На плацу строевая, второй час, мы, синхронно маршируя, отрабатываем парадный квадрат.

Это как медитация под барабанную дробь подошв.

Бах-бах-бах…

Я делаю это все на автомате, не вникая. Используя это время, чтобы побыть «один». И немного пофантазировать о моем чудовище. У меня уже случилась тьма внутренних диалогов с ней. Ну как диалогов… «Встретились», помолчали, молча проорался. Или «встретились», выдал ей очередную несусветную дичь. И «встречаемся» все время внезапно. Потому что я боюсь к ней подойти. И совсем не потому что получу в морду. В морду — было бы хорошо… Я боюсь чего-то другого. Обнажения, которое я не вывезу. Не хочу никогда встречаться с ней больше! Потому что ссадины мои уже зажили. А я — нет.

Она меня заблокировала везде. Этот факт вызывает мазохистское удовлетворение.

Нет, я и не собираюсь ей писать. Я сдыхаю потихонечку без нее и мне по своему спокойно. Словно смертельный диагноз уже поставлен и… никакой суеты больше не надо.

С логикой я попрощался давно, потому что обкосячился я, а обиду чувствую на нее. Лютую! До тряски!

За что?

Потому что вместо того, чтобы убить меня за мои косяки, она просто… забила. Забила и забыла.

Ты не права, Малышечка моя, не права. «Мы в ответе за тех, кого приручили», блять!

К концу строевой, становимся в шеренгу.

Честь строить нас сегодня выпала прапорщику Красько. Так как все, кто старше по званию — на совещании. Красько нормальный прапор, практически свой, за что яростно не любим начальством.

— А что у нас с Корниенко?

— Все в порядке, товарищ прапорщик, — поглядывает на меня сержант. — В строю.

— Да?.. А я даже не заметил. Ты чего, Корниенко, маршировать научился?

— Так точно… — вяло бросаю я.

— Корниенко, ты сломался, что ли, не пойму? Или дома у тебя чего случилось? Ты это… Шути давай свою хрень какую-нибудь. А то к психологу обратно взвод отправлю.

По взводу стон.

Психологами и административными разборками нас доконали после моего явления «со следами насилия» от чудовища.

— Шути сказал, Корниенко… — наигранно свирепо. — Видишь, товарищ прапорщик скучает и изволит капризничать!

— Корниенко ну, давай, — пихают пацаны.

Вздыхаю.

— А вы женаты товарищ прапорщик?

— Допустим…

— А капризничаете, как будто Вы замужем.

Взвод тихо ржёт.

— Вот ты дебил, Корниенко.

— Не дебил, а дивергент.

— Это ж наряд!

— Ну, буду нарядный дивергент.

— Тьфу, гадость какая. Ты хотя бы лечишься? Тебя ж с пацанами страшно в казарме оставлять. Попортишь ещё. Срам такой…

— Гы-гы-гы… — угорают пацаны.

— Чо ржете? Равнение на-ле-во! Шагом в столовую марш!..

Догоняет наш строй, я иду в последнем ряду.

— Корниенко, к Малышкину в кабинет.

— А зачем?

— То мне неведомо. Приказ.

Отстаю от своих, иду рядом с ним.

— Не смешно ты стал шутить, Корниенко. Вот раньше любую глупость ляпнешь и смешно. А сейчас вроде шутка нормальная, а не смешно. Чего так?

Пожимаю плечами.

— Устал я за этот год конченный…

Смываюсь от него. Иду на второй этаж к Малышкину. Отцу моего чудовища.

— Курсант, Корниенко по вашему распоряжению прибыл, — смотрю мимо него.

— Кор-ни-ен-ко… Как же ты достал меня Корниенко. Ты хуже, чем больной зуб. Скажи, мне, курсант, это что такое?

Вытаскивает из моей карты кардиограмму. И ещё одну. И ещё одну…

Закатываю обречённо глаза.

— Ты же не годен. У тебя же аритмия и тахикардия.

— Симулирую, товарищ капитан, — равнодушно брякаю я, продолжая глядеть мимо него.

— Вот и отец твой с нашим полковником говорят — симулируешь… — задумчиво.

— Ну и всё. Забудьте.

— Как я забуду? А если ты загнешься на марш-броске?

— Не… — качаю головой. — Не загнусь. Здоровое у меня сердце.

— Ну а хер ли оно стучит не по уставу?! — рявкает он.

Опять смотрит на справки.

— А как ты это симулируешь, Корниенко?

— Легко… Просто думаю об одном человеке…

— А ты не можешь о нем не думать, — злится он, — пока тебе кардиограмму делают?!

— Не могу я о нем не думать… — закрываю глаза.

Не-мо-гу.

Сегодня у нас нет занятий, потому что в десять марш-бросок в полном обмундировании. И после завтрака нам дают пару часов отлежаться, чтобы никто не проблевался от этих радостных нагрузок на полный желудок. Ненавижу… Сдыхать там в соплях, слюнях и поту! Скотство!

Я валяюсь на своей кровати, смотрю в потолок. И про себя проговариваю какие-то заученные наизусть тексты, чтобы мысли мои не утекали к той, что меня ослабит…

Но нет, не получается.

Где ты там, моя малышка?

Это так далеко, что я почти не чувствую твое присутствие.

Возвращайся, пожалуйста.

Ну, хочешь, перетрахай там всех этих финских боев мне в наказание, но только возвращайся, живи здесь, рядом…

— Дэнчик.

— М.

— У нас тут какой-то литературный вечер придумали. Ну и сам понимаешь, добровольно-принудительное участие. Ты же со стихами дружишь, давай я тебя запишу. Есть что почитать?

— Есть… — задумчиво вздыхаю. — «Когда ты вернешься — будет много цветов… И я буду молчать, у меня не будет слов… Когда ты вернёшься — я коснусь твоих рук… Наверно станет слышен под рёбрами стук… Когда ты вернешься — будет все как хочешь ты… Будут смех, и слезы, друзья и цветы… А пока ты там с кем-то… где-то ебешься… А ЭТО… Это все БУДЕТ ПОТОМ, КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ… — хриплю я, закрывая глаза.

Сержант цокает.

— Вот ты конченный, Корниенко.

— Не пойдет?

— Иди в пень!

Ну нет, так нет.

— Корниенко! — заглядывает прапорщик Красько. — К Коновалову на кардиограмму.

— Неделю назад делали…

— Малышкин сказал без нормальной кардиограммы он тебя на трассу не выпустит. Так что давай, стучи там ровно. А то пацаны на марше без тебя от скуки сдохнут.

Кабинет нашего Коновала напротив кабинет Малышкина. В одной рекреации. Между ними диванчик и фикус. Напротив — лестница…

Захожу, стягиваю тельняшку, прячу в карман цепочку с крестиком.

Он слушает меня сначала фонендоскопом.

— Ты чего — бежал сюда что ли? Или сиди, отдыхай, дыши глубже. О хорошем думай! Понял?

Выгоняет меня на диван в рекреацию.

Смотрю на часы — девять тридцать. Наших сейчас уже строить пойдут.

Малышкин поднимается по лестнице с детской курткой в руках. Говорит по телефону. Следом за ним семенит Мила.

Он заходит в кабинет, а она останавливается передо мной.

Мила в нежно-голубом костюме феи. С локонами, короной, блёстками на лице и с волшебной палочкой в руках. На конце палочки — звезда, оформленная голубым лебяжьим пухом. Фея, феей, если не знать, что злыдень. Даже на щечках ямочки.

— Чо сидишь?

— Дышу…

— Зачем все такое чёрное? — тыкает мне волшебной палочкой в грудную мышцу.

— Там картинки неприличные были. Пришлось забить.

— А что там было?

— Тут череп с сигаретой. А тут тетка голая.

— А вот тут была… — тыкает мне в скулу. — Сердечко. Где?

Теперь там шрам.

— Свёл лазером. Выжгли короче.

— Зачем?

— Разонравилась… — пожимаю плечами.

— А это что за дырка? — тыкает в печень.

— А это я такой как ты был. Меня одного дома оставили, а я с лестница упал и напоролся на кованный пик стальной от камина. Чуть не умер. Операцию делали…

— А мама где была?

— А мамы у меня не было. Бабушка была. Потом умерла…

— Так ты сиротка? — смотрит с сочувствием.

Фыркаю от смеха.

— Нет. Отец-то есть у меня.

— А хочешь булочку с грусникой?

— С грусникой?.. Очень хочу. Грусника — это моя любимая ягода.

— Правда?

— Угу…

— А тут мама напекла, они ещё горячие.

Вытаскивает из новогоднего пакета коробочку, обернутую полотенцем. Разворачивает, там фольга. Открывает…

Оу… Запах-то какой!

Сглатываю слюну.

В коробочке маленькие булочки-розочки. Утыканные потекшей брусникой и залитые сверху сгущенкой.

— Ешь… — повелевает мне Мила.

Ем… Вкусно!! Горячие.

— А ты чего здесь делаешь?

— А у нас утренник был… Папа потом к себе забрал. Мамы дома нет. А мне тоже дома одной нельзя… — присаживается рядом, машет ногами в валенках. — Я пакостная.

Сижу поедаю сочные крохотные булочки.

— Чего там напакостила? Рассказывай…

— Последний раз?

— Ну, давай, последний.

— Папе надо было ехать тогда на смотр.

— Парадный смотр?

— Ага…

— У нас под крышей голуби живут. Я хотела их приманить на балкон.

Поднимается с дивана и красиво вышагивает, изящно взмахивая палочкой.

— Взяла крупу, хлебушек… Насыпала. Голуби прилетели и забили весь балкон.

— Тоже мне пакость, подумаешь.

Малышкина останавливается напротив меня.

Наставляет на меня с свою волшебную палочку.

— А у папы на балконе китель висел для парада. И они его весь… о-бо-сра-ли! — удрученно и брутально выдает эта воздушная фея.

Пережеванная булка встаёт в горле. И лезет во все места, кроме положенного. Давлюсь булкой, смехом и кашлем. Из глаз брызгают слезы.

А-а-а-а!! Давясь, кашляя и хрюкая от хохота залетаю в мед кабинет. Под обескураженным взглядом коновала откашливаюсь, умываюсь и запиваю булки холодной водой из под крана.

— Ты чего ржёшь, Корниенко?! — распахивает он глаза. — Я же сказал — дышать глубоко!

— Извините, товарищ лейтенант… — не в силах перестать угорать кое-как выдавливаю из себя.

— Придурок! Иди, дыши!! Весь взвод тебя ждёт!

Задыхаясь, вываливаюсь в рекреацию. Встречаюсь взглядом с Малышкиным. Представляю его на параде в том самом нарядном кителе. Сжимаю челюсти, чтобы не ржать.

— Я не понял, Корниенко, — смотрит он на коробочку. — Ты что все мои булки слупил?!

— Так… юная барыня кормила, нам холопам сопротивляться не пристало…

— Мила!

— Мама сказала, сироток надо угощать!

— У этой «сиротки» рацион 4000 килокалорий в сутки!

— Кило….. А может они невкусные эти ваши кило… — фырчит Мила.

Вот, даже мелочь понимает!

— Так! В кабинет! — рыкает он на нее. — Корниенко — за мной.

Заводит меня к коновалу.

Складывает руки на груди. Пока тот крепит присоски, строго смотрит мне в глаза.

— Про меня чтобы думал, понял, ущербный?.. А не про то, что обычно.

— Да я и так практически про вас, — признаюсь я.

Прибор пикает. Я стараюсь не думать о Полине. Но работает наоборот.

А вот не будет она там ни с кем мне на зло… Это только я, ущербный, так могу. Ей это не надо. У нее всё будет красиво…

— Ну что там, лейтенант?

— Нарушение сердечного ритма…

— Вот ты, уродец, — рассерженно пинает капитан по кушетке. — На кухню, короче, дуй. В наряд. Никаких тебе маршей…

Даже здесь меня моя Малышечка хранит и спасает.

Что у нас сегодня на обед? Бросаю взгляд в меню.

Вау… Да это ж картошка с тушёнкой! И гречка… с тушёнкой. Неожиданно. Никогда не было и вот опять!

— Нож в зубы, Корниенко и рыдать, — рычит на меня «шеф».

Забираю ведёрко с луком. Ухожу подальше…

Бля… Руки теперь будут вонять, хоть мой, хоть не мой.

— Двигайся… — присаживаюсь рядом с салагой.

Повар ставит перед пацаном ведро с картошкой. Парочка картошин, вывалившись, укатывается в проход.

— Давай, поменяемся?

Картошку я умею чистить даже во сне. Дозировка — ведрами.

— Забирай… — равнодушно.

Смотрит в одну точку. Механически чистит лук как картошку, пытаясь пластом снять кожуру.

Рука соскальзывает, режется. Не замечая продолжает чистить. Пачкает кровью луковицу.

Не ну я все понимаю, сам такой. Но есть бульон с человеческой кровью я точно не хочу.

— Э, дружище… Завис?

Опускает взгляд. Разжимает пальцы. Лук и нож падают в ведро.

Сидит, тупит.

— Случилось у тебя чего? — поглядывая на него искоса

— Случилось…

— Что?

— Да что говорить? Случилось и случилось…

— Зря… Может, я — Золотой Рыб. Хоба и разрулю, — вяло пожимаю плечами.

Невесело усмехается.

— Давай уже — вещай.

— Девочка там у меня осталась…

— Ты не одинок в своем горе.

— Мы поссорились. А там кент вокруг нее один землю пашет — старше, на тачке и самое главное — он там, рядом, а я тут.

— Сочувствую. Хорошая девочка?

— Хорошая.

— Дождется. Скоро выхи.

— Скоро выхи. А у меня два наряда на выхи. И телефон комвзвода забрал. И я ебнул с дуру, что она может считать себя свободной, когда ссорились.

— Мда… Опрометчиво! Букет ей закажи. Телефон помнишь ее?

— Ну, конечно.

Оглядываюсь, чтобы никто не смотрел в нашу сторону. Достаю телефон.

— Диктуй!

— Зачем это?..

— Диктуй, говорю, пока я добрый!

Подглядывает, как я в приложении заказываю корзину с пионами, зеленью и фирменным шоколадом.

— У меня нет столько денег, ты что?..

— За счёт Золотой рыбки, успокойся. Что пишем на открытке?

— Не знаю…

— Хм… — зависаю.

Пальцы сами пишут…

«Извини меня, пожалуйста, малыш. Я — кретин… Мыслями я всегда с тобой. Люблю. Очень скучаю…»

Отправляю, оплачиваю…

— Ну вот и всё.

Сложно тебе было, Корниенко, кретин ты ущербный, что-то человеческое написать Полине?

Очень сложно… Я бы и сказать не смог ничего человеческого. Одна была надежда на неё.

— Чего я тебе должен?

— Ничего.

— Как так?

— Ну вот так. Ничего не должен. Лук вот вместо меня почисти. Ненавижу, когда руки им воняют.

— Спасибо… — растерянно смотрит на меня пацан, тянет руку. — Серёга…

— Дэн.

— Обращайся, Дэн, если что.

Разворачиваемся на шорох, поспешно прячу телефон.

Мила.

— Дядя Вася где? — пытливо.

— Ты бы не шарилась по кухне, Мил.

— Я хочу компот.

Идёт мимо печей, в огромных кастрюлях кипит вода. И на выступающей дугой ручке одной из них висит привязанное вафельные полотенце, свисая в проход. У меня живот сжимается от страха. Нет, она конечно такую кастрюлю не стащит с плиты. Сил не хватит. Да и зачем это ей? Злыдень не дурочка…

Но почему-то рефлекторно встаю, проследить, чтобы прошла нормально. Я мелкий как-то тоже ошпарился…

Мила спотыкается, наступая на картофелину и теряя равновесие, машинально хватается за полотенце. В ужасе срываюсь с места, кастрюля накренивается под ее весом.

Подхватывая за пояс успеваю выдернуть девчонку вверх! Кастрюля с грохотом летит на пол, волна кипятка бьётся об соседние тумбы, пятясь, делаю несколько шагов назад.

Адреналин душит и слепит. Кипяток добегает до моих берцев. Накатывает на носки и отступает, распределяясь ровным слоем по бетонному полу.

Крепко держу Милу за пояс одной рукой, прижимая к себе.

Вот это был бы сейчас пиздец…

На грохот уже бежит повар.

— Охуеть, ты, Дэн… — встаёт ошарашенный Серёга. — Реактивный!

— Корниенко?!.. — выдыхает повар шокированно.

— Это я, дядя Вася, кастрюлю уронила… — пищит Мила, горизонтально вися над местом преступления. — Не Корниенка. Я же пакостная…

— Мать твою… — хватается он за сердце, разглядывая этот весь треш. — Чо та мне нехорошо, пацаны.

— Серёга, за водичкой сбегай! — смотрю на его бледнеющее лицо.

Делает несколько шагов к нашим стульям. Присаживается.

Ставлю Милу на свой табурет.

— Слышишь, фея, вот с голубями нормально было, а это уже звездец. Компотик надо просить на раздаче!

— Я больше не буду, — поджимает губы.

Поднимаю на руки, несу из кухни в столовую. Замочит же валенки свои…

В арке торможу, показывая ей линии стыка двух бетонных плит на полу.

— Вот за эту линию не заходить!

Она обнимает меня за шею. Втыкается губами в ухо.

— А сегодня Поля домой приедет…

Застываю. Не дышу. Внутри взрывается. Вернулась. Вернулась!! Вернулась…

В солнечном сплетении тяжёлый камень..

С улицы в столовую заходит Малышкин.

— Не понял сейчас! — свирепеет его взгляд.

— Не пыли, Алексеич, — выходит повар.

Забирает из моих рук Милу.

— Иди, Корниенко. Молодец. Медаль тебе от меня.

— А можно просто глазунью вместо медали?

— Можно, иди.

Сваливаю чистить картошку. Серёга скашивает на меня взгляд.

— А у тебя тоже что-то случилось, да?

— Мхм…

— И цветы не решат, да?

— Не решат… — вздыхаю я.

— И извинения не решат?

— Не-а.

— А что решит?

— Ну не знаю… Может, меня распять если только перед ее окнами.

— А я ночью сегодня в карауле… с нормальным пацаном.

— Мм.

— Ты главное до рассвета успей с распятья слезть.

— Там такое распятие — хер слезешь…

— Пацаны, — коротким свистом подзывает нас повар.

Подходим.

— Перекус у вас.

Оставляет нас наедине с блюдом.

— Ого себе! — переглядываемся мы.

Шашлычок с зеленью, горячий лаваш, томаты под бальзамическим…

Прямо откармливают меня сегодня! Надеюсь, не заколют.

Свою тачку я не трогаю. Пусть стоит на месте. Она всегда припаркован здесь, и если вдруг исчезнет, это будет лишнее палево. Меняю китель на черную куртку с глубоким капюшоном, оставляю его в багажнике. И вызываю такси. Оно привозит меня к дому Полины.

Я в курсе, что их автобус задержался из-за снегопада. И они ещё в пути. У меня есть личный шпион в Спарте — Яська.

Расплатившись с таксистом, выхожу.

Ночь…

Улица…

Фонарь…

Ее окно.

Не горит…

Стою, как долбоеб… Чего приехал?

Разве ты нашел, что сказать, Корниенко?

Нет. Но я и не хочу, чтобы она меня увидела.

Или, хочу…

Нет, не хочу!

Да, хочешь… Просто боишься, что придется разговаривать. А разговаривать не хочется. Это будет пошло, дёшево… И я сам себя заранее презираю за этот разговор. Хочется сдаваться ей молча, отхватывать молча без оправданий, и быть принятым обратно. На основании того, что она просто чувствует меня насквозь. И знает, что я дебил, но люблю и очень скучаю…

Возле ее подъезда светит фонарь. Я сажусь не туда. Ухожу к соседнему подъезду. Там темно. Забираюсь на спинку лавочки, ставя ноги на заснеженное сиденье. Листаю в телефоне ее фото…

Этот поцелуй в ушко…

И она такая открытая!

Запускаю блокнот и пытаюсь с ней «поговорить» словами. Но печатаются только чужие стихи. А это тоже пошло в нашей ситуации. Как и те розы, что полетели с балкона. Стихи тоже «полетят»…

Вставляю наушник в ухо.

