Erich Segal

LOVE STORY

Copyright © 1970 by Erich Segal

Introduction copyright © 2020 by Francesca Segal

Романтическая, остроумная, строгая, простая, трогательная и нисколько не утратившая свежести, «История любви» вышла в 1970 году, за десять лет до моего рождения. Я не застала тогдашнего фурора. Не застала многомиллионных тиражей в бумажных обложках и рекордных – в твердых. Не застала шапок 24-м кеглем, рекордных кассовых сборов и плачущих зрителей по всему миру, от Токио до Теннесси, от Лондона до Лагоса, – в том же году, когда на экраны вышел фильм. Почти не застала тех четырнадцати лет, когда Дженнифер было самым популярным именем новорожденных девочек в США. «История любви» растрогала Америку и позволила утомленным снова поверить в любовь.

Чтобы понять ее исторический контекст, важно вспомнить, насколько отличалась от нынешней та эпоха – до интернета, до того, как родилось выражение «взорвать Сеть». Только битлы перед этим захватили мир так же. Повесть перевели на тридцать три языка. Книжку прочел каждый пятый американец – простую повесть о любви Оливера Баррета IV, гарвардского хоккеиста-чемпиона, и Дженни Кавильери, острой на язык студентки музыкального отделения из простой семьи.

Написав 131 страницу прозы, мой отец стал всемирно знаменитым – его полюбила читающая публика и осмеивали завистники в ученых кругах, считавшие, что профессорам негоже снисходить до массовой культуры. И этого я тоже не застала. Но повесть я знаю, и мне посчастливилось знать ее замечательного автора. Отец был душевным человеком и написал чистую, нежную повесть. В ней отразилась его душа, его сердечность, честность и юмор.

За книгу, которую вы держите в руках, он сел в тридцатилетнем возрасте, в морозные, заснеженно-тихие каникулы в Кембридже, Массачусетс. Он был молодым деятельным профессором античной литературы и компаративистики в Йеле и только что узнал, что жена его бывшего студента в Гарварде умерла от рака в возрасте двадцати пяти лет. Отец, всего несколькими годами старше, еще не отошедший после смерти своего отца, был потрясен этим известием.

Дженни и Оливер познакомились. Они полюбили друг друга, но его родители против брака. Дженни умирает, сердце Оливера разбито – и наше тоже. «Повесть, которую никто не отваживался написать и все ожидали прочесть» – так оценила ее дерзкую простоту «Ле Монд».

В 1970 году Америка была ранена, раздираема надвое долгой войной во Вьетнаме. В кино – насилие, эротика, цинизм. Убит Мартин Лютер Кинг. Между поколениями – пропасть, кажется, непреодолимая: республиканцы, доблестно служившие родине во Вторую мировую войну и в Корее, не понимали своих длинноволосