ему принять горячее питье, молодой человек ощутил мягкость и тепло ее рук, нежно прикасавшихся к его лицу.

— Где я? — с трудом произнес он, почувствовав приступ боли, когда попытался сесть.

— В моем доме. Меня зовут Ярпа. Это место называют «там, где небо рядом». Я жрица культа бонпо. В этой долине я служу Девяти Божествам Света, обитающим в вышине… Я нашла тебя тут, неподалеку. Тебе повезло. Ты потерял много крови, но ее осталось еще довольно, чтобы выжить, — с улыбкой заметила девушка.

— Мне хочется пить! — признался Пять Защит.

— Так и должно быть. Ты здесь уже два дня. Тебя чуть не убила лихорадка.

Она налила еще одну порцию целебного напитка, на этот раз махаянист выпил его с меньшим трудом.

— Со мной была собака, — пробормотал он, внезапно вспомнив про Лапику и оглядевшись.

— Сначала она меня к тебе не подпускала. Но потом поняла, что я не угрожаю, и успокоилась. Я устроила ее тут, по соседству, под навесом, привязала к одному из столбов. Она будет рада видеть тебя снова, — сказала Ярпа.

Вскоре ослабевший и потерявший много крови Пять Защит вновь уснул.

В течение последующих дней и ночей он почти не ел, но регулярно принимал целебный отвар, много спал, а Ярпа заботливо ухаживала за ним, пока наконец он не смог подняться с ложа и потихоньку выйти из дома. Опираясь на плечо Ярпы, он невольно прикасался к ее шелковистым волосам и от этого испытывал смущение и волнение, а жрица бонпо подбадривала его и улыбалась.

Жилище Ярпы лепилось к отвесной скале, над ним простиралось потрясающей синевы небо, а чуть в стороне красовалась пенистая белая корона цветущего дерева удумбара, которое расцветает так редко, что мало кому удается увидеть это зрелище.

После многих дней немощи Пять Защит с наслаждением созерцал величественную природу Страны Снегов; запахи и цвета казались ему незнакомыми и удивительными. Здесь, на Крыше мира, ему представилось, что привычная череда вещей меняется, обретая иную длительность и иной смысл…

— Ты не хочешь немного пройтись? — мягко спросила Ярпа, очаровательно улыбаясь. — Там, повыше, есть выступ, с него открывается вид на всю долину.

Пять Защит сделал несколько неуверенных шагов, и она подхватила его под руку, чтобы поддержать. По сравнению с Умарой кожа у жрицы бонпо была шершавой. Но от этой женщины, от ее волос исходил дурманящий аромат, немного напоминавший запах перца и других острых специй. Ярпа была диковатой, но привлекательной, манящей.

Поднявшись на скальный выступ, неподалеку от которого щипали траву несколько коз, юноша увидел крошечные каменные домики, тут и там прилепившиеся к склонам зеленой долины. Они казались слишком маленькими на фоне огромных гор.

— Эти разбросанные дома составляют одну деревню, там живут те, кто поклоняется культу, которому я служу, — пояснила Ярпа, стоявшая бок о бок с юношей на скале, поросшей желтоватым лишайником, расписавшим темно-оранжевыми параллельными полосами поверхность камня, словно это были следы от когтей чудовищного дракона.

— Как повезло тебе, Ярпа, что ты живешь здесь! — воскликнул молодой человек, потрясенный.

— Что мешает тебе остаться здесь вместе со мной? На все воля Девяти Божеств! — рассмеялась она.

Он взглянул на девушку, чтобы понять, шутит она или нет.

— Мне нравится мысль, что на Крышу мира меня привел кто-то из них! — весело ответил он.

— Кто знает! Надо у них спросить, — отозвалась жрица бонпо с забавной серьезностью.

Вместе с Ярпой Пять Защит наслаждался красотой природы, любовался на цветущие эдельвейсы, гигантский аронник, лилии, дикие орхидеи, мошник и рододендроны; молодые люди смеялись, словно шаловливые дети. Потом они вернулись к домику…

С этого дня Пять Защит быстро пошел на поправку.

Он гулял по горам с милой жрицей, за ними брела Лапика. Горы восстанавливали гармонию духа, утраченную махаянистом. Время от времени раздавались резкие крики сурков, вокруг порхали огромные разноцветные бабочки, а над головой проносились птицы.

Ярпа говорила нечасто, не задавала никаких вопросов. Пять Защит чувствовал себя здесь беззаботным и защищенным от любых напастей. Однажды вечером он растянулся на ложе, намереваясь заснуть, как вдруг ощутил мягкое прикосновение, словно это были два крыла, повеявшие на него легким, пьянящим дуновением. И он понял, что хозяйка дома рядом с ним. Обычно в этот час Ярпа устраивалась на ночь в соседней комнате, на узкой кровати.

Юноша сел на ложе и взглянул на нее.

Лицо тибетской красавицы освещал отблеск пламени, горевшего в очаге. В глазах жрицы бонпо светились такая нежность и печаль, что девушка казалась еще прекраснее. И внезапно Пять Защит испытал неудержимое желание прикоснуться к ней, обнять ее.

Она, словно давно ждала знака с его стороны, рванулась, как самка снежного барса кидается на добычу, с неожиданной, почти свирепой горячностью. Губы их сомкнулись, и юноша почувствовал язык Ярпы у себя во рту, влажный, настойчиво проникающий между зубов, — Пять Защит был потрясен и смущен такой смелостью. Он чуть отшатнулся, но опытная женщина не собиралась отступать. Она взяла его голову обеими руками, страстно прижалась, он почувствовал, как дрожит, вибрирует ее тело, и в ответ на это его естество отозвалось сладостной истомой.

Пять Защит чувствовал себя счастливым и опустошенным одновременно. Временами перед его мысленным взором являлось нежное лицо Умары, но даже оно не могло остановить его: страстная энергия Ярпы заполнила его, снесла все хрупкие барьеры. Он становился таким же диким и неуправляемым, как и молодая жительница Тибета. Его руки, губы, все его тело теперь принадлежали ей и только ей. На ложе, застеленном мохнатой шкурой яка, в объятиях пылкой горянки, он избавился от мыслей и воспоминаний, от терзавшего его горя, он обрел счастье — простое и чувственное. А потом мирно заснул рядом с жарким женским телом и спал глубоко и ровно, без снов, до самого утра.

— Я дурно поступил! — сокрушенно заявил Пять Защит утром, склонив голову над чашкой теплого молока с медом.

— Почему ты так говоришь? — удивилась Ярпа. — Мы действовали в полном согласии, как Цангпа и Чучам, повелители Неба, породившие девять сыновей и девять дочерей, которые, в свою очередь, родили по девять сыновей и девять дочерей каждые, так что постепенно их потомство заселило всю землю!

— Я не знаю, кто такие Цангпа и Чучам!

— Наши ритуалы посвящены этой знаменитой супружеской паре: повелитель Неба спустился на вершину одной ивы, выгнутой, как радуга, и там оставил синюю кукушку; эта птица опустилась на голову повелительницы Неба; она трижды взмахнула крыльями, и тогда вспыхнули два луча, исходившие из ее детородного органа, — белый и красный, — они прошли сквозь тело повелительницы Неба, снизу до макушки. Я чувствовала, что прошлой ночью такие же лучи исходили от тебя, проникая в меня!

— О, прекрасная Ярпа, но сердце мое уже принадлежит другой!

— Я тебе не нравлюсь? — Она прижалась к нему так, что он вновь ощутил ее пьянящий аромат.

— Я совсем не это хотел сказать, просто мне нужно уходить! — выдавил он с тяжким вздохом.

Но загадочная тибетская красавица ничуть не смутилась. Напротив, бросилась пылко ласкать его, как будто получила новые силы…

Юноша с тревогой отметил, что каждый день ритм и сила их любовных игр-схваток только нарастают и он стал невольным пленником Ярпы, как птица, попавшаяся на приманку.

Он просто не сможет взять и покинуть ее… По крайней мере, быстро…

Но не она — его судьба!

Судьба!

За время послушничества он твердо усвоил, что это слово запрещено произносить, за нарушение правила грозили три удара палкой. Среди буддистов принято было говорить не о судьбе, а о Колесе Сансары, бесконечной череде смертей и перерождений, прервать которую можно было, лишь достигнув высшего состояния — став буддой. Наставники учили молодых послушников, что человек не свободен в своем выборе, поскольку является жертвой Сансары; если же он будет вести правильную жизнь, постепенно ему удастся избавиться от оков перерождений.

После ухода из Лояна Пять Защит пережил много испытаний и пришел к заключению, что ему не раз приходилось совершать акты свободного выбора!

Выбирать! Принимать решения!

Человеческая жизнь оказалась совсем не такой, как он представлял себе, усваивая наставления учителей в монастыре: все время необходимо было делать выбор, преодолевать препятствия, находить выход из сложного положения…

А теперь, оказавшись рядом с прекрасной Ярпой, он должен был предпринять нечто невероятно трудное: выбрать женщину! Потому что даже теперь он не мог забыть Умару. Но если и существовала на свете женщина, способная вытеснить из воспоминаний мужчины соперницу, так это была Ярпа!

Пять Защит в растерянности признавал, что невольно сравнивает двух женщин, словно какие-нибудь образцы шелка или грозди винограда, лежащие на прилавке, между которыми ему следовало сделать выбор. Он не мог удержаться от соблазна составить в уме перечни достоинств Умары и Ярпы, а затем сопоставить их. И это заставило его задуматься о различии и связи между любовью и чувственным удовольствием, и картина показалась ему намного более сложной, чем он воображал прежде. Он сходил с ума от Ярпы и в то же время продолжал любить молодую несторианку. И чем жарче была его страсть к горянке, тем чаще он вспоминал Умару, тем сильнее беспокоился о ней. Он испытывал вину за то, что медлил, привязавшись к тибетской жрице.

Наутро после одной из бурных и страстных ночей Ярпа торопливо переоделась в нарядную церемониальную одежду: она ожидала прихода жителей деревни, которые должны были присутствовать при совершении ритуала. Мужчина с согбенной от труда спиной и обожженной солнцем кожей просил изгнать бесов из его малолетнего сына, поскольку соседи убедили его, что в мальчика вселились демоны, обитавшие прежде в одном из деревьев. Ярпа не могла взять с собой Пять Защит.

Когда она вернулась около полудня, молодой махаянист ждал ее на пороге дома.

— И что ты сделала с тем мальчиком? — поинтересовался бывший монах.

— Сперва убедилась, что в нем нет никаких бесов, потом предсказала ему будущее… Он станет воином. Это благородное дело. Его отец был рад это услышать.

— Но как ты можешь знать, что случится с этим мальчиком?

— Я умею читать будущее. Я и тебе могу сделать предсказание! Достаточно только составить «ковер бога». Не сомневайся, я немедленно займусь этим! — заявила Ярпа, не спрашивая, хочет ли этого Пять Защит.

У него не было сил возражать.

Она разложила на полу то, что называла «ковром бога». Это были веревочки из шерсти яка, окрашенные в разные цвета, — они хранились в сундучке у нее под кроватью.

Потом жрица стала взывать к «девяти богам», перебирая и раскладывая веревочки так, что они постепенно образовали определенную последовательность. После этого Ярпа завязала себе глаза и на ощупь достала из лежавшего рядом мешочка глиняные фигурки. На свет явилось около двух десятков «куколок», три из них оказались лежащими вверх ногами поверх цветных веревочек, когда Ярпа наугад раскладывала их перед собой. А потом она сняла повязку с глаз и сказала:

— У тебя есть надежда на удачу. Лишь три нечистых духа против семнадцати добрых. Отличное соотношение! Тебе покровительствуют звезды, Пять Защит! Тебя ждет большой успех!

— Меня это не волнует — я не верю в удачу! Я верю только в Будду. Расскажи мне немного о ближайшем будущем. Станет ли Блаженный защищать и направлять меня?

Прекрасная тибетская жрица опустилась на колени и склонилась над картиной, образованной на полу веревочками и фигурками. Она снова что-то бормотала и перекладывала «куколок».

— Я вижу тебя в Срединном царстве, — сказала она наконец.

— Одного? — осторожно уточнил он.

— Чтобы понять это, нужно использовать самые опасные заклинания!

— Почему бы и нет? — Он уже не мог остановиться, ему непременно нужно было все узнать.

— Я вижу трех человек, которые хотят причинить тебе зло, — прошептала она через некоторое время.

— Можно ли узнать, кто они?

— Я вижу в кругу облако пыли, пустую чашу для подношений и круг с отверстием посередине, — уверенно ответила она.

Пять Защит сразу догадался, что первое — это Пыльная Мгла, и его враждебность была неудивительна. Второе — очевидно, Безупречная Пустота, и это означало, что настоятель монастыря в Лояне не изменил своего мнения; даже содействие У-хоу не помогло…

А вот круг с отверстием остался для юноши загадкой, он не мог доискаться смысла, да и прекрасная Ярпа не могла больше ничего сказать, чтобы прояснить последний символ.

— Что ты делаешь? — спросил он у жрицы, указывая на ее сжатый кулак, занесенный над перевернутыми фигурками: жрица ударила по ним воображаемым кинжалом.

— Я наношу злым духам удар в сердце, создавая в нем «дыру жизни». После этого три твоих врага не смогут причинить тебе существенного вреда! — объяснила Ярпа.

— Большое спасибо… — растерянно прошептал Пять Защит.

Когда ритуал предсказания был завершен, жрица подошла к махаянисту и прижалась к нему:

— Я люблю тебя! Ты доставляешь мне огромную радость! Ты мог бы остаться здесь со мной. Мы бы поженились, а потом ты сделал бы мне сына!

Ее обаяние и страсть сделали свое дело, и вскоре молодые люди вновь оказались в постели. И он опять-отложил свой уход, мучаясь от нерешительности.

Пять Защит оказался на перепутье, знакомом многим людям. Как совершить невозможный выбор? Кого предпочесть: нежную Умару или дикую и чувственную Ярпу?

— Немой, присматривай за тем, чтобы девочка не приближалась к водам реки Ло. Я не хочу, чтобы она случайно увидела свое отражение! — В нежном голоске императрицы У-хоу звенела сталь.

— Я приложу все силы, ваше величество, — отозвался гигант, но только сама повелительница могла бы разобрать слова в его невнятном бормотании.

С тех пор как официальная супруга Гао-цзуна вступила в скандальные отношения с неким индийским магом по имени Безумное Облако, она держала Немого в отдалении. Привыкший исполнять все ее капризы, преданный слуга больше не был для нее любовником. Однако он успел до отчаяния полюбить это податливое, чувственное тело, столь сладостное для мужчин, которым доводилось касаться его. Тюрко-монгола удручала связь госпожи с подозрительным типом, глаза которого были вечно налиты кровью. Чужак появился в столице империи в сопровождении огромного белого слона, что и стало главной причиной стремительно распространявшейся славы странника. Безумное Облако был для Немого единственным соперником; только ему удалось завладеть вниманием У-хоу всерьез, она почти влюбилась в сомнительного дикаря. Это прискорбное положение вещей отразилось на облике немого слуги: его огромное лицо утратило жизнерадостное выражение, длинные усы обвисли, а уголки мясистых губ опустились.

Когда Безумное Облако только появился в Чанъане, императрица разместила его в Павильоне Наслаждений, однако поездка в Лоян позволила немому слуге не только обрести новый шанс доказать повелительнице свою необходимость и полезность, в том числе и как обладателя огромного нефритового жезла, способного доставлять колоссальное удовольствие той, чья пионовая долина жаждала услад.

В Лояне, который У-хоу успешно превратила в летнюю столицу империи, действительно был мягкий климат, свежий воздух, и это приятно отличало город от шумного и душного Чанъаня. Кроме того, здесь на попечении Безупречной Пустоты находились Небесные Близнецы. Великий учитель дхьяны испытывал смешанные чувства, наблюдая за потоком подношений, которые рекой текли в монастырь с тех пор, как там появились эти маленькие живые драгоценности. Он не был уверен в божественности их природы, но не мог сопротивляться благоприятному ходу дел. В конце концов, он всего лишь исполняет поручение императрицы У-хоу…

Немому было приказано присматривать за детьми, когда они находились в Летнем императорском дворце, роскошной беломраморной резиденции с кровлей, сверкавшей глазурованной синей и зеленой черепицей, выложенной в идеальном гармоническом соотношении. Это прекрасное здание было выстроено по воле императрицы в глубине Сада Ветвящихся Пионов. Там У-хоу баловала и лелеяла детей, которых называла «маленькими принцами». Для Небесных Близнецов она не жалела ни сладостей, ни нарядов, ни драгоценных игрушек. Императрице нравилось наблюдать за тем, как Жемчужина и Лотос с радостными возгласами резвились в саду, где обитало множество птиц — гусей, уток-мандаринок — и семейство морских свинок.

Сейчас У-хоу в первый раз решила взять детей на послеобеденную прогулку к реке, для чего нужно было пересечь луг, мягко шедший под уклон к берегу, окаймлявшему сад. В том месте, где река расширялась, образуя запруду, в глубине, под мутной водой, лежали таинственные камни с вырезанными письменами. Со времени разговора с Безупречной Пустотой в Лунмэне она не переставала думать об утраченной старинной реликвии. У-хоу была уверена, что сокровенные реликвии хранили пророчество, касающееся будущего правящих династий Китая.

Сначала это представлялось смутной идеей, потом контуры стали вырисовываться все более четко: а что если эти камни станут ее союзниками? Что если она сможет взойти на трон Китая как первая повелительница империи, а не просто супруга императора? Не означают ли письмена на камнях, что ее мечты вот-вот превратятся в реальность?

Древнейшие китайские тексты имели божественное происхождение, а иероглифы, фиксировавшие язык хань, воспроизводили рисунок трещин, образовывавшихся на раскаленных тазовых костях баранов или панцирях черепах во время гадания. Какие же надписи нанесены на камни — архаичные или более современные?

Иногда летними вечерами, когда ослепительный свет солнца отражался на ряби реки, а легкий вечерок заставлял покачиваться ветви плакучих ив, У-хоу отправлялась на прогулку вдоль берега, всматриваясь в глубокие воды, скрывавшие таинственные, манящие предсказания будущего. Ей необходимо было ясное знамение Небес, указывавших на нее как на избранницу богов.

До сих пор ей удавалось преодолевать все препятствия на пути к вершине, избегать происков префекта Ли и генерала Чжана, она уверенно опиралась на поддержку буддистов, игравших все более заметную роль в политической жизни страны. Предательство Морской Иглы лишь немногим осложнило ее задачу. Благодаря удачному стечению обстоятельств она смогла избежать прямой опасности, однако враги мало-помалу внушали Гао-цзуну сомнения на ее счет. Они обвиняли У-хоу в том, что она покровительствует преступникам, наладившим нелегальные поставки шелка, укрывает в императорском дворце нарушителей закона.

Как-то вечером император появился перед ней с мрачной миной и заговорил об этом с женой.

— Душенька, против вас выдвигают весьма серьезные обвинения! Расскажите мне обо всем! По крайней мере, я должен знать, что делать, — ведь ваши враги столь многочисленны!

Она с облегчением отметила про себя, что император искал способ защитить супругу, не желая верить скверным слухам. А потому У-хоу постаралась воспользоваться его настроением, подчеркнув, как возмущена грязными пересудами недоброжелателей, она даже намекнула, что государю едва ли нужна полиция, которая озабочена созданием инсинуаций, а не поиском реальных преступников.

— Душенька моя, тут уж ничего не поделаешь, — печально ответил ей супруг. — Таков порядок в империи. Но не ваши враги устанавливают законы и принимают решения.

А она тем временем ублажала его нефритовый жезл, касаясь его то кончиками пальцев, то губами, заставляя плоть содрогаться и расти. А поскольку это доставляло величайшее наслаждение ее мужу, У-хоу умело продлевала ласки, так что повелитель Китая вскоре уже не мог произнести ни слова и лишь сладострастно стонал и лепетал обрывочные фразы, не контролируя больше течение разговора.

Он уже знал, что незаконно изготовленный шелк прибывает в его страну из оазисов Турфан и Дуньхуан, в общих чертах ему была известна и роль несториан и манихеев в этом предприятии. Осторожно расспрашивая супруга, У-хоу вскоре выяснила, что префект Ли, генерал Чжан и другие царедворцы представили Гао-цзуну весьма развернутое досье против нее!

— Они сказали, что вы оказывали покровительство некоей молодой женщине по имени Дубара и юноше, которого зовут Восемь Защит. Императорский дворец не должен служить укрытием для тех, кто преступает закон! Разве что я лично приму такое решение, — пробормотал Гао-цзун, с трудом переводя дыхание.

— Но ваше величество! — воскликнула У-хоу. — Я всего лишь хотела разыскать шелк, я стремилась помочь вам и сделать все, чтобы прояснить странную ситуацию, сложившуюся вокруг этой драгоценности! Я счастлива, что мне представилась возможность все вам раскрыть! — В опасных ситуациях она предпочитала идти напролом, избегая жалоб и оправданий.

У-хоу объяснила императору, что хотела преподнести несколько рулонов шелка в дар церкви Большой Колесницы, чтобы заручиться поддержкой и молитвами монахов-буддистов, практиковавших сидячую медитацию перед шелковыми ритуальными знаменами.

— Но к чему такая забота о Большой Колеснице, душенька? Не думаете ли вы, что эта церковь может способствовать пополнению бюджета Министерства имперских армий? Разве у них и так мало богатств? — недоверчиво спросил император Китая.

— Взамен монахи обещали многие годы молитв за императорскую фамилию перед Буддой и его важнейшими учениками. Ваше величество, эти молитвы обеспечат вам процветание и успех во всех начинаниях…

— Срединная империя выстроена за счет войн и крови, а не благодаря ханжеским воздыханиям! — резко возразил император.

— Вам не следует пренебрегать помощью Блаженного Будды! Среди народа многие стали его адептами, таких людей больше, чем конфуцианцев, которые преобладают лишь среди элиты. Государь не должен забывать о своих подданных и их мнении, ограничиваясь ближайшим кругом, ведь иначе невозможно будет сохранять всю систему управления! — горячо произнесла императрица.

— Да, в этом вы правы! — сокрушенно признал Гао-цзун.

Гао-цзун был теперь совершенно размягчен, физическое наслаждение вызывало у него сладостную истому и желание во всем соглашаться с нежной супругой, которая тем временем вновь принялась ласкать его нефритовый жезл.

Все новые неудачи в попытках подорвать влияние У-хоу на ее царственного супруга вызывали ярость ее врагов; ведь они непрестанно терпели поражение в тот момент, когда им казалось, что победа близка, что император склонил свой слух к их наветам. Однако демонстративное обращение Гао-цзуна к учению Будды и публичное признание Благородной Истины совершенно поразили их.

Лето еще только начиналось, было по-особенному жарко и влажно, что способствовало обильному цветению, и смешанные ароматы насыщали воздух.

— Вода! Вода! Хочу к воде! — закричали малыши, завидев реку, над которой мелькали десятки стрекоз.

У-хоу крепко держала детей за руки, чтобы Жемчужина не подошла к воде слишком близко и не обнаружила шерстку на половине своего прелестного личика. По приказу императрицы в монастыре Познания Высших Благодеяний обустроили специальный павильон для близнецов, где отсутствовали зеркала. У-хоу позаботилась о том, чтобы все поверхности там были матовыми, а вокруг висело множество ковров и драпировок. Монахи, присматривавшие за Лотосом и Жемчужиной, никогда не приносили детям достаточно широкие тазы с водой, в которых можно было бы отчетливо увидеть отражение лиц.

— Ваше величество, кажется, вы любите Жемчужину, как родную дочь! — говорил Безупречная Пустота, когда императрица Китая в очередной раз пеклась о малышке, проявляя к ней больше внимания, чем к ее брату Лотосу.

— Это особенный ребенок, очень чувствительный. Она, безусловно, вызывает любовь и заслуживает ее, — невозмутимо отвечала повелительница.

Что до Жемчужины, она просто светилась счастьем, завидев свою августейшую покровительницу. В целом девочка росла нормальным ребенком. В компании брата она выходила на высокое крыльцо во дворе монастыря, перед которым складывали подношения верующие, ожидавшие чудес и исцелений, отпущения прегрешений и исправления кармы. С серьезным выражением на личике девочка взирала на все это, словно понимала важность момента, и начинала ощущать себя живой реликвией. Вероятно, ей передавалось торжественное настроение взрослых. А потом та, кого дети запросто называли «тетушка У», играла с Жемчужиной, так что малышка привыкла к шелку и золоту, всеобщему обожанию и безграничному вниманию окружающих.

Теперь, во время прогулки к реке, У-хоу обнаружила, что и Немой не терял времени даром: он изготовил из бамбука два маленьких подобия кинжалов и научил близнецов неплохо обращаться с игрушечным оружием. С помощью этих заостренных предметов императрица показала детям, как начертить на земле простейшие иероглифические знаки. Жемчужина и Лотос с азартом принялись копировать фигуры, воспринимая все это как новое забавное развлечение, а императрица, наблюдая за ними, невольно задумалась о своих наследниках.

Она уже четыре раза становилась матерью; двое из ее детей выжили, а две девочки умерли сразу после рождения. Главным для нее было появление на свет старшего сына Ли Она, получившего титул принца-наследника в феврале 656 года и заменившего, таким образом, Ли-чжуна, избранника бывшей императрицы госпожи Ван и сына наложницы по имени Прекрасная Чистота.

Четыре месяца назад в императорском дворце в Чанъане У-хоу раньше срока произвела на свет дочь. Младенец был крошечным, сморщенным, синим, да к тому же «всего лишь девочкой», поэтому никто не стал прилагать усилий к тому, чтобы малышка выжила. После этого У-хоу заявила, что не способна больше иметь детей; это давало ей большую свободу и позволяло ухаживать за своим телом, не потакая исключительно прихотям мужчины.[55]

Юные принцы, сыновья Ли Он и Ли-цзян, находились вдали от матери под опекой многочисленной прислуги, что соответствовало старинной дворцовой традиции воспитания наследников. В конце концов У-хоу просто невзлюбила Ли Она: мальчик рос рыхлым и вялым, с ранних лет был вовлечен в дворцовые сплетни и интриги, не интересовался ничем, кроме охоты и верховых прогулок. Что касается младшего Ли-цзяна, про которого во дворце упорно твердили, что он никак не сын Гао-цзуна, ему едва исполнилось два года, но окружение уже успело сделать его частью той враждебной императрице среды, где ее рассматривали как выскочку и узурпаторшу.

Если бы Ли Он походил на Пять Защит! Если бы маленький Ли-цзян проявлял ту же бодрость духа и острый ум, что и бывший помощник Безупречной Пустоты! С тех пор как тот молодой махаянист отправился в страну Бод, она часто вспоминала о нем с ностальгическим чувством. После того как Безупречная Пустота отказался идти ей на уступки в отношении Пяти Защит, она не решалась вновь поднять в разговоре эту тему, но ждала удобного случая, чтобы помочь юноше и добиться для него прощения настоятеля.

Не реже думала она и про Умару, очаровательную и непосредственную, совершившую рискованный побег из Чанъаня и с такой болью расстававшуюся с Небесными Близнецами, которых воспринимала как своих приемных детей. У-хоу не раз говорила себе, что эта славная юная парочка вобрала часть божественного огня, исходившего от необыкновенных малышей, вверенных молодым людям самой судьбой.

Что происходит сейчас с бывшим буддистским монахом и христианкой, заслужившими доверие императрицы необычайным умом, искренностью и живостью нрава? Добрались ли они до Тибета? Смогут ли вернуться в Китай с заветным шелком? Не ждет ли прекрасная Умара собственного ребенка после столь долгого путешествия с возлюбленным? Дарует ли Безупречная Пустота прощение своему любимому ученику? Освободит ли того от монашеского обета? И станет ли это результатом заступничества императрицы?

Вопросы эти теснились в ее голове, переплетаясь с опасениями и мечтами, связанными с ее личной участью и перспективами. Что готовит ей будущее? Добьется ли она намеченных целей?

У-хоу чувствовала, что таинственные, утраченные в пучине реки Ло камни могут оказать огромное влияние на ее жизнь. Эти божественные камни и предсказание… с незапамятных времен они ждут именно ее…

Голосок Жемчужины отвлек императрицу от размышлений:

— Пойдем к воде, тетушка У! — нетерпеливо воскликнула девочка, прикасаясь к руке женщины.

— О да! Пойдем к воде! Пойдем к воде! — поддержал сестренку Лотос.

— Вода слишком холодная, дорогие мои! Если вы промокнете, придется переодеваться! — ответила У-хоу, не желая допускать Жемчужину к предательской водной глади.

— Ну пойдем к воде, тетушка У! Пойдем! — в два голоса упрашивали ребятишки, ласкаясь к императрице, обычно столь податливой на их просьбы.

Но на этот раз она была тверда. Чтобы отвлечь малышей, У-хоу предложила им попробовать вкусное печенье из риса с медом, которое готовили только на императорской кухне. Однако Небесные Близнецы, известные сладкоежки, не поддались на искушение. Их захватила простая и притягательная идея поскорее оказаться у чарующей, сверкающей реки, журчание которой казалось волшебной музыкой.

— Пойдем к воде! Пойдем к воде! — твердили они. — Тетушка У, вода хорошая!

У-хоу видела, что они вот-вот разрыдаются от досады. Она не могла допустить, чтобы горько плакали Небесные Близнецы, словно они заурядные ребятишки, а не божественные посланцы! Она нежно взглянула на маленькую Жемчужину, глаза девочки блестели от накипавших слез. Вздохнув, императрица решительно произнесла:

— Хорошо, но только крепко держаться за мои руки и самим к воде не подбегать! Понятно? — Она с нарочитой строгостью посмотрела в просиявшие личики.

Убедившись в своей победе, дети издали радостные возгласы, бросились на шею «доброй тетушке», не способной сопротивляться очарованию близнецов.

— Немой, собери еду в корзину, иначе ее поклюют птицы. Небесные Близнецы почти не прикасались сегодня к лакомствам. Думаю, они проголодаются после прогулки к реке, — распорядилась императрица, и гигант покорно выслушал ее с неизменной мрачной миной.

У-хоу крепко взяла малышей за руки — так, чтобы они не смогли вырваться и побежать вперед, а потом медленно повела их к берегу реки Ло.

Летние ливни уже прокатились над окрестностями Лояна неделей раньше, и теперь зеленоватая река бурлила, переполненная дождевыми водами. В потоке пронеслись стволы деревьев и несколько трупов животных, захваченных паводком в районе выше летней столицы империи. Казалось, огромный водяной дракон, герой древних легенд, спустился с гор на равнину, сверкая чешуей и устремляясь вперед в поисках новой добычи.

В первый раз Небесные Близнецы видели столь быстрые и бурные воды, поверхность реки мерцала разноцветными бликами, дробилась на тысячи блестящих фрагментов, рассыпая веера брызг, в которых солнечные лучи загорались радужными переливами.

— Хочу туда! Хочу к тому большому ковру! — закричала девочка, завороженная живой и непрестанно меняющейся рекой.

— Ни в коем случае, моя дорогая! Это не ковер! Это вода! И если ты упадешь в нее, ты просто утонешь! — воскликнула императрица.

Скорость потока была так велика, что Жемчужина все равно не смогла бы разглядеть отражение своего лица на неровной поверхности, но река в таком состоянии представляла серьезную опасность для детей. Однако Жемчужину так очаровал подвижный ковер, что она упорно тянула «тетушку» за руку, чтобы приблизиться к сверкающему чуду. Маленький Лотос, более спокойный и уравновешенный, чем его сестра, тоже смотрел широко раскрытыми глазами на необычное зрелище, а потом сел на землю, испытывая страх перед незнакомым объектом и не желая подходить к нему ближе.

— Я хочу туда! Хочу туда! — настаивала девочка, по лицу которой уже текли слезы досады, в то время как мальчик робко жался к ноге императрицы, мечтая, чтобы его поскорее взяли на руки и унесли подальше от чудовища.

У-хоу решилась отпустить руку Лотоса, чтобы подхватить капризную Жемчужину, рвавшуюся прочь. Но было уже поздно: большая волна окатила женщину и подхватила малышей. Жемчужина, божественная девочка с необычным личиком, рожденная в тибетских горах послушницей Манакундой, и ее брат, которого Пять Защит и ма-ни-па с такими трудностями доставили с Крыши мира в Китай, на глазах императрицы скрылись в мутном потоке, и над ними засверкали чешуйки свирепого дракона реки Ло, вырвавшегося с гор на безмятежную и беззащитную равнину…

У-хоу была так потрясена случившимся, что на мгновение застыла, словно все это было кошмарным видением. Но подоспевший Немой, увидев горе и отчаяние в прекрасных зеленых глазах повелительницы, не сомневался ни секунды; тюрко-монгол сорвал с себя расшитую тяжелую куртку и бросился в воду, исчезнув вслед за детьми в ее зеленоватой глубине.

Следующие мгновения показались императрице Поднебесной самыми долгими и мучительными в жизни. Потом над волнами показалось перекошенное от ужаса личико Лотоса, он задыхался, изо рта мальчика потоком хлынула вода.

— О Блаженный, помоги выжить этому ребенку! Не забирай его у меня! Спаси его сестру! Как нам оставаться здесь без нее?! О помоги же нам всем, — еле слышно бормотала У-хоу, вкладывая в молитву весь жар души, всю волю и энергию, переполнявшие ее.

И наконец на берег выбрался бронзовый, словно колосс, гигант, на мощных, покрытых татуировками руках которого барахтался насмерть перепуганный мальчик. А потом слуга вновь бросился в реку в поисках девочки. И пока У-хоу отчаянно молилась, зеленые непрозрачные воды, усеянные прожилками пены и темными тенями, расступились, и из них выбрался на берег Немой, к бритому черепу которого прилипли несколько водорослей, напоминавших длинные, причудливые пряди волос, он бережно прижимал к себе безжизненное детское тело.

Это была Жемчужина!

Императрица Китая бросилась навстречу. Неужели девочка мертва? О нет! Та издала хриплый, сдавленный стон, изо рта ее потекла вода, а потом, мучительно содрогаясь, крошка стала вдыхать воздух, захлебываясь в рыданиях и спазмах. У-хоу подхватила малышку из рук верного слуги, который тоже надсадно откашливался, отплевываясь и смахивая с себя комки водорослей.

— Моя дорогая, я никогда еще не переживала такого страха! Как же ты меня напугала! — ворковала императрица, согревая озябшую и промокшую девочку. — Какое счастье, что Блаженный Будда сохранил тебе жизнь!

— Боюсь воды! Боюсь воды! — плакал Лотос, прижимаясь к сестренке.

— Тетушка У, обещаю! Никогда больше не пойду к воде! Вода не ковер! — пролепетала Жемчужина, все еще вздрагивая от холода и страха.

Только теперь У-хоу подняла голову и взглянула на Немого:

— Скажи мне, ты не видел на дне огромные камни?

Слуга вздохнул и спокойно ответил:

— Да, ваше величество, видел!

— А ты не заметил там вырезанные на камне надписи? — взволнованно уточнила она.

— Ваше величество, все покрыто илом, а я искал малышку… — старательно пояснил Немой, помогая себе жестами.

Она бросила на него многозначительный, признательный взгляд, от которого великан почувствовал приступ слабости, вызванной подавляемой страстью.

— Я бы так хотела, чтобы ты снова посмотрел на эти камни! На них должна быть надпись, предсказывающая будущее, и это может немало послужить нашим интересам… Ах, если бы я только могла выразить, как это важно для меня! — Она почти прошептала эти слова, обращаясь лишь к нему, преданному и готовому услужить ей.

Слово «нашим» она употребила намеренно, создавая иллюзию, что Немой непосредственно участвует в ее замыслах.

— Ваше величество! Ваши желания для меня закон! — Он был счастлив угодить императрице и ради нее опять броситься в бурные воды реки Ло, чтобы рассмотреть текст, нанесенный на древние камни. Он нырял снова и снова, временами показываясь на поверхности, чтобы перевести дыхание, а У-хоу нетерпеливо ожидала его возвращения. — Ваше величество, на дне восемь камней кубической формы, все обработаны инструментами. Но надписей на них нет. Однако, чтобы быть в этом совершенно уверенными, необходимо вытащить их из воды. — Он с трудом переводил дыхание после многократных погружений.

— Ты, безусловно, прав. Какого они размера?

— Очень большие. Я бы не смог вытащить самостоятельно ни один из них.

— Тетушка У, я хочу пирожное! Хорошее пирожное! — раздался вдруг голосок Жемчужины, которая после пережитого потрясения испытала приступ голода.

У-хоу дала малышам печенье и другие лакомства, и дети радостно занялись обильным угощением. А императрица задумчиво смотрела на стремительно несущийся поток, на проплывавшие в нем куски добычи, захваченные драконом Ло выше по течению. Сейчас эта река напоминала ей овощную похлебку, в которой мелькают разнородные фрагменты, а на дне таится главный трофей — в данном случае восемь загадочных камней, которые могли бы стать ее надежными союзниками… если бы только она сумела до них добраться.

Возвращались они довольно торопливо. А их уже ожидал Безупречная Пустота.

— Дети упали в воду! К счастью, Немой спас их. Но они натерпелись страха! — поспешно объяснила У-хоу.

— Надеюсь, девочка не видела своего отражения? — чуть слышно поинтересовался учитель дхьяны, пристально глядя на Небесных Близнецов, уже успокоившихся и игравших в траве с божьими коровками, которые шустро ползали по стеблям и время от времени перелетали с места на место. Настоятеля угнетало то же опасение, что тревожило императрицу: он ни за что не хотел допустить, чтобы маленькая Жемчужина слишком рано обнаружила свое отличие от окружающих.

— К счастью, нет. Вода бежала очень быстро, и падение произошло неожиданно. Главное, что все благополучно закончилось!

— Блаженный лично покровительствует Небесным Близнецам и опекает их! — пробормотал Безупречная Пустота, многозначительно покачав головой, и проследил взглядом за Немым и детьми, которые отправились в монастырь.

— Именно так, — произнесла У-хоу, согласно кивнув.

Императрица находила довольно странным неожиданный визит настоятеля, а потому хотела потянуть время и понять, что на этот раз нужно от нее великому учителю дхьяны.

— Ваше величество, я хотел бы задать один вопрос, — заговорил тот после паузы. — Что представляет собой эта женщина, Умара, дочь несторианского епископа из Дуньхуана, из-за которой мой прежний помощник Пять Защит решился оставить священные обеты?

Сердце У-хоу учащенно забилось. Она и так была взволнована происшествием у реки, а теперь Безупречная Пустота завел речь на ту тему, что давно уже служила поводом для внутренней напряженности в их отношениях.

— Насколько мне известно, Умара — очаровательная молодая женщина, отличающаяся добрым нравом. Но почему она вас вдруг заинтересовала? — У-хоу старалась не выдать своего волнения.

— Один из моих собратьев крайне встревожен похищением драгоценных реликвий из книгохранилища буддистского монастыря в том оазисе…

— Ну это совсем не похоже на Умару, она показалась мне весьма честной и искренней. Уверен ли ваш собрат в том, что в деле замешана именно эта молодая женщина? — Императрица не могла поверить предъявленному обвинению.

— Аддай Аггей, несторианский епископ Дуньхуана, не мог иметь двух дочерей, носящих одно и то же имя! А мой собрат не склонен гоняться за призраками. Он сообщил, что собственными глазами видел эту особу в книгохранилище монастыря Спасения и Сострадания! — энергично воскликнул настоятель, и его категоричность возмутила императрицу.

— Возможно, она попала туда случайно! Или просто просмотрела там пару рукописей! Пещеры с книгами многочисленны, если мне не изменяет память, там используются и древние гроты, и строятся новые, и количество их давно стало чрезмерным. Да и любой другой монастырь на Шелковом пути имеет аналогичные потайные хранилища. А что касается похищения реликвии, я не могу поверить, что эта девушка способна на подобный поступок!

— Но все на это указывает.

— О каких реликвиях идет речь? — сердито спросила У-хоу.

— Ваше величество, это совсем не второстепенные предметы! Центр Равновесия, так зовут достопочтенного настоятеля из Дуньхуана, заверил меня, что она похитила не что иное, как Глаза Будды, принадлежащие прославленному монастырю в Пешаваре, индийском городе, в котором существует старинный реликварий, выстроенный благочестивым царем Канишкой.

— Учитель Безупречная Пустота, все это представляется мне злонамеренными сплетнями! — отрезала У-хоу.

— Ваше величество, я знаю, о чем говорю!

При таком настрое собеседника У-хоу сочла за лучшее выждать. Она пристально смотрела вдаль, на Небесных Близнецов, уже резвившихся в сухой одежде на лужайке Сада Ветвящихся Пионов, — как обычно, под присмотром Немого.

— Как случилось, что столь важная реликвия попала из своего древнего места хранения в махаянистский монастырь в Дуньхуане? — поинтересовалась она подчеркнуто спокойным тоном.

— Это остается для меня главной загадкой, ваше величество, я хотел бы разрешить ее…

— В таком случае не следует ли задать подобный вопрос вашему собрату? И еще: отправьте своего человека в Самье. В конце концов, именно туда вы посылали Пять Защит! — сухо распорядилась императрица.

— Ваше величество, если бы мой монастырь располагал такой реликвией, как Глаза Будды, это принесло бы всем нам немалую пользу… Она стала бы важнейшим козырем, обеспечивающим преобладание нашей общины, я говорю о Большой Колеснице, но это имеет отношение и к вам… — вкрадчиво начал Безупречная Пустота.

Выражение лица императрицы, на котором промелькнула заинтересованность, убедило его, что разговор идет, как надо.

— Что именно вы подразумеваете?

— Я имею в виду ваше славное будущее как главы и истинной правительницы Китая. И церковь Большой Колесницы — в вашем полном распоряжении!

— Если я не ошиблась, вы предполагаете, чисто гипотетически, что ваш монастырь мог бы стать владельцем реликвии, известной как Глаза Будды?

— О нет, не «владельцем», это неуместное слово, ваше величество! Ведь реликвия по праву принадлежит Малой Колеснице, и когда-нибудь она должна вернуться в Пешавар, в горы, где высится знаменитая ступа Канишки! Но мы могли бы стать временными хранителями драгоценности… Я говорю от имени моей церкви, — торопливо пояснил Безупречная Пустота.

— Вот теперь я начинаю лучше понимать суть вашего предложения, — проворковала У-хоу, внезапно оставившая прежний задумчиво-отрешенный вид. — Я рада послужить вам, особенно теперь, когда не могу выполнить данное ранее обещание и достать для вашей обители шелк.

— Все знают, какая катастрофа произошла с производством шелка, ваше величество. Для нашего монастыря было бы великой честью и выгодой принять Глаза Будды и сделать ставку на эту прославленную реликвию, которая намного превосходит по значению обычные ритуальные знамена! — проникновенно проговорил Безупречная Пустота, не желая раскрывать все предполагаемые перспективы, но осознавая, что нужно заинтересовать императрицу своей идеей.

— Я бы искренне хотела предоставить вам Глаза Будды, чтобы они привлекли в монастырь Познания Высших Благодеяний новых паломников и дополнительные средства!

— Готовы ли вы помочь мне, ваше величество?

Она на мгновение задумалась и только потом дала ответ:

— Надо организовать возвращение Пяти Защит и Умары. Это кажется мне вполне возможным, особенно если они приедут в Лоян, а вы поможете мне устроить здесь для них жилище. Там, в стране Бод, они рискуют меньше, чем здесь, поскольку агенты Главной инспекции продолжают рыскать вокруг меня; они следят за каждым моим жестом, убежденные, что рано или поздно я верну в свое окружение ту молодую пару, которой удалось от них однажды сбежать, — она говорила почти шепотом, как маленькая девочка, желающая поделиться сокровенной тайной.

— Ваше величество… но, признайтесь, они поступили неправильно! И вы не должны были поселять их прямо в императорском дворце в Чанъане! — с довольным видом воскликнул старый махаянист, чувствуя, что ему представляется редкий случай взять небольшой реванш.

— Но мне просто негде было их спрятать! И знайте: я ни на мгновение не сожалею о том, как поступила! Если бы вы только понимали, какие они замечательные и как милы были со мной, — с печальной улыбкой сказала У-хоу.

— Вам не придется искать Умару в Самье, ваше величество, — неожиданно заявил настоятель. — В данный момент она находится здесь, в обители Познания Высших Благодеяний.

На этот раз его уловка удалась: У-хоу просто опешила.

— А Пять Защит? Он вместе с ней? — растерянно уточнила она.

— Мой бывший помощник не пришел в Лоян. На самом деле я понятия не имею, где он сейчас находится.

— Умара рассталась со своим возлюбленным?! Как это печально… Эти молодые люди не заслуживают разлуки. Они казались мне воплощением изначальной пары птиц Би-и-няо, которые не могли летать поодиночке, так как каждая имела лишь одно крыло…

— Я уже говорил вам, что думаю по этому поводу! Этот монах совершил смертный грех. Он прямиком попадет в ад Авичи. Но сегодня в Лоян пришла Умара, одна, без Пяти Защит, ваше величество!

Никогда еще настоятель не осмеливался так дерзко перечить императрице Китая.

— Не могу себе представить кого-то из них без другого, — решительно парировала она.

— Если Умара соизволит хоть немного иметь дело с нами, мы сможем заполучить Глаза Будды!

У-хоу внимательно взглянула на собеседника, задумавшись, до какой степени можно ему доверять.

— Учитель Безупречная Пустота, я не понимаю, куда вы клоните! Вы мне враг или друг?

— Разве мое присутствие здесь, перед вами, само по себе не служит доказательством моей безоговорочной поддержки? — попытался возразить Безупречная Пустота.

— Выражайтесь яснее! Что вам на самом деле нужно?

— Ваше величество, я прошу вас помочь мне допросить Умару и заставить ее отдать нам Глаза Будды. Она доверяет вам, и вы сможете получить от нее честный ответ! Несмотря на тяжкие обвинения, выдвинутые против нее, она упорно отказывается объяснить…

— Учитель Безупречная Пустота, ваше предложение и ваш подход совершенно неприемлемы! Умара — порядочная молодая женщина. Она не какая-нибудь воровка! И я не собираюсь выступать в качестве жалкой персоны, ведущей допрос! Это слишком низко для меня!

Возмущенное лицо и гневный взгляд императрицы не оставляли сомнений в твердости ее позиции. Она продемонстрировала настоятелю, что он забылся и перешел допустимую границу в разговоре с супругой повелителя империи Тан, выставив ее двуличной особой, способной хитро вести расспросы и манипулировать собеседниками.

— Простите меня, это недоразумение. Я обратился к вам исключительно потому, что был уверен в вашей заинтересованности в решении данного вопроса, — быстро изменил тон опытный политик, каким по существу и являлся глава крупнейшего махаянистского монастыря в Китае.

Чтобы сгладить неловкость и прекратить разговор, У-хоу внезапно встала и поспешила к Небесным Близнецам, радостно бросившимся ей навстречу, словно давным-давно не видели любимую «тетушку». Она передала их послушнику из монастыря Познания Высших Благодеяний, который давал уроки Лотосу и Жемчужине в прохладном летнем дворце.

Как всегда бывало в самые трудные моменты жизни, У-хоу осталась наедине с собой и своими проблемами, требовавшими немедленного решения.

В сумерках она присела на изящную резную каменную скамью, над которой возвышался мраморный ажурный навес, наблюдая за танцовщицами и певицами, услаждавшими императрицу. Но музыка не могла рассеять ее раздумий о событиях минувшего дня. Она чуть не потеряла Жемчужину в водах реки Ло, она получила подтверждение существования на дне восьми кубических камней, но по-прежнему не знала, есть ли на них пророческие надписи, а разговор с Безупречной Пустотой поразил ее прежде всего известием о появлении в Лояне беглянки Умары!

Она совсем забыла о маленьком сыне Ли-цзяне, к которому проявляла намного меньше внимания, чем к Небесным Близнецам, оставив малыша на попечение кормилиц и служанок. Только они, двое божественных детей, приносили в ее душу покой и радость, заставляя искренне улыбаться и ни о чем не сожалеть…

— Браво, Луч Света! С удовольствием могу отметить, что пройдет еще немного времени, и мы восстановим все, что разрушили эти разбойники тюркюты! И манихеи смогут вновь наладить производство шелка…

Радость буддистского монаха по имени Кинжал Закона, разглядывавшего небольшой фрагмент зеленого шелка, переданный ему Лучом Света, была вполне оправданной. Благодаря тому что в ткань была мастерски вплетена серебряная нить, парча сияла на солнце, словно озерная вода.

— Но сейчас у нас, по милости тюркютов, нет ни одного рулона готового шелка, а надо возместить убытки, — с кислой миной произнес молодой кучанец.

— Наберись терпения. Как только начнется регулярное производство ткани, слух об этом пойдет по всему Шелковому пути. Поверь мне: это самый надежный и скорый способ распространения новостей, — уверенно заявил монах из Пешавара.

Кинжал Закона намекал на решающий довод, уже не раз использовавшийся в спорах с Лучом Света. Надо сказать, что тот остался в оазисе, чтобы помочь единоверцам, вместо того чтобы немедленно броситься вслед за Нефритовой Луной, не имея ни малейшего шанса вызволить ее из рук бандитов, кони которых мчались, как ветер. Нужно было хорошо подготовиться, чтобы добиться ее возвращения. Багдад находится на дальнем краю мира, но еще дальше расположена Пальмира — последний пункт на западе Шелкового пути, куда доходят караваны с востока, а оттуда отдельная дорога ведет к порту, называемому Бейрут!

В сложившейся ситуации самым разумным для молодого манихея казалось согласиться с вариантом, предложенным монахом из Пешавара: выкупить возлюбленную с помощью шелка, который им удастся изготовить. Для этого необходимо было учитывать и существующие прочные связи между тюркютами и империей Тан, и обычаи выкупа заложников и пленников.

Мало-помалу дела пошли на лад, тутовые деревья прижились в новых горшках, работа шла успешно, и пять заинтересованных в процветании производства мужчин — ма-ни-па, манихей Луч Света, Кинжал Закона, Святой Путь Из Восьми Ступеней и Пять Защит — теперь присели, чтобы выпить абрикосового сока. Бывший монах-махаянист Пять Защит зачерпнул из кувшина мякоть спелых плодов, выросших здесь же, в оазисе, а потом добавил к ним освежающие листья мяты. В ногах у него устроилась Лапика, мучимая палящим зноем и оттого вялая.

В самый разгар лета тень деревьев была особенно манящей и желанной, и разросшаяся шелковица радовала не только глаз, но и тело работников.

— Несмотря на все опасения, изготовленная нами зеленая парча, кажется, превосходит уровень вершин страны Бод! Императрица У-хоу будет счастлива и удивлена, когда ма-ни-па поднесет ей первый рулон! — с энтузиазмом воскликнул Пять Защит, возвращая образец Лучу Света.

На стеллаже рядом виднелись коконы, закрепленные на сухих ветках вереска, а сердцем предприятия были горшки с тутовыми деревьями, без которых производство шелка стало бы невозможным. После разгрома, учиненного тюркютами, некоторые деревца пришлось привязывать к опорам, так как стволы оказались повреждены. Однако усилия не пропали даром.

Трое ткачей, умело подобранных персом Аджия Могулом, сидели за станками с утра до вечера. Обустроившись в соседнем помещении, они день ото дня вырабатывали все более плотные и качественные образцы ткани, нежной на ощупь и блестящей. Безусловно, это был еще не муаровый шелк, прославивший Храм Бесконечной Нити в Чанъане, но парча высшего класса, пользующаяся огромным спросом в Центральном Китае.

— Пожалуй, нас можно назвать служителями шелка, своего рода монахами — бойцами небесной нити, не правда ли? — пошутил манихей.

— Если Море Покоя сумеет уговорить У-хоу послать нам в помощь китайского мастера, умеющего строить ткацкие станки для изготовления муара, партию можно считать выигранной! — ответил Пять Защит.

Тремя месяцами ранее Великий Совершенный Церкви Света в Турфане отправился в Чанъань. Несмотря на разгром, учиненный тюркютами, он абсолютно полагался на кучанца и верил, что тот сумеет все исправить. Формальным поводом для его путешествия стал эдикт, дозволяющий исповедание манихейской веры в империи Тан.

— А в том, что касается окраски ткани, нам повезло, что появился Пять Защит! — добавил молодой манихей. — Он так много знает о смешении цветов, словно служил главным колористом Храма Бесконечной Нити в Чанъани. Без него мы ограничились бы блеклыми тонами, которые не имели бы успеха на рынке…

И Луч Света был прав. Горе от потери любимых, страх за судьбу женщин сблизили буддиста и манихея, заставив их искать забвения в непрестанном труде. Они потратили много часов, добиваясь превращения сырой нити, извлеченной из кокона, в прелестный шелк, отливающий золотом и очаровывающий взгляд. Нежная ткань словно помогала им пережить невзгоды и изгнать тяжкие думы об утраченных возлюбленных.

Вот уже шесть месяцев Пять Защит жил в Турфане после того, как нашел в себе силы вырваться из сладких объятий жрицы культа бонпо красавицы Ярпы. Чары ее были так сильны, что юноша, даже решившись покинуть Тибет, горько сожалел о неизбежном расставании. День за днем и ночь за ночью, предаваясь страсти на ложе, он забывал о своем намерении уйти, а потом вновь вспоминал Умару… Душа его разрывалась на части и тело болело от внутреннего напряжения. И каждый раз он думал, что останется еще на один день — всего лишь на один, и так продолжалось много-много недель…

Но однажды вечером произошло событие, заставившее его осознать: если он не уйдет немедленно, всю жизнь проведет в этих горах.

Полусонный, утомленный бурной страстью и изощренными ласками Ярпы, он, раскинувшись на постели, разглядывал бревенчатый потолок, а прекрасная жрица бонпо спала у него на плече. И вдруг прямо перед ним в сиянии предстал образ Умары, ее милое лицо, ее безмятежный взгляд. Любимая посмотрела ему в глаза и улыбнулась так, как умела только она — как будто хлынул поток света. Счастливый, он подался к ней и прошептал: «Умара!»

Только в это мгновение он понял, сколько времени уже потерял! Как он мог жить без прекрасной дочери Аддая Аггея и ее разноцветных глаз?! Пять Защит потихоньку, стараясь не разбудить хозяйку дома, встал, бесшумно оделся, собрал вещи. Прежде чем уйти, он положил у изголовья ложа сорванный неподалеку синий цветок горечавки. А потом бывший помощник Безупречной Пустоты, словно вор, ступая на цыпочках, с яростно бьющимся сердцем покинул жилище жрицы культа бонпо. Лапика поплелась за ним, помахивая хвостом от счастья вновь оказаться посреди бескрайних пустынных пространств, пересеченных горными цепями и тысячами речушек и ручейков.

Идея отправиться в Турфан и попытаться отыскать там, в манихейской общине, молодого кучанца по имени Луч Света, которого они когда-то встретили на пути в Китай, в стороне от Нефритовых врат, пришла ему в голову внезапно и показалась разумной. У него ушло чуть меньше трех с половиной месяцев на дорогу от деревни в глубине Тибета, где жила Ярпа, до оазиса на Шелковом пути, где обитали манихеи.

В Турфане он довольно быстро отыскал остатки шелкового предприятия и своим появлением немало удивил Луча Света, который как раз занимался тем, что поливал недавно пересаженные в новые горшки тутовые деревья. Манихей увидел сперва силуэт человека в лохмотьях, нарисовавшийся в дверном проеме. Поскольку свет падал так, что он не мог разглядеть лицо вошедшего, Луч Света насторожился, но стоило незнакомцу сделать пару шагов вперед, стали видны и раскосые глаза, и широкая, искренняя улыбка — сомнений не осталось.

— Заходи скорее, о Пять Защит! Добро пожаловать в Турфан! Какой дивный сюрприз! Хвала Мани, направившего сюда твои стопы, брат мой! — воодушевленно приветствовал гостя Луч Света.

Несмотря на то что их знакомство было мимолетным, молодые люди испытывали друг к другу глубокую симпатию, рожденную еще и сходством судеб, а не только возрастом и прямодушием.

— Ом! Вот это да! Пять Защит, вот это и вправду удивительно! Что привело тебя сюда? Я был уверен, что вы с Умарой остаетесь в Чанъане! — воскликнул ма-ни-па, занимавшийся в стороне сортировкой рулонов шелка по цвету и только теперь увидевший старого товарища.

— О, это долгая история. И весьма печальная. Умара теперь не со мной, она исчезла, когда мы находились в Самье. Я долго и тщетно искал ее, — склонил голову юноша.

— Как же это случилось?

— Увы, я сам ничего не знаю. Я пошел прогуляться в горах с Лапикой, а когда вернулся, Умары уже не было!

— Она ни за что не покинула бы тебя добровольно! — категорично заявил Луч Света.

— Я тоже в этом убежден! Ее похитили, и я знаю, кто этот негодяй! — Пять Защит в бессильном гневе сжал кулаки. Единственное, о чем он сожалел в этот момент, что не может немедленно схватить за глотку этого пронырливого мерзавца по имени Пыльная Мгла.

— Мне тоже нечем похвалиться, — кивнул в ответ Луч Света. — Тюркюты разгромили нашу мастерскую и увезли с собой Нефритовую Луну. Это случилось шесть месяцев назад, и с тех пор у меня нет о ней никаких известий! О, как я понимаю твое горе!

Сходные переживания еще больше сблизили молодых людей, которые, казалось, обрели хоть малое утешение, имея возможность поддерживать друг друга, взывая и к Мани, и к Блаженному Будде.

Еще одной неожиданностью в Турфане для Пяти Защит стала встреча с первым помощником Буддхабадры.

— Счастлив приветствовать собрата из общины Малой Колесницы! — обратился он уважительно к Кинжалу Закона. — Как идут дела в прославленном монастыре Единственной Дхармы в Пешаваре?

Друзья, прошедшие вместе немало, горячо обнялись.

— Кинжал Закона — мой давний друг! — радостно сообщил Пять Защит, обращаясь к Лучу Света. — В Дуньхуане он помог мне вызволить у персов Небесных Близнецов!

— Определенно, Блаженный позаботился о том, чтобы наши пути вновь пересеклись! Позволь представить тебе моего собрата, его зовут Святой Путь Из Восьми Ступеней, он прибыл сюда со мной из Пешавара, поскольку сам родился в Турфане и хорошо знает эти края, — радостно улыбнулся Кинжал Закона.

— Я никогда не забуду, что ты отказался от поисков достопочтенного Буддхабадры, чтобы выручить меня. Ты оказался незаменимым другом в самые тяжелые времена… Осмелюсь надеяться, что теперь у тебя есть новости о твоем настоятеле? — На последней фразе голос Пяти Защит дрогнул.