Врубаю какую-то случайную волну. Зависаю…

В голове пусто. Ну, не будем мы сегодня разговаривать. Не в ресурсе я разруливать. Я сапожник без сапог. Только чужие проблемы умею.

Просто немножечко её «провожу». Посмотрю на неё… Почувствую… Хапну немного её присутствия! Я уже почти всё потратил из живых воспоминаний и затер до дыр на репите так, что явственность ощущений начала теряться. И мне этого еще больше, чем никотина теперь не хватает! И это гораздо мучительнее никотиновой ломки.

Вздрагиваю, от звука женского задорного смеха.

Поправляя капюшон, жму на наушник в ухе, отключая звук. Ищу глазами источник…

Полина не одна. Идёт в компании Ибрагима.

Они смеются и колбасятся… Рюкзаки летят в сторону.

Сначала он роняет её в снег. Потом — она его.

У меня сжимается под рёбрами.

Не дыша смотрю на их игры.

Он делает подсечку, снова роняя её в сугроб и падает следом, зажимая. Полина хохочет…

А я просто в ахуе любуюсь на то, как он зависает своим над её лицом. И сейчас должен быть поцелуй… Потому что невозможно не целовать Малышкину. Она мироточит теплотой, милотой, чистотой… Как в источник хочется впиться! Особенно когда она такая — смеётся, играется…

Моё сердце сходит с ума!

Мне хочется зажмуриться и не видеть. Но я уже давно не ребёнок и знаю, что зажмуриваться — не помогает.

Не моргая смотрю на них.

Но поцелуя не случается. Контрприем. И Поля сначала сверху, а потом на ногах.

Но она улыбается так, что ямочки её видно даже в темноте и издали.

Ей азарно… Ей по кайфу… И это всё не со мной.

У неё всё хорошо.

Ты сомневался, Корниенко?

Проглатываю взбесившееся сердце. Надеваю капюшон поглубже.

Полина даёт Ибрагиму пять, поворачивает к подъезду.

Френд-зона?

Прикуриваю сигарету, жадно втягивая в лёгкие дым. Всё слегка притупляется и замедляется…

Она тормозит у двери, достаёт телефон.

— Да?.. Привет! А я… возле дома. Ой… А ты меня хотел встретить? Ты в Спарту поехал за мной?

Это ещё кто?! Ты же сразу уехала! Кто может тебя встречать?!

Нет, так ёбнуться можно…

Сжимаю переносицу.

Ну, давай, подойди, Корниенко! Слабо? Да. Блять…

— Могу дождаться… — держит она дверь. — Нет?

Спотыкается на последнем слове, бросая на меня взгляд.

Вряд ли я узнаваем в темноте, в чёрной куртке, с капюшоном, скрывающим глаза и бросающим тень на лицо. Это просто огонёк сигареты привлёк её взгляд.

Полина уходит. Дверь закрывается.

А я продолжаю курить. Жму пальцем на наушник. Тихо играет музыка:

«Скажи как мне жить, если нет стимула?.. И как творить, если муза покинула?..».

Злюсь. Выключаю.

Ну что тебе надо от неё, Корниенко?

Чтобы простила?

Ну, простит…

Дальше что?

Дальше никаких картинок у меня про нас нет. Кроме вот той, где мы сидим на коврике в пороге. И просто… есть друг у друга.

Нет, вру…

А ещё мы занимаемся любовью. Не про секс, а про близость. И наши губы дрожат, едва касаясь друг друга…

Достаю следующую сигарету. Выкуриваю уже чуть медленнее и спокойнее.

Ещё посижу… Смотрю на тусклый свет в окне их с Милой комнаты.

Вспоминаю… там двухъярусная кровать и один стол на двоих. Ещё шкаф. Всё. Комнатка совсем маленькая. Там уютно и всё в лимонных тонах.

А у меня дома комната огромная… Метров пятьдесят. В выделенными зонами, дизайнерским ремонтом в стиле темно-синей клетки и выходом на солярий. Ну только я уже полгода там не был.

И ей в своей крохотной комнате, которую она делит с сестрой, явно уютнее, чем мне в моей.

Вот такие уравнения…

Сигареты пора менять на более крепкие. Этих уже не хватает, чтобы насытить.

Дергаюсь от звука шагов по снегу сзади.

Опираясь на спинку лавочки поясницей, рядом встаёт капитан. Мы касаемся рукавами курток. Только я лицом к их окнам, а он встает спиной.

— Ну и как это называется, Корниенко? — прикуривает сигарету.

— Проеб? — равнодушно пожимаю плечами.

— Что ты здесь делаешь?

— Курю…

Набирает на телефоне дежурного.

— Лейтенант Дугин, а у тебя все бойцы на месте? Мхм… А Корниенко? Спит? Нет, будить не надо. Пусть… спит.

Задумчиво курит.

— И ведь не отчислят же тебя, засранца, за самоволку.

— Не отчислят.

— Зачем ты это делаешь?

— Что конкретно?

— Вот клоунада твоя вся.

— Если бы кто знал, сколько раз я не шутил, когда шутил, вряд ли бы я прославился как клоун.

— Во-о-от… За это я вас придурков и на дух не переношу. Был у меня такой один. Весёлый… Весь взвод веселил. А потом по тихой грусти вскрылся в душе. Его конечно откачали потом в скорой. Но столько он людей подставил, страшно сказать. Такого звездопада я больше не видел. Поэтому клоуны — в цирковое!

— Я не вскроюсь, обещаю. Это слишком облегчит жизнь некоторым тварям.

— Завтра любому из вас автомат в руки дадут и боевую задачу исполнять отправят. И там сбоев психики быть не должно, понял? Ты как присягу-то принимать собираешься, боец?

— Не хочу… — признаюсь я.

— Беги, пока можно.

— Нельзя.

— Ясно… Ну, поехали, придурошный.

— Куда?

— В училище отвезу.

— Да вызовите патруль, сдайте и все…

— Патруль — это «прощание Славянки» с новым годом. А я хочу, чтобы тебя отпустили на праздники. Ты дочь мою сегодня спас.

Стреляет сигаретой в темноту.

— Бегом, курсант! И это единственная поблажка, других не будет. Так что давай без проёбов.

Его машина припаркована дальше.

Иду следом, выходим на свет, оглядываюсь последний раз на окно Полины.

И замечаю силуэт на балконе. Встречаемся взглядами.

Холодный воздух выходит из моих лёгких паром, мешая смотреть на неё. Не дышу.

— Па-а-ап?! — переводит она взгляд дальше.

— Корниенко, иди-иди… — отдаёт он мне в руки ключи.

Объясняет ей, что вернётся через час.

Не чувствую ни ее взгляда, ни ее внимания. Совсем.

Я теперь — человек-невидимка?

Мила давно проснулась и ходит кругами.

А я отсыпаюсь за всю поездку. И наверное уже обед. А глаза не открываются.

— Не буди Полю! — слышу периодически мамин голос.

Милка шуршит рядышком. И, видимо, не выдержав, тихо забирается мне на спину. Заглядывает в лицо, оттягивает вверх пальцем мне веко.

— Поля…

— Мил… — зажмурившись, отворачиваю лицо в другую сторону.

— Вот, что нашла… — что-то с тихим металлическим стуком сыпется на подушку.

Приоткрываю глаза. И не сразу понимаю, что это за серебристые штуки.

Фокусируюсь, отрывая лицо от подушки.

Так это же…

Вот из губы серьга… Вот из брови…

— Где ты их взяла?!

— Лопатой снег копала у лавочки.

Присаживаюсь, с тяжёлым сердцем разглядываю его побрякушки.

В груди все также висит камнем. Обиды нет…

Есть какое-то оглушающее чувство растерянности, словно сбили бейсбольной битой на первой попытке взлететь, когда только захлебнулся от чувства полета. И от удара — контузило.

Трогаю металлические острые пики. Я их целовала…

Зачем ты снял их? Зачем оставил тут?

Как будто жертвоприношение…

Мне?

Зря… Нет, Денис… Этого теперь недостаточно.

И прийти тут посидеть в темноте — недостаточно тоже.

Достаю ватный диск и свои духи. Аккуратно и дотошно протираю его пирсинг. Убираю в шкатулку.

— И чо теперь? — с любопытством заглядывает мне в лицо Милка. — Это Корниенки же штучки…

— Ничего. Пойдем завтракать.

Мама кормит нас кашей. Расспрашивает про поездку.

Не рассказываю про экскурсию в страну мумитроллей и поездку в аквапарк. Иначе Мила будет рыдать. Рассказываю только спортивно-соревновательную часть.

— А у вас как дела?

— А я на праздники в салон устроилась. Сейчас такой поток корпоративов… Заработаю хоть немного перед новым годом. Через час как раз поеду.

— А Мила с кем?

— Надеюсь, с тобой.

— Мам… Ну папа меня обещал взять на аэродром.

Смотрю на часы.

— Какой ещё аэродром?!

— У них сегодня прыжки с парашютом. Он мне обещал, что как только исполнится восемнадцать…

— С ума он сошел?! — бросает с грохотом ложку в раковину. — Это такая нагрузка на позвоночник! Нет!

— Все нормально с моим позвоночником! Тем более, я прыгаю с инструктором. И он принимает удар при приземлении.

— Да я вообще не понимаю, как его угораздило такое пообещать?

— Это был компромисс, мам. Или я сама или под его присмотром и с его инструктором.

— Шантажистка… Вот буду теперь переживать! Как работать?!

— Мам, там опытный десантник. У него больше тысячи прыжков.

— А если не раскроется?!

— Есть запасной… Прекрати.

— Нет, я сейчас отцу позвоню…

— Ну, позвони.

— Я тебя дома запру!

— А Поля по балконам сиганет, как прошлый раз! — заступается за меня сестра.

— Я этот балкон… — сердится мама. — Автогеном отрежу!

— Ты опоздаешь, собирайся, — напоминаю ей.

— Надеюсь, будет нелётная погода!

Но на улице штиль и солнечно. А значит, прыжкам быть!

— Мил, поедешь смотреть как я с парашюта прыгаю?

— Я тоже хочу! Можно мне тоже?!

— Вот исполнится восемнадцать, попросишь папу, — подмигиваю ей.

Уже в такси, я понимаю, что идея взять Милу не самая классная. Кто за ней там будет смотреть, пока у меня будет инструктаж и прыжок? Отец рассердится… Ему там точно не до нее будет.

У него там «взвод бестолочей и один клоун»…

Такси нас высаживает на въезде. За шлагбаумом. Отец встречает.

— Та-а-ак… — растерянно смотрит на нас.

— Дома оставлять не рискнула, — развожу руками.

— Полина, это не детский центр, это зона повышенной опасности! Как ты себе это представляешь?! У пацанов сегодня первый прыжок, я как нянька при них должен быть!

— Давай ее к лавочке приклеем? — достаю из кармана клей-момент, которым реанимировала в дороге рюкзак.

— Смешно… — скептически.

Вдали появляется военный автобус.

— Папа, я буду послушная! — изображает кота из Шрека Мила.

— Короче. Вот в тот ангар идите, там инструктор. Скажешь — Малышкина. Мне надо взвод встретить. Потом разберемся!

Ангар огромный…

Инструктор — довольно молодой мужчина. Чуть за тридцать.

— Игорь, — тянет он руку.

— Полина, — пожимаю.

Общаясь, держу крепко за руку Милу. Потому что вокруг парашюты. И не дай Бог ей там что-нибудь дергнуть или пошевелить. Кто-то может не раскрыться в небе.

— Ну зачем тебе этот прыжок? — с недоумением улыбается. — Перепугаешься. Свободное падение — сомнительное удовольствие и для закалённого мужчины. После него и парение не всем удовольствие приносит.

— Мне принесет — и то и другое. Гарантирую!

— Удар при приземлении будет как от прыжка со второго этажа. Я конечно возьму его на себя. Но в прыжке может разное случиться, и ты тоже должна быть к нему готова.

— Легко. Второй этаж — не проблема.

— Пробовала? — смеётся.

— Конечно.

— Расскажешь? — улыбка становится ещё шире.

— Игорь, я кмс по самбо, в следующем году мастером буду. Первое место по стране в наилегчайшем весе брала. Не сомневайся во мне. У меня серьезные тренировки.

— Вау, — осаживается он, замолкая.

Расставляя парашюты тайком разглядывает меня.

Улыбаясь, закатываю глаза.

— На «крыле» моем с тобой полетим. Покажу тебе класс! — обещает он.

— Здорово! Спасибо, Игорь.

— Что за мешки? — интересуется Милка.

— Парашюты.

— Ты глупенькая… — цокает она. — Парашюты белые и большие. Как простыня. Только грибом.

Краем глаза ищу кого-нибудь из персонала, чтобы уговорить присмотреть за Милой. Но все очень заняты и куда-то спешат. Ни одной женщины!

Присев на лавочку, обнимаю ее, заваливая спиной на себя. В ангаре прохладно.

Отец заводит взвод. Сержант строит солдат.

Я знаю, что Денис там, среди них. Но не смотрю в их сторону, стараясь дышать глубже. У меня здесь свои дела. Я не трус, менять свои траектории и прятаться не буду. Но мы в параллельных реальностях теперь.

— Корниенко! — слышу голос отца. — Шаг из строя.

Я слышу этот шаг.

— Корниенка! — теребит меня Мила. — А я на себя кастрюлю перевернула, а он меня спас…

Бормочет параллельно с отцом.

— Корниенко с «прыжков» сегодня снят. Взвод, туалет — там. Двадцать минут у вас до инструктажа. Вольно.

Отец идёт в нашу сторону вместе с прапорщиком.

— Можно вопрос, товарищ капитан? — догоняет их Денис.

В форме он крупнее, и скорее классически красив и статен, чем неформален и стилен.

В груди ломит…

Но я дышу…

— Можно.

— А почему я снят-то вдруг?!

— А может у тебя твой нестабильный мотор в полете откажет, откуда я знаю. Подумаешь ещё о «одном человеке»…

— Все нормально с моим сердцем! Я хочу прыгнуть.

— Это меня и напрягает Корниенко, что хочешь! Вдруг решишь не дергать колечко. Ты же у нас нервный. А мне потом за тебя отвечай. Поэтому — снят.

— Да что за бред? Единственное развлечение и то — мимо. Нечестно!

— Дай-ка сюда свою конечность верхнюю.

— Зачем?..

— Затем! Пульс измерю.

Отец берет его за запястье. Засекает секундомер.

Встречаемся с Дэном взглядами…

Его губы растерянно вздрагивают и сжимаются. Не моргая смотрит мне в глаза.

— Корниенко, ты чего, мля?! — отдергивает как ужаленный от него пальцы отец. — Издеваешься?? Я так быстро считать не умею. У тебя приступ что ли сердечный?!

Папа прослеживает его взгляд на меня.

— Вот ты проблемный!.. — вздыхает. — Короче, будешь сегодня усатым нянем, раз уж в этой ипостаси отличился.

Отец привязывает к его запястью резинку метра два длинной. Второй конец привязывает к запястью Милы.

— Головой отвечаешь, понял?

— Понял… — хрипит Денис, сглатывая.

Мила всовывает руку в варежке в его кисть.

Между нами такой густой, болючий воздух. Нам обоим тяжело его вдыхать.

— Полина, пойдем, — зовет отец.

Я прохожу мимо Дениса.

Воздух сгущается, магнит в груди просыпается. И ломая ребра тянется к нему. Очень-очень мощно и больно ломая ребра. И сердце тоже захлебывается. Измерь сейчас отец и мой пульс, вердикт был бы таким же.

Отвожу взгляд, и побеждая это магнитное поле прохожу мимо.

Мне жизненно необходим этот прыжок! Пусть адреналин заглушит и выжгет этот чертов магнит.

А у Дениса не заглушит… И мне его жаль. Оборачиваюсь рефлекторно на выходе из ангара.

Стоят держась за руку с Милой. Смотрят мне вслед.

Хочется вернуться и врезать ему, чтобы разбить опять эту броню. Но я не буду. Это не мой бой… Пусть сам.

Мила водит меня за собой на поводке как игрушечного щенка на колесиках. Покорно следую. Единственное, на что меня хватает, это не отводить от нее глаза. Во всех остальных смыслах — я в коме.

Да, встреча была неожиданна. Как удар слепому под дых. Дальше последовал удар по Фаберже: наш инструктор носится с Малышкиной как с писанной торбой. Ну и я на самом деле не слепой и прекрасно вижу, как он на нее смотрит. Как я поначалу… С восторгом, умилением от ее милоты и гордостью, что является «владельцем» такого забавного экспоната.

И Полина ходит за ним хвостом, прямо как я за Милой. Только вот ее к инструктору никто не привязывал.

И мне хотелось бы конечно думать, что назло мне. Но — нет…

— Чо вздыхаешь? Влюбился? — непосредственно выдает Мила.

Скашиваю на нее взгляд.

— Придумают глупости и вздыхают. А Поле некогда!

— То-то я смотрю… — оскаливаюсь, наблюдая, как инструктор надевает на Малышкину парашют и регулирует в паху ремни.

Взвизгнув, она хихикает, уворачиваясь от его руки.

Заебись, чо!

На мгновение на меня накатывает тьма. Темным легче выживать…

Но скачущая рядом Мила не даёт погрузится в нее полностью.

— …Папа говорит — я исЧАДие, а Поля — ЧАДовище… — болтает без умолку.

«Папа» неплохо знаком с дочерьми…

Все уходят.

На запястье натягивается резинка.

— Мил, туда нельзя.

В углу ангара стол. На нем чайник, сахарница, конфеты и пакеты с чем-то…

— Это для офицеров. Не для нас. Нельзя.

— Можно, — тащит она меня. — Если лежит что-то вкусное — это детям, а не всяким там офицерам. Я хочу чаю. Я замёрзла!

На счёт «замёрзла» инструкций не было. И я озадаченно смотрю на чайник. В ангаре никого… Она обходит меня с тыла, пинает по ботинкам и толкает ладонями в пятую точку, пытаясь сдвинуть с места.

Да хер с ним! Сделаю ей чай. Вдруг заболеет ещё…

— Я тебе разрешаю, — упорно буксирует теперь за руку к столу.

Сама вперёд меня щелкает кнопку на чайнике.

Беспардонно инспектирует пакеты.

— Чер-ный ко-фе… — читает на банке. — А белый бывает?

Пожимаю растерянно плечами.

Поднимает чайный пакетик.

— Чай… с… бе-ге-мо-том. Хм…

— Может, с бергамотом? — начинаю улыбаться я, чуть оттаивая.

— Нет такого слова! А бегемот — есть, — со снисхождением смотрит на меня Мила.

— С ро-ма-ш-кой… — читает следующий.

Хмурится.

— У меня брат есть — Ромашка. Сопливый. Фу.

Куксится.

— Давай лучше с бегемотом.

— Ну, давай, с бегемотом, — обречённо вздыхаю я опять.

— Не вздыхай! — закатывая глаза, дёргает раздражённо руками вниз.

Беру для нее пластиковую кружку с ручкой

— Сахар класть тебе?

— А как же? — упирает руки в бока.

Заливаю кипятком.

— Не трогай пока. Пусть остынет.

Кипяток густо парит…

Присаживаюсь на скамейку у стены, Мила ходит кругами у стола. Вытаскивает из пакета два маленьких бутерброда с сыром и салями.

— Залёт… — отрицательно качаю я ей головой.

— Не узнает никто! — таращит заговорщицки глаза, засовывая один себе полностью в рот.

Второй втыкает мне в губы. Рефлекторно, открываю рот, позволяя сотворить страшное преступление против офицерского состава.

Жуем. Запиваем чаем «с бегемотом». Мила тырит ещё по бутеру с паштетом и огурцом.

После первой партии стыринного, вторая никакого принципиального значения больше не имеет. И я не сопротивляюсь.

Берет со стола пакет сгущенки. Скручивает крышку, отпивает.

— Будешь?

Отрицательно качаю головой.

Закручивает, ставит обратно.

Быстро сваливаем с места преступления. Как раз перед явлением прапорщика Красько.

— Так, а я не понял… А кто тут приобщился? — обводит взглядом ангар, останавливаясь им на нас.

— Офицеры… — честно смотрит ему в глаза Мила. — Это для офицеров, дядь Вань. Лучше не трогать! «Залёт»! — палит нас с потрохами Мила, повторяя мои интонации.

Голос глушит шум самолёта.

— Бежим-бежим! — с азартом срывается с места.

И я подлетаю следом, чтобы ей не оторвало руку от такого разбега.

Стоя у ангара смотрим в небо. Самолёт отдаляется…

Ощущение словно я во сне взлетел и неожиданно падаю вниз. Низ живота сжимается. Нахрена ты ей разрешил, капитан, а?..

Самолёт делает петлю, вниз начинают сыпаться черные точки.

В десяти метрах от нас — Малышкин и ещё пара вояк.

Думаю, если бы мне сейчас делали кардиограмму, точно госпитализировали бы.

— Летят! — восторженно выдыхает Мила.

Капитан курит, нервно смотрит в вверх. Купола открываются. Он считает вслух.

— Двенадцать… Уф… Все открылись… Теперь главное, чтобы ноги не переломали.

— Да нормально все будет, Алексеич. Так, погоди… А Игорь не быстро идёт на крыле?

Мы все поворачиваемся, различаю в небе чуть более крупную «точку». Они делают спираль.

— Блять. Быстро. Стропы у них что ли там… Это что за маневры?!

— Да выровняет. Не в первый раз.

— Вес большой…

— Да какой у Поли вес, я тебя умоляю.

— Ебнуться сейчас с особым пристрастием! — психует он. — А у нее позвоночник! Травма!

— В смысле?! — ошпаривает меня животным ужасом. — Какого… мля, Вы ее пустили тогда?!

Не отводя взгляда от неба делает несколько шагов вперёд.

— Папа? — начинает переживать Мила. — Па-а-ап?..

— Тихо! — рявкает он. — Без вас тошно!

Ведёт пальцем по небу, рассчитывая траекторию приземления.

Прыгнули они последними, но летят уже ниже всех!

От чувства беспомощности, я кажется распадаюсь на молекулы.

— Они упадут?? — теребит меня Мила.

Молчу, ещё сам не осознав происходящего.

Мила начинает испуганно реветь.

Поднимаю на руки.

Машина скорой уже едет в предполагаемую точку приземления.

Перед самой землёй, крыло неожиданно делает вираж, уходя по горизонтальной прямой. Гасит скорость.

— Не упадут! Не реви… — выдыхаю я.

Приземляются, долго скользя по касательной прямо навстречу Малышкину. Выходят за зону посадки.

Скорая разворачивается.

И садятся они мягко и эффектно, далеко за зоной посадки. Прямо перед нами. Инструктор ловит ботинками землю. Перекат…

— Класс! Класс! Класс!! — слышу ее восторги. — Да!! Ещё хочу! Сама хочу!

— Вы чо, блять?!.. — на осколки взрывается капитан.

Прямо как я сейчас внутри!

— Алексеич, ну я же сказал — без паники! Красиво сядем!

— Ты сейчас у меня красиво сядешь, Игорь! На кол, блять!

Правильно, оторви ему яйца, капитан!

— Пап, ну не ругай его пожалуйста…

— А ну-ка отсюда нах… — зажмуривается он сжимая губы. — Покинь меня, дочь, пока не выхватила! — демонстративно терпеливо. — В ангар!!

Бросив шкодный и извиняющийся взгляд на инструктора, смывается в ангар.

Добрый ты капитан! Ты добрый. А я злой! Снимаю с себя петлю от резинки, отдаю ему в руки Милу. Разворачиваюсь следом за Полиной…

Руки трясутся от адреналина. И от кислорода пьяная… Не контролируя улыбку, иду к кулеру. Горло пересохло. Я понимаю, что это концентрированный биохимический суррогат счастья. Но он все равно классный! Мне сейчас хорошо, я все ещё летаю в небе и в своих ярких впечатлениях.

Надеюсь папа быстро остынет. И Игорю достанется только слегка. Это я выпрашивала у него виражи!

Не успеваю дойти до кулера. Меня перехватывают за плечо, рывком разворачивая.

Денис…

Губы дрожат. Зажмуривается… Лицо идёт пятнами и пальцы до хруста сжимаются в кулаки.

— А на каком основании, Денис-сан, ты на меня сейчас орешь? — с горечью уточняю я.

— Мне было страшно! — хрипит он.

— Страшно?.. Это как страшно твоим близким смотреть на твои попытки убиться об стену?

— За меня никому не страшно! — рявкает в лицо мне.

Мне страшно…

— Короче, нет у тебя права со мной об этом разговаривать.

— Не смей! Не прыгай больше!

Дёргаю с немым вопросом бровью.

— Кто мне это говорит? Кто?? Вот этот человек? — включаю видео, где он угрожает моему отцу.

Отталкивает зло телефон.

— Ты же всё понимаешь! Ты знаешь всё про меня! Зачем ты это?!.. — сносит его.

Обида на лице сменяется яростью. Лупит ладонью в стену.

Оседает по ней на корточки…

Но этого всего тоже теперь мне недостаточно. Недостаточно и все!

— Извиниться надо?! — сверлит меня рассерженным раненым взглядом. — Перед капитаном — извинился! А тебя я… не обижал!! — срывается голос.

— Нет. Не надо…

Мне не надо его извинений. Мне надо просто другого Дениса. Которого я увидела и в которого поверила. Не мелькающее его лицо за привычной маской. Типа — ну ты же знаешь, оно там есть! Да, я знаю…

Все моё так непросто полученное ощущение счастья испаряется без остатка. Спарта, поездка, прыжок… Это все развеивается без следа. И я снова в состоянии сбитой птицы. Опустошена.

На мгновение чувствую себя такой ранимой, что противно. И слабость…

Это откат от выплеска адреналина. Головой понимаю, а все равно, как порванная тряпка… И теперь хочется не улыбаться, а рыдать.

— Все, уходи… — закрываю ладонью глаза.

— Уходить? — каменеет его тон. — Телефон дай сюда, Малышкина.

— В смысле? — опускаю руку.

— Заставку покажи.

И вот передо мной снова тот парень, что на видеозаписи. Охреневший… беспредельный… циничный.

— Зачем?..

— У нас был договор. Я тебе — Спарту. Ты мне — свою заставку. Так?

А его всегда светлые глаза, такие темные, словно зрачок поглотил всю радужку!

— Так…

— Показывай.

На лице играют желваки.

— Я удалила, — хмурюсь я.

И очень неловко становится. Я не сдержала слово… Мне показалось на тот момент, что оно больше не имеет значения. И вот меня подтягивают за данное слово. А я его нарушила. Жесть.

— Удалила? Тогда верни обратно Спарту.

— Что?

— Уходи из Спарты.

Меня срывает на эмоции, разбивая в дребезги от этого требования.

— Я не могу… — выдыхаю я.

— Как мало стоит слово самурая! — жестокая ухмылка.

Сглатываю ком в горле.

Это обидно, да.

— Ты не оплатила долг… Что будем с этим делать?

Но я не могу не только из-за в себя. Люди уже включи меня в систему, тратят деньги, время, силы, связи… Так нельзя!!

— Давай что-то альтернативное, — сжимаю челюсти.

— Давай… — равнодушно пожимает плечами. — Достань меня из ЧС. Я позже напишу — что…

Ощущение, что меня избили вне всякого бусидо, нарушив все правила, обрушивается, снося полностью мое внутреннее равновесие.

Я растерянно сажусь рядом с кулером, смотрю слепым взглядом на стену, напротив.

А я была почему-то уверена, что он не выпустит никогда больше на меня эту свою темную версию. А он выпустил… И она меня ранила. До странного состояния ранила. В котором я не хочу ей сопротивляться. Не хочу воевать с ней. А просто хочу позволить ему этот износ. И забыть его как страшный сон.

Я словно поймала от него вирус саморазрушения. И мне очень важно, чтобы меня допинали.

Я снимаю с его номера блок. Какая будет версия, Денис?

В ушах шумит…

Я не пишу ей ничего… Просто пялюсь на экран с архи короткой нашей перепиской.

У меня в руках джокер, я его кручу, не зная как разыграть.

А ещё, схожу с ума от тревоги: Малышкин же больше не пустит ее верно на эти гребанные прыжки?

И от ревности: Полина не тот человек, который будет терпеть запреты или соглашаться с ними, что ей мешает встретиться с инструктором на гражданке и полетать там?

А говорить с ней сейчас бесполезно, я просто опять получу по носу.

С кем тогда говорить?!

Провожаю взглядом Малышкина.

Спустить мою карту на банальный запрет парашютов — очень тупо. Мало что ли другого экстрима? Нет. Я хочу, чтобы мои слова были не пустым местом для неё. А как это сделать, я теперь не знаю. И опять проебываю время. Это мой вечный косяк, стоять и ждать, пока само рассосётся. А если не рассосётся, то и хер с ним.

Здесь точно не рассосётся. И просто похерить я тоже не готов.

— Товарищ капитан… можно обратиться? — догоняю на лестнице Малышкина.

— Можно.

— Я по личному вопросу, — кусаю губы.

Мы смотрим друг другу в глаза, и он точно понимает по какому. Малышкин не дурак. Все давно про меня понятно ему.

— Нет. Тогда — нельзя.

Отворачивается, идёт к себе.

— Ну, пожалуйста… — иду следом.

Заходит в кабинет.

— Нет, Корниенко. Я даже обсуждать это не буду.

— Почему?

— Потому что! Потому что мне не нравится эта мысль! Я горю твоему сочувствую… — многозначительно дёргает бровями. — Но к Полине приближаться не надо. Я сильно против.

— Я всё понимаю. Я тогда накосячил…

— А это «тогда» здесь даже не при чем, Корниенко. Если бы я на то «тогда» ориентировался, ты бы с моей младшей не нянчился, ясно.

— Спасибо, Павел Алексеевич, — опускаю взгляд. — А что тогда — «при чем»?

— А я хочу, чтобы у нее мужчина был сильнее, чем она, понял? Чтобы о ней заботились! Ее защищали! Защищали несмотря на то, что она может сама себя защитить! Иногда от нее самой защищали! Я хочу чтобы она его уважала и слушала. А не чтобы твои сопли вытирала, каждый раз, когда у тебя грим клоуна потёк! Ясно это?! — рявкает на меня.

— Более чем, — сглатываю.

Нет, мне не обидно. Он прав ведь во многом. Я его понимаю.

Да и столько раз меня приземляли гораздо жестче, что это вот еще очень вежливо.

— На этом этот разговор считаю законченным. Ещё какие-то вопросы есть ко мне, курсант?

— Нет.

— Херни не натворишь никакой?

— С чего бы?

— Ну кто тебя знает, насколько ты там ранимый.

— Хм… Я Ваше мнение к сведению принял, товарищ капитан. Но это просто мнение. Оно может поменяться.

— Корниенко, блять… — с досадой.

— Алексеич? — заглядывает тренер. — Кого на соревнования по рукопашке отправляем?

— Всех тех же, что и в прошлом году.

— А я как раз Корниенко хотел предложить взять, — бросает на меня взгляд. — Отлично идёт в этом году.

— Нет! Корниенко пусть картошку чистит. У него аритмия.

— Да, блять! — беззвучно матерюсь я, слегка пиная ножку кресла. — Совсем уже в инвалиды записали!

— Да ладно тебе, Алексеич. Тестостерон у него буянит, вот тебе и аритмия.

— Я сказал — нет. Хочет на соревнования, пусть полное обследование с заключением врача принесет, — смотрит мне в глаза.

Не то, чтобы я прямо горю на эти соревнования… Не моя это стихия с мужиками обниматься. Но просто закусило меня, наверное, ещё месяц назад, что Полина меня замесит одной левой. Поэтому врезался в дополнительные тренировки. Чтобы хотя бы правой, а не левой.

— Есть у меня справка. У меня целая карта есть.

— Видел! Пустая такая карта, со всеми прививками и плановыми анализами. Ты в детстве не болел, Корнинеко?

— Никогда!

Постоянно…

— Ты это трынди кому-нибудь не просвещенному, а я двоих детей вырастил. Липовая карта у тебя. Неси нормальную справку.

— Да он тебе любую справку принесет, Алексеевич. Мажор-с… Толку-то?

— Вот поэтому пусть идёт картошку чистит и с ребенком нянчится. Альтернативная служба у него. Корниенко, кру-у-угом! Шагом марш отсюда!

Выхожу.

— Прикинь, отцу его звонил, так и так, мол, сердечко у вашего сына… — притормаживаю, подслушивая.

— А он говорит, у нас и диабет уже был, и язва, и эпилепсия. Не обращай говорит внимания, капитан. Симулирует, подлец.

Это, да. Несколько попыток подделать диагноз для отвода от службы было. Веры мне ни-ка-кой.

Ухожу…

Сегодня тридцатое. Последний день мы здесь. И я даже не в залёте. И есть шанс, что выйду через пару часов на свободу вместе со всеми. Пора разыграть мои карты. А идей до сих пор ноль.

Открываю нашу переписку. Психую, пересматривая этот ёбанный ролик. Сжимая челюсти печатаю…

Дэн: Добрый вечер, Полина-сан. Соскучилась? Я — очень. Я хочу от тебя следующие сутки. В свое полное распоряжение.

Полина: Я встречаю новый год с родителями, Денис.

Вот чуть-чуть сейчас подломись под неё и не будет мне никакого джокера. Вырвет из рук! Отобьет им щеки. И исчезнет в тумане. Поэтому я не подламываюсь.

Дэн: Это твои проблемы. Я хочу следующие сутки.

Полина: Ладно…

Мне кажется, мы просто расхерачим друг друга при встрече. Но плевать. Пусть так. Это лучше, чем ничего.

Смотрю на себя в зеркало заднего вида. Прикасаюсь к шраму на скуле. Выбритая полосами бровь отросла и дырок от пирсинга там больше не видно. И даже ни одной ссадины и синяка на лице. Прогрессирую…

Итак.

Внутри меня зреет что-то будоражащее. Но я не могу поймать за хвост это ощущение. И понять его. Это сродни накала, который потом выливался всегда в какие-то версии самоубиваний…

Достаю сигарету.

Щелкаю зажигалкой.

Смотрю на пламя, сглатывая слюну от предвкушения порции никотина.

У меня очень много этой энергии. Очень! Я город могу ей освещать, когда она зашкаливает.

Но сегодня… Сегодня я хочу ее пустить на совершенно другое.

Гашу зажигалку так и не прикурив. Выкидываю в окно сигарету. Интуитивный порыв. Просто так надо и всё!

Ну где ты, Малышкина?

Ты говорила, что я могу прийти к тебе и получить пиздюлей безопасно для здоровья. Вот, «я иду…».

На заднем сиденье у меня куча пакетов. Отец хуеет наверно там не столько от суммы, которую я слил, сколько от места, где я сделал это.

Ты ожидаешь от меня очередного треша, родной? Правильно…

Ты думаешь уже ко всему готов? Но я тебя все равно удивлю. Этот будет точно неожиданный. Вся фишка в том, что на этот раз я устраиваю его не для тебя, а для себя.

Ну где ты там, Малышкина?

Барин угнетать приехал…

Стою, припаркованный метрах в ста от их дома. Смотрю на дорожку к подъезду.

На детской площадке стоят двое чуваков с собакой. Курят. Исчадия на них нет с лопатой.

Дверь подъезда открывается. Ну наконец-то!

В рафинированно-спортивном прикиде. Кто бы сомневался! Это же мы только с Ибрагимом принцессой наряжаемся, да?

Но я все предусмотрел, Малышкина. Оба сегодня будем страдать.

Не дойдя до меня метров тридцать Малышкина неожиданно останавливается у детской площадки. Что-то там говорит пацанам.

Делаю музыку тише. По ощущениям начинается рамс. Ловлю краем глаза, как хозяин собаки лупит ей кожаным ремнем по морде. Дергаюсь, словив это ощущение словно на себе. Ненавижу, блять, когда животных пиздят. Даже таких, которые сами кого хочешь отпиздят. И собачка там не детская…

Полина подходит к ним ближе.

Не, малышка, ты конечно, чемпион, базара нет, но с бойцовской собакой, это точно не вариант.

Вылетаю из тачки.

— Полин!

Бросает на меня короткий взгляд.

Быстро иду к ним, пытаясь поймать суть разговора.

— Собаку отдал! — исподлобья смотрит Полина на того, что держит поводок.

— Слышь, пошла отсюда.

Ногой отодвигает унылую собачью морду за себя.

— Что происходит? — встаю рядом с ней.

Ловлю ее мандраж.

— Это твоя собака? — разворачиваю лицом к себе.

— Нет, это его собака. Но сейчас будет моя.

— Это рэкет, Малышкина, — шепчу ей.

— Это грин-пис-рэкет, — уточняет она.

Губы на мгновение уязвимо вздрагивают.

— Урод об неё окурок затушил.

Меня прошивает насквозь от этой ее уязвимости в моменте. Малышкина сердечная девочка… Дергая плечом, освобождается из моих рук и делает шаг к парню.

— Ясно! — дёргаю ее за рукав обратно. — Дай-ка я. Чувак, сколько стоит твоя собака?

Достаю портмоне.

— Не продаётся моя собака.

Вот не хотел сегодня курить, но надо. Прикуриваю сигарету.

— Двадцать.

— Иди нахрен, а?

Затягиваюсь глубоко-глубоко. До головокружения… Глаза закатываются от кайфа.

— Тридцать.

— Нет! — неуверенно.

— Тридцать пять, — достаю весь нал из кошелька. — Больше нет. Берешь, нет?

— Ну ладно… А нахрена? Она же старая.

Включаю камеру на телефоне, показываю бабки.

— Сделка купли-продажи пса… Как его?

— Буч.

— Буч. Тридцать пять штук.

Отдаю ему бабки. Забираю поводок. Передаю Малышкиной.

— Я бы сама справилась, — фырчит на меня Полина тихо.

Притягивает пса к себе.

— Ну, давай, — тяну руку пацану.

Он автоматически пожимает. Сжимаю со всей силы, глядя ему в глаза и раскуривая огонек пожарче, втыкаю ему в кисть.

С воплем дёргается! Держу…

— Ну чего визжишь? Буч даже не орал. Я думал не больно…

— Урод! — вырвавшись отлетает от меня.

Второй в шоке открыв рот смотрит на меня. Делает шаг в мою сторону.

Полина предупреждающе тормозит его толчком кроссовка в грудь, демонстрируя растяжку и решительность.

— Да не тормози его. Пусть подходит. Иди-иди сюда…

Но он чего-то передумал.

Пацаны переглядываются.

— Собаку отдал, урод! Я в ментовку напишу заяву!

— Неа. Я ее купил. И даже запись есть. И вот милая девочка — свидетель передачи бабла, — киваю на Малышкину.

Собака нервно и испуганно мечется.

— Пойдем, — киваю Полине на машину.

Чего мы будем с ней делать понятия не имею!

Открываю им дверь.

Уговорами усадив собаку в ноги. Полина садится сама и неожиданно закрывает ладонями глаза. Ее всю передергивает. Дыхание срывается.

Я ничего не говорю. Сам того же мнения…

Пёс едва слышно поскуливает.

— Буч… Буч… — глажу между ушами. — Не очкуй, дружище. Мы нормальные.

А взгляд у него осмысленный умный.

— Ну не прям, конечно, чтобы нормальные… — задумчиво добавляю я. — Ёбнутые, если уж быть честными. Но добрые… Плетью только меня пиздим. За здравие, так сказать.

На лбу у него — в шерсти седина. И правда пенсионер.

— Есть идеи — куда его?

— Нет. У отца аллергия на собак. Не могу домой… — убито.

— Ясно. Придумаем.

Наклоняется, обнимает его за шею, прижимаясь щекой между его ушами.

Буч недоверчиво косится. Словно спрашивая меня взглядом: что за нежности? она нормальная?..

— Ну ты давай пока без нежностей, ладно? Зашуганный же, психика того, мало ли чего ему приглючится.

Я ж и сам такой, так что точно знаю, что может.

— Да, — поднимается. — Еда есть какая-нибудь?

— Крекеры в бардачке.

Хозяйничает. Кормит псинку.

— Буч хороший… Хороший… Хороший мальчик…

— А Корниенко? — кошусь на нее я.

— А Корниенко… Корниенко ещё не определился, к сожалению.

— Не обещаю, что определюсь.

— Не обещаю, что это будет меня как-то касаться или волновать.

Вот так, да?

Злюсь я на тебя, Малышкина! Ну да ладно…

— Куда мы едем? — хмуро.