— Ни малейших! Мне так и не удалось ничего узнать. Остается только уповать, что он в добром здравии и когда-нибудь появится сам, — вздохнул Кинжал Закона.

Пять Защит, прекрасно осведомленный о трагической кончине Буддхабадры, более не колебался. Он был твердо убежден, что Кинжал Закона должен располагать сведениями о судьбе учителя, настоятеля монастыря, нуждавшегося в порядке и стабильном управлении.

— Увы, брат мой, Буддхабадра мертв, — сказал махаянист. — Его убил жестокий негодяй по имени Безумное Облако!

— Не может быть! — Кинжал Закона побледнел, руки его безвольно опустились.

— Я узнал об этом из уст единственного свидетеля, случайно оказавшегося в укрытии рядом с местом гибели Буддхабадры!

— Кто же так? Я должен сам обо всем расспросить этого человека… Мне необходимо знать все детали происшедшего. И, хотя Блаженный провозгласил принцип ненасилия и отказ от мести, не могу вообразить, что подобное преступление останется безнаказанным!

— Мне поведала об этом Умара.

— Умара присутствовала при убийстве Буддхабадры?

— Это явилось для нее таким болезненным потрясением, что она не сразу смогла рассказать о том, что видела. Искренне надеюсь, что в один прекрасный день она сама поговорит с тобой обо всем, — вздохнул Пять Защит, прежде чем поведать все, что узнал от подруги о чудовищном убийстве настоятеля из Пешавара странным типом, названным жертвой Безумным Облаком.

— Ты только что произнес имя, которое для меня кое-что значит! — заметил Луч Света, когда Пять Защит завершил свой рассказ.

— Как? Ты тоже встречал Буддхабадру?! — изумился Кинжал Закона.

— Я сейчас припоминаю, что мне встречался индиец-аскет, носивший такое имя, это было еще до моего путешествия в Чанъань… У него были ужасные язвы на ногах, он страдал и просил о помощи. Мы столкнулись здесь, у входа в теплицу.

— Он был очень смуглый? Он носил серебряную серьгу в левом ухе? — взволнованно уточнил хинаянист.

— Сейчас, когда ты спрашиваешь об этом, мне кажется, что да: кожа у него была совсем темная, голова выбрита, а серьга… да, была и серьга!

— Что он сказал? Куда пошел? Что он делал здесь? — торопливо спрашивал Кинжал Закона, у которого бешено колотилось сердце.

В первый раз за многие месяцы ему представилась возможность узнать хоть что-нибудь о своем настоятеле, о планах, заставивших того покинуть обитель Единственной Дхармы в Пешаваре! Теперь он горько сожалел, что прежде никогда не произносил имя пропавшего настоятеля в присутствии Луча Света. Ужасные новости, полученные от Пяти Защит, затмевали все прочие сведения, но первому помощнику Буддхабадры необходимо было понять, зачем ушел из монастыря его учитель, почему совершил он столь немыслимый поступок и унес с собой важнейшие святыни Пешавара. И тут каждое слово, любая мелочь могли иметь ключевое значение.

— Он хотел того же, что и ты. Ему требовался шелк. Он уверял меня, что мне не придется сожалеть об оказанной ему помощи. Я не помню точно сказанных им слов, но смысл был именно такой… Он осмотрел мое хозяйство, и вид у него был очень довольный. В конце концов он заявил, что непременно вернется. — Молодой манихей пытался вспомнить как можно точнее ту странную встречу с индийцем.

— Буддхабадра собирался вернуться в Турфан?! — удивленно воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Именно! Но с тех пор от него не было никаких известий. Сейчас я еще припоминаю: он просил меня никому не рассказывать о нашем разговоре, — добавил Луч Света.

— Перед тем как его убил Безумное Облако, Буддхабадра что-то искал, не так ли? Как и мы, он хотел найти некую священную реликвию, а для ее приобретения ему нужен был шелк? — задумчиво произнес Святой Путь Из Восьми Ступеней. Это были скорее размышления вслух, чем прямой вопрос.

— Теперь я лучше понимаю, почему ты беспокоишься о том, чтобы мы изготовили шелк самого высшего качества! Почему же вы не объяснили мне все сразу?! — воскликнул молодой манихей.

— Я не осмелился раскрывать тогда все подробности нашего замысла, я ведь мог показаться тебе слишком безрассудным или самонадеянным, — ответил первый помощник покойного Буддхабадры.

— Итак, теперь все понятно. Императрица У-хоу, Безупречная Чистота и министр шелка Очевидная Добродетель уже готовы оплатить вам все издержки, — усмехнулся Пять Защит, которому очень хотелось разрядить слишком напряженную обстановку.

Ма-ни-па энергично поддержал его, внезапно подавшись вперед и звучно воскликнув свое непременное «Ом!». Он тоже не выносил долгих тяжелых пауз и мрачного настроения окружающих. Для странствующего монаха жизнь представлялась радостью во всех своих проявлениях, даже в тягостные моменты испытаний.

Да, шелку, изготовленному манихеями Турфана, уготована была удивительная судьба. Он мог повлиять на ход событий в далеких краях, являясь универсальной ценностью и всеобщим объектом желания. Он мог повернуть в новое русло жизнь столь многих людей, принадлежавших разным народам и религиозным общинам… Но с ним были связаны бедствия и страдания, он уже не раз привлекал на головы своих владельцев смерть и вражду, становился предметом распрей между братьями и друзьями…

Однако шелк Турфана сделал Пять Защит, Луча Света, Кинжала Закона, Святой Путь Из Восьми Ступеней и ма-ни-па настоящими товарищами и знатоками шелкового дела.

Они теперь знали, как натянуть ткань по горизонтали на уток и как закрепить бобины по вертикали для сложного плетения, они различали качество нити и особенности ее выделки, пригодность того или иного вида для определенных сортов ткани, от плотной парчи до тончайшего крепдешина, знали, как изготовить особую, золоченую нить и вплести ее в органзу и атлас, как скрыть место присоединения новой нити, что составляло особый секрет китайских мастеров, имитировать который умели лишь редкие мастера за пределами Поднебесной.

Несмотря на усердный труд и необходимость осваивать новое ремесло, бывший монах-махаянист не мог изгнать из памяти чарующий образ Ярпы, он старался не думать о прекрасной тибетской жрице, которой оставил на память о себе синий цветок горечавки. Сожаления время от времени охватывали его, заставляя тело томиться от одиночества. Однако был ли у него выбор? Разве мог он остаться с ней навсегда? Разве другой милый образ не значил для него гораздо больше?

Принципы, на которых был воспитан Пять Защит, трещали по швам, и это доводило его порой до отчаяния.

Их безумные надежды теплились вплоть до того утра, когда на мануфактуре появился отряд вооруженных людей в форме китайской полиции. Те грубо ворвались в помещение, едва не опрокинув длинный стол, на котором ма-ни-па как раз проверял качество последнего образчика ткани. Чужаки, не долго думая, связали всех пятерых друзей, опешивших от неожиданности. Ма-ни-па, вытащивший из-за пояса ритуальный кинжал фурбу, получил столь ощутимый удар, что рухнул на землю, как подкошенный.

— Что все это означает? Я уже много лет проживаю в Турфане, и мои документы в полном порядке! По какому праву вы вторгаетесь сюда? — возмутился Луч Света.

— У нас есть разрешение брать под стражу тех, кого нужно, оно подписано губернатором Хоном Красным! — самоуверенно заявил начальник отряда, сунув под нос манихею лист бумаги, и Пять Защит в растерянности отметил, что в документе перечислены имена его четырех товарищей и его собственное…

— Вы находитесь на территории, принадлежащей Церкви Света, а она получила официальное дозволение действовать в пределах империи! — отчаянно сопротивлялся молодой кучанец.

— Вы занимаетесь запрещенной деятельностью. Мы уже давно наблюдаем за вами. И это достаточная причина для ареста. Первоначально донос поступил на двух подозрительных лиц — некоего Кинжала Закона и его сотоварища по имени Святой Путь Из Восьми Ступеней, — добавил начальник отряда.

Так это был донос!

Кто же мог совершить столь подлый поступок? Судя по задумчивому лицу первого помощника настоятеля из Пешавара, он догадывался, кто стоял за новым бедствием…

Вскоре всех пятерых сгрузили, словно кули с мукой, на пол перед тучным губернатором, сидевшим в кресле черного дерева и щелкавшим семечки подсолнечника. Хон Красный начал сразу и без обиняков:

— Вы арестованы за незаконное производство шелковой ткани. Такого рода деятельность запрещена в Срединном государстве. Индийский монах по имени Радость Учения прибыл из Пешавара, чтобы обвинить вас.

— Мерзавец! Я так и знал, что это его грязная уловка! Он заслуживает ада Авичи! — в сердцах воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Губернатор Хон, если кто-то здесь виноват, так это я, и только я! Пусть пророк Мани немедленно превратит меня в прах и пепел, если хоть кто-то из этих людей имел отношение к делу или касался шелковой нити! — во всеуслышание заявил Луч Света в отчаянной попытке спасти товарищей.

— Вы действовали сообща и будете отправлены куда следует, все вместе! — сухо отрезал губернатор.

Захват пяти явных преступников был для него первым за много месяцев удачным шансом показать начальству свое рвение и, может быть, сделать шаг вверх по карьерной лестнице.

— Отправлены? Но куда? — встревожился Пять Защит.

— В Чанъань! Все виновные в государственных преступлениях должны быть доставлены в Главную инспекцию, — возмутился невежеству пленника губернатор Хон, сплюнув шелуху от семечек прямо к ногам махаяниста.

— Подождите, господин Хон! Вы совершаете сейчас страшную несправедливость! — Пять Защит сделал шаг вперед, и на его ногах громко зазвенели цепи, которыми для верности сковали арестованных. Однако его никто не слушал.

После восьми дней заключения в крошечной камере в подвале административного здания обвиняемых поместили в передвижные клетки, установленные на повозке, запряженной тремя мулами. Дорога оказалась для всех пятерых узников настоящим испытанием. От Турфана до Нефритовых ворот, до самой Великой стены, преграждавшей Шелковый путь в районе величественных гор Маджон, они претерпели истинную пытку, для манихея сравнимую со страданиями Мани, а для христианина — с Крестным путем Господним. Они мучились от жажды и жары, временами — от холодных ливней или ночного холода. У пленников не было ни малейшего шанса вырваться на свободу, они находились не просто в клетках, но еще и под неусыпным присмотром стражи.

Наконец показались высокие стены, ограждавшие империю Тан.

— Как бы я хотел подняться на стену — лишь бы только броситься вниз! — горько вздохнул Кинжал Закона, впервые за все время утративший привычную бодрость духа и веру в лучшее.

— Если бы у меня была возможность, я, скорее, предпочел бы сокрушить головы наших охранников, чем свою! — с яростью ответил Луч Света, страдающий от сознания своей полной беспомощности.

Насмешки и оскорбления, тычки палками сквозь прутья клеток — вот что ждало их в первой же деревне на китайской территории. В основном так забавлялись местные дети. Для всех вокруг пять заключенных были преступниками, об этом громогласно объявлял глашатай, об этом свидетельствовали их жалкое положение и измученный вид. А обитатели приграничной полосы считали преступниками прежде всего грабителей с большой дороги — самую ненавистную категорию негодяев, угрожавших жизни и имуществу честных граждан. В клетке — значит разбойник и душегуб, только так понимали ситуацию простые крестьяне и горожане.

Убежденный, что наступил решающий поворотный момент в его карьере, низкорослый губернатор Хон Красный решил лично доставить в столицу пойманных нарушителей закона. Наконец ему представился случай предстать перед главным канцлером империи! Не так часто это удавалось одному из ста восьми губернаторов китайских провинций.

Он немедленно изложил причину своего визита секретарю главного канцлера и попросил об аудиенции. Естественно, он перечислил и имена всех задержанных.

— Господин губернатор, да вы сделали нам неожиданный подарок. Вот уже много месяцев по всей империи разыскивают бывшего монаха Большой Колесницы по имени Пять Защит, а также манихея, которого зовут Луч Света, — заявил высокий и тучный канцлер Хэньян трепетавшему перед вельможей коротышке Хону.

— Да пребудет со мной дух учителя Куна![56] Арест этих пяти преступников стал возможен благодаря тому, что их изобличили, — торопливо пробормотал губернатор Турфана, чувствуя, что губы плохо слушаются его, а зубы чуть ли не лязгают от страха. Больше всего он опасался теперь, что его услуги будут приуменьшены и он не получит ожидаемого вознаграждения.

— Объясни-ка мне подробнее, как ты их схватил? — распорядился главный канцлер, откинувшись на огромную шелковую подушку, позволявшую с удобством устроиться в массивном резном кресле.

— Однажды ко мне явился посетитель, индийский монах по имени Радость Учения, он сообщил, что манихеи Турфана незаконно занимаются изготовлением шелка. Сначала я решил, что он лжец, настолько невероятной казалась эта новость. Но монах настаивал, так что я решил проследить за тем, что происходит в Церкви Света. Через несколько дней мои люди наткнулись на здание, где выращивали шелкопряда, и тогда я поставил там трех наблюдателей, чтобы разведать все в подробностях. Постепенно выяснилось, что всем заправляют пять человек, и мы взяли их с поличным, когда они рассматривали образец изготовленного шелка. Поверьте мне, господин, все это было нелегким делом. — Хон Красный выпятил грудь от гордости. Ему понравился собственный рассказ: короткий и впечатляющий.

— А что с доносчиком? Ты его задержал?

— Увы, нет!

— Как?! Разве ты не знаешь правила: доносчиков никогда нельзя отпускать, пока следствие не проведено полностью? — возмутился главный канцлер.

— Он умолил отпустить его назад, на родину. В Турфане вся тюрьма состоит из одной камеры для заключенных, в основном туда попадают те, кто, выпив лишнее, устраивают дебош, — сообщил перепуганный губернатор.

— Закон указывает: необходимо задерживать доносчика. И никаких исключений не допускается! — отрезал канцлер Хэньян и, покривившись, добавил: — Впрочем, ты проделал хорошую работу.

— Ожидать ли мне награды или наказания? — робко поинтересовался Хон Красный, с ужасом взирая на непредсказуемого вельможу.

— Твои арестанты представляют собой немалую ценность! — великодушно заключил главный имперский канцлер и рассмеялся, наслаждаясь очевидным смущением и испугом губернатора.

— В таком случае не назначена ли за них какая-либо награда? — оживился Хон Красный.

— Ты желаешь повышения по службе! Ты покинул свой пост в Турфане для того, чтобы я это услышал?

— Господин, вы обладаете поразительной проницательностью и мудростью! — на полном серьезе воскликнул коротышка Хон, готовый льстить и расточать похвалы начальнику.

Но толстый канцлер Хэньян не оценил его угодливость, скорее он счел ее за недопустимую для чиновника пятого ранга фамильярность.

— Посмотрим попозже! Император будет утверждать список новых назначений в следующем зимнем месяце! К тому времени будет видно, чего именно ты заслуживаешь! — небрежно бросил он.

— Надеюсь, его величество будет доволен тем скромным вкладом, который моя ничтожная персона осмелилась внести в расследование, — низко склонившись, пролепетал губернатор, чувствовавший, что удача ускользает у него из рук. А потом он попятился к двери, непрестанно кланяясь и не поднимая глаз, так как аудиенция у главного канцлера была окончена.

На следующий день пятерых заключенных доставили к префекту Главной инспекции Ли Жинь-жи. На всех задержанных были железные ошейники, прикрепленные к длинной цепи. Однако сам грозный префект терзался сомнениями. Он размышлял о том, какое впечатление произведет новость об этом аресте на императрицу У-хоу, как обрадуется старый генерал Чжан. План его был совсем прост: необходимо, чтобы Пять Защит признался не только в том, что проживал в императорском дворце с дозволения императрицы, но и что она сама помогала ему бежать в тот момент, когда представители Главной инспекции явились взять его под стражу; затем следовало подвергнуть пыткам манихея по имени Луч Света как убийцу торговца шелком по имени Ярко-Красный.

Нет, на этот раз он не позволит У-хоу разрушить его планы, используя ее безграничное влияние на Гао-цзуна. Необходимо предвосхитить ее действия, а потому Ли приложил все силы, чтобы новость о доставке в столицу заключенных из Турфана дошла до императрицы Китая как можно позднее.

В узких глазах префекта Ли засветилось удовольствие, когда он рассматривал пятерых скованных узников.

— Вы должны быстро и кратко отвечать на поставленные вопросы. Все ваши слова будут записаны секретарем и предъявлены как доказательства обвинения против вас. Таков закон великой империи Тан! — бесстрастно произнес префект, краем глаза наблюдая за тем, как входит в комнату секретарь — тщедушный человек с невзрачным лицом, облаченный в черное; на шее у этого мелкого чиновника висела дощечка, на которой можно было развернуть бумажный свиток; его секретарь нес в руках.

Допрос начали с Кинжала Закона и Святого Пути Из Восьми Ступеней.

Оба индийских монаха назвали свои имена, после чего префект Ли, согласно форме, потребовал, чтобы первый помощник сообщил причины своего пребывания на шелковой мануфактуре в Турфане.

— Мы искали возможность приобрести шелк для наших религиозных церемоний. В Пешаваре эта благородная ткань стоит слишком дорого! — ответил хинаянист.

— Понятно, продолжай, — невозмутимо произнес перфект Ли, который постоянно и по-возможности незаметно следил за реакциями Пяти Защит и Луча Света в ответ на разные вопросы, так как именно они представлялись ему важнейшей частью допроса.

— Вы в первый раз прибыли в Центральный Китай? — спросил он у Кинжала Закона и Святого Пути Из Восьми Ступеней.

— Да. Путь сюда из Пешавара очень долгий. Обычно китайские монахи сами приходят к нам, следуя по стопам Блаженного Будды, совершившего паломничество по святым местам,[57] — печально ответил Святой Путь Из Восьми Ступеней, а потом добавил: — Вообще-то, родился я в Турфане.

— Говорят, в Турфане можно приготовить мясо, просто положив его на солнце. Так там жарко. Это правда? — неожиданно спросил префект Ли.

— Да, Турфан называют еще «Озеро огня». Дети, особенно маленькие, никогда не ходят босиком. Ступни их ног слишком нежные и не выдерживают прикосновения к раскаленным камням, — с готовностью ответил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Но префект уже не слушал, ему не терпелось переключить внимание на двух других пленников, интересовавших его гораздо больше.

— Стражники, освободите этих людей! Им здесь делать нечего. Выдайте им документы, необходимые для прохождения таможенной заставы, — распорядился префект Ли так внезапно, что монахи-хинаянисты, о которых и шла речь, просто опешили. Им не хотелось покидать в беде товарищей, но и задерживаться в застенках Главной инспекции желания не было.

Перед префектом оставались трое заключенных: ма-ни-па, Луч Света и Пять Защит. Грозный начальник тайной службы перевел на них пристальный взгляд.

— Кто ты? — мрачно спросил он у тибетского аскета.

— Ом! Странствующий монах-буддист из страны Бод! — ответил тот.

— Ты останешься здесь! Все тибетцы подозрительны и заслуживают проверки, — скривился префект Ли.

Коротким жестом он отдал приказ стражникам, и те быстро вывели ма-ни-па за дверь комнаты для допросов. Теперь перед префектом стоял Пять Защит, окруженный крепкими агентами Главной инспекции с бандитскими физиономиями.

— У меня есть все основания немедленно отправить тебя на казнь за участие в сговоре с целью подорвать монополию империи на производство шелка, незаконное проживание на территории императорского дворца, в частных покоях царствующей семьи, заговор против государства… Мне даже трудно остановиться на чем-то одном, настолько серьезны все предъявленные обвинения! Однако я не спешу. Мне нужно, чтобы ты дал письменные показания.

— А если я откажусь?

— Узники, попадающие в темницу Собаки, в конце концов всегда дают требуемые показания, хотя есть такие горячие головы, которые долго упорствуют, навлекая на себя большие неприятности, — угрожающе заметил префект Ли.

— Потребуется много усилий, чтобы заставить меня признаться в преступлениях, мною не совершенных! Я не являюсь ни заговорщиком, ни предателем. Все это противоречит древним принципам учения Большой Колесницы, в которых меня усердно наставлял достопочтенный настоятель, — хладнокровно ответил бывший монах.

Он не питал иллюзий насчет тяжести своего положения с того момента, как люди Хона Красного схватили его с товарищами в мастерской и засунули их в передвижные клетки, однако вручил свою судьбу в руки Блаженного и сосредоточился мыслями на образе Умары, исчезнувшей в неизвестности. Это позволило ему избежать сомнений и страха. Теперь единственным его беспокойством стала безопасность возлюбленной, а собственные испытания утратили значимость.

— Это мы еще посмотрим! — резко бросил префект Ли.

Стражники потащили Пять Защит за железный ошейник из комнаты для допросов, не оставив ему не единого шанса переговорить с Лучом Света, которого как раз в этот момент повели на допрос.

— Отправить его в темницу Собаки! — выкрикнул один из стражников, когда они миновали широкую двустворчатую дверь и оказались перед крошечным паланкином.

Узника, словно канарейку, поместили внутрь паланкина, тут же подхваченного дюжими носильщиками.

По всему Центральному Китаю разносились слухи об ужасной темнице Собаки, куда попадали не только преступники, но порой и безвинные. За высокими стенами узилища находились самые опасные убийцы и негодяи в стране. От центра города добираться до темницы Собаки нужно было не менее часа. Мрачный, темный цвет камня соответствовал жуткой репутации тюрьмы, откуда почти никто не выходил живым и никто — невредимым. Тюрьму выстроили на почти черной скале вулканического происхождения; многие считали ее едва ли не главным символом империи Тан: воплощением безграничной власти государства и силы его возмездия.

Невозможно было незаметно попасть в это место страданий, пыток и смерти или благополучно сбежать оттуда: тюрьму окружал широкий ров с водой, поступавшей из подземной реки, в нем обитало множество плотоядных карпов, приученных к нежному человеческому мясу. Вдоль всей линии рва, притягивавшего местных рыбаков, постоянно патрулировали вооруженные отряды стражников с длинными пиками, а по ночам можно было издалека увидеть завораживающий танец их факелов, освещавших всю охраняемую полосу. Единственным входом в узилище служили ворота, отделенные от внешнего мира подъемным мостом и находившиеся под круглосуточным наблюдением воинов.

Когда Пять Защит извлекли из паланкина, прямо перед собой он увидел молодого радостно улыбающегося стражника.

— Добро пожаловать в темницу Собаки! — воскликнул тот звонким голосом, как будто приглашал на праздник.

В ответ раздался взрыв хохота солдат, расположившихся во дворе крепости. Вероятно, это было проявлением местного черного юмора. Молодой стражник провел нового заключенного по коридору в глубь темницы, и Пять Защит ощутил запах сырости, царивший в каменном строении. По мере того как они по винтовой лестнице спускались все ниже, воздух становился еще более влажным и затхлым. Камеры узников находились ниже уровня земли, а там протекала подземная река, и в ее темной воде отражалось мерцающее пламя свечи, что была в руке молодого стражника и позволяла разглядеть путь.

— Темница Собаки выстроена у подземной реки. Геоманты императора Тай-цзуна объясняли, что такая вода — это пот гигантского дракона, спящего глубоко внизу, под этим местом! — заявил стражник, голос которого чуть заметно дрогнул, так как юноша опасался чудовища, таящегося где-то под ногами.

— Должно быть, эта река питает ров, — задумчиво произнес махаянист.

— Именно так. И обрати внимание на этих карпов! Они перемещаются из реки в ров, чтобы метать икру на свежем воздухе. Если опустить палец в воду, можно быстро лишиться плоти! — сообщил стражник, указывая на огромную рыбину, в это мгновение энергично ударившую хвостом по поверхности воды.

Оказавшись в отведенной ему камере, Пять Защит увидел слабый луч света, проникавший в помещение сквозь единственное оконце под потолком, до которого с пола никто не смог бы дотянуться. Погруженный в сырую и гнетущую тьму узилища, он невольно содрогнулся при мысли, что ожидает его впереди. Выжить при почти полном отсутствии света — нелегкая задача.

Потом он вспомнил об отшельниках, погружавшихся в глубокую медитацию и не нуждавшихся ни в свете, ни в пище, выбиравших уединенные пещеры в сердце неприступных гор. Они ведь сохраняли бодрость духа и живучесть тела, покидая стремительное течение времени и постигая истинную пустоту!

В первый раз, с тех пор как она сюда попала, кто-то постучал в ее дверь!

Сначала Умара решила не отвечать. Ей было страшно. Уже опустилась ночная тьма, и девушка никого не ждала. Она замерла, не желая выдать себя малейшим звуком. Даже затаила дыхание. Но с той стороны находился кто-то удивительно настойчивый. Тогда она подумала, что хилая дверь едва ли выдержит крепкий удар плечом.

Умара встала, с громко бьющимся сердцем подошла к двери и открыла ее.

— Пыльная Мгла! Вот это да! Что ты здесь делаешь?! — воскликнула несторианка, увидев перед собой юного китайца. На этот раз — с обритым черепом и в монашеском облачении.

— Мне пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать тебя здесь!

Ее келья находилась на верхнем этаже красивого монастырского здания, предназначенного для административных целей, в которое никогда не допускались ни гости монастыря, ни большинство братии и послушников. Она жила здесь уже несколько месяцев, отрезанная от внешнего мира, практически никого не встречая, за исключением монаха с вытянутыми мочками ушей, приносившего ей еду, — он носил длинное и звучное имя Четыре Солнца Освещающие Мир.

Внезапное появление давнего товарища по играм заставляло задуматься.

— Чтобы добраться до тебя, я переоделся монахом! Затем смешался с толпой паломников и духовных лиц, входивших сегодня в обитель, когда с восходом солнца открыли ворота; никто на меня даже не взглянул! — широко ухмыльнулся Пыльная Мгла, демонстративно поправляя одеяние шафранового цвета.

— С тех пор как Безупречная Пустота позволил паломникам касаться края одежды Небесных Близнецов, здесь собираются огромные толпы, — пробормотала молодая христианка. — Но откуда ты узнал, что я здесь? Учитель Безупречная Пустота поместил меня сюда тайно.

— Острова Бессмертных! Да я глаз с тебя не спускал от самого Самье! Я шел по твоим следам! В горах тропы постоянно петляют, и достаточно притаиться за скалой, чтобы незаметно проследить, куда направляется другой путник!

— Но почему ты не дал мне знать? Мы могли бы уйти вместе!

— Их было в три раза больше, и все вооружены пиками…

Пыльная Мгла нагло лгал. Он не предпринял ни единой попытки вызволить девушку из переделки. Причиной была ревность. Он не желал ее возвращения к сопернику. Когда увидел, как трое незнакомцев — вооруженных, но в гражданской одежде — схватили ее и повели, он сперва подумал, что это обычные разбойники с большой дороги. Лишь через пару дней, когда похитители Умары преспокойно переоделись, сменив пыльную серую одежду на яркие шафрановые облачения, юноша понял, что это китайцы-махаянисты.

Пока они шли к Лояну, Пыльная Мгла постоянно был неподалеку, с успехом используя естественные укрытия горного рельефа. Наконец он увидел, как перед монахами раскрылись тяжелые ворота лоянской обители и оттуда показался Безупречная Пустота, пристально взглянувший на приведенную пленницу с разноцветными глазами.

С того самого момента юный китаец остался в Лояне один. Не теряя времени он отправился бродить по огромному незнакомому городу, осваиваясь и изучая его устройство. Чтобы выжить, он вел себя подобно любому бродяге: получал ежедневную миску супа в одном из буддистских монастырей, благо в летней столице империи Тан их было великое множество. Потом подыскал работу в семействе, из поколения в поколение занимавшемся стиркой белья. Эти люди носили имена Вода и Колотушка, сразу указывающие на их родовую профессию.

Через пару месяцев его руки и торс окрепли и развились. Оказалось, перетаскивание корзин с бельем и отжим мокрых тканей, а также многочасовая работа колотушкой по вещам, разложенным на плоских камнях, представляют собой отличные физические упражнения. Сперва он даже радовался, что монахи Большой Колесницы забрали Умару. В этом ему виделась справедливость, ведь они разлучили несторианку с этим отвратительным типом, которого звали Пять Защит! Но время шло, и юный китаец, одинокий и разочарованный, начинал с иной точки зрения рассматривать случившееся. Ведь то, что казалось ему радостью, для Умары составляло настоящее горе. Постепенно он пришел к убеждению, что сам виноват в ее злоключениях, а потому на нем лежит ответственность за ее спасение.

И однажды утром Пыльная Мгла проснулся с твердым решением освободить Умару из тюрьмы, в которой ее держали по непонятным для него причинам. Он начал со знакомства с молодым послушником обители Познания Высших Благодеяний, питавшим неистовую тягу к сладостям. Пыльная Мгла подловил его на воровстве плода манго с прилавка одного из многочисленных торговцев фруктами.

— Я уже добрый час наблюдаю за твоими действиями! — сурово бросил он перепуганному парню. — Ты позоришь свою общину! Немедленно пойдем в монастырь к твоему начальству, я все там расскажу!

— Если ты так поступишь, я погиб! Настоятель моего монастыря — учитель Безупречная Пустота — неприступный и безжалостный человек! Он сам настоящий аскет и требует того же от остальных! — простонал несчастный.

В обмен на молчание Пыльная Мгла потребовал от сладкоежки монашеское одеяние. Оставалось гладко выбрить голову у местного цирюльника и с восходом солнца незаметно проскользнуть на монастырский двор с толпой паломников. Оказавшись внутри, юноша стал рыскать повсюду. Для отвода глаз он таскал с собой рисовую метелку — словно отправлялся по заданию старшего исполнять работу по уборке каких-то помещений. Он присматривался и прислушивался, вычисляя, где именно могли содержать девушку, но сначала ему долго не везло.

И вот наконец, после полудня, он постучался в дверь кельи, где жила Умара.

— Я давно уже задаюсь вопросом, на который не могу найти ответ: почему учитель Безупречная Пустота держит тебя здесь? — без обиняков спросил Пыльная Мгла.

— Понятия не имею. Я говорила с ним лишь в тот вечер, когда меня привели сюда.

— И что он сказал?

— Он заверил, что со мной здесь не случится ничего дурного, а потом, несмотря на мои возражения, меня поместили сюда. С того момента я не видела настоятеля.

Умара все еще с подозрением смотрела на бывшего товарища. Его появление казалось ей странным. А потому она не рассказала обо всех обстоятельствах своего прибытия в монастырь Познания Высших Благодеяний.

После нескольких недель принудительного путешествия в сопровождении молчаливых монахов душа ее была переполнена отчаянием, страхом и яростью. Только в Лояне она окончательно убедилась, что похитители и вправду монахи, а не какие-нибудь бандиты, выдающие себя за буддистов. Разлука с любимым, неопределенность собственного будущего — всего этого было слишком много даже для кроткой Умары.

Настоятель казался ей воплощением всех ее несчастий. Она обвинила его в пренебрежении принципами милосердия и сострадания, на которых основано буддистское учение; в насилии, для истинного буддиста неприемлемом. Ей хотелось оскорбить невозмутимого аскета, спокойно выслушивающего ее речь. Когда девушка остановилась, переводя дыхание, Безупречная Пустота ответил:

— Это не похищение и не насилие. Мы руководствовались лишь необходимостью. А что касается высшей справедливости Блаженного, вы слишком мало знаете о ней, чтобы высказывать собственное суждение. Я, например, не беру на себя смелость рассуждать об Едином Боге!

— Ни один духовный человек не станет участвовать в похищении невинного!

— Я знаю, о чем говорю, — и довольно!

— А я знаю, что мне следует делать. И освобожусь отсюда при первой возможности. И сразу же подам жалобу властям Китая! — резко бросила она, испытывая искреннее негодование и забыв об обстоятельствах своего побега из империи.

Настоятель Безупречная Пустота решил, что в данный момент девушка едва ли способна судить здраво, а потому предпочел прекратить разговор, отправив разгоряченную пленницу в келью. Он надеялся, что со временем она успокоится.

В одиночестве она дала волю иным чувствам: ей было жалко себя, жалко потерянного возлюбленного, который и предположить не мог, что с ней случилось и где ее искать… Она рухнула на узкое жесткое ложе и расплакалась.

Позже Умара день за днем обдумывала свое положение. Догадается ли Пять Защит, что ее могли увезти в Лоян? Если бы он знал, он смог бы надеть облачение монаха-махаяниста, миновать китайские пограничные заставы и добраться сюда, в монастырь, где провел столько лет, где все ему знакомо.

— Что я могу сделать для тебя, Умара? Я готов на что угодно, лишь бы помочь тебе! — заявил Пыльная Мгла.

Его искренность начала мало-помалу ломать лед недоверия.

— Помоги мне выбраться отсюда! Расскажи Пяти Защитам, что я здесь! Выбирай сам! Но в любом случае сейчас тебе лучше уйти. Вскоре появится монах, который приносит мне еду. Он не должен видеть тебя здесь!

— Можешь на меня рассчитывать! — воскликнул Пыльная Мгла и скрылся.

Когда Четыре Солнца Освещающих Мир принес традиционную миску риса и суп с капустой и морковью, к большому удивлению девушки, он заявил, что с ней желает встретиться учитель Безупречная Пустота. Вскоре она уже была в кабинете великого мастера дхьяны.

— Я давно уже хочу поговорить с вами! Но мои дела и хлопоты препятствовали этому… Надеюсь, вы за это время успели несколько успокоиться? — обратился настоятель к Умаре, пригласив ее сесть на узкий стул — весьма неудобный, как обнаружилось.

Бурное возмущение молодой несторианки в первый вечер заставило Безупречную Пустоту ждать долгие недели, прежде чем возобновить попытку общения. Старый аскет и глава огромного монастыря хорошо знал, как действует на человека долгое пребывание в одиночестве. Немало юных послушников поступало в монастырь по решению родителей и вопреки своему желанию; среди них были и горячие головы, которые наотрез отказывались принимать монашеское шафрановое облачение. В таком случае их отсылали в уединенные кельи на горе Лунмэнь, где товарищами юношей становились лишь изредка забредавшие туда странствующие даосы, медитировавшие под деревьями и на безлюдных скалах, в обиталищах таинственных духов.

— Я хотела бы услышать от вас объяснение, почему я оказалась здесь. — Умара тщетно пыталась скрыть волнение.

— Знаете ли вы, что такое Глаза Будды? — По крайней мере, настоятель монастыря в Лояне не стал искать долгих путей и прибегать к экивокам.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — Девушка решила потянуть время и постараться понять, что происходит.

— Вам когда-нибудь рассказывали о мандале Ваджраяны? — невозмутимо поинтересовался Безупречная Пустота, отвечая вопросом на вопрос.

— Я ничего вам не скажу, пока вы не объясните мне, каковы причины моего похищения! Вы оторвали меня от человека, который мне дороже всего на свете! — резко заявила несторианка.

— Пять Защит был моим лучшим помощником, я полагал, что со временем он сменит меня на посту настоятеля. Если вы потеряли любовника, то я, в свою очередь, лишился единственного достойного преемника!

— Не сомневайтесь, ничто не сокрушит нашу любовь! — Она отважно и с вызовом смотрела прямо в глаза старого аскета.

— Умара, я еще раз спрашиваю: знаете ли вы, что такое Глаза Будды и священная мандала Ваджраяны? — спокойно и твердо произнес настоятель.

— Я хочу вернуть Пять Защит. Я люблю его! Без него моя жизнь лишена смысла!

— Если вы соблаговолите ответить на мои вопросы, я позабочусь о том, чтобы он оказался здесь… и в таком случае мы вместе обсудили бы вопрос о том, как ему вновь официально стать мирянином… Тогда вы смогли бы пожениться законным образом, избавившись от смертного греха и сопутствующего ему проклятия, — тихо и вкрадчиво сказал Безупречная Пустота, наблюдая за тем, какое действие производят его слова на юную собеседницу.

— Но как вы сможете теперь отыскать его? Разве что вы и его похитили, как меня? — В ее голосе звучал упрек, недоверие.

— Я не собираюсь рассказывать обо всех доступных и известных мне способах достижения подобной цели. Но уверяю вас: если я приму решение привести в действие всю сеть монахов-махаянистов в стране, без сомнения, вскоре у меня будут все необходимые сведения…

— Но он ведь остался в стране Бод! — возразила Умара.

— У меня есть основания считать, что вы скрываете Глаза Будды, оказавшиеся в вашем распоряжении, равно как и священную мандалу Ваджраяны! Нет смысла лгать вне зависимости от того, почитаете ли вы Единого Бога или Блаженного Будду, ложь считается грехом! — На этот раз в голосе настоятеля прозвучала явная угроза.

Но Умара была непреклонна, в ней проснулась бунтарский дух, так что теперь, сидя на узком стуле, она скрестила руки на груди, прекрасная и грозная, настроенная хранить молчание, пока ее требования не будут удовлетворены.

— Пригласите сюда почтенного собрата по имени Центр Равновесия! — приказал Безупречная Пустота, вызвав звонком колокольчика молодого послушника.

Теперь дочь Аддая Аггея внезапно поняла причину своего присутствия в этой комнате.

Центр Равновесия!

Так звали отвратительного настоятеля монастыря Спасения и Сострадания в Дуньхуане, которому она по наивности предлагала продать сандаловую шкатулку в форме сердечка… а он еще попытался обхитрить ее. Это он указал Безупречной Пустоте на нее как на обладательницу сокровища, и оба монаха, конечно, уверены, что реликвия все еще у нее…

— Да вы просто негодяй! Воспользовались наивностью невежественной девчонки! Вы попытались ограбить меня, догадавшись, что у меня в руках находится настоящая ценность! — выпалила Умара, как только настоятель монастыря из Дуньхуана вошел в комнату.

— Кажется, память возвращается к вам чрезвычайно быстро, — усмехнулся Безупречная Пустота.

— Я хотела помочь отцу, продав ценный предмет, попавший ко мне при ужасных обстоятельствах! И я совсем не понимала, что он собой представляет! Этот монах увидел, что я принесла, и сразу оживился, но постарался запутать и обмануть меня… Увы, я лишь много времени спустя узнала, что речь идет о величайших святынях церкви Малой Колесницы и тибетских ламаистов! — горячо воскликнула Умара.

— Центр Равновесия рассказал мне совсем другую историю! — разгневался Безупречная Пустота, резко развернувшись и прямо взглянув в глаза своему гостю из Дуньхуана, который побледнел от неожиданности, тем самым выдав свой затаенный страх.

— Я говорю вам правду! Клянусь драгоценной жизнью Пяти Защит! Этот монах — самый настоящий жулик, вот что я про него думаю! Я выбралась из его лап только благодаря тому что сказала, будто мой отец знает, куда и зачем я пошла, и ожидает моего возвращения. Иначе он просто отобрал бы сокровище силой! Он еще уверял меня, что содержимое шкатулки приносит своему владельцу бесконечную череду несчастий, что это вещь, несущая на себе проклятие!

— Центр Равновесия, что ты ответишь на слова этой молодой женщины? Если я правильно понял, ты готов был спрятать эти реликвии в книгохранилище и никому не сказать об этом? И не забывай: лжеца ожидает ледяной ад Авичи! — грозно произнес великий мастер дхьяны.

— Учитель, но, увидев Глаза Будды и мандалу Ваджраяны, разве другой религиозный человек поступил бы иначе? Я, ваш ничтожный слуга, хотел действовать исключительно в интересах церкви! — торопливо забормотал перепуганный Центр Равновесия.

— В отличие от вас, духовных лиц, я вовсе не считаю, что цель оправдывает любые средства! — воскликнула Умара.

Безупречная Пустота вздрогнул, как от удара, а потом жестом приказал Центру Равновесия покинуть комнату.

— То, что произошло в Дуньхуане, заслуживает глубочайшего сожаления. Но в настоящее время, дорогая Умара, мне очень важно знать, где находятся священные реликвии. Просто скажи мне это — и немедленно получишь свободу, — как можно мягче и проникновеннее произнес Безупречная Пустота.

— Я ничего не скажу, пока не услышу о Пяти Защитах!

— Умара, упрямство — наихудший советчик.

— Мне наплевать! Могу сколько угодно сидеть в заточении. Без моего возлюбленного моя жизнь мне безразлична!

Безупречная Пустота оказался в тупике.

— Вы занимаете неправильную позицию. Я не желаю вам зла, — мягко заметил он.

— Позвольте мне вернуться в келью, в которой вы меня держите, — спокойно ответила она после некоторого раздумья.

— Как я вижу, мне от вас ждать нечего. Надеюсь, вы станете более разговорчивой в присутствии императрицы Китая! Похоже, вы заслужили с ее стороны большое уважение! — неожиданно произнес Безупречная Пустота, до сих пор придерживавший этот козырь в кармане.

— Это уважение взаимно! И не сомневайтесь: я непременно расскажу императрице У-хоу о том, как вы со мной поступили! — заносчиво ответила Умара.

— Императрица уже знает, что вы находитесь здесь.

— Вы лжете! Она бы уже пожелала меня видеть!

— Глаза Будды представляют собой невероятную ценность. Отдайте их мне — и взамен вы получите все, что захотите. — Настоятель понимал, что откровенно блефует, но все еще не терял надежды заполучить желанную добычу.

— А зачем эти реликвии императрице?

— Она сама вам все объяснит при встрече.

— А за то, что я передам Глаза Будды императрице У-хоу, вы обещаете даровать прощение Пяти Защитам? — напрямик спросила несторианка, пришедшая к выводу, что теперь единственный правильный способ поведения — торговаться.

— Безусловно! Обещаю! Более того, я буду молиться о том, чтобы Блаженный Будда дал вам свое благословение! А теперь у вас впереди два дня и две ночи, чтобы все хорошенько обдумать, — и с этими словами он отпустил сердитую и удрученную девушку.

На следующий день Умаре представилась возможность переговорить с Пыльной Мглой, который снова сумел незаметно проникнуть в ее убежище. Она торопливо рассказала юному китайцу о вчерашнем разговоре с настоятелем. Ее друг искренне возмутился, но Умара после нескольких часов размышлений была настроена иначе.

— Понимаешь, он — глава колоссальной организации, он должен защищать интересы своей церкви и ее членов. Что касается У-хоу, я ведь не знаю, какими мотивами она руководствуется…

— Да, черт побери! Ты стала рассуждать, как твой отец! — в негодовании воскликнул юноша.

— Ему приходилось отвечать за многих людей, за судьбу самой несторианской церкви в этих краях! Причем действовать, несмотря на ограничения, а потом и запреты со стороны китайских властей!

— Я не придерживаюсь ни одной религии в полном смысле слова, и все это кажется мне пустыми словами! — фыркнул китаец.

— Да, помнится, ты заявлял преподобному Рамае сГампо, что не признаешь ни Бога, ни Учителя… Кто знает, может, в этом есть своя правота… — задумчиво произнесла Умара, покачав головой.

— И чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь!

Дочь епископа Аддая Аггея ласково положила руку на плечо юноши. Он невольно вздрогнул от этого прикосновения.

— С тех пор как мы были в Самье, у меня оставалось немало времени для размышлений… Трудно даже выразить, как сильно я порой скучаю по Дуньхуану. Тогда мир виделся таким простым и ясным…

— Для меня тоже многое изменилось, Умара. Я сумел укротить льва, проснувшегося в моем сердце и вызывавшего приступы гнева. Я горько сожалею о своем поведении по отношению к тебе там, в горах. Мной управляли обида и… неразделенная любовь! — отважно признался Пыльная Мгла.

— Я хотела бы, чтобы мы остались друзьями, ведь нам довелось столько пережить и преодолеть вместе, — мягко произнесла Умара, глядя ему в глаза.

— Располагай мной, я все сделаю, чтобы тебе помочь!

— Ты так добр! — На глазах у девушки выступили слезы умиления и благодарности, а потом она призналась: — Я беспокоюсь, что настоятель сказал неправду и императрица не знает, что я здесь!

— Я всю ночь думал об этих сокровищах и соглашении церквей… Гарантом мира должен стать влиятельный и всеми уважаемый человек, способный сосредоточить в своих руках все рычаги воздействия, но не злоупотреблять ими…

— И кто же это?

— Достопочтенный Рамае сГампо, конечно! Честно говоря, он кажется мне единственным мудрым и благородным человеком среди всех этих духовных лиц! И никто, кроме него, не обладает достаточным авторитетом, чтобы противостоять Безупречной Пустоте. Необходимо созвать новый совет и восстановить единство буддистских общин, а Глаза Будды станут залогом всеобщего согласия.

— Ты прав, этот слепой старец обладает поразительной мудростью и чистотой духа…

— Умара, я думаю, мне следует немедленно отправиться в Самье и рассказать Рамае сГампо, что Безупречная Пустота удерживает тебя здесь.

Умара снова видела перед собой мальчика с запыленной головой, забравшегося через стену в епископский сад в Дуньхуане, ее беззаботного товарища по играм. Как же много прошло времени! Сколько случилось с ними! И как сами они изменились с тех пор!

— О Пыльная Мгла! Я буду молить Бога, чтобы он защитил тебя в странствиях, отвел все опасности! — с чувством воскликнула девушка.

— С мыслями о тебе мне не страшны испытания! С твоей помощью я сумел бы добраться даже до твоего рая, — лукаво усмехнулся он.

Но когда Умара поцеловала его в щеку, юный китаец вновь задрожал от волнения; любовная лихорадка не покинула его, лишь изменив форму и внешние проявления.

С глубоким вздохом, сдерживая набегавшие слезы, прекрасная христианка смотрела, как за ее давним другом закрывается дверь. Пыльная Мгла, китаец-сирота, уходил в неизвестность, принимая на себя важнейшую миссию — не только помочь ей, но и восстановить мир и согласие между чужими для него религиозными общинами… И теперь она знала, какой поразительной силой может обладать даже неразделенная любовь…

У-хоу волновалась, словно маленькая девочка играющая в прятки с лучшей подружкой. Она была уверена, что этот осенний день — солнечный и такой теплый, как будто лето еще не завершилось, — выдастся удачным. Императрица Китая еще не приглашала Белое Облако в свою любимую летнюю столицу, где сама она старалась задержаться до первых настоящих холодов, когда траву покрывает седая изморозь.

Для сексуальных развлечений использовался Павильон Орхидей — изящное восьмиугольное строение в дальнем уголке Парка Ветвящихся Пионов. Это было уединенное место, скрытое от нескромных взглядов слуг и придворных.

— Я счастлива, что ты смог принять приглашение и прибыть в Лоян! — проворковала она, накрывая шелковым платком клетку со сверчком. — Надеюсь, чудесный белый слон легко перенес тяготы путешествия?

Священный белый слон из монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре был неизменным спутником Белого Облака. Это волшебное животное завораживало императрицу. Больше всего ей нравилось восхитительное ощущение величия, которое можно было испытать, взобравшись в маленький паланкин, установленный на спине громадного слона. Однако строгий придворный этикет запрещал повелительнице страны перемещаться на глазах у подданных на этом странном животном.

— Белый слон провел немало времени на конюшнях Дворца путешествий, где императорские конюхи уделяли ему безграничное внимание! — с улыбкой ответил индиец.

— Ну что же, если он отдохнул, мы сможем совершить сегодня небольшую прогулку, — радостно воскликнула У-хоу, проникая рукой в широкие штаны человека, на животе которого красовалось татуированное слово «тантра».

— Воссоединение лингама и йони можно практиковать равным образом и в летней, и в зимней столицах великой Поднебесной, — усмехнулся тот.

Вот уже двадцать месяцев Безумное Облако, назвавшийся в Китае несколько иначе — Белым Облаком, — проживал на территории государства Тан и пользовался милостями императрицы. Ему вполне хватало известных ему китайских слов и выражений, чтобы объясняться на необходимые темы, хотя делал он это с сильным индийским акцентом так, что речь его была резкой, отрывистой.

Уже много недель по Чанъаню бродили слухи о сверхъестественных возможностях этого аскета, которого считали кем-то вроде мага и врача одновременно, а его необычайный белый слон неизменно собирал огромные толпы людей, веривших в то, что священное животное дарует своего рода благословение и исцеление страждущим. Однако были и другие люди, называвшие его воплощением Зла, демоном, а вовсе не святым.

У-хоу не смогла устоять перед искушением составить собственное суждение, а потому странник вскоре оказался в ее личных покоях… При первой встрече ее поразили странные татуировки и шрамы на его теле, а также два бронзовых кольца, пронзавших соски.

— Должно быть, вам нравится боль! — воскликнула она, чуть поморщившись: непривычный облик мужчины показался ей диковатым, но возбуждающим.

— Страдание и наслаждение тесно связаны! Противоположности сходятся! — медленно произнес он в ответ, а потом без малейшего смущения описал ей, как получить наивысший экстаз в процессе слияния лингама и йони.

Ошеломленная такой свободой рассуждений и отчасти возмущенная фамильярностью, У-хоу тем не менее потребовала от него более подробного разъяснения его взглядов; собеседник предложил императрице прижать одну ладонь к его плоскому животу — мускулистому и изукрашенному шрамами и татуировками, среди которых было и неизвестное ей тогда слово «тантра», — а другой потянуть вниз бронзовые кольца, проходившие сквозь кожу груди. Посвященный йог прекрасно может переносить боль — вот что он хотел тем самым продемонстрировать. У-хоу надолго запомнила дрожь, пробежавшую по ее телу, когда ладонь легла на смуглое тело индийца. Они встретились глазами, и ей почудилось, что они объединяются в одно целое. Потом он поднял руки и образовал ими круг, соединив кончики указательных пальцев. У-хоу не понимала, что означает этот жест, но от аскета исходили потоки энергии, и она уже попала под его влияние. Ей хотелось вызвать слугу и потребовать немедленно выгнать этого сомнительного типа вон из дворца, но решимости для этого не хватало.

И тут он снял набедренную повязку, обнажив темный напряженный член, поднимающийся, словно кобра при виде добычи.

— Ваше величество, этот лингам обладает властью сделать вас счастливой, а для этого он должен погрузиться в йони! — Он произносил эти слова, глядя прямо в изумрудные глаза императрицы своими налитыми кровью, светившимися, как рубины, глазами.

Зачарованная невероятной дерзостью, императрица колебалась: вид лингама, готового служить ее удовольствию, притягивал взгляд и возбуждал болезненное, тяжкое желание. Копье было поднято к атаке, и оно сильно отличалось от тех, что ей доводилось ласкать и принимать. Лингам индийского аскета походил на ритуальный кинжал, способный наносить самые сладкие и неописуемые раны. Он манил и вызывал страх…

Но больше всего ее поразило то, что почти непрестанная головная боль внезапно исчезла!

Как могло такое случиться? Почему? А впрочем, разве это имело значение?! Она ощутила легкость, давно утраченную и желанную. А потому торопливо вызвала Немого и отдала ему приказ проследить, чтобы никто не входил в ее покои в ближайшие часы. Никто и ни по какому поводу не должен ее беспокоить!

У-хоу обычно не любила сюрпризов, предпочитая контролировать ситуацию сама, но на этот раз она полностью отдалась воле чужого, незнакомого мужчины. Его лингам вырос в длину и раздулся, став размером едва ли не с руку, и раз за разом входил в ее тело, вызывая боль и наслаждение. Он был твердый, как камень, и горячая волна страсти прокатилась снизу вверх, вызывая у женщины оргазм, граничащий с самозабвением, почти безумием. Она уже не осознавала ни времени, ни пространства вокруг.

К счастью, двери ее покоев были обиты толстыми слоями войлока и ткани, поглощавших и громкие стоны, и крики У-хоу, когда лингам Белого Облака, мощный, как колонна, опирающаяся на фундамент темного и плоского живота, вновь и вновь с силой погружался в ее йони.

Столь убедительный сеанс знакомства с тантризмом был первым в череде других, и раз от разу любовные упражнения становились все более экстравагантными, а ощущения все более интенсивными, так что постепенно пара продвигалась все дальше и дальше по страницам «Сутры любви».[58]

У-хоу особенно нравилось продеть указательные пальцы сквозь бронзовые кольца на груди Безумного Облака, сесть на корточки и опускаться на его вертикально стоящий лингам, самой задавая темп и ощущая волны наслаждения, прокатывающиеся по телу. А стоило ему при этом немного приподнять бедра, как ее чувства обострялись и удовольствие становилось почти непереносимым. В финале ей казалось, что весь ее организм взрывается, высвобождая колоссальную энергию, а змея Кундалини, прежде дремавшая в основании позвоночника, где-то возле ануса и гениталий, внезапно распрямлялась и стремительно достигала Тысячелепесткового Лотоса, расположенного в зоне сахасрары — центре телесной энергии, находящемся на самой макушке.

В тот самый момент, когда Кундалини разворачивается, происходит гармонизация энергии, разливающейся по всему организму и свободно изливающейся вовне, именно это и есть состояние «высшего блаженства»…

Она уже не обращала внимания на то, как выглядит худое, покрытое татуировками и шрамами тело аскета, лишь его лингам являлся средоточием всего. Она с готовностью поглощала его ртом, словно совершая акт преклонения перед божеством во плоти, духом Высшего Блаженства, прежде ей неведомым. В какие-то мгновения ей чудилось, что она управляет своим любовником, использует его в своих целях…

Но это было совсем не так.

Умело манипулируя тантрическими приемами, Безумное Облако все больше подчинял женщину своему влиянию, лишая ее собственной воли, формируя настоящую зависимость от этих экзотических любовных утех, намного превосходивших по глубине и остроте все прежние переживания. У-хоу испытывала священный трепет и ужас перед его неутомимым и невероятно удлинявшимся лингамом, словно стило, наносившим огненные письмена с эзотерическим текстом на тело императрицы.

Однако живое любопытство У-хоу заставляло ее расспрашивать, интересоваться тонкостями йоги и тантрических ритуалов. Она пыталась соотнести новое знание с глубочайшими Благородными Истинами Блаженного, в которые некогда уверовала всей душой. Ее восхищало могущество сексуальной энергии, возникавшей при соединении ее йони с поразительным лингамом Белого Облака. Но постепенно мысли стали устремляться к истинным, сокровенным целям, которые преследовала У-хоу.

Для императрицы Китая ситуация тем временем складывалась довольно тревожная. Болезнь ее супруга становилось все более тяжкой, а это открывало неисчислимые возможности для интриг ее врагов, позиции которых при дворе усиливались.

В летнем дворце у нее была возможность на время забыть о столичных неурядицах и опасностях, и только одно обстоятельство нарушало безмятежность лоянского отдыха: судьба Умары. У-хоу чувствовала укоры совести из-за того, что до сих пор не встретилась с девушкой, а с другой стороны, молодая христианка могла стать ключом к надежному союзу императрицы с общиной Большой Колесницы.

— Почему вы соблюдаете такую таинственность? — с наигранной безмятежностью поинтересовалась она у Безупречной Пустоты. — Девушка могла бы погулять здесь, в парке, у Павильона Ветвящихся Пионов например.

— Эта молодая особа категорически отказывается указать, где находятся священные реликвии, абсолютно необходимые для осуществления наших общих планов! Пока она не заговорит, я не смогу привести ее сюда! — без обиняков ответил настоятель.

— А если бы я все же достала для вас желанные рулоны шелка? — проворковала У-хоу, поджав губы и холодно глядя на собеседника.

По мере того как удавалось преодолеть последствия катастрофической эпидемии тутового шелкопряда, ситуация на императорской мануфактуре налаживалась, хотя объем выпускаемых тканей был еще далек от прежнего.

— Все в вашей воле, ваше величество! — поклонился мастер дхьяны, обладавший особым искусством уклоняться от прямых ответов.

Но У-хоу умела добиваться поставленных целей. Чтобы оказать давление на министра шелка по имени Очевидная Добродетель, она от имени Гао-цзуна отдала распоряжение предоставить шелк для нового облачения императора, а полученный белый и красный муар высшего качества преподнесла настоятелю лоянской обители. Из него вышла добрая дюжина священных знамен для монастыря Познания Высших Благодеяний. Тогда императрица сочла уместным вновь напомнить хитрому махаянисту про Умару.

— Ваше величество, я не осмеливаюсь отказать вам, но этот вопрос следует хорошенько обдумать, — со сладкой миной пробормотал он, прекрасно понимая, что у нее нет способа надавить на него по-настоящему.

— Я полагала, что учение Большой Колесницы делает упор на сидячую медитацию как на главный инструмент пути освобождения, а к культу священных реликвий относится критично. Ведь они почитаются в основном индийскими монахами…

— Могущество Большой Колесницы покоится на многочисленности наших собратьев; но их образование и содержание становятся все более дорогим делом. Нам требуется все больше серебра, ваше величество…

— Если я хорошо вас понимаю, ваша цель — организовать здесь центр паломничества! И Небесных Близнецов вам недостаточно. — Ее губы скривились в презрительной усмешке.

— С тех пор как мы стали показывать детей толпам верующих, серебро потекло к нам в невиданных прежде количествах! Если бы я хранил в обители еще и Глаза Будды, наш монастырь смог бы приобрести обширные территории в самом центре города.

— Если я вас правильно поняла, вы рассчитываете на мое содействие в этой сделке, которая принесет фантастическую прибыль общине? — Хотя императрица улыбалась и голос ее звучал нежно, на самом деле она была потрясена расчетливостью и жадностью монаха.

— Совершенно верно!

— И как же это будет способствовать моему восхождению на трон империи? — с нарочитым спокойствием поинтересовалась У-хоу, чувствуя непривычную сухость и горечь в рту.

— Все очень просто, ваше величество: на воротах нескольких десятков тысяч пагод Большой Колесницы по всему Китаю будет вывешен текст, провозглашающий вас владыкой страны.

— Простой декларации недостаточно! Необходимо признание двора, проведение официальной небесной церемонии во дворце Миньтан,[59] тем более что речь идет не об обычном наследнике, а о женщине! — воскликнула она, мысленно представляя череду препятствий, которые ждут ее на пути к прямой власти.

— Несомненно. Но я думаю, что можно найти решение этой проблемы… — загадочно ответил Безупречная Пустота.

У-хоу вдруг отчетливо поняла, что за таинственными и неопределенными словами собеседника кроется вполне конкретный план.

— Некоторые верующие обладают образованием и влиянием, и они тоже ищут покровительства божественных детей. Среди них может пойти слух, что вы являетесь предвоплощением Будды Будущего — Майтрейи. А это наводит на размышления…

— Так объясните же! — резко бросила она.

— Есть утверждения, которые крайне трудно опровергнуть. Будда Будущего никому не известен лично, облик остается тайной… Мой авторитет и накопленные знания позволяют поддержать такую версию, ваше величество, не рискуя натолкнуться на убедительное опровержение со стороны недоброжелателей или конкурентов. Я мог бы написать особую сутру, а скульптурный портрет Будды в нашем горном святилище будет недвусмысленно наводить всех на мысль о сходстве с вашей персоной. Моя сутра могла бы получить изящное название, скажем «Сутра о великом облаке»…[60]

— Все это диковинно звучит. Мне и самой трудно вообразить себя воплощением Майтрейи, — пожала плечами императрица, втайне очарованная подобной перспективой.