— Мы едем сейчас в салон. Нас будут шлифовать.

— А если я не хочу? — растерянно.

— Захочешь.

Недовольно насупившись, закатывает глаза.

— Зачем?

— К вечернему прикиду нужен макияж и прическа. Ну и мне побриться надо.

Веду рукой по уже чуть отросшим волосам.

— И на голове чего-нибудь изобразить — тоже.

— Да не люблю я это все!

— Полюбишь…

— У меня вообще — собака! Куда я пойду с собакой в вечернем?!

— Кстати… Бучу нужен нормальный ошейник, а не это дешевое дерьмо. Иначе нас с ним на порог не пустят.

— Какой ещё порог?…

— Мраморный.

Мы стоим перед открытым багажником.

— Так… — опускает Денис взгляд на мои ноги.

— Наверное, вот эти, — всовывать коробку мне в руки.

Открываю, там туфли. Светло-голубые, мерцающие. Очень мягкие на ощупь.

— Спасибо, конечно, что не шпилька, но размер не мой.

— Нас это огорчит, но не остановит!

Достаёт ещё две коробки.

— Здесь на размер больше, здесь на размер меньше.

— Ты что купил три пары?!

— Четыре…

— Зачем?! Можно же было просто узнать размер!

— Ты ничего не понимаешь в финансовых махинациях, Малышкина. Я оплатил их по карте. Три из них я верну. Но за нал.

— Аа… Ясно.

Выбираю нужный размер.

— А если не подойдёт колодка? — вредничаю я.

— Это Италия, una marca di lusso!

— Что?

— Люксовый бренд. Удобнее только валенки.

— А мы до ночи точно не закончим это всё?

Родителям я ещё не сообщала, надеясь, что у него проснётся совесть.

— На ночь и утро я тоже претендую.

— На вставную челюсть ты претендуешь! — тихо фыркаю я.

— А вот Буч меня уже любит, — присаживается он, тиская пëселя за морду. — Будь, как Буч, Полечка.

Просто ты очаровательный подонок! А я и так «Буч»… Я даже точно также, как и он — смотрю с недоверием, и стараюсь держать себя в руках, чтобы не укусить. Поэтому…

— Хватит, Денис.

— Окей… С костюмом попал? — показывает размер.

— Их тоже четыре?

— Нет, это эксклюзив.

— Попал…

Подхватывая чёрные пакеты с вешалками, тащит меня в салон.

— Денис, туда нельзя с собакой.

— Пока что нам можно всё. Но скоро это закончится. Давай насладимся.

У двери перехватывает бумажный фирменный пакет в зубы. Забирает из моей руки поводок.

Открывает спиной дверь, пропуская меня. И сам заходит внутрь.

Втыкается в мою спину.

— Привет, мам… — беззвучно шевелю губами, встречаясь с ней взглядами.

Надо было хотя бы выяснить в каком именно салоне она подрабатывает!

Бумажный пакет из зубов Дэна со шлепком падает на пол.

— Здравствуйте! — громко.

И шепотом мне на ушко сзади:

— Как маму зовут?..

— Вера Романовна.

— Чего стоим, девочки? — выходит администратор, хлопая в ладони. — У нас вип-клиенты! Быстро… Девушке… — смотрит на Дэна с вопросом.

— Полина.

— Полине оформляем Look, — кивает маме на меня.

— Добрый вечер, Вера Романовна, — перекидывает Денис на ее руку одну из вешалок и отдает пакет. — Вы извините, что мы прошлый раз так… странно познакомились.

— Да уж…

Мама практически за ухо уводит меня в женский зал.

— Поля, что происходит?

— Ой, мам… просто оформи этот чертов лук! У меня самой уже голова кругом.

Меня усаживают в кресло, принимаясь с двух сторон за маникюр.

— Быстро рассказывай! Ты хочешь, чтобы я от любопытства умерла на рабочем месте?! — шипит на меня, доставая платье.

Кресло заваливают назад, подкатывал к раковине.

— Я их сегодня мыла…

— Нужен правильный кондиционер.

— Ого… — присвистывает мама. — Поля??

— А? — скашиваю глаза.

Разворачивает к моему лицу ценник.

Зажмуриваюсь.

— Даже знать не хочу!

Маникюрши тихо перешептываются с мамой.

— В этом без охраны ходить нельзя! А ты на туфли посмотри! Восемьдесят штук!

— Тихо! — сердито психую я. — Просто побыстрей можно?

Мама смотрит в окно.

— Его машина?? Он что сын нефтяного магната?!

— Может быть, — пожимаю плечами. — Откуда мне знать?

— А что он делает у отца во взводе?!

— Мам, да я понятия не имею.

— Блаженная она у тебя что ли, Вер?! — смеются женщины.

— Хуже. Спортсменка, — вздыхает мама.

— Ого… Ну дела…

Пена течет в глаза.

Возмущаюсь!

Мне шлепают на лицо горячее мокрое полотенце.

Капец…

Потом вместе с кожей сдирают стянувшую всё маску-пленку. Выщипывают, пилят, тянут…

— Мам, поскромнее, окей?

— Молчать.

— Ау!! — взвизгиваю. — Оставь в покое мои брови.

— Нет уж! В этот раз мне их оплатили. Я просто делаю свою работу.

В бумажном пакете — белье!

Достав его из пакета, мама многозначительно и ошарашенно смотрит мне в глаза.

Ты совсем уже, Корниенко?!

— Не спрашивай! — отворачиваюсь я.

Я тебя убью, Корниенко! Просто придушу!

— И куда он тебя везёт? — скептически.

Ляпаю первое, что приходит в голову на дрожжах от нашего знакомства.

— У нас просто фотосессия.

— Мм…

И спасибо ему ещё раз, что выбрал не длинное платье, а вечерний комбинезон. Все-таки в штанах я чувствую себя комфортнее.

Облачив меня после пыток, мама с однополчанами смотрят с восхищением!

— Поля… Ты просто модель!

— Ты посмотри какие у нее руки! Какие плечи!

Разворачиваюсь к зеркалу.

Оу…

С удивлением разглядываю себя.

Туфли, клатч и тонкая нить ожерелья словно из комплекта — мерцающие, голубые… В цвет его глаз! А изящный комбинезон — белый. Но ткань тоже слегка мерцает перламутром. Брючины очень длинные, видны лишь кончики туфель. В сочетании с высоким каблуком это совсем меняет силуэт.

Красиво получилось…

— Чтобы все фотки с фотосессии были у меня! — требовательно шипит на меня мама, перекладывая мой телефон и кошелек в клатч. — Сумку я заберу. Наденешь мое пальто. Нельзя на это надевать куртку!

Выхожу в общий зал с диванчиками.

И хочется даже что-нибудь такое ляпнуть, чтобы все испортить, а не плыть белым безупречным лебедем в руки Корниенко.

Но ляпнуть я не успеваю…

В стильном костюме. С иголочки, просто… Медленно разворачивается ко мне. И даже руку в кармане держит как аристократ с обложки.

Опускаю взгляд на его классические туфли. Удивленно дергаю бровями.

Кто бы мог о тебе такое подумать, Корниенко?!

Так…

Что это вообще за парень? И где мой Рыб с крючками?

Пялимся друг на друга…

— Черт… Я ослеп! — улыбаясь, зажмуривается и сжимает пальцами переносицу.

— Как мило… — тихо пищат сзади мои крестные феи.

Я слышу, как фотают.

Ррр!.. Мама!!

Она накидывает мне на плечи чёрное длинное пальто.

— Вера Романовна, спасибо, — тянет он меня к себе.

— Ааа… Когда нам ждать Полю домой?

— Оу, — очаровательно улыбается он. — Можно мы не будем слишком торопиться?

— Ну конечно… — продает меня с потрохами любующаяся нами мама. — Конечно! Развлекайтесь…

Закатываю с возмущением глаза.

— Собака где? — оглядываюсь я.

Администратор выводит облизывающегося Буча. На нем новый ошейник. И… словно причесан с кондиционером. Шкура лоснится.

С подозрением забираю поводок.

Мы наконец-то выходим.

Денис подаёт мне руку, я спускаюсь с крыльца.

В последнее мгновение, делает шаг, вставая в упор. И заставляя тормознуть на последней ступеньке.

Наши лица близко.

— Поль… — облизывает нервно губы.

— Не буду я тебя целовать! — отшатываюсь назад.

Но он крепко хватает за талию.

— Почему?

— У тебя рта нет!

— Есть…

— А почему ты им тогда не воспользовался?!

— Потому что дебил… — опускает взгляд.

— Всё. Поехали на твое мраморное крыльцо!

Трётся носом об мой подбородок, выпрашивая нежности. Магнит в груди сводит с ума, требуя обнимать его!

А я не хочу его обнимать.

— Не хочу!

— Почему?

— Ты чужой. Я тебя не чувствую…

Лицо обиженно вздрагивает. Но быстро стирает это ухмылкой. А потом и ухмылка пропадает также быстро.

Вдыхает поглубже.

— Почувствуешь.

Припарковав тачку возле ворот, открываю дверь магнитным ключом. Мы проходим внутрь. Здороваюсь с охранником.

Поля оглядывается.

Здесь красиво, да. Много туи, навесы из вечнозеленых лиан, обсыпанные снежком, все украшено плачущими гирляндами, красиво подстриженные кусты, беседочка, не работающий сейчас фонтан…

— Как в сказке… — комментирует она настороженно.

Останавливаемся у крыльца. Мраморного.

— Кстати о сказках. Поль… А ты Стругацких читала?

— Что-то читала, что-то ещё собираюсь. А что?

— «Пикник на обочине». Там есть «Зона». Паранормальное опасное место…

— Читала.

— Так вот. Там за дверью — моя личная «зона». Я туда как сталкер все время захожу. Но я хочу, чтобы ты знала, что это только моя зона. Тебя она никак ранить не может. Я тебя защитил. Можешь там вообще ни с кем не общаться.

— Зачем ты туда идёшь?

— Зачем… Зачем… Затем, что я ее ношу все время внутри — эту зону. А вот пока она у меня внутри, она тебя ранить может. Я хочу сходить и оставить ее там. Навсегда… Но если её осколки как-то будут бросаться на тебя… Чтобы ты понимала, что я не намеренно. Сходишь со мной?

Хмуро и задумчиво смотрит в глаза.

— Это дом твоих родителей?

— Отца. И мачехи теперь.

— Ладно! — сердито вздыхает. — Иди сюда, обниму тебя.

— Нет. Потом. Туда надо заходить отмороженным, Малышечка! Иначе крыша может потечь.

Нажимаю на звонок.

— У тебя нет ключа?

Открываю.

— Она открыта. Это вызов прислуги.

У нас забирают верхнюю одежду. Горничная хмуро косится на собаку.

— Денис, давайте, я уведу ее куда-нибудь… во флигель. Сергей Миронович будет недоволен.

— Нет. Собака с нами.

Он будет переживать, если сейчас бросить его в незнакомом месте, поэтому Сергей Миронович пусть будет недоволен.

Беру Полину за руку, веду в гостиную.

Гостиная у нас огромная с «верхним светом». Громоздкая лестница вся украшена гирляндами. Слева от ее подножия — камин и диван с креслами. Под потолком огромная люстра. Все окна задрапированы тяжёлыми изумрудными шторами.

— Ёлки нет… — отмечает Полина.

— Да, украшают только камин.

Из столовой голоса…

— Родственники?

— С родственниками наша семья не общается.

— Почему? — удивлённо.

— А они все не нашего уровня! — дёргаю бровями. — Нищеброды… Мещане…

— Ты серьезно сейчас?!

— Похоже на шутку, правда?

— И с кем же вы общаетесь??

— Партнёры отца, в основном. Их семьи. Хочешь, покажу свою комнату?

— Хочу.

Поднимаемся по лестнице, веду ладонью по широким деревянным перилам. Они покрыты лаком. И изгибаются к низу.

— Любимое развлечение в детстве. Катался с перил… Это было строго запрещено, конечно же. Поэтому только тогда, когда никого не было дома.

Показываю ей сверху.

— Вот там наебнулся и полетел вниз. Напоролся на те пики у камина.

Полина прикасается через рубашку к шраму.

— Да. Кровищи было жуть! Нашли меня уже в отключке.

— Страшно было?

— Мм… Умереть? Не очень. Гадко было, что начнут дрочить за это.

— Почему их не убрали?! Эти пики.

— Отец сказал, что я сам виноват в произошедшем. И я должен перестать кататься, чтобы это не повторилось.

— Но ты естественно продолжил?

— Ну, естественно! Дальше уже из принципа. Все ждал, когда он их уберет… Не убрал.

Тяну ее за руку в свою комнату.

— Мрачновато…

Открываю шторы.

— Мне тоже не нравилось.

Усаживаю Буча на низкое игровое кресло, у плазмы с приставкой.

— Сексодром… — показываю на большую кровать, — на котором никогда не было секса. Ну, самообслуживание не в счёт… — улыбаюсь ей.

— Надеюсь это не намек?

— Оставим его девственником.

Спортивный комплекс у стены.

— Терпеть не мог спорт с детства. Отец, конечно же, сразу подарил мне вот это! Как только понял, что мне это не нравится.

Полина, скинув туфли, прыгает на турник.

— Это было сразу после того, как мы с Яськой саботировали окончательно бальные танцы. Нас поставили в пару и мучили пару лет. Мы были как две коряги, буратины на шарнирах! Все время ржали, кривлялись… И мечтали попасть в цирковое.

— Вы встречались? — рассматривает нашу общую фотку в рамке.

— Нет! У нас чисто братская история. Яська — это кореш, «братишка».

Полина улыбается…

Я млею от того, что начала немного таять.

— А отец спортсмен?

— Аха-ха… нет. И близко. Впрочем, ты сама все скоро увидишь, — обнимая за талию, снимаю с турника.

— Музыкалка… — веду по молчаливым клавишам синтезатора. — Нас с Яськой заставляли ходить. Нам не не нравилось. Сольфеджио… Хор… — закатываю глаза. — В хоре мы пели с ней всякую чушь, заставляя угорать до икоты весь коллектив. Нас выперли. Но с фортепиано так уже не прокатило. Там были индивидуальные занятия. И мы с ней демонстративно сожгли рояль перед концертом. Родоки, конечно, все компенсировали. Но спасибо директору, она все равно нас выперла и оттуда. Прекрасная принципиальная женщина!

Включаю питание. Беру несколько аккордов. И играю первую пришедшую в голову мелодию. Саунд из «Жестоких игр».

— Вау.

— Это я уже позже научился, сам. До того, как отец догадался сплавить меня в училище, практиковал тюремное заключение дома. Интернет мне отключал… Приходилось как-то себя развлекать. Но это ровно до тех пор, пока он не женился в последний раз. Там уже держать дома такую секс-бомбу как я, он не рискнул! — стебусь я.

— В последний?

— Первая мачеха была упорота на моем «развитии» и «воспитании». Корсет для осанки с электро-разрядом, три языка, танцы, музыка, бабочка, брючки… Брр! Продержалась лет пять. Потом отец дал ей немного денег и тихо развелся. Ненадолго появилась вторая. Она была лучше всех! Вообще меня не замечала как феномен. Но, отец поймал ее с охранником, и она исчезла также внезапно, как и появилась. Потом он женился на Людочке…

С отвращением морщусь.

— Ей было восемнадцать… сейчас двадцать один. Она лживая, алчная, хитрая и тупая. Неплохо скрашивает отцу досуг, притворяясь аристократичной нимфеткой.

— Мда… А мама?..

— А мама… мама… мама… Моя мама была не нашего уровня. От нее откупились. И забрали меня в семью. На воспитание. А я вырос неблагодарным уродом, портящий отцу репутацию. Видимо, в мать.

— Сколько же на свете больных людей, которых вовремя не отпиздили… — вздыхает Малышкина.

— На всех Малышек не наберёшься. Эгоистично оставлю только себе!

— Ой, не обещаю…

— Сегодня, я сделаю Людочке подарок, о котором она даже не мечтает. Буч!!

Пёс поднимаем морду и спрыгивает с кресла.

— Комон, дружище…

Спускаемся.

— Кушать хочешь?

— А что у вас подают? Молочных агнцев на вертеле?

— Смешно! Но, да, думаю, молоденький барашек обязательно будет.

Подставляю ей локоть. Заходим в столовую. Все со снисхождением ждут сегодня очередное явление скомороха и какой-нибудь эпатаж. Но его не будет.

— Добрый вечер!

Все затихают, разворачиваясь к нам. Пауза затягивается…

— Добрый вечер, — наконец-то выдаёт на нас реакцию мужчина сидящий во главе стола.

Провожает взглядом поджавшего уши Буча.

Ведёт рукой, указывая нам на место по левую сторону от себя. Прислуга убирает большой стул-кресло, обитый парчой. И ставит два чуть поменьше. Места там достаточно.

На фоне играет классическая музыка.

Денис, опережая прислугу, отодвигает мне стул, подавая руку.

Все очень цивильно. Но острое ощущение что я попала на сумасшедшее чаепитие из Алисы, не отпускает.

Нам доставляют приборы.

— Собаку можно, наверное, оставить в гостиной, сын?

— Нет.

— Это столовая.

— Здесь есть уже одна собака.

Напротив меня — девушка. На её шее массивное золотое колье. Взгляд тревожный и недоброжелательный… Людочка?

Откинувшись, сидит на кресле и на руках у неё собачка.

— Эта — карманная.

— Наша — тоже. Просто у нас больше карманы.

Усадив Буча в ноги, Денис незаметно скармливает ему какое-то канапе.

— Ты что-то от меня хочешь сегодня получить, Денис?

— С чего ты взял?

— Мне кажется, это очевидно, — оглядывает его прикид.

— Наоборот… Кое-что отдам.

Наклоняется ко мне.

— Сегодня у отца семейная фотосессия в очень крутой журнал. Без сына некомильфо…

— Вина? — раздается с другой стороны.

Оглядываюсь.

Парень. Примерно ровесник. Такой… Посоревнуется со мной в ухоженности точно! А вот ни с кем из моего окружения в мужественности точно не посоревнуется. Даже со мной.

— Эдуард, — вежливо и уверенно улыбается мне.

Да, Боже… Серьёзно?

— Полина.

Я чувствую взгляды с пристрастием. За столом возобновляется говорок…

— Красное или белое?

— Белое.

— Надеюсь, сухое? — дёргает бровью.

— Сухое.

Но это его «надеюсь»… Хочется с локтя двинуть ему в аристократичное лицо, чтобы кульбитом покинул стол.

— Эдик, я сам, — берёт другую бутылку Денис, наливает в мой бокал.

Я касаюсь его кисти, лежащей на подлокотнике, наши пальцы сплетаются.

Денис не в отца от слова «совсем». Сергей Миронович невысокий, с пузиком… Сходство только в цвете волос, в цвете глаз… Ямочке на подбородке.

Между ними едва слышный разговор.

— И чего нам сегодня ждать? — скептически. — Что за новый поворот сюжета? Хотя, я догадываюсь. Представь девушку…

Он сжимает мою кисть.

— Мой отец, Сергей Миронович. Полина.

— Полина? И всë?..

— Моя невеста.

Моя кисть судорожно вздрагивает.

Денис сжимает и гладит пальцем.

И сначала мне кажется, что это часть какого-то шоу. Но он поворачивается и смотрит мне в глаза. А в глазах — всё по-честному, открыто, ранимо.

Наклоняюсь к нему, шепчу.

— Корниенко много на себя берет! И опять не пользуется ртом.

— Недостатки, конечно, есть… — вздыхает он.

Ставит локоть на подлокотник, и, как тогда, целует мои пальцы.

И вот я снова его узнаю…

— Полина… Очень приятно, — с кислой миной изрекает Сергей Миронович.

— Ну, не очень, судя по всему, — вежливо улыбаясь, пожимаю плечами.

— А кто Ваш отец, Полина?

— Мой отец — офицер, — перебиваю попытку Дениса ответить за меня.

Гордо смотрю в глаза Сергею Мироновичу.

Оттягивает нервно галстук.

— Умные пошли офицерские дочки…

— Если ты нам не рад, отец, мы уйдём.

Отец, прохладно улыбаясь, шёпотом ему выговаривает.

— Полина, Вы любите устрицы? — натягивая улыбку, стреляет мне взглядом на серебряный поднос Людочка.

Мне кажется, я видела сцену с этой фразой раз пять во всяких проходящих фильмах.

— Нет, спасибо.

— Так что же Вас привлекло в Денисе, расскажите нам! — играет бровями. — Помимо очевидного, конечно.

— В Денисе меня привлек Денис. А Вас что привлекло в муже, помимо очевидного?

— В смысле?.. — растерянно.

— В прямом. Интересно познакомиться с семьёй Дениса, он мало о ней рассказывал. Вот, интересуюсь…

— Сергей Миронович очаровал меня своим умом и…

— …Сообразительностью! — облизывает провокационно губы Дэн. — Как птица-говорун. Ну и конечно — «очевидное».

— Сын… — тихо, предупреждающе.

— А чем Вы занимаетесь? — увеличивая громкость меняет тему Людмила. — Очень интересно, что за девушка смогла заинтересовать нашего… мм… капризного наследника.

— Боевое самбо. Сборная России.

За столом опять полная тишина.

Делаю глоток вина.

Все переглядываются.

— Это шутка, да? — растерянно смеётся Людочка, оглядывая меня.

— Нет, — ставлю бокал, сверля ее взглядом. — Это не шутка.

Пристрастие вокруг вырастает на порядок.

— А чем занимаетесь Вы? Тоже интересно… Чем заинтересовывают мои ровесницы таких мужчин, как Сергей Миронович.

Очередная волна оглушающей тишины за столом.

Смешок со стороны Дениса.

Людочка идёт пятнами, не находя, что ответить.

— Бестактный вопрос? — пробегают взглядом по лицам. — Извините… Мы, спортсмены, не слишком тактичны. Говорим, что думаем. Спрашиваем то, что интересно.

— Хм… Ничего… — лепечет Людочка неловко.

— А я считаю, шикарное качество, — улыбается Денис. — Правда, у нас так не принято. Высшее общество…Моя бабушка приехала в Россию из Грейт Британ — Мария Антоновна, ее отца звали Энтони Дункан. Как Маклауд, только не бессмертный…

Тихо посмеиваюсь рассказу.

— Денис прекрати!

— Я всего лишь хвастаюсь родословной, отец. Так вот. Она была из семьи английских аристократов, пару поколений назад, приближенных ко двору, но на тот момент сильно поиздержавшихся. И вышла замуж за русского с пошлой фамилией, не дай бог, Корниенко. Но дед был очень богат и это скрасило недостатки. Его деньги до сих пор их скрашивают.

Бросает выразительный взгляд на Людочку.

— Денис! — ещё раз одергивает его отец.

— Ну и каждая купленная нами сука теперь, — опускает он взгляд на карманную собачку, — считает себя себя аристо…

Людочка с возмущением вспыхивает по новой.

— Денис, последний раз предупреждаю, — втыкает демонстративно вилку в стол его отец.

Перед нами ставят горячее.

Сергей Миронович, не сводя с меня глаз, наблюдает, как я ем.

Ну а я ем. Вкусно, в конце концов! И я дико голодна.

— Надеюсь, громких заявлений не будет, — косится он на возобновившую болтовню «не родню».

— Каких именно? — опускает руку с кусочком курицы вниз Ден.

Испортит собаку! Мы его уже два раза покормили…

Слегка шлепаю ему по пальцам, пока Буч, облизывает наши руки.

— Непоправимых, Денис, — многозначительно. — Как вы вообще умудрились?! — шипит он. — Я же решил эту проблему.

— Эм… Это ты про вазэктомию намекаешь?

Поперхнувшись, выпиваю вино залпом.

Вазэктомия… Это же… Способ контрацепции такой, да?

— Чего?! — шепчу я.

— Де-нис.

— Ну невеста должна знать, отец, тут без вариантов. Дело в том… Чтобы я не наплодил претендующих на наши деньги беспородных щенков, отец в четырнадцать…

— Тебе надоела твоя карта? — резко.

— Нет, я ее нежно люблю. Но если хочешь заблокировать…

— Разве это законно? — сглатываю я еду, вставшую в горле комом.

— Так!.. Полина, можно Вас на пять минут?

— Можно! — опережаю я опять Дениса.

Вытираю губы салфеткой. Наклоняюсь на мгновение, втыкаясь губами Дэну в ухо.

— Бить нельзя?

Ловит меня за шею, прижимается губами к лицу.

— Чтобы он не говорил… Верь в меня, пожалуйста.

Выходим в гостиную. Садимся на диван.

— Ты куришь? — достает сигары.

— Нет.

— Я буду говорить прямо, Полина. Не обессудь.

— Отлично. Я тоже.

— Денис — безответственный манипулятор. Психически неустойчивый, инфантильный, ленивый, истеричный… Его брак и наследник должны случиться только тогда, когда он перебесится. После тридцати. С девушкой нашего круга.

Ааа! Доходит наконец-то до меня.

— Нет, я не хочу сказать, что ты недостойная партия. Но в наших кругах, брак — это всегда слияние возможностей. А возможности у вас разные.

— Слияние — это как у Вас с женой?

Споткнувшись, игнорирует мой выпад.

— Шантажировать меня этим ребенком, я не позволю ни ему, ни тебе. Я просто полностью лишу Дениса денег. Без денег он ничего не стоит. И ничего не может. Щедрые шопинги и широкие жесты закончатся уже завтра. Ты же не готова обеспечивать этих двух детей сама, верно?

— Как у вас тут интересно, в высшем обществе, — оглядываю гостиную.

Взгляд застревает на тонких пиках у камина. Мне от них больно.

— И из завещания он будет полностью исключен, если вдруг пойдет против моей воли. Акции достанутся не ему. Поэтому… я предложу тебе только один раз… Сколько ты хочешь, чтобы решить проблему тихо?

— Да не утруждайтесь, Сергей Миронович. Никаких Ваших предложений я не приму. У моих будущих детей уже есть самый лучший дед, без второго мы как-нибудь обойдёмся.

Из принципа не хочется ему говорить, что никакого ребенка нет, и он гонит.

— Ты что не понимаешь, что я оставлю Дениса нищим?

— Пойдет работать…

— Что?! Мой сын?.. Вы верно бредите, милая девочка.

— Ой, а хотите мастер-класс от милой девочки? — ставлю бокал на прозрачный столик.

И не дожидаясь разрешения подхожу к камину.

Вытащив красивое поленце из стойки натыкаю его на пику. Разуваясь, встаю на один конец, и переношу свой вес на другой, балансируя, как на детских качелях. Стальная пика сгибается…

— Что ты делаешь? — поджимает рассерженно губы Сергей Миронович.

— Мастер-класс от Полины Малышкиной, как правильно любить Корниенко младшего.

Обуваюсь.

— И кстати… У нас в Спарте есть офигенный тренер! Бессо Давидович. Парни его как боженьку слушают. Знаете, в чем фокус? Он говорит, наказывать ребенка имеет право, только тот, кто его любит. И наказание ребенок принимает только от того, кого уважает. Если эти два условия не соблюдены, то ребенок и отношения с ним будут разрушены. Вот все, что вы делали и делаете с сыном — это разрушаете, а не то, что вам казалось. А деньги ваши… Они ж ему только запала для самоубиваний добавляют. Поэтому — смело лишайте. Я — за. Денис талантливый, умный, коммуникабельный, решительный… Выкрутится!

Сергей Миронович не моргая смотрит мне в глаза.

— Вы простите, что я прямо. Но Вы ведь сами захотели прямо?

Видимо, не дождавшись после обещанных пяти минут, Денис выходит к нам.

— Я надеюсь ничем Вас не обидела, Сергей Миронович?

Сергей Миронович смотрит в глаза Денису.

— После присяги и распределения Денис поедет служить на Дальний Восток, в Уссурийск, — тяжелеет его тон. — Уже этим летом. Делать блестящую карьеру на границе под руководством одного моего знакомого генерала. Бросишь спорт, поедешь с ним комаров в тайгу кормить, дочь офицера?..

Я не хочу знать ответ на этот вопрос. Я этого ответа боюсь. Боюсь, что нет, не поедет. А ещё больше боюсь, соврет, что поедет.

Она и не должна ехать. Я ещё ничего для нее значимого и не сделал, чтобы она бросала всё… Да и я ее перед таким выбором не поставлю никогда.

— Не отвечай, Поль. Вопрос не актуальный.

— Ну, почему? Я отвечу. Я отвечу вам так, Сергей Миронович. Когда у меня будет муж и семья… Иногда я буду отказываться от чего-то ради них, иногда они ради меня. Вот так. Потому что мой путь, это тоже путь воина. И он важен.

Не соврала… Всё по-честному. Без громких дешёвых слов. Не разочаровал мой самурай!

— Это не ответ.

— Это ответ, отец. Я как раз и приехал сообщить тебе об этом. Присягу я принимать не буду. По распределению никуда не поеду. Можешь удалять меня из завещания.

Сжимает переносицу пальцами, закрывая глаза.

— Мне казалось, дети с возрастом умнеют. Но это точно не про тебя. Примешь. И поедешь. Иначе, почти три миллиона ты должен будешь выплатить за учебу в училище, если откажешься от присяги.

— Значит, выплачу.

— Да ты понятия даже не имеешь — сколько это в переложении на труд. Ты же палец о палец в жизни не ударил.

— Как и ты.

— Я работаю с деньгами.

— Ну, мутить из рубля два я тоже научился. Невелика хитрость.

— А из какого рубля теперь ты собрался мутить два?

— Какая тебе разница?

— Разница есть! Влетишь с чем-нибудь незаконным… Опозоришь семью опять.

— Денис, я на минуту, — уходит наверх Полина.

Держась за перила, поднимается. Инстинктивно бросаю взгляд на стальные пики. Погнуты! Ну ты даёшь, Малышкина!

Чувство спазма в животе, которое появляется всегда, когда я их вижу, вспоминаю или прохожу рядом, вдруг отпускает.

Губы мои растягиваются в улыбке, и в груди порхает от облегчения. Прикасаюсь к ее крестику под рубашкой.

Это ты послал мне Малышечку? Обещаю, что мы повенчаемся. Обязательно!

— Чему улыбаешься, Денис? — недовольно.

Потому что меня любят!

— Ты не поймёшь. Кстати, исключая меня из завещания, будь очень осторожен, кушая пироги Людочки. Она ведь становится единственной наследницей. А сейчас такие препараты… Инсульт устроить, нехрен делать.

— На что ты намекаешь?

— Ну ты же только сделал вид, что поверил своей просроченной нимфетке, правда, про мои домогательства? Ты же реалист.

— Ты позволял себе ходить по дому голым.

— Я стебался. Это был жест неуважения к ней, а не домогательства. Я в нее дверную ручку не засуну, не то, что член. Я даже есть не могу то, что она готовит. Брезгую.

— С чего вдруг?

— Ну потому что она или беспринципная шлюха, или геронтофилка. Ты веришь, что она геронтофилка? Ты не Ален Делон, отец! Ты выглядишь на десятку старше своих. Во что в тебе можно влюбиться малолетке, ну во что? Чем очароваться? Ты же всегда меня призывал быть реалистом.

— Ты что себе позволяешь, гадёныш неблагодарный?!

— Бойся, короче… Это смертельный приговор. А любые твои предохраняющие бумажки, она твоими же бабками оспорит в суде.

Отец рассеянно смотрит перед собой.

— И кстати, Поля не беременна. Я хочу жениться, потому что люблю ее. Такая вот роскошь появилась в моей жизни. Просто порадуйся за меня, что я вышел из этой ебучей матрицы! Ведь ты-то не смог, когда был на моем месте. Ты ведь до сих пор там. Живёшь, как хотели дед и бабушка… Носишься со своей голубой кровью! Я же тебя потому и бешу так сильно. Что тебя нагнули и причесали, а я до сих пор прямой и лохматый!

— Достаточно диванной психотерапии. Обсудим это, когда прибежишь за деньгами.

— Не-е-е… Не прибегу. Придется тебе заделать нового Корниенко, чтобы дергать за поводок.

Поднимаю взгляд на лестницу.

Полина спускается с фоткой в руках, где я и Яська, и под мышкой держит мой тощий детский фотоальбомом. Который закончился со смертью Марии Антоновны. Я там ужасный задрот в белых гольфах, клетчатых шортиках и подтяжках. А на зимней версии в детском пальто. Пальто!! Когда давно уже придумали комбезы и пуханы для малышни, чтобы можно было зарыться в снег.

— Как ты его отыскала там вообще за пять минут??

— Был под стопкой порножурналов! — закатывает она глаза, шлепая мне им по плечу.

— О-о-ой… — поджимаю губы, пряча улыбку.

Вкладывает в альбом фотку.

— Если твой бой закончен, то… — стреляет мне взглядом на выход. — Пора покинуть зону.

Мне кажется — закончен.

Надо что-то сказать.

— На фотосет не останусь. Там должна быть только семья. А я больше не часть ее. Война, короче, окончена, отец. Я вырос, наверное.

— Карту.

— Жаль, что ты — нет.

Оставляю на подлокотнике дивана.

Все!

Свобода!!

Как пьяный медленно иду на выход, не веря в то, что это наконец произошло.

На мраморном крыльце, как только двери за нами закрываются, Полина меня обнимает. Как я и просил.

— Я горжусь тобой.

— Я буду дворником, — ржу я от подкатывающей веселой истерики, — или сторожем! Или ещё хуже — менеджером. Малышкина, ты будешь любить меня менеджером?

Конечно, я стебусь. Но где-то работать придется.

— Буду… — улыбается.

— Жаль, что с донорством спермы — облом! А так — лёгкие были бы деньги!

— Было страшно?

— М?

— Вазэктомия…

— Не напоминай! Чуть крышей от страха не потек. Мелкий же был, вообще не понимал ни хрена, чего они там резать собрались.

— Бедняга… — утыкается мне носом в шею Полина.

— Да-да-да… Пожалей меня скорее, — кладу ее ладонь на ширинку.

Получаю шлепок.

— Ау! Shhh… — игриво оскаливаюсь — Ещё, моя госпожа!

Шутливо боремся.

Буч нервно и глухо гавкает, затравленно глядя на нас по очереди.

— Мы играем, — присаживается к нему Полина. — Играем…

Делает ему «бип». Треплет по макушке.

Поднимается под его внимательным взглядом.

— Смотри, Буч, это любовь… — веду ей языком по щеке и уху.

Он облизывается, словно я ем что-то вкусное, а ему не даю.

Полина, взвизгивая, выкручивается.

— Денис!! — хихикая вытирает ухо. — Ну мокро же!

— Я на собачьем объясняю. Волнуется же псинка.

Втыкаюсь носом ей за ушко и громко часто нюхаю как пёс. В мозгах искрит от запаха. Подчиняясь инстинкту, кусаю за кромку уха.

— Денис… — вырывается опять, хихикая.

— Доктор Лектор. Начало… — щелкаю зубами.

Обнимаемся. Замираем. Улыбка стекает с лица, остаётся только опустошение.

Снег валит на нас сверху. Красота…

Садимся в машину. Сердце сжато в ком и все не отпускает, почему-то… Хочется курить — жуть. А ещё проораться…

Вдавливая незаметно кулак в сердце, ложусь на руль. Ну давай уже… отпускай…

— Я пять минут так полежу, Малышечка, ладно?

Гладит по волосам.

— Всё нормально?

— Угу…

Отодвигая сиденье до упора назад, Денис переводит на меня хмурый взгляд.

Это такое приглашение?

— Барин желает угнетать? — ухмыляюсь ему.

— Мхм… У барина уже сердце не выдерживает недоцелованности.

Скидываю туфли и пальто с плеч, перебираюсь к нему на колени.

Изучая, медленно глажу его губы своими. Он закрывает глаза. Моя ладонь нащупывает сердце… Он колотится как отбойный молоток — мощно и быстро.

— Ты куда так взлетаешь? — шепчу ему.

Со стоном перехватывает инициативу. А целуется мой плохой мальчик так чувственно… И я мгновенно забываю, что я вообще-то самурай и серьезный боец. Его горячие губы и медленный язык оголяют во мне трепетную девчонку — немного неуверенную, плывущую и оголенную от чувств, с которыми не хочется справляться. Да и невозможно! Биение в груди нарастает, отключая от реальности. Мой магнит в экстазе…

Задыхаясь, вжимаюсь губами в его скулу.

— Ты всегда будешь со мной, правда? — хрипит он, сжимая меня.

Киваю…

— Вот… — достает из внутреннего кармана ключ, на нем ярлычок с адресом.

— Что это?

— Я квартиру нам снял. Рядом со Спартой. Это твой ключ. Закрывая глаза, откидывает голову на подголовник.

Растерянно смотрю на ключ.

— А я колечко сначала хотел… А теперь подумал, что это нечестно будет. Надо сначала узнать… ну… обратима ли операция.

— Меня тоже будем проверять? — поджимаю губы, хочется двинуть ему за это. — На фертильность.

— Ты дурочка?..

— А ты?

Смотрим с лобовое. Дворники метут снег по стеклу.

— А я сначала подумал, после этой операции, ну и хорошо, что залёт исключается… Типа буду я чайлд-…«нахуй в таком мире рождаться!»… — фри. А то вдруг отцом буду стремным… А сейчас вот смотрю… Мы такие с тобой охуенные!.. Бог нам не простит, если мы не размножимся, да? — болезненно улыбается.

Со слезами на глазах, смеюсь, обнимая его покрепче.

— Я люблю тебя… И все тебе восстановят. Ну а нет, значит, нет. Давай свое колечко.

Он достает коробочку. Их два — ему и мне…

— А с размером как угадывал? — улыбаясь, шмыгаю носом.

— По старой схеме… Два вернём.

— Ты — махинатор!

Но колечко подходит размер в размер.

Меняемся кольцами. Он кладет руку на руль, я свою сверху.

— Пока смерть не разлучит нас? — подмигивает мне, пряча за шуткой надрыв.

— Я ей разлучу…

Обнявшись, касаемся носами. Мы словно в какой-то своей реальности. На паузе. А мир там, за стеклами авто живет своей жизнью.

Катаемся по делам… Денис обналичивает деньги.

В бардачке — целый пакет с золотом…

— Боже, ты что цыган? — рассматриваю драгоценности и часы.

— Это инвестиции, Малышкина, — показывая язык. — Хочешь, оставить что-то себе?

— Нет, — улыбаюсь я. — Зачем мне?

Убирает несколько коробочек в бардачок, остальное — в ломбард. Возвращается с пачкой денег.

— Ну вот! Погуляем на праздники. Хочешь — в Питер рванем?

— Ты с ума сошел? — забираю у него. — На них год можно жить!

— Думаешь?

— Скромнее будь. Ты теперь не сын нефтяного магната.

— Пусть, тогда, у тебя будут. Я за неделю проебу, — закатывает глаза.

Деньги не входят в маленький клатч. Приходится переложить оттуда телефон в карман Денису.

— Отдадим их в счет твоей учебы.

— Я вообще за год вывел несколько раз крупные суммы… В битки вложил. Там должно хватить.

— Все равно, ничего не покупай и никуда не трать без меня, ладно? — хмурюсь я.

С его замашками, он спустит все очень быстро. Пусть привыкает жить как нормальный человек.

— Будешь бухгалтером.

— Да я тоже не очень с деньгами дружу, — признаюсь я.

— Поехали Ясю и самбистов поздравим?

— А, да. Мы Спартой сегодня в клубе отмечаем. Я хотела с ними до одиннадцати, а потом домой. Ой, я же деньги не перевела за тусу!

— Не переводи… — улыбается.

— Так нельзя. Кто-то же за меня рассчитался уже.

— Я за всех рассчитался с карты отца. И деньги скидывают сейчас мне, на мою личную.

Проверяю номер, на который надо скинуть. Действительно — Дениса!

— Ты развел отца?

О, нет, я не осуждаю. Я вообще за суд, компенсацию и наказание. Но сейчас Дениса не хочу дергать. Это всё потом…

— Забираю кусочек своего наследства. Дед завещал оставить все в семье. Других детей у отца нет. Так что…

Телефон Дениса разрывается смсками.

— Что с ним?

— Это деньги. Переводы. Пацаны возвращают бабло. Все, кто должен возвращают…

— Тебе что — весь город должен?

— Ну… Не весь…

— Ты точно британец по бабке, а не еврей?

— Если еврей, то обрезан не по канону.

Сжимаю поддерживающе его кисть.