Она понимала, что Безупречная Пустота готов на все, чтобы заполучить Глаза Будды, но и у нее была своя цель. Если настоятель жаждал обладать реликвией, она стремилась заполучить загадочные камни со дна реки Ло.

Однако к тому дню, когда она пригласила Белое Облако в очередной раз ублажить ее йони, императрица точно знала, как надо действовать. Для осуществления плана ей необходим белый слон. Собственно, ради этого она и вызвала индийского тантриста в Лоян: необходима была колоссальная, сверхчеловеческая сила толстокожего гиганта. Теперь, изгибаясь от наслаждения, она думала не о сексуальных забавах, а о том, как извлечь из воды бесценное сокровище.

— Мне нужна помощь твоего белого слона, — проворковала она на ухо Безумному Облаку в тот момент, когда он дошел до экстаза вскоре после поглощения очередной черной пилюли, но еще не уснул.

— Достаточно пройти на конюшни, ваше величество, он в полном вашем распоряжении, — простонал тантрист, и тело его содрогнулось в пароксизме удовольствия.

Вскоре огромное животное, управляемое Безумным Облаком, медленно помахивая огромными ушами, уже стояло перед императрицей Китая рядом с Павильоном Орхидей.

— Чем может услужить вам этот слон, ваше величество?

— Мы пройдем к реке, на дне которой лежат восемь больших камней. Все они невероятно тяжелые, человек поднять их не сможет, так, Немой? — обратилась она к сопровождавшему ее на этот раз тюрко-монголу, который с неприкрытой ненавистью глядел на Безумное Облако. — Нам нужны три крепкие пеньковые веревки, — добавила она, сделав вид, что не замечает ярости верного слуги.

Немой поклонился, а вскоре принес целую бухту относительно тонкого, но прочного каната, который использовался лодочниками, проводившими суда из имперской столицы Чанъань в Лоян. И вся компания в сопровождении невозмутимого слона отправилась на берег Ло.

У-хоу совершенно преобразилась!

Она чувствовала себя настоящим полководцем, ведущим свой отряд в бой. Она отдавала мужчинам короткие и точные приказы, и вскоре они соорудили нечто вроде упряжи и надели ее на слона. Поскольку берег был слегка покатый, поросший травой, императрица надеялась, что камни заскользят вверх, не встречая препятствий.

— Немой, тебе придется нырнуть и закрепить конец веревки вокруг одного из камней, а потом слон вытащит его на берег! — Прекрасное лицо У-хоу было сосредоточенным и суровым.

— Ваше величество, вода очень холодная, — промычал слуга, окунув пальцы ноги.

— Делай, что я сказала!

Тем временем Безумное Облако отошел в тень дерева, чтобы принять очередную пилюлю. Немой с мрачным видом вошел в ледяную воду — в тот день она поражала взор нефритовым цветом.

У-хоу внимательно следила за кругами на поверхности — там, где её верный слуга нырнул на глубину. Прошли мгновения, показавшиеся императрице часами ожидания, наконец над водой вновь показалась бритая голова с налипшими водорослями. Он крикнул нечто, что разобрать могла только она:

— Слишком трудно! Невозможно!

Но женщина моментально поняла, что это заурядный шантаж. Воспользовавшись тем, что Белое Облако находился на изрядном отдалении, она подошла к самой кромке воды, а потом сказала так, чтобы только Немой ее услышал:

— Если ты сумеешь закрепить веревку, сегодня ночью тебя ждет награда! — И она улыбнулась, постаравшись придать лицу и взгляду особое кокетство, всегда волновавшее мужчин.

При этом она чуть подалась вперед, так что в глубоком вырезе платья приоткрылись полукружия грудей, всегда возбуждавших в Немом желание сжимать и сосать их. После короткого колебания он снова нырнул, а потом появился на поверхности с торжествующим видом, удерживая в руке концы веревки, закрепленной внизу на одном из таинственных камней.

Белый слон спокойно ждал на берегу, невозмутимо позволив людям привязать мокрые концы веревки к его импровизированной «упряжи».

— Белое Облако, а теперь не мог бы ты отдать слону команду идти вперед, чтобы вытащить камень? — Императрица дрожала от волнения и предвкушения успеха.

Индиец ласково погладил слона за правым ухом — и гигант сделал несколько шагов вперед, а по реке прокатилась к берегу волна. Еще несколько шагов, и еще… и вот из глубины реки Ло на берег выполз крупный зеленоватый камень.

Императрица Китая не удержалась и вскрикнула от восторга, когда кубический фрагмент скалы явился на свет. Она достала из сумочки заранее приготовленное лакомство — банан — и протянула его слону, который в знак благодарности высоко поднял хобот.

Мало-помалу все восемь камней были извлечены на берег. Они стояли почти ровно в ряд, вдоль кромки воды. Мужчины, уставшие после работы, присели отдохнуть в тени дерева, а священный слон из Пешавара преспокойно стоял, покачивая хоботом, словно ему не пришлось только что затрачивать каких-либо усилий. У-хоу не терпелось отыскать на камнях древние тексты. Она попыталась снять с камня толстый зеленоватый слой, напоминавший по консистенции желатин и надежно окутывавший всю поверхность. Оказалось, что это не так уж трудно, масса легко поддавалась, высвобождая твердую основу.

Однако вскоре она убедилась, что на камнях нет ни надписей, ни вырезанных рисунков.

Тогда она торопливо собрала снятые с камней водоросли и постаралась размазать их по поверхности. Краем глаза она наблюдала за мужчинами, не обращавшими внимания на ее действия. Теперь перед ней стояли восемь крупных камней, пустых и бессмысленных, не содержащих никаких сведений. Возможно, это были остатки старинного здания или моста… Ничто не подтверждало заманчивую легенду о таинственном пророчестве.

У-хоу испытала одновременно и разочарование, и облегчение: если уж на камнях не оказалось никаких надписей, что мешало нанести их?

Людям необходимо соприкасаться со сверхъестественным, сакральным. Достаточно ли будет им «Сутры о великом облаке» и поддержки этой идеи великим мастером дхьяны? Следует ли нанести на старинные камни правильный текст, который убедит всех в том, во что верила она сама? Миссия Небесных Близнецов казалась теперь особенно важной: благодаря им она узнала, где находятся кубические камни, надежно скрытые мутными и беспокойными водами реки Ло.

Внезапно У-хоу с искренним сокрушением вспомнила об Умаре. Необходимо как можно быстрее вызволить эту милую молодую женщину. У-хоу представила себе, как вместе с ней совершает прогулку на берег реки Ло… В христианке она видела отчасти собственное отражение: сочетание красоты и ума, упорство и силу духа, скрытые за нежным обликом страстность, невероятный максимализм и тягу к достижению совершенства. Но и различия были не менее очевидны: императрица стремилась достичь вершин власти, а молодую несторианку интересовала только любовь.

Насколько реально достижение их целей? Смогут ли они преодолеть препятствия, которые любому показались бы чудовищными и чрезмерными?

— Белое Облако, могу я попросить тебя еще об одной услуге? — проворковала У-хоу, разбудив тантриста.

— Слушаю, ваше величество.

— Это тоже касается белого слона…

— Да?

— Нужно перевезти эти камни в парк Летнего дворца, причем так, чтобы никто, абсолютно никто не знал об этом!

Императрица говорила мягко, почти ласково, но в глазах ее светилась такая неумолимая воля и решимость, что возражать ей не рискнул бы никто.

— Вам что-нибудь нужно, моя принцесса?

Эти слова произнесла толстая экономка, массивный живот которой терялся в бесчисленных складках широких штанов из черного хлопка, слишком узких в талии. Эта матрона часто наведывалась в отделанную мрамором комнату, где за двойными дверями содержалась Нефритовая Луна.

Супруга Луча Света с трудом дышала, непривычная к сухому воздуху. Удушающая жара превращала комнату в парилку, а кроме того, китаянка едва выносила тяжелый, приторный запах благовоний, зерна которых постоянно тлели в курильницах, смешиваясь с одуряющим ароматом лепестков жасмина, каждое утро щедро рассыпаемых толстухой на мощенный пестрыми плитками пол.

В данный момент она принесла Нефритовой Луне чай с кардамоном, и молодая женщина жадно выпила его. Солнце в этих краях поражало свирепостью, так что в дневные часы китаянка не решалась подойти к окну и посидеть возле него — а это было единственным развлечением, доступным пленнице роскошных покоев. Она находилась в крепости Пальмиры, причудливом, почти нереальном городе в скалах, вздымавшихся одиноким массивом посреди пустыни. Чтобы попасть в дом, вырезанный в цельном камне, приходилось карабкаться по лестнице, так что жизнь в древнем Тадморе[61] казалась странной и неестественной, несмотря на прелестное название «Город пальм» — Пальмира.

Утром и вечером Нефритовая Луна охотно наблюдала за удивительным зрелищем — людьми, хлопотливо карабкающимся вверх-вниз, в ритме жизни, сложившемся здесь на протяжении тысячелетий. Вдали она видела величественные руины, озаренные беспощадным солнцем, к концу лета набравшим особенно свирепую силу: римский театр, в котором столетия назад актеры декламировали тексты на классической латыни и греческом, выступая перед богатыми купцами и другими обитателями города. Также она видела развалины храма Ваала, восходящие ко временам вавилонского владычества, храм божества, управлявшего и солнцем, и луной, и всеми звездами, определявшего судьбы смертных… Видна была ей и поразительная колоннада, украшавшая главную улицу города, удобную для прохода верениц верблюдов, груженных тюками с товарами, — мостовой не было, и животные уверенно продвигались по иссушенной земле. В самом конце широкой и длинной улицы скопилось хаотичное нагромождение шатров и хилых домишек, там находился прославленный рынок благовоний, подаривший этому участку торгового пути имя Аравии Счастливой, ведь именно Пальмира стала центром производства аравийской камеди.

Но Пальмира славилась не только рынком благовоний, но и лучшими на всем Среднем Востоке фруктами и овощами, сладостями и кулинарными изысками, например нежнейшей ягнятиной, которую трактирщики подавали в жареном виде с пресным хлебом — горячим, только что из печи.

Бедняжка Нефритовая Луна так ни разу и не прогулялась по Городу пальм, так что не имела возможности осмотреть его вблизи или попробовать местные деликатесы. Стены ее комнаты были отделаны розовым мрамором, плитка на полу напоминала узором персидский ковер, но, несмотря на всю окружавшую ее роскошь, супруга Луча Света была всего лишь прекрасной пленницей султана.

Оказавшись здесь в первый раз непосредственно в день прибытия в Пальмиру, китаянка дрожала всем телом от отвращения и страха. Она прочитала вожделение в глазах того жирного и волосатого типа, купившего ее у разбойников-похитителей. Толстый султан, само собой, не знал ни слова по-китайски, так что потребовались услуги переводчика.

— Султан Рашид желает, чтобы вы сообщили ему, из какого китайского города вы родом, — начал переводчик, судя по облику, согдиец, лицо которого было сильно испорчено оспинами. Он владел шестью языками, включая китайский и арабский.

Пока женщина из племени тюркютов вела с султаном Рашидом переговоры о продаже Нефритовой Луны, заломив несусветную сумму, девушка стояла с дрожащими губами, погруженная в полное отчаяние. Потом последовала серия коротких приказов, и ее отвели в ту роскошную комнату, где она теперь и находилась под замком. Войдя сюда, она без сил опустилась на широкую и мягкую кровать под балдахином и разрыдалась.

Конечно, ее путешествие на запад началось при драматических обстоятельствах. Целых пять дней после нападения на оазис тюркюты скакали без устали. А связанную пленницу вез на своем огромном и мощном коне вождь отряда. На ночлег останавливались лишь с наступлением темноты, выбирая укромное и надежное место у подножия какой-нибудь скалы.

Рот пленницы завязывали платком, чтобы она не закричала, но она, боясь гибели плода, и так молчала, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания разбойников и не спровоцировать их на агрессию. Кроме того, она хотела, чтобы они как можно дольше не догадывались о ее беременности.

После пяти дней скачки наутро она была совсем слаба, начался жар, и вождь тюркютов, заметив это, понял, что с пленницей что-то не ладно.

— Со мной все в порядке. Просто ночью кричала сова, и мне не удалось выспаться, — заверила китаянка.

Но случилось непоправимое: она все же потеряла ребенка. Не желая привлекать внимание разбойников, она завернула крохотное, почти неоформленное тельце плода в кусок ткани и постаралась поглубже закопать его в песок.

Дальнейшее путешествие превратилось для несчастной Нефритовой Луны в настоящий кошмар. Дорога от Турфана до Багдада казалась нескончаемой. Отряд миновал целую череду оазисов: после Ярхото, известного китайцам как Цзяо-хэ, примостившегося в лёссовой долине при слиянии двух рек в нескольких днях перехода от Турфана, последовал более длинный переход — через Корла, в северную часть бассейна реки Тарим, а потом вдоль Небесных гор, называвшихся по-китайски Тянь-Шань, прорезанных бесчисленными пещерами, в которых находили укрытие отшельники Большой Колесницы.

Сердце ее болезненно сжалось, когда они добрались до оазиса Куча — родины ее возлюбленного Луча Света! Город был окружен абрикосовыми и сливовыми садами, виноградниками, повсюду созревали плоды — яркие и сочные, впитавшие солнечный свет и тепло…

За время путешествия Нефритовая Луна узнала, что вождя тюркютов звали Калед-хан. Она пыталась отыскать малейшую возможность для побега, но тщетно: ее ни на минуту не оставляли без присмотра.

После достопамятного «коридора песка» — длинной пустынной полосы, где не могли прижиться никакие растения, кроме мелкого колючего кустарника, — по которому отряд передвигался в течение добрых двух недель, показались первые отроги Памира. Затем путники миновали Аксу, где смогли пополнить запас воды, хранившейся в пути в глиняных кувшинах и кожаных бурдюках, — однако для этого пришлось сперва внести лепту в казну местного правителя.

А потом наступил черед огромного, хаотичного рынка Кашгара, который китайцы называли Каши. Самый удаленный от любых морей город в мире, где квартал торговцев шелком тщательно охранялся вооруженными людьми, дотошно проверявшими каждого, кто хотел войти. Кашгар находился на пересечении двух миров — Востока и Запада, а потому испытывал самые разнородные влияния, превратившись в идеальное место для торговли.

Здесь мало-помалу таяли китайские черты, пронизывавшие культуру и уклад жизни прежних оазисов, уступая место западным веяниям; они проявлялись в изменившихся формах крыш и водостоков, одежды, массе других мелочей. Только шелк, непременный и вездесущий атрибут утонченной цивилизации, оставался верным признаком того, что где-то далеко на востоке существовала империя Тан…

Потом разбойники провезли Нефритовую Луну по безводному плато, копыта низкорослых, но выносливых и скорых ферганских лошадей звонко стучали по каменистой почве. На жаре на их коже выступал странный, красноватый пот, не причинявший вреда животным и явно не свидетельствовавший о недугах.[62] С непривычки это пугало, потом вызывало изумление. Не случайно этих коней называли небесными: легкость, с которой они, не сбавляя темпа, преодолевали огромные засушливые пространства, то, как они мчались галопом по неровной поверхности, не спотыкаясь и не ломая ног — а такая катастрофа могла погубить не только лошадь, но и всадника, — все это делало ферганских скакунов живой легендой.

Несчастная китаянка, не привыкшая к многодневной скачке, не чувствовала своего тела, ей казалось, что ноги, живот, спина онемели, а любое движение причиняло мучительную боль.

После того как отряд покинул Бухару и свернул направо, в стороне осталась могучая Аму-Дарья, и несколько дней они вновь мчались по безлюдной монотонной местности, пока не добрались до Бактрии, а затем и до Исфахана, города персов.

Шелковый путь превратился в узкую тропу, через которую ветер гнал песок, заметая следы караванов: путники должны были постоянно быть настороже в этом диком крае, чтобы не забрести по ошибке в коварную, обманную долину, уводящую в сторону от маршрута и заканчивающуюся тупиком, — в таких боковых отрогах оставалось немало иссушенных песком и ветром трупов злосчастных странников.

И вдруг после многих дней путешествия по безжизненной пустыне фантастическим видением предстал перед ними Багдад — сперва призрачный, дрожащий в мареве, похожий на фата-моргану. Круглые массивные купола из розоватого кирпича венчали бесчисленные дворцы величественного города, раскинувшегося на берегу реки Тигр и давно заслужившего титул заносчивой и независимой столицы.

В Багдаде, также известном как Баудак, поскольку он издревле прославился изготовлением роскошных балдахинов из плотной шелковой парчи, очень дорогой и красивой ткани, которую арабы называли «насидж», Нефритовую Луну сразу же отправили в гарем под присмотр слуг, вооруженных длинными изогнутыми мечами, при ходьбе плашмя ударявшими по ноге сбоку.

— Ты увидишь, повелитель просто без ума от «задних врат». Советую смазать их заранее овечьим жиром, — прошептала на ухо китаянке беззубая женщина, дохнув в лицо смрадом, вызвавшим у Нефритовой Луны приступ тошноты.

В Храме Бесконечной Нити в Чанъане, когда она была любимицей местных рабочих, Нефритовая Луна наотрез отказывалась приоткрывать свои дальние врата, несмотря на многочисленные просьбы партнеров, готовых платить немалые деньги за это дополнительное удовольствие.

— Если он ко мне только приблизится, я без колебаний разобью вазу о его голову! — отрезала она, кивнув в сторону прекрасных керамических сосудов, стоявших у изголовья роскошной кровати.

— В таком случае рисковать будет твоя, а не его голова, поскольку она недолго продержится на плечах… На твоем месте я бы задала вопрос, что лучше сделать, чтобы уцелеть и обойтись малыми потерями, — усмехнулась старуха, разглядывая хорошенькое личико и соблазнительные формы новой пленницы.

К немалому облегчению Нефритовой Луны, вскоре ее переправили в Пальмиру, и щекотливый вопрос был исчерпан. На самом деле, похитители собирались продать китаянку в Багдаде, но когда местный правитель услышал цену, которую вождь тюркютов заломил за прекрасную невольницу, на его физиономии отразилось очевидное неудовольствие, и переговоры зашли в тупик. Тогда Калед-хан принял решение проехать дальше по Шелковому пути и предложить Нефритовую Луну султану Пальмиры.

— Следует соблюдать почтительность, когда имеешь дело с султаном Рашидом! — заявил Калед-хан, когда они на въезде в Пальмиру миновали триумфальную арку, украшенную оливковыми ветвями.

Нефритовая Луна едва успела ощутить свежесть тени, красоту пальм, отделявших город от крепости султана Рашида, как ее уже провели внутрь укрепленной территории, принадлежавшей правителю, а вождь тюркютов подобострастно раскланивался и цветисто выражал почтение великому султану.

На следующий день ее привели к султану, который поинтересовался, хорошо ли она отдохнула, и пленница впервые увидела толмача. Ухоженная борода согдийца была заостренной и резко выступала вперед, кожа лица показалась китаянке необычно матовой, даже тусклой, его тонкий нос был, на взгляд Нефритовой Луны, непривычно длинным, а черные глаза густо подведены.

— Кровать в отведенной мне комнате очень удобная, — ответила китаянка.

— Господин мой, принцесса Нефритовая Луна пребывает в наилучшем расположении духа; я полагаю, мне пришло время удалиться… Вот уже несколько недель назад я должен был явиться в префектуру Кань![63] Надеюсь, вы не разочаруетесь в своем приобретении, — подобострастно обратился к султану Рашиду Калед-хан.

Тюркют хотел подтолкнуть султана к тому, чтобы тот принял окончательное решение о покупке китаянки, преодолев сомнения. Умелый переводчик правильно подал слова кочевника, поскольку сам был заинтересован в успехе сделки: ему обещали проценты. Властитель еще раз обвел взглядом стройное тело Нефритовой Луны, прекрасно подчеркнутое изысканным и легким шелковым платьем, которое толстуха-экономка подобрала для пленницы тем утром, а потом произнес несколько фраз, обращенных к вождю тюркютов.

— Ты можешь быть свободен. Тебе сейчас заплатят. Но повелитель велел сказать, что твои цены на услуги сильно возросли. При таких условиях даже самая богатая казна легко разорится, — перевел слова султана согдиец.

Калед-хан поспешил удалиться, не забыв совершить три предписанных протоколом глубоких поклона, а прекрасная китаянка осталась в распоряжении жирного властителя Пальмиры.

Так она превратилась в «принцессу», а по сути дела — в рабыню.

Переводчик показался растерянной женщине симпатичным человеком, и, когда ее отвели в роскошные покои, служившие местом заточения, она спросила, почему ей оказывают столь пышный прием.

— В соответствии с вашим рангом. Китайский двор согласился на обмен заложниками, чтобы обеспечить мир между двумя державами. Согдийский или сасанидский принц в обмен на китайскую принцессу: такое совершалось уже не раз. В данном случае вы выступаете как предмет обмена. Двор в Чанъане уже удерживает в заложниках арабского посла под предлогом, что он не заплатил на таможне китайскими деньгами, в то время как его осел вез мешок чистого золота!

— Значит, теперь я должна просить, чтобы власти заплатили за меня деньги в качестве выкупа? — пробормотала растерянная и изумленная Нефритовая Луна.

— Это вполне возможно… Все зависит от решения султана Рашида… Когда речь идет о представителях благородных китайских фамилий, это серьезный аргумент в дипломатических отношениях.

— А откуда стало известно о моем происхождении? — дрогнувшим голосом уточнила пленница.

— Вождь тюркютов все сообщил нам. Уверяю вас, хотя султан не остался равнодушен к вашим чарам, он прекрасно понимает, что вы стоите слишком много, и он пальцем к вам не прикоснется! — с широкой улыбкой заверил ее переводчик-согдиец.

— Кто вы? И откуда у вас такая уверенность?

— Меня зовут Фируз, и я исполняю роль чрезвычайного и полномочного посла в султанате Пальмира и в Багдаде. Я не пытаюсь произвести на вас впечатление, досточтимая принцесса, я просто сообщаю вам факты.

— Это очень благородно с вашей стороны, Фируз, — вздохнула китаянка, мрачно размышляя о той ужасной ситуации, в которую попала по милости вождя тюркютов, выдавшего ее за ханьскую принцессу, ее — дочь простого крестьянина.

— Расскажите мне о вашей семье. Сам я принадлежу к древнему и славному роду, хотя, конечно, не посмею сравниваться с вами!

— Ах! В Чанъане… это ведь самый многонаселенный город в мире! Даже благородных семей там великое множество, — проговорила она, мечтая прекратить опасную тему.

— Вы слишком скромны. Это явный признак хорошего воспитания.

— Я встречала и простых людей, способных продемонстрировать умение вести себя подобающим образом и не забывать о скромности! — ответила она.

— Ваши слова свидетельствуют о высоте духа и широте взглядов, что свойственно истинно благородным людям, к числу которых вы принадлежите…

Нефритовая Луна в ярости вспомнила мерзкого жулика Калед-хана! Прямая по натуре, она испытывала единственное желание: разоблачить его немедленно.

— А как вождь тюркютов узнал о том, что я пребываю в Турфане? — поинтересовалась она с бьющимся от волнения сердцем.

— Это было чистое совпадение! Один перс по имени Маджиб за немалое вознаграждение рассказал, что в Турфане находится тайная мастерская по производству шелка. Тюркюты решили наложить руку на это предприятие и заполучить драгоценный товар, но на месте обнаружили, что мастерская существует совсем недавно и не успела обзавестись достаточным запасом ткани. Зато им удалось захватить в плен вас! Поскольку такая заложница сулит изрядную прибыль, они предложили вас султану Рашиду…

— Я здесь по случайности, — пробормотала она задумчиво и растерянно.

— Случайность зачастую определяет течение наших судеб, — мягко ответил ей согдиец.

Китаянка не могла не заметить белизну сверкнувших в улыбке зубов, контрастирующих со смуглой кожей уроженца Центральной Азии.

— Я предпочла бы совсем другое стечение обстоятельств, — вздохнула она.

Согдиец развел руками и удалился, не забыв почтительно поклониться на прощание.

В последующие дни Фируз не раз наносил ей визиты, приносил цветы и фрукты, а также любопытные диковинки — например, камни, которые здесь называли «роза пустыни».

Она радовалась обществу этого утонченного человека, воспитанного на канонах древней культуры, чьи манеры разительно отличались от манер похитивших ее варваров.

Получив образование в Багдаде, Фируз проявил немалую остроту ума и дипломатичность, что позволило ему стать послом, выступавшим от имени различных правителей пустыни, постепенно принимавших покровительство могущественной династии Омейядов, превращаясь в их вассалов, чему немало способствовал Фируз. Он убеждал гордых и независимых князьков и племенных вождей в преимуществе вступления в растущий халифат. Державу Омейядов разделили на четыре равные части, что было связано с включением в состав халифата четырех государств.

Как-то утром вместо Фируза к ней в комнату вошел другой переводчик, его соотечественник, но лицо у него было не улыбчивое, а торжественное и официальное.

— Султан Рашид ожидает принцессу Китая! — объявил он с порога. — Позаботьтесь о том, чтобы прикрыть обнаженные плечи, а затем следуйте за мной.

Они прошли сквозь тяжелые кожаные портьеры, обрамлявшие огромный проем, и вступили в просторный зал, где на диване возлежал султан. Китаянка обратила внимание, что восьмиугольный зал выложен теми же плитками разноцветного мрамора, что украшали отведенные ей покои. Она понятия не имела, что это за камень — когда-то римляне называли его травертин и использовали при отделке крепости и фасадов городских домов Пальмиры.

На повелителе были широкие пунцовые шаровары и простая белая рубаха, распахнутая так, что виднелась густая черная шерсть на груди.

— Султан Рашид предлагает вам расположиться здесь, — перевел слова властителя невозмутимый согдиец, одновременно указывая Нефритовой Луне на широкий диван, на котором устроился султан, а тот жестом и широкой улыбкой подтверждал приглашение.

— Скажите султану, что сегодня у меня есть определенные трудности! У меня такой период… — пробормотала она смущенно.

Пока согдиец переводил ее слова, китаянка отметила тень разочарования, пробежавшую по лицу властителя.

На следующий день, когда Фируз навестил ее, Нефритовая Луна в слезах бросилась ему навстречу.

— Ах, почему же вас не было здесь вчера?!

— Я работал в библиотеке Пальмиры, собирая сведения о маршрутах, ведущих на восток. Меня интересуют пути в Китай. Впрочем, я уже кое-что слышал о вчерашних событиях.

Он самым искренним образом выразил ей свое сочувствие.

— И когда вы собираетесь в Китай? — поинтересовалась Нефритовая Луна, в душе которой внезапно затеплилась искра надежды.

— Пройдет еще немало месяцев, прежде чем султан Рашид предоставит мне такую возможность. Я намерен убедить правителей Страны шелка заключить договор об обмене: султан готов поставлять благовония, а взамен хотел бы получать от императора «небесных лошадей» с его конюшен. Говорят, это самые быстрые скакуны в мире. А у нас здесь лишь ослы да верблюды…

— Возьмите меня с собой, Фируз! Вы будете щедро вознаграждены! — взмолилась она.

— Я не могу сделать это без дозволения султана Рашида!

— Но если он направит вас послом в Китай, чтобы приобрести драгоценных скакунов, о которых так мечтает, мое присутствие в вашем посольстве будет вполне естественным! Оно увеличило бы ваши шансы добиться успеха миссии. Когда я вернусь к своей семье, вы станете в глазах моих родных настоящим героем! — горячо произнесла она, сама начиная верить в реальность своих обещаний.

— Пальмира — один из прекраснейших городов пустыни! А ее султан будет к вам чрезвычайно щедр и милостив. Этот человек искренне любит женщин.

— Но мне он совсем не нравится!

— Вы отдаете себе отчет в том, что ваше предложение крайне неосторожно?

— Но вы же о нем никому не расскажете!

— Вы так уверены? — усмехнулся Фируз.

— Отвезите меня в Китай, умоляю вас! — В глазах Нефритовой Луны стояли слезы, но она улыбалась.

Она готова была приложить все силы, чтобы убедить согдийца взять ее в путешествие. Она могла бы даже соблазнить Фируза, если понадобится, пусть это и было бы изменой дорогому супругу Лучу Света, — ведь это позволило бы ей вернуться к любимому. А вдруг по дороге посольство окажется в Турфане, и она сможет найти там возлюбленного?

Без дальнейших колебаний она, склонившись, прижалась щекой к крепкой руке посла, почувствовав исходящий от него аромат корицы и мускуса, ощутив мягкость его бронзовой кожи. Но этот изысканный запах дорогих благовоний вызвал у Нефритовой Луны внезапный приступ ностальгии, печали, одиночества, до того таившихся в глубине души. Сдавленные рыдания вырвались из ее груди, когда Фируз ласково погладил ее по волосам.

После долгих недель отчаяния, непонимания, тоски, впервые с момента расставания с супругом, молодая китаянка встретила сочувствие и доброту, воистину бесценные. Она закрыла глаза, и мало-помалу ей стало казаться, что она плывет на легком облаке. Перед мысленным взором возникло утонченное лицо Луча Света… Она могла разглядеть его лукавые, искрящиеся смехом синие глаза; его густую шевелюру, черную и курчавую, словно овечье руно. В душной и жаркой комнате, где султан Рашид держал ее в качестве заложницы, аромат корицы и мускуса, исходивший от мужчины, обнимавшего ее, напомнил Нефритовой Луне о потерянном муже. И когда Фируз нежно положил ее на кровать, она вновь открыла глаза.

Душа ее пребывала в смятении, усталость и тяжкие переживания почти надломили эту хрупкую, но мужественную женщину. Турфан и Пальмира, пустыни Гоби и Такламакан, шелк Китая и грубая шерстяная ткань одежд кочевников, Луч Света и Фируз, Небесные Близнецы и крошечный безымянный плод, мертвый, завернутый в ткань и похороненный в песках, — все это перемешалось в ее голове. Образы реальные и фантастические, воплощения ее надежд и страхов сводили с ума.

Правда ли, что она здесь, в этой роскошно убранной, душной комнате?

Все потеряло значение.

Зато она была совершенно уверена, что, с тех пор как тюркюты оторвали ее от возлюбленного и увезли в неизвестность, Фируз, теперь уже обнаженный, стал первым мужчиной, готовым позаботиться о ней, пожалеть ее в несчастьях. Она твердо решила, что должна оказаться в составе посольства, отправляющегося в Китай! А ее тело тем временем реагировало само по себе, почти бессознательно, — сказался прошлый опыт любовных игр. И вот уже, к немалому ее удивлению, первая волна наслаждения прокатилась по ее животу, снизу вверх, когда мужчина вошел в ее лоно.

После ленивых и почти равнодушных женщин гарема согдиец внезапно обнаружил в изящной китаянке настоящего знатока любви. Она не лежала неподвижно, предоставляя партнеру возможность получать удовольствие. Напротив, охотно откликалась, вступала в игру. Занявшись любовью с Фирузом ради того, чтобы вернуться к Лучу Света, она все же искренне отдавалась ласкам и не только доставляла, но и испытывала блаженство. Увеличившийся в размерах непривычно темный орган согдийца при всем своем несходстве напоминал ей драгоценный жезл возлюбленного супруга, несравненного Луча Света.

Полузакрыв глаза, она отдалась твердым и сильным рукам мужчины, испытывая хорошо знакомую дрожь от его прикосновений и поцелуев. Так что вскоре Нефритовая Луна сама уже перестала понимать, кому отдается — своему супругу или новому любовнику… И когда плотный и массивный жезл Фируза глубоко вошел в нее, отворяя интимные врата, Нефритовая Луна простонала:

— Луч Света! Как я люблю тебя!

— Что ты говоришь? Как ты меня назвала? — удивился Фируз.

— Твой Луч Света наполняет блаженством мое лоно! — торопливо ответила она, прикусив до боли губу.

Ее живот пульсировал, словно по нему, как по воде, шли волны, вызванные стремительным бегом ладьи, а дипломатический советник Багдадского халифата и пустынных царств взял свой член в руки и стал действовать им, словно кистью, готовой начертать на коже женщины любовный стих, который одновременно согдиец нашептывал ей на ушко. Так Фируз, названный ею Лучом Света, подарил ей в ответ имя, означавшее «Страна Любви».

Где-то вдали в синие озера ниспадали серебристые каскады горных рек и брызги сверкали в лучах солнца, как золото; бесчисленные голуби ворковали, разделяясь на пары, как будто впереди их ждала тысяча и одна ночь блаженства; медоносные пчелы наполняли гулом воздух, насыщаясь разноцветьем степей, что были мягче и пестрее ковров Шираза; а пески пустынь шелестели вечным шепотом страсти… И в этой «Стране Любви» мужчины и женщины испытывали высшее наслаждение, предаваясь нежности и страсти, погружаясь в сладчайшие объятия и не жалея пылких ласк…

— Еще! Еще! Назови меня так еще раз, Фируз, расскажи мне о Стране Любви! — ворковала Нефритовая Луна, в то время как тела их сплетались в пароксизме удовольствия и трепетали, как натянутые струны.

— Это страна, где я хотел бы окончить свои дни, прекрасная моя Нефритовая Луна! — выдохнул он, снова и снова вводя в священный храм возлюбленной горячую и твердую, словно наполненную жаром хаммама, вибрирующую колонну из плоти.

Женщина кусала губы, чтобы сдержать стоны наслаждения. Ее новый любовник с каждым новым толчком погружался в нее все глубже, пока наконец не издал хриплый возглас, знаменовавший финальное усилие, — возглас, напоминавший рык хищника, а чтобы не услышала этого толстая служанка, находившаяся неподалеку, возможно в соседнем помещении, Фируз зажал себе рот рукой.

Нефритовая Луна чувствовала, что оргазма они достигнут одновременно, как это бывало и с ее супругом: она чуть помедлила, и потом они, как опытные любовники, отдались общему финалу долгой любовной игры.

— Мы просто созданы друг для друга, — нежно произнес согдиец, касаясь губами ее уха.

Нефритовая Луна, полностью обнаженная, свернулась клубочком в изгибе тела Фируза, прижалась к его крепким бедрам, к бронзовой коже, более светлой в паху. Она не хотела лгать этому человеку, столь изощренному в любви и столь благородному и деликатному. Сама китаянка была удивлена тем, как легко получила удовольствие от близости с другим мужчиной, не с дражайшим супругом. Пожалуй, впервые в жизни она начинала понимать различие между истинной, возвышенной любовью и любовью плотской.

А затем они предавались страстным утехам еще и еще, добрую дюжину ночей, пока в дверях покоев не появился однажды мрачный переводчик, имени которого она так и не узнала, и не заявил официально и сухо:

— Его величество султан Пальмиры желает вас видеть! — и молодая китаянка почувствовала, как застывает кровь в ее жилах.

Вскоре она вновь предстала перед толстым повелителем пустынного царства. Он встретил ее широкой улыбкой и сразу отпустил какое-то замечание. По словам переводчика, это была шутка насчет прошедших четырнадцати дней и неизбежно изменившейся фазы ее женского цикла. Она попалась в собственную ловушку!

В глазах султана ясно читалось похотливое желание, ноги его были широко раздвинуты, а рубаха так широко распахнута, что виднелись волосы не только на груди, но и на животе. Все красноречиво свидетельствовало о его намерениях. Она без возражений присела рядом с ним на диван, а слуга поставил на низкий столик медный поднос со стаканами мятного чая и пиалами с фисташками. Султан обнял молодую женщину за плечи.

— Я не хочу платить ни за что! — заявил правитель, но китаянка могла лишь догадываться о смысле его слов, так как переводчик исчез одновременно со слугой.

Султан опрокинул ее на диван, и его тяжелое потное тело придавило ее так плотно, что Нефритовая Луна практически не могла дышать. Она отчаянно сопротивлялась. Когда толстяк пытался засунуть язык ей в рот, она сжимала зубы и губы, чтобы не допустить этого. Но султану Рашиду дела не было до ее согласия или несогласия, он считал, что имеет полное право брать то, за что заплатил, причем немалые деньги! Убедившись, что женщина не желает сама открывать рот, он схватил ее лицо мясистыми пальцами и сдавил так, что она закричала от боли.

А султан тем временем уже просовывал руку между ее плотно сжатых бедер, решительно раздвигая их. Нефритовую Луну затошнило от отвращения. Из последних сил, словно зверь, загнанный охотниками, она попыталась вывернуться из-под его тучного тела и встать. Обезумев от отчаяния, она не задумываясь, влепила повелителю Пальмиры пощечину. Ее движения были так резки, что медный поднос с дорогими стеклянными стаканами чая со звоном полетел на пол; осколки разбитой посуды рассыпались вокруг.

— Да ты совсем дикарка! Ты сама не понимаешь, что делаешь! — жестко бросил плачущей женщине, не понимавшей ни слова на его языке, султан Рашид.

В восьмиугольном зале бесшумно появился слуга, который отвел ее назад, в уединенные покои, а вскоре к ней заглянул Фируз, уже осведомленный о приключившемся скандале.

— Ты рискуешь тем, что султан Рашид заставит тебя дорого заплатить за непокорность, — заметил он, горестно покачивая головой.

— Вот и еще одна причина поскорее уехать в Китай. Ты должен убедить его, что у меня с головой не все в порядке, что я предпочту умереть от голода и жажды! Да, с этого момента я отказываюсь принимать пищу и питье! — выдавила она сквозь душившие ее слезы.

— Обещаю тебе, я сделаю все, чтобы уговорить султана! Но это будет очень трудно!

Прошло несколько дней, прежде чем Фируз сумел получить аудиенцию у султана Рашида с целью разрешить проблему с китайской заложницей. Все это время Нефритовая Луна слабела от голода, упорно отказываясь от пищи и принимая только воду.

— Ваше величество, эта китайская принцесса уморит себя, она тает на глазах! Вот уже почти неделю она отказывается есть и почти не пьет, — доложил посол Омейядов с почтительным поклоном. — Чтобы вернуть потраченные на нее деньги, остается лишь одно: любой ценой постараться сохранить ей жизнь. Смерть заложницы обошлась бы слишком дорого — и с точки зрения заплаченных за нее денег, и с точки зрения перспектив приобретения «небесных коней»!

— Ты всерьез считаешь, что это может настолько мне повредить? — Рашид нахмурился и погрузился в размышления.

Фируз выдержал небольшую паузу, а потом вкрадчиво произнес:

— С трудом представляю, чем поможет нам труп, который я доставлю в Китай, мой повелитель! А при нынешней жаре голод и недостаток питья могут погубить ее в считаные часы. Мне кажется, она просто безумна! Надо как можно скорее избавиться от нее, — добавил согдиец, чувствуя, как от страха желудок его сжимается в тугой узел.

Опытный дипломат прекрасно понимал, что играет с огнем. В любой момент вспышка ярости султана могла свести на нет все прежние усилия и даже грозила жизни согдийца. Однако на этот раз затронуты были коренные интересы и заветные желания султана.

— В таком случае проследи, чтобы она выжила! Когда ты отправляешься в путь?

— Если вы прикажете, я готов выйти в дорогу завтра. Мне нужны только крепкие верблюды и несколько вооруженных охранников в качестве эскорта. Китайская принцесса будет путешествовать под покрывалом; никто не должен знать, что в нашем отряде находится ханьская дама высокого ранга. На Шелковом пути орудует немало разбойников, не следует привлекать их внимание, — ответил Фируз, втайне радуясь, что его план принес желанные плоды.

Султан Рашид с кислой миной кивнул и вызвал секретаря. Он быстро отдал распоряжения насчет верблюдов и воинов, уточнил, сколько мешков благовоний можно выделить для обмена с китайцами. Выяснилось, что сезон только начинается и в запасе лишь четыре мешка, их и передали в распоряжение Фируза, вопреки горячим возражениям побледневшего секретаря. Отдать весь запас на рискованное и неопределенное по времени дело! Чистое безумие! Однако султан не пожелал слушать его доводы.

Три дня спустя, к огромному облегчению Нефритовой Луны, посольство двинулось в путь, и она сопровождала Фируза. Согдиец вез официальное послание к «повелителю Страны шелка», так как в Пальмире имя Гао-цзуна было неизвестно. Султан заверял китайского императора в своем дружеском расположении и готовности к сотрудничеству двух держав. В знак доброй воли он отправлял на родину высокородную принцессу по имени Нефритовая Луна.

Когда последняя римская колонна скрылась из виду и Пальмира осталась за горизонтом, супруга Луча Света, закутанная в покрывала с головы до ног, испытала странное чувство: смесь безумной надежды вернуться к мужу и потаенное ощущение своей вины.

Тело Пыльной Мглы обмякло, словно полупустой мешок пшеницы.

Он отчаянно боролся против напавшего на него горного медведя, но с каждой секундой силы юноши таяли, и он уже смирился с поражением, приготовившись принять смерть. Однако сознание пока не покинуло его.

Острые и длинные когти черного зверя с белой V-образной отметиной на груди, словно кинжалы, вспарывали человеческую плоть. Когда медведь совершенно неожиданно, громко и свирепо рыча, напал на юношу, тот насмерть перепугался, но отступать было уже некуда. Спустя несколько мгновений он увидел, как три грифа, круживших прежде высоко в небе, широкими кругами спускаются к месту схватки, предвкушая скорое появление пищи, в качестве которой должен был выступать он сам, Пыльная Мгла.

Вообще-то, горные медведи крайне редко нападают на человека, предпочитая кормиться медом и дикими ягодами, особенно в начале зимы. Но этот зверь встал в полный рост и набросился на путника, одним ударом лапы повалил на землю и стал трепать, как тюк тряпья. Огромные клыки длиной с мужскую ладонь находились у самых глаз Пыльной Мглы, так что юноша мог разглядеть острые концы клыков и темные пятна у их основания. Парализованный страхом, он не мог отвести взгляда от этих ужасных орудий убийства. Так степная мышь в ожидании неизбежной смерти смотрит в глаза гадюки.

Пыльная Мгла был готов умереть, но образ молодой несторианки придал ему новых сил, наполнив энергией уже обмякшее, почти безжизненное тело. Если бы не Умара, он не отправился бы в самое сердце Тибета и не смотрел бы сейчас в страшную пасть медведя… Случившаяся беда — наказание за дурные мысли и недостойное поведение. Он позволил ревности и ненависти управлять своими поступками, и теперь пришло время платить за это… Горный медведь — воплощение всего зла, что он сам творил с тех пор, как покинул разгромленный оазис Дуньхуан.

Судьба порой выбирает странные, извилистые пути, но рано или поздно человек оказывается именно там, где ему суждено быть. По какой причуде судьбы Пыльная Мгла пошел той же дорогой, что прежде выбрали Пять Защит и Умара, дорогой, столь далекой от потаенного книгохранилища в скалах, где хранились до поры Глаза Будды и священная мандала Ваджраяны?

Юноша никому не рассказывал о том, как покидал сожженные и разрушенные тюрко-монголами пригороды Дуньхуана, пропахшие пожарищем. Пыльная Мгла рыскал на развалинах в поисках еды, когда заметил неподалеку непонятную шевелящуюся кучу; это оказался старый монах, полуслепой и совсем слабый, — он искал воду.

— Если ты принесешь мне немного воды, улучшишь свою карму! — заявил юноше изможденный старик, больше походивший на скелет, окутанный складками почерневшего от копоти монашеского одеяния, чем на живого человека.

— Почему ты роешься тут, в мусоре? — спросил у него Пыльная Мгла, когда старик утолил жажду.

— Потому что это наилучшее средство скрыться от чужих взглядов. Здесь почти никого нет, лишь несколько нищих, ищущих чем бы поживиться.

— К какой церкви ты принадлежишь?

— Я — тибетский монах, приверженец ламаизма. Я пришел сюда из страны Бод, — старик говорил с трудом, задыхаясь, и его, казалось, мало трогало разграбление оазиса.

— Несмотря на все эти ужасы, у тебя такой безмятежный вид! — удивился юноша, плотнее прижимая к груди дорожную суму с припрятанной сандаловой шкатулкой в форме сердца, которую он успел изъять из книгохранилища.

— Когда видишь вблизи Крышу мира — а мне довелось смотреть на нее долгие годы, — перестаешь придавать значение житейским мелочам… Мои глаза вбирали в себя горечь и боль мира, вот почему они навсегда остаются молодыми.

— Ты обладаешь большой мудростью… Я тебе завидую.

— Я обрел мир с самим собой. Я попытаюсь пройти отсюда до Чистой Земли Будды…

— Как можно туда добраться? — спросил Пыльная Мгла. Его душа омертвела после внезапного исчезновения Умары, и он просто не знал, куда теперь идти и что делать.

— Ты должен найти самого себя.

— Нужно ли отправляться в страну Бод, чтобы сделать это? — простодушно поинтересовался молодой китаец.

— Прежде чем идти куда бы то ни было, необходимо от всего отрешиться. Путь Спасения начинается с отречения от себя и забвения своих привычек. Ничего не желать, ни к чему не стремиться. Тогда боль утихает. То, что ты прижимаешь к сердцу, словно величайшее сокровище на земле, показывает: ты еще не вступил на Путь Спасения, — пробормотал старый монах.

— Хочешь, я покажу тебе то, что лежит внутри? — предложил Пыльная Мгла и извлек из сумы сандаловую шкатулку.

— Эти два камня сияют, словно полные луны, хотя я не знаю, что они собой представляют, но вот это — драгоценная мандала! — воскликнул старый монах, руки которого задрожали от волнения, стоило ему коснуться шелка; он бережно разгладил ткань кончиками пальцев, а потом глубоко вздохнул: — Юноша, в твоих руках оказалась священная реликвия Тибета, принадлежащая монастырю Самье, древнейшему и наиболее почитаемому во всей стране Бод. Это священная мандала Ваджраяны!

— Я об этом ничего не знаю!

— Откуда она у тебя? — Старый лама вдруг заговорил серьезно и строго.

— Я дал слово не раскрывать эту тайну! — отрезал Пыльная Мгла, теперь он хотел побыстрее избавиться от слишком сообразительного и осведомленного монаха.

— Дам тебе совет: отнеси эту священную реликвию в монастырь Самье, где она и должна находиться!

— Пойти до самой страны Бод? Но я понятия не имею, где она и сколько времени нужно, чтобы добраться туда!

— Просто следуй по Шелковому пути с севера на юг, а когда дойдешь до оазиса Хотан, спроси, где дорога, что ведет на Крышу мира.

Объяснения старого ламы походили скорее на распоряжения, чем на совет.

— И зачем мне нужно это делать? Вещь попала ко мне случайно, но я ведь могу продать ее и быть очень-очень богатым.

— Все просто: ты станешь святым человеком, и настоятель Самье, достопочтенный учитель Рамае сГампо, распорядится, чтобы монахи благословляли тебя! А сам Блаженный, безусловно, дарует тебе статус бодхисатвы… Но главное — ты обретешь мир с самим собой, избавишься от горестей, твоей души не коснется больше страдание!

— У меня нет цели становиться святым архонтом! Я вообще не придерживаюсь буддистской веры и не собираюсь обращаться в нее! — воскликнул Пыльная Мгла.

— Но у тебя хотя бы есть желание, которое ты хотел бы осуществить? Такое, что живет в самой глубине твоего сердца? — спросил тибетский монах.

— Я разыскиваю одну девушку, я влюблен в нее. Она покинула Дуньхуан…

— Она последовала за твоим соперником?

— Не знаю! Почему ты так говоришь? — Слова старика задели китайца за живое.

— Женщины часто теряют голову… Но обычно через некоторое время к ним возвращается способность судить здраво. Кто знает! Если ты отнесешь священную мандалу в монастырь Самье, возможно, Блаженный услышит твои мольбы…

— Правда? Ты не шутишь? — Голос юноши зазвенел, в глазах засверкала надежда.

Вернуть Умару! Разве не это было его самым страстным желанием?

— Настоятель Рамае сГампо, которому ты должен передать мандалу, будет к тебе милостив… А потом, знаешь, все, кто побывал в Самье, попадают под магическое воздействие этого святого места, оно заставляет снова и снова возвращаться туда.

Слова тибетского монаха казались молодому китайцу загадочными, но что-то в интонации и убежденности ламы глубоко затронуло его чувства.

В конце концов старик благословил юношу и ушел, причем так неожиданно и быстро, что Пыльная Мгла даже не успел поблагодарить его за советы и попрощаться. Как будто старый монах просто взял да и растворился в воздухе без следа…

Именно после этой встречи Пыльная Мгла отправился в страну Бод, а потом встретил Умару, что представлялось ему осуществлением пророчества старого ламы, хотя и не смог покорить сердце дочери Аддая Аггея, отданное другому…

И вот теперь дорога, начавшаяся с разговора с ламой на развалинах Дуньхуана, снова привела молодого китайца в горы и толкнула в лапы горного медведя!

На этот раз он шел с верой в святость избранного пути, намерения его были чисты, он впервые за многие месяцы чувствовал себя счастливым. Его не интересовали окрестные пейзажи: ни заснеженные горные пики, ни сверкавшие бирюзовой синевой озера, ни живописные луга, такие зеленые, что казались светящимися. Он не обращал внимания на обвалы, стиравшие целые долины и выравнивавшие склоны гор. Воодушевленный жаждой справедливости, он спешил к цели своего путешествия — к монастырю Самье, чтобы рассказать учителю Рамае сГампо о недостойном поведении Безупречной Пустоты.

Но, увы, злобное животное с острыми клыками и смертоносными когтями напало на счастливого путника, намеренного восстановить справедливость и укрепить гармонию мира, так что теперь всем мечтам и планам грозил трагический финал! Разве мог старый лама из Дуньхуана предвидеть подобную развязку?

Задыхаясь от тяжести и непереносимой вони, исходившей от шерсти и из пасти медведя, Пыльная Мгла вдруг задал себе вопрос: неужели вся его прежняя жизнь, все удивительные встречи и события не имели значения? Неужели преображение из бродяжки в человека, имеющего цель и смысл жизни, было напрасной причудой судьбы?

И с этой мыслью он провалился в забытье…

Когда Пыльная Мгла очнулся, над ним склонились две незнакомые гладко выбритые головы. Китаец решил, что вступил в мир мертвых и перед ним — духи-привратники…

Потом он ощутил нечто теплое и влажное на щеке, и это был не язык медведя… Тогда он подумал, что ощущения в мире мертвых неожиданные и совсем не противные. А потом заметил, что грифы по-прежнему кружат в небе, совсем низко, и только в этот момент юноша осознал, что еще не умер…

И тут к нему подскочил здоровенный зверь… После молниеносного приступа страха Пыльная Мгла внезапно узнал Лапику. Да, это была та самая собака, которая сопровождала Пять Защит! Во второй раз Лапика бросалась на него в стране Бод, но теперь она спасла его от горного медведя! Да, мощная собака, от природы обладавшая силой и боевым духом, одним ударом разорвала горло медведя, собиравшегося запустить клыки в лицо Пыльной Мглы.

Юноша с трудом приподнялся и сел, восторженно глядя на спасительницу.

— Понятия не имел, что ты окажешься здесь, Лапика! Как же я смогу тебя отблагодарить? — бормотал он в полузабытьи.

Окончательно придя в себя, он посмотрел на двух мужчин, спокойно стоявших рядом и наблюдавших за ним. Их головы действительно были гладко выбриты, так что перед ним стояли, скорее всего, буддистские монахи — кто же еще?

— Я даже не успел отдать ей приказ атаковать медведя, Лапика все сделала сама… Меня зовут Кинжал Закона, я — монах Малой Колесницы из Пешавара, а это мой товарищ — Святой Путь Из Восьми Ступеней, он из того же монастыря.

— Но эта собака принадлежала махаянисту по имени Пять Защит! Я узнаю Лапику из тысячи! Да и она меня отлично помнит.

Китаец не переставая гладил собаку, почесывал ее за ухом, а она уселась рядом с ним и, широко раскрыв пасть, вывалила наружу огромный язык.

— Ты прав. Эта собака сидела перед тюрьмой в Чанъане, куда увели ее хозяина. Казалось, она намерена ждать его там до скончания дней. Мы долго звали ее, и она в конце концов пошла с нами, — объяснил Кинжал Закона.

— Пять Защит в тюрьме в Чанъане?! — воскликнул пораженный китаец.

— Но кто ты? И откуда знаешь Пять Защит? — Кинжал Закона был удивлен не меньше.

— Меня зовут Пыльная Мгла. С тем махаянистом я познакомился из-за Умары, дочери несторианского епископа Аддая Аггея.

— Поистине правду говорят: как тесен и мал наш мир! Вероятно, гора Меру должна быть не более чем крошечным холмом… а Цилиндрическая Башня Мира, которую упоминает Блаженный, не выше меры зерна,[64] — задумчиво произнес Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Только Блаженный и никто, кроме него, определяет размеры мира! Он может сделать его величиной с горчичное зерно, а может раздвинуть его границы до бесконечности, так что они будут ускользать от человеческого взора, — серьезно заявил Кинжал Закона, обращаясь к своему спутнику, замечание которого счел слишком легковесным.

— Извини меня, Кинжал Закона, мои слова превосходят мои собственные мысли! Не стоило мне рассуждать о том, чего я не понимаю, — сокрушенно покачал головой монахиз Турфана.

— Пыльная Мгла, а где находится та молодая женщина, по твоим словам, хорошо тебе известная? — спросил Кинжал Закона, и в голосе его прозвучало напряжение — он тщетно пытался скрыть волнение, вызванное воспоминаниями о Пяти Защитах и его рассказе про внезапное исчезновение Умары.

— Она в монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне, настоятель Безупречная Пустота держит в тайне ее пребывание там.

— Ты уверен? — Первый помощник Буддхабадры был поражен этим известием.

— Я видел ее там собственными глазами, обещал ей пойти в монастырь Самье к достопочтенному Рамае сГампо и обратиться с просьбой, чтобы он воспользовался своим колоссальным авторитетом и мудростью и оказал влияние на недостойного настоятеля из Лояна…

— Теперь я лучше понимаю, почему ты оказался здесь! Ты ищешь покровительства и справедливого суда у Рамае сГампо, вот оно что, — задумчиво произнес Кинжал Закона.

— Ты отважен — проделать в одиночестве путь от Центрального Китая до Тибета, — заметил Святой Путь из Восьми Ступеней.

— Мы и сами идем от Чанъаня, — пожал плечами Кинжал Закона.

— А что вас привело в эти уединенные горы? — поинтересовался Пыльная Мгла.

— Дело в том, что мы тоже идем в Самье, и причина у нас в определенном смысле схожая… Мы рассчитываем, что там соберут совет мудрецов и старейшин во главе с прославленным и уважаемым всеми слепым ламой, — искренне ответил Кинжал Закона.

— Я буду счастлив дальше идти вместе с вами. Одиночество начинает тяготить меня, — признался Пыльная Мгла.

Молодой китаец вновь вспомнил предсказание старого ламы из Дуньхуана: Самье — место, обладающее магической силой, оно влечет к себе, снова и снова заставляя возвращаться…

Через некоторое время путники заметили небольшое скопление хижин, это была горная деревенька, где наверняка найдется скромный постоялый двор, предоставляющий приют усталым странникам.

— Пора немного подкрепиться, — предложил первый помощник Буддхабадры юноше, пострадавшему от медведя и еще не вполне восстановившему силы.

— О да! Я устал, а кроме того, голоден, как волк!

— Неужели ты подхватил зверский аппетит в горах, при встрече с медведем? — пошутил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Суп из крапивы, приправленный специями, в сочетании с сухими ячменными лепешками показался изголодавшимся путникам настоящим лакомством. Их приветливо обслуживала дородная служанка, один взгляд на пышные прелести которой вызывал у собравшихся оживление. После трапезы молодой китаец уснул прямо за столом под гомон остальных клиентов.

Через две недели после встречи с двумя монахами, составившими ему весьма приятную компанию, Пыльная Мгла оказался перед вратами монастыря Самье и вновь увидел две знаменитые ступы. Лама сТод Джинго был немало изумлен, встретив у ворот неожиданную троицу. Гости требовали немедленной аудиенции у Рамае сГампо, ссылаясь на то, что обладают «уникальными и крайне важными сведениями», которые могут сообщить только настоятелю Самье.

Лама провел их в комнату, где почтенный слепой старец обычно предавался медитации, неподвижно сидя в позе лотоса, словно вырезанная из кедра статуя одного из святых архонтов — перед такими простираются ниц паломники, убежденные, что скульптуры являются живыми.

Кинжал Закона первым взял слово, чтобы объяснить настоятелю все обстоятельства. Он начал со смерти своего учителя, главы монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре. Затем он поведал о том, как они со Святым Путем Из Восьми Ступеней совершили путешествие в Центральный Китай в компании с Пятью Защитами и манихеем по имени Луч Света.

— Буддхабадра мертв, ваше преподобие! Его в приступе сумасшествия убил Безумное Облако! Когда я принесу эту новость в свою обитель, это приведет к серьезнейшим последствиям, — проговорил Кинжал Закона.

— Какой гнусный и мрачный тип этот адепт индийского тантризма! — горестно отозвался слепой настоятель. — Теперь начинают проясняться некоторые загадочные детали, смущавшие меня, которые я никак не мог истолковать, — задумчиво произнес Рамае сГампо.

— Союз трех настоятелей, которые собираются раз в десять лет на совет в Лхасе, больше не существует. Если бы я встретил этого негодяя, Безумное Облако, несмотря на данный мною обет ненасилия, я бы сделал все, чтобы он заплатил за свое злодеяние! — в отчаянии воскликнул Кинжал Закона — ему слишком долго приходилось носить в себе горе и тревогу, боль и гнев.

— У этого человека голова не в порядке, иначе он не дошел бы до такого ужаса! Может, он вернулся в Индию? А может, давно сорвался в горах с уступа и теперь его останки лежат на дне ущелья? — горячо отозвался лама сТод Джинго.

— Я понимаю твое возмущение, Кинжал Закона. Долгие дни ты скитался в страхе и тревоге, рисковал своей жизнью, и все это — чтобы найти лишь труп. Но не забывай: гнев и ненависть — плохие советчики, — тихо, но веско произнес слепой старец.

— Вы правы, когда говорите о риске для жизни! В Китае нас держали в тюрьме, нам грозила смертная казнь по обвинению в нарушении государственной монополии на изготовление шелка! К счастью, нас отпустили, — кивнул Кинжал Закона.

— Невероятно! — изумился сТод Джинго.

— А ты, Пыльная Мгла? Я хотел бы знать, что привело тебя вновь в монастырь Самье? — ласково поинтересовался Рамае сГампо.