— Все будет хорошо.

Я из его отца это «хорошо» выбью! Он и хирургов сам найдет и клинику оплатит.

— Какая у тебя военная специальность?

— Военный юрист… Был бы. Но не буду.

— Обычным будешь? Тебе идёт классика…

— Да?!

— Ты шикарный… — признаюсь я.

Мы, шутя и держась за руки, планируем всякое… Во-первых, что нас не прикопает мой отец. Во-вторых, что я возьму на зимнем турнире золото. А ещё — сгонять со Спартой всей толпой в Крым. Троих Денисовичей. Ну, когда-нибудь… Двух сыновей и девочку. Или двух девочек и сына… спорим!

Но я вижу по его слегка потерянному и периодически застывающему взгляду, что не верит. Это больно, капец просто!

— Поверишь!

— Что?..

— Поверишь, говорю.

Опускает взгляд.

— Ты просто детектор!

Оставив Буча в машине со своей курткой в обнимку, Денис ведёт меня в клуб. Забив на дресс-код, мы прорываемся без костюмов.

В самом центре, на круглом широком подиуме под пилон зажигают наши деды-морозы с своими бомбическими торсами и Ярославна-снегурка.

Вокруг суета, туса, бокальчики, смех, официанты с подносами.

— «Нa мнe трусы, на тeбe шaль! Ухoдит гoд и мнe нe жaль!» — орут Яшин со Шмелевым. — «Я обязaтельнo нaпьюсь. И вoт oпять в тeбя влюблюсь!»

— Бессо Давидович, здравствуйте! — машу я, заметив тренера.

Улыбаясь, кивает, на мгновение тормозя неузнающим взглядом по Корниенко.

Я бы тоже не узнала…

Мы берём по бокалу с подноса.

— Безалкогольное, алкогольное… — ориентирует нас официант.

Яся, вдруг спотыкается, резко останавливаясь. Глаза увеличиваются, челюсть падает вниз. Толкает локтем Яшина.

— Корниенко!! — читаю по ее губам.

Яшин толкает Шмелева.

Пацаны, сбиваясь, тормозят, ловя нас в фокус. Застыв в шоке, хлопают глазами…

Денис, не выдержав, заливается хохотом. И только сейчас, когда он смеется, я чувствую, как меня отпускает.

Он взмахивает им бокалом!

Яська с визгом срывается к нам!

Делаю шаг в сторону, давая им место для маневра и обнимашек.

Встречаемся взглядами с Яшиным, улыбаясь, пожимаем плечами.

— Корниенко! Ты вообще! — крутит она его. — Ты охуителен! Ты знаешь об этом?!

Денис ловит мою руку, гордо демонстрируя ей наши кольца.

— А-хре-неть! — сжав наши руки, разглядывает она. — Я что лет на пять в летаргию впала и все проспала?!

А потом мы тонем в рукопожатиях и восторженном стебе от парней.

— Ну вы даёте, ребята!

— Внезапно!

Музыка сменяется на медленную.

— Всё! — распоряжается Ярославна, — отстаньте, пусть танцуют…

Мы, обнимаясь, закрываем глаза. Касаемся губами. Под моими пальцами опять долбится его пульс… Быстро-быстро…

— Ты что так стучишь, а? — начинаю тревожиться я.

— Да я счастливый просто… Первый раз, может быть. Оно не привыкло…

Мы сидим в кресле за столиком. Стягиваю Полину с подлокотника к себе на колени.

Протягиваю ей ладонь, она прижимает свою. Руки пульсируют.

Нас словно примагнитило, тяжело разлепляться. И ничего я не хочу, ни колбаситься, ни кальян, ни бухать.

Люблю тебя… — шевелю губами.

Сердце сжимается и неровно бьется.

Яська сидит у Яшина на коленях напротив и тайком фоткает нас. Отправляет мне на телефон.

Разглядываем.

— Аааа… Жесть, какой я сладенький!

Смеясь, кидаю в Яську смятую салфетку.

— Удаляй. Это секретные материалы.

Показывает мне язык.

— Тысяча баксов, или это появится в соц сетях! — прицеливаются они в меня двумя пальцами, изображая стволы.

— Да похер, меня все равно никто не узнает! — показываю язык в ответ.

— Да-а-а… маскарадный костюм у тебя зачёт! — угорает Яша.

Вырезаю из фотки Полину. Она нереально красивая… Но она отбирает телефон, не давая удалить безобразие. Отправляет себе. Достает свой телефон из моего кармана. Отправляет еще кому-то…

— Эй! Что за диверсии?

— Маме… Иначе, нам точно конец.

— Ну, маме, ладно.

Пусть видит… Хоть кто-то там должен быть на нашей стороне, когда я сегодня буду забирать Полину.

Она поднимает за подбородок моё лицо. Целует в губы. И я забываю обо всем…

Мне хочется покричать от счастья и переизбытка эмоций.

Басы раскачивают, будоража тело… Сжимаю внутреннюю поверхность ее бедра, впиваясь в шею.

— Надо было юбку выбрать… — тихо рычу я ей в ушко. — Хочу тебя… Не могу…

— Дэн, штрафные! — протягивает сверху нам по бокалу Шмель.

— Нет, я не буду. За рулём я. Мы на часик только, — в очередной раз пытаюсь откосить.

— Водилу вызовешь! Давай! Новый год же.

Отрицательно качаю головой. Я хочу с ней заниматься сексом трезвым как кристалл и по возможности вменяемым. Прошлый раз… Это не было удовольствием для нее. В этот раз будет!

А вот мой самурай пусть расслабляется…

Забираю один бокал с шампанским, отдаю Полине.

Смотрю на часы. Ну вот ещё минут двадцать и полетим поздравлять капитана, исчадие и прекрасную Веру Романовну.

Да, мне страшно, что Малышкин всё испортит. Однако… Это меня опечалит, но не тормознет. За новую версию моей жизни я буду биться насмерть. И, возможно, — буду «битым». Но мне все равно. Пусть что угодно говорит…

Хочу скорее остаться вдвоем, ее хочу… и вместе поспать потом. С утра опять любить ее! И овсянку ее хочу. И снова спать под какие-нибудь мультики на плазме. А потом снова любить…

— Малышечка, поехали твоих поздравим. Там я для всех подарки купил. Пиздюлей получим и гордо свалим… домой, в кроватку? Я что-то устал, жесть просто. Хочу обнимать, засыпать…

— Поехали.

Но стоит нам только выползти в толпу, нас тут же растаскивают.

Полю отводит на пару шагов Аиша Артуровна. Они обнимаются, поздравляют друг друга.

Взрослая часть Спарты празднует на балконе. Туда сабвуфер не достаёт, прокачивая только танцпол.

Меня ловят в плен Ромка и Лиза.

— О, мой почтальон! — улыбается она. — Тебя не узнать.

— Таки схавал! — подмигиваю Ромке. — Молоток. Классная девочка.

Мы стоим под самым буфером, перекрикивая басы, от которых все дрожит внутри.

Договариваемся рвануть парами завтра на шашлыки. А послезавтра в бассейн и сауну. Потом они уезжают…

— И Полина?

— Ну, конечно… Она в команде.

От внезапного приступа удушья дёргаю ворот рубашки. В груди нарастает давление. Хватаю ртом кислород, пытаясь вдохнуть поглубже. От резкой рези в груди воздух словно застывает на вдохе. Пошатнувшись, слепо ловлю рукой стену.

— Дэнчик, ты чего?..

Огни вокруг превращаются в неоновую карусель.

Что за хрень?!

Мягко встречаюсь с полом. Это кто-то из самбистов успел среагировать.

Да, я периодически слетаю с копыт, когда пьян в дрова. И это давно не пугает. А сейчас пугает… Вдохнуть глубоко не могу, мешает резь…

— Дэн! Дэн!!

Вокруг начинается суета. Я нихера не соображаю, сосредоточившись на дыхании. Больно как… не вдохнуть.

— Кончай угорать, не смешно! — Марат.

— Если это такой прикол, я тебе нос сломаю, клянусь! — Ромка.

Музыку вырубают…

— Денис! — чувствую Полю рядом и Яську.

Все плывет словно в параллельном пространстве. Прижимаю ладонь к рёбрам…

Полина втягивает меня к себе головой и плечами на колени.

Зажмуриваюсь от очередной рези.

— Скорую! Отойдите все, — присаживается рядом со мной Аиша. — Рома, фитнес браслет дай свой.

Надевает мне что-то на руку.

— Чувствуешь? — давит на пальцы левой руки.

— Не знаю… — хриплю я.

Пол ледяной, ничего не чувствую…

— Теплой воды с трубочкой принесите! — распоряжается она.

— Я считаю, ты дышишь на счёт. Короткий вдох на счет три, медленный долгий выдох на счет пять.

Закрывая глаза, подчиняюсь ее счету. Мне массируют какие-то точки, заставляют выпить много теплой воды… Под язык мятную противную таблетку… Мне становится легче.

— Не надо Скорую, я норм, — вытираю холодный пот со лба. — Ненавижу больницы…

— А морги любишь больше? — строго смотрит на меня Аиша.

— В моргах уже не больно.

— Это тебе. А твоим близким? Есть у тебя близкие?

Встречаюсь взглядом с Полиной. В ее глазах застыл страх и слезы.

Эй… Ну ты чего, мой самурай?…

— Есть…

— Тогда поедешь и будешь терпеть.

Меня поднимают на носилки.

— Черт… — пытаюсь присесть я. — Я уже нормально… Сам дойду.

Силой впрессовывают обратно. Пристегивают за бедра ремнем.

— Это тот придурошный, помнишь, что с температурой сбежал?

— Парень, ты доигрался походу, лежи смирно! — рычит санитар.

— Я с ним поеду, — Полина.

— Ясь!! — зову, не видя ее.

— Дэн! — догоняет носилки.

Тяну ей ключи от тачки.

— Яська, там собака…

— Какая собака?!

— Хорошая…

Яське можно доверить собаку.

Сжимая ключи, отстаёт от носилок.

Мне вхерачивают в машине какой-то мощный миорелаксант. А потом ещё что-то…

— Нахрена? — скашиваю взгляд.

— Чтобы не бегал…

— А когда он бегал? — держа меня за руку пытает медиков Полина.

Они ей рассказывают, что забирают меня за последний месяц третий раз.

— Вот, добегался с температурой под сорокет, наверное, осложнение выхватил.

— Зачем так делать?! — рассерженно шипит мне в лицо, чуть прижигая ладонью по щеке.

— Я ж к тебе, малышка… — бормочу я. — А ты уехала…

— Я тебя прибью!

Рубит… Веки держать открытыми невозможно.

В больнице сквозь коматоз чувствую, что ставят капельницу и слышу, как просят позвонить моим родителям. Потому что паспортов у нас с собой нет. И других документов тоже.

О, нет!

— Не звони.

— Пап… С наступающим, пап… А вы где? На горках? Я? Я с Корниенко. В больнице… У него с сердцем что-то. На Скорой увезли. Ну вот так, пап! Приедьте, пожалуйста! Пап, ты мне очень нужен.

Ну, пиздец…

— Малышечка, не надо.

— Молчать! — шикает на меня, прикрывая телефон. — Я сейчас встречу…

Выходит из палаты. Я плаваю в больничной тишине. Через некоторое время за дверью слышу знакомые голоса.

Ну, блять… Извините, товарищ капитан.

С усилием открываю глаза.

В палату, стягивая шапку, протискивается Мила.

Обходит меня по периметру.

— Ну чо… допрыгался, Корниенка? — философски.

Губы мои растягиваются в улыбке.

— Привет, злыдень. С наступающим тебя.

Это все какой-то абсурд. Мое сердце ошиблось. Оно же счастливо… Зачем ему давать сбои?

На улице вовсю грохочут фейерверки.

Мила залезает на подоконник. Не удовлетворившись видом сквозь жалюзи, шкодно оглянувшись на дверь, открывает окно.

— Мила! — хрипло рявкаю я, не в силах припомнить даже на каком я этаже. — Быстро слезла!

— Я только посмотрю… — дёргает ручку.

Да, бля!

— Поля!!

Но там громкие споры между семейством Малышкиных.

— Чо орать? — заговорщицки шепчет. — Я только салют посмотрю.

Окно распахивается.

Коза непослушная!

Вырываю иглу. Подлетаю на непослушных ногах. Подхватывая за пояс, сдергиваю ее с подоконника. Разворачиваемся… Врач, Полина, Вера Романовна… Встречаемся взглядами с Малышкиным.

Врач, онемев, только взмахивает руками.

— С Новым годом, товарищ капитан…

Обессиленно присаживаюсь на подоконник, спуская по себе Милу на ноги.

— С новым счастьем! — пищит она восторженно.

Как-то так…

— Быстро в угол! — шикает на Милу капитан. — Дома поговорим с тобой…

Подозрительно глядя на мои радостные красные боксеры с провокационными надписями на инглише, скидывает копии моих документов на телефон врачу.

Врач строго кивает мне на кушетку.

Вера Романовна шокированно смотрит на мой разрисованный торс.

Ну, класс…

Падаю в горизонтальное, закрываюсь.

— А вы — отец?

— Комбатя я.

— Как?..

— Командир взвода его. Военное училище…

— Аа… Я бы советовала готовить документы на комиссию. Даже если физиологических изменений нет, то лечить, наблюдать надо серьезно и долго.

— Ну и славно.

Мила стоит в углу, уткнувшись головой в стенку. Выхватила и надулась…

Вера Романовна, присев на подоконник, шепотом выговаривает ей. И пугает, что та не получит подарка от деда мороза. Потому что ведет себя плохо.

— Ну и не надо! — огрызается Мила. — Посмотреть даже нельзя… Ничо нельзя… Сразу в угол!

Старенькая медсестра делает мне узи сердца и кардиограмму.

— Нина Ивановна, если все в пределах, переводите в общую. И снотворное, чтобы не скакал, — распоряжается врач.

— Нет в палатах мест. Только кушетка в коридоре.

— Значит, кушетка…

— Какая еще кушетка в коридоре?! Это прикол?.. — ловлю взгляд медсестры.

Не… не прикол, по-ходу.

— А как ты хотел? Праздники…

Врач уходит.

Капитан мерит шагами палату.

— А я тебе говорил, Корниенко, что ты допрыгаешься?

— Извините, что праздник испортил.

— Вот чего тебя коротнуло, скажи мне?

— Пап, он просто стрессанул.

— Полина… — бросаю на нее тяжелый взгляд. — Давай без деталей.

Он и так меня дрочит за слабости. Расскажи ему ещё…

— Нервный какой… — продолжает дрючить меня капитан.

— Пап, хватит!

— Паш! — возмущенно одергивает его Вера Романовна. — Ты в больницу к человеку приехал!..

— Я его в эту больницу месяц загонял!

— Так! Сейчас всех выгоню! — шикает медсестра.

— Полин… — шепчу ей. — Увози всех.

— Ну вот, все неплохо… — рассматривает кардиограмму медсестра.

— А Вы точно разбираетесь? — недоверчиво смотрит на нее отец.

— Я еще получше врачей разбираюсь! Сорок лет на эти «пейзажи» любуюсь! — взмахивает тонкой бумажкой. — Миокардит у него и спазм сосудов на фоне стресса. Курит, не высыпается, тревога, спазм…

— Это Вы по пейзажам диагностировали? — скептически.

— Это я по опыту утверждаю. А врачи там пусть уже обследуют как положено.

— Один уже надиагностировал не пойми чего…

— Паш, перестань.

— Я знаю, о чем говорю: у нас вон тоже Коновалов на «пейзажи» эти не первый год любуется. А диагнозы ставить так и не научился. Можно нам врача какого-нибудь?

— А врач у нас сегодня только дежурный. И только к тяжелым сейчас заходит. Парню приступ купировали. Пусть прохлаждается теперь пару дней на успокоительных, пока главный врач на работу вернется. Дежурным — не до него. А вы домой поезжайте. Ему сейчас волноваться нельзя.

— Ага! — разворачивается Мила. — Мы уедем, а у Корниенки сердце остановится!

— Тьфу на тебя! — отмахивается Вера Романовна.

— Разлуки с тобой не переживет? — ядовито фыркает на нее капитан.

— Надо его забрать! И валерианкой напоить. От невров.

— Леща ему надо отцовского от «невров»! — злится капитан. — Что-то долго едет, кстати наш лещ.

Смотрит на часы.

— Стоп! — подрываюсь я.

Отвожу руку медсестры со шприцом.

— Не надо мне снотворное.

Она недовольно бормоча уходит.

— Павел Алексеевич, Вы что — отцу позвонили?!

— Естественно! Хер ли он там празднует, пока сын в больнице? Нормально ему там пьется и естся, пока тебе сердечный приступ снимают? Пусть приедет, поинтересуется, как ты тут симулируешь.

— Черт… — сдавленно рявкаю я.

Забираю пакет со своими вещами с подоконника. Натягиваю брюки, гремя ремнем.

— Куда это ты собрался, болезный?

— Спасибо вам большое, что документы завезли. Но я хочу уехать.

— У меня взвод нормальных пацанов, обязательно было самого припизднутого выбирать? — кивает на меня Малышкиной капитан.

— Если бы мы хотели позвонить отцу Корниенко, то ему бы и позвонили! Но мы позвонили тебе!! Наверное, есть в этом сакральный смысл?! — ругаются они.

Мила шепотом проводит Вере Романовне экскурсию по моим шрамам и татуировкам. Пожимая плечами, нервно улыбаюсь и быстро прячу тело под рубашку.

Надо свалить до того, как приедет отец. Малышкины и так от меня не в восторге, а после знакомства с ним… Он ведет себя с «плебеями» как мудак всегда.

Присев, завязываю шнурки на туфлях.

Малышкины вдруг замолкают. Поднимаю взгляд…

В дверях стоит отец. За его спиной — Людмила.

Он обводит недовольным брезгливым взглядом палату. Проходит внутрь.

— Собирайся домой, — сквозь зубы.

— Нет. Я не поеду.

— Значит, поедешь с санитарами.

— А поинтересоваться не хотите здоровьем пацана? — вмешивается заведенный спором с Полиной Малышкин.

— Хм… — проходит отец внутрь. — Цепкая у тебя дочь, офицер…

Щелкает пальцами.

— Кто ты? Капитан?

— Чо он сейчас сказал?! — разворачивается к Полине Павел Алексеевич.

Мне хочется об стену просто убиться!

— Отцепи ее. Вы ничего не получите от нашей семьи, кроме проблем.

— Чего-то я не понял, Поль?.. Это он тебя оскорбляет так??

— А ты начинай искать работу, капитан.

Выпрямляюсь, накидывая пиджак.

— Если ты, отец, хоть взгляд кинешь в сторону капитана или его семьи… Я тебя засужу за то, что ты сделал со мной в четырнадцать. И воевать будем уже по-взрослому! Обещаю публичный суд и грандиозный общественный скандал.

Повисает неловкая пауза.

Отец идет пятнами, поправляя галстук. Поджимает вздрогнувшие губы.

— Ты этого не сделаешь.

— Попробуй тронь кого-нибудь из моих близких и я напомню — насколько я отмороженный ублюдок.

— А чего это ты с пацаном сделал?… — охуев разворачивается к нему капитан, мне кажется, я даже замечаю, как волосы у него становятся дыбом.

— Это мой сын. Что посчитал нужным, то и сделал!

Лицо капитана вздрагивает ненавистью и отвращением.

— Всё, я вызываю полицию! — капризно и раздраженно бросает Людмила.

Достает телефон.

Поперхнувшись воздухом, ловлю краем глаза, как кулак капитана врезается в челюсть отцу.

Щелчок!

Людмила взвизгивает.

Отец отлетает к стене, хватаясь за лицо.

— Ну, был твой, теперь наш будет, — встряхивает рукой. — Понял, блять, «отец»…

Открыв рот, охуеваю от произошедшего. В палате тишина…

Ну ты даешь, капитан!

— Корниенко, одевайся. Домой поедем.

Наощупь сгребаю куртку с подоконника.

— Ну, давай, попробуй, — с угрозой смотрит в глаза Людмиле Полина.

Та стучит своими когтями по экрану телефона.

— Полинка, сломай ей нос! — выкрикивает, подзуживая мелкая кровожадина.

— Я ж его сломаю… — предупреждающе.

Людмила демонстративно жмет на дозвон.