— Я пришел к вам, чтобы ваша святость вмешался в ход дел и исправил жестокую несправедливость, допущенную Безупречной Пустотой, — пробормотал молодой китаец, смутившись от неожиданности вопроса.

— Безупречная Пустота приказал похитить девушку по имени Умара, разлучив ее с Пятью Защитами, с которым она жила так счастливо; ее доставили в монастырь в Лояне! — добавил Кинжал Закона.

— Учитель дхьяны убежден, что эта христианка прячет Глаза Будды! — заявил Пыльная Мгла.

— Но это просто чудовищно! Как Безупречная Пустота мог дойти до такого? — Слепой настоятель был явно потрясен.

— Все сказанное — чистая правда! Ему подбросил эту мысль некий монах по имени Центр Равновесия, настоятель махаянистского монастыря в оазисе Дуньхуан, а молодая христианка по наивности показывала тому монаху сандаловую шкатулку, которую хотела продать, чтобы помочь отцу с деньгами. Следует признать, что с ней обращаются не так уж плохо, — сказал Пыльная Мгла.

— Как духовный глава церкви Большой Колесницы, заслужившей всеобщее уважение добрыми делами и благочестием, он не должен прибегать к столь крайним и возмутительным мерам! Вот и еще один удар по нашему былому союзу! — с горечью произнес Рамае сГампо.

— Если бы даже Буддхабадра не был убит, совет в Лхасе все равно пошел бы вкривь и вкось, — нахмурился сТод Джинго.

— Да, это достойно сожаления! Чем больше я думаю о тайном соглашении, тем больше понимаю, что сама идея была гениальной: единство трех буддистских церквей позволяет избежать соперничества, ослабляющего нас всех! — воскликнул Кинжал Закона.

— Еще не все потеряно! Ведь сохранились священные залоги, которыми обменивались главы общин.

— Но Буддхабадра мертв!

— Пока существует запись мелодии и инструменты, всегда можно найти новых музыкантов… На смену убитому может прийти другой человек. Я совершенно уверен, что ты станешь прекрасным представителем Малой Колесницы в нашем совете, — спокойно сказал слепой лама.

— Неужели вы до такой степени доверяете мне? — У Кинжала Закона дрогнул голос, его смутило и испугало подобное предложение.

— Все зависит не только от меня…

— Вы имеете в виду Безупречную Пустоту?

— Я готов сам отправиться в Лоян, чтобы урегулировать все недоразумения и обсудить перспективы нашего союза, — ответил старец.

— Но если ваша святость решится на путешествие в Центральный Китай, я готов буду следовать за вами и служить вам! — Пыльная Мгла едва удержался, чтобы не вскочить с места; он даже вообразить не мог, что настоятель монастыря из страны Бод может предложить такое.

Несмотря на слепоту и преклонный возраст, этот человек обладал невероятным чувством долга. Он определенно превосходил по своим достоинствам всех, кого доводилось встречать молодому китайцу.

— Я должен сказать пару слов моему достопочтенному собрату из Большой Колесницы! Надеюсь, мое мнение еще кое-что значит! — решительно заявил Рамае сГампо.

— Никто в этом не усомнится, учитель сГампо, вы для всех являетесь безусловным моральным авторитетом! — отозвался Кинжал Закона.

Индиец испытал огромное облегчение, узнав о намерениях Рамае сГампо. Несомненно, перед ним находился самый мудрый и самый беспристрастный из трех участников совета в Лхасе, который и стал настоящим гарантом мира между церквями и всеобщей стабильности.

— Я всегда мечтал посетить летнюю столицу Центрального Китая. Еще и поэтому счастлив буду сопровождать вас в путешествии, учитель! — с воодушевлением заявил лама сТод Джинго.

— Я не слишком хорошо вижу дорогу, так что твоя помощь будет бесценна, — улыбнулся слепой наставник.

— Когда ваша святость собирается в путь? — с нетерпением спросил юный китаец.

— Чем раньше, тем лучше. Залоги союза я возьму с собой. Нести их я доверю ламе сТоду Джингу. А ты, Кинжал Закона, и твой товарищ сможете прямо сейчас увидеть эти сокровища.

Когда лама сТод Джинго вышел из комнаты, чтобы принести священные реликвии, настоятель Самье добавил:

— Этот лама дни напролет проводит в закрытом зале библиотеки, чтобы убедиться: с реликвиями, которые там хранятся, все в порядке.

Несколько минут спустя лама сТод Джинго вернулся, в руках у него были сандаловая шкатулка в виде сердечка и свиток с эзотерическим текстом — плодом творческих усилий Безупречной Пустоты, собравшего воедино вековой опыт совершения буддистских ритуалов.

Точно рассчитанными жестами сТод Джинго разложил на столе священные залоги мира, как делал это в прошлый раз в присутствии Пыльной Мглы и Пяти Защит. Он последовательно достал из шкатулки священную мандалу Ваджраяны и Глаза Будды.

— Я растроган до слез! Я вновь вижу Глаза Будды из реликвария Канишки! — Кинжал Закона буквально захлебывался от эмоций.

— Здесь лежит Священная Ресница Блаженного! Будьте осторожны, следите, чтобы она не упала на пол! — предупредил сТод Джинго, обращаясь к первому помощнику Буддхабадры, стремительно приблизившемуся к столу.

— Нет-нет, я только хотел взглянуть на сутру, составленную Безупречной Пустотой, из-за которой он направил в Самье своего ученика Пять Защит! — ответил Кинжал Закона, бережно разворачивая свиток, покрытый тысячами изысканно начертанных букв и рисунков, посвященных интерпретации понятий Ничто и Чистая Пустота.

Оба хинаяниста склонились над текстом, восхищаясь качеством исполнения роскошных миниатюр и колофонов.

— Какая поразительная работа художника! — восхищенно прошептал Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Кинжал Закона не мог отвести взгляда от рукописи. Он прочитал первые фразы, начертанные каким-то читателем, высказывающим почтение к труду автора.

— Очень странно. Здесь есть посвящение, которое я не могу разобрать, — заметил он пару минут спустя.

— Ах, это! Здесь надпись на тибетском языке, — сказал сТод Джинго, взглянув на рукопись.

Несмотря на то что лама тщательно охранял все реликвии, он так и не удосужился прочитать посвятительные надписи и комментарии, оставленные на полях рукописи…

— Надпись на тибетском? Это удивительно. Можешь мне прочитать ее? — Брови слепого старца высоко взлетели.

Лама сТод Джинго начал читать, сперва медленно, потом более уверенно, с недоумением обнаружив, что тибетский текст категорически отличается по содержанию от обычных комментариев:

«Это прошение монахини Манакунды, обращенное к Блаженному Будде. Она глубоко сожалеет, что позволила Безумному Облаку проникнуть в ее тело жезлом из плоти. Сознавая, что является ужасающей грешницей, она осмеливается надеяться на милосердие Блаженного, которое не имеет границ. Манакунда».

Это было признание юной монахини, втайне оставленное ею на странице рукописи, выбранной ею случайно и торопливо, в попытке искупить свою вину и заслужить прощение…

Когда сТод Джинго закончил читать эту надпись, начертанную полусухим пером неловкими буквами прямо на первой, вводной странице «Сутры последовательности чистой пустоты», в комнате, где обычно настоятель Самье предавался медитации, воцарилась мертвая тишина.

— Эта надпись сделана молодой монахиней, которая умерла при родах. Оказывается, она забеременела от Безумного Облака! — воскликнул сТод Джинго.

— Но это невероятно! Монахиня, которая допускает такое, совершая телесный грех, обрекает себя на холодный ад Авичи! — Святой Путь Из Восьми Ступеней был поражен скандальным фактом.

— Манакунда достаточно страдала здесь, в этом мире, чтобы попасть в ад после смерти! — резко оборвал его Рамае сГампо.

— Манакунда была невинной жертвой Безумного Облака, — заметил сТод Джинго. — Но когда я думаю, что этот тип является отцом Небесных Близнецов… По крайней мере, теперь мы знаем их происхождение!

Солнечные лучи проникли в комнату через единственное окно, настолько узкое, что ему было не по силам разогнать вечный полумрак.

— Пыльная Мгла, не хочешь теперь объяснить, что привело тебя в нашу обитель в первый раз? — неожиданно спросил Рамае сГампо.

Пыльная Мгла помялся, а потом собрался с духом и рассказал о своей встрече со старым ламой на руинах разгромленного оазиса Дуньхуан.

— Шакья Панчен! Это же наверняка был Шакья Панчен, «великий ученый»! Это один из лучших переводчиков, которого мы направили в Дуньхуан, чтобы перевести на тибетский язык максимально большее количество сутр, хранящихся в прославленных библиотеках оазиса, — оживился старец.

— Этот монах производил впечатление необыкновенного мудреца. Когда я показал ему содержимое сандаловой шкатулки-сердечка, он убедил меня пойти в страну Бод, к вам. Он уверял, что Святой Будда поможет мне найти девушку, след которой я потерял. И пророчества Шакья Панчена исполнились, потому что на пути в Самье я встретил Умару и Пять Защит…

— Шакья Панчен — святой человек, он просветленный духом… И это он послал тебя в наш монастырь с найденными «залогами веры»? Он видит дальше, чем остальные люди. Ему открыто небо и доступна нирвана, он направил тебя во имя мира между буддистами! — воскликнул слепой настоятель, всплеснув руками.

Рамае сГампо с ностальгией вспомнил те далекие времена, когда он послал Шакья Панчена с миссией в Дуньхуан. То был необычайно одаренный и знающий монах, владевший китайским и санскритом не хуже, чем родным тибетским языком. За прошедшие годы посланец направил в монастырь множество рукописей трактатов и сутр, принадлежавших традиции Большой и Малой Колесниц, серьезно пополнивших библиотеку Самье.

— Если бы не та встреча с просветленным ламой, я никогда не нашел бы Умару! — с юношеской пылкостью заявил Пыльная Мгла.

— Похоже, ты считаешь, ничто не происходит случайно, — усмехнулся старый настоятель.

Мальчик-послушник принес собравшимся чай, обильно приправленный маслом яка. Все пили в молчании, эмоции, переполнявшие присутствующих, мешали им выразить свои мысли словами.

— Учитель сГампо, вы уже готовы назвать дату вашего путешествия в Лоян? — осторожно спросил Кинжал Закона.

— Почему бы нам не отправиться всем вместе? Это гораздо практичнее, — предложил китаец.

— Мне необходимо урегулировать дела в Пешаваре. Я слишком надолго оставил общину в прозябании, начавшемся с уходом Буддхабадры, — ответил Кинжал Закона. — Святой Путь Из Восьми Ступеней и я должны вернуться поскорее, иначе обитель Единственной Дхармы рискует потонуть в отчаянии и беспорядках.

— Но тебе предстоит не только удручить их известием о смерти настоятеля! Ты мог бы принести братьям Священную Ресницу. Вместе с Глазами Будды она вновь станет предметом поклонения. По крайней мере, ты вернешься не с пустыми руками… В остальном я согласен с тобой: полагаю, мы должны встретиться в летней столице империи Тан в определенное время, — сказал Рамае сГампо.

— Не знаю, как благодарить вас за понимание и доверие… Вы по-настоящему добрый человек, достопочтенный учитель. Да, я хотел бы отнести Священную Ресницу моим братьям прямо сейчас; это избавит их от сомнений и опасений за будущее… — с улыбкой ответил первый помощник настоятеля из Пешавара.

— Неудача совета в Лхасе стала реальностью, но пусть нас ждет впереди Первый Совет в Чанъане! Главное, чтобы восстановилось согласие между тремя буддистскими церквями! — воскликнул лама сТод Джинго.

— Я с радостью заменю моего покойного настоятеля! — кивнул Кинжал Закона.

— Я не сомневался в твоем согласии! Встретимся в Лояне через шесть месяцев; ты успеешь добраться до Пешавара, а потом до Китая, — произнес Рамае сГампо.

Не теряя больше времени, Кинжал Закона и Святой Путь Из Восьми Ступеней отправились в монастырь Единственной Дхармы, чтобы оповестить братьев и о дурном, и о добром. А Пыльная Мгла, с тяжелым сердцем распрощавшись с монахами из Пешавара, долго смотрел им вслед, пока они, проходя между двумя прославленными ступами, не углубились в ущелье.

— Будешь ли ты в Чанъане, когда я доберусь туда с достопочтенным Рамае сГампо? — спросил у него сТод Джинго.

— Надеюсь, что да. — Лицо молодого китайца потемнело.

— У тебя задумчивый вид…

— Мне пора в путь. В Самье горы подавляют меня, я скверно себя чувствую на такой высоте: подташнивает, кружится и непрестанно болит голова…

— Будь внимателен. В стране Бод не стоит сходить с протоптанных троп, особенно после полудня. Ночь наступает здесь слишком быстро.

— Не беспокойся, сТод Джинго! С тех пор как я покинул Дуньхуан, только и делаю, что странствую по горам, так что неплохо их изучил.

Образ прекрасной Умары и ее разноцветные глаза преследовали его. Он смотрел туда, где скрылись пешаварские монахи, а видел ее лицо, ее улыбку… Он любил ее так же сильно, как в первый день. Однако ему удалось избавиться от ненависти и зависти к счастливому сопернику. И печаль, вызванная разлукой и страданиями любимой, больше не рождала в нем злости…

На фоне синего неба образ возлюбленной Умары стал мерцать и таять, оставляя лишь призрачный след в душе юноши. И когда он вступил на горную дорогу, этот образ то возникал, то таял, увлекая его вперед, делая одиночество невыносимым. Охваченный очередным приступом тоски, молодой китаец опускался на колени и кричал в отчаянии: «Ума-а-а-ара-а-а-а! Ума-а-а-ара-а-а-а…» — но только эхо отвечало ему, повторяя имя несторианки, словно новую мантру…

— Завтра в путь! — заявил стражник.

— Скажи Калед-хану — мне необходимо видеть его. Да добавь, что теперь я снова могу ходить.

— Я передам ему. А сейчас ешь суп.

— Обычно твои товарищи ставят его как можно дальше от меня, словно я смердящий пес, который вот-вот подохнет!

— У меня заложен нос, так что я не чувствую запахов.

— Банда негодяев!

— Ты, похоже, в ударе, — стражник громко шмыгнул носом.

Как ни странно, злосчастный епископ Аддай Аггей последние несколько дней чувствовал себя заметно окрепшим, хотя по-прежнему страдал от цинги: десны его воспалились и кровоточили, зубы шатались и начинали выпадать, а кожа покрылась множеством незаживающих гноящихся ран, источавших ужасный смрад. Пробуждение, как обычно, принесло узнику скорбь и страдание.

Провожая взглядом уходившего стражника, Аддай Аггей в бессильной ярости воздел к небу руки, и на поврежденных путами запястьях выступила кровь. Однако епископ был доволен и этим: впервые за долгое время у него появились силы протестовать и возмущаться! Умереть за веру — не проклятие, а милость, дарованная Богом, предоставившим шанс претерпеть настоящее испытание и обрести спасение. Но мечта увидеть еще раз дочь, обнять ее, убедиться, что судьба ее устроена хорошо, заставляла Аддая Аггея жить.

Несколько недель банда тюркютов переправляла несчастного — с туго стянутыми запястьями и щиколотками, что причиняло ему немалые страдания — с места на место, привязывая к лошади. Изможденное гниющее тело епископа вызывало страх у похитителей, так что они старались не смотреть на него и не прикасаться к больной плоти.

Отряд давно покинул Шелковый путь, свернув на юго-запад, в сторону покрытых зеленью безлюдных гор, по склонам которых скитались лишь табуны диких коней, так что пленнику не приходилось рассчитывать на помощь случайных путников. Целью тюркютов была ставка их предводителя — Калед-хана, гордо именовавшего себя императором степи. Ставка его представляла собой расположенное на берегу реки обширное поселение с домами-юртами из белоснежного войлока, некоторые были покрыты еще и шкурами. Над жилищами разносился характерный запах прогорклого масла — им тюркюты, как и многие другие степняки, приправляли практически все блюда.

Иерархия предводителей восточно-тюркских народностей довольно сложна, и, согласно ей, Калед-хан, вождь одного из племен, включавшего семьдесят семейных кланов, являлся одним из самых влиятельных владык. Соседи, даже таким сильные, как китайцы, хотанцы, персы и согдийцы, вынуждены были с ним считаться.

Через два дня после прибытия несторианский епископ впервые увидел того, от чьего каприза зависела теперь его судьба. У Калед-хана были густые свисающие усы, массивное тело прикрывала длинная накидка из козлиной шкуры. На голове красовалась лохматая шапка из снежного барса.

Хан выслушал похитителей епископа. Аддай Аггей ни слова не знал по-тюркски — никогда прежде его не интересовали ни степняки-кочевники, ни их дикая речь, ни их уклад жизни или верования. Но епископу объяснили суть разговора: продавать его на рынке рабов в Самарканде или ином городе невыгодно, ведь за тощего и старого пленника заплатят меньше, чем за шелковый платок.

На следующий день кочевники снялись с места. Они торопливо собирали скарб, так как прошел слух, что готовится нападение соседнего племени. В сборах участвовали все: мужчины, женщины и даже дети. Со скоростью, поразившей Аддая Аггея, они ликвидировали поселение, уложили тюки на повозки и стремительно двинулись прочь с опасного места, как определил епископ по солнцу, на север.

Пленника разместили на запряженной мулами повозке, однако вонь от его тела была столь велика, что от нее страдали и животные, и погонщики, тщетно пытавшиеся как-то избавиться от тягостного запаха, наводившего на мысли о смертельной заразе. В результате двухдневных мучений встал вопрос, стоит ли вообще тащить за собой полуживого и чересчур дешевого пленника. И все же Калед-хан распорядился не бросать добычу. Наконец, кочевники стали лагерем в предгорьях, под защитой высокой неприступной скалы, надежно прикрывавшей тылы. Воины сели на «небесных скакунов» и отправились в степь, оставив епископа в компании женщин, детей и стариков. Один дряхлый тюркют, добровольно взявший на себя неприятную миссию кормить пленника, сообщил, что Калед-хан повел своих степняков на Турфан, намереваясь захватить богатый запас шелка, которым располагает тамошняя Церковь Света. Аддай Аггей понял, что Море Покоя в опасности, но не мог ничего поделать.

Через шесть или семь месяцев после набега на Турфан — время это показалось епископу вечностью — «император степи» лично явился к темной и провонявшей пещере, где содержали пленника, ожидавшего смерти. Возможно, властелин просто хотел убедиться, что тот еще жив…

Судя по довольному лицу Калед-хана, охота оказалась удачной.

— Мне сказали, что ты несторианин, — небрежно бросил Калед-хан.

То, как тюркский вождь произнес слово «несторианин», едва не заставило переводчика улыбнуться, так странно оно прозвучало в интерпретации кочевника.

— Именно так. Я верю в Единого Бога и в то, что сын его не является богом по существу, как указал епископ Несторий.

— Расскажи мне про Единого Бога. Он тот, в которого верят люди пророка Мухаммеда?[65]

— Я мало знаю об этом арабском пророке. Судя по всему, он, как и я, поклоняется Единому и Всемогущему Богу, — ответил Аддай Аггей.

— Мой дед обратился в веру пророка и стал поклоняться Аллаху, а вслед за ним приняли веру и все члены племени. Великий Бог повелевает всеми…

— Единый Бог заботится обо всех людях, — решительно кивнул епископ, довольный неожиданным поворотом разговора.

— Расскажи мне о твоем пророке, о Христе.

— Епископ Несторий проводит четкое различие между Богом и Христом.

Не очень понимая, к чему клонит собеседник, епископ решил не вдаваться в подробности богословских споров о божественной и человеческой природе Христа, которые четырьмя столетиями ранее привели к изгнанию и отлучению от церкви константинопольского патриарха Нестория.

— Я слышал о споре вашего Нестория с другими церковниками, — заметил Калед-хан.

— Вы так хорошо знакомы с ситуацией… — пробормотал епископ города Дуньхуана, пораженный осведомленностью кочевника, — тот не производил впечатления человека религиозного или просвещенного…

— Увы, я знаю слишком мало. Тебе я могу прямо признаться в этом, но мне даже трудно бывает порой понять, где север, а где юг! — сокрушенно покачал головой мощный тюркют.

Подобная откровенность и простота в сочетании с интересом к несторианству вызвали у Аддая Аггея прилив сил, он подумал, что у него появляется хотя бы слабый шанс освободиться… Однако, к его глубокому сожалению, разговор не получил продолжения и Калед-хан не проявил ни малейшего желания даровать пленнику свободу. Визит его не повторился.

Аддай Аггей взял в руки миску с супом и поставил ее на колени. Вскоре мучительное чувство голода уступило место привычной боли, всегда следовавшей за приемом пищи. И все же еда давала силы… На следующий день он медленно выбрался из пещеры наружу.

— Я хочу видеть Калед-хана! — заявил он стражнику, который схватил его, словно охапку хвороста, перенес через лагерь и грубо бросил на некое подобие платформы, покрытой шкурами, служившими кочевникам для построения жилищ.

Его появление в центре поселения встретили насмешками, а стражник тем временем крепко связал пленника и заткнул ему рот кляпом. После чего епископа пренебрежительно перегрузили на повозку; вокруг раздавались крики детей, животных, гомон взрослых людей, скрип колес. А вскоре вся толпа двинулась в путь — судя по положению солнца, на север.

В течение следующих недель племя пересекло полосу травянистых пастбищ, что позволило «небесным скакунам» вдоволь наесться и нагулять крепкие мышцы, а затем орда вышла на менее гостеприимные пространства каменистой равнины, что свидетельствовало: пустыня неподалеку. Епископ догадался, что Калед-хан привел своих людей в окрестности жуткого Такламакана.

Вскоре вся орда остановилась, а ее предводитель, спрыгнув со своей повозки, стал всматриваться в высившиеся на горизонте серые песчаные дюны, в их весьма характерные силуэты.

Во время пребывания в Дуньхуане Аддай Аггей слышал от путешественников рассказы о том, в какую чудовищную западню могли угодить одинокие странники и целые караваны среди этих бесконечных пространств, где не было ничего, кроме камней и песка, носимого ветром. Древние китайские хроники эпохи Хань определяли эту пустыню как Лиу-ша, то есть «двигающийся песок». Останки людей и животных быстро превращались в голые выбеленные кости, наводившие ужас на караванщиков, а потом крошились, постепенно смешиваясь с серым песком. Летом пустыня так раскалялась, что смерть от жажды настигала путника за три часа. Сухие бури, кошмарные кара-буран, способны были поднять в воздух чудовищные массы песка и мелких камней и стремительно пронести их на значительные расстояния, сметая все, что попадалось по дороге. Зимой ледяные ветра превращали людей и животных в замороженные статуи, служившие пропитанием для волков, когда приближалась оттепель и мертвая плоть начинала оттаивать в лучах бледного солнца, редко выглядывавшего из-за черных облаков. Темное небо над пустыней Такламакан казалось смешанным с серым песком ее дюн, страшных гор праха земного, смертоносного и мрачного…

Несторианин отметил про себя, что орда, несомненно, сбилась с пути. Калед-хан явно нервничал; он вскочил на коня, чтобы получше осмотреть ужасный регион, в который по неосторожности завел своих людей. Ветер уже заметал их следы, так что трудно было понять, откуда пришло племя и как теперь вернуться в более гостеприимные края. Аддай Аггей лежал неподвижно, не рискуя привлекать к себе внимание в столь опасный и напряженный момент. Калед-хан и его приближенные топтались в растерянности.

К счастью, из-за дюн внезапно появился вооруженный отряд — судя по облачению, это были китайские солдаты.

Аддай Аггей вслушивался в отдаленный разговор между капитаном китайского отряда и вождем тюркютов, до него долетали лишь обрывки фраз, но жесты вполне красноречиво дополняли недостаток слов. Китайский офицер решительно отговаривал собеседника углубляться в песчаный район. А затем несторианину показалось, что Калед-хан, потерявший обычную напыщенность и самоуверенность, осторожно спрашивает совета относительно дальнейшего маршрута. И несторианин не ошибся: вскоре предводитель степняков отдал приказ своим людям поворачивать, а китайцы двинулись впереди орды, прокладывая ей путь.

Еще два дня перехода во главе с китайским отрядом — и кочевники взяли вправо, к огромным скалам, напоминавшим очертаниями руины фантастической крепости.

За эти два дня состояние епископа заметно ухудшилось, потому что он почти не получал пищи, а связанные руки и ноги сильно отекали. Он испытал невероятное облегчение, когда его наконец сняли с повозки.

Тюркюты разбили лагерь у подножия голого каменистого утеса, прорезанного многочисленными пещерами. В этом неприютном месте дневная и ночная температуры почти не отличались, в чем Аддай Аггей смог убедиться уже в течение первых суток. Все пещеры походили одна на другую. В них не проникало солнце. Епископ подумал, что сумрак стал для него за время пленения и болезни самой ненавистной вещью на свете.

Как обычно случается, добрые известия пришли в тот момент, когда Аддай Аггей их уже не ждал. Он понял, что его положение изменится, взглянув однажды утром в красное лицо человека, принесшего ему кусок пирога с абрикосами, на который изголодавшийся епископ накинулся с удивившей его самого жадностью. После бесконечного жидкого супчика это было настоящее пиршество.

— Это слишком хорошо для тебя! — бросил стражник, наблюдая за тем, как несторианин поедал пирог.

— Какой сегодня день? — спросил Аддай Аггей.

— Какое это имеет значение? Сегодня — великий день, потому что ты предстанешь перед великим ханом Каледом! — отрезал кочевник и вышел.

Аддай Аггей торопливо привел себя в порядок; ему дали чистую одежду и немного воды, чтобы он видом и запахом не оскорблял повелителя. Епископ испытывал от этого такое удовольствие, что не мог сдержать улыбку: пересохшие, воспаленные губы скривились, обнажив израненные десны. Стражник ухмыльнулся в ответ, его длинные, висячие усы пошевелились, глаза еще больше сузились, и лицо приобрело неожиданно свирепое выражение.

— У тебя есть новости о твоей единственной дочери? — напрямик спросил пленника Калед-хан.

— Откуда вы знаете, что Умара пропала? — опешил Аддай Аггей.

— Я знаю больше, чем ты можешь вообразить. О твоем злосчастье мне рассказал персидский предводитель Маджиб. Ее внезапное исчезновение посреди безводной пустыни причинило тебе немало хлопот.

— Я отдал бы десять лет моей жизни, чтобы вернуть ее хотя бы на мгновение!

— Что нужно тебе, чтобы вернуть ее?

— Свобода!

— В таком случае у меня есть для тебя предложение.

— Слушаю вас, — ответил епископ, который был ни жив, ни мертв.

— Один арабский посол сейчас сопровождает молодую китаянку из Пальмиры в Чанъань. Мои наблюдатели сообщили, что недавно вся группа прибыла в Дуньхуан. Если бы ты смог провести меня туда, стал бы свободным человеком и смог бы отправиться на поиски дочери… Знаешь, я неравнодушен к женщинам, — Калед-хан многозначительно подмигнул.

— А та группа велика?

— У них восемь верблюдов, несколько воинов и одна женщина под охраной.

— Если это заложница высокого ранга, разве ее захват не вызовет военного конфликта?

— Она простолюдинка, ценность ее невелика. Просто китаянка, только очень красивая. Зовут ее Нефритовая Луна.

— Но почему вы доверяете мне?

— У тебя, епископ, нет ничего, кроме честного слова…

Аддай Аггей боялся поверить в нежданную удачу, хотя душу смущала мысль, что он покупает свою свободу ценой заключения неизвестной девушки. Если бы только он мог покинуть кочевников, не заключая никаких сделок!

— Я готов выйти хоть сейчас. Я могу указать дорогу до оазиса. Однако если тот караван уже покинул Дуньхуан, мне вряд ли удастся проследить их на следующем отрезке пути.

— Мы возьмем лучших скакунов! Небесные кони летят, словно птицы!

— Я не слишком уверенно держусь в седле, — признался Аддай Аггей.

— Среди небесных скакунов найдутся кроткие и надежные, с таким даже у тебя проблем не будет, — заверил Калед-хан.

И вождь степняков не обманул: конь по имени Молниеносный с лоснящейся темно-гнедой шкурой, отливавшей огненными рыжими всполохами на солнце, без возражений позволил несторианину взобраться в седло, пока один из кочевников держал его под уздцы. С места двинулся спокойно и ровно. В лицо епископу задул легкий бриз — ветер свободы! Копыта коней выстукивали ровную дробь по каменистой дороге, и Аддай Аггей испытал истинный восторг от этого плавного движения, от ритма скачки, от простора вокруг.

К вечеру первого дня решили остановиться на ночлег на берегу пересохшего ручья, где после дождей оставалось еще немного травы для лошадей. Аддай Аггей, все еще полный воодушевления, неуклюже, но самостоятельно спустился с коня — и в этот самый момент заметил двух всадников, которые поспешили укрыться за скалой. За ними кто-то следил!

Если бы он полностью доверял Калед-хану, то, конечно, поделился бы своим наблюдением. Но в данном случае епископ предпочел промолчать. Ветер усилился, предвещая песчаную бурю, небо потемнело; шум нарастал так стремительно, что вскоре у несторианина стало закладывать уши от свиста кара-бурана и непрестанного шелеста песка, однако глаза его оставались открытыми: он следил за тем, как нарастала буря. Молниеносный беспокойно прядал ушами, переступая с ноги на ногу. Со скал посыпались камни: сперва совсем мелкие, потом более крупные. Удары их были довольно болезненными. Оставаться на прежнем месте означало дожидаться смерти. Двое незнакомцев, следивших за отрядом Калед-хана, не могли дольше скрываться за той дальней скалой, так как и их укрытие осыпали камни. Однако Аддай Аггей, напряженно всматривавшийся в усугублявшуюся мглу, образованную песком и сумерками, тщетно ждал, когда они покинут убежище.

Ситуация тем временем становилась все опаснее. В какой-то момент епископу показалось, что он заметил у дальней скалы какие-то тени, хотя это могло быть иллюзией. И все же несторианин решился. Нащупав поводья, он потянул скакуна за собой и вслепую двинулся сквозь слои несущегося по ветру песка. Конь и человек задыхались, хрипели, но мало-помалу шли к цели. Потом Аддай Аггей почувствовал, что Молниеносный уперся носом ему в плечо в поисках защиты и поддержки. Еще несколько шагов в неизвестность… И вдруг прямо перед ними в серой мгле возникли силуэты другой лошади и человека.

Аддай Аггей всмотрелся и вскрикнул от неожиданности:

— Улик… это ты? Вот это да!

Перед ним и вправду стоял переводчик персов, некогда посещавший оазис Дуньхуан с тем злополучным отрядом Маджиба.

— Буря застала меня врасплох… Не было времени найти надежное убежище…

— Со мной случилось то же самое: мы похожи сейчас на призраков! А я-то думал, ты все еще с Маджибом.

— Я недавно решил покинуть его. Давно собирался. Маджиб стал невыносимым. Мы хотели вернуться в Персию, но потом он отказался. Мне надоело гоняться за миражами!

— А куда ты направляешься, Улик?

— Я и сам толком не знаю… А ты?

— Мне приказали перехватить на пути одну молодую китаянку, которую зовут Нефритовая Луна. Ее везут из дальней западной страны в Чанъань. Калед-хан, вождь тюркского племени, обещал мне за это вернуть свободу. Я провел многие месяцы в пещерах, без солнечного света и на скудной пище. Единственное, что удерживало меня в этой жизни, — надежда вновь увидеть Умару, мою дорогую дочь!

— Несколько недель назад я встретил на пути караван: восемь верблюдов, поклажа — вроде бы они везли перец и благовония. С ними была молодая женщина. Один из стражников сказал мне, что это ханьская принцесса из благородной семьи.

— Да-да, все сходится! Наверное, это и есть Нефритовая Луна! Но только она не принцесса, а обычная простолюдинка! По крайней мере, так утверждает Калед-хан…

— Начальник каравана — важное лицо, посол большой западной державы. Он обращается с этой женщиной, как с настоящей принцессой. Говорят, она состоит в родстве с самим императором Гао-цзуном и ее ждут в Китае, — задумчиво произнес перс.

— Этот арабский посол ошибается. Его ввели в заблуждение. Калед-хан явно не шутил…

— Не так важно, что здесь ложь, а что правда, — заключил Улик. — Я и сам мечтал добраться до Центрального Китая и обосноваться там…

Молодой перс вспомнил в этот момент про Пять Защит, но не стал называть его имя из чистой предосторожности.

— Не знал, что китайская администрация легко выдает разрешение о поселении иноземцев на внутренней территории империи, — заметил епископ.

— На самом деле подобное разрешение доступно только лицам, имеющим китайское происхождение. Мне необходимо доказать властям, что среди моих предков были представители народности хань! Мне должен помочь один друг, проживающий в Лояне; этот парень очень находчив, он наверняка что-нибудь придумает. А потом… мне нечего терять… Если хочешь, дерзнем вместе пойти в Чанъань…

— Почему бы и нет? Вдвоем нам легче будет пережить испытания на пути. Я благодарю Господа, ниспославшего эту песчаную бурю! — с энтузиазмом откликнулся несторианин.

— Там, откуда ты сейчас пришел, стоянка тюркютов?

— Да, но теперь Калед-хан и его степняки нам не опасны. Их всех засыпало.

— В таком случае, ты свободен! Нам нужно поскорее добраться до постоялого двора, передохнуть и привести себя в порядок, — предложил Улик.

— Суди сам, Улик: Небо на нашей стороне, — пробормотал епископ.

На границе пустыни Такламакан после долгой песчаной бури внезапно, словно по мановению волшебства, ветер расчистил небо, разогнав тучи, посреди серой мглы вдруг загорелись зеленые и оранжевые всполохи, алые, пламенеющие лучи солнца пробились сквозь туман, указывая путь…

Три дня спустя два странника вошли в Минфень, жизнерадостный город, окруженный виноградниками, благодаря которым оазис прославился замечательными винами.

— Нам следует экономить, но кое-какие деньги мне удалось припасти. Маджиб платил неплохо, — сказал Улик, у которого в поясе было зашито более сотни серебряных монет.

Вскоре они отыскали небольшую гостиницу, на вид чистую, хоть и скромную. Владелец, маленький человечек со сморщенным, словно урюк, лицом, с порога заявил им:

— Не могу ничего вам предложить, если не заплатите вперед!

Молодой перс отдал ему пару мелких монет, и хозяин явно повеселел. По его команде засуетились слуги, перед путниками на длинном столе появился горшок с горячим супом. А когда гости наелись, хозяин присоединился к ним и с заговорщическим видом завел неожиданный разговор:

— Если у вас маловато денег, но хотите заработать и при этом направляетесь в Центральный Китай, есть интересное предложение…

— Говори! — ответил Улик.

Человечек повел их в соседнее здание, отпер двойные двери и пригласил внутрь.

— Здесь хватит товара, чтобы на три месяца удовлетворить спрос Чанъаня на япиан,[66] — сообщил он. — Клиентов становится все больше. Увлечение япианом превратилось в настоящую лихорадку. Мне нужны люди, которые возьмутся доставить товар в Китай.

— И откуда этот продукт? — поинтересовался Аддай Аггей, уже несколько лет ничего не слышавший об этом маковом дурмане, поступавшем в Китай с тюркскими караванами. Оказывается, спрос возрастал, и мак стали высевать в провинциях Ганьсу и Юннань.

— Мне доставляет товар один арабский купец; в Чанъане у меня есть продавец, очень честный и усердный. Но вот с доставкой возникли проблемы. Если вы возьметесь за это дело, я заплачу вам по десять таэлей серебра каждому.

— Твой продавец — надежный человек? — переспросил епископ.

— Толстая Рожа — настоящий профессионал! Мы сотрудничаем с ним уже пятнадцать лет. Он платит мне рубинами в ноготь величиной, никогда и по мелочи меня не обманывал…

— А торговля япианом разрешена китайскими властями? — продолжал Аддай Аггей, желавший разузнать все поподробнее.

— Япиан не является государственной монополией. Однако мы предпочитаем избегать налогов и прочих платежей, — понизил голос хозяин гостиницы.

— Твое предприятие основано на потаенной деятельности… Это мне знакомо, — кивнул епископ, который и вправду знал, о чем говорит.

— Налоги слишком велики. Поэтому все торговцы в Китае хоть в какой-то мере уклоняются от их уплаты. Иначе просто не выжить. Виновато само государство!

— Этот человек, Толстая Рожа, изрядно рискует. Если его поймают…

— У нас неплохо все налажено, — туманно ответил хозяин гостиницы. — Соглашайтесь на мое предложение! Готов повысить плату до дюжины таэлей каждому, если вы доставите товар в Чанъань Толстой Роже!

— Я согласен! При условии, что ты заплатишь нам по двадцать таэлей, причем половину вперед. Иначе нам нечем будет платить за ночлег на пути в Китай, — заявил Улик.

Аддай Аггей не вмешивался в эту дискуссию, предоставив товарищу торговаться самостоятельно. Ему было все равно — переправить в Китай япиан или что-то иное. Главное, что он свободен и может добраться до Чанъаня, а там наверняка узнает что-нибудь про Умару… А тем временем Улик и хозяин гостиницы сошлись на восемнадцати таэлях.

— Как прибудете в Чанъань, идите в конфуцианский храм и садитесь перед бронзовой статуей Конфуция, там ждите человека, который подаст вам особый знак… Механизм прост, как водяные часы! — потирая руки, сообщил торговец.

— Согласен, — кивнул Аддай Аггей.

— Я дам вам повозку и двух мулов, этого хватит, чтобы перевезти двенадцать ящиков для Толстой Рожи. Чтобы пройти таможню, вы должны отдать стражникам у ворот горсть пилюль япиана, они вас благополучно пропустят…

Но ни хозяин гостиницы, ни Улик, ни епископ не обратили внимание, что за ними наблюдали три китайца. Их одежда не имела никаких официальных знаков отличия, так могли выглядеть обычные странствующие торговцы. Но как же еще должны были одеваться тайные агенты префекта Ли, которым поручено незаметно наблюдать за всем, что творилось на подступах к империи Тан?!

Отыскать собаку, даже такую заметную, как Лапика, в невероятной толпе, заполнявшей улицы и переулки торгового центра, блокирующей проходы, — задача совершенно немыслимая!

— Уверен, что один из этих честных и добропорядочных торговцев просто украл ее! — жалобно простонал Святой Путь Из Восьми Ступеней, которого рыночная карусель Кашгара, характерная для зимнего времени, привела в состояние полного замешательства.

— Ты все видишь в черном свете! Нам нужно пройти внутрь. Я уверен, что она почует наш запах. А если ее поймали и заперли в клетке, она, почуяв нас, начнет лаять, — предложил Кинжал Закона, не привыкший опускать руки ни при каких обстоятельствах.

— Что должно заставить меня видеть мир в радужном свете… Столько скитаний и бед, связанных с исчезновением реликвии, смерть Буддхабадры, община Единственной Дхармы пребывает в смятении… — печально произнес турфанец.

— Подумай немного! Разве все так плохо? — заявил первый помощник настоятеля, и в этот самый момент буквально ему на грудь прыгнула неизвестно откуда взявшаяся взъерошенная и счастливая Лапика.

— Да, я слишком мрачно на все гляжу, — признал турфанец.

— С этого момента нам нужно быть осмотрительнее при входе в большой оазис. Хорошо, что эта собака не только отважная, но еще и такая привязчивая.

В местечке, называемом Каменная Башня, они вступили в район отрогов Памира. Каменистая тропа извивалась вдоль озера, сверкавшего изумрудной зеленью, а вода в нем была настолько холодной, что даже руку окунуть в нее было невозможно, не испытав мгновенной острой боли. Кинжал Закона неохотно говорил о предательстве Радости Учения, донос которого китайским властям обрек двух собратьев на арест, отправку в Чанъань и возможную гибель, однако ему не всегда удавалось избегать этой темы.

— Пусть этот недостойный монах дорого заплатит за свой бесчестный поступок! — воскликнул в очередной раз Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Посмотрим, вернулся ли он после своего предательства в Пешавар, — сдержанно отозвался первый помощник настоятеля.

Несколько недель спустя они увидели перед собой монастырь Единственной Дхармы.

С первых шагов стало ясно, что там многое изменилось за время их отсутствия. Многолюдная обитель, казалось, опустела, на стенах и башнях не было видно голов молодых послушников, с любопытством и надеждой высматривающих путников, шествующих из Страны Снегов или даже из Китая. Проходя через главные ворота — во время Великого паломничества здесь шествовал священный белый слон, — два монаха с удивлением обнаружили, что собратья их едва приветствуют, а многие и вовсе отворачиваются. Путники подошли к группе послушников, беседовавших посреди центрального двора.

— Что здесь происходит? — спросил Кинжал Закона. — Я полагал, братья с радостью будут приветствовать наше возвращение!

— Радость Учения стал теперь досточтимым настоятелем монастыря Единственной Дхармы. Так что, я думаю, тебе теперь здесь не место, — ответил один юноша, не поднимая глаз.

— Но это невозможно! Пока у общины нет точных известий о судьбе Буддхабадры, никто не может выбирать нового настоятеля! — воскликнул пораженный Святой Путь Из Восьми Ступеней.

В этот момент Кинжал Закона заметил нескольких старших по возрасту собратьев, которые переговаривались между собой у входа в молитвенный зал. Все они косились на первого помощника довольно мрачно: вероятно, Радость Учения преуспел в клевете и разжигании вражды в обители.

— Вы не желаете узнать, что мне пришлось пережить во имя общих интересов сангхи? — громко обратился к ним Кинжал Закона, уязвленный таким приемом.

— Мы тебя не ждали! Достопочтенный настоятель объяснил нам, что ты ушел в Китай и не желаешь возвращаться в Пешавар, а еще раньше так поступил Буддхабадра. Очевидно, там тебя манили выгоды и ждать было бессмысленно! — ответил один из монахов, стараясь не смотреть в глаза первому помощнику прежнего настоятеля.

— Где сейчас Радость Учения? Мне необходимо с ним поговорить, — с трудом сдерживая гнев, но подчеркнуто ровным голосом произнес Кинжал Закона.

— Готов поспорить, что он уже занял келью Буддхабадры! — выкрикнул Святой Путь Из Восьми Ступеней, не способный держать чувства под контролем, как его товарищ.

— Радость Учения унаследовал все обязанности и права Буддхабадры. Естественно, что он располагается в его покоях! — с вызовом ответил один из монахов.

— А если бы Буддхабадра вернулся вместе с нами? Вы не подумали о последствиях такого нарушения элементарных правил общины? Ведь только смерть прежнего настоятеля позволяет осуществлять выборы нового. Иначе благодать не перейдет на неправильно избранного руководителя сангхи, — жестко и твердо произнес Кинжал Закона.

Слова его прозвучали так весомо, что собравшиеся монахи, несмотря на почтенный возраст, теперь напоминали группу провинившихся детишек. Не теряя времени, первый помощник прежнего настоятеля направился к двери хорошо знакомых ему покоев Буддхабадры.

— Ах, это ты! Какой сюрприз, дорогой мой Кинжал Закона, — голос узурпатора задрожал, а лицо отразило страх и удивление.

— Ты не рассчитывал, что я вернусь… Ты сделал все, чтобы меня засадили в тюрьму с обыкновенными преступниками, чтобы я сгнил где-нибудь в темницах Китая! Я презираю твои недостойные деяния! Только злодей может клеветать на невиновных и отправлять их в застенки! — резко и громко бросил обвинения в лицо противнику Кинжал Закона.

— Я действовал в интересах общины Единственной Дхармы! — принял вызов предатель.

— Тебе предстоит перерождение в какое-нибудь жалкое насекомое, которому суждено будет стать пищей для птицы! — прогремел Кинжал Закона.

— Нам не о чем больше говорить! — выкрикнул Радость Учения, хватаясь за бронзовый колокольчик с рукояткой, изображавшей фигуру милостивого бодхисатвы Авалокитешвары.

По его зову в келье появились два крепких послушника.

— Эти два хинаяниста изучали индийские боевые искусства, они проводят тебя в твою келью, — угрожающим тоном заявил Радость Учения, делая знак, чтобы соперника убрали из его покоев.

— Я достаточно взрослый, чтобы самостоятельно найти дорогу, — ответил тот и громко хлопнул дверью на прощание.

— Я тщетно говорил с собратьями. Община Единственной Дхармы вверила свою судьбу Радости Учения! Здесь нас считают теперь чужаками и обманщиками, — с горестным вздохом сообщил ему Святой Путь Из Восьми Ступеней, дожидавшийся товарища в коридоре.

Кинжал Закона жестом попросил его сдержать эмоции и замолчать. Он увидел, что к ним приближаются монахи и лица их отражали явную враждебность.

— Увы, ты прав. Этот недостойный монах обладает поразительными способностями убеждать, — тихо произнес первый помощник бывшего настоятеля, закрывая за собой дверь кельи, которую, как ни странно, еще не занял какой-нибудь другой человек. — Я странно чувствую себя здесь, словно вся прошлая жизнь закончилась раз и навсегда, — добавил он после минутного колебания.

— Наше присутствие должно сильно стеснять узурпатора…

— Он не ожидал, что мы сможем вернуться, иначе подготовил бы какую-нибудь уловку.

— Мы в опасности, Кинжал Закона?

— Вполне вероятно. Чем скорее мы уйдем в Чанъань на встречу с Рамае сГампо, тем лучше…

— Нас здесь теперь ничто не держит. Мы могли бы отправиться в путь уже завтра.

— А где Лапика? — спросил внезапно обеспокоенный Кинжал Закона.

— На псарне, там о ней позаботятся. Главный псарь монастыря Единственной Дхармы — добрый человек. Ты выглядишь встревоженным…

— Я просто настороже. Этой ночью я закрою дверь своей кельи на двойной засов и приглашаю тебя присоединиться ко мне.

Они заснули лишь на рассвете, потратив ночь на обсуждение коварства и подлости Радости Учения, а также неблагодарности и несправедливости братьев, легко поддавшихся на уговоры узурпатора, стоило обители остаться на некоторое время без крепкой руки Буддхабадры. Кинжалу Закона приснилось, что Радость Учения предстал перед Блаженным, который мягким голосом, спокойно, но твердо перечисляет его прегрешения и провозглашает соответствующее воздаяние.

Открыв глаза, он не сразу понял, что кто-то пытается его разбудить. Это был Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— К тебе пришел мастер-ювелир, он много раз приходил в монастырь в твое отсутствие.

— Я очень устал и никого не хочу видеть. Скажи этому человеку, что я собираюсь в дорогу, — хмуро пробормотал Кинжал Закона.

— Он настаивает на встрече.

— Хорошо, пусть войдет.

Судя по тому, что тот явился в такое раннее время, обстоятельства и вправду были серьезными, подумал Кинжал Закона, постепенно пробуждаясь.

Когда мастер ушел, Святой Путь Из Восьми Ступеней с любопытством поспешил в келью первого помощника настоятеля. Он был явно заинтригован происходящим.

— Как дела, почтенный брат? Ты выглядишь так, словно находишься не в своей тарелке… — проговорил он торопливо. — Радость Учения посеял сомнения в душах наших братьев; оказывается, он настраивает их и против двух других буддистских церквей. Он уже отказал в гостеприимстве китайским паломникам-махаянистам, которые проходили через наши края с целью посетить все важнейшие святые места, связанные с Блаженным.

— Я не очень удивлен этими новшествами; но это грозит упадком и монастырю, и нашему учению.

— А чего хотел от тебя этот ювелир? — задал наконец турфанец самый насущный вопрос.

— Он дал мне неплохой урок…

Святой Путь из Восьми Ступеней подождал, но продолжения не последовало. Тогда он решил сменить тему, раз уж более опытный товарищ не желает обсуждать визит мастера-ювелира:

— Когда отправляемся в путь?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил Кинжал Закона, поднимая полотняную дорожную суму.

— В таком случае я пошел на псарню за Лапикой.

— Пойдем вместе. Так мы потеряем меньше времени. Царящая тут тишина не сулит ничего доброго…

И он оказался прав. Не успели они сделать несколько шагов от двери, как едва не столкнулись в длинном коридоре, куда выходили кельи самых уважаемых монахов, с Радостью Учения в сопровождении двух крепких охранников. Узурпатор был в ярости, он энергично размахивал руками, давая спутникам какие-то указания.

— Лучше немедленно вернуться в мою комнату! По крайней мере, она послужит нам убежищем, — прошептал Кинжал Закона, увлекая за собой турфанца, а потом быстро закрыл задвижку.

— Открой дверь, Кинжал Закона! — выкрикнул самозваный настоятель, энергично ударяя кулаком. — Нам нужно поговорить!

— Ох, если он сюда ворвется, нам не выйти живыми! — насмерть перепугался Святой Путь Из Восьми Ступеней. — А может, попробовать сбежать через окно?

— Мне пришла в голову та же мысль…

Окно кельи, расположенной на первом этаже здания, как и других монашеских комнат, выходило в небольшой дворик, который можно было покинуть по узкому проходу.

— Быстро! На псарню! — скомандовал Кинжал Закона.

— Не потеряем ли мы на этом драгоценное время?

— Надо выпустить Лапику — посмотрим, что сможет предпринять против нее этот мерзавец!

Возле слоновника они увидели настоящее столпотворение и суматоху.

— Твоя собака покусала руки двум послушникам! — воскликнул главный псарь, завидев Кинжала Закона.

— Где Лапика? — спросил тот в ответ.

— Вон там, в глубине прохода. Она совсем дикая.

— Пойду заберу ее.

— Невозможно! Хранитель ключей отошел. Ты не сможешь забрать ее из клетки.

Первый помощник настоятеля понимал, что ему надо опередить Радость Учения и уйти, однако сердце его болезненно сжималось при мысли о том, что молосс останется в этой недружелюбной теперь обители. Но тут негодяй сам явился на псарню, на этот раз в сопровождении шести монахов. Каждый держал узловатую дубину, какие бывают в ходу у горных отшельников, вынужденных защищаться от снежных барсов.

— Держите их! Не дайте им уйти! Эти два монаха опасны. Они хотят подорвать единство сангхи! — прокричал узурпатор.

— Мы попали в ловушку, — простонал Святой Путь Из Восьми Ступеней.

А Кинжал Закона отступил в глубину псарни, к клеткам, чтобы попытаться все же освободить Лапику. При виде первого помощника молосс бросился на переднюю стенку клетки, с размаха ударившись о сетку, словно это был не пес, а тигр или барс. Следовавшие за Кинжалом Закона охранники опешили и на мгновение остановились. Однако, к несчастью, без ключа дверцу было никак не открыть.

— Надо действовать быстро! Помоги мне перевернуть клетку, — воскликнул Кинжал Закона, обращаясь к товарищу.

Объединенными усилиями они опрокинули клетку — и Лапика вырвалась на волю.

— Вперед, Лапика! Прямо вперед! — приказал Кинжал Закона, и огромная желтая собака двинулась на столпившихся у выхода монахов, за спинами которых маячил Радость Учения.

Собака восприняла ситуацию просто и однозначно: чужие люди угрожают ее хозяину, значит, его надо защищать. Обнажив клыки, с угрожающим утробным рыком она неторопливо пошла на противников, попятившихся, сбившись в кучку, словно испуганные воробьи перед надвигающейся грозовой тучей. Мысль, что в любой момент смертоносные клыки вырвут им горло, не придавала монахам бодрости.

— Спокойно, Лапика! — твердо скомандовал Кинжал Закона, следуя за собакой, а Святой Путь Из Восьми Ступеней старался не отставать от него.

Надо было пересечь два двора — и они покинут монастырь Единственной Дхармы.

Оказавшись за стенами обители, оба с удовлетворением убедились, что никто не решился последовать за ними, так что оставалось одно: быстро двинуться по дороге прочь, в горы, возвышавшиеся над огромной долиной Пешавара.

— Мы не взяли с собой ни одежды, ни еды! Этак мы явимся в Китай «одетыми в лазурь»![67] — сокрушенно вздохнул Кинжал Закона.

— Скоро зима… Когда мы поднимемся высоко в горы, боюсь, лазурного одеяния нам будет маловато, — вздохнул Святой Путь из Восьми Ступеней.

— И все же посещение монастыря нельзя назвать бесполезным, — задумчиво проговорил Кинжал Закона.

— Ты о чем?

Первый помощник настоятеля сделал вид, что не услышал вопрос. Он не был готов раскрыть то, что узнал от мастера-ювелира. Но он знал, что теперь ему особенно важно успеть вовремя прийти в Лоян на встречу, назначенную Рамае сГампо.

Он быстро подсчитал в уме: у них ушло добрых два месяца, чтобы пройти от Самье до Пешавара, Чтобы добраться до Лояна, да еще зимой… Кинжал Закона поднял голову и огляделся. Вокруг громоздились в хаотическом порядке травянистые склоны, из которых местами выступали голые скалы. Обернувшись, он увидел крыши Пешавара в лучах солнца. Время шло к полудню. Он в третий раз покидал свой монастырь, но теперь обстоятельства были намного печальнее, ведь сейчас в глазах собратьев он был заурядным грабителем и обманщиком.

Удастся ли ему когда-нибудь вернуться?

— Надеюсь, нам хватит той одежды, что на нас. Однако надо подумать о том, что мы будем есть и пить, — внезапно заявил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Первый помощник настоятеля с затаенным ужасом припомнил, что в прошлый раз у него ушло пять дней на пересечение дальнейшей враждебной и малонаселенной территории, где изредка можно встретить охотника или погонщика с мулом. Как перенесет Лапика жажду, куда более тягостную и страшную, чем отсутствие пищи? Собака такого размера вряд ли долго протянет без воды…

Они шли, пока не опустилась ночь, переночевали в небольшой пещере, прижавшись к теплой Лапике, а на следующее утро тронулись дальше на пустой желудок. Только после полудня Кинжал Закона нарушил молчание:

— Блаженный, похоже, заботится о нашем пропитании и безопасности! Мы не одни на этой дороге.

Он указал на двигающиеся точки вдали на склоне.

— Постараемся нагнать тех путников; это наш единственный шанс не умереть от голода и холода, — добавил он.

— Тогда прибавим шагу! У меня живот подводит, — пожаловался турфанец.

Они старались изо всех сил, хотя энергично идти по горной тропе голодными и после ночи на голой земле было не так-то легко. Однако дорога в этом месте пошла под уклон, и это оказалось им на руку. Настроение заметно улучшилось, что тоже придавало сил. Через некоторое время стало ясно, что путники впереди — монахи-буддисты. Их насчитывалось человек двадцать. За исключением одного зрелого мужчины, остальные были юноши-послушники. Все облачены в шафрановые тоги. У большинства — узкие глаза и довольно светлая кожа, что свидетельствовало об их китайском происхождения. Лапика при виде этой толпы помахала хвостом и негромко тявкнула, не проявляя враждебности.

— Приветствую вас! Да благословит Блаженный ваши пути! — по-китайски обратился к старшему монаху Кинжал Закона.

— Спасибо за пожелание! Пусть и вас защитит и благословит Будда! Мы завершаем трехлетнее странствие по местам, отмеченным жизнью Блаженного, и теперь возвращаемся домой. Думаю, мои воспитанники много узнали за это время о Благородных Истинах Будды, — с улыбкой ответил наставник.

— Остается лишь позавидовать этим детям! Для меня так и осталось мечтой путешествие к Гангу и по святым местам Индии! — воскликнул турфанец.

Эти слова порадовали китайского монаха. Он закивал и с энтузиазмом стал делиться впечатлениями, в том числе о знаменитом Оленьем парке в Бенаресе, где Блаженный проповедовал своим ученикам только что открывшуюся ему Благородную Истину.

— К какому монастырю вы принадлежите? — поинтересовался Кинжал Закона, очарованный рассказом и испытывавший искреннюю симпатию к новому знакомому.

— Мы из монастыря Лысой Горы, расположенного в трех днях пути на запад от Лояна.

— Вы махаянисты?

— Мы следуем по Пути Спасения на Большой Колеснице. Этот путь открыт не только для монахов, но и для благочестивых мирян.

— Да-да, вечный спор между церквями! В монастыре Единственной Дхармы в Пешаваре придерживаются Хинаяны. Но я не вижу причин для разногласий и тем более враждебности между собратьями-буддистами. Ведь все мы верим в Благородные Истины Будды! — горячо произнес Кинжал Закона.

— Я согласен с тобой, брат. Нас связывает гораздо больше, чем разъединяет!

Юных послушников впечатлило внезапное появление на дороге двух хинаянистов, и они окружили собеседников плотным кольцом, прислушиваясь к их разговору.

— Вы не побоялись отправиться в столь трудное путешествие с молодыми учениками? — заметил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Эти мальчики так крепки телом и воодушевлены, что могут без устали шагать по горам целыми днями! — усмехнулся китайский монах. — А куда идете вы?

— Мы направляемся в монастырь Познания Высших Благодеяний в Лояне, — ответил турфанец.

— Мы будем проходить через него. Великий учитель Безупречная Пустота состоит в дружеских отношениях с нашим настоятелем, которого зовут Абсолютное Милосердие, — кивнул махаянист.

Два новых спутника легко вписались в компанию. А мальчики были просто очарованы Лапикой. Они с радостью кормили и поили собаку, гладили ее и прикасались к хвосту в знак восхищения.

— У вас нет багажа! — заметил один из послушников, лет десяти с небольшим.

— У нас не было времени собрать вещи… Ни провизии, ни одежды взять не удалось, — вздохнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— А вы не являетесь в некотором роде изгнанниками? — обеспокоился старший монах.

— Да, именно так отчасти можно описать наше нынешнее положение. Мой настоятель мертв. Во время нашего отсутствия его место занял узурпатор, воспользовавшийся доверчивостью монахов! Это печальная история, — признал Кинжал Закона.

Китайский монах, представившийся как Великий Медик, немного напоминал ему Пять Защит — не только внешне, но и своей доброжелательностью и улыбчивостью. Он с пониманием отнесся к тяжелой ситуации, в которой оказались собратья. Монах рассказал, что изучал медицину в Лояне, выучил наизусть все строфы «Трактата о медицинских растениях».[68] Потом практиковал лечение больных, стремясь избавлять их от страданий. Но затем пришел к убеждению, что корень всех страданий не в теле, а в душе, а потому стал махаянистом. Он самостоятельно разрабатывал мази и настои, изобретал способы ускорять заживление ран и устранять гнойные воспаления. Кинжал Закона был поражен широтой и глубиной знаний нового знакомого.

— Я вызвался организовать паломничество в Индию, чтобы укрепить душу тех, кто вокруг меня, — сказал Великий Медик с доброй и мудрой улыбкой, а потом спросил: — А почему ты идешь в Лоян? Вряд ли ты стал бы предпринимать такой долгий и трудный путь без всякой цели.

— Мне необходимо устранить несправедливость. Моя цель — добиться согласия и мира между буддистскими церквями: Махаяной, Хинаяной и тибетским ламаизмом Страны Снегов, — уклончиво ответил Кинжал Закона.

— Насколько я знаю, между церквями нет войны… — удивился китайский монах.

— Ты ошибаешься! Их ослабляет бесконечное соперничество, желание мирских побед друг над другом. Мой покойный настоятель Буддхабадра, мир его праху, принимал участие в важном ритуале согласия. Теперь я должен занять его место.

— Если хотите, можете идти вместе с нами до Лояна, — предложил Великий Медик.

— Мне не хотелось бы истощать ваши запасы и становиться обузой, задерживать вас, ведь у нас даже нет подходящей обуви для быстрых переходов по горам!

Китайский монах подозвал одного из послушников и попросил подыскать для хинаянистов две пары кожаных башмаков с плотной подошвой, изнутри укрепленной войлоком, что позволяло идти по камням, не испытывая неудобств.

— Примерьте! Они должны вам подойти, — приветливо сказал Великий Медик. — Мы братья по вере, и помощь друг другу — вещь естественная.

В новых башмаках и в доброй компании хинаянисты из Пешавара почувствовали, что Блаженный и вправду благословил их миссию.

— А как вам удавалось на протяжении трех лет паломничества добывать средства для пропитания всей группы? — спросил Кинжал Закона.

— Мои медицинские знания оказались очень полезными. По дороге я лечил нуждающихся, и нам щедро подавали и деньгами, и пищей, — улыбнулся Великий Медик.

Когда первые лучи утреннего солнца коснулись скал, они снова тронулись в путь.

Вечером, когда паломники разбили лагерь неподалеку от пастушеской юрты, хозяева которой проявили гостеприимство к путникам, Великий Медик занялся осмотром местных детей, дал советы по их лечению, так как многие страдали от ужасных нарывов. Кинжал Закона с восхищением наблюдал за его уверенной и спокойной работой.

— Я хотел бы задать тебе один вопрос о лечении кожи, — заговорил он с врачом, когда они позже пили горячий чай, приправленный протухшим маслом яка.

— Слушаю! Постараюсь ответить, хотя мои знания не бесконечны! — скромно произнес Великий Медик.

— Речь идет о девочке, половина лица которой покрыта волосками…

— Ты имеешь в виду ту малышку из Небесных Близнецов?

— Именно! Я все время задаюсь вопросом: может быть, она просто страдает от болезни? Честно говоря, я не очень верю в ее божественное происхождение. А вот тибетский монах, ма-ни-па, убежден, что малыши — порождение горных демонов Тибета, в таких веруют в Стране Снегов тысячелетиями!

— Я встречал одного молодого человека, жившего на берегу Желтой реки, часть его лица аномально заросла волосами… Его родители, как и все односельчане, считали парня проклятым.

— Его кожа в заросшем волосами месте была красноватой и более жесткой, чем остальная?

— Ты правильно описываешь этот феномен. Родители молодого человека запирали его в загоне, словно животное… Я объяснил им, что это — не знак проклятия, а результат естественных причин, своего рода заболевание или нарушение развития. В конце концов они согласились освободить сына. С того момента он вел нормальную жизнь, женился, у него трое детей, и ни у одного не проявилась особенность их отца.

— Я так понимаю, не существует лекарства от этого заболевания кожи?

— Лекарства предназначены для устранения болезней, а то, о чем мы сейчас говорим, скорее, просто странность. Если эта бедная малышка, девочка из Небесных Близнецов, будет воспринимать свое отличие не как несчастье, а как божественное знамение, оно не станет для нее причиной страданий.

Их беседу прервал неожиданный шум: испуганное блеяние овец, возгласы мальчиков-послушников. Лапика встревожилась и вскочила на ноги, зарычала. Из темноты донеслись характерные звуки…

— Волки! На стадо напала стая волков! Я узнаю их голоса. В Турфане, когда наступает зима, они подходят совсем близко к домам. — Святой Путь Из Восьми Ступеней был испуган.

Послушники сгрудились в страхе, семья пастухов, включая женщин и детей постарше, бросилась к стаду.

— Держитесь поближе к костру! Волки боятся огня! — крикнул Кинжал Закона.

— Возьмите в руки ветки и зажгите их! Пусть пламя будет высоко над землей, тогда волки не осмелятся подойти! — добавил Святой Путь Из Восьми Ступеней, он стал подыскивать длинные крепкие ветки и раздавать их послушникам.

Свирепое рычание и вой хищников отчетливо пробивались сквозь все другие звуки. Маленькие дети пастухов и младшие послушники с ужасом смотрели во тьму, где светились десятки красных глаз, а порой мелькали тени зверей. Кое-кто заплакал. Кинжал Закона придерживал Лапику за загривок, чтобы она не бросилась в одиночку на целую стаю. Он боялся, что даже молосс не справится с таким количеством хищников.

— Не двигайтесь. Я попытаюсь отогнать их, — сказал Великий Медик, извлекая из дорожной сумы небольшую деревянную трубку, и стал кругами водить ею вокруг огня, рассыпая какой-то порошок, а потом бросил щепотку в костер.

Внезапно огонь ярко вспыхнул, раздался взрыв, шипение, и по спирали, по которой был насыпан порошок, стало распространяться пламя, далеко рассыпающее искры, попадавшие прямо в морды волков, так что те с визгом бросились прочь.

— Да это и вправду эффективное средство! — Святой Путь Из Восьми Ступеней был поражен необычным приемом.

— Этот порошок долголетия составлен одним монахом-даосом, он подарил мне его много лет назад, когда я еще только учился медицине. Я заметил, что это средство легко воспламеняется и может быть использовано для защиты от диких зверей. Кроме того, с его помощью можно поджечь даже сырое дерево, — пояснил махаянист.

— Слава Великому Медику! — воскликнул Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Хвала! Слава! — хором подхватили послушники, восторженно глядя на наставника.

Семья пастухов принесла монахам лепешки и фруктовое пюре, что необычайно обрадовало мальчиков. На черном небе загорелись звезды, дети плясали у огня, а местные жители весело хлопали и смеялись.

На всякий случай поставили стражников, да и Лапика никак не могла успокоиться, настороженно вслушивалась и всматривалась в ночную тьму, но больше не рычала.

На следующий день, едва они тронулись в путь, на дороге появилась группа вооруженных людей. Приглядевшись, Кинжал Закона вскрикнул от неожиданности: он узнал перса Маджиба!

— Маджиб, ты узнаешь меня? — спросил он по-китайски.

— Моя тебя знает! Твоя ходить Пешавар с белый слон Синг-Синг, — холодно ответил тот.

Несмотря на враждебность перса, Кинжал Закона с удовлетворением отметил, что чужак заметно лучше стал говорить по-китайски.

— Улик с тобой? — спросил монах, оглядываясь в поисках переводчика.

— Улик — гнусный предатель! Улик пошел к дьяволу! — отрезал перс, помрачнев.

Стало ясно, что молодой толмач покинул своих товарищей и отправился на поиски собственной судьбы. Вождь Маджиб отдал приказ — и его люди набросились на беззащитных детей и подростков, связали их по рукам и ногам, построив в цепочку, соединенную одной веревкой. Довольно ловко они поймали и Лапику, набросив петлю ей на морду.

— Этот человек одержим ненавистью и насилием, — невозмутимо заметил Великий Медик, покачивая головой.

— О да, Маджиб — очень жестокий человек, — печально ответил Кинжал Закона.

В течение пяти дней персы гнали пленников по дороге, превратив переход в настоящий кошмар. Никто не знал, что их ждет, взрослые пытались утешать и подбадривать юных послушников, скрывая собственный страх и усталость. Спали они теперь на голой земле. Зачастую без огня, без горячей еды, причем бандиты явно выбирали безлюдные тропы в стороне от Шелкового пути, на который они, по идее, уже должны были выйти. Желтой собаке мешал нормально питаться намордник, отчего она испытывала изрядные мучения. Шерсть на ней свалялась, она хрипло дышала и шла, покачиваясь, а на привалах падала плашмя.

— Маджиб, мы хотели бы знать, что ты намерен делать с нами! Если будешь все время гнать нас в таком темпе, мы просто начнем умирать по дороге, — к концу пятого дня заявил Кинжал Закона.

Однако перс только огрызнулся. У него был свой план, и он не хотел им делиться.

Много недель назад Маджиб услышал про Праздник Весны, в котором принимал участие сам император Срединного государства. Эта церемония знаменовала возрождение природы после зимнего сезона, предвещая наступление лета. На Шелковом пути ходили слухи, что в это время в столице Китая шла бойкая торговля, цены были крайне выгодными… По такому случаю полагалось делать подарки родным, что также стимулировало сбыт товаров. Среди прочего, активно шла и продажа рабов.

Не так давно стало известно, что в этом году Праздник Весны состоится не на площади Миньтан в Чанъане, а на священной горе Тайшень, Великой Горе, особо почитаемой даосами. Она высилась среди величественного горного массива неподалеку от Шаньдуна. По обе стороны от Великой стены во всех публичных местах были развешаны приглашения для десяти миллионов обитателей империи направить своих представителей с дарами и подношениями императору Срединного государства.

Маджиб отчаянно искал способ быстро обогатиться, провернув удачную сделку вроде планируемого с тюркютами набега на шелковое предприятие манихеев в Турфане, окончившегося для него провалом. Ему показалось, что за Кинжала Закона и монаха-махаяниста можно получить неплохой выкуп.

Отправиться в Китай на Праздник Весны на горе Тайшень или попытаться получить выкуп за заложников? Измученный чередой бесконечных неудач, вождь персов колебался. Конечно, плата за группу монахов и в сравнение не шла с деньгами, которые можно было выручить за Небесных Близнецов, но что сожалеть об утраченном! Маджиб присмотрелся к пленникам и заметил, что с наибольшим почтением все они обращаются с тем, кого зовут Великий Медик. Его-то он и велел привести к себе во время очередной остановки.

— Господин Маджиб, у меня есть для вас хорошее предложение, — сказал махаянист.

— Говори!

— В Китае хинаянист по имени Кинжал Закона сможет принести вам много серебра; я могу вам это гарантировать.

— Правда? — Перс вовсе не был уверен в том, что монах говорит правду.

— В Китае почти все буддисты принадлежат Махаяне, проникновение в страну представителей Хинаяны строго воспрещено. Поверьте мне, эти два монаха из Индии станут отличной добычей, которую можно выгодно продать властям, — настойчиво и убедительно произнес монах из монастыря на Лысой Горе.

— Я ехать на Праздник Весны. Этот года — особый праздник, много серебра, много людей. Император прибывать на гору Тайшень.

— Если праздник пройдет в этом году на горе Тайшень, значит, он будет намного пышнее прежних. Позвольте мне провести вас туда, вы получите кучу денег за Кинжала Закона и его помощника. Вас будут благодарить власти моей страны, я помогу вам миновать посредников, сведу с нужными людьми…

— Идея, похоже, неплохая, — задумчиво произнес Маджиб.

— Поверьте мне, если последуете моим советам, станете очень богатым! — солидно добавил Великий Медик. — Только очень важно следующее: никто не должен знать о нашем соглашении. Если два индийских монаха догадаются, они могут помешать нашему плану.

— Я не идиот! Все тайно! — кивнул перс.

— Что-то вы долго секретничали сегодня с Маджибом, — заметил Кинжал Закона, когда Великий Медик вернулся к пленникам.

— У этого Маджиба с головой не в порядке. Надеюсь, мне удастся найти подходящее лекарство, — проворчал махаянист.

Откровенная ложь Великого Медика захватила Маджиба. Чем больше он думал о перспективах, тем радужнее они ему казались. Его отряд вместе с пленниками быстрым темпом продвигался к Дуньхуану, а послушники мало-помалу успокаивались: их вдохновляло то, что духовный наставник, судя по его виду, нимало не беспокоился о будущем. Между тем Кинжал Закона думал лишь об одном: как вовремя попасть в Лоян. Перспективы, еще недавно такие ясные, опять окутал туман неопределенности. Однако индийский монах, которого судьба вновь заставила отклониться от намеченного прямого пути, решил полагаться на высшую волю.

— Быстро наведи порядок в этом ящике! — приказал генерал Чжан, запихивая в рот крупные куски арбуза, поставленные перед ним на низкий столик бритоголовым слугой.

Он протянул слуге пунцовый шелковый мешочек, который следовало припрятать в ящик с рабочими бумагами, чтобы его не заметил ожидаемый гость.

— Господин первый министр, счастлив видеть вас, — почтительно проговорил префект Ли, с довольным видом входивший в кабинет генерала Чжана.

— Не правда ли, ароматный чай подобен прозрачному созвучию слов изысканного стиха?

Старый генерал Чжан в то утро был настроен на поэтический лад, отчасти благодаря особой изысканной смеси, которую он курил непосредственно перед визитом префекта.

— Мне не терпится узнать, как прошла ваша поездка на земли союзников Великого Юга с целью «проверки печатей»?[69]

— Просто отлично, мой генерал!

Главный префект в течение последних месяцев нечасто приносил добрые вести.

— В добрый час! — воскликнул старый генерал хмуро.

— У меня есть способ избавиться от узурпаторши! Более того, у нас в Чанъане есть свидетель, способный разоблачить ее мерзости! — выпалил префект Ли.

— В первый раз я слышу из ваших уст нечто подобное. — В голосе генерала Чжана звучало явное сомнение, и он оборвал фразу на полуслове, так как вошел слуга с подносом, на котором стояли две изысканные чашки из невероятно дорогого бледно-зеленого фарфора,[70] наполненных чаем, золотистым, словно мед, и благоухавшим орхидеями.

— Уверяю вас, мой генерал, все идет отлично! На этот раз речь идет о несторианском епископе Аддае Аггее из Дуньхуана, мы возьмем его сразу по прибытии в Чанъань; он один из главных организаторов тайных поставок незаконного шелка и находился под покровительством У-хоу, — с торжеством заявил главный префект, уверенный, что вот-вот в его руках появятся неоспоримые доказательства участия императрицы в преступной деятельности, подрывающей основы государства.

— В самом деле? — генерал не поверил ни слову из сказанного.

— Когда этот человек расскажет нам обо всем, что знает, его слова произведут эффект взрыва большой петарды Баочжон, напоминающей огненное дыхание дракона, что спит под Лысой Горой! — с энтузиазмом заявил префект Ли.

— И каким образом это чудесное животное, которому поклоняются на западе страны, перенесется к нам сюда? — ядовито усмехнулся генерал. — Серьезно, префект Ли, какая случайность приведет этого человека в столицу? И как вы можете быть в этом уверены?

— Бог Лунь-ван, Царь Драконов, нам не потребуется. Этот человек прибывает в столицу по собственной воле, прямо к нам в ловушку, — префект Ли тихо рассмеялся.

— Ну что же, в таком случае дела идут неплохо, — с кислой миной ответил генерал.

— Бог случайности Кайшен, вероятно, посылает нам благословение, мой генерал! Я должен вознести ему благодарность, подарив храму целую охапку курительных палочек! Меня будут называть Ли Счастливчик! — Обычно сдержанного перфекта переполняли эмоции, и это начинало все сильнее беспокоить и раздражать хозяина дома.

— Давайте перейдем к фактам, уважаемый! К простым фактам! — предложил генерал.

— Во время посещения оазиса Хотан в ходе «проверки печатей» я застал нашего губернатора за разговором с неким Калед-ханом, вождем тюркютского племени, кочующего на наших границах. Досточтимый имперский чиновник спас жизнь этого дикаря и его людей, когда они забрели в пустыню Такламакан и потеряли дорогу.

— А я-то всегда полагал, что тюркюты — враги Срединной империи!

— Этим жестом наш губернатор поставил Калед-хана в зависимое положение, сделав его союзником империи, и эти варвары предложили свои услуги. Они сообщили о несторианском епископе Аддае Аггее, который долгое время находился у них в плену. Как только я услышал его имя, у меня просто кровь вскипела! Ведь его дочь получила убежище в императорском дворце у нашей несравненной У-хоу!

— Я прекрасно помню, как ваши люди потерпели неудачу, не сумев задержать эту женщину! — ехидно вставил бывший первый министр. — А почему этот Аддай Аггей решил отправиться прямо в пасть к дракону?

— Понятия не имею! Однако в разговоре с Калед-ханом я выяснил кое-какие подробности: дочь у епископа одна. Он ее разыскивает. Ради этого даже согласился помочь кочевникам захватить караван, с которым едет по Шелковому пути китайская знатная дама. Калед-хан объяснил, что несторианину удалось бежать во время песчаной бури.

— И почему он так уверен, что упоминаемый епископ направится именно сюда?

— За отрядом тюркютов следили два человека… Это были мои люди. Кроме того, я установил наблюдение за всеми постоялыми дворами на ближайшем участке Шелкового пути!

— Вы умеете принимать решительные меры! Это хорошо!

Впервые за всю беседу префект Ли услышал от старого генерала доброе слово.

— Я изо всех стараюсь, пусть это очень трудно, быть вашим духовным наследником, мой генерал! — воскликнул префект Ли.

— Этот варвар, Калед-хан — так, кажется, ты его называл? — производит впечатление человека находчивого и коварного! По ту сторону Великой стены живут дикари, которые в подметки не годятся народу хань, — высокомерно заявил генерал, уверенный, что Калед-хан ведет свою игру, используя китайских чиновников в своих интересах.

— Я не устаю благодарить бога случайности!

— А где теперь находится этот несторианский дьявол? — Генерал Чжан пропустил мимо ушей очередное выражение радости.

— С минуты на минуту я жду новых вестей о его перемещении. Как я уже объяснял, мои лучшие агенты следуют за ним по пятам. Я направил туда лучших гонцов. На этот раз ловушка устроена безупречно, и узурпаторша попадет в нее, как антилопа в пасть тигра… Я лично держу все нити в руках, — с явным наслаждением доложил префект Ли.

Как только главный инспектор ушел, старый генерал вызвал слугу.

— Подай мне курительную трубку! — распорядился он.

Слуга мгновенно исполнил приказание, достав из ящика пунцовый шелковый мешочек, но потом на мгновение замешкался и робко заметил:

— Вы уже достаточно много выкурили сегодня утром, господин…

Он прекрасно знал, что излюбленное средство поддержания бодрости, к которому регулярно прибегал бывший первый министр, не следовало использовать чаще одного раза в день. Оно представляло собой тщательно измельченную смесь опиума, благовоний и сушеных листьев гинкго.

— Раскури для меня «особую смесь» и ступай прочь! Я не имею иллюзий, что мне суждено прожить «десять тысяч лет»,[71] — проворчал генерал Чжан, потянувшись за трубкой.

«Особая смесь» имела сильный аромат, и слуга явно нервничал и торопился, словно только и ждал, когда генерал Чжан погрузится в пароксизм блаженства, от которого у старика закатывались глаза и пробегали судороги по телу.

— Мой генерал, помнится, я уже говорил вам, что Толстая Рожа уже три месяца не получал новые партии япиана! Он притворяется больным, а на деле потерял связь с поставщиком, — спокойно заметил слуга.

— Во имя Конфуция, ты, кажется, заразился страстью к чтению людских душ!

— Толстая Рожа уже три месяца пребывает в отвратительном настроении. Разве вы не учите меня всегда быть осторожным и недоверчивым? Он чего-то боится. Возможно, считает, что подвергается слишком большому риску…

— Ерунда!

— Как вы можете быть в этом уверены? — В голосе слуги прозвучало негодование.

— Должен признаться: я не единственный, кто вовлечен в это дело. Толстая Рожа поставляет смесь целому ряду важных лиц. Министр финансов и начальник полиции Чанъаня среди его клиентов, они не допустят разоблачения.

После нескольких затяжек старик закрыл глаза, погружаясь в полузабытье. Ему казалось, что тело его плывет на облаках… Курение опиума привело уже к глубокому поражению его легких и разума. Без регулярного курения он страдал от боли и слабости.

Слуга, как обычно, дождался того момента, когда его господин утратит контроль над телом, чтобы подобрать недокуренную трубку и в свою очередь приложиться к ней.

Пока генерал Чжан предавался запретному наслаждению, префекта Ли уже ждал взволнованный секретарь.

— Господин префект, Аддай Аггей не один на Шелковом пути. Агенты прислали известие, что он путешествует в сопровождении молодого человека… Гонец может лучше объяснить.

— Немедленно приведите!

Несколько мгновений спустя специальный агент, обливавшийся потом после долгой скачки, предстал перед префектом Ли.

— Согласно нашим данным, господин главный префект, человека, сопровождающего Аддая Аггея, зовут Улик. Происхождение узнать не удалось, но он отлично говорит по-китайски. На постоялом дворе, где они ночевали, именно этот Улик вел переговоры с хозяином заведения…

— У него есть деньги?

— Судя по всему, да. Но, возможно, они заключили особую сделку: с постоялого двора эти двое выехали на крепкой повозке, запряженной парой мулов…

— Есть предположение, что они могут перевозить?

— К сожалению, нет; они ни разу не откидывали ткань, которой закрыта повозка. Устроить тщательный досмотр на таможенном пункте?

— Конечно нет, идиот! Если они перевозят нечто запретное или хотят обойти уплату налогов, мы вынуждены будем их задержать — и весь мой план рухнет. Они должны прибыть в Чанъань без помех, понятно?

— Хорошо, господин главный префект! Мы устроим, чтобы эти двое благополучно добрались до столицы!

— Свободен! — рыкнул префект Ли и тут же вызвал секретаря, который с трепетом взирал на грозного начальника. — Сколько дней до их приезда в Чанъань?

— Две-три недели. Но расчеты, конечно, приблизительные.

— Я полагаю, все, кому положено, позаботятся о том, чтобы по дороге не случилось никаких неприятных сюрпризов, — угрожающим тоном произнес префект Ли.

Слова начальника Главной инспекции возымели действие, так что через восемнадцать дней один из агентов доложил префекту Ли, что два состоящих под наблюдением лица благополучно миновали на повозке заставу у Западных ворот, причем таможенники не проявили ни малейшего интереса к ввозимому грузу.

— В городе надо усилить наблюдение, здесь гораздо легче скрыться. День и час ареста этого епископа буду назначать лично я, и чтобы никто другой не смел проявлять инициативу! — жестко скомандовал префект Ли, главной целью которого было организовать низложение У-хоу.

Приказы главного префекта исполнялись быстро и точно, а Улик и Аддай Аггей даже не замечали, что находятся под неусыпным контролем. Оказавшись в столице, они прямиком направились в Храм Пресвятой Середины, прежде, конечно, сняв комнату в гостинице с конюшней в маленьком внутреннем дворе, где оставили мулов и драгоценный груз япиана, припрятанный в соломе.

Крупнейший конфуцианский храм Чанъаня, укрытый от шума и гама в конце улицы Ритуалов Удачи, оказался огромным. От купеческого квартала его отделяла исполинская каменная колоннада на массивной платформе — излюбленное место деловых и личных встреч жителей столицы. Внутри громадного, роскошно украшенного здания было шумно, сновали посетители и чиновники. Но, несмотря на многолюдность, не заметить бронзовую статую достопочтенного Конфуция, установленную на постаменте из вызолоченного дерева в глубине храма, было невозможно: первое, что вообще видел явившийся в храм посетитель — это невероятно реалистично выполненное из темного металла улыбающееся лицо Учителя Куна. Перед статуей традиционно преклоняли колени те, кому предстояло сдавать экзамены на получение очередного чина, — и таковых насчитывалось немало! Из-за мерцания бесчисленных свечей храм казался местом, исполненным тайны, что контрастировало с рациональностью и строгостью учения Конфуция.

— Нам надо просто сесть и ждать! — прошептал Улик, вспомнив указания хозяина постоялого двора.

Они опустились на длинную мраморную скамью у подножия статуи.

— Все это кажется мне довольно подозрительным… — заметил несторианин, сокрушенно покачивая головой.

Они просидели на скамье часа три. Время текло медленно, они уже теряли ему счет, как вдруг из тени выступил человек, быстро скользивший по каменным плиткам пола, избегая отблесков свечей и пятен скудного света, проникавшего в храм через высоко расположенные окна. На нем был плащ с капюшоном, под которым лицо оставалось неразличимым. Он подошел и опустился на скамью между Уликом и Аддаем Аггеем.

— Я пришел от Толстой Рожи, — прошептал незнакомец.

— Как нам это проверить? — с подозрением покосился на него епископ.

— Это можете быть только вы; никому больше не придет в голову сидеть здесь так долго, — ответил человек в плаще, а Улик за его спиной сделал компаньону большие глаза, призывая его к сдержанности. — Толстая Рожа настойчиво рекомендует вам соблюдать предельную осторожность. Не покидайте храм вплоть до закрытия: когда в сумерках толпа верующих хлынет наружу, у вас появится шанс затеряться, — человек в плаще передал епископу темный сверток.

— Что это? — спросил тот.

— Пара куань-инь.[72] Сегодня вечером множество чиновников придет воздавать почести своему небесному патрону. В таком виде вы не будете привлекать внимания.

— А что делать потом? — настаивал Аддай Аггей.

— Вам нужно скрыться. Один человек шепнул мне, что за вами следят агенты секретной службы… Вам нужно как можно быстрее покинуть столицу, ведь здесь приходится по два агента на четверых жителей! Отнеситесь к этому серьезно: вам нужно изменить облик, исчезнуть, иначе пропадете.

— Откуда ты знаешь? — удивился епископ.

— У Толстой Рожи есть влиятельные клиенты, они располагают секретной информацией и оказывают покровительство его делам… такие люди есть даже в Главной инспекции, — прошептал незнакомец.

— Но зачем важным чиновникам спасать нас? — недоумевал епископ.

— Они очень сильно рискуют, если тайные поставки япиана станут достоянием следователей. Нелегальная торговля в Срединном государстве считается тяжким преступлением и жестоко карается. За вами несколько недель шли по следу. Это были агенты префекта Ли! Каждый ваш шаг известен в Главной инспекции. Вас непременно схватят, а из темниц префекта Ли редко выходят живыми, — предупредил неизвестный.

— Мне казалось многое странным, теперь я лучше понимаю, почему мы легко прошли все таможенные посты и никто не проверял нас. С нас даже взятки нигде не просили, — задумчиво сказал несторианин.

— А товар? Что делать с привезенным товаром? И как наша сделка? — спросил Улик.

— Просто назовите мне место, где вы оставили груз, и я сам его оттуда заберу.

Перс-переводчик без малейшего колебания назвал представителю Толстой Рожи адрес гостиницы в Чанъани, где они оставили товар, повозку и мулов. Взамен незнакомец передал им кошельки с обещанным вознаграждением и мгновенно скрылся.

— Невероятно! Нами постоянно кто-то манипулировал, и, если бы не высокие покровители торговли япианом, мы могли уже оказаться в тюрьме! — взволнованно сказал епископ.

— Итак, не всегда случается худшее! — жизнерадостно отозвался Улик, натягивающий на себя облачение из черного шелка.

Аддай Аггей последовал его примеру, а Храм Пресвятой Середины и вправду мало-помалу заполнялся чиновниками; все они, входя в священное здание, надевали на голову капюшоны, превращаясь в подобия друг друга. Здесь были люди разных возрастов и национальностей, что свидетельствовало о могуществе и универсальности имперской административной системы. Когда пространство заполнилось, старший взял слово:

— Благодаря нашему Великому и Досточтимому Учителю Куну, да продлятся наши дни в благополучии… Кто из вас готовится к экзамену, поднимите палец!

В ответ взметнулся лес рук. Старший пересчитал их.

— Мой сын претендует на должность судьи первого ранга. Он выучил наизусть уголовный кодекс правителей Чжоу.[73] Он изучает сейчас ритуальный свод. Я умоляю Учителя Куна о покровительстве: в счет исполнения моей просьбы я готов внести все необходимые подношения! — выкрикнул один из участников церемонии.

Следом зазвучал целый хор голосов, произносивших свои мольбы, которые должны быть непременно услышаны в Храме Пресвятой Середины, ведь продвижение по иерархической лестнице и составляло суть жизни чиновника. Старший судья, проводивший церемонию, в это время кадил перед статуей Конфуция, и густой, сладковатый запах благовоний постепенно распространялся по огромному залу…

Двое беглецов от китайского правосудия с любопытством наблюдали за необычной для них сценой, стараясь не привлекать к себе внимание окружающих.

— Если бы мне пришлось менять веру, никогда не обратился бы в конфуцианство… — заметил Аддай Аггей.

— Конфуций — не божество, он философ! Кстати, тебе не кажется, что пришло время раствориться в толпе и продвигаться к выходу? — Улик обратил внимание, что многие после молитв и подношений уже покидают храм.

— Да, думаю, нам стоит здесь разделиться, чтобы меньше рисковать, ведь наблюдатели будут искать двоих.

— Я хотел предложить тебе то же самое.

Улик влился в череду судей, которые шли к выходу из храма. Аддай Аггей немного помедлил, а потом опустил капюшон пониже и присоединился к группе чиновников, медленно покидавших здание. Оказавшись снаружи, он не смог опознать среди многочисленных конфуцианцев Улика, поскольку все шли плотными группами, заполнив улицу. Вдоль домов стояло некоторое количество зевак, среди них, вероятно, скрывались и агенты Главной инспекции. Темнело. Не сбавляя темпа, епископ миновал улицу Ритуалов Удачи. Он лишь раз обернулся, чтобы с облегчением убедиться: в переулке, куда он свернул, не было никого, кроме мальчишек, метавших кольца и погруженных в свою игру.

Тогда он ускорил шаг, желая оказаться как можно дальше от Храма Пресвятой Середины и затаившихся там наблюдателей. Только теперь он задумался о том, куда идти. В Чанъане он не знал никого. После запрета на исповедание несторианства в империи здесь не осталось общин или церквей. А если где-то скрывались его собратья по вере, то они со страхом ожидали ареста и явно не высказывали своих взглядов.

Аддай Аггей понял, что хочет пить.

Он вышел на небольшую площадь, почти полностью заставленную столами и скамьями. Там пили чай — и он тоже присел за стол, не снимая капюшон с головы.

— Желаешь одну или две меры чая? — поинтересовалась энергичная дама, обслуживавшая сразу несколько столов.

— Большую чашку, — епископ постарался произносить слова правильно.

Когда принесли чай, ему пришлось откинуть капюшон, и тут же он услышал:

— Аддай Аггей!

Кровь застыла в жилах епископа! Он в ужасе обернулся, взглянул на человека, который его окликнул, и увидел знакомое лицо.

— Море Покоя! — ахнул он, пораженный встречей. — Говори потише. Меня разыскивает полиция, — предупредил епископ, снова покрывая голову.

— Следуй за мной. Я живу неподалеку отсюда, владельцы дома — добрые люди.

— Надеюсь, им можно доверять… У меня сложилось впечатление, что здесь за плату каждый готов донести на соседа…

— Я скажу им, что ты мой двоюродный брат. Они со мной очень приветливы, ведь я плачу им рубинами в ноготь величиной, — усмехнулся Великий Совершенный.

Жилище, где устроился Море Покоя, находилось в двух улицах от площади.

— Давно ты здесь? — поинтересовался епископ, когда они остались одни.

— Уже больше месяца. Я невероятно долго добирался из Турфана в Чанъань, присоединившись к большому каравану, который имел надежную охрану, но не слишком усердно искал короткий путь. Когда издали указ, дозволяющий проповедовать здесь наше учение, пошли слухи, что автором документа была императрица У-хоу. Вот я и решил предпринять попытку встретиться с ней лично.

— И как?

— У-хоу совершенно помешана на шелковом муаре… Если наладить его производство, Церковь Света процветала бы. Я просил о приеме, чтобы она помогла мне найти мастера, способного создать для нас станок. Нам нужен только качественный инструмент, со всем остальным мы справимся сами!

— Таким образом, ты подхватил начатое нами и столь бесславно загубленное в оазисе дело…

— Можно и так сказать. Луч Света, мой прежний помощник, сумел восстановить производство, несмотря на злосчастья. Турфан, как и Дуньхуан, стал объектом нападения кочевников.

— А тебе уже известна дата приема у императрицы? Я слышал, что на ожидание порой может уйти и шесть месяцев…

— Представь себе: прием назначен на завтра! Не так-то просто добраться до императрицы У-хоу, пришлось искать особые пути, по официальным каналам человеку вроде меня к ней не попасть никогда. Я уже отчаивался и решил возвращаться в Турфан. Но два дня назад случилось настоящее чудо! Я, как обычно, стоял в очереди просителей, как вдруг появился ее личный слуга, в руках у него была клетка со сверчком. В Чанъане он всем известен, такой гигант выделяется в толпе, как белый волк в стае. Он приказал мне следовать за ним. Понятия не имею, откуда он узнал о моем присутствии…

— Вероятно, он действовал по указанию императрицы. У-хоу славится тем, что быстро принимает решения, причем весьма неожиданные, — задумчиво произнес Аддай Аггей.

На следующий день Море Покоя облачился в лучшие свои белоснежные одежды, тщательно уложил волосы и отправился к императрице, предварительно предупредив несторианского епископа, чтобы тот и носа на улицу не высовывал. Он не знал, что Немой, уязвленный пристрастием повелительницы и бывшей возлюбленной к Белому Облаку, решил привести ей манихея, чтобы отвлечь ее. В последнее время У-хоу не могла долго обходиться без своего новоявленного гуру, посвящавшего ее в тантрические ритуалы. Она прекрасно понимала всю опасность этого увлечения, но тантра захватывала ее все сильнее. Таинственным образом эти запретные занятия избавляли ее от чудовищных приступов головной боли — впервые за многие годы она могла спать ночью и не терять бодрости днем.

Однажды утром Немой явился перед императрицей и сообщил:

— Здесь священник, манихей из Турфана. Он желал бы видеть вас, ваше величество. Он несколько недель стоял в очереди просителей у дворца.

— Чего он от меня хочет?

— Он утверждает, что у него есть для вас ценная информация.

— У меня и без него хватает забот!

— Ваше величество, он производит впечатление очень серьезного человека. Полагаю, он может действительно знать нечто важное для вас… Что мне делать?

— Ничего!

— Этот манихей хочет поговорить с вами о шелковом муаре.

— Как его зовут? — спросила императрица, на мгновение лишившаяся дара речи.

— Море Покоя, ваше величество.

— Почему ты не сказал об этом сразу? Пусть он придет послезавтра утром! Я приму его в Павильоне Наслаждений, там нас никто не побеспокоит.

Она расправила складки зеленого шелкового платья, расшитого золотыми бабочками, смятого Белым Облаком. А Немой на мгновение увидел обнаженные бедра своей бывшей возлюбленной и почувствовал, как в глазах закипают слезы ярости.

В назначенный день она, снедаемая любопытством и нетерпением, ждала посетителя в Павильоне Наслаждений, среди лаковых панелей, искусно расписанных горными пейзажами и водопадами. После бурной ночи с Белым Облаком У-хоу чувствовала себя отлично и голова у нее не болела.

— Насколько мне известно, Турфан — не самый ближний свет. Что побудило тебя совершить столь долгое путешествие?

— Ваше величество, Церковь Света придает огромное значение производству шелкового муара. Мне необходимо найти специалиста, способного создать для нас особый ткацкий станок, чтобы перейти с изготовления обычного шелка и парчи на муар. Мы могли бы поставлять лично вам ткань высшего качества, — напрямик выложил Море Покоя, пораженный красотой легендарной женщины и убежденный, что с ней предельная искренность — единственное его оружие.

— Шелковый муар! За его нелегальное производство грозят строгие кары! А сейчас в столице его совсем не стало, — вздохнула императрица, медленно проводя рукой по платью из упомянутого великолепного материала.

— Церковь Света будет вам вечно обязана за помощь в организации своего торгового заведения в Центральном Китае. Мастерская не должна скрываться где-то вдали, в пещерах пустынного оазиса на Шелковом пути… Я убежден, что ее можно обустроить в одном из церковных зданий столицы. Мы передавали бы в ваше распоряжение весь изготовленный муар в полном объеме, ваше величество. Я день и ночь возношу молитвы к пророку Мани, чтобы все ваши планы сбылись! — горячо заявил Море Покоя.

— Отрадно видеть подобную преданность моей особе, — проворковала императрица, а потом добавила совсем тихо, словно говорила сама с собой: — Помощь Мани была бы нам совсем не лишней!

Она приказала подать чай, который манихей с благодарностью принял. Чашка с ароматной горячей жидкостью была из золота и стоила больше, чем ритуальные вазы, используемые в Турфане.

— Ваше величество, я хотел бы обсудить с вами еще другую тему… Но опасаюсь, как бы мои слова не причинили вред человеку, о котором пойдет речь, — произнес манихей после долгой паузы.

— Говори! Ты можешь мне доверять.

— Ваше величество, я совершенно случайно встретил в Чанъане несторианского епископа Дуньхуана. Его зовут Аддай Аггей… Он оказался в затруднительном положении; его разыскивают повсюду агенты Главной инспекции. Он не знает, куда пойти. В отличие от моих собратьев-манихеев, несториане вообще не имеют права находиться здесь. Я пока оставил его в своей комнате, но ситуация опасная. А когда я вернусь в Турфан, некому будет о нем позаботиться. Ваше величество, это очень хороший человек, — осмелился добавить Великий Совершенный, склоняясь к ногам У-хоу.

— Я прекрасно знаю, кто такой Аддай Аггей! Приведи его ко мне! — решительно ответила императрица, немало удивив манихея.

— Он может быть здесь совсем скоро. Моя гостиница в двух шагах от дворца!

— Тогда поспеши!

Аддай Аггей обливался потом, когда Немой вел его по коридорам в покои императрицы Китая в сопровождении Великого Совершенного манихея, который и сам не понимал, что происходит.

— Есть ли у вас новости о вашей дочери? — спросила императрица, едва епископ вошел в маленький кабинет Павильона Наслаждений.

На этот раз на ней было зеленое муаровое платье, расшитое бабочками и птицами. Такую ткань в мастерской манихеев изготовить не удалось ни разу.

— Я отдал бы все оставшиеся мне годы жизни за то, чтобы вернуть мою дорогую девочку! — воскликнул глубоко тронутый несторианин. — С тех пор как она исчезла посреди пустыни Гоби, я каждый день молился Господу, просил его защитить Умару. Я уже почти утратил надежду.

— Умара жива и, насколько знаю, в добром здравии. Она находится сейчас в буддистском монастыре Познания Высших Благодеяний в Лояне, под присмотром настоятеля по имени Безупречная Пустота.

— Моя дочь стала буддистской монахиней? Это невероятно! — Аддай Аггей был потрясен.

— Ваша дочь не меняла веру, — мягко ответила императрица.

— В таком случае что она там делает? Я немедленно отправляюсь туда к ней!

— Дело в том… Ну, Умара не совсем свободна в передвижениях… Она находится там не по своей воле.

— Моя дочь — пленница настоятеля-махаяниста? Это просто скандал!

— Безупречная Пустота убежден, что она скрывает важнейшую информацию о местонахождении реликвии, известной как Глаза Будды. Это одна из величайших святынь Индии… Великий учитель заботится об интересах своего монастыря, — объяснила императрица.

— Моя дочь не может иметь ничего общего с Глазами Будды! Моя дочь чистая и честная девушка, — Аддай Аггей, чувствуя себя оскорбленным, едва сдерживал гнев.

— Я могла бы убедить настоятеля Лояна, чтобы он допустил вашу встречу с дочерью, — спокойно и задумчиво сказала императрица.

Между счастьем Умары и возможностью заполучить Глаза Будды У-хоу сделала выбор довольно легко: конечно, Умара.

— Да благословит вас Единый Бог, ваше величество, если вы поможете мне в этом!

— Ваша дочь полюбила одного человека. Ему нужно будет ваше благословение на брак с ней… Могу ли я просить вас об этом?

— Он христианин? — по привычке спросил епископ.

— Он махаянист. Его зовут Пять Защит.

— Пять Защит! Тот молодой монах, который путешествовал с Небесными Близнецами! Честно говоря, я немного сомневаюсь… Он исчез одновременно с моей дочерью.

— Она покинула Дуньхуан из-за любви к этому молодому человеку. Стоит увидеть их вместе, чтобы убедиться, насколько велика их любовь. На них приятно смотреть! Обещайте мне, что вы не станете упрекать Умару! — воскликнула императрица.

— Если бы я вновь увидел дочь, я, безусловно, простил бы ее. Единственное, о чем я мечтаю, это ее счастье. Этого достаточно? — медленно проговорил епископ после паузы, позволившей ему обдумать ситуацию.

Конечно, он готов был высказать дочери немало упреков, вполне справедливых! Она сбежала, заставив его страдать от неизвестности. Христианка, она вступила в любовную связь с человеком иной веры… Но в данный момент больше всего на свете он желал убедиться, что она жива и здорова!

— Я счастлива слышать это, — улыбнулась императрица. — Умара заслуживает всего наилучшего.

В первый раз за многие месяцы искренняя улыбка озарила лицо Аддая Аггея.

— Позови писца! — приказала У-хоу гиганту-слуге.

Вскоре в комнате появился низенький чиновник в черной шапочке. Он принес с собой письменные принадлежности: перо, чернильницу на длинной цепочке, дощечку для письма, к которой были прикреплены листы рисовой бумаги.

— Пиши следующее: императрица У-хоу приказывает Безупречной Пустоте в течение пятнадцати дней явиться в императорский дворец в Чанъане! — Голос императрицы звучал официально, в нем не было теперь и намека на мягкую, почти игривую манеру частного общения.

Писец исполнил поручение и с поклоном исчез, словно растаял в воздухе.

— Немой, распорядись, чтобы это письмо ушло в Лоян с самой срочной эстафетой. Я рассчитываю, что оно будет у Безупречной Пустоты самое позднее через четыре дня. Необходимо передать письмо ему лично в руки. А пока пусть епископ Аддай Аггей останется в Павильоне Наслаждений.

— Ваше величество, позвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой: не могли бы вы милостиво позволить Великому Совершенному Море Покоя остаться со мной? Его гостиница более чем скромна…

— Она меня вполне устраивает. Кроме того, мне нужно посвящать все время поискам специалиста, способного помочь в организации мастерской… — возразил манихей.

Оставшись в одиночестве в роскошном Павильоне Наслаждений, где когда-то жили Умара и Пять Защит с Небесными Близнецами, несторианин и манихей ошарашенно рассматривали пышный декор. Восьмиугольное здание великолепно соответствовало структуре упорядоченного сада, который являлся предметом неусыпной заботы целого отряда садовников.

— Императрица еще удивительнее, чем о ней говорят. Она умудрилась заполучить двух птиц в одну клетку, да еще под самым носом у секретных агентов! — воскликнул Море Покоя.

— Остается надеяться, что птицы не будут слишком страдать от того, что утратили возможность свободного полета! И что нам теперь делать? — вздохнул епископ Дуньхуана.

— Я уверен, что желания императрицы У-хоу исполняются скоро и ты вот-вот увидишь Умару, — попытался успокоить его Море Покоя.

— Мы в руках Единого Бога и пророка Мани! — покачал головой епископ, весьма удивив товарища, который и думать не думал о покровительстве Единого или каких-либо других богов…

Прошло всего десять дней нового года, и повсюду еще висели большие праздничные бумажные фонарики — они украшали деревья по обе стороны улицы, которая вела к таможне.

— Вы — посол Фируз, а она — китайская высокородная принцесса, вами сопровождаемая, — меланхолично повторил стражник, перед которым стоял караван из семи верблюдов, увешанных мешками с грузом, а также восьмого, с закрепленной на нем небольшой палаткой из ткани.

— Именно так. С удовольствием хочу сообщить вам, что нас ждут, — ответил посланец султана Пальмиры.

— От имени властей этой страны я обязан провести вас в Гостевой Дворец. Пожалуйста, прошу следовать за мной, — сказал военный, на мундире которого было гораздо больше нашивок, чем у первого стражника.

Нефритовая Луна испытала сильное волнение. Вот уже пять с половиной месяцев, как она покинула Пальмиру вместе с Фирузом и маленьким отрядом, сопровождавшим караван через пустыни. Один верблюд нес запасы перца и благовоний для оплаты проезда в Китай от имени султана Рашида. Эта предосторожность нанесла серьезный ущерб казне султаната. Несколько зерен драгоценного товара способны были отворить двери самых удобных гостиниц. По большей части Фируз и Нефритовая Луна оставались в комнате одни, что позволяло им без помех заниматься любовью. Китаянка позволила ему привязаться к себе. Но в сердце ее был только один образ — ее возлюбленного Луча Света.

Она совершала невероятные акробатические трюки, изгибаясь и доставляя Фирузу наслаждение, ранее им неизведанное. «Две утки» Фируза весело скользили по «подушке из шелка» Нефритовой Луны, ее плоскому и гладкому животу, то медленно и плавно, то рывками. Он с упоением слизывал с ее интимных частей тела драгоценный сок страсти, весь, до последней капли, собирая его языком и губами.

За всю дорогу ни одно серьезное препятствие не омрачило их путешествие. Маленькое посольство спокойно миновало Нефритовые врата Великой стены, и никто не задавал там вопросов. Мысль о том, что некий западный правитель желает засвидетельствовать свою преданность императору Тан и для того направил дары в Чанъань, открывала врата в страну и столицу. У Фируза учащенно билось сердце, когда он приблизился к Чанъаню. Он не раз слышал, что это самый прекрасный и богатый город мира, средоточие великой власти. Его волновала перспектива увидеть все великолепие китайской столицы своими глазами, прикоснуться к его роскоши и блеску. Что касается Нефритовой Луны, она все чаще размышляла о том, чем грозит ее ложь.

Гостевой Дворец, который называли еще Павильоном Дружбы, представлял собой здание из серого мрамора с надписью на фронтоне: «Добро пожаловать, наши друзья, высокородные иностранцы».

— Прошу господина посла следовать за мной, — почтительно произнес управляющий Павильоном Дружбы, в то время как Нефритовой Луне, как даме Фируза, предоставили покои, предназначенные для женщин.

Комната, куда поселили Фируза, оказалась просто огромной. Окна выходили в парк, где росли столетние магнолии. Слуги принесли его багаж, а после чиновник, ответственный за прием важных иностранцев, попросил об официальном приеме.

— Необходимо подтвердить вашу личность и цель приезда в Срединную империю, — почтительно сообщил он, подавая Фирузу перо и бумагу.

— Я не умею писать по-китайски, могу только говорить. Не будете ли вы так добры записать мои слова?

— Это моя обязанность…

— Прошу вас записать с моих слов следующее обращение к высочайшему повелителю Срединного государства, который правит самым многочисленным народов на свете… «Султан Пальмиры Рашид посылает свои почтительные приветствия его величеству повелителю Страны шелка. Настоящим я удостоверяю, что вручаю мандат на свое представительство Фирузу из страны Омейядов, чрезвычайному и полномочному послу, на установление союзнических отношений, основанных на полном доверии, между султанатом Пальмира и великой Страной шелка. В доказательство своей полной лояльности и доброй воли направляю с ним принцессу по имени Нефритовая Луна в знак своего расположения и почтения к правящему дому».

— Это все? — Чиновник закончил писать текст.

— Этого недостаточно? Этикет Страны шелка предполагает использование других формул в обращении к императору? — вежливо спросил дипломат.

— Нет-нет, все в порядке. Мне нужно только отнести ваше послание в Императорскую канцелярию. После того как документ передадут императору Гао-цзуну, будет назначена дата приема, — пояснил чиновник, прежде чем покинуть комнату гостя.

— Возможно ли увидеть китайскую принцессу, которая прибыла со мной? — спросил Фируз у слуги, принесшего ему фрукты и легкие закуски, эффектно разложенные на тонкой, почти прозрачной тарелке бледно-зеленого фарфора, стоявшей на лаковом подносе.

— Думаю, это невозможно, господин посол, — растерянно пробормотал слуга. — Эта молодая дама не живет во Дворце Дружбы, — продолжил он уже с непроницаемым лицом.

Западный дипломат не мог поверить в то, что происходит. Как они посмели удалить от него дорогую Нефритовую Луну? Возмущенный и разочарованный, Фируз бросился на кровать.

А тем временем молодую китаянку посадили в роскошный паланкин, и четыре крепких слуги с желтыми повязками на рукавах, свидетельствовавшими о службе в императорском дворце, подхватили и понесли ее в неизвестном направлении. Беспокойство Нефритовой Луны, оказавшейся в этой шикарной ловушке, обитой изнутри алым, как арбузная мякоть, шелком, росло с каждым шагом носильщиков. После уличного шума она с ужасом отметила, что наступила тишина — ее внесли в здание, и теперь носильщики шли по каким-то коридорам и лестницам. Когда наконец она вышла из паланкина, ее чуть не ослепило сияние множества свечей, озарявших восьмиугольную комнату, стены которой были затянуты розовым шелком. Женщина обратила внимание на великолепие персидских ковров изысканной шерсти, создававших многоцветие весеннего луга.

На низком деревянном столике были разложены туалетные принадлежности, черные и лакированные, в том числе и щипцы для эпиляции, и маленький ножик-пилка для обработки ногтей и нарезки кусочков перламутра, которые клеились на ногти, а сбоку стояли четыре стеклянных флакона с ароматическими веществами. В комнате чувствовался легкий оттенок благовоний, жасмина. А дальше открывались большая веранда и двор, усыпанный гравием и окруженный стеной, увитой плющом.

— Здесь следует снимать обувь! Его величество любит смотреть на ступни и щиколотки прекрасных женщин, — произнес высокий мужчина с обнаженным мускулистым умащенным торсом, гладко выбритым черепом и длинными свисающими усами, выдававшими его монгольское происхождение.

Она послушно сняла туфли. Пол комнаты оказался тоже гладким, как шелк.

— Его величество вот-вот будет здесь! — добавил полуобнаженный мужчина, который, как заметила Нефритовая Луна, носил на предплечьях тяжелые золотые браслеты.

Вошел слуга в униформе из черного шелка, расшитого серебряными пионами, его облик добавил торжественности атмосфере «Комнаты любви императора Китая». Он громогласно объявил:

— Его величество Гао-цзун, император Срединной империи! Почтение ему!

Нефритовая Луна пребывала в полном замешательстве, ситуация казалась ей нелепой и невероятной! Насторожившись, она смотрела на тяжелые шелковые портьеры, окаймлявшие двери комнаты, ожидая появления повелителя всей Срединной империи. Однако простые белые одежды из хлопка с непритязательным шелковым поясом, подхватывающим объемистый живот императора Гао-цзуна, повергли ее в изумление. Нефритовая Луна поняла, что он не мог сесть без помощи полуобнаженного слуги-монгола. Обложенное со всех сторон шелковыми подушками, его жирное тело без какого бы то ни было присутствия мускулов — а о существовании хрупкого скелета можно было лишь догадываться — развернулось чуть вправо, Гао-цзун медленно осмотрел женщину, начиная с обнаженных ступней и щиколоток.

Под его взглядом Нефритовая Луна невольно сглотнула и изогнулась в пояснице, принимая наиболее выгодную позу и твердо решив обратить смертельный риск в удачу.

— Сладкий кусочек, — пробормотал Гао-цзун, разглядывая тело женщины.

Лицо императора Китая тряслось, его маленькие глазки, утонувшие в жирных щеках, еще сильнее сузились, в этот момент он напоминал откормленную свинью. Нефритовая Луна старалась думать о чем-нибудь другом: вот потолок из резного золоченого дерева с инкрустированным изображением птицы Би-и-няо, легендарного символа любви…

— Мне следует раздеть ее, мой господин? — уточнил слуга-монгол.

— Ну конечно, Гомул! То, что я вижу, побуждает смотреть дальше… — ответил повелитель сладострастно.

Несчастная Нефритовая Луна покорно позволила раздеть себя. Гомул действовал уверенно и неспешно, чтобы доставить императору максимальное наслаждение от процесса обнажения прелестной женщины. Наконец она предстала во всем великолепии своих чувственных, зрелых форм: бедра, налитые, словно плоды манго, стройные, крепкие ноги. Взгляд императора устремился к сокровенным вратам Нефритовой Луны, вокруг которых были тщательно удалены все волоски.

Гомул служил Гао-цзуну незаменимым помощником, без него ожиревший и слабый повелитель просто не способен был физически осуществить свои желания. Когда Нефритовая Луна была полностью обнажена, слуга-монгол подошел к ней сзади, взял ее за руки и поднял так, что живот женщины оказался прямо перед лицом императора Срединного государства, и тот стал жадно лизать и сосать нежную кожу возле сокровенных врат. К огромному удивлению молодой китаянки, помощник императора стал покусывать ее шею, заставляя ее тело содрогаться в приступах чувственного удовольствия. А затем — вероятно, чтобы Нефритовая Луна не проявила отвращения к императору — слуга стал ритмично тереться умащенным животом о ее спину.

Зажатая между осторожно двигающимся телом Гомула и липким языком Гао-цзуна, который все настойчивее проникал внутрь, Нефритовая Луна чувствовала себя зверьком, попавшим в капкан.

— Господин доволен или следует переменить позу? — осторожно поинтересовался Гомул.

— Поверни ее ко мне спиной, — пролепетал Гао-цзун, с трудом переводя дыхание.

Гомул легко, словно пушинку, развернул Нефритовую Луну, подхватив за талию, так что ее округлые ягодицы легли точно в руки императора. При этом он вынужден был плотно прижать женщину к своему животу, она почувствовала мускусный запах Гомула, который при всей дикости ситуации взволновал ее.

— Сзади она просто восхитительна! — заявил Гао-цзун, и его толстые, дрожащие пальцы принялись ощупывать заднее отверстие Нефритовой Луны.

Молодая китаянка испытывала отвращение к такого рода усладам, но на этот раз не могла дать пощечину толстяку, уже извлекшему наружу нефритовый жезл, скорее напоминавший морской огурец, чем копье Фируза…

— Проявите почтение к повелителю, используя свой рот, — и вас оставят в покое, — прошептал ей на ухо слуга-монгол.

Закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться на обнаженном мускулистом торсе Гомула, к которому Нефритовая Луна все еще была плотно прижата, она заставила себя последовательными движениями губ и языка понемногу укрепить вялый орган повелителя. Никогда еще общение с мужчиной не вызывало у нее такого отвращения, но что могла она поделать перед императором Китая? Она чувствовала себя униженной… но она должна выжить! Должна вернуться к Лучу Света!

Опустившись на колени перед правителем Срединной империи, она внезапно ощутила горячее прикосновение твердого жезла Гомула сзади, скользящего по ее интимным местам и вызывающего болезненную истому. Умирая от стыда, она осознавала, как в ней поднимается знакомая волна желания, страсти, по мере того как нефритовый жезл монгола приближается к ее потаенным вратам. Как ни странно, маневр монгола не только вызвал у нее наслаждение, но и придал отваги, она уже не обращала внимания на противные толстые пальцы Гао-цзуна, теребившие ее тело, и с удвоенной энергией принялась за его морской огурец.

— Хочу видеть эту принцессу завтра в такой же час! — заявил император после того, как достиг наконец пика удовольствия.

— Кажется, вы остались довольны, не так ли? — заметил Гомул, провожая ее от Комнаты любви императора Гао-цзуна, где повелитель предался сну, измученный усилиями.

— Вероятно, вы считаете меня крайне распущенной!

— Я думаю, что вы — прекрасный музыкальный инструмент, из которого знающий человек способен извлекать совершенные звуки! — он приложил руку к сердцу.

— Ваше сравнение очень лестно… но мне хотелось бы одеться. Мои вещи остались в покоях императора.

— Не имеет значения, ведь сейчас мы немного побудем наедине, — пробормотал он, распахивая перед ней дверь. В комнате первым делом в глаза бросалась огромная кровать.

— А вы предприимчивый человек, Гомул, — пролепетала Нефритовая Луна, которая еще не пришла в себя от предыдущей сцены и не успела оправиться от страха за свою жизнь.

— Я редко видел тело столь совершенное, принцесса Нефритовая Луна… и столь отзывчивое на ласки, — голос монгола звучал низко и страстно. Одним движением он опрокинул женщину на кровать и раздвинул ей ноги, а потом посадил ее верхом на свои чресла.

Тело китаянки мгновенно отозвалось дрожью, соски ее напряглись; изогнув спину, Нефритовая Луна стала раскачиваться вверх-вниз на нефритовом жезле монгола, замирая от блаженства. Она приподнялась на коленях, потом опустилась на локти, подтянув бедра вперед так, что ее потаенные врата оказались прямо перед губами мужчины.

— Введи свой язык внутрь! Быстрее! Я не могу ждать! — простонала она, захлебываясь от ошеломляюще острого приступа страсти.

Гомул мгновенно откликнулся на ее призыв, раздвинул кончиком языка два розовых лепестка Нефритовой Луны, скользнув сперва по крошечному и плотному от возбуждения бутону пиона. Она издала долгий стон, а поверхность ее живота содрогнулась, словно по ней прокатилась волна.

— О да! Хорошо! Как хорошо! Откуда ты так прекрасно знаешь женское тело? — Она с трудом произносила слова, сгорая от стыда и желания.

— Чтобы помочь императору Китая получать удовольствие, я привожу к нему многочисленных наложниц. Мое ремесло состоит в том, чтобы удовлетворять прихоти его возлюбленных. В некотором роде все они — мои наставницы…

Она не без удивления отметила, что ни близость с Фирузом, ни умелые ласки Гомула не могут изгладить из ее памяти образ молодого кушанца, последователя учения Мани… Если и был на свете мужчина, от которого она хотела бы родить детей, с которым могла бы прожить долгую и счастливую жизнь в мире и согласии, то лишь он один! Луч Света — и никто другой!

— Я уверен, что император больше не сможет встретиться с тобой! — пробормотал Гомул, приводя одежду в порядок.

— Я не чувствую призвания стать куртизанкой, — прошептала она.

Без лишних слов помощник императора Китая провел фальшивую принцессу в покои, отведенные для нее в павильоне неподалеку от Комнаты любви, где размешали женщин, вызывавших интерес повелителя. В углу комнаты располагался мраморный бассейн с фонтанчиком теплой воды в виде пасти прожорливого дракона Дао-ти, здесь можно было совершить омовение.

Оставшись одна, Нефритовая Луна почувствовала себя растерянной и подавленной, но ей недолго удалось побыть наедине с мыслями: в комнату вошла скромно одетая женщина.

— Я пришла, чтобы умастить ваше тело. Какого рода масло вы предпочитаете для ванны? У нас есть роза, жасмин, мускус, герань и лимон. Большинство принцесс обожают жасмин. Самые роскошные куртизанки отдают предпочтение мускусу…

— Боюсь, я не разделяю пристрастия ни первых, ни вторых, — вздохнула Нефритовая Луна.