Скинув туфли, Полина с вертушки выбивает из ее руки телефон.

Телефон. Не нос, слава богу!

Он бьется об стену, падая на пол уже запчастями. Кое-какими отлетая в отца.

Отец срывает со спинки кровати вафельное больничное полотенце, прижимая к носу.

— Пусть уходят…

— Но Сережа…

— Я сказал — пусть!!

Первый выходит Малышкин, следом Полина.

— Пойдем, — приобнимает меня за плечи Вера Романовна.

Притормаживаю у двери, пропуская их с Милой вперед.

Мелкая оборачивается в дверях, ловит взгляд моего отца. Гордо задирает подбородок. И задиристо:

— Понял, бл…

Зажимаю ей рот ладонью и прижимая к себе, вывожу за дверь.

Вот это поворот…

Все накормлены мамой и уложены спать.

Свет выключен, двери закрыты…

Родители — у себя, мы с Милкой — у себя. Денис — в зале на диване.

Я, кажется, заразилась от него тахикардией. Стучит в горле, как бомба с часовым механизмом! От ощущения темноты… И что он так близко… Губы пульсируют…

Дыхание никак не желает успокаиваться.

Закрыв глаза, улыбаюсь в темноту.

Слышу, как тихонечко слезает с верхней кровати Мила.

Сейчас выхватит…

Пятнадцать минут назад уже бегала — попить. На кухню — это мимо Дениса.

Она вокруг Корниенко, как возле новогодней ёлки хороводы водит.

Шлепает по полу.

— Мила! — строго рявкает отец из своей комнаты. — Опять попить?

— В туалет теперь…

Шу-шу-шу… — там что-то с Денисом.

Сначала по дороге туда. Потом по дороге обратно.

А мне тоже хочется. Как вокруг новогодней ёлки мимо него туда и обратно ходить.

Из зала, медленно разгораясь и потухая, мерцают гирлянды тихим фиолетовым светом.

Тело сходит с ума… Я плаваю в эйфории. Она мучительная и сладкая. Он так близко. Он мой… Я — его. И эта невозможность слипаться опять нашим магнитам больше не мучает. Но дразнит горячим предвкушением.

Раз десять поменяв позу, взбиваю подушку.

Открываю форточку…

Переворачиваю одеяло…

Слышу, как ворочается Денис.

Выключает гирлянду.

Снова ворочается…

Аааа…

Втыкаясь лицом в подушку смеюсь над собой.

И не успев даже осмыслить этого, оказываюсь в дверях комнаты. Делаю шаг в темноту, втыкаясь в его голый торс. Он подхватывает меня, и закружив вжимает в стену.

Задохнувшись от всплеска эмоций, прижимаемся лицами.

Громкое дыхание рвется…

— Хочу… Хочу… Хочу… Хочу!.. — тону в его жадных выдохах.

Дрожащие губы отыскивают мои. И словно горячим цунами сшибает…

Наши языки соприкасаются. Мы задыхаемся…

Чувствую давление его горячего члена через ткань на живот.

Боги… Ещё и пару месяцев назад я представить себе не могла насколько остро и невыносимо можно хотеть мужчину!

И только посмеялась бы, если бы кто-то мне сказал, что буду вот так у стеночки тайком от родителей обмирать и утекать от каждого его вздоха. Ловить его дыхание ртом. Вцепляться в него, чтобы не рухнуть в обморок от ощущений!

Я где-то потеряла свою голову…

Возбуждённо тихо смеюсь ему в губы.

— Так, я сейчас кому-то уши оторву, а кому-то яйца! — ругается отец.

Фыркнув тихо от смеха, мгновенно разлетаемся по своим кроватям как бильярдные шары.

И снова мучительно вертимся.

Оо… Как же с этим живут?!

С тихим стоном сжимаю горло рукой, пытаясь успокоить эту пульсацию. Прикасаюсь к трусикам, они насквозь…

От этих прикосновений вспышки в глазах!

Мне мерещится его запах.

Скидываю подушку на пол, ложусь на живот. Но теперь мучает придавленная ноющая грудь.

Аааа!..

Он тоже там так?!.

Слышу, как в очередной раз он крутится на диване.

Это стоит нереальных усилий — держать себя на месте.

Мне кажется, если мы уснем, наши магниты притянут нас и слипнутся где-нибудь на половине пути между мной и им.

И родители утром нас обнаружат спящих на полу в обнимку.

Смотрю на часы. Почти утро…

Дэн: Спишь?

Полина: Нет…

Дэн: Малышечка…давай сбежим куда-нибудь!! Я умру сейчас, если в тебя не войду.

Тело выгибает дугой от воспоминания ощущений, когда он был во мне — саднящих, шокирующих, пьянящих… и оглушающего чувства близости.

В горле пересыхает. И нет, я не иду на кухню пить. Потому что наши мозги вырубит и мы состыкуемся там, где примагнитимся.

Полина: Надо немножко потерпеть…

Дэн: Ааааа! Спасите-помогите… Она опять меня мучает.

Полина: Завтра.

Дэн: Рыдаю…

Полина: Обнимаю.

И тоже немножечко рыдаю…

Только вырубает, как сердце в груди опять срывается в галоп. Раскрываю глаза, ещё не понимая, что происходит. Слышу, как на кухне он открывает воду.

Пересох, бедненький?

На часах шесть.

Надев пижамные штаны и собрав вверх резинкой растрёпанные волосы, тихонечко иду на кухню.

— Привет…

Бросает на меня искоса измученный взгляд, допивая воду.

— Ты спал?

Отрицательно качает головой.

— Кофе?

— Да!

— А, нет… Какой тебе кофе?! — вспоминаю про его сердце. — Какао сварим…

Ставлю ковш на плиту. Наливаю молоко. Поглядываю на него.

Темнота ушла и тягучее, крышесносное ощущение чуть-чуть отпустило. Но только чуть-чуть. Колени до сих пор мягкие.

«Hot and very dangerous» — пересекает надпись его эрекцию.

Хихикаю…

Это точно. Даже в соседней комнате крышу сносит.

— Штаны надень, опасный, а то Милка сейчас прибежит.

Вгрызается на мгновение сзади мне в загривок, заставляя взвизгнуть.

— Бойся… Растерзаю тебя…

Сжимаюсь от пронизывающих тело ощущений.

Уходит. Тихо гремит там пряжкой ремня.

Мои пальцы трясутся, высыпая какао.

Включаю духовку с пирогом.

Возвращается, падает на кухонный диванчик.

Обнимая меня за бедро, кусает за ягодицу. Уворачиваюсь, просыпая сахар.

Делаю поменьше газ. Оседаю к нему на колени, обниматься.

— А если тебе сейчас нельзя сексом заниматься? — шепчу ему, ловя ладонью сердце под грудной мышцей.

— Вообще никогда мне такого не говори! — психует он, кусая нетерпеливо за плечо. — Без разрядки, от напряжения мой мотор точно взорвется. Вот кстати таймер бомбы…

Демонстративно ставит на телефоне таймер на три часа.

— Потом вообще не отвечаю за ситуацию! Будешь ошметки собирать.

Слышу шаги. Быстро смываюсь с его коленей.

Заходит сонный отец.

— Доброе утро…

— Доброе утро! — вразнобой отвечаем мы.

— Пойдем, покурим, что ли? — кивает на балкон Денису.

Выходят, оставляя дверь открытой. Приоткрывают там фрамугу. Веет свежестью и холодом.

Протягивает ему пачку.

— А я бросил, Павел Алексеевич.

— Молодец, Корниенко… А я не могу. Пробовал, не получается. Знал бы по молодости, что такая это жопа, не начинал бы. Ладно, рассказывай давай, пока я отдышался, чего там батенька твой… За что засудить грозился? Нет, стой. Дай, я прикурю, кто у меня психика слабая.

— Да нет… — морщится Ден. — Не то, что Вам показалось. Но тоже мало приятного.

— Ну, давай уже.

— Я не хочу рассказывать.

— Почему?

— Вы будете против того, чтобы Поля вышла за меня, — разворачивается в мою сторону, смотрит мне в глаза через стекло.

— А она сама-то в курсе?

— В курсе…

Отец закрывает дверь, чтобы я не подслушивала. Разговаривают…

Разливаю по кружкам какао.

Заходит мама. Поцеловав меня в затылок, сильнее закутывается в халат. Возмущённо смотрит через стекло.

Открывает дверь.

— Паш! Ты чего парня морозишь?!

— Да, идём…

Перехватывая у меня эстафету, мама достает из духовки горячий пирог.

Мы завтракаем за нашим маленьким столиком.

Отец хмурый…

— В общем, я что хотел сказать.

— Папа!

Ложусь спиной на плечо Корниенко, прикрывая его собой от отца.

Только попробуй со своими комментариями выступить! — с угрозой смотрю ему в глаза.

— Не папай! — так же строго смотрит в ответ. — И не перебивай! Взяла манеру… Тебе пацан, вон, всё как на духу про себя рассказал. Думаю, тебе стоит тоже.

Переводит взгляд на Дениса.

— Ты же претендуешь ее как жену оберегать?

Мама прокашливается, поперхнувшись.

— Не понял… — нервно улыбаясь сжимает мою руку Денис. — Я чего-то не знаю, разве?

— Эй! — возмущенно прищуриваюсь я. — Я сама, ясно?!

— Ну сама, так сама, — пожимает плечами отец, как будто теряя интерес к разговору.

Вот специально же! Чтобы Денис додавил потом меня на эту историю.

Злюсь…

— Ну, ладно, чего нахохлились, котята! — треплет нам по головам мама.

Выкладывает на блюдце несколько таблеток.

Протягивает Денису со стаканом воды.

— Пей. Это для поддержки сердца, разное, полезное. Пока тебе терапию не назначат.

— Да не нужно, Вера Романовна, спасибо. Я в порядке.

— Поль… — стреляет мне взглядом.

Засовываю ему в рот таблетки, заставляя выпить.

Из моих рук покорно пьёт.

— Ты расскажешь? — шепотом.

— Да я рассказывала… — пожимаю плечами. — Просто без деталей.

— Без меня! — возмущённо залетает на кухню Милка.

Пролезает у меня за спиной к Денису. Стаскивает мой пирог и кружку с остывшим какао.

— Двигайся! Моя очередь с Корниенкой сидеть. Так…ну ка… Это что? — ловит мою руку с кольцом, крутит… — А я?! А мне?? — вытягивается обиженно ее моська.

— Тебе еще рано, слава Богу! — закатывает глаза отец. — На тебя ещё отчаянного камикадзе не нашли…

— Теперь — в аптеку, — командует Полина.

Дела никак не кончаются. Забрать тачку. Попроведовать Буча. Забрать распечатки с анализами из больницы. Сдаться в платный медицинский центр… Пережить первый добровольный поход по врачам за руку с Полиной.

И — о, мать его! — какое-то адское «физио» для подготовки к операции по восстановлению репродуктивной функции. Врач сказал, все должно быть хорошо. Форма вазэктомии самая щадящая. Рассечения канала нет, только перевязка. Восстановить не дёшево, но возможно.

От кардиолога — куча уколов, тьма таблеток, потом — наблюдаться…

Я все это переживу. Пусть только она будет со мной.

Мой таймер уже третий раз взрывается возмущением. Демонстрирую ей, дергая бровью.

— Это покушение, я считаю, Полина-сан!

— А нечего было организовывать себе этот запущенный случай, Денис-сан. Курить пачками, доводить себя до нервного истощения, бегать с температурой по городу…

— Проёб, согласен. Но мне было очень нужно, Полина-сан.

— А у тебя есть рот, Денис-сан. И добрые люди давно придумали как этим ртом говорить по телефону.

— По телефону было… моветон в нашем случае, — поджимаю губы. — Выходили только дешёвые отмазки.

— Поэтому, ты решил подождать месяцок, чтобы само рассосалось?

— Нет. Я начал экстренно искать собственный дзен, чтобы подкатить уже настоящим самураем. И очень надеялся, что Полина-сан — однолюб и принципиальная девочка.

Смеётся, качая головой.

Смешно тебе…

С ужасом вспоминаю свое упоротое состояние без неё. Улыбка стекает с лица.

— Денис?..

— Нет. Всё хорошо. Так… «Эхо войны».

— Я с тобой… — сжимает моё бедро.

Обвешанный как новогодняя ёлка сумками и пакетами веду Полину домой.

Домой!

— Привет, Шмель, — болтает она по телефону, включая видео связь.

— А Дэнчик почему трубу не берет?

— У него руки заняты.

Мы поднимаемся на лифте.

— Чем? — ржут пацаны на том конце «провода».

— Пакетики несёт! — улыбается Поля, показывая меня им.

— Какой хороший мальчик.

— Отвалите! — угораю я.

— Вы приедете сегодня?

— Увы, нет. У нас «постельный лежим» и диета.

— Все встречи через запись у Полины Павловны! — кричу им.

— Дэнчик, если тебя держат в заложниках, моргни!

— Аха-ха!!

— «Пaцaнa пoтеряли… Его у нас укрaли… — читает рэпчик на заднем фоне Яшин. — Oн был и егo нет…

Яська хохочет.

— А как же наши party? — продолжают возмущенно хором. — Угaры на твoей хaте?! А кaк же пoднять, пoтрaтить?? А кaк же нaши двoры?!..»

Дружно ржем.

— Все будет, пацаны. Но потом.

— Чо там у тебя, кстати? Почему — постельный?

— Сердечко у него… — отвечает Полина, пока я открываю дверь, шелестя пакетами.

— Это мы уже заметили!

— Ну всё, он потом сам расскажет. Бучу от нас «бип» и косточку.

Яська его залюбила, и мы совместно решили оставить его пока ей, а не тягать псинку туда-сюда. А дальше — будет видно.

— Всё!

Сваливаю все пакеты-сумки в угол.

Разворачиваюсь, с угрозой во взгляде, скидывая куртку прямо на пол.

— Мы одни! Наконец-то! Да будет секс!

Обнимая за шею, целует за губу.

— А то я в прошлый раз не доработал…

Срываю с нее куртку.

Со смехом вырывается.

— Денис! Укол сначала…

— Р-р-р… — стягиваю зубами шарф. — Не могу больше…

Дёргаю ширинку на ее джинсах вниз.

Выкручивается, сбегая внутрь.

Ловлю возле кровати, бросаю ее через бедро на мягкий матрас. Хватая в полете за рубашку, утаскивает за собой. Мгновенье, и я уже на лопатках. Полина победоносно сидит на мне как императрица на жеребце, сжимая бедрами. В расстёгнутой ширинке видны салатовые трусики.

— Во-о-от… — расслабляюсь я.

Маню к себе пальцами.

Наклоняется, целует в губы, закрывая глаза.

Распускаю ее волосы, они рассыпаются, я вдыхаю со стоном их запах.

Расстёгивает мне ремень, ширинку. Костяшки пальцев проходятся по члену, когда стаскивает брюки вниз. Поднимаю бедра, помогая ей.

— Но сначала укольчик… — шепчет мне в губы.

— Нечестно… — жалобно ною я.

— Врач сказал — так надо. На живот.

Подчиняюсь.

Чувствую запах спирта. Слышу, как лопается стекло на ампуле.

— Ненавижу это…

— Да ладно! Ты же весь забит с головы до ног.

— Это другое! Я был каждый раз в хламину укурен. Мне было не страшно.

Стягивая резинку вниз, протирает ягодицу спиртом.

— Стой… Стоп! Погоди… — истерично смеюсь я. — Аа… Нет!

Сжимаюсь.

— Я сейчас везде «упаду», — угораю я.

— Мы тебя везде «поднимем».

Шлепает.

— Расслабь уже свою драгоценную задницу!

— Это моя реплика, Малышкина! — угораю в подушку. — Сейчас… стой!.. Погоди…

Делаю вдох поглубже, расслабляюсь.

— Ты точно умеешь?

— Три месяца себе колола. Я профи!

Трёт опять спиртом кожу.

Шлёп!

— Ау!!

— Не ври, не больно!

— Это тоже моя реплика! — смеюсь и хныкаю я одновременно.

Вводит лекарство.

— Ааааа! Жесть! — сворачиваются у меня уши от боли.

— Да… Витамины группы В — они такие. Потом ещё хромаешь полдня.

Дёргаю нервно ногой, вбиваясь лицом в подушку.

— Ыыы… Блять, «красный»! Какое стоп-слово?!

— Стоп-слово для слабаков!

Вытаскивает иглу.

— Оо, Фак. Пол задницы отнялось.

— Терпи. И ещё одну! — вытаскивает иглу.

— Не-е-ет…

Вторая инъекция — тоже звёзды из глаз!

— Магнезия… — комментирует Полина.

Скрипя, переворачиваюсь.

— Сколько там дней?.. — дёргается у меня глаз.

— Как раз до моего возвращения. Приеду, поставлю тебе последний.

Пялюсь в шоке в потолок.

Опускаю взгляд на ее мелькающие трусики. Мышцы рефлекторно сокращаются.

— Ау! — шиплю я от выразительной боли в ягодицах. — Да что ж такое! Как любить Малышкину, так сразу больно.

— Давай подождем, пока пройдет?

Отрицательно мычу. Оскаливаясь, сжимаю ее бедра.

— Мне понравилось… больно…

Рисует по моему прессу пальчиком. Обводит орла на рёбрах, шрам… Проводит пальцем по соску…

— Тоже снял?

— В училище не ношу. Просто не стал вставлять обратно. Вернуть? — улыбаюсь.

— Это приятно? Тебе нравилось?

Положительно моргаю, облизывая губы.

— Верни.

Ведёт пальцем ниже, следуя по дорожке из волосков под пупком. Оттягивает резинку вниз.

— Ого… — шипит она.

Там тоже пирсинг. Короткая штанга через уздечку с двумя крупными шариками.

— Как ты решился?!

— Пьяный в дрова, в Эмиратах, — смеюсь я.

— Зачем?!

— Ты потом оценишь, — подмигиваю ей.

Разглядывает, смазывая пальчиком каплю смазки и трёт прямо по уздечке.

Задерживаю дыхание, теряя на мгновение связь с реальностью.

Член рвется ей навстречу. Закатывая глаза, падаю головой на подушку.

— Это приятно? — давит на шарик.

— Аха… Особенно минет… — хрипло выдыхаю.

Ловлю ее взгляд.

— Но если хочешь, сниму. Это тело принадлежит тебе — как хочешь, так и будет.

Зависая взглядом на вздрагивающем от возбуждения члене, Поля задумчиво прикусывает язычок. Ведет им между зубками. Медленно порхает ресницами, пряча широкие зрачки…

Зажмуриваясь от горячего прилива по всему телу, заваливаю ее на спину, стягивая одежду. И снова возвращаю верхом на себя.

— Вот так… — подсказываю я, сжимая ее попку и двигая так, чтобы мы скользили друг по другу.

И снова всё совсем иначе. Мучительная сладкая нега в груди так сильна по ощущениям, что затмевает все остальное. И голова у меня кружится, как от шампанского. И кроме ее взгляда не вижу нихрена.

А она такая… настоящая в своих эмоциях! Что это интимнее всего на свете — видеть ее лицо. И вот это всё отрубает мозг, позволяя нашим телам снова превращаться в голые и простые инстинкты.

Мне хочется ее ближе.

Сжимать, растворяться…

Словно почувствовав, расслабляется, ложась на меня.

Со стоном двигаю бедрами вверх, вдавливаясь в нее и уплывая от ее быстрого нервного дыхания.

Зависаю в этом долгожданном ощущении, рисую подушечками пальцев по ее подрагивающей спине.

— Малышка… — зарываюсь пальцами в волосы, прижимая за затылок к своим губам.

И теряя тормоза врезаюсь в нее чувствительнее, прижимая за попку к себе и не давая сбежать.

— Ау… Ай… Оо… — стонем мы от того, как болезненные ощущения переплетаются с кайфом.

Эта мягкая ноющая глубокая боль не даёт совсем ничего мне контролировать.

И мы опять, как будто в первый раз, охреневаем от мощности ощущений — улыбаемся им, шокируемся ими и, поднимаясь на пики, зажмуриваемся, забывая дышать.

А секс у нас опять нихрена не получается, только любовь…

И только в самом конце, тело забирает свое, не соглашаясь с моим желанием нежничать и таять.