— Тогда вот лимонное масло. Вы убедитесь, что это очень изысканный аромат, — заверила служанка, смешивая теплую воду, вытекавшую из пасти дракона Дао-ти, с содержимым маленького флакона, который она извлекла из элегантной шкатулки розового дерева.

Погрузившись в ванну с нежным ароматом лимона, Нефритовая Луна задремала, мышцы ее расслабились, воспоминания о прикосновениях Гао-цзуна и Гомула стали стираться… На самом краю забвения молодая женщина вдруг ощутила руки массажистки, втирающие в ее кожу целебные мази. Она отдалась опыту и мастерству женщины, которая много лет заботилась о совершенстве тел наложниц императора — с тех пор как Гао-цзун получил мандат Неба на управление Срединной империей.

— Как обычно проводят время фаворитки императора? — полюбопытствовала Нефритовая Луна.

— Несколько часов я занимаюсь их внешностью, его величество отдает предпочтение все более юным девушкам… Последней его фаворитке едва исполнилось четырнадцать.

— Но мне-то уже двадцать пять, — недоуменно заметила Нефритовая Луна.

— Это лишнее доказательство, что кто-то попался на крючок, — многозначительно добавила служанка, занимавшаяся маслами и косметикой.

А пока Нефритовая Луна находилась в профессиональных руках прислужниц, умащавших ее, выщипывавших волоски на теле и наводивших красоту, Фируз пребывал в самом мрачном расположении духа. Ему объявили, что император Китая примет его через десять дней, во время еженедельной официальной церемонии с участием главных министров двора. А пока Фируз проводил скучные, монотонные дни в парке у Дворца Дружбы под наблюдением вездесущих стражников.

Наконец за ним прислали, чтобы отвести к императору. Он облачился в церемониальный костюм, тщательно причесался, надел черный тюрбан с белым пером и отправился в зал Приемов императорского дворца, повторяя про себя ритуальные формулы, предписанные для иностранцев при дворе империи Тан.

— Его величество повелитель Срединной империи призывает его превосходительство посла Фируза, представляющего династию Омейядов и султана Пальмиры, явившегося ко двору, чтобы вручить верительные грамоты!

Зал Приемов поражал и размерами, и полумраком. Фируз с трудом мог различить где-то в глубине, среди колонн, платформу, на возвышении которой сидел властитель Срединной империи, облаченный во все желтое.

Поодаль выстроилось правительство Китая — заклятые враги У-хоу, — начиная с Линь-ши, генерального секретаря кабинета министров, и главного канцлера Хэньяна и заканчивая министрами первого ранга. Официальные костюмы высших чиновников, расшитые и сверкавшие золотом и серебром, потрясали великолепием; символами разного ранга служили Белый Журавль, Золотой Фазан и другие возвышенные существа. На всех были черные судейские шапки с красной бахромой.

Только префект Ли, подчинявшийся напрямую императору и стоявший как бы вне иерархии, имел право надевать на официальные приемы «украшение на шапку» — маленькую ветку красного коралла на самом верху головного убора, поверх крошечного золотого основания. Мина у префекта была кислая.

— Посол Фируз по доброй воле явился ко двору Срединной империи, чтобы засвидетельствовать почтение повелителю и Сыну Неба. Пусть посол Фируз приблизится! — заявил начальник протокола.

Медленно и почтительно посол подошел к платформе, на которой возвышался трон Гао-цзуна, миновав шеренги чиновников в шелковых одеждах, видных военных и гражданских лиц, министров и ученых мужей.

— Вам следует теперь сообщить о причинах своего визита, — прошептал на ухо Фирузу сопровождавший его представитель Министерства иностранных дел.

— Султанат Пальмира хотел бы установить дипломатические отношения со Страной шелка, выразив глубочайшее почтение великому повелителю. Чтобы засвидетельствовать чистоту наших помыслов и добрые намерения в отношении вашей державы, султан Рашид направил в Китай одну из принцесс, Нефритовую Луну, которая оказалась в заложницах в одном из оазисов на Шелковом пути, — спокойно произнес Фируз.

Гао-цзун поднял голову и дал знак личному секретарю подойти поближе, а затем прошептал ему что-то на ухо.

— Эта китайская принцесса очень интересует повелителя Срединной империи. Он посылает горячую благодарность султану Рашиду, — торжественно объявил секретарь.

— Я непременно передам ему ваши слова, — только и оставалось сказать Фирузу.

— Ваше величество, вы готовы подписать благодарственное послание султану Рашиду? — спросил в соответствии с протоколом министр иностранных дел.

— Почему бы нет? — меланхолично и рассеянно ответил Гао-цзун.

— Нам во второй раз предоставляется возможность послать нашего эмиссара… — заговорил начальник протокола, но его речь прервал удивленный гомон, пробежавший по залу.

Враги У-хоу окаменели от изумления: императрица вошла в зал для приемов и уверенно вступила на красную ткань, устилавшую платформу, служившую основанием трону. Она сделала три шага к супругу, который при этом чуть подался вперед, а потом встала в картинную позу. Императрица прекрасно понимала, что здесь, в этом зале, ее не поддерживает никто.

— Каким добрым ветром занесло вас сюда, моя дорогая? — удивился Гао-цзун.

— Ваше величество, я пришла, чтобы защитить интересы Срединной империи, — громогласно провозгласила У-хоу.

При этих словах в зале возник шум: чиновники вполголоса принялись обсуждать появление императрицы.

— Я узнала, что в данный момент решается вопрос об отношениях между Срединной империей и султанатом Пальмира. Сожалею, но вынуждена заявить, что привезенная вам девушка по имени Нефритовая Луна никакая не принцесса, а самая заурядная простолюдинка!

— Невероятно! — воскликнул взволнованный Гао-цзун.

— Мое возмущение и негодование столь гнусным обманом заставили меня явиться сюда и высказать все послу! — бросила она в лицо смертельно побледневшему Фирузу.

— Вы ошибаетесь! Эта молодая женщина — китаянка высокого рода! Я никогда не посмел бы обманывать правителя Страны шелка! — в отчаянии воскликнул Фируз.

— Я внимательно изучила все списки знатных семей империи и нигде не нашла имени Нефритовая Луна! Ни в одной из «Трехсот семей»! — жестко ответила императрица.

Она использовала определение «Триста семей», намеренно вызывая негодование знати, ревностно относящейся к посягательству на ее статус и ненавидящей выскочек, которые дерзают выдавать себя за благородных.

— Я не понимаю, что все это значит! Вы нарушаете порядок, — нахмурился Гао-цзун. В голосе императора прозвучали нотки раздражения — на этот раз он не поддерживал супругу.

Гао-цзун услышал лишь, что Нефритовую Луну назвали простолюдинкой. Это означало, что осквернялись почти две недели наслаждений, которые доставляла ему эта женщина, умудрявшаяся раз за разом возрождать к жизни его слабеющий нефритовый жезл.

— Я требую вызвать начальника архива! Пусть проведет необходимое расследование, — императрица с торжествующим видом подала знак худому старику в строгом, но роскошном одеянии. Тот приблизился и с поклоном сообщил:

— Мне не удалось обнаружить ни малейших следов рождения девочки, названной Нефритовая Луна, в регистрах благородных семей Срединной империи!

У-хоу с видом сытой кошки следила затем, как буря негодования охватывает толпу ее извечных врагов. Речь шла о посягательстве на их исконные права и привилегии.

— Каково наказание за преступление, связанное с ложными претензиями на принадлежность к высокому роду, господин главный канцлер? — обратилась она к Хэньяну.

— Смерть, ваше величество! Только смерть! — ответил тот, избегая взгляда императрицы.

— А каково определение этого преступления, господин генеральный секретарь? — ласково спросила она, обращаясь к Линь-ши.

— Ложные претензии на принадлежность к высокому роду являются обманом государства, — отрапортовал чиновник.

— Император Срединной ведь является гарантом законности, не правда ли? — уточнила У-хоу, спрашивая мнение всего кабинета министров, представители которого сейчас опустили глаза к носкам своих туфель.

Мертвая тишина воцарилась в зале Приемов, лицо Гао-цзуна было мрачнее тучи. Он наклонился вперед, словно намеревался встать и покинуть зал. И тогда У-хоу решилась распутать клубок до конца.

— Когда иностранный посол предлагает императору Срединного государства самую обычную простолюдинку, выдавая ее за принцессу, не совершает ли он преступления, связанного с ложными претензиями на принадлежность к высокому роду? — медленно и торжественно провозгласила она.

— Я клянусь, что султан Пальмиры понятия не имел об этом… Вождь тюркютов Калед-хан продал эту молодую женщину султану как китайскую принцессу, он ни слова не говорил о ее низком происхождении! Султан Рашид никогда не посмел бы нанести такое оскорбление… — дрожащим голосом проговорил Фируз, в отчаянии ударяя себя в грудь.

Императрица не заметила, что при имени Калед-хана некоторые высшие чиновники потупились.

— Непреднамеренность обмана не отменяет слов лжи! Налицо злоупотребление доверием императора Срединной! — гневно бросила У-хоу в лицо министрам.

Префект Ли понимал, что эта женщина, разрушая все его планы, продвигается к своей цели.

— Стражники, взять посла! — безжизненным тоном приказал Гао-цзун, любой ценой надеявшийся сохранить для себя источник удовольствия, которым стала Нефритовая Луна.

Стоило прозвучать команде, и раздалось клацанье копий и мечей, а вскоре на щиколотках Фируза зазвенели тяжелые бронзовые цепи.

— Ваше величество, Главная Инспекция проведет допрос посла, чтобы узнать все обстоятельства заговора с целью обмана повелителя Срединной империи. Я приложу все силы, чтобы выявить и допросить свидетелей и вовлеченных лиц, включая женщину, — заявил префект Ли, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре.

— Она не несет ответственности! Она ни при чем! — резко оборвал его Гао-цзун, менее всего желавший потерять приглянувшуюся игрушку.

— Говорят, император поместил ее по соседству с Комнатой любви, — прошептал кто-то достаточно громко, чтобы Фируз встрепенулся и прислушался.

У-хоу никогда не проявляла беспокойства из-за любовных авантюр своего супруга, однако предпочитала о них знать. Облаченная в платье из красного, как кровь, шелка с отделкой цвета зеленого нефрита, она стояла прямо, с вызовом глядя в глаза высших чиновников, вынужденных скрывать свою ненависть к императрице. Дипломаты, предпочитавшие действовать, опираясь на знания, и полагавшие оружием тонкости общения, а не прямую и грубую силу, тоже испытывали раздражение из-за того, что проработанная ими внешнеполитическая акция в мгновение ока обратилась в пыль. Появление Фируза и китайской принцессы позволяло установить дипломатические отношения с султанатом Пальмира, а в перспективе — с другими странами Запада. В течение двух недель целый штат чиновников прорабатывал тексты документов, верительных грамот, вариантов договоров, необходимых для оформления союза двух держав…

Пожалуй, только министр шелка Очевидная Добродетель испытывал определенное удовольствие от происходящего. Однажды ему удалось спасти свою голову в чрезвычайно опасной ситуации, связанной с тайными поставками шелка, и теперь он тихо наслаждался тревогой собратьев по кабинету, впервые по-настоящему столкнувшихся с умением У-хоу манипулировать людьми и обстоятельствами.

— Если Нефритовая Луна не принцесса, она станет первой, кто попытается его спасти, — заметила императрица, указав на Фируза.

— Мы поговорим об этом в другом месте! Что касается Фируза, отправить его в темницу Собаки! — неожиданно твердым голосом объявил император, и злосчастного посла султана Рашида выволокли вон.

А затем, сухо распрощавшись с министрами, Гао-цзун, не поцеловав на прощание супругу, как это бывало обычно, позволил Гомулу вывести себя из зала.

Ему потребовалось не менее двух часов, чтобы достичь желаемого состояния.

— Оказывается, ты простолюдинка, — заявил он, как только Гомул привел Нефритовую Луну в почти прозрачной шелковой накидке в Комнату любви.

— Насколько мне известно, те, кто продал меня султану Пальмиры, считали меня принцессой. Что я могла поделать? Сказать правду, значило умереть. У меня не оставалось выбора, — ответила Нефритовая Луна. Но император, поглощенный смакованием ощущений в области собственных чресел, уже не слушал ее.

Китаянка не сомневалась, что теперь, когда ее происхождение было установлено, ожидать хорошего исхода, особенно Фирузу, который доставил ее сюда, не приходится. Но ее это не пугало. Мысль о смерти казалась почти приятной, она давала шанс искупить вину перед Лучом Света. Опытные руки Гомула заставляли ее испытывать наслаждение вопреки любым тревогам и волнениям. Гао-цзун раскинулся на диване, позволяя обслуживать себя. Следовало признать, что раз от раза успехи императора были все заметнее.

В знак благодарности император прислал Нефритовой Луне огромные букеты красных, розовых и белых пионов, которые служанки расставили повсюду в больших кувшинах прямо на полу. Она почти привыкла к новым покоям, по крайней мере, здесь ей было лучше, чем в Комнате любви.

— Нефритовая Луна, по коридору идет сама императрица У-хоу! — сообщила опрометью вбежавшая к ней в комнату перепуганная молоденькая служанка.

Нефритовая Луна поднялась и торопливо оправила корсаж. Дверь распахнулась, и в проеме появился гигант с висячими усами и бритым черепом, державший клетку со сверчком. Нефритовая Луна поклонилась, когда вслед за слугой в ее комнату вошла очень красивая женщина в ослепительном шелковом платье, расшитом бабочками и цветами. Ее неожиданное появление взволновало Нефритовую Луну. Она давно думала о том, что хорошо было бы поговорить с императрицей, но когда та вошла в комнату, молодая китаянка внезапно испытала смешанные чувства: любопытство, радость и страх.

— Я начинаю понимать, как маленькая работница из Храма Бесконечной Нити сумела выдать себя за высокородную принцессу, — с улыбкой произнесла У-хоу.

К удивлению Нефритовой Луны, в ее тоне не было ни горечи, ни враждебности.

— Я вижу, ваше величество чего-то от меня хочет, — китаянка решила говорить прямо.

— Ты способная и сообразительная. Это хорошо! На твоем месте я действовала бы так же, — усмехнулась императрица. — Мне рассказывали о тебе Пять Защит и Умара…

— Мы с моим дорогим Лучом Света видели эту пару неподалеку от Великой стены, на Шелковом пути, — растерянно пробормотала Нефритовая Луна, смутно припоминая встречу в дороге.

— Ты ищешь своего супруга…

— Откуда вы знаете?

— Я прочитала это по твоим глазам: в них тоска! — императрица пожала плечами, словно ничего яснее для нее не было.

— Я надеюсь однажды встретить моего возлюбленного! — воскликнула молодая женщина, в глазах которой стояли слезы.

— Обращалась ли ты с мольбами о помощи к Блаженному Будде? — совершенно серьезно спросила ее императрица.

— Я не верю в богов. На мой взгляд, все это — изобретения людского разума, помогающие находить утешение и выживать. Если в мире есть доброта, то она порождение людских сердец!

— В один прекрасный день, Нефритовая Луна, ты увидишь, что обстоятельства сами приведут тебя к вере! И хотя ты не принимаешь Святой Путь, достаточно просто знать, что Блаженный Будда защищает тебя!

— А я тем временем нахожусь тут в заточении и удовлетворяю прихоти вашего супруга…

— Здесь лучше, чем в тюрьме. Вообрази, что случилось бы с тобой, если бы император не простер над тобой покровительственное крыло. Тебе придется подождать до той поры, когда я смогу избавить тебя от этой участи, — У-хоу пристально взглянула ей в глаза.

— Почему вы так добры ко мне? — выдохнула Нефритовая Луна.

Императрица не ответила на этот вопрос. Она лишь улыбнулась, прикрыла на мгновение глаза, а потом ушла. Когда слуга вслед за своей повелительницей покидал покои Нефритовой Луны, сверчок громко запел.

Пять Защит в который уже раз с того времени, как он оказался заперт в сырой и темной камере темницы Собаки, прижался ухом к стене. Ему показалось, что с той стороны он слышит ритмическое постукивание. В ответ он десять раз ударил по камню бронзовым гребнем, что оставил ему стражник, и прислушался — ему отвечали! Кто-то стукнул по камню десять раз. И это означало, что сосед вступил с ним в контакт. Пять Защит снова прижался ухом к каменной стене и наконец услышал глухое, отдаленное эхо чужого голоса. Сомнений не было: человек выкрикивал «Ом!». Ма-ни-па в соседней камере? Пять Защит заорал прямо в стену: «Ма-ни-па!» — и сосед ответил новым громко прокричал «Ом!». Толщина стены не позволяла вести беседу, однако даже призрачная возможность разговора не позволила молодому человеку погрузиться в пучину отчаяния.

Конец лета предвещал начало сезона дождей — самого тяжкого периода для заключенных нижнего яруса темницы Собаки, поскольку воды Желтой реки и ее притоков порой поднимались до самого потолка камер. И даже в самом лучшем случае стены темниц пропитывались сыростью так, что блестели, словно намазанные маслом, а пол покрывала грязная жижа.

— Решено некоторых заключенных, чтобы избежать их гибели, переместить из подвалов, — однажды сообщил стражник, отворяя темницу Пяти Защит. — Тебя я отведу в общую камеру на втором этаже.

Новое узилище оказалось просторным и с чем-то вроде естественного балкона, нависавшего над подземной рекой. Влетая от толчка стражника в камеру, Пять Защит заметил еще троих товарищей по несчастью. Луча Света среди них не было.

— Ма-ни-па! Как я счастлив снова видеть тебя! — радостно воскликнул бывший монах, увидел хорошо знакомое лицо.

Один из двух незнакомцев церемонно представился:

— Я посол Фируз, согдиец, прибыл сюда из Багдада, города почти такого же прекрасного, как Чанъань. Попал сюда из-за того, что молодая китаянка, которую я сопровождал к императору Гао-цзуну как особу благородного происхождения, оказалась простолюдинкой! Я жертва собственной доверчивости.

— Рад знакомству, Фируз из Багдада! Меня зовут Пять Защит. Меня заперли здесь по приказу тайной службы, хотя я никогда не делал ничего дурного!

— Охотно верю! Я тоже рад, Пять Защит.

— Готов ответить вам взаимностью! — ответил махаянист с подчеркнутой вежливостью, соответствующей манере речи дипломата.

— Вода в реке мчится, как безумная! — внезапно воскликнул ма-ни-па.

Он сидел, свесив ноги с естественного балкона, наблюдая за потоком внизу — тот все нарастал, вскипая прямо на глазах. В камере появился стражник с подносом, на котором стояли четыре маленькие чашки риса, составлявшие весь дневной рацион пленников.

— Ом! Почему бы им просто не оставить нас тут умирать от голода? — фыркнул ма-ни-па, глядя на крошечную порцию.

— А ты? Ты не сказал ни слова! — обратился Пять Защит к оставшемуся в камере заключенному, до сих пор сидевшему неподвижно и не вступавшему в беседу.

— Я бился головой о стенку, когда за мной пришли, чтобы отвести сюда, — пробормотал тот.

— А за что тебя бросили сюда? — поинтересовался Пять Защит, протягивая несчастному кусок ткани, чтобы тот мог отереть лицо: на его лбу и щеках и вправду выступила кровь.

— Меня взяла секретная служба, потому что я видел то, чего не должен был видеть. Я простой ловец лягушек. С самого детства продаю их нескольким заведениям в Лояне…

— А какая связь между ловлей лягушек и твоим пребыванием здесь? — нахмурился бывший монах.

— Десять дней назад я отправился в парк Летнего дворца императрицы в Лояне, неподалеку от берега реки Ло. В это время года там собираются отличные, упитанные лягушки… Я поднял голову и увидел перед собой роскошно одетую женщину, которую сопровождал настоящий великан, у него в руке был резец, как у тех мастеров, что вырубают из камня скульптуры для храма. Рядом с ними двое милых детей, девочка и мальчик, играли с какими-то деревянными палочками. Та девочка, что шла рядом с императрицей, она принадлежит к числу лесных божеств…

— Небесные Близнецы! — ахнул ма-ни-па.

— Ты искал лягушек в парке и встретил там императрицу У-хоу! Насколько я знаю, это не государственное преступление, — заметил Пять Защит.

— То, что я увидел после, — вот в чем проблема. Перед этими людьми на траве лежали восемь больших камней. Я слышал, что их по приказу императрицы извлекли со дна реки с помощью огромного белого слона. Я поднял голову от земли, потому что лягушка прыгнула особенно высоко…

— Ладно, хватит о лягушках! Рассказывай остальное! — нетерпеливо воскликнул махаянист.

— Императрица передавала своему слуге образец надписей, которые тот должен был нанести на камни. Вот почему у него в руках был резец.

— А что же это за тексты?

— Я не умею читать, так что не могу ответить на ваш вопрос. Но по тому, что слышал, я догадался: там говорится что-то о восхождении на трон Срединного государства женщины-императора…

— А что делали Небесные Близнецы? Как они выглядели? — перебил ма-ни-па.

— Императрица У-хоу проявляла большое внимание к детям, — ответил ловец лягушек. — Она просила их повторить урок, что-то про чудом обнаруженные в пучине реки Ло старинные камни, содержащие божественное пророчество о необычайном событии! Девочка все поняла сразу и заявила: это неправда, слова на камне вырезали только что, их там раньше не было. Тогда императрица посадила девочку на колени, взяла за личико — такое странное, наполовину покрытое волосами — и очень мягко стала ее убеждать, что нужно так говорить ради счастья государства. Все это было так интересно и необычно…

— И что ответила маленькая Жемчужина? Ну, я имею в виду девочку, — уточнил Пять Защит.

— Она пообещала сказать все «правильно». Но тут я кое-что уронил, они услышали шум… и вот я здесь, в темнице Собаки…

— Значит, У-хоу подстроила появление реликвии, которая предсказывает восхождение на трон Китая женщины-императора… — задумчиво произнес Пять Защит. — Хотя трудно даже вообразить, как ей удастся это сделать. Ритуал провозглашения Сына Неба не предполагает участия в нем женщины!

— Я не хотел ничего дурного! — вскричал ловец лягушек. — Но императрица такая безжалостная и неумолимая! Меня назвали шпионом Главной инспекции. Я всем говорил, что я простой человек, но императрица вызвала стражников и приказала арестовать меня за незаконное проникновение в императорский парк Лояна.

— Она боялась, что ты станешь рассказывать о том, чему стал невольным свидетелем, и тем самым раскроешь ее замыслы и лишишь ее инструмента достижения цели, — пояснил Пять Защит.

— Ну, если так, со мной покончено! — застонал ловец лягушек.

— То же можно сказать обо всех нас! — мрачно ответил Фируз.

— У нас появился шанс. Дожди помогут! — загадочно бросил Пять Защит. — Подождите до вечера, там все прояснится.

Едва он закончил эту фразу, дверь открылась, и стражник втолкнул в камеру еще одного заключенного — Пять Защит сразу узнал бледное лицо Луча Света.

— Я чуть не погиб в этой проклятой дыре! Вода уже залила весь пол, когда меня выводили из камеры внизу, мы брели по пояс в воде! — пожаловался супруг Нефритовой Луны.

— Судьба опять свела нас! Это, несомненно, по милости Блаженного Будды! Поверь мне! — заявил Пять Защит, прежде чем представить манихея остальным.

Наступил вечер, уровень воды поднялся еще на несколько футов, почти до потолка камер подвальных помещений темницы Собаки. Подземная река разрасталась и бушевала. Пять Защит собрал всех четверых сокамерников на естественном балконе над стремительным потоком, разделявшим тюрьму на две части.

— Видите эту реку? — начал он. — Она вырывается из-под земли, а потом вытекает вон по тому протоку в ров. Сейчас сила ее такова, что может перенести человеческое тело быстро и на значительное расстояние…

— Ты предлагаешь нам прыгнуть в эти безумные мутные воды, которые выкинут нас из пасти Собаки?! — в ужасе воскликнул Фируз.

— Я совсем не умею плавать, никогда прежде не видел ни озер, ни больших рек, только пески и камни, — признался Луч Света, с содроганием глядя вниз на темную воду.

— Люки, через которые подземные воды заполняют ров вокруг темницы Собаки, как мне сказал молодой стражник, не перекрыты решетками. На берегу рва можно заметить рыбаков. Все считают, что в водах обитают плотоядные карпы, мгновенно обгладывающие мясо с любого, кто попадет в реку или ров. Но при такой скорости рыбы не смогут напасть! Эта река обладает колоссальной силой, способной даровать нам свободу! — убеждал товарищей Пять Защит.

— Хорошо, я прыгну сразу вслед за тобой! — кивнул Луч Света.

— Но я боюсь, я не смогу! — простонал ма-ни-па.

— У нас просто нет выбора! Если хотим выйти отсюда живыми, необходимо довериться реке, воспользоваться этой стихией! Что до меня, я верю в защиту Блаженного Будды и надеюсь, что выберусь из воды целым и невредимым! — убежденно заявил махаянист. — Пусть спасет нас всех Святой Будда! — С этими словами Пять Защит вдохнул побольше воздуха и прыгнул с навеса в темную реку.

Уйдя под воду, он ощутил, как тысячи пузырьков воздуха ударили ему в лицо, а вслед за этим, всплывая к поверхности, почувствовал, что рядом бултыхнулся кто-то еще. Это был супруг Нефритовой Луны, который, не умея плавать, все же поверил в идею спасения и предпочел риск медленной гибели в застенках. В этот момент махаяниста ударил кусок дерева, несущийся в потоке, и он ухватился за него, пытаясь удерживать голову над водоворотами.

Пять Защит смотрел на плывущее дерево и воду — древнейший элемент мироздания, известный в мифологии хань с истоков времен: он символизировал зиму, черный цвет, север, запах гнили, соленый вкус, звук «ю».[74] В этом базовом соотношении образов ему необходимо было настроиться на соответствие со стихией, в которой он оказался. Стать частью воды, найти свое место в ее структуре и тогда достичь главной цели — получить свободу! Через некоторое время Пять Защит почувствовал, что ему все труднее дышать, от этого тело слабело и тяжелело, становилось пассивным… Ему представлялось, что вместо крови и плоти оно состоит из намокшего дерева. Но как же Умара? Разве может он покинуть этот мир, оставив в нем Умару? Эта мысль, как удар, пронзила его. Из плывущего в воде куска дерева он внезапно снова стал человеком, Пятью Защитами. Тем, кто любит и надеется, жаждет вырваться на свободу, чтобы воссоединиться с возлюбленной и обрести жизнь!

А чуть дальше Луч Света мчался в бурном потоке. Не умея плавать, он полностью положился на судьбу, доверяя словам товарища, обещавшего спасение. Ему и в голову не приходило, что он совершает самоубийственно опасный поступок. Течение несло его легко и стремительно, как поплавок.

Пять Защит миновал люки, через которые подземные воды изливались в ров, покидая территорию темницы Собаки, и увидел темную полоску берега. Следом за ним из тоннеля вылетел Луч Света. Вокруг сновали здоровенные карпы, явно озадаченные появлением на их территории столь крупных объектов. Любопытные по природе, рыбины постепенно стали собираться вокруг потревоживших их людей, и те получили еще один веский повод поскорее выбраться на сушу.

Крайним напряжением сил Пять Защит поднял голову. Дождь не прекращался, но к нему добавился мокрый снег, в разрывах туч сияли звезды. Дул сильный ветер, и тюрьма казалась совершенно заброшенной, опустевшей, на берегу не было видно ни одного рыбака, на стенах — ни единого стражника. Непогода разогнала всех, кто обычно наблюдал за происходящим возле темницы Собаки. Беглецам никто не мог помешать.

— Вот это да! Я подумал уже, что умираю! — болезненно выдохнул Пять Зашит.

— Что теперь делать? — спросил его манихей.

— Подождем остальных.

Они взобрались по лесенке на одну из внешних вышек, в эту ночь совершенно безлюдных, и стали незаметно для чужих глаз наблюдать за тем участком, где могли появиться их товарищи.

— Смотри! Вон там один! — вскрикнул Луч Света, заметив голову Фируза, вынырнувшую на поверхность.

Посол, полуживой от потраченных усилий и страха, позволил волнам поднести его прямо к стенке рва, а потом выполз наружу.

— Мне казалось, наступил последний час моей жизни! — прохрипел он, отплевываясь.

— Блаженный не оставил тебя своей заботой! — веско заметил Пять Защит.

— Надеюсь, сейчас появится и ма-ни-па! Нам будет его не хватать! Когда я прыгал, мне показалось, что он готовится последовать за нами! — ответил посол султаната Пальмира.

Минуты тянулись, словно часы. Три человека молились о чуде, напрягая зрение. Дождь падал теперь сплошной стеной, а кипящая поверхность рва оставалась неизменной, ничьей головы над ней не появлялось. Стражники, впрочем, по-прежнему не показывались. Пора было уходить, но махаянист все еще надеялся дождаться друга, а потому медлил. Казалось уже, что это — дело безнадежное, и тут наконец они увидели странствующего монаха!

— Ом! Вот страх-то! Ом! Как только выбрался! Ом! Мани падме хум! — отрывисто выдавил несчастный тибетец, дрожавший всем телом.

— Авалокитешвара Милосердный, святой покровитель всего живого, не допустил бы твоей гибели…

— Ом! Мани падме хум! — только и смог произнести странствующий монах.

— А как там ловец лягушек? — внезапно спросил Луч Света.

— Он слишком сильно боялся. Он решил остаться там, — пояснил ма-ни-па.

Они огляделись, выбирая путь. В отдалении слева виднелась небольшая рощица.

— Пойдем туда, — предложил Пять Защит, и все зашагали за ним, как за вождем.

— Что будем делать дальше? — поинтересовался Фируз, когда они оказались под сенью деревьев.

— Слишком трудно незамеченным пересечь Центральный Китай, когда тебя разыскивает полиция и секретные агенты, — вздохнул Луч Света.

— В таких неблагоприятных условиях только один человек мог бы нам помочь, — сказал бывший помощник Безупречной Пустоты. — У-хоу могла бы выручить нас из этой беды. Но как с ней связаться?

— На твоем месте я бы ей доверять не стал! — гневно возразил Фируз.

— Я достаточно хорошо знаю императрицу У-хоу, чтобы предлагать такой вариант. Она нам поможет!

— Это страшная женщина, она жестокая. Это она явилась на прием у императора Страны шелка и обвинила меня в том, что я злонамеренно выдавал молодую китаянку по имени Нефритовая Луна, присланную императору султаном Пальмиры, за высокородную принцессу, в то время как она всего лишь простолюдинка. Если бы она не вмешалась, я не попал бы в эту тюрьму! — возмутился посол.

— Нефритовая Луна? Ты сказал — Нефритовая Луна?! Ты видел мою супругу? — Луч Света не верил своим ушам, он взволнованно схватил Фируза за руку, заглянул ему в глаза.

— Ты — муж Нефритовой Луны? — Фируз был ошарашен этой новостью.

— Именно! Мы поженились в Турфане согласно ритуалу манихеев, в Церкви Света. Нас сочетал браком Великий Совершенный Море Покоя. Мы ждали ребенка. А потом… Где она?!

— Ее продали султану Пальмиры, а тот решил отправить женщину повелителю Страны шелка в качестве жеста доброй воли. Но о ребенке я ничего не знаю.

Фируз был в растерянности и в ярости. Он чувствовал себя вдвойне обманутым. Она все время лгала ему! Чары прекрасной китаянки ослепили его, лишили разума!

— Какое потрясающее совпадение! Ее привел в Китай сам Блаженный! — радостно заявил Пять Защит, понятия не имевший о терзаниях согдианца.

— Если я верну свою драгоценную Нефритовую Луну, то и ты снова найдешь Умару! — убежденно заявил молодой манихей, пожимая руку друга.

— Возможно, ты прав, дорогой мой Луч Света! Но первым делом нам следует найти надежное убежище в сельской местности, а я постараюсь попасть в столицу и связаться с императрицей. Думаю, монахи какой-нибудь обители проявят свое гостеприимство по отношению к нам, вон там, например, видна пагода.

Пока они беседовали, на дороге появился человек в шафрановых одеяниях буддистского монаха Большой Колесницы. Заметив стоящих под деревьями людей, он приветливо помахал рукой и подошел поближе.

— Здравствуй! Ты не мог бы отыскать настоятеля ближайшего монастыря и спросить, не примет ли он путников, которым нужно отдохнуть несколько дней? — обратился к нему Пять Защит. — Мы много слышали о гостеприимстве последователей Гаутамы!

— Конечно! Настоятель Сидячая Медитация примет вас, — с улыбкой ответил монах.

В маленькой обители их встретил не сам настоятель, практически постоянно погруженный в ту самую сидячую медитацию, название которой некогда выбрал в качестве собственного имени, а его деятельный помощник, управлявший общиной из двадцати монахов и послушников, по большей части крестьянского происхождения. Внутри пагоды не было заметно ни малейших признаков роскоши, характерной для больших богатых монастырей Чанъаня и Лояна, куда стекались толпы паломников. Стены здания оставались пустыми и неукрашенными, элементарные предметы грубой плотницкой работы имели строго функциональное назначение, овальные окна оказались окаймлены примитивной штукатуркой, а единственным декором служили изображения небесных дев апсар, непременных в любом монастыре Большой Колесницы.

В небольшой комнате для гостей стояли четыре кровати, послушник принес посетителям по миске риса, приправленного овощным рагу.

— Друзья мои, обещайте, что никуда отсюда не уйдете. Я постараюсь добраться до столицы и спасти нас всех. — Пять Защит не хотел терять ни минуты.

— Я пойду с тобой! Ом! Пожалуйста! Не ходи один, — ма-ни-па еще не полностью оправился от приключения в воде, но был полон жертвенной готовности сопровождать старого друга в опасном путешествии.

— Хорошо. Пойдем вместе, — согласился махаянист.

Они прошли через пригороды столицы Китая, чтобы миновать основные ворота и таможенные посты, прикрывавшие город с запада, со стороны Шелкового пути. Но при виде центральных ворот императорского дворца поняли очевидное: все входы надежно охранялись целыми отрядами вооруженных стражников. Никто не мог просто так войти во дворец, не назвав свое имя и не доказав право там находиться. Пять Защит и ма-ни-па прошли чуть в сторону, к колоннаде, где устроились торговцы, продававшие сезонные фрукты и овощи.

— Оставайся здесь, я вернусь через несколько минут, — сказал ему Пять Защит. — Уверен, что Блаженный поможет: он сделает так, что мы непременно попадем к У-хоу!

И, прежде чем ма-ни-па успел сказать хоть слово, молодой махаянист растворился в толпе.

Просторный Третий зал приемов императорского дворца Чанъани, где У-хоу встречалась в тот день с Безупречной Пустотой, прежде использовал исключительно ее высокородный супруг. Его украшали круглые зеркала в лакированных стенных панелях, пол был выложен двухцветными плитками мрамора из Луньмэня. Императрица получила право тоже использовать этот зал — именно здесь ее впервые представили Тай-цзуну, обратившему на нее внимание во время игры придворных дам в поло…

У-хоу лучше, чем кто бы то ни было, знала, что власть — не что иное, как игра в символы, которыми управляют люди, способные оказывать влияние на окружающих. И ее победа в этой игре была еще далеко не очевидна. Тем не менее Безупречная Пустота пришел не к бессильной тени повелителя Срединного государства, а к политику, который в перспективе мог дать очень много. Впервые за все время их знакомства настоятель наткнулся на холодный, жесткий взгляд императрицы. Когда она заговорила, в ее речи зазвучали выражения «незаконное удержание», «грубое похищение человека, недопустимое для духовного лица», что свидетельствовало о радикальном изменении позиции У-хоу. Ее взгляд на ситуацию с молодой христианкой по каким-то неведомым Безупречной Пустоте причинам изменился. Гнев У-хоу обрушился на мастера дхьяны, как холодный ливень.

— Если вы немедленно не освободите эту девушку, вся Большая Колесница рискует дорого заплатить за превышение границ законности! — бросила ему в лицо У-хоу, не колеблясь поставив на кон положение едва ли не миллиона монахов-махаянистов.

Но она прекрасно знала, что Безупречная Пустота не станет рисковать статусом своей общины в империи. Даже ради обретения священных реликвий.

— Ваше величество, вы прекрасно знаете: все мои действия направлены на укрепление веры и благоденствие нашей общины, — начал опытный дипломат.

— Повторяю, учитель Безупречная Пустота, это незаконное удержание человека, преступление против установлений империи. Интересы Большой Колесницы не оправдывают тех, кто нарушает законы государства и заповеди Будды!

— А если я откажусь? — настоятель едва сдерживал закипающий гнев.

— В таком случае мне придется разорвать с вами все отношения, причем немедленно, — ровным, нарочито спокойным голосом ответила У-хоу.

— Но это было бы неблагодарностью с вашей стороны, ваше величество! После всего, что я сделал…

— В этом нет неблагодарности, учитель Безупречная Пустота. Удерживать молодую женщину в тайне, как обычную пленницу, преступно. По крайней мере признайте это!

— С ней в монастыре хорошо обращаются. Как только она раскроет свои тайны, уверяю, ваше величество, я сразу предоставлю ей свободу!

— Если Умара вам ничего не говорит, значит, ей нечего сказать. Отец этой молодой женщины разыскивает ее. Пришлите ее ко мне — и ваше недостойное поведение не раскроется.

Безупречная Пустота понимал: появление епископа из Дуньхуана может спровоцировать скандал, связанный с пребыванием его дочери в монастыре Познания Высших Благодеяний… Он испытал горькое сожаление, что доверился императрице Китая и сообщил ей о несторианке. Но его главная цель — укрепление Большой Колесницы в Срединной империи, так что вопреки всему необходимо сохранить близость к императорскому двору. От него зависело слишком много людей… Стоило ли сообщать императрице про эту Нефритовую Луну? Ей это было выгодно, а ему самому? И узнал-то он об этом случайно, когда в ворота монастыря постучался молодой перс по имени Улик, искавший в монастыре Пять Защит.

Безупречная Пустота пожелал говорить с ним в тайной надежде больше узнать о поведении Пяти Защит в тот год, когда тот совершил грехопадение, нарушив монашеские обеты. Ведь он еще не решил, как вести себя с непокорным учеником.

Улик поведал, что долго скитался по Шелковому пути, в том числе с добрым и благородным человеком по имени Аддай Аггей.

— Аддай Аггей? Несторианский епископ Дуньхуана? — приподнял брови Безупречная Пустота, чуть подавшись вперед.

— Он самый, господин.

— И где он сейчас? Мне нужно поговорить с ним, как можно быстрее.

— Увы, наши дороги разошлись после прибытия в Чанъань, так что не могу ответить на ваш вопрос. Я собирался идти прямиком сюда, в Лоян. Я хотел увидеть друга, монаха по имени Пять Защит. Но, кроме того, у меня есть важная информация.

— Слушаю!

— Я знаю практически все языки, которыми пользуются на Шелковом пути. Благодаря чему разговорился с западным послом, неким Фирузом, Он сопровождал молодую китаянку по имени Нефритовая Луна, предназначенную для императора Гао-цзуна. По словам этого посла, молодая китаянка — высокородная принцесса.

— Но у тебя такой вид, словно ты сомневаешься в этом…

— Правитель западной державы, который получил эту женщину от тюркютов, был обманут кочевниками. Они выдали Нефритовую Луну за китайскую принцессу, но она — обыкновенная простолюдинка! — почти шепотом сообщил Улик.

— Откуда ты это знаешь?

— В странствиях многое узнаешь, — пожал плечами Улик.

— А почему ты поделился этим со мной? — поинтересовался тот.

— Учитывая ваше высокое положение и широкие возможности, я хотел бы просить вас о помощи в получении китайского гражданства. Я здесь никого не знаю, но слышал, что достойный иностранец может получить право проживания в Срединной империи…

— Насколько знаю, в столице живут персы. Почему ты хочешь стать подданным империи? — Безупречная Пустота пристально смотрел в глаза собеседнику.

— Ваш помощник Пять Защит произвел на меня сильное впечатление. Мне захотелось стать похожим на него. Но есть и другая причина: меня тяготит статус беженца. Китай — самая могущественная держава мира. Китайцам не приходится бежать из своей страны, как пришлось нам из-за нашествия мусульман.

— Понятно. Ты решил купить мою поддержку, сообщив про аферу с Нефритовой Луной.

— Я подумал, что такие сведения могут быть важными для императорского двора, — Улик не мог понять, чего добивается настоятель.

Ему хотелось выбраться из отчаянного положения, обрести стабильность. Он и не подумал о последствиях своего поступка.

Вот этот разговор и всплыл в памяти Безупречной Пустоты, когда императрица предъявила ему свои требования.

— Как вижу, вас обуревают сомнения, что Аддай Аггей лично потребовал возвращения его дочери! Но кто больше отца имеет на это право? — резко бросила ему в лицо императрица.

К полной неожиданности мастера дхьяны, по знаку У-хоу дверь открылась и в зал буквально вбежал несторианский епископ.

— Моя дочь! Где моя дочь?! — закричал он с порога. — Я узнал, что вы держите ее у себя в монастыре. Как пленницу! Но это противоречит всем нормам и правилам! Когда вы освободите невиновную? Где же ваши моральные принципы? — Он накинулся на настоятеля из Лояна, стал трясти его за плечи.

— Отпустите меня! Он меня задушит! — Безупречная Пустота не на шутку испугался, что Аддай Аггей обезумел и не сумеет контролировать себя.

Но никто не поспешил на помощь старому махаянисту.

Отчаяние придавало несторианцу силы, он действительно схватил обидчика за шею костистыми пальцами, так что лицо буддистского аскета заметно побледнело, а глаза закатились. У-хоу забавлялась, наблюдая за борьбой двух духовных деятелей. Она призвала несторианца остановиться лишь в тот момент, когда его противник совсем обмяк. Императрица решила, что все это послужит Безупречной Пустоте хорошим уроком.

— Немой, прекрати это безобразие! Я не хочу, чтобы они поубивали друг друга.

Слуга оттащил Аддая Аггея в сторону, подняв его легко, как пучок соломы.

— Я отправлю ее сюда, как только вернусь в монастырь, — прохрипел Безупречная Пустота.

— Ваше величество, не могу высказать, как я вам благодарен за все, что вы для меня сделали! — воскликнул несторианский епископ, падая к ногам императрицы.

— Вам осталось только освободить Пять Защит от монашеских обетов, даже если вы его не простили. И тогда у нас все будет в порядке! Я рассчитываю на вас, учитель Безупречная Пустота, — безмятежно проворковала У-хоу, наклоняясь вперед так, чтобы ее услышал только старый настоятель.

Покинув дворец, Безупречная Пустота все еще находился в состоянии шока, так что в рассеянности налетел на тележку торговца овощами, которую на полной скорости толкали три жизнерадостных носильщика; они разразились громогласными насмешками и возгласами: «Эй ты, старый бонза! Совсем глаза потерял! Уходи с дороги!»

На противоположной стороне улицы находилась крытая галерея, где писцы за небольшие деньги составляли прошения для граждан, документы о торговых сделках и прочие письменные тексты. Там все время толпился народ, вокруг гудела бурная жизнь крупнейшего города империи. И этот непрестанный гул постепенно успокоил настоятеля монастыря Познания Высших Благодеяний.

Внезапно к нему бросилась беззубая старуха, ухватилась за желтую монашескую робу и стала просить благословения, он покачнулся и чуть не упал. И тут со стороны раздался возглас:

— Учитель Безупречная Пустота! Учитель Безупречная Пустота!

Голос показался ему знакомым; он мог бы узнать его из многих: Пять Защит! Настоятель медленно обернулся на звук этого голоса, чтобы убедиться в очевидном: перед ним стоял бывший ученик… Он не слишком изменился с момента их прощания и отъезда в Самье.

— Учитель Безупречная Пустота, вам нужна помощь? Вы не очень хорошо выглядите! — встревоженно сказал молодой человек, подхватывая старого мастера дхьяны под руку.

— Все не так уж плохо, Пять Защит. А что ты здесь делаешь?

— Пытаюсь получить аудиенцию в императорском дворце, но тщетно. Для этого нужен особый документ…

— Императорский дворец стал практически недоступным для простых людей! — горько усмехнулся настоятель, глядя под ноги.

— Вам хорошо бы присесть, учитель Безупречная Пустота! Вы так бледны! Вам не нужно оставаться здесь, посреди улицы. — Пять Защит был искренне встревожен.

Он понял, что уже не испытывает детского трепета перед старшим, наставником… Не было и терзавших его прежде страха и вины за отступление от монашеских обетов и брак с Умарой… Впервые Пять Защит чувствовал себя взрослым.

— С тех пор как ты меня покинул, прошли годы. Я постарел! Бывают дни, когда меня покидают силы, не остается энергии, — со вздохом ответил настоятель, оглядываясь на кипучую толпу, заполнявшую все пространство вокруг.

— Положите руку мне на плечо. Я помогу вам пройти, — предложил Пять Защит.

Легко, как ребенок, подчинился ему великий учитель дхьяны. Он послушно пошел за молодым человеком, на которого еще недавно сердился. Пять Защит отвел старика под навес крытой галереи и отыскал лавку, где тот мог отдохнуть.

— Какое ужасное место, — еле слышно пробормотал настоятель, вытягивая усталые ноги.

— Хотите, я провожу вас к Пагоде Гусей? — спросил Пять Защит.

— Хорошая мысль. Настоятель того монастыря — человек приветливый и милосердный.

— Ни один монастырь Большой Колесницы не откажет в гостеприимстве учителю Безупречной Чистоте! Мне нужно лишь несколько мгновений — я должен предупредить друга, который меня ждет и, наверное, уже беспокоится, — сказал Пять Защит. — Это странствующий тибетский монах из страны Бод, он следует за мной, как тень, со времен моего первого визита в Самье. Мы очень привязались друг к другу.

С этими словами Пять Защит оставил учителя и поспешил туда, где его ждал друг.

— Ом! У меня для тебя хорошие новости!

— Ом! От тебя всегда можно узнать нечто новое и неожиданное, — ответил ма-ни-па, выслушав рассказ махаяниста о встрече с бывшим наставником.

— Я предлагаю всем вместе пойти в Пагоду Гусей! Учитель Безупречная Пустота нуждается в отдыхе. Там у тебя будет возможность поговорить с ним.

— Мне нравится твой план… Меня уже ноги не носят, — пожаловался старик, когда два товарища подошли к нему.

Оказалось, что до прославленного храма несколько шагов, надо только свернуть за угол. Он был возведен двумя веками ранее, при династии Суй, когда один из императоров принял учение Будды и пожелал воплотить в камне индийскую легенду: щедрый бодхисатва обратился в гуся и опустился во двор буддистского монастыря, обитатели которого умирали от голода… Прибытие знаменитого учителя дхьяны из монастыря Познания Высших Благодеяний стало настоящим событием для его столичных собратьев.

— Учитель Безупречная Пустота! Чему я обязан такой честью? — Настоятель монастыря при Пагоде Гусей был согбенным старцем, опиравшимся на клюку.

— Не могли бы вы предоставить мне постель — хотя бы на несколько часов, прежде чем я отправлюсь назад в Лоян? День оказался крайне утомительным, мои старые ноги отказываются меня нести. Но я уверен, после короткого отдыха вновь обрету силы, — настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний утратил почти всю свою обычную высокомерную сдержанность.

Послушник провел почтенного гостя в прохладную, чистую комнату, выходившую во двор позади пагоды. Пять Защит помог бывшему учителю прилечь на скромное ложе у стены, а ма-ни-па тем временем с наслаждением пил предложенный чай. Старик дрожал всем телом. Пять Защит с жалостью посмотрел на него, а потом решился:

— Учитель Безупречная Пустота, я вижу, у вас на шее следы удушения. Не могу поверить, что кто-то поднял на вас руку! Как это случилось?

Настоятель тяжело вздохнул, но промолчал. Пять Защит принес ему воды.

На узком, жестком ложе он был не влиятельным политиком и духовным деятелем, а самым обычным стариком, измученным и больным.

— Почему ты так заботишься обо мне? Я этого не заслуживаю, — на глазах аскета выступили слезы.

— Не понимаю, о чем вы… — смущенно пробормотал юноша, он достаточно хорошо знал учителя, чтобы помнить, насколько суровым и рациональным тот всегда был.

— Я не заслуживаю такого внимания с твоей стороны после того, как вел себя по отношению к тебе.

— Но вы были моим наставником. Я всегда уважал и уважаю вас.

Озадаченный словами настоятеля, Пять Защит покачал головой, а потом покинул комнату, решив, что старый учитель заснул, напоследок он возжег благовония. Их аромат все еще чувствовался, когда несколько часов спустя Безупречная Пустота проснулся.

— Нам пора отправляться в Лоян, — заявил он решительно. — Надо спешить на последнее судно.

— Вы приглашаете меня поехать с вами? — У Пяти Защит заколотилось сердце, ведь монастырь Познания Высших Благодеяний был его родным домом.

— Я вполне сознательно использовал слово «мы». Я счастлив буду видеть тебя своим спутником. Приглашаю и твоего друга ма-ни-па, само собой! — добавил Безупречная Пустота.

Вскоре они были уже на берегу канала — водный путь, соединявший Чанъань и Лоян, считался самым быстрым. Лодочник дал сигнал к отправлению, и баржа благодаря усилиям множества гребцов начала удаляться от причала. Безупречная Пустота, Пять Защит и ма-ни-па заняли место на скамье в носовой части. Когда баржа отошла подальше от берега, Безупречная Пустота, наблюдавший за крестьянами, трудившимися в полях, не разгибая спины, за террасами, опоясывающими окрестные горы, наконец заговорил:

— Пять Защит, думаю, я должен тебе кое-что объяснить!

— От вас я готов принять все, — скромно ответил молодой человек.

— Теперь я сожалею, что не рассказал тебе о причинах, побудивших меня направить тебя в Самье за «Сутрой последовательности чистой пустоты»…

— Честно говоря, я довольно странно чувствовал себя, когда прибыл туда. Я полагал, что мне предстоит похитить ее, но лама отдал рукопись сам, без вопросов, но при условии, что я отнесу в Китай недавно родившихся близнецов, мальчика и девочку, личико которой наполовину заросло волосками, словно у обезьянки. Можете вообразить, как я был удивлен!

— Нет смысла описывать мне этих детей. Маленькая Жемчужина мне хорошо знакома, как и ее брат Лотос, их передала к нам на воспитание императрица У-хоу. Небесные Близнецы привлекают множество паломников. И все благодаря тебе, Пять Защит!

Ошеломленный этой новостью, молодой махаянист забыл о прекрасном пейзаже по берегам канала, о бамбуковых рощах и великолепных скалах, которые ветер превратил в причудливые скульптуры, порой зооморфные. Пять Защит подумал, что решение У-хоу отправить детей в монастырь было очень разумным. Там они находились в безопасности и получали хороший уход и воспитание.

— Ты проявил немало доблести и отваги, чтобы Небесные Близнецы благополучно попали в Китай.

— Ваше суждение удивляет и радует меня, учитель Безупречная Пустота. Я опасался вашего гнева, я ведь исчез надолго, не давал о себе знать… Кроме того, императрица У-хоу сказала мне, как тщетно пыталась получить ваше прощение для меня. Я знаю, что совершил грех, нарушив монашеские правила из-за любви к женщине, — выдавил Пять Защит, опуская глаза.

— Признание грехов — первый шаг к их искуплению, о Пять Защит!

— Учитель Безупречная Пустота, я хочу, чтобы вы знали: я не испытываю угрызений совести. Сама судьба соединила меня с этой женщиной. И потом: если бы вы не послали меня в Самье, мы с Умарой никогда не встретились бы.

На этот раз слезы выступили на глазах молодого махаяниста, а не его учителя.

— Значит, ты считаешь, что я послужил причиной вашей встречи?

— Не могу сказать, что это не так. Мне не раз это приходило на ум…

— И что она собой представляет? Расскажи мне об этой женщине.

— Умара верит в Единого Бога христиан. Она убеждена, что ученики Христа несли в мир слова утешения, призывали к милосердию и состраданию к ближним. По сути, это учение напоминает Благородные Истины Будды.

— Ты сильно ее любишь?

— Всей душой! Она для меня — центр всего сущего! Вот уже много месяцев, как я потерял ее. Я готов посвятить годы жизни ее поискам. Я просто не могу жить без нее…

Бывший монах из Лояна взглянул на своего старого учителя.

— Отец этой женщины находится сейчас в Чанъане, в покоях императрицы У-хоу. Я как раз расстался с ним перед тем, как ты увидел меня на улице, — со вздохом признался Безупречная Пустота после долгой паузы.

— Императрица У-хоу подобна тысячерукой богине Гуанъинь! Она успевает повсюду! — восхищенно воскликнул возлюбленный Умары.

— Да, эта женщина не имеет себе равных… Она добьется своей цели, — тихо проговорил мастер дхьяны, словно обращаясь к самому себе.

Он чувствовал готовность простить Пять Защит. Потрясение, которое Безупречная Пустота пережил во дворце, оказало на него сильное воздействие. А внезапное появление бывшего ученика и его помощь казались теперь старику небесным знамением. В сердце у него родилось почти забытое, оставленное в далеком детстве чувство глубокой нежности. Он едва удерживался от слез. Образ сурового и непроницаемого наставника, решительно управляющего сангхой, таял, как снег под лучами солнца. И он возблагодарил Блаженного Будду за то, что тот открыл его глаза и дал ему шанс переосмыслить прежний опыт.

— Я освобождаю тебя от монашеских обетов. Теперь ты можешь по праву стать супругом Умары в соответствии с обрядами Большой Колесницы. Ты выбрал добрый путь, и я уважаю твое решение, — торжественно произнес Безупречная Пустота, положив руку на плечо юноши.

— От всего сердца благодарю вас, дорогой учитель! Но чтобы стать супругом Умары, мне предстоит еще отыскать ее!

— Вы встретитесь скорее, чем ты предполагаешь, — пробормотал настоятель, ощущая новый прилив усталости и слабости.

Когда в обители Безупречная Пустота привел его к келье, где содержалась Умара, и дверь открылась, молодой человек вскрикнул от изумления и восторга.

— Любовь моя! Любовь моя! — твердил он, сжимая девушку в объятиях, а она, плача и смеясь от счастья, трепетала в его руках.

Оставшись наедине, они то лепетали ласковые слова, то прикасались друг к другу, словно все еще не верили в случившееся. Умара коротко рассказала о том, как ее похитили из хижины возле Самье, как вынуждали признаться, где находятся Глаза Будды. Пять Защит кое-что поведал ей о своих бедствиях и открытиях. Они снова и снова клялись друг другу никогда больше не расставаться. А потом юноша сообщил возлюбленной, что ее отец жив и находится сейчас во дворце, у императрицы.

— У-хоу с поразительной легкостью удерживает в руках все ниточки, она все знает! — изумилась Умара.

— Да, проницательность императрицы несравненна! Эта женщина умеет рисковать и нейтрализовать многочисленных врагов. Она приютила в своих владениях не только твоего отца, но и Великого Совершенного манихеев Турфана, его зовут Море Покоя, — добавил Безупречная Пустота.

— Но если она знала, что я здесь, почему не забрала меня отсюда?

— Умара, я рад объявить, что ты свободна. Монастырь Познания Высших Благодеяний не имеет больше причин удерживать тебя, — официально объявил Безупречная Пустота, предпочитая закончить разговор об императрице.

Чуть позже Безупречная Пустота провел их к Небесным Близнецам. Они застали детей во время сложной церемонии облачения в новые одежды. Каждый день малыши надевали костюмы особого цвета, предназначенные для встреч с паломниками. На этот раз прислуга приготовила для них красные накидки без рукавов поверх черных узких штанишек, отделанных галунами из золотого шнура.

Умара бросилась к малышам, опустилась перед ними на колени.

— Вы помните меня? Я — Умара! Какие же вы красивые! — лепетала она в умилении.

— Да, я тебя помню, — улыбнулась Жемчужина.

— Я тоже, я тоже! — не уступал сестре Лотос.

— Когда мы расстались, вы едва начинали ходить, а сейчас как же хорошо вы говорите! — На глазах у нее выступили счастливые слезы.

— Они очень умные дети, — заверил Безупречная Пустота.

— Ом! Да они сияют, как звезды! — Ма-ни-па был совершенно счастлив, увидев малышей, изменивших его жизнь.

Вечером ма-ни-па попрощался до утра с влюбленными, удалившимися в комнату, где Умара провела так много времени, но которая теперь вовсе не казалась ей тюрьмой. Первая ночь после долгой разлуки была для них счастливой и почти бесконечной. Прикосновение к телу возлюбленной окончательно изгладило из памяти Пяти Защит образ роскошной жрицы культа бонпо страстной Ярпы, а Умара заново открыла для себя восторг и экстаз любви.

В течение нескольких часов, до самого рассвета, они сплетали идеально соответствующие друг другу тела и, меняя позы, достигали блаженства, превосходящего весь их прежний, вполне счастливый опыт любви. На узкой кровати в монастырской келье они поклялись хранить верность своему союзу до самой смерти.

На следующий день они предстали перед настоятелем монастыря Познания Высших Благодеяний.

— Теперь мы можем официально стать мужем и женой? И Пять Защит не попадет в ледяной ад Авичи? — спросила Умара с надеждой.

— Безусловно, дети мои! — коротко ответил Безупречная Пустота.

— В таком случае нужно только, чтобы мой отец провел церемонию согласно обряду несторианской церкви!

— Я уверен, что он будет так счастлив увидеть тебя, что не откажется, — улыбнулся Пять Защит.

— Ничто не может умалить нашу любовь, а потому Единый Бог должен благословить наш брак. Мы следуем тому пути, который указан нам свыше! — убежденно заявила Умара.

— Я вижу, ты крепка в своей вере! Но Блаженный Будда покровительствует и тем, кто его не признает. Возьми вот это, тебе не придется сожалеть, — старый настоятель передал Умаре медальон на серебряной цепочке; это был крошечный реликварий с кусочком сутры внутри. Такие духовный лидер давал отшельникам, собиравшимся проводить долгое время в уединенных пещерах.

— Вы меня балуете, — смутилась Умара.

— Я хочу, чтобы ты простила меня за то зло, которое я тебе причинил.

Дочь Аддая Аггея так искренне улыбнулась в ответ, что старик не удержался и ответил ей улыбкой, начиная понимать, почему его лучший ученик не смог устоять перед этой удивительной женщиной, обладавшей не только внешней красотой.

Он пожалел, что у него нет времени заняться ее обращением в буддизм. Ведь именно простые сердцем и чистые духом ближе всего к святости.

Маленькая Жемчужина осталась в одиночестве в зале огромного Летнего дворца в Лояне и начинала нервничать, а из спальни ее драгоценной тетушки У доносились странные звуки…

Зима подходила к концу, оставляя морозные дни в прошлое, а императрица Китая все еще жила в Летнем дворце под предлогом, что воздух в Лояне намного чище, чем в Чанъане.

В первый раз девочка оказалась в покоях императрицы без своего брата, ведь Небесные Близнецы никогда не расставались. Однако в тот день Безупречная Пустота взялся обучать Лотоса стрельбе из лука, а потому привез детей из монастыря в императорский дворец. Девочку, несмотря на ее горячие мольбы, допускать на подобные занятия мастер дхьяны отказался. В итоге Лотоса сразу провели в один из дворов в Парке Пионов, где ему надлежало впервые взять в руки лук. А возмущенная Жемчужина, продолжая протестовать, вынуждена была последовать за служанкой, которая увлекала ее в покои императрицы.

— Где тетушка У? — спросила девочка, оглядываясь в сторону парка, куда ушел брат.

— Госпожа У-хоу отдыхает в своей комнате. Когда она встанет, ты сможешь ее увидеть. А пока подожди тут, можешь поиграть, маленькая Жемчужина! — С этими словами служанка ушла.

Девочка внимательно рассмотрела шахматные фигурки из слоновой кости, расставленные на изготовленном для игры столе розового дерева, а потом окинула взглядом зал. Вся мебель была инкрустирована пурпурным сандалом и желтым грушевым деревом. У стены стоял лакированный комод, на панелях которого мастера изобразили сцены охоты и рыбной ловли, деревья, озера, водопады и заснеженные горные пики. Благодаря сочетанию теплых цветовых оттенков, подчеркнутых виртуозной кистью художника тонкими черными и красными линиями, образы эти удивительно передавали гармонию между человеком и природой, ключевую идею даосов. Очаровательные картинки чрезвычайно понравились маленькой Жемчужине. Разглядев их во всех подробностях, девочка подняла глаза к деревянному потолку, состоявшему из множества ячеек-кессонов, украшенных позолоченными птицами и листьями, а потом обратила внимание на великолепное бронзовое зеркало на подставке из черного дерева. Оно показалось ей похожим на гладкую поверхность озера.

Завороженная необычным предметом, девочка приблизилась к блестящей поверхности, с увлечением наблюдая, как появляются в нем контуры предметов, но не понимая, как это происходит. Еще никогда в жизни она не видела зеркала! Чтобы дотянуться до блестящей поверхности, девочка подтащила поближе к лакированному комоду стул — она сообразила, что ей не хватит сил перенести его через половину комнаты, — потом со стула перебралась на комод, а оттуда спустилась на подставку, поддерживающую зеркало. Она очень старалась не упасть со своей импровизированной лестницы.

Наконец малышка добралась до прекрасного зеркала луристанской бронзы[75] с рамой, украшенной фигурами львов и виноградными гроздями. Через верхнюю часть рамы была протянута алая лента, которую девочка сняла. Рассмотрев все детали, она сосредоточилась на отражении. Жемчужина увидела на полированной бронзовой поверхности круглое личико, потом прикоснулась рукой к блестящему металлу. Ее удивило и напугало то, что отразилось в зеркале: лицо было разделено на две части — вертикально, по линии носа. Она снова протянула руку к зеркалу, коснулась отражения и внезапно поняла, что именно видит!

Маленькая Жемчужина — одна в роскошном зале, обставленном богатой мебелью — отчаянно ударила крохотным кулачком по ненавистной блестящей поверхности, раскрывшей ей ужасную тайну, которую до сих пор все от нее скрывали. Тайну, давно ставшую очевидностью для сотен и тысяч паломников. Захлебываясь в рыданиях, девочка прижималась к металлу лбом и колотила по нему руками. Но чем дольше всматривалась она в свое отражение, тем меньше оно ее пугало. Постепенно Жемчужина начала успокаиваться и тогда вновь обратила внимание на шум, доносившийся из спальни, где отдыхала императрица. Девочка забыла о зеркале и прислушалась.

Звук был хриплый и довольно громкий, в то же время мелодичный и певучий. Жемчужине стало очень интересно: она задумалась о том, какое необычное животное поселилось в покоях любимой тетушки У… В конце концов она слезла, подошла к двери и тихонько потянула за ручку, но та не подалась. Жемчужина прижалась ухом к панели и тогда услышала голос, произносивший обрывочные фразы и междометия: «О! Да! Сильнее! Нет, это слишком! Как хорошо!» Говорила, несомненно, императрица, хотя непривычные интонации, хрипота и гортанные стоны заставили девочку насторожиться. Слова перемежались вздохами и даже подвываниями, а потом прозвучал и другой голос — мужской, резкий и незнакомый: «Вот так! Замри! Так! Не кусайся! Вот увидишь, так гораздо лучше». Все эти возгласы и стоны путали и сбивали Жемчужину с толку. Девочке показалось, что ее добрая покровительница страдает. Полная решимости защитить тетушку У от неизвестного чудовища, она изо всех сил дернула на себя дверь, та бесшумно открылась, и Жемчужина незаметно проскользнула внутрь спальни.

Там она увидела нечто невероятное: на огромной кровати совершенно обнаженная тетушка У сидела верхом на смуглом нагом мужчине, лежавшем на спине, его кожу пронзали металлические кольца. На плоском, как доска, животе незнакомца виднелись странные шрамы.

— Тетушка У! Тетушка У! Тебе плохо? — воскликнула девочка дрожащим голосом.

Повелительница Срединной империи резко обернулась, услышав голосок своей любимицы, ловко соскользнула на подушки, прикрываясь простыней, и одновременно подала мужчине знак покинуть ее постель.

— Моя дорогая! Я совершенно забыла, что твой брат упражняется в стрельбе из лука, а ты сидишь и ждешь меня, — пробормотала У-хоу, с трудом переводя дыхание и жестом подзывая к себе перепуганную и взволнованную девочку.

— Мне страшно, тетушка У! Этот человек делал тебе плохо?

Жемчужина, всегда веселая и отважная, дрожала всем телом. И в этот момент императрица заметила на руке девочки алую ленточку — она обмоталась вокруг запястья, когда малышка «боролась» с зеркалом.

— Что ты делала у зеркала, Жемчужина? — с замиранием сердца спросила У-хоу. — Ты заглядывала в него? Видела там свое отражение? Отвечай!

— Да! Я сначала ужасно испугалась, — сквозь слезы призналась девочка, прижимаясь к груди императрицы.

— Ты не должна бояться самой себя, дорогая моя!

— Но у меня лицо не такое, как у других.

— Это не портит твоей красоты, моя милая Жемчужина! У тебя такие изысканные черты, словно у статуи богини Гуанъинь, что стоит в главном молитвенном зале монастыря Познания Высших Благодеяний. Просто ты не такая, как все, — проворковала У-хоу, нежно обнимая девочку и поглаживая ее по голове.

Эти ласки понемногу осушили слезы девочки, привыкшей чаще смеяться, чем плакать.

— В отличие от всех остальных, ты обладаешь особым даром. Словно алмаз посреди обычных камней, ты излучаешь сияющий свет божественной энергии, — торжественно заявила императрица.

— Теперь я лучше понимаю, почему приходят в монастырь и кланяются мне все эти люди! Тетушка У, мне всегда так нравится смотреть на реку, в ней отражаются верхушки деревьев, как мое лицо в том зеркале! Я хочу пойти на берег реки Ло! — жалобно попросила она. — Туда, где тетушка У нашла чудесные камни! Я хочу посмотреть, появится ли мое отражение в воде рядом с деревьями!

Императрица была счастлива, что знакомство Жемчужины с собственным лицом прошло столь благополучно. В этот момент она и не вспоминала о том, как приказывала Немому нанести на камни реки Ло необходимые тексты, предвещавшие восхождение на трон императора Китая женщины — полновластной правительницы Срединной империи.

— Моя дорогая, все, что пожелаешь! Разве я могу отказать моей маленькой принцессе?! — воскликнула императрица, испытывая облегчение от того, что ее давние опасения развеялись и девочка вновь весела и безмятежна. — Немой, мы отправляемся с Жемчужиной на берег реки!

— Сейчас возьму клетку со сверчком и присоединюсь к вам, ваше величество!

Перед покоями императрицы открывалась просторная лужайка, граничащая с Парком Ветвящихся Пионов. А за ним протекала бурная река. Для удобства императрицы там установили скамью.

— Как красиво! — восхищенно произнесла Жемчужина, не выпуская руку У-хоу.

— Ты всегда любила воду. Помнишь, как в прошлый раз ты упала в реку и едва не утонула? — осторожно заметила императрица, предостерегая девочку от чрезмерной резвости.

— Это было там дальше, у самой воды. А вот здесь слон, подобный белой горе, вытащил на берег огромные священные камни, — Жемчужина указала на небольшую рощу ниже по течению.

— Жемчужина, я люблю тебя, словно родная мама, — ласково сказала У-хоу, подхватывая малышку и усаживая ее к себе на колени.

— У меня нет никакой мамы, — надула губки девочка.

— Вокруг тебя много людей, которые искренне любят тебя.

— Даже учитель Безупречная Пустота?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Он всегда такой суровый. Он не всегда разрешает нам играть. Мы должны быть все время готовы встречаться с верующими!

— Но разве это странно? Подумай, многие люди идут пешком долгие недели, чтобы склониться к твоим ногам…

— Что они в нас нашли? Почему мы так привлекаем их?

— В этом нет ничего удивительного, это поклонение божественному началу, моя маленькая Жемчужина!

— Я их не пугаю своим видом, — задумчиво произнесла девочка, и императрица с улыбкой поцеловала ее.

— Видишь ли, моя дорогая, твое личико действительно необычно… Я хотела сама тебе все объяснить со временем, но обстоятельства опередили меня.

— Тетушка У, а на кровати в спальне, когда я зашла, тебе было плохо? Я ужасно испугалась, — внезапно вспомнила Жемчужина.

— Через несколько лет, когда ты станешь достаточно взрослой, чтобы разбираться в подобных вещах, ты поймешь, что удовольствие и страдание тесно переплетаются, — спокойно ответила нимало не смущенная императрица У-хоу, в то время как малышка уже засыпала на ее руках.

Только теперь императрица вспомнила о своем непременном спутнике, который понадобился, чтобы отнести спящую девочку во дворец.

— Немой! Помоги мне! — позвала У-хоу, убежденная, что гигант скрывается за ближайшим деревом. Но вопреки обычаю тюрко-монгол не явился на ее зов.

Несколько озадаченная, императрица повторила свой приказ чуть громче, но и это результата не возымело. Она огляделась, недоумевая, куда мог подеваться слуга. Сама мысль, что его нет рядом, казалась ей невероятной. И уж совсем не приходило ей в голову, что верный спутник мучительно, на протяжении многих месяцев ревновал ее к невесть откуда взявшемуся индийскому йогу.

А Немой принял твердое решение убить ненавистного типа по имени Белое Облако. И пока У-хоу и Жемчужина сидели на берегу реки, такие трогательные и нежные, он был занят совсем другими делами. Толчком стало то, что малышка застала императрицу в объятиях этого мерзавца… Нет, этому пора положить конец!

Пока императрица утешала расстроенную Жемчужину, тюрко-монгол вытащил обмякшую после секса и наркотиков жертву из комнаты и стиснул железными пальцами с побелевшими от напряжения костяшками шею йога. Белое Облако, задыхаясь, выдохнул: «Манакунда…», однако имя его жертвы превратилось в невнятный и почти неразличимый хрип. Пытаясь разобрать, что за слово выдавил индиец из сдавленного горла. Немой на секунду ослабил хватку, а затем, чтобы не оставить опасному врагу ни единого шанса, одним движением переломил ему позвоночник — изо рта тантриста хлынули желчь и кровь.

Немой торопливо спрятал труп в обильных складках шелковых и парчовых завес, в непосредственной близости от ложа У-хоу, которая по-прежнему была полностью погружена в разговор с девочкой, все еще плакавшей у нее на груди и не подозревавшей, что ее неведомый отец окончил свою жизнь и лежит бездыханным всего в паре шагов.

Когда императрица с Жемчужиной отправились к реке, Немой понял, что у него есть шанс избавиться от тела, перепачкавшего кровью и желчью дорогие красные завесы вокруг ложа императрицы и уже начинавшего издавать тошнотворный запах смерти. Немой торопливо передвинул труп, постарался ликвидировать пятна, а после этого задумался, что предпринять дальше.

Как спрятать останки тантриста, чтобы никто на них не наткнулся? Парк Пионов совершенно не подходил для этой цели, поскольку там регулярно трудилось множество садовников и каждое дерево, каждый куст являлись предметом неустанного внимания и заботы. Гнилостный запах разлагающегося тела рано или поздно выдаст место торопливого захоронения. И тут тюрко-монголу пришла в голову простая и безупречная идея: сбросить труп в реку Ло — в том самом месте, где были найдены на дне таинственные камни. Рыбы, в изобилии населяющие воды Ло, несомненно, обглодают все до косточки, и Белое Облако исчезнет без следа.

Немой закинул тело тантриста на плечо и спокойно пошел к воде. На всякий случай он утяжелил труп двумя массивными обломками камней, чтобы мрачное подношение божеству реки пошло ко дну. Избавившись от жертвы, тюрко-монгол поспешил к скамье, на которой оставил императрицу и девочку. Но там было пусто! У-хоу уже вернулась во дворец без него. Он бросился бегом, чтобы догнать ее, и наконец заметил впереди знакомый силуэт.

— Ваше величество! Вы меня звали? — воскликнул он, увидев, что императрица несет на руках уснувшую Жемчужину.

— Я искала тебя! Я едва ли не кричала, но тебя нигде не было! — рассерженно ответила супруга Гао-цзуна, передавая слуге ребенка.

Немой бережно принял девочку, не потревожив ее сна. Ее маленькое тело утонуло в огромных, покрытых татуировкой руках, только что убивших ее отца.

— Где ты был? — спросила У-хоу.

— Ваше величество, Белое Облако исчез! Он украл драгоценности, я пытался поймать его. Он страшно перепугался, все вернул, а потом сбежал, — Немой заранее продумал ответ.

— Он забрал белого слона?

— Нет, ушел пешком, один.

— Странно… Белое Облако никогда не отправлялся в путь пешком, — задумчиво пробормотала императрица.

— Он очень спешил. Сильно меня испугался!

— Ну что же, ты должен быть доволен! Кажется, он тебя сильно раздражал, — усмехнулась У-хоу.

Они подошли к открытой террасе Летнего дворца, вокруг которой в изобилии росли пионы, вот-вот готовые расцвести. У-хоу с удовольствием обнаружила, что там ее ждали те двое, кого она была рада видеть, — Умара и Пять Защит. Когда императрица вступила на террасу, оказалось, что там находятся ма-ни-па и четвертый, незнакомый ей человек.

— Умара! Пять Защит! Какое счастье, что вы здесь и вместе! В добром здравии! — повелительница Китая раскрыла объятия несторианке, без колебаний бросившейся ей навстречу.

— Нам судьба быть вместе! Все благодаря Блаженному! Он покровительствует великой императрице Срединного государства и нам, смиренным, — убежденно заявил бывший монах Большой Колесницы и счастливый супруг прекрасной Умары.

— А ты, ма-ни-па, надеюсь, не прекратил твердить свою мантру? — с приветливой улыбкой обратилась У-хоу к странствующему тибетскому монаху, почтительно поклонившемуся в ответ.

— Ваше величество, позвольте представить вам этого перса, его зовут Улик. Он хотел бы обратиться с просьбой о предоставлении ему китайского гражданства. Он в совершенстве владеет нашим языком и может служить переводчиком. Этот юноша очень помог мне в самые трудные времена. Без него едва ли удалось бы спасти и доставить в Китай Небесных Близнецов, — торжественно произнес Пять Защит.

— Где остановился Улик?

— Он живет сейчас в пределах хозяйственной части монастыря Познания Высших Благодеяний с согласия достопочтенного настоятеля. Именно он сообщил учителю Безупречной Пустоте о том, кто такая Нефритовая Луна и каково ее истинное происхождение. Ему можно доверять, правда, Улик?

— Я полностью в вашей власти и готов служить вам… Единственное, что удручает меня, так это судьба посла Омейядов, который из-за меня оказался заключенным в темницу, — с поклоном проговорил Улик.

— Твои сведения позволили мне добиться немалого успеха во время официального приема! — фыркнула У-хоу, с удовольствием вспоминая устроенный ею скандал и перекошенные лица врагов, бессильных помешать ей.

Разговор был внезапно прерван шумом: маленький Лотос появился на террасе в сопровождении учителя по стрельбе из лука. Его первый урок подошел к концу. Жемчужина проснулась, услышав голос брата, и, как угорь, извернулась в руках Немого, который поспешил опустить ее на пол. Дети со смехом бросились друг к другу, обнялись, залопотали нечто невразумительное… Радость Небесных Близнецов передалась всем окружающим, с умилением наблюдавшим за прелестными малышами.

Когда детей увезли назад, в монастырь, а слуги принесли чай и угощения, Пять Защит вздрогнул и сделал шаг в сторону — он вдруг увидел за окном справа живую белую махину.

— Но это же белый слон?! — воскликнул он, не веря своим глазам.

— Да, само собой, — в недоумении ответила У-хоу, озадаченная тем, почему появление слона в Парке Пионов так взволновало юношу.

— Я никогда не видел ничего подобного. Он в точности напоминает описание пропавшего священного слона из монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре, которое мне дал Кинжал Закона. На этом слоне отправился в последнее путешествие из обители в страну Бод настоятель Буддхабадра. Только этот слон может переносить реликвии — Глаза Будды! — торопливо рассказывал бывший монах Махаяны, не отводя глаз от великолепного толстокожего гиганта.

— Это подарок одного человека, который многим нам обязан. Я рассчитываю показать его публике во время Праздника Весны, в конце этого лунного цикла. После чего слон превратится в национальное сокровище, — ответила У-хоу, пожав плечами.

— Сегодня упоминали женщину по имени Нефритовая Луна. Улик упоминал о ней, но я так и не понял, куда она пропала! — признался Пять Защит.

— Ах, это! — безмятежно ответствовала императрица. — Она находится в покоях для наложниц императора.

— Нефритовая Луна стала избранницей императора Китая? — Пять Защит был поражен этим известием.

— Увы! — У-хоу пожала плечами. — Так случилось.

— Ее супруг, кучанец, манихей по имени Луч Света, скрывается сейчас в одном сельском монастыре неподалеку от темницы Собаки, откуда он бежал вместе со мной. Я не хотел бы тревожить его такими известиями. Он жаждет единственного — воссоединиться с любимой! — сообщил махаянист.

— Следует освободить женщину из лап моего мужа. После чего я выдам официальное свидетельство о браке между этими молодыми людьми. Манихей имеет законное право проживать в стране и вступать в союз с гражданкой империи, — кивнула У-хоу так, словно исполнить все перечисленное не составит ей труда.

— В отличие от несториан… — печально обронила дочь Аддая Аггея.

— Я прослежу за тем, чтобы права несториан были восстановлены, когда смогу самовластно принимать решения, — императрица мельком взглянула на христианку и обратила самое пристальное внимание на пирожки с креветками, к которым подали сладкий карамелизованный соус в бронзовом сосуде.

— О ваше величество! Я с нетерпением буду ждать этого дня! — воскликнула Умара, взволнованная словами У-хоу.

— Дайте мне немного времени — и ситуация в Китае во многом изменится. После Праздника Весны на горе Тайшень у нас появится время поговорить обо всем этом, — загадочно сказала императрица.

Прикрыв глаза, она представила себе дерево, застывшее от холода, но постепенно отогревающееся и рождающее почки, а потом и свежие листья… Да, нужно набраться терпения…

Фируз, к своему крайнему смущению, понял, что силы его на исходе. Деятельный и привыкший добиваться поставленных целей, он снова и снова мерил шагами посыпанный гравием маленький двор.

Лившийся из окон здания по левую руку свет падал на открытую террасу. Там явно находились какие-то люди! Надо быть вдвойне осторожным, если он не хочет, чтобы его обвинили в намерении совершить кражу в императорском дворце и казнили. Он преодолел три пояса стен, благополучно избежав встречи со стражей, обязанной воспрепятствовать проникновению чужаков в самое сердце дворца в Чанъане. Золотые монеты, зашитые в подкладку его длинного одеяния из плотной ткани еще в Пальмире, перед началом путешествия, помогли бывшему послу получить необходимую информацию о расположении отдельных строений обширного комплекса, и теперь он оказался перед последней стеной, ограждающей садик, в центре которого располагалась Комната любви императора Гао-цзуна.

Он внимательно посмотрел на кончики пальцев: кое-где содрана кожа и выступила кровь. Как ни странно, ранки не причиняли ему беспокойства. Он находился в таком возбуждении, предвкушая месть этой подлой обманщице Нефритовой Луне, что готов был преодолеть океан вплавь — лишь бы добраться до нее!

Как только багдадский дипломат расстался с Лучом Света, он первым делом донес полиции, где находятся его товарищи по побегу из темницы. Подобное он совершал впервые в жизни! Выдать невиновных в руки властям, потому что один из них оказался супругом Нефритовой Луны… Фируз и сам понимал, как это гнусно! Отгоняя угрызения совести, бывший посол, прикрывший часть лица тканью, отмотанной от большой чалмы, сумел раздобыть пропуск в императорский дворец, заплатив солидный куш жадному чиновнику. Потом ему пришлось раскошелиться и на небольшие взятки в бесчисленных коридорах и переходах, ведущих к центральной части дворца, категорически закрытой для посторонних. Притаившись в тени массивных колонн Зала Приемов, открытого в тот день для посещений, Фируз дождался вечера. Когда стемнело, он вылез наружу через окно и осторожно стал пробираться к личным покоям Гао-цзуна.

И вот он у самой цели. Еще несколько мгновений — и его окровавленные пальцы сомкнутся на шее Нефритовой Луны и стиснут ее в последнем объятии!

Фируз поспешил спрятаться в тени, потом огляделся и скользнул через посыпанный гравием двор к колоннам. И не успел он притаиться за одной из них, во дворе появились два человека.

— Взгляни-ка на эту стену! Весь плющ на земле! Как странно. Никогда не видел ничего подобного, — заявил один, толстяк в шелковом ночном колпаке.

Второй, облаченный лишь в панталоны, бритоголовый, мускулистый, с золотыми браслетами на предплечьях, ответил:

— Не желаете ли вызвать охрану, ваше величество? Мне это тоже кажется подозрительным.

— Вернемся в дом. Здесь сыро, у меня опять разыграется ревматизм. Я лучше чувствую себя в покоях, — капризным тоном произнес повелитель Китая.

Гомул помог тучному господину подняться по ступеням террасы.

Несчастный дипломат трясся от страха, ожидая, что вот-вот во дворе появятся стражники. Затаив дыхание, он вскарабкался по стене, косясь на дверь, закрывшуюся за императором и его личным слугой. Наконец, оказавшись наверху, он взглянул вперед, пытаясь понять, что ожидает его во внутреннем дворце.

А тем временем Гао-цзун развалился на диване, Гомул помогал ему устроиться поудобнее, подкладывая подушки, а Нефритовая Луна, нежная и прекрасная, безмолвно ждала. Фируз подкрался к окну и увидел то, что происходило внутри, когда белесый язык правителя Срединной империи стал лизать интимные складки женщины. Прелести неверной возлюбленной так взволновали бывшего посла, что он не удержался и принялся ласкать собственный орган, напряженный и почти болезненный.

— Как ты хороша! — простонал Гао-цзун.

— Вы мне льстите, — ответила молодая женщина, стараясь не смотреть на жирное тело повелителя.

Фируз почувствовал приступ слабости. По телу его пробежала дрожь.

Сквозь туман он услышал слова императора:

— У-хоу снова отправилась в Лоян, так даже лучше. Теперь мы не рискуем беспокоить императрицу, не так ли, Гомул?

— Безусловно, господин мой. В эту ночь любви вас никто не потревожит, — ответил слуга, вновь помогая Нефритовой Луне ублажать властителя.

— Великолепно! Через несколько дней мне придется отправиться на гору Тайшень на Праздник Весны. Так далеко ехать… — проворчал император.

— Ваше величество, но разве не вы избрали это место?! — удивился Гомул.

— Вздор! Что до меня, я предпочел бы, как обычно, праздновать в Чанъане.

Фируз, в ярости наблюдавший за притворным наслаждением бывшей возлюбленной, не смог удержаться от тяжелого вздоха.

— Я слышал снаружи какой-то шум! Вероятно, кто-то все же проник в наш внутренний двор! — воскликнул Гао-цзун, и Гомул бережно опустил Нефритовую Луну рядом с императорским телом.

Фируз едва успел притаиться за колонной. Гомул вышел наружу — золотые браслеты мерцали в полумраке — огляделся, никого не увидел и скрылся за дверью. Согдианец перевел дыхание и осторожно убедился, что слуга вернулся к своему повелителю.

— Ваше величество, я никого не заметил…

— Вызови стражу, пусть они все тщательно проверят. Перепачканный плющ, этот шум… Сюда кто-то явно проник! — заявил Гао-цзун, поглаживая бедро Нефритовой Луны.

— Ваше величество, насытились ли вы? У меня сегодня так болит голова, — проворковала женщина. — Вы позволите мне удалиться в мою комнату?

— Ты говоришь, как императрица! Опять эта головная боль!

— Но это правда: голову, словно каменной шапкой накрыло!

— Гомул, отведи женщину в ее комнату! Я сейчас уже больше ничего не смогу… Она мне больше не нужна. — На прощание он похлопал Нефритовую Луну по спине и пониже.

Фируз не знал, что делать. Он осторожно отошел от окна и пересек дворик, пытаясь не издавать ни малейшего шума. Гравий предательски поскрипывал под ногами. В этот момент он услышал голоса и шаги стражников, которые шли по коридору дворца. Его охватил страх. Деваться было некуда. Он вернулся и нырнул в комнату — к его счастью, император уже удалился. Единственным местом для укрытия было узкое пространство под кроватью, на которой еще недавно Гао-цзун наслаждался своей наложницей. Фируз быстро метнулся туда и скользнул вниз.

Пока стражники осматривали парк и сам павильон, согдианец чувствовал, что его трясет от страха, и пытался удержать рукой челюсть, чтобы не клацали зубы. Время тянулось бесконечно медленно. Каждый раз, когда чьи-то ноги приближались к кровати, бывший посол ожидал, что стражник наклонится и заглянет вниз, а потом с радостным возгласом укажет на убежище, где затаился лазутчик. Однако постепенно голоса и шаги удалились, наступила тишина. Стражники ушли. Фируз подождал еще достаточно долго, чтобы убедиться — опасность миновала, затем выбрался во двор и торопливо помочился в углу.

Было совсем темно, и он понятия не имел, где находится Нефритовая Луна. Оставалось предполагать, что ее покои находятся где-то неподалеку от Комнаты любви.

А тем временем служанки делали утомленной и расстроенной женщине массаж с маслом яка, ароматизированным имбирем. Но удовольствие от расслабляющей процедуры оказалось испорчено объявлением о том, что специально явившийся префект Ли желает немедленно поговорить с наложницей императора.

— А если я откажусь? Я так устала! Никого не хочу видеть, — простонала Нефритовая Луна.

Она отлично помнила, что торговец шелком Ярко-Красный, в доме которого она прежде жила и откуда три года назад сбежала вместе с Лучом Света, лишился жизни из-за этого человека.

— На вашем месте я бы приняла его. Префект Ли — чиновник очень высокого ранга, могуществом он превосходит всех подданных императора, — тихонько заметила одна из прислуживающих женщин.

— В таком случае скажи ему, что я выйду, как только закончится массаж. Это недолго.

Префект Ли с самым суровым выражением лица прошел в комнату для приема гостей и уселся напротив молодой китаянки. Однако он терпеливо ждал, пока служанки расставят тарелочки с засахаренными апельсинами и пиалы с чаем.

— Нефритовая Луна! Это имя мне кое о чем говорит, — негромко начал он, когда все, кто мог подслушать разговор, отошли в дверям.

— Это довольно распространенное имя, господин префект. Когда я училась вышивать, вместе со мной занимались еще три девушки с точно такими же именами, — ответила она, стараясь не выдать своего волнения.

— В Храме Бесконечной Нити, где производят императорский шелк, трудилась одна прекрасная красильщица, ее звали точно так же… В нее были влюблены многие работники, говорят, она обладала особым очарованием и определенными умениями. Мне так и не представилось случая с ней познакомиться. Тем не менее все, что я слышал о ней, убеждает, что та молодая женщина как две капли воды похожа на вас, — невозмутимо заявил префект Ли, глядя ей прямо в глаза.

— Никогда не бывала на шелковой мануфактуре, — твердо ответила Нефритовая Луна.

— А если я упомяну имя некоего Луча Света, оно вам ничего не скажет?

— Никогда не слышала о таком, — пожала плечами китаянка, не моргнув глазом.

— Он был заключен в Темницу Собаки, а потом таинственным образом бежал оттуда вместе со своим давним товарищем, бывшим монахом Большой Колесницы, которого зовут Пять Защит…

— Имена, вами названные, господин префект, ничего мне не говорят!

— Вы лжете! — грозно рявкнул префект Ли.

Предчувствуя приближение беды и жалея, что времени на обдумывание тактики нет, Нефритовая Луна решила действовать.

— Оставьте нас наедине! Мне нужно сообщить господину префекту Главной инспекции нечто важное! — приказала она, обращаясь к служанкам.

Женщины переглянулись и поспешно вышли из комнаты. И тогда Нефритовая Луна преспокойно расстегнула три пуговицы, скреплявшие ее простое, без шитых орнаментов, платье из тонкого голубого хлопка. В следующее мгновение она распахнула одеяние, представ перед пораженным префектом Ли во всем своем нагом совершенстве.

Никогда еще старый враг У-хоу не видел такого великолепного женского тела — сильного и упругого, сплетенного из тренированных мускулов, но в то же время утонченного и хрупкого, — такой шелковистой, чуть темнеющей на изгибах нежной кожи, от которой исходил едва уловимый мускусный дух сокровенных женских соков. Префект Ли окаменел от неожиданности и изумления. Его мгновенно охватила неукротимая волна страсти, желания обладать этой заведомо запретной для него женщиной.

Прекрасно понимая, что уже выиграла часть партии, супруга Луча Света сочла, что можно продвигаться дальше. Она жестом поманила префекта Ли.

И тот принял приглашение: руки его скользнули к поясу, поддерживающему штаны, а горящий взгляд узких глаз скользил по плоскому нежному женскому животу цвета топленого молока. Нефритовая Луна обратила внимание на резкое движение, с которым вырвался наружу напряженный жезл этого властного и опасного мужчины. Орган его напоминал ей знак «чжу», нередко венчающий бронзовые зеркала, — он был неожиданно массивным и на конце имел необычное утолщение. Когда префект вошел в нее, Нефритовая Луна поняла, что, несмотря на непривычную округлость и ширину, этот нефритовый жезл вызывает у нее самые что ни на есть приятные ощущения. Однако она сочла необходимым отстраниться, дабы скрыть испытываемое ею наслаждение под маской холодности. Впрочем, попытка приостановить возбужденного партнера провалилась: его атакующий орган, словно копье из плоти, прошел яшмовые врата и проник в нежное лоно, обильно истекавшее страстным соком, что выдавало истинное состояние женщины.

— А теперь, если вы хотите избежать грандиозного скандала, вам следует уйти отсюда как можно скорее, словно вы меня и в глаза не видели! — заявила молодая китаянка префекту, когда он излил семя и слегка расслабился.

— Тому, что мы делали вместе, нет свидетелей. Если вы меня обвините, мое слово будет против вашего! — мгновенно отреагировал начальник Главной инспекции.

— Как сказать! Я смогу точно описать особенности вашего нефритового жезла, и это будет легко проверить. Нет сомнений, что император прислушается к моей жалобе. И потом: в этом дворце есть места, куда и вы не имеете права входить, тем более без сопровождения! — Она спокойно смотрела в глаза префекта.

Опытный чиновник неплохо разбирался в людях и видел, что эта женщина способна довести игру до конца.

— А если не стану продолжать свое расследование, согласитесь ли вы с тем, что наши пути никогда не пересекались? — ровным, бесстрастным голосом поинтересовался он.

— На таких условиях я забуду о вашем посещении так, словно вы никогда не ступали на порог этой комнаты! — решительно и серьезно ответила Нефритовая Луна, указывая на дверь.

Префект Ли резко развернулся на каблуках и без лишних слов покинул комнату, оставив женщину, опустошенную еще одной жертвой во имя спасения и воссоединения с любимым, в одиночестве.

В самом мрачном расположении духа префект Ли явился в свой кабинет, за ним безмолвно следовал небольшой эскорт, ожидавший его прежде у дверей покоев императорской наложницы. Как мог он попасться в такую примитивную, детскую ловушку?! По сути дела, она была всего лишь беглянкой, красильщицей на мануфактуре, пустым местом, а кроме того, преступницей, замешанной в нелегальной торговле шелком! Но там, в покоях императора Гао-цзуна, одно ее слово могло погубить его!

Префект Ли напряженно обдумывал ситуацию. Весь опыт секретной службы подсказывал ему единственное решение — эффективное и надежное: нужно уничтожить того, кто единственный способен обвинить его. И никому это нельзя поручать, ведь приказ убить фаворитку Гао-цзуна — это смертный приговор!

Префект вызвал личного секретаря, явившегося, сияя улыбкой, с целой охапкой документов.

— Мой господин, у меня хорошие новости. Неизвестный доносчик сообщил местонахождение преступников, бежавших из Темницы Собаки! Они укрываются в маленьком махаянистском монастыре неподалеку от столицы. Тут все записано!

— Что потребовал доносчик в качестве вознаграждения?

— Ничего! Кажется, с его стороны это был акт мести. Доносчик — он носит странный тюрбан, закрывающий часть лица, какие используют кочевники, чтобы защитить нос и рот во время песчаных бурь — сообщил все стражнику Второго квартала.

— Странно все это. Бесплатная помощь в расследовании в этой стране — слишком большая редкость, — нахмурился префект Ли.

— Должен ли я немедленно отправить наших людей в тот монастырь?

— Ну конечно! — префект Ли взмахом руки отпустил секретаря, который кинулся исполнять поручение.

А начальник Главной инспекции задумался: нет ли прямой связи между этой развратной пройдохой, Нефритовой Луной, и хитроумной императрицей У-хоу. Не могут ли две женщины помогать друг другу?

— Честь и слава божественной чете: императору Гао-цзуну и императрице У-хоу! — вновь и вновь кричала толпа при виде процессии, возглавляемой повелителями Срединной империи, простирающими руки к небу, и все собравшиеся у подножия священной горы Тайшень, мужчины и женщины, тоже воздевали руки в тысячекратной хвале богам.

В первый день апреля все чиновники, которым полагалось вести хронику событий великого государства, являвшегося безусловным центром цивилизованного мира, с непритворным энтузиазмом делали записи на бамбуковых табличках, ведь в этом году происходило нечто особенное.

Императрица У-хоу убедила супруга, что церемонию следует провести на этот раз не в столице, а у горы Тайшень, самой почитаемой из пяти священных вершин Китая, согласно даосской традиции. Ведь именно здесь обитала богиня Би-цзя, повелительница Лазоревых Облаков, строгая и милостивая Матушка Тайшень, что называла имена избранных, допущенных в число небожителей.

В глубине огромной террасы высилось изящное деревянное строение в несколько этажей, которому создатели придали форму пагоды, а на балконе находились Гао-цзун и У-хоу. В полном соответствии с канонами «Классики строительства» геоманты рассчитали все пропорции и продумали, как соединить тыльную сторону пагоды с поверхностью горы, чтобы защитить сооружение от неблагоприятного воздействия севера, символизируемого черной черепахой. С востока был прорыт бассейн с проточной водой, чтобы умилостивить лазурного дракона, повелителя соответствующей стороны света, а с запада выстроена дорога, которой покровительствовал белый тигр. Что же касается юга, эту часть площадки заливали яркие солнечные лучи — сияние красного феникса. Церемония была продумана так, чтобы умело поддерживать и подчеркивать равновесие четырех элементов и сторон света. А потому приглашенные тоже находились на четырех уровнях. На первом — высшие представители буддистского духовенства. Другие уровни предназначались, соответственно для лиц самого высокого ранга из числа государственных чиновников, военных и гражданских лиц, отвечающих за порядок в стране и борьбу с преступностью.

У-хоу с полуприкрытыми глазами упивалась всеобщим поклонением, предаваясь мечтам об еще большей власти. Она думала о процедуре передачи мандата Неба на управление Срединной империей, совершаемой во Дворце Света — Миньтан. И предвкушение этого события вызывало у нее глубочайшее блаженство. Сейчас для нее была своего рода генеральная репетиция… Императрица взглянула на море людских голов: ей в первый раз удалось разделить с Гао-Цзуном подобную честь. Имперский этикет предполагал, что законная супруга повелителя Срединной империи находилась бок о бок с ним во время торжественных церемоний во дворце, но не появлялась перед толпами подданных. У-хоу приложила много сил, чтобы преодолеть сопротивление Службы протокола и внести необходимые изменения в ритуал.

Восемь геомантов в соответствии с триграммой «И-цзин»[76] выстроились слева направо, символизируя восемь частей мира, где чистые элементы черного цвета чередовались с нечистыми, красными: спасение людей, кара небесная, бедственная пропасть, небесные добродетели, честь и серебро, вдова и сирота, Небо, простирающее свою бесконечную милость, почести и продвижение по службе — смысл представшей картины заключался в том, что нечистые элементы не могут нарушить совершенный порядок церемонии.

Старший из восьми геомантов громогласно провозгласил:

— Уверяю вас в помощи господина Весны, который сейчас здесь, с нами, он повелевает расцветать растениям, он делает плодоносным семя влюбленных! Примите его дары!

Эти простые ритуальные фразы были заранее всем известны, их ждали, так что собравшиеся откликнулись на них возгласами радости, и враги У-хоу вынужденно приветствовали не только ее супруга, но и саму императрицу, соблюдая протокол весеннего восхваления правителей, существующий со времен династии Чжоу, разработанный двумя тысячелетиями ранее.

Затем наступил черед танца, исполняемого двадцатью пятнадцатилетними юношами в венках из плюща и таким же количеством девушек, их ровесниц, в волосы которых были вплетены цветы. Когда же танец завершился и распорядитель церемонии собрался дать музыкантам команду звуками труб возвестить об окончании церемонии, императрица неожиданно грациозно поднялась с кресла и провозгласила:

— Еще несколько мгновений — и одна из Небесных Близнецов, Жемчужина, сообщит нам нечто важное!

Тысячи глаз завороженно смотрели на У-хоу.

Трубачи приветствовали переливчатыми сигналами появление на балконе Жемчужины, которую внесли четверо носильщиков в маленьком открытом паланкине. Ее небесно-голубое шелковое платье, расшитое по краю золотыми драконами, сияло на солнце.

— Пусть внесут божественные камни! — звонко крикнула она, поразив собравшихся еще больше.

— Это она! Маленькая богиня! — прокатилась в толпе волна возгласов.

В это время перед террасой появилась повозка с восемью камнями из реки Ло, запряженная быками, рога которых увивали цветочные гирлянды, что вполне соответствовало правилам Праздника Весны.

— Эти восемь камней находились на дне реки Ло! Традиция гласит, что на них есть священные надписи, пророчества народу Срединной империи о будущем державы! — твердым голосом произнесла императрица, указывая на повозку.

Камни лежали гравированной стороной вверх, благодаря чему надписи можно было прочитать как целую фразу.

Один из высших чиновников важно заявил:

— Я специалист по древним текстам! Но даже мне трудно прочесть эти иероглифы и истолковать их смысл народу!

На это прославленный каллиграф и ученый, достигший нынешнего положения благодаря знанию письменности предков и заранее получивший деньги от У-хоу, поспешил растолковать смысл написанного на священных камнях:

— Здесь говорится нечто совершенно поразительное!

Никому не могло прийти в голову, что этот человек видел тексты раньше.

— Читай! Читай нам это пророчество! — кричали в толпе.

— Прочти вслух текст, нанесенный на эти камни! — приказала У-хоу.

— «Империю в будущем возглавит женщина. У, император Китая, — такое имя у этой женщины, отмеченной славной судьбой!» Вот что написано на священных камнях. Таково пророчество! Если кто-то сомневается, может попробовать сам прочесть надпись, — заявил ученый муж и опустился на колени перед У-хоу.

Пораженные геоманты подошли к камням и приступили к внимательному изучению высеченных иероглифов. Знаки и вправду были весьма архаичными, разобрать их оказалось непросто. У-хоу понимая, что партия уже практически выиграна, взглянула на Жемчужину, без которой все это было невозможно. Девочка улыбнулась ей, счастливая от того, что сделала все, как нужно. И в этот момент из первых рядов почетных гостей послышался голос — резкий, надтреснутый. Он был хорошо знаком императрице. Конечно же, голос этот принадлежал генералу Чжану.

— Ваше величество, не могу поверить в то, что вижу!

Толпа обернулась к сановнику. Нефритовый знак на его костюме, означавший ранг бывшего первого министра, был хорошо заметен даже на расстоянии.

— Говорите, генерал, — спокойно обратилась к нему супруга Гао-цзуна, не собираясь уступать.

Глаза старика сузились от ярости:

— Мне жаль слышать, как народу заявляют нечто столь неслыханное! Ваше величество, как можете вы проверить, откуда взялись эти камни? Если они подлинные, значит, должны восходить еще к эпохе Чжоу!

— Ну, хорошо, генерал, вам объяснит одна из Небесных Близнецов, Жемчужина. Именно она указала место, где находились в реке священные камни. Не думаю, что вы осмелитесь усомниться в словах чистого ребенка!

Старый политик осознал, что толпа не позволит ему поставить свидетельство девочки под сомнение. Авантюристка ловко обошла его!

— Да! Я была на берегу реки Ло, когда тетушка У, императрица, приказала достать эти камни из воды, — радостно сообщила Жемчужина, заранее готовая дать правильный ответ.

— Позвольте мне спросить у маленькой девочки с лицом обезьянки, а были на этих камнях надписи, когда императрица У-хоу извлекала реликвии из вод реки Ло? — поинтересовался генерал Чжан в отчаянной попытке опровергнуть неприемлемое для него пророчество.

— Эти камни и тогда были в точности такими, каковы они теперь! — четко и ясно произнесла Жемчужина, чуть сощурившись от того, что знала: вот сейчас она немножко солгала.

У-хоу нежно улыбнулась малышке, чтобы приободрить и поблагодарить ее.

И в этот момент поднялся со своего места Безупречная Пустота. Он поднял руки, призывая всех собравшихся выслушать его слова, а потом заговорил как можно громче:

— Следует всем знать, что эти камни упоминаются в «Сутре Белого Облака», священном тексте, который мне довелось изучать и неоднократно комментировать. Там говорится, что Будда Будущего Майтрейя воплотится в женском телесном обличии и священные камни предскажут его земную судьбу, — провозгласил он, и в ответ в толпе раздались восторженные крики: «У-хоу!»

Настоятель из Лояна решил вмешаться в ситуацию по доброй воле, поскольку уловил возможность присоединиться к успеху императрицы и обрести часть духовного ореола для своей общины, для китайской церкви Большой Колесницы. У-хоу сочла, что этот жест был вдохновлен не иначе как самим Блаженным Буддой.

Толпа пришла в восторг. Имя У-хоу твердили вновь и вновь, многие склонились перед ней в глубоком поклоне, а другие были просто в помешательстве — они тянули руки к чудесной девочке в надежде коснуться хотя бы края ее лазоревого платья.

Зато в рядах высших чиновников, опытных придворных конфуцианцев, царило полное замешательство. Противники У-хоу, окружавшие старого генерала Чжана, единственного, кто осмелился бросить вызов узурпаторше, теперь оцепенели в растерянности. Императрица прибирала власть к рукам, отвоевывая ее у министров и высших бюрократов, а ее популярность в народе неуклонно росла.

Начальник императорского протокола наконец пришел в себя и дал сигнал трубачам возвестить о завершении церемонии, но в это время по толпе прокатилась новая волна возбуждения, сопровождавшаяся шумом, исходившим от монахов-буддистов.

Гао-цзун все это время совершенно игнорировал происходящее, по-прежнему мечтая лишь о том, как бы поскорее вернуться в Чанъань, к своей бесценной Нефритовой Луне. А потому на очередную задержку отреагировал лишь гримасой досады.

И вдруг раздался голос — на ломаном китайском кто-то прокричал:

— Хочу говорить с императором! Хочу говорить с императором! Важно!

Стражники мгновенно схватили провокатора, который мог вызвать беспорядки в толпе, окончательно нарушив существовавший со времен династии Чжоу ритуал Праздника Весны, однако У-хоу остановила их:

— Отпустите этого человека, возможно, ему есть что сказать императору Китая.

Стражники позволили Маджибу — а это был именно он — сделать несколько шагов вперед, к балкону, на котором располагались Гао-цзун и У-хоу. Перс едва только открыл рот, чтобы обратиться к правителям с наивным предложением обменять индийского монаха в оранжевой робе, стоявшего рядом с ним, на вознаграждение, как вдруг тот поднял руку и заговорил сам:

— Меня зовут Великий Медик, я монах-махаянист из монастыря на Лысой горе. И я прошу ваши величества дозволить мне говорить.

— Что тебе нужно, Великий Медик? — спросила У-хоу, заинтересованная неожиданным поворотом событий.

— Я пришел сюда по доброй воле, ваше величество, чтобы исправить совершенное злодеяние. Этот человек и его бандиты-персы нарушили все законы гостеприимства и проявили неуважение к буддистской церкви, требуя деньги в качестве выкупа за монаха-хинаяниста из Пешавара, нашего достопочтенного коллегу по имени Кинжал Закона, который находится тут же, а также за его помощника и спутника по имени Святой Путь Из Восьми Ступеней, его держат там, дальше в толпе, товарищи вот этого негодяя, — громко и четко заявил махаянист, указывая на Маджиба.

— Все, что он говорит, чистая правда! — воскликнул взволнованный Святой Путь Из Восьми Ступеней, резко подавшись вперед.

— Подтверждаешь ли ты слова Великого Медика, Маджиб? — невозмутимо спросила императрица.

— Мои заложники стоят немалых денег… Я хотел получить за них меру золота, ваше величество! Этот махаянист крепкий, он может много работать, — с уверенным видом заявил перс, не осознавший всю опасность ситуации.

— Этот человек ведет себя возмутительно! Заставить работать монаха-буддиста?! Они должны лишь молиться и жить подаянием, — внезапно заявил уставший и злой Гао-цзун.

Императрица У-хоу была счастлива таким подарком судьбы, как возможность вершить публичный суд, тем более при одобрении августейшего супруга, что закрывало рот ее врагам. Она торжественно обвела глазами огромную толпу, напряженно ожидавшую ее решения.

— Стражники! Взять этого перса под арест! — приказала она, и солдаты мгновенно бросились на Маджиба, который проклинал Аримана, ответственного за все зло мира, и боролся как дьявол.

Безупречная Пустота воскликнул во всеуслышание:

— Ваше величество, мне знакомо имя Кинжал Закона. Я хочу подтвердить, что это достойный человек, прибывший в Китай с важной миссией.

Великий учитель дхьяны указал на индийца, стоявшего теперь рядом с Великим Медиком, к ногам которого жалась большая желтая собака, подозрительно скалившаяся на окружающих людей. Толпа, уже начавшая бурлить, обсуждая арест перса и сам возмутительный факт пленения монахов и попытки получить за них выкуп, опять замерла в ожидании новостей. Все ждали, что скажет настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний. И только император Гао-цзун не интересовался всем этим, мечтая лишь об одном — поскорее покинуть гору Тайшень и вернуться к Нефритовой Луне.

— Ваше величество, этот человек — первый помощник достопочтенного Буддхабадры, настоятеля монастыря Единственной Дхармы в Пешаваре. Я отвечаю за его безопасность в нашей стране и, если вы позволите, с радостью приму его у себя.

— Как пожелаете, учитель Безупречная Пустота! Всем известно ваше гостеприимство, — ответила У-хоу.

— А теперь, дорогая, можно наконец все это закончить? — буквально простонал Гао-цзун.

— Праздник Весны завершен! — объявила У-хоу в полный голос.

Церемония закончилась с отбытием императорского паланкина, толпа стала расходиться, и через некоторое время Безупречная Пустота, Великий Медик, Кинжал Закона и Святой Путь Из Восьми Ступеней остались в одиночестве перед деревянным сооружением, с которого еще недавно Гао-цзун и У-хоу приветствовали наступление новой весны.

Кинжал Закона рассказал настоятелю из Лояна обо всех злоключениях, которые ему с товарищем пришлось пережить на пути в Китай. При этом он внимательно вглядывался в лицо собеседника, уверенный в двуличности последнего. Кинжал Закона отметил про себя, что старый аскет великолепно умеет скрывать свои чувства.

— Учитель Буддхабадра был жестоко убит незадолго до намеченной встречи в монастыре Самье, виновен в этом преступлении тантрист по имени Безумное Облако. Все случилось в то время, когда вы отправили Пять Защит за «Сутрой последовательности чистой пустоты», — прямо, без обиняков заявил хинаянист.

При этих словах настоятель монастыря Познания Высших Благодеяний сузил глаза и заметно побледнел. Даже его прославленной выдержки оказалось недостаточно для спокойного восприятия столь шокирующих новостей.

— Какое несчастье… — пробормотал он. — Ваш настоятель должен был посетить меня в Лояне, но так и не явился. Буддхабадра всегда серьезно относился к своим обещаниям. Вот почему я принял решение послать Пять Защит в монастырь Самье и забрать сутру, которую должен был привезти Буддхабадра…

— А что еще он должен был вам отдать?

— Твой вопрос убеждает меня в том, что ты хорошо знаешь, о чем идет речь… — печально склонил голову Безупречная Пустота.

— Неужели вы думали, что мой достопочтенный настоятель мог обмануть и сбежать?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь? Ты сомневаешься в моей вере? Я не имею ничего общего с гнусным убийцей! — возмутился старый аскет. — Я вижу, нам о многом надо поговорить в более уместной обстановке. Это касается провала встречи в Самье и нашей частной договоренности с Буддхабадрой…

— …которую вы заключили за спиной Рамае сГампо…

— Теперь я искренне сожалею об этом. Если бы можно было повернуть время вспять и все изменить, я бы не колебался…

— Думаю, в самое ближайшее время у вас появится возможность обсудить все это с почтенным настоятелем Самье! — воскликнул Кинжал Закона. — Учитель Рамае сГампо вскоре прибудет в Китай. Я, заменяя своего наставника, участвую в этой встрече. Нам втроем нужно обдумать случившееся и найти выход из тупика.

Безупречная Пустота закатил глаза к небу и взмахнул руками от удивления:

— Старый слепец решился на путешествие в Китай?

— Могу заверить вас, что учитель Рамае сГампо твердо настроен возобновить действие совета в Лхасе, — пояснил Кинжал Закона, а потом загадочно добавил: — Я и сам готов сделать ценный вклад в возрождение нашего единства.

— У меня складывается впечатление, что вы уже все за меня решили, — задумчиво произнес настоятель из Лояна.

— Вовсе нет! — лаконично ответил хинаянист из Пешавара.

— Уверяю тебя, собрат, что этот монах — человек чести и заслуживает полного доверия, — заметил Великий Медик, обращаясь к Безупречной Пустоте.

— Не сомневаюсь.

— Готовы ли вы возобновить совет в Лхасе? — напрямую спросил Кинжал Закона.

— Я считаю это весьма полезным, мы с Буддхабадрой, возможно, поступили не слишком разумно, затеяв эту игру, но каждый из нас думал об интересах собственной церкви. В итоге он потерял жизнь, а я почти утратил возможность благоприятного перерождения! — горько добавил старый аскет.

Он посмотрел вверх, на гору Тайшень, озаренную вечерним светом. Хаос нагроможденных природой скал при таком освещении скрывали тени, и перед взглядом представал силуэт величественной горы со скрытой в золотистом тумане вершиной. Цвета, невероятно яркие и чистые, придавали окрестностям первозданность. И монаху пригрезилось, что сама богиня, Повелительница Лазоревых Облаков, явилась на горе, на границе между земным и небесным мирами…

Монахи покинули наконец гору Тайшень. Они отправились в Лоян, старшего из них, настоятеля монастыря Познания Высших Благодеяний, подсадив на повозку, в которой в его обитель ехали мешки со щедрым подаянием, собранным за время праздника. Остальные, привычные к дальним переходам, быстро шагали.

Они пересекли Желтую реку, широкую и опасную в периоды весенних разливов, на судне, перевозившем людей и животных и опасно переполненном пассажирами и грузом. Горы сменились равниной, кое-где ее поверхность прорезали островерхие гранитные скалы, придававшие окрестностям живописность. Весна окрасила землю в нежные, свежие тона, повсюду распускались листья и цветы, предвещая наступление теплого сезона.

После холодных зимних месяцев и тяжких испытаний путники чувствовали огромное облегчение, глядя на возрождающуюся природу и обустроенные территории, населенные множеством граждан Срединной империи. Все это складывалось в великолепный гармоничный образ. Оставалось лишь дождаться некоторых объяснений — и будущее обещало стать радужным…

В то время как у горы Тайшень проходила церемония Праздника Весны, Пять Защит, Умара, ма-ни-па и Улик без всяких осложнений проскользнули в императорский дворец в Чанъане, пользуясь указаниями самой У-хоу. Вслед за императорской четой весь двор выехал в Шаньдун, забрав с собой охрану, вещи и личную прислугу, так что дворец опустел, и теперь в нем гулял ветер. Так часто случается с местами, где сосредоточена огромная власть: они наполнены жизнью и кипучей деятельностью, пока там находится повелитель, но мгновенно погружаются в тишину и забвение, как только источник власти удаляется.

Умара и Пять Защит прямиком направились к Павильону Наслаждений. Когда девушка увидела отца, сидящего в кресле на солнышке в компании с его товарищем Морем Покоя, в том самом прекрасном саду, где она когда-то играла с Небесными Близнецами, сердце ее сжалось от радости и нежности.

— Отец, умоляю тебя, прости меня! — воскликнула она, бросаясь к его ногам.

— Доченька моя! Любимая! Всемилостивый и всемогущий Господь оберегал тебя! Как я надеялся на эту встречу! — По лицу старика потекли слезы.

— Это все моя вина. Я полюбил вашу дочь и уговорил ее бежать со мной! Позволите ли вы мне искупить эту вину? — обратился к отцу возлюбленной Пять Защит.

— Наш Бог есть Любовь. Как можно сопротивляться этому высокому чувству? Это было бы дерзостью и непомерным самомнением с моей стороны… Я рад видеть вас обоих, дети мои! — ответил бывший несторианский епископ Дуньхуана, раскрывая объятия.

— Благодарю тебя, отец. Я верила, что ты сможешь все понять, — проворковала Умара, прижимаясь к нему.

— Да благословит Бог ваш союз! — Аддай Аггей перекрестил молодых. — Будьте счастливы во имя Единого Господа и во имя Блаженного Будды! — кивнул счастливый отец.

— И во имя пророка Мани, основателя Церкви Света! — с мягкой улыбкой добавил Море Покоя.

— Какое счастье, что все мы смогли собраться вместе! Ничто в целом свете не могло бы обрадовать меня больше, — пробормотал Аддай Аггей.

— Даже восстановление прав несторианской церкви в Китае? — лукаво спросила его дочь.

— Я совсем позабыл о своей духовной миссии! Это все мои грехи! — вздохнул он. — Значит, теперь у вас все в порядке?

— Да, но нам еще нужно освободить Нефритовую Луну. Ждите нас здесь, мы не задержимся, — сказал Пять Защит, намереваясь оставить отца и дочь наедине.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила Умара.

— Дорогая, будь благоразумна! Почему бы тебе не побыть здесь со мной и подождать, пока Пять Защит вернется? — слабо возразил ее отец.

— Я никогда больше не расстанусь с Пятью Защитами! Куда он — туда и я!

И рука об руку молодые люди в сопровождении Улика и ма-ни-па отправились к личным покоям императора Китая, где находилась Нефритовая Луна. Императрица подсказала им, как найти комнату наложницы.

— Умара! Пять Защит! Какое чудо, что вы здесь! Как я счастлива вновь видеть вас! — закричала молодая китаянка, бросаясь навстречу тем, кого повстречала когда-то давно, в самое счастливое время путешествия с возлюбленным Лучом Света.

— Мы пришли, чтобы освободить тебя, — решительно заявила Умара.

— С тех пор как я прибыла в Чанъань, император Гао-цзун обращается со мной как с рабыней, единственное предназначение которой — доставлять ему удовольствие. Меня постоянно доставляют к нему в Комнату любви… Я не могу передать, какое отвращение испытываю, когда вижу его гигантский трясущийся живот, — простонала супруга Луча Света, расплакавшись, словно маленькая девочка.

— Луч Света ждет тебя, он неподалеку отсюда, — заверил ее Пять Защит.

— Пойдемте к нему! Чем скорее, тем лучше! — воскликнула китаянка.

— У меня есть подозрение, что кто-то подслушивает нас там, за стеной, — внезапно прошептал Пять Защит, жестом указывая на ту часть комнаты, что обращена к внутреннему дворику.

— Может, следует проверить? — еле слышно предложил Улик.

— Пройдите через соседний двор. Но перед покоями императора круглосуточно стоят два стражника, даже сейчас, в его отсутствие, — предупредила Нефритовая Луна.

— Лучше всем вместе, так будет надежнее, — решил Пять Защит.

Молодые люди бесшумно прокрались к внутреннему дворику и остановились у самой стены. Сквозь открытую дверь видна была широкая кровать, застеленная шелковым покрывалом розового цвета и усыпанная подушками разных размеров. Они сделали несколько шагов вперед, и Улик вдруг удивленно ахнул:

— Фируз? Что ты здесь делаешь?

Лицо дипломата заросло бородой, он исхудал, его глаза сверкали диковатым блеском.

— Я прячусь здесь уже пару недель, — ответил он после некоторого колебания. — К счастью, император почти не прикасается к еде, которую ему приносят, и у меня иногда есть шанс украсть кусочек-другой…

— Знаешь ли ты, как рискуешь, вторгаясь в личные покои императора?! Тебя же подвергнут мучительной казни, если поймают в этой части дворца! — изумился Пять Защит.

Фируз только пожал плечами в ответ, как бы подчеркивая свое безразличие к возможным опасностям. Но, когда он увидел Нефритовую Луну, не смог скрыть волнение.

— О да! Я слышал твой голос! Я так и знал, что это ты скрываешься в этих покоях!

— Я понятия не имела, что ты тут!