Переворачивая нас, с нетерпеливым рычанием, врезаюсь глубже и ускоряюсь,

Выгибаясь, впивается ноготками мне прямо, блять, в ягодицы, где пульсирует от боли.

С воплем взрываюсь от вспышки боли и кайфа, замечая сквозь собственный фейерверк, как она, задохнувшись, вздрагивает. Нас перетряхивает в объятиях друг друга.

Сползаю лицом ей на живот. Громко дышим.

— Сади-и-истка… — целую в пупок.

— Я не специально! — хрипло смеется она, рисуя по моим волосам.

Закутываемся в одеяло.

Поля, играясь, сжимает мои губы пальцами, нацеловывая их. Водит пальчиком по кромке моих зубов. Касаюсь его языком…

Плаваю в эйфории, позволяя ей всякие шалости, нежности и исследования.

Спускается ладонью по телу, сжимая член.

— Мм… Что ты делаешь? — улыбаюсь я, не открывая глаз.

— Хочу почувствовать, как он встанет…

И он послушно напрягается в ее руке.

— Хм… Вот сейчас точно будет секс, — облизываюсь я.

— А было что?

— Так… нежнятина всякая… — морщусь, улыбаясь.

— Ахах… Хватит нам пока и нежнятины! Бомба обезврежена!

Не позволяя смыться, подрываюсь на колени и ловлю ее сзади за талию.

— Какое стоп-слово? — хохочет, отбиваясь от моих рук.

Усаживаю к себе на бедра попкой.

— Стоп-слово для слабаков! — отфутболиваю ей. — Ты чего, Малышечка, я ж только начал. Куда это ты собралась? А ну-ка не вырываться!

Наматываю копну ее волос на руку, оттягивая назад. Целую в шею.

— Расслабиться и отдаться…

Сжимаю волосы жёстче, уверенно укладывая лицом вниз.

— Вот так… — прогибаю ее в пояснице.

От вида ее точеного тело в откровенной позе, мне кажется, просыпаются все мои демоны.

И — да… облизываю губы, разглядывая ее. Вот сейчас точно будет вау-секс!

Р-р-р… Оторваться! А потом снова можно любовью заниматься…

— «…Чемпионат России по самбо, отбор на кубок Европы»…

Телефонный звонок прерывает ролик на телефоне.

Раскладывая на столе последние ампулы, говорю по телефону с Верой Романовной. У нее там какой-то ахтунг…

— Да вообще без вопросов. Оставляйте. Я все равно один дома торчу целыми сутками. Разговаривать скоро разучусь.

С Малышкиной в основном переписки вечером. Так как в комнате живёт она не одна. А днём у них плотный график. Да и вечером постоянный кипиш. Ревную, жуть! Но засыпаем мы вместе, на видеосвязи, тихим шепотом и взглядами плавая в нежнятине. Только это и спасает мой ненадежный мотор.

Но вчера все-таки поссорились…

Потому что я хочу и могу прилететь к ней. Но она против.

Открываю десятый раз за день ее аккаунт — «не в сети». Телефон вырубила, зараза!

Пиздец, просто…

Нормально вообще??

— Заказать, может, из еды что-то? Что она ест? — уточняю про Исчадие.

— Я все привезу. Спасибо тебе огромное!

— Да, ерунда… А вам Поля сегодня не писала?

— Нет… Может, они едут домой уже.

— Не едут. У них там банкет сегодня вечером.

— Я позвоню Бессариону, может случилось что-то…

— Если бы что-то случилось, Ахметов бы сам Вам уже давно позвонил.

Да и мне самбисты бы уже сообщили. Яшин отписался, что всё в ажуре. И они как цыгане выгребли Спартой все турнирное золото и серебро.

Звонят в домофон.

Я забираю как хомяка укутанную Милу у Веры Романовны. В нагрузку она ещё отдает пакет с домашней едой.

— Да куда столько?

— Кушайте! Я вечером за ней приду.

Убегает.

Смотрим с Исчадием друг другу в глаза.

— Игрушки есть? — пытливо оглядывает прихожую.

— Лучше! Есть приставка. Будем друг друга мочить.

— Ура!! — скидывает сапоги и не раздеваясь бежит в комнату.

Запинается о край ковра.

Бах!

Но толстый пуховик и ворс сглаживают масштаб трагедии.

Поднимаю.

Присаживаясь, стягивая шапку, засовывает любопытный нос на стеклянный журнальный столик.

Там шприцы и лекарства.

— Это кому? — подозрительно оглядывается.

— Это мне… — вздыхаю я.

— Потому что ты опять допрыгался?

— Типа того.

— Придет врач?

— Ага.

Поднимает с опаской шприц.

— Давай его не пустим?

— Эй! — забираю из рук. — Это ж витаминчики. Для тех, кто плохо себя вёл.

— А можно я тебе укол поставлю? — снова тянется к шприцу.

— Пожалуй, нет. Я был не настолько плохим мальчиком! — фыркаю от смеха.

— А зайцу? Ну, пожа-а-а-луйста! — выпрашивает она. — Ему нужен укол! Он плохо себя вел.

И я ловлю от нее свое детское любопытство, когда хотелось поиграть со взрослыми вещами. Очень-очень! Но было нельзя. Мне никогда не позволяли. И я делал это тайком, всегда огребая неприятностей.

— Да легко! Тащи зайца…

Пусть при мне поиграет и успокоится.

Довольная вытаскивает из пакета мягкого зайца.

Я даю ей все сделать самой. Даже открываю ампулы с настоящими лекарствами.

— Давай набирай в шприц… За поршень тяни потихоньку.

— А это что? — кивает на ещё одну капсулу.

— А это новокаин. Витамины эти — пипец какие болючие! — шиплю я. — И их смешивают с новокаином, обезболивающим, чтобы было немного полегче. Заслужил твой заяц обезболивающие? Или вел себя о-о-очень плохо, и мы будем наказывать его со всей строгостью?

— Аха-ха-ха! — сатанински смеётся Милка. — Плохо!

Укладываем зайца мордахой в кресло.

— Протри спиртом, — отдаю ей ватку, — и протыкай.

Она довольно прикусывая язык, вкалывает в игрушку иглу. Отпускает руки. Шприц пружинит в упругой заднице зайки.

Злодейски переглядываемся.

Звонок в дверь. Не в домофон.

Оглядываемся.

— Медсестра, наверное, с кем то зашла внизу, — вслух рассуждаю я. — Давай, дуй в спальню, поиграй там в приставку, пока меня лечить будут. Потом зайца долечим.

Открываю входную дверь не глядя.

Отец…

— Здравствуй, Денис.

Озадаченно чешу репу. Чего надо-то?

— Я пройду?

— Ну, пройди, — делаю шаг назад, пропуская его внутрь.

Не разуваясь проходит в комнату, оглядывает квартиру, тормозит перед нашим светлым ковром.

— Как дела у тебя? — скользит взглядом по столу с лекарствами.

— Лечусь…

— Это хорошо.

— Зачем приехал?

— Мы переезжаем с Людой в Эмираты.

Ухмыляюсь.

— Боишься-таки, что подам в суд?

Именно в Эмиратах этот иск его никогда не догонит.

— Не исключаю такой возможности. Но я не об этом хотел поговорить. Вот…

Отдает в руки буклет.

— Один из лучших колледжей Штатов. Стоит очень больших денег. Но я все оплачу. Он откроет тебе большие возможности. Ты получишь гражданство…

— А зачем тебе это?

— Это… Будем считать, моральная компенсация за твою операцию.

Херня! Ты хочешь оставить себе возможность возвращаться в Россию и не нарываться на иск. Вот и всё!

— Не, мы бывалые нас не наебёшь. Спасибо. Неинтересно.

Возвращаю буклет.

— Из-за Полины? — поднимает бровь. — Наобещал ей золотых гор? Можешь не брать её в расчет. Она претензий к тебе иметь не будет и сюда больше не вернётся.

Задохнувшись, ловлю ладонью оглушающий удар сердца.

— В смысле — не вернется?!

— Она получила своё «предложение, от которого нельзя отказаться».

— И?… Согласилась?!

— Она умнее тебя…

Бес не смог купить всем билеты на один рейс. Январь — это высокий трафик, сложно втиснуться. Поэтому обратно мы летим партиями. И я попросила оформить на меня самый горящий билет, даже если не попаду на банкет.

Ну не в кайф мне… Денис там один переживает, а я тусоваться буду? У нему хочу.

Телефон включаю уже в такси, возле дома. Хочу сделать ему сюрприз!

Внутри все трепещет от предвкушения встречи. Кусаю губы, чтобы не порвать щеки от улыбки. Листаю наши фотки…

Вот он ещё с крючками, мы только познакомились. Рыб мой золотой… Шкодный, борзый…

А вот в костюме… Яся нас фотала! Какие глаза… Серьезный… Красивый… Глубокий… Словно на пару лет старше.

А это мы дома… Валяется, фотая нас сверху. Видюшка… Денис такой обезоруживающе открытый, весь нараспашку. Мой!

— «Люблю… Люблю… Люблю…» — слушаю его голос.

И я как пружинка! По уши… По уши в него!.. И смеюсь над собой, смущаясь своих эмоций и какая я — словно из лепестков, а не из лезвий с ним рядом. А он еще прилететь хотел! Плакало бы мое первое место!

— Дальше не проедем, — останавливается таксист.

На въезде в наш двор стоит бордовая, лоснящаяся от новизны тачка.

Закатываю глаза. Водила — мастер парковки просто… Все перекрыл, даже тротуар.

Да и пофиг!

Расплачиваюсь. Вставляю в уши наушники, включая радио. И тащусь от какой-то тепленькой романтичной попсы. Это всё мой Корниенко виноват!

Улыбаясь самой себе, практически пританцовывая от предвкушения, не торопясь иду домой, по снегу обходя дорогущую тачку. Смотрю ввысь на наш балкон. Там наше гнёздышко!

Мне кажется я парю над землёй.

Магнит в груди сходит с ума. Чувствует близость своей второй половинки.

— Полина… — читаю по губам встающего у меня на пути мужчины.

Он на голову меня выше и закрывает своей головой вид на наш балкончик.

Снимаю наушники на шею.

— Да.

— Здравствуйте, Полина. Нас просили передать Вам подарок.

Бросаю взгляд на второго. Он стоит чуть поодаль говорит тихо по телефону.

Переношу машинально вес на другую ногу, вставая в более устойчивую позицию из которой проще атаковать.

Это на автомате. Как вторая часть личности — все оценивать с точки зрения предстоящего боя. Даже если он не предусмотрен.

— Подарок?

Он кивает мне на ту самую тачку, что у меня за спиной.

— Вы можете ее забрать. Она Ваша.

— Серьезно?.. — прячу в интонации сарказм. — И от кого мне прилетело таких щедрот?

Ну не то, чтобы я не догадываюсь…

— Она оформлена на Вас и внутри ждёт ещё несколько приятных сюрпризов. Например, сертификат на путевку на Гоа. Отдохните после соревнований. Пару месяцев. А потом Вам оплатят пару лет обучения в Спарте…

— Ой какая прелесть! Вау! — прищуриваюсь я, растекаясь в признательной улыбке. — Можно забирать, да?!

— Конечно…

— Прямо сейчас вот могу взять?!

— Конечно!

Не дожидаясь, пока озвучат самый главный нюанс, разворачиваюсь к тачке. Сбрасываю с плеча на землю рюкзак.

— Супер! Забираю!

Второй, закончив разговор, кладет трубку.

— Всю мне не унести, — продолжаю я. — Пожалуй, возьму зеркальце.

С разворота отбиваю ногой боковое зеркало, оно повисает. Пару раз яростно припечатываю по нему кроссовком и отрываю провода.

— Эй! — потеряв дар речи, хватает меня за плечи мужик. — Ненормальная!

Второй срывается ко мне.

Это зря!

— Оттащи ее!

Хватаясь за замок из рук у меня на груди, отталкиваюсь от земли и втапливаю кроссовок в лицо подоспевшему.

— Сучка!..

Захват слабеет. При попытке освободится, наушники съезжают с шеи вверх, бьет мне больно по носу.

Пинаю по щиколотке противника, целясь в косточку. Пользуясь ослабевшим захватом, ломаю нос затылком. Бросок…

Отскакиваю в сторону.

Шмыгаю носом. Стираю… пальцами. Кровь… Сосуд порвался.

— Ещё раз тронешь меня, руки поломаю.

Прикладываю охапку снега к носу.

— А Сергею Мироновичу передайте, что… А в общем, я сама ему все скажу. Пусть наберёт.

Поднимаю зеркало.

Бросив на них многообещающий взгляд, подхватываю оторванное зеркало и иду домой.

Поднимаюсь на лифте. Дверь наша чуть приоткрыта. Захожу тихо внутрь.

Пахнет чужим парфюмом… Голоса…

Сапожки Милки…

— Можешь не брать её в расчёт.

Торможу в арке, прислушиваясь к разговору.

— Она претензий к тебе иметь не будет и сюда больше не вернётся.

— В смысле — не вернется?!

— Она получила своё «предложение, от которого нельзя отказаться».

— И?… Согласилась?! — недоверчиво.

— Она умнее тебя…

— Ложь! Она не примет от тебя ничего!

— Денис… Я знаю женщин гораздо лучше, чем ты.

— Эй! — захожу я, ноздри подрагивают от ярости.

У Дэна же сердце! Нахера доводить его??

От возмущения теряю равновесие внутри и показываю батеньке выразительный Фак!.

Швыряю в ноги зеркало.

— Продай тачку, оплати сыну операцию! И… нахер отсюда… «папа»!

Прохожу мимо него, вжимаясь спиной в Дениса и обнимаю себя его руками.

Чувствую, как Денис до боли сжимает меня. Глажу успокаивающе его руки. Нервный выдох…

Сергей Миронович смотрит на зеркало.

— Вандализм.

— Да?! Вандализм — это ваш визит! Он на двенадцати препаратах сейчас сидит, ему нельзя нервничать! Вы приходите и говорите, что невеста его продала! При этом организовывает это предательство. Да это покушение на жизнь! Вы пытаетесь сына убить?! Так вот — сдохните быстрее, я вам это обещаю!

Мила, подкравшись сзади поднимает с кресла своего кролика.

— Малыш, пошел он к черту. Не объясняй ему ничего.

Вскрикнув, Сергей Миронович дёргается и резко разворачивается.

Милка выпучив свои глазами бежит к нам. Прячется за нас.

Сергей Миронович вытаскивает из бедра шприц. В шоке смотрит на него.

О, Боже! Мила…

— А потому что вести себя надо хорошо! — высовывается Милка. — Понял, блять!

— Мила!! — шикаем на нее.

Хмурясь, отец хватается рукой за горло. Прокашливается

— Что здесь было?!.. — смотрит на шприц.

— Витамины группы В, — настороженно отвечает Денис.

Лицо краснеет.

— Что?.. — закашливается, растирая горло. — Скорую!

— Он аллергик! — срывается Денис к пластиковому контейнеру с лекарствами. — На лекарства у него… Отек сейчас будет! Вызывай! Тут где-то гистамины были…

Вываливает из коробки все на диван.

Нам в больнице сказали купить и их, на случай аллергических реакций на препараты.

Лицо Сергея Мироновича начинает отекать. Он осаживается в кресло.

Я набираю Скорую, наблюдая как быстро его пальцы превращаются в раздутые сосиски.

Ден скармливает ему таблетки.

— Это все хреново помогает! Ему нужны гормоны.

Диктую скорой адрес.

Милка испуганно забилась в угол.

— Так делать нельзя, Мил! — шиплю на нее гневно.

— Льзя!

— А если он умрет?

— От витаминок не умирают, они же полезные, глупенькая! — взмахивает растопыренными пальцами Милка.

Дыхание у Сергея Мироновича натужное, сиплое…

— Люде… Позвони… — хрипит он Денису. — Пусть… Привезет ингалятор…

Протягивает с трудом телефон. Дэн ставит на громкую связь.

— Да, дорогой.

— Это не «дорогой». У отца отек. Ему экстренно нужен его ингалятор с гормонами. Прямо сейчас! Метнись. Иначе, он задохнётся.

— Скорая вколет гормоны, — шепчу я.

Денис поднимает указательный палец вверх словно прося тишины.

Небольшая пауза…

— Алё?… — чуть нервно и наигранно весело. — Алё-о-о? Что-то со связью я тебя не слышу. Перезвони мне, пожалуйста.

Денис, свирепо смотрит в глаза отцу с ухмылкой.

— Перезваниваю… — набирает ещё раз. — И теперь телефон будет отключен!

— «Абонент не доступен»…

Швыряет телефон на бедра отцу.

— Ты хотел, что моя женщина меня продала сегодня. А продала тебя твоя. Ждёт твоей смерти, шакалиха. Торопит, как может. Ты ведь уже переписал завещание, верно?

— Скорую, сын… — хрипит он, лицо обезображивается от отека.

— Едет, отец. Едет…

— Написано — сорбент и щелочное питье! — поднимаю я экран.

— Давай, давай…

Мы с Денисом реанимируем, как умеем его отца, пока едет скорая. Ему тяжело, начинает совсем задыхаться.

— Потому что надо вести себя хорошо, — уже тоже переживая, вышагивает вокруг нас Мила.

— Кыш!!

— Скорая приехала! — смотрит Денис из окна. — Полетел, встречу. Всё будет хорошо, держись, отец!

Сжимает на мгновение его плечо.

Мы остаемся… Смотрим друг другу в глаза. Тяжёлый сип…

— А Денис Вас до сих пор любит, — вздыхаю я. — Несмотря ни на что. Видите, как спасает. Это так грустно… Как вы могли его променять на стервятницу, ждущую вашего трупа? Мне этого не понять… Вот Вы когда придете в себя. Просто позвоните ему и скажите «спасибо». И больше ничего не говорите. Спасибо за то, что не позволил умереть человеку, который все детство мучил его. А мог бы позволить. Несчастный случай… Поэтому, позвоните. Иначе, в следующий раз, Людочка и карма, вас точно догонят. И никто не будет спасать.

— Да-да, — вторит мне в назидательный тон Милка, вышагивая вокруг.

Кидаю в нее диванной подушкой.

Смывается в спальню, прихватив зайца.

Скорая, ставит гормоны, прокачивает кислород, забирает его уже во вменяемом состоянии, но все ещё с маской на лице. Будут ставить капельницу…

А мы остаемся.

Обнявшись, сидим на ковре у дивана.

Уткнувшись носом в его шею, дышу родным запахом.

— Ты чего с банкета сбежала?

— Соскучилась…

— Я хотел феерично встретить, — вздыхает.

— По-моему фееричней некуда! — смеюсь я, расслабляясь.

— Ты теперь «мастер»?

— Мастер…

— Очень круто, малышечка! Буду всем хвастаться, — целует в нос.

Встречаемся губами.

— Мастер-фломастер… — хихикает Милка, стоя в дверях.

— Та-а-ак! — поворачивается в ее сторону Денис, поднимаясь на ноги. — А кто у нас был плохой девочкой?! Давай-ка сюда свою задницу вредную, воткнем тебе витаминов без новокаина!

С сатанинским хохотом мы бежим ее ловить. С визгом несётся от нас вглубь комнаты. Заваливаем на кровать и щекочем. Милка, истерично хохоча, лупит нас зайцем.

— Я не буду! Больше не буду! Хватит!!

Падаем рядышком.

— Ну, что, пойдёмте, хоть тефтелями отметим? Там мам Вера наготовила.

Мила играет в повара, накладывая нам разогретую еду по чашкам, наливает поварешкой сама компот.

Тефтеля летит на пол.

Шлёп…

Милка удрученно поджимает губы.

Денис молча убирает все салфеткой.

— Ты ее разбалуешь.

— Ну и пусть!

Целуемся тайком, пока она отвлекается.

— Ой, фу! — куксится она, замахиваясь ложкой. — Перестать!

Чокаемся хрустальными бокалами с компотом.

— За «Мастера»!

— За твое здоровье! — касаюсь пальцами его груди.

— Чего ещё подать? — инспектирует холодильник Мила.

— Телефон подать, — просит Денис.

Второй раз звонит.

Мила приносит на кухню.

— Хм… Отец звонит. Да? Мм…

Растерянно пожимает плечами.

— Да не за что…

Вот так-то!

Делаю глоток.

Каждый выиграл свой бой! Мы сегодня чемпионы…