— Я прятался поблизости. Я сумел затаиться под императорской кроватью. Я видел тебя там, вместе с императором, — торопливо проговорил дипломат, стараясь говорить спокойно.

— Я поступаю со своим телом так, как считаю нужным! — отрезала Нефритовая Луна, испытывая смутную тревогу и удрученная появлением бывшего любовника.

— Почему ты покинул монастырь? — спросил Пять Защит, всерьез обеспокоенный столь непредвиденным поворотом событий.

Но Фируз снова не ответил.

В это время в коридоре раздался шум, что свидетельствовало о присутствии там солдат, которые приближаются к комнате императорской фаворитки.

— Боюсь, нас всех ждет неприятный сюрприз! — заметил Улик.

— Их тоже! — отозвался Пять Защит.

— По-моему, пришло время прекратить разговоры и поспешить вернуть Нефритовую Луну ее супругу, — прошептала Умара.

— Придется подождать, иначе нас мгновенно обнаружат. Не стоит бросаться вперед сломя голову, — возразил Пять Защит.

— Мне нужно взять вуаль, чтобы не привлекать внимание! Надеюсь, меня примут за одну из служанок, — сказала Нефритовая Луна, подходя к гардеробу, переполненному шелковыми одеяниями; там она быстро подобрала длинный плащ из зеленой тончайшей ткани, в который удачно задрапировалась.

Они беспрепятственно покинули дворец, точно следуя указаниям У-хоу, которая великолепно знала и структуру залов и переходов, и распорядок стражи. По дороге они заглянули в Павильон Наслаждений, где к ним присоединились Аддай Аггей и Море Покоя, в беспокойстве дожидавшиеся молодых людей. И вот последние ворота остались позади.

Нефритовая Луна взволнованно впитывала всей кожей уличную суету, такую привычную и знакомую, но так давно позабытую. Она вновь ощущала запахи столицы империи Тан, слышала приятные сердцу звуки голоса уличных торговцев, скрип повозок, крики гужевых животных. Несколько лет назад она спешно покидала этот город в сопровождении Луча Света, и теперь воспоминания эти разом нахлынули так, что на глаза навернулись слезы. По мере приближения к предместьям между домами стали мелькать небольшие возделанные поля и огороды. Наконец они увидели впереди крошечный монастырь и старую пагоду. Там ее супруг! Сердце молодой китаянки отчаянно колотилось в предчувствии встречи. Нефритовая Луна не сомневалась: самые мрачные события ее жизни подошли к концу, главное — никогда не терять надежду. Она невольно ускорила шаг, а потому не заметила маленькую группу пастухов, стоявших в стороне от дороги. Один из них вынул из кармана платок и взмахнул им, глядя в сторону небольшой фермы, расположенной неподалеку.

Ни ей, ни ее спутникам не пришло в голову, что это агенты Главной инспекции, направленные префектом Ли на розыски беглецов. Когда Нефритовая Луна увидела своего дорогого Луча Света, она издала восторженный возглас и бросилась к нему в объятия.

— Луч Света! Любовь моя единственная! Мой бесценный! Я здесь, с тобой. Я всегда буду с тобой! О Луч Света…

И каждое слово острым лезвием вонзалось в сердце согдианца. Горечь и ненависть снедали его. Она же совершенно забыла про Фируза, полностью погрузившись в свой восторг, в упоение от давно желанной встречи.

Снедаемый ненавистью Фируз сжал кинжал, спрятанный за поясом, но еще не решил, как поступить, когда его окликнул Улик:

— Пять Защит зовет тебя! Он хочет расспросить, как ты оказался в императорским дворце, в сокровенных покоях… — сказал перс, пристально глядя на кинжал в руке дипломата.

— Я с удовольствием пойду и поговорю с ним, — пробормотал согдианец.

Луч Света и Пять Защит ждали его на пороге. Взглянув на счастливого соперника, согдианец почувствовал ярость, как тигр в момент атаки, он сжимал кинжал, испытывая неудержимое желание нанести удар. Вот оно — горло ненавистного Луча Света, совсем рядом… У Фируза закружилась голова, и он бросился вперед! Улик, настороженно косившийся на обнаженный кинжал, успел перехватить на мгновение руку согдианца, а в следующую секунду Пять Защит блокировал его удар, завязалась короткая, но жестокая схватка. Вскоре Пять Защит, Улик и Луч Света скрутили Фируза, рука перса была окровавлена.

— Это моя вина! — простонал Улик. — Я же видел его кинжал. Надо было догадаться!

— Ты ранен? — встревожился махаянист.

— Нет, это кровь Фируза, — ответил перс.

— Просто чудо, что он не убил Луча Света! Да, ревность слепа, — покачал головой Пять Защит, глядя на разорванную в драке рубашку супруга Нефритовой Луны.

Молодые люди порадовались, что их женщины не видели драку, так как вместе с почтенными старцами пошли осмотреть небольшой монастырь и старинную пагоду. И тут раздался крик:

— Скорее! Сюда! К монастырю приближается не меньше десятка вооруженных людей!

— Это же целый отряд солдат! У них эмблемы Главной инспекции! Этих людей боятся все в стране! — в ужасе произнес юный послушник, ловко вскарабкавшийся повыше, чтобы рассмотреть, что происходит.

— Что можем мы предпринять против них? — спросил Луч Света.

— Не знаю. Я не вижу выхода. У нас ведь даже оружия нет! — мрачно ответил Пять Защит.

— Мы попали в ловушку. Может, воспользоваться огнем и попытаться уйти под прикрытием пожара? — предложил Улик.

— Здесь есть зернохранилище, там много сухой соломы, — с робкой надеждой в голосе откликнулся послушник.

— Где оно?

— Вот то здание.

Возле указанного сооружения и вправду громоздилась огромная куча соломы.

— Нужно перетащить все это сюда, к воротам, и поджечь! Вся куча вспыхнет, как пасть дракона Тао-цзы, — охнул один из монахов.

— Нет, нам не успеть, — покачал головой махаянист. — Надо как-то заманить солдат внутрь зернохранилища.

— Я знаю, как это сделать, — сказал Улик, а потом предложил: — Меня никто не ищет, так что я могу пойти и поговорить с ними — расспросить, что случилось. А потом проведу их внутрь этого здания.

— Но это очень опасно! — возразил Пять Защит. — Когда мы подожжем солому, ты просто сгоришь!

— Ничего подобного! Я быстрый и ловкий, успею вернуться к вам без проблем, — усмехнулся перс. — Прячьтесь!

Он направился к воротам, где солдаты уже готовились к атаке. Спросив, кого они ищут, Улик уверенно кивнул и заявил:

— Да, эти люди здесь, пойдемте со мной, я покажу вам, где они прячутся.

Солдаты пошли за персом в сторону зернохранилища, а потом вошли внутрь постройки, и, как только это произошло, тот быстро закрыл дверь изнутри. Пять Защит, державший в руке подожженный на кухне факел, колебался: он не понимал, как Улик собирается выбраться наружу из горящего здания.

— Я не могу! — воскликнул он.

— Но если ты не подожжешь солому, как предлагал Улик, мы все погибли! И наши жены тоже, — в ужасе отозвался Луч Света.

Внутри раздался шум — вероятно, солдаты обыскивали зернохранилище. Времени на размышления не оставалось. Вот-вот агенты обнаружат, что там никого нет…

Вздохнув и взмолившись о сохранении чужой жизни и своей души, Пять Защит швырнул горящий факел в сухую солому, стараясь попасть поближе к дверям. Огонь вспыхнул моментально, высоко взметнувшись по стене. Спустя несколько мгновений, показавшиеся беглецам и перепуганным обитателям монастыря вечностью, изнутри донеслись крики, а потом долетел и ужасный запах горелого мяса…

— Какой кошмар! — пробормотала побледневшая Умара.

— Бедный Улик! Ему было не выйти из этого ада! — всхлипнула Нефритовая Луна.

— Улик пожертвовал собой, чтобы спасти нас. Этот благородный поступок спасает душу! Это единственное утешение, которое я могу вам предложить, — произнес Море Покоя со слезами на глазах. — Огонь очищает все грехи.

— Ом! — Ма-ни-па со страхом смотрел на полыхавшее зернохранилище, в котором разом погибло столько людей.

— Согласно нашей вере, огонь наполняет собой ад, — едва слышно проговорил несторианский епископ.

— Мы живы только благодаря отваге и милосердию этого молодого перса, — Пять Защит не мог сдержать слез.

— Этот человек заслужил серьезное улучшение своей кармы, он, несомненно, возродится к лучшей участи, — заметил один из монахов. — Возможно, в следующей жизни он станет бодхисатвой.

— Вам пора уходить, прежде чем сюда прибудут новые агенты Главной инспекции. Столб дыма, несомненно, привлечет внимание стражи. Его видно и в Чанъане. Бегите отсюда! Да поможет вам Блаженный. А мы позаботимся о том, чтобы похоронить останки вашего друга, — сказал старик-настоятель.

— Но вы ведь тоже рискуете.

— Наше место здесь. Когда выяснится, что здесь никто не прячется, агенты оставят нас в покое. Никто не станет причинять вред обычным монахам.

Не осушая слез, беглецы собрались в дальнейший путь, распрощавшись с надеждой вновь увидеть доброго Улика, спасшего их всех ценой собственной жизни.

— Куда отправитесь теперь? — спросила Умара у Луча Света и Нефритовой Луны.

— Мы хотели бы снова увидеть Небесных Близнецов, — ответила молодая китаянка, к удивлению Умары.

— Прекрасно, значит, мы все сможем направиться в Лоян, ведь Лотос и Жемчужина там, в монастыре Познания Высших Благодеяний, — с энтузиазмом заявил Пять Защит.

Трое суток шли они по дорогам от Чанъаня до Лояна. Постепенно страх преследования оставил их, хотя ужасный образ горящего зернохранилища с запертыми в нем людьми по-прежнему не покидал путников. Но расцветала природа, весенний воздух был насыщен запахами цветов и трав, и молодость, любовь постепенно брали свое. Им начинало казаться, что впереди их ждет только хорошее.

В кабинете генерала Чжана было так накурено, что хоть ножом дым режь.

— Узурпаторша покопалась в иле на дне реки Ло и заявила, что претендует на верховную власть во время традиционного Праздника Весны! Невозможно извлечь столь огромные камни без сложных машин. Я убежден, что настоящие священные камни по-прежнему находятся на дне, — гневно произнес первый министр императора Тай-цзуна.

— Но что вы скажете о свидетельстве этой странной девочки? — возразил Хэньян, тучный начальник императорской канцелярии, делая затяжку из длинной трубки.

— Возможно, ребенок просто разучил слова, которые ей вложил в уста кто-то другой, заинтересованный… Она говорила слишком ясно и гладко, — сердито огрызнулся старый генерал.

— Дайте мне несколько дней — и вы получите ответ! — выдохнул префект Ли, который все еще испытывал горечь после эпизода с Нефритовой Луной.

— Эти надписи на камнях, безусловно, оказались на руку узурпаторше. Теперь народ Китая убежден, что женщина должна стать императором Срединного государства! Не могу поверить, что Главная инспекция ничего не может с этим поделать, — язвительно усмехнулся генерал Чжан, глядя прямо в глаза префекту Ли.

— Рискую огорчить вас, но я проверял факты, и вся история с камнями, извлеченными из реки, выглядит достоверной, — сухо ответил префект Ли.

— Все поют по нотам, составленным узурпаторшей! В следующий раз нам всем не останется ничего иного, кроме как простираться перед ногами «императора У-хоу»! — с горечью заключил Хэньян.

— Очень надеюсь, что на этот раз ваше расследование даст хоть какие-то положительные результаты, а не затеряется где-то в песках Гоби! — раздраженно заявил генерал Чжан.

— Будьте уверены, достопочтенные коллеги, я сделаю все, что в моей власти, — сжав зубы, процедил префект.

— Нам остается рассчитывать на вас, — фыркнул генерал.

Полное фиаско на Празднике Весны затмило даже историю с побегом нескольких узников из темницы Собаки, которая сильно дискредитировала Главную инспекцию. Для префекта Ли наступили черные дни. Во главе отряда из двадцати лучших агентов он отправился в Лоян и прямиком явился в монастырь Познания Высших Благодеяний.

— Учитель Безупречная Пустота сегодня проводит службу в большом молитвенном зале. Я не могу отвлекать его без серьезных причин, — заявил привратник, когда начальник Главной инспекции потребовал встречи с настоятелем.

И префекту пришлось настаивать, утверждая, что речь идет о предмете особой важности.

— Если вы меня немедленно не проведете к нему, я войду силой! — бросил он.

— Я должен предупредить его о вашем визите, — возразил явно шокированный привратник и удалился, оставив префекта и сопровождающих у ворот.

Вскоре в конце прохода появилась высокая, худая фигура настоятеля. Безупречная Пустота подчеркнуто удивился неожиданному прибытию в его обитель столь важного гостя. Но тот без дальнейших проволочек заявил, что ему нужно срочно побеседовать с маленькой Жемчужиной по поводу камней из реки Ло.

— В данный момент это невозможно; сейчас она принимает большое количество паломников.

— Дело безотлагательное… Речь идет о высших государственных интересах!

— Сегодня вечером ворота монастыря закроются для посетителей, и все паломники отправятся на ночлег, — спокойно ответил Безупречная Пустота.

Префекту Ли пришлось ждать пару часов, прежде чем к нему привели Небесных Близнецов: симпатичного мальчика и девочку, половину лица которой покрывали волоски. Начальник Главной инспекции, прежде никогда ее не видевший, испытал потрясение.

— Жемчужина, отведи меня на берег реки Ло — туда, где ты нашла священные камни, те, что извлекли из воды по указанию императрицы У-хоу, — попросил он.

— Я хочу пойти с сестрой! — воскликнул Лотос.

— Ну хорошо, если хочешь, пойдем с нами, ты не помешаешь, — кивнул префект Ли.

— Я не могу отпустить детей одних с вами на берег. Они не умеют плавать. Если кто-то из них оступится и упадет в реку, он может погибнуть. В том месте река сужается, и течение очень сильное. Если произойдет несчастный случай, императрица У-хоу меня казнит, — заявил Безупречная Пустота префекту, заметно скривившемуся, услышав ненавистное имя властительницы.

На следующее утро к реке отправился целый кортеж, к которому присоединились Кинжал Закона и Святой Путь Из Восьми Ступеней, вполне освоившиеся в махаянистском монастыре.

Безупречная Пустота выглядел невероятно усталым и постаревшим, он шел, опираясь на плечо монаха Первое Из Четырех Солнц Освещающих Мир. Следом носильщики несли открытый паланкин с Небесными Близнецами, а пара послушников держала над малышами зонтики, чтобы защитить божественных детей от солнца. За процессией потянулось множество верующих, которые восприняли шествие как очередной ритуал.

По реке шла густая рябь волн, вызванных прохладным утренним ветром и бурным течением. Там, где ветер и вода вступали в спор, возникали водовороты, и фонтанчики брызг взлетали над поверхностью.

— Мой предшественник передал мне записи, что издревле хранились в нашей обители. Знание о них передавалось из уст в уста. Он сказал, что здесь, на дне реки Ло, лежат священные камни с древним пророчеством, — торжественно объявил Безупречная Пустота.

— Как я могу удостовериться, что их там больше нет? И какой чудесной силой удалось извлечь их из столь бурных вод, о Безупречная Пустота? — мрачно поинтересовался префект Ли.

— Их вытащил огромный белый слон. К камням привязали веревки, и он вытянул их совсем легко! — раздался звонкий и радостный голосок Жемчужины.

— Да-да! Это был большой белый слон! Он величиной с целую гору! Белый и красивый! Он может хоботом целое дерево перенести, — добавил Лотос.

— Белый слон? Это более чем странно! И где же находится это необычайное животное? — взволновался Святой Путь Из Восьми Ступеней, обращаясь скорее к Кинжалу Закона, чем к остальным.

— Последние несколько дней он угощается фруктами и молодыми побегами деревьев в Парке Пионов Летнего дворца в Лояне. Если пожелаете, потом я могу провести вас туда и показать замечательное животное, — ответил Безупречная Пустота.

— А откуда он взялся? — с бьющимся сердцем уточнил Кинжал Закона.

— По правде говоря, никто не знает. Возможно, прибыл в страну в сопровождении странного типа. Сам я его не видел, но по слухам, он крутился возле императрицы, а потом исчез, — пожал плечами настоятель, который не хотел заострять внимание на этой теме и бросать тень на У-хоу.

— Свидетельство этих детей представляется совершенно искренним. Не думаю, что такие малыши могли бы произносить столь единодушную и красочную ложь, — медленно произнес префект, критически осматривая берег.

— Я не лгунья! Я говорю правду! — воскликнула Жемчужина и расплакалась.

— Плохой! Сестричка плачет из-за него! Он злой! — выкрикнул Лотос, поднимая над головой маленькие кулачки, а потом неожиданно стукнул префекта Ли по животу.

— Необходимы доказательства! Если камни больше не находятся под водой, значит, слон их уже оттуда вытащил, — жестко ответил Безупречная Пустота, желавший поскорее завершить конфликт между важным и опасным представителем власти и Небесными Близнецами.

— Кто из вас умеет плавать?! — рыкнул префект Ли, оборачиваясь к своим подчиненным и зевакам.

Все смущенно переступали с ноги на ногу.

— Похоже, никто не рискует погружаться в столь бурную реку, — с усмешкой прокомментировал настоятель из Лояна.

— Мне что, нырять самому?! — прорычал префект.

— Господин, я мог бы попытаться нырнуть, — дрожащим голосом промямлил один из агентов.

— Стой на месте, недомерок! Сейчас вы увидите, на что способен префект Ли! Учитесь!

Все ошеломленно смотрели, как начальник Главной инспекции раздевается. Казалось, он просто блефует. Никто и подумать не мог, что один из высших чиновников империи самолично бросится в мутные, кипящие воды реки Ло, чтобы провести расследование. Но префект Ли дошел до самого края, он больше не мог выносить упреков в неэффективности его действий. Проверив воду ногой и убедившись, что она довольно теплая, он сделал несколько шагов дальше и нырнул.

— Пожалуй, она холоднее, чем сначала показалось! — крикнул он, вынырнув почти на середине реки, а потом снова погрузился на глубину.

По поверхности пошли пузыри, а несколько мгновений спустя над водой вновь показалась голова чиновника, на этот раз увенчанная водорослями.

— Смотрите, что я там отыскал! — прокричал он, с трудом переводя дыхание.

Толпа ахнула: начальник Главной инспекции с трудом удерживал в напряженной руке человеческие останки. Труп был почти полностью обглодан рыбами, так что из-под распухшей, гниющей плоти виднелись кости. А из уцелевшего чудовищно раздувшегося соска торчало бронзовое кольцо. Вокруг шеи покойника была намотана веревка с камнем на конце, которая не позволила утопленнику всплыть, а реке — унести труп дальше по течению.

Два агента зашли в воду и помогли начальнику вытащить мертвеца на берег. В толпе зазвучали возгласы удивления и ужаса:

— Труп на дне! Невероятно!

— Смотрите! У него кольцо в груди!

Префект Ли вышел на берег и с угрозой в голосе заявил:

— Мне совершенно ясно, что здесь произошло нечто подозрительное!

— Вы позволите нам доставить эти останки в местную управу для проведения расследования, господин префект? Этот человек был утоплен преднамеренно, — агент указал на веревку и камень.

Но начальник Главной инспекции не думал уже ни о чем, кроме священных камней на дне реки Ло. Он не сомневался, что представленные на Празднике Весны были фальшивкой, а подлинные все еще скрываются в пучине. Кое-кто из числа стоявших поближе обратил внимание на неровное, прерывистое дыхание префекта, но большинство смотрели на Небесных Близнецов, перепуганных видом утопленника, обглоданного рыбами. Кинжал Закона и Святой Путь Из Восьми Ступеней пытались утешить плачущих детей. Что касается Безупречной Пустоты, он был озадачен: кто же тот человек, погруженный на дно реки Ло?

А тем временем префект Ли снова вошел в холодную воду. Он тщетно пытался унять сердцебиение, но одержимость гнала его вперед. Он нырнул. Прошло некоторое время — и помощники забеспокоились: их начальник еще не задерживался под водой так долго. В толпе шумели, обсуждая находку трупа, а потом Кинжал Закона вдруг решился высказать то, что уже приходило на ум самым наблюдательным свидетелям:

— Странно, что господин префект до сих пор не поднялся на поверхность!

— Да, это крайне скверно выглядит, — пробормотал Безупречная Пустота с удрученным видом. — Он уже должен подняться, ведь невозможно так долго удерживать дыхание…

Теперь уже все смотрели на реку, убежденные, что дракон Ло самолично поглотил префекта Ли, — этот человек ни у кого не вызывал искренней симпатии. Агенты хранили молчание, не осмеливаясь вслух произнести страшную догадку, пока самый молодой и неопытный из них не сказал:

— Дураки! Разве вы еще не поняли: что-то мешает нашему начальнику подняться на поверхность! — И юноша отважно бросился в реку на поиски префекта.

Волны сомкнулись над его головой, прошли минуты, которые казались всем на берегу невероятно долгими… Но ни перфект, ни его добровольный спаситель больше не появлялись. И никто не вернулся, чтобы подтвердить, есть ли на дне реки священные камни, или их там давно нет.

— Возвращаемся! Здесь больше ждать нечего! Этих двух людей поглотила река, — громогласно провозгласил Безупречная Пустота, а потом обернулся к агентам Главной инспекции и добавил потише: — На вашем месте я поспешил бы доложить о случившемся имперским властям, предоставив им право принимать решение о дальнейших мерах.

Растерянные и смущенные, агенты поплелись в сторону Лояна.

— А что же делать с этим объеденным рыбами трупом? Думаю, его лучше кремировать. У нас в Индии так всегда поступают с расчлененными человеческими останками, найденными в джунглях, — предложил Кинжал Закона.

— Отличная идея. Я отдам необходимые указания, — кивнул Безупречная Пустота.

— Но почему тот человек нам не поверил? — спросила заплаканная Жемчужина. — Мы сами видели, как белый слон вытаскивал те камни из воды! Это чистая правда! Дракон проглотил его в наказание?

— Дети мои, — ласково произнес настоятель из Лояна, — то, что случилось, не имеет к вам никакого отношения. Префект Ли скверно проводил жизнь и был исполнен страха… Его время подошло к концу, и в следующем перерождении он, возможно, станет мягче и человечнее.

Когда все собрались возвращаться в монастырь, Кинжал Закона настоял на том, чтобы его отвели к слону, находившемуся в Парке Ветвящихся Пионов. Для защиты толстокожего гиганта от палящих солнечных лучей соорудили навес, а вокруг шеи животного обвивалась золотая цепь. Молодой слуга как раз принес великану блюдо с бананами и плодами манго.

— Да, это слон из моего монастыря! Я бы узнал его из тысячи! Просто чудо, что он оказался здесь, во дворце в Китае, — помощник Буддхабадры был потрясен и растроган до слез.

— Безусловно! Этому животному нет равных! — улыбался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Этот хороший слон вытащил из реки священные камни! Он такой сильный! — восхищенно пролепетала Жемчужина.

— Думаю, теперь нам пора назад, в монастырь, — вздохнул Безупречная Пустота. — Детям нужно поесть и отдохнуть. И нам тоже.

Но в обители их ожидала еще одна новость: прибыли ламы Рамае сГампо и сТод Джинго из монастыря Самье.

— Как дела в твоем монастыре? — обратился Рамае сГампо к Кинжалу Закона.

— Увы! Совсем плохо. Нас едва не убили. Один из моих давних оппонентов самовольно занял место Буддхабадры, — горестно вздохнул индиец.

— Ты не упоминал об этом, — заметил Безупречная Пустота.

— Я ведь предупреждал, что нам нужно о многом поговорить, — ответил Кинжал Закона.

— Но монах не может просто так взять и занять место настоятеля! Сначала должны быть представлены убедительные доказательства смерти прежнего учителя! — возмущенно заявил Безупречная Пустота.

— Братья из обители Единственной Дхармы растерялись, они нуждались в пастыре. Буддхабадра ушел давно, у них не было наставника. Реликвии пропали. Исчез и священный белый слон. Так что узурпатор, его зовут Радость Учения, смог легко заморочить им головы, воспользовавшись всеобщим замешательством, — пояснил первый помощник Буддхабадры.

Безупречная Пустота задумался о том, какие печальные последствия имела его неосмотрительная и безрассудная договоренность с Буддхабадрой, сколько несчастий породило его тщеславное желание возвеличить церковь Большой Колесницы в ущерб другим.

— Что ты собираешься предпринять, чтобы восстановить порядок в своей обители, о Кинжал Закона? — поинтересовался Безупречная Пустота после скромной трапезы. — Ведь только преодоление хаоса позволяет улучшить карму твоих собратьев.

— Думаю, мы должны открыть новый этап совета в Лхасе и восстановить порядок в буддистских церквях в целом, — индиец взглянул прямо в глаза настоятелю из Лояна.

— Если бы только Блаженный прислушался к твоим словам! Я горько сожалею о разрушении согласия. Я пошел бы на все, чтобы возобновить совет в Лхасе, — искренне сказал Безупречная Пустота.

Рамае сГампо улыбнулся, и по его морщинистой щеке пробежала слеза. Он почувствовал, что его собрат из церкви Большой Колесницы сильно изменился за прошедшие годы. Значит, у них еще есть надежда?

В огромном молитвенном зале монастыря Познания Высших Благодеяний собрались все. Хорошо ли понимали присутствующие цель собрания или не очень, как бы там ни было, их привели сюда превратности Великого Шелкового пути, который, как связующая нить, соединил их судьбы.

В Центральном Китае, в Стране Снегов, известной как страна Бод, в индийском Пешаваре, в оазисах Дуньхуан, Турфан, Хами, Кашгар и Хотан, в Пальмире и Багдаде встречались караваны, пересекавшие Азию от моря до моря, и происходил обмен не только товарами, но и новостями.

На помосте из кедра, блестевшем, как лакированный, благодаря тому, что его тщательно натерли горячим воском, Кинжал Закона, Святой Путь Из Восьми Ступеней, Рамае сГампо и лама сТод Джинго сидели по сторонам от Безупречной Пустоты. Перед помостом на узкой скамье из тика, где обычно располагались монахини и послушники, теперь сидели Нефритовая Луна и Луч Света, Умара и Пять Защит. Чуть в стороне устроился ма-ни-па с собакой Лапикой, прижавшейся к его ногам. Еще на одной скамье разместились Аддай Аггей и Море Покоя.

— Надеюсь, ты хорошо спал, Рамае сГампо? — мягко спросил Безупречная Пустота.

— Усталость от путешествия сделала отдых необходимым, да и мой возраст не облегчает бремя. Однако ночь оказалась целительной!

— Не могу не восхищаться твоим мужеством: не каждый в твои годы решится на подобное путешествие.

— Мне нужно было поговорить с тобой, услышать твой голос. Нам следует объясниться. Даже одна смерть — это слишком много! — негромко, но весомо произнес старый настоятель монастыря в Самье. — Я прибыл, чтобы убедить тебя восстановить совет в Лхасе. Твоя церковь, безусловно, самая многочисленная и могущественная, так что на нее ложится миссия проявить заботу о своих сестрах. Сильный должен быть великодушным и помогать слабым. Высокомерие — плохой советчик.

— Я бы солгал, если бы стал опровергать твои слова, о Рамае сГампо. Большая Колесница пребывает в расцвете, и мой долг — подумать о будущем и принять твое предложение.

— Нам надо позаботиться и о соблюдении прав каждой церкви на свои реликвии! — заметил старый тибетский лама.

— И тут я тоже должен согласиться с тобой. Однако утрата «драгоценных залогов» делает это невозможным! Мы не может вернуть их законным владельцам. Сейчас, в присутствии дочери Аддая Аггея, хочу признаться, что от всего сердца сожалею о своей тщеславной настойчивости. Но у меня нет тех сокровищ, о которых ты говоришь, — с горечью сказал учитель дхьяны.

— Реликвии, о которых ты упомянул, находятся здесь, в дорожной суме ламы сТода Джинго, — улыбнулся Рамае сГампо.

Его помощник протянул настоятелю из Лояна большую кожаную суму, прежде висевшую у него на плече.

— Я правильно понял, что драгоценные залоги нашего союза здесь? — Голос Безупречной Пустоты дрогнул от волнения.

— Именно так! Это и есть причина моего визита. Мне важно было встретиться с тобой в тот момент, когда мы обретаем наши сокровища. Не менее существенно и присутствие тут Кинжала Закона, представителя Малой Колесницы, претерпевшей драматические события.

— Ты принес и залог тибетского ламаизма, который должен был сохранять этот негодяй Безумное Облако? — взволнованно спросил учитель дхьяны.

— …из-за которого и сорвалась наша последняя встреча, — кивнул слепой лама. — Да, я доставил сюда все три залога, чтобы новый союз был основан на честных основаниях.

— Но как он к тебе попал?

— Он находился в монастыре Самье. Его искать не пришлось.

— А «Сутра последовательности чистой пустоты»?

— Я передал ее тому, кого ты за ней прислал, Пяти Защитам. А юный китаец по имени Пыльная Мгла доставил к нам в обитель Глаза Будды и священную мандалу Ваджраяны.

— Какая радость слышать это! Рамае сГампо, я о многом думал, и мои взгляды заметно изменились… — почтенный учитель дхьяны, суровый настоятель огромного монастыря улыбнулся искренне и по-детски.

— Ваш договор с Буддхабадрой был безрассудным и привел ко многим невзгодам, — грустно заметил слепой лама.

— Мне казалось порой, что Буддхабадра и от меня скрывал нечто важное, — признался Безупречная Пустота. — Я полагал, что действую в интересах своей общины. Вероятно, и он преследовал свои цели, но не раскрывал их до конца.

— Недостаток доверия — дурной помысел, друг мой. Он ведет к утрате сострадания и обрекает нас на ад, раздирающий изнутри. Но бесконечное милосердие Блаженного Будды помогает нам освободиться и обрести покой. Полагаю, настало время каждой церкви получить назад свои реликвии, вернувшись к изначальному положению вещей.

— Необъяснимое отсутствие Безумного Облака многое поставило под угрозу, — заметил Безупречная Пустота, задумавшись о том, куда мог в конечном счете деться этот странный человек. — Вечером того дня, когда он не принес священную мандалу, сорвав намеченное собрание, мы с Буддхабадрой сидели на каменной скамье в главном дворе твоего монастыря. Именно тогда он сделал мне неожиданное предложение: он передаст мне несравненные Глаза Будды, реликварий с которыми я смог бы поставить в молитвенном зале обители в Лояне. Эта святыня привлекла бы к нам миллионы индийских буддистов, почитающих ее с давних пор, так что наш монастырь Познания Высших Благодеяний стал бы величайшим центром буддизма в мире. На моем месте как бы ты поступил, Рамае сГампо?

— У каждой сделки есть вторая сторона. Что хотел Буддхабадра получить взамен? «Сутру последовательности чистой пустоты»? — вопросом на вопрос ответил старый лама.

— Он попросил меня доставить ему шелкопрядов для того, чтобы наладить изготовление шелка. Он решил, что это принесло бы немалые доходы монастырю Единственной Дхармы, а на эти деньги можно было бы купить новые реликвии.

— Но я ведь перед отправлением в Самье видел у вас на рабочем столе яйца шелкопряда! — воскликнул Пять Зашит, пораженный внезапным воспоминанием.

— У тебя хорошая память и изрядная наблюдательность, мальчик мой!

— Но какой смысл обменивать столь ценную реликвию, как Глаза Будды, на обычные средства существования? Ведь они не дадут монастырю такой славы! — удивился молодой махаянист, которому показалось нелепым поведение Буддхабадры.

— Подожди, сейчас ты все поймешь, — прошептал ему на ухо Кинжал Закона, склоняясь с помоста.

— И ты принял это невероятное предложение! Каким же ты был наивным! — воскликнул тем временем Рамае сГампо.

— Сейчас у меня есть некоторые сомнения в искренности слов нашего покойного коллеги. Кроме того, чтобы получить мое согласие, он сперва предложил мне в качестве вознаграждения и Священную Ресницу Будды.

— Значит, ты отказался от нее, — продолжал слепой лама.

— Конечно! Разве можно сравнить уникальную реликвию, каковой являются Глаза Будды, с одной из многочисленных Священных Ресниц! — всплеснул руками учитель дхьяны. — Когда мы все же заключили сделку, Буддхабадра дал мне слово через три месяца лично принести Глаза Будды в Лоян. Я же должен был за это время раздобыть желанные куколки и яйца шелкопряда, а также побеги тутового дерева. В качестве залога нашего соглашения он предложил мне оставить в Самье мою «Сутру последовательности чистой пустоты»…

— Такова, значит, была его цена, — покачал головой Рамае сГампо.

— Не забывайте, мы все подозревали друг друга в нечестной игре, и всё из-за этого негодяя Безумного Облака! — горячо проговорил Безупречная Пустота, отчаянно желая найти себе оправдание.

— Глаза Будды, которые ныне находятся в нашем распоряжении, стали центром всех злоключений, — в голосе Рамае сГампо звучала боль.

— Это так. Но эти бриллианты поразительны, они сияют, точно живое пламя! — взволнованно признался Безупречная Пустота.

Его слова вызвали смущение среди собравшихся: буддисту не следует столь откровенно восхищаться земными вещами, даже если это реликвии. Ведь их смысл не в тленной красоте, а в сопричастности высшему началу!

— И все же они — лишь подделка! — неожиданно нарушил затянувшуюся паузу Кинжал Закона.

— Что ты говоришь?! Как это может быть? — У настоятеля из Лояна перехватило дыхание.

— А меня это, пожалуй, не удивляет, — вздохнул старый лама.

— У меня состоялся разговор с ювелиром, которого нашел Буддхабадра в старой части Пешавара, славящейся мастерскими по огранке драгоценных камней…

— Ты говоришь о том человеке, что настаивал на встрече с тобой, как раз когда мы покидали нашу растревоженную обитель? — удивленно поднял брови Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— О том самом! Он утверждал, что должен сообщить мне нечто чрезвычайно важное и срочное!

— Значит, все пережитые нами страдания и опасности были не напрасны! — с пылом отозвался его товарищ.

— Еще раньше я пытался отыскать этого человека в квартале ювелиров. Это было после первой моей экспедиции по розыску пропавшего Буддхабадры. Однако тогда мне удалось узнать лишь то, что настоятель заказывал в городе деревянный ларец — точную копию реликвария, где хранятся Глаза Будды. Именно это заставило меня подняться на пирамиду царя Канишки. И я был прав! Глаза Будды исчезли! Но ювелира, которого также посещал Буддхабадра, я отыскать тогда не смог.

— А как же он нашел тебя? — спросил Рамае сГампо.

— Ему сообщили, что я искал его. И ювелир оказался благородным человеком, он не пожалел сил, чтобы добиться встречи со мной. Заказ Буддхабадры так напугал его, что мастер счел за благо вернуться в родную деревню, покинув Пешавар. Но друзья знали, где он.

— И какой же секрет так взволновал ювелира?

— В тот вечер, когда его посетил Буддхабадра, мастер гранил огромный рубин цвета так называемой голубиной крови. Наш настоятель принес с собой суму, но не раскрывал ее, пока не убедился, что ювелир тщательно запер двери и окна.

— Ты хочешь сказать, что твой покойный настоятель заказал мастеру копии бриллиантов, известных как Глаза Будды? — ахнул Рамае сГампо, по залу пробежал шепоток.

— Он достал эти священные камни из сумы, бережно положил их на стол, а потом спросил, в какую сумму тот оценил бы эти два бриллианта. Ювелир сразу узнал Глаза Будды, они слишком сильно отличались от банальных камней, пусть даже крупных. Однако он не осмелился признаться настоятелю, что опознал святыню.

— Я не верю своим ушам, — пробормотал Безупречная Пустота.

— Потом ювелир присмотрелся и был потрясен еще больше: он понял, что перед ним не бриллианты, а подделка. Чтобы доказать это, он поцарапал их поверхность ножом прямо на глазах у Буддхабадры.

— Но бриллианты невозможно поцарапать ножом! Значит, это не были благородные кристаллы! — недоуменно заметил настоятель из Лояна.

— Совершенно верно… И вы можете сами в этом убедиться.

Лама сТод Джинго извлек из дорожной сумы сандаловую шкатулку в форме сердца, а потом достал оттуда два сверкающих камня. Их почтительно передавали из рук в руки. И правда: на каждом камне на одной из граней можно было заметить тонкую царапину, сделанную ножом пешаварского ювелира.

— Нет сомнений, что эти два камня поцарапаны, — удивленно проговорил Пять Защит.

— Какой же хитрый тип этот Буддхабадра! Настоящий мошенник! — искренне возмутился сТод Джинго.

— Но от него требовались немалая смелость и изобретательность! Ведь если камни поддельные, в том не его вина. Для него это, наверное, было настоящей трагедией. Только узнав правду, я понял, что покойный настоятель пытался защитить наш монастырь от беды и позора! — горячо сказал бывший помощник Буддхабадры.

— Ты хранишь верность учителю, и это похвально. Но я не вполне уверен, что его истинные мотивы были столь благородными! — возразил лама.

— Один вопрос остается без ответа: почему Буддхабадра вообще захотел узнать подлинность реликвии? — внезапно заявил Пять Защит.

— Вот именно! Если бы не этот поступок, никто никогда не узнал бы, что Глаза Будды — всего лишь кристаллы горного хрусталя! — поддержала его Умара.

В зале воцарилась мертвая тишина.

— Да, об этом стоит задуматься. И теперь, пожалуй, я должен еще кое-что вам поведать, — пробормотал слепой тибетский монах.

— Слушаем вас, о достопочтенный учитель Рамае сГампо! — воскликнул Пять Защит, подавшись вперед.

— Чтобы удостовериться в том, что перед нами на самом деле Глаза Будды, я попросил Буддхабадру удостовериться в их подлинности за мой счет. Моя правда тоже выглядит не слишком красиво. И я страдал недостатком доверия к собратьям, — медленно произнес Рамае сГампо.

— Оказывается, и ты отчасти управлял действиями Буддхабадры, — поморщился настоятель из Лояна.

— Моя просьба не требовала разрушений. Я и представить не мог последствий!

— Однако же, если бы не случилось проверки подлинности камней, Буддхабадра не унес бы реликвию из своего монастыря, и тайна не раскрылась! И Глаза Будды не оказались бы в Самье! — фыркнул Безупречная Пустота.

— Но теперь понятно, почему Буддхабадра отправился в путешествие в Самье именно на этом слоне — он вез реликвии, — задумчиво проговорил Пять Защит.

— Мой настоятель стал жертвой несчастного стечения обстоятельств и своей неустанной заботы о собратьях! — горячо воскликнул Кинжал Закона.

— Не пришло ли время вернуться к вопросам, составляющим суть деятельности нашего совета? Теперь взаимопонимание и доверие между церквями восстановлены, — предложил Пять Защит.

— В память о моем учителе, лишившемся жизни на опасной тропе зародившегося недоверия, я поддерживаю предложение моего друга Пяти Защит. Мы должны вернуть атмосферу терпимости и доверия, с которой начинался совет в Лхасе! — твердо заявил бывший первый помощник Буддхабадры.

— Я готов. Для этого я и совершил долгое путешествие из Самье, — ответил лама Рамае сГампо.

— Я тоже готов! — эхом отозвался Безупречная Пустота.

— Но кто заменит Буддхабадру? — с обычной наивностью поинтересовался Святой Путь Из Восьми Ступеней.

Два настоятеля помедлили лишь секунду, прежде чем Рамае сГампо уверенно заявил:

— Полагаю, единственный, кто достоин исполнять его обязанности, — это Кинжал Закона! Он представляет здесь Малую Колесницу и может совершить необходимые ритуалы совета в Лхасе.

— Это справедливо! — воскликнул Пять Защит.

— Ом! Я согласен, — добавил ма-ни-па.

— Когда ты вернешься в Пешавар и поделишься с братьями новостями, то станешь настоящим героем! Твой соперник не сможет устоять, — искренне сказал сТод Джинго.

— Вы принимаете меня как равного? — спросил Кинжал Закона, чувствуя, как от волнения перехватывает горло.

— Без сомнений! — улыбнулся Рамае сГампо.

— Но я не знаком с ритуалом совета в Лхасе! Буддхабадра ничего не рассказывал мне, — смущенно пробормотал пешаварский монах.

— Мы тебе все объясним, — предложил Безупречная Пустота.

Лама сТод Джинго положил на стол сверкающие Глаза Будды — символ Малой Колесницы, рядом с ними — «Сутру последовательности чистой пустоты», которая являлась залогом со стороны Большой Колесницы, и священную мандалу Ваджраяны, тибетского буддизма. Затем он тщательно разгладил квадратный шелковый плат мандалы, в центре его разместил свиток сутры, а по обеим сторонам от него — сияющие кристаллы.

Разложенные подобным образом реликвии составили странную маску: свиток служил линией носа, а камни казались настоящими глазами.

— Но ведь это обычные куски хрусталя, они так дешевы! — удивленно заметил Святой Путь Из Восьми Ступеней.

— Они имеют иную, символическую, ценность независимо от материала!

— Буддхабадра, должно быть, думал не так, как вы, учитель Безупречная Пустота, — неуверенно возразил Пять Защит.

— Безусловно. Но, на мой взгляд, не важно — бриллианты это или хрусталь, перед нами в любом случае Глаза Будды! Недостаток доверия разрушил наш первый союз, но теперь мы должны стать мудрее.

Кинжал Закона ощутил, как глубоко его тронули слова настоятеля махаянистского монастыря, но еще больше — поддержка лам Тибета, предлагавших взамен самую драгоценную реликвию своей церкви, мандалу. Они признавали Глаза Будды истинной святыней. На этом фоне свиток «Сутры последовательности чистой пустоты» казался бледной и неравной частью соглашения. Так проявилось традиционное высокомерие представителей Большой Колесницы, во всеуслышание претендовавших на духовное превосходство…

— Для совершения ритуала мы должны соединить руки, — произнес тем временем учитель дхьяны.

Три духовных лица исполнили эту часть обряда.

— Круг, который мы образуем, служит символом союза наших церквей. Ритуал совета в Лхасе всегда начинается с объединения нашей энергии, — пояснил Безупречная Пустота.

— Я это чувствую! Течет живая сила! — воскликнул пораженный хинаянист.

— В этом и есть сокровенная цель нашего совета, — тихо сказал Рамае сГампо.

Кинжал Закона замер, боясь шелохнуться и нарушить таинственную связь со своими собеседниками. Закрыв глаза, он почувствовал себя звеном бесконечной цепи любви и сострадания, соединенным с миллионами других буддистов всех трех церквей. И безусловно, с ней напрямую соприкасался сам Гаутама Будда. Ладони Кинжала Закона, соприкасавшиеся с руками почтенных настоятелей, нагревались, приятное тепло волной поднималось дальше к плечам, а потом проникало к самому сердцу.

— Чья рука выберет один из священных залогов? — спросил Рамае сГампо.

— Полагаю, эту честь можно доверить Пяти Защитам. Его душа чиста, и он не станет действовать в чью-либо пользу, — предложил Безупречная Пустота.

— Примешь ли ты на себя эту миссию? — спросил слепой лама.

— Это для меня огромная честь, но я не уверен, что достоин ее!

— Тебе достаточно выстроить реликвии в избранной тобой последовательности. Мы возьмем по маленькому камушку, найденному на берегу реки Ло. Их три, и они пронумерованы. Ты станешь указывать на нас поочередно. Тот, у кого окажется цифра один, возьмет реликвию, которую ты обозначил, как первую, — и так далее. Все очень просто, — объяснил Безупречная Пустота.

Подготовка к распределению залогов прошла без осложнений.

— Камень номер один. У Малой Колесницы! «Сутра последовательности чистой пустоты», — объявил Пять Защит.

— Ты, Кинжал Закона, отнесешь этот свиток в Пешавар. На этот раз рука Блаженного направляет нас на верный путь, — решительно заявил настоятель из Лояна.

— Камень номер два — у страны Бод. Это Глаза Будды.

— Значит, им предстоит вернуться в Самье! А мне достается честь беречь священную мандалу Ваджраяны, — подвел итог Безупречная Пустота.

— Ну что же, мир и согласие восстановлены! А благодаря легкой руке Пяти Защит распределение драгоценных залогов прошло без сбоев, — торжественно подтвердил Рамае сГампо.

И в этот момент в молитвенном зале появились гости — особенные! Это была императрица У-хоу, которая вела за руки Небесных Близнецов.

— Я пришла убедиться, что намеченный ритуал прошел успешно и, как гласит поговорка, «каждому есть место под солнцем», — заявила она.

— Без вас, ваше величество, многие не смогли бы никогда обрести его, — взволнованно отозвалась Умара.

— Небесные Близнецы позволили нам замкнуть круг. Если бы лама сТод Джинго не доверил мне этих детей, путь мог быть совершенно иным… — признал Пять Защит.

— Гнусный поступок Безумного Облака в конечном счете дал прекрасные плоды, — неожиданно заявил Рамае сГампо.

— Я вас не понимаю. Что такого совершил Безумное Облако, чтобы сегодня нам было за что благодарить его? — недоуменно спросил Безупречная Пустота.

Стараясь говорить так, чтобы его случайно не услышали дети, увлеченно разглядывавшие зал и собравшихся в нем людей, слепой лама в нескольких словах объяснил своему собрату, какую роль сыграл тантрист в появлении на свет Небесных Близнецов.

Три драгоценных залога, все еще лежавших в центре стола, сразу привлекли внимание императрицы, поднявшейся на помост в сопровождении малышей.

— Как они прекрасны! — воскликнула она, с восхищением рассматривая святыни.

— Ваше величество, сейчас вы можете взглянуть на прославленные Глаза Будды, о которых мне довелось вам рассказывать! — поклонился Безупречная Пустота, указывая на сверкавшие камни.

— Мне они представлялись иными, — призналась У-хоу, несколько шокировав духовных лиц.

В темном углу зала тихо сидели, прижавшись друг к другу, Нефритовая Луна и Луч Света, счастливые, как все влюбленные, которым удалось соединиться после долгой разлуки. Желтая собака Лапика, способная убить горного медведя или противостоять своре волков, нежно облизывала Небесных Близнецов, а те смеялись и целовали ее в морду. Звонкие детские голоса поднимались под своды величественного молитвенного зала.

Первый совет в Лояне подошел к концу…

24 сентября 690 года новый император, принявший имя У Цзэтян, несмотря на невыносимую головную боль, которая не отпускала его с предыдущего вечера, поразил воображение собравшихся — Божественным Сыном Неба и властителем Срединной империи была провозглашена женщина.

В то утро она долго рассматривала в бронзовом зеркале свое стареющее лицо. Неужели с началом каждого нового дня она будет видеть себя такой? Или дело в усталости и чрезмерном волнении, вызванных жестокой и упорной борьбой за власть, которую ей пришлось вести на протяжении последних месяцев?

Несколько часов опытные мастерицы трудились над ее лицом и телом, затем У-хоу облачили в церемониальное одеяние из желтого шелка, расшитого серебряными фениксами — символами верховной власти. Императрица сама выбрала подходящую ткань из числа тайных поставок нелегальных мастерских: уже более тридцати лет назад это дело начали несторианин Аддай Аггей и манихей по имени Море Покоя. Теперь они уверенно соперничали с имперской мануфактурой.

Принимая золотую корону, созданную лучшим ювелиром Чанъаня, украшенную драконами и фениксами, чьи глаза сверкали мелкими изумрудами, У-хоу вспомнила, что это произведение ювелирного искусства стало подарком к ее коронации от державы Омейядов.

Густо набеленное лицо императрицы с ярко накрашенными кармином губами могло испугать непривычного человека. Но вот глаза… глаза У-хоу светились умом, они остались прежними, не подвластными годам — такими же прекрасными, ясными и блестящими, как горные озера страны Бод; в их тихих водах отражается Крыша мира. Где-то там она будет пребывать, погрузившись в нирвану. И случится это скоро…

Перед У Цзэтянь предстал главный распорядитель торжеств.

— Ваше величество, я хотел бы заверить вас, что готов исполнить любое ваше пожелание, — произнес он хорошо знакомым ей елейным тоном.

Она рассматривала свои ногти, очень длинные, скрученные в рулончики, — они лишали ее возможности что-либо делать собственными руками.

— Я хотела бы улучшить свою внешность!

Шутка У-хоу вызвала краткий приступ паники у старого царедворца, привыкшего угождать прихотям властителей и теперь обнаружившего, что его неуместное и неловкое предложение еще и бестактно. Но императрица не помогла ему исправить неловкость. Ее мысли витали далеко.

Ей пришлось дождаться старости, чтобы взойти на престол Китая, и это удручало. Однако следовало признать — она неплохо выглядела для своих лет и все еще могла одарить окружающих прекрасной улыбкой. Народ радостно приветствовал ее коронацию, сопровождавшуюся массовой амнистией и освобождением заключенных из имперских тюрем по случаю праздника.

Несколько мгновений спустя ей предстоит принять небесную благодать, отличающую императора Китая от всех прочих смертных. Но почему же она чувствует себя такой усталой и опустошенной? Она с немалыми трудностями забралась в высокий паланкин, декорированный серебряными листьями, и десять солдат в парадных мундирах подняли его на плечи.

Внезапно, посреди собственного триумфа, она задумалась о смерти. Ей исполнилось 68 лет, время ее жизни подходило к концу. Несмотря на мандат Неба на управление Срединной империей, она оставалась прежней трезвомыслящей женщиной, не опасавшейся смотреть правде в лицо. Ей, как и всем живым, предстоит уйти в края, откуда нет возврата.

Тридцать лет прошло с момента первого совета в Лояне!

Какой скоротечной и хрупкой бывает человеческая жизнь…

Гао-цзун угасал еще добрый десяток лет, полностью отстранившись от государственных дел и мало-помалу теряя интерес к жизни вообще. Болезнь разрушала его тело, а дух оказался так слаб, что он умер еще до того, как бренная плоть полностью перестала служить ему. Но оставались его сыновья: трое законных наследников престола прекрасно понимали, что императрица не собирается отказываться от власти в пользу любого из них.

Старший, Ли Он, был, безусловно, самым опасным. Он мог собрать в своих руках все нити управления делами и составить жесткую конкуренцию матери еще с того момента, как Гао-цзун слег и перестал покидать свои покои. 25 мая 675 года принц, которому едва сравнялось 22 года, внезапно скончался в ужасных конвульсиях, сотрясавших все тело, во Дворце Девяти Совершенств…

После смерти старшего брата место преемника умирающего отца официально занял второй принц-наследник, Ли-Сянь, которому исполнилось 18 лет. Гао-цзун любил обладавшего отменной памятью сына — тот твердо знал пять тысяч иероглифов. После смерти императора принц ненадолго взошел на трон Китая, избрав официальное имя Чжун-цзун, но затем вынужден был из-за разоблаченных интриг жены отправиться в ссылку и уступить престол младшему брату Ли Даню, достигшему к тому времени возраста 22 лет.

Последний наследник династии оказался самым удобным для императрицы. Он стал императором под именем Жуй-цзун, однако всегда слушался материнских указаний, а потом и вовсе отрекся от престола в ее пользу. У-хоу отблагодарила его, позволив оставаться в императорских покоях.

И вот она в круглом здании Миньтан, считающемся центром мира. Именно здесь вручается мандат Неба на управление Срединной империей. Ритуал совершался без свидетелей, наедине с богами. Когда врата Дворца Света закрылись, императрица осталась в одиночестве. Она подняла глаза к своду небольшого зала, возведенного в центре мироздания. В середине виднелось круглое отверстие. В него должна была проникать космическая энергия, нисходящая с Небес. Прошло несколько мгновений — и женщина, как предвещали ей знатоки древних церемоний и обрядов, вдруг ощутила наваливающуюся на плечи тяжесть. У-хоу закрыла глаза и ждала. Там, снаружи, дождь выстукивал свой ритм по покатой крыше…

Безусловно, вот-вот она ощутит божественную энергию.

Время шло, минута за минутой, но ничего не происходило.

Она напряженно вспоминала все, что вело ее к этому моменту.

Восемь священных камней, которые она называла «Восемь Союзников». Когда она предъявила их собравшимся на Празднике Весны у горы Тайшень, процесс ее продвижения к вершине власти заметно ускорился. Тем не менее этого было недостаточно. Требовалось еще устранить со своего пути наследников престола, сохранив симпатии народа. Если бы не ее невероятная популярность в стране, все могло сложиться иначе. А признания она не смогла бы добиться без мягкого, но настойчивого убеждения людей силами Большой Колесницы, которую она смогла приручить. Теперь буддизм в Китае процветал, а верующие по всей империи восславляли великую и мудрую У-хоу.

Безупречная Пустота и его сторонники немало способствовали распространению «Сутры Великого Облака», возвещавшей, что У-хоу является воплощением-предвестником Будды Будущего Майтрейи и послана на землю богом Ямой, дабы установить небесный порядок и подготовить людей к восприятию новых истин…

Она, после долгих размышлений, выбрала новое имея, которое должно было стать и официальным девизом ее правления. В итоге императрица остановилась на идеограмме, читавшейся как Цзэтян, имевшей то же значение, что ее родовое имя Чжао или Хоу — «сверкающая ясность». Таким образом, она избавила народ от соблюдения формального правила, запрещающего произносить «старое» имя императора с момента его вступления на трон.

Павильон Миньтан, где император Тай-цзун Великий получил мандат Неба, расширили и украсили, лучшие мастера потрудились над изготовлением роскошных жезлов жуй из нефрита и золота. Церемонию У-хоу продумала до малейших деталей: взяла за основу прежний протокол, однако внесла в него явные черты буддистских ритуалов, указывающие на божественную природу императора У Цзэтян.

Гигантские барабаны выбивали торжественный ритм, указывая, что звезда и само солнце занимают точно рассчитанные места на небосклоне, благоприятствующие вступлению на трон нового императора, — этот момент заранее выбирали придворные астрологи и геоманты. У-хоу, как все буддисты, не верила в звезды или знамения, скептически относилась к геомантии, но отрицать ее публично значило оскорбить большинство подданных, нарушить вековую традицию. Императрица сохранила еще одно древнее правило: она прошла по линии, намеченной на плитках пола, и встала в точке, обозначенной красным цветом, — условном символе центра мира, в котором все силы приходили в полное равновесие. Здесь находилась верхушка черепа Великого Дракона, погруженного в сон в глубинах земли как раз под Дворцом Света. У-хоу, как полагалось, стояла совершенно неподвижно. Она прекрасно знала: если геоманты заметят, что она хотя бы кончиком пальца шевельнула в то время, как на нее нисходит энергия Небес, они могут объявить церемонию несостоявшейся и потребовать ее повторения в другой день.

Хрупкая и немолодая женщина, вынужденная покорно стоять в ожидании неизвестно какого знака, ясно понимала в этот момент, насколько не свободен повелитель Срединной империи. Но разве не вся ее жизнь была чередой уступок во имя осуществления главной цели, миссии, для которой она рождена? Ей оставалось лишь терпеливо ждать, когда распорядитель церемонии распахнет врата Храма Неба и воскликнет: «Слава Сыну Неба!»

В стороне от павильона собралась огромная толпа, напряженно ожидавшая чуда и участия в ритуале. Людям разных сословий: солдатам и крестьянам, чиновникам и торговцам народности хань — основной, титульной, нации империи, а также представителям других народов и территорий, находившихся под протекторатом империи Тан, предстояло дважды воздеть руки к небесам и трижды повторить возглас распорядителя церемонии.

Но момент этот все оттягивался, У-хоу чувствовала, как немеют ноги, но продолжала молча страдать, переключившись теперь с мыслей о власти на физические ощущения и печальные размышления о наступившей старости. Она не могла проиграть! Чтобы отвлечься от тягостных ощущений, У-хоу вспомнила про Небесных Близнецов. И стоило ей представить своих любимцев, их радостные лица, как вдруг случилось то, чего она так долго ждала: скрип дверей, возглас распорядителя церемоний, поднимающего шелковое знамя с символами императора Срединного государства, шелест ткани на ветру, а потом многоголосый, торжествующий крик толпы.

Она получила мандат Неба.

Императрица стала императором.

Хвала Небесам!

— Да здравствует император Срединной империи! Да здравствует император У Цзэтян! — кричали в толпе, когда первая повелительница Срединного государства медленно выходила из храма, символизировавшего центр мира.

Теперь она могла подумать о тех, кто был ей дорог, кто сыграл немалую роль в ее успехе.

Умара и Пять Защит… Чтобы вырастить восемь рожденных ими детей, они переехали поближе к морю, удалившись от двора, хотя У-хоу тешила себя надеждой, что юноша станет ее секретарем. Но он предпочел счастье почестям. И вот что любопытно: достичь счастья так же трудно, как добиться власти?

Буддистские церкви пребывали в мире и согласии со времен совета в Лояне.

Кинжал Закона вернулся в Пешавар в ореоле славы и был безоговорочно признан истинным настоятелем монастыря Единственной Дхармы, сместив самозванца по имени Радость Учения.

Ма-ни-па оставил участь странствующего монаха. Он поселился в Самье по приглашению настоятеля Рамае сГампо и спустя некоторое время занял место усопшего учителя.

Аддай Аггей и Море Покоя умерли. Их преемники продолжают деятельность миссионеров. Новый император У Цзэтян не станет осложнять положение этих общин. В них нет угрозы устоям общества и государства.

Луч Света и Нефритовая Луна вырастили троих детей — двух сыновей и дочь, они все живут в Лояне, где открыли процветающий магазин шелка.

У Цзэтян приблизилась к толпе. Взглядом она искала Небесных Близнецов. Вон они, прекрасные, улыбчивые, достигшие уже тридцатилетия! Они прибыли на церемонию в паланкине, установленном на спине священного белого слона из Пешавара! Жемчужина превратилась в красивую молодую женщину; в детстве половину ее лица покрывали волоски, а кожа была красноватой, зато профиль с другой стороны поражал совершенством. С возрастом волоски пропали, кожа посветлела, и теперь казалось, что ее лицо освещают одновременно солнце и луна — каждое со своей стороны.

С удивлением У-хоу отметила, что внезапно вместе с усталостью и ломотой в теле ушла привычная головная боль. Что это? Благословение богов? Энергия Небесных Близнецов? Зародившаяся гармония? Уголки ее губ дрогнули — У-хоу не испытывала сомнений в том, что, несмотря на все препятствия и сомнительные деяния, что ей пришлось совершить, она всегда шла путем, указанным ей свыше.

На мгновение женщина прикрыла глаза, вспоминая нежное пение сверчка, всегда приносившее ей мир и успокоение.

Теперь император У Цзэтян смело мог дарить свою улыбку самому Небу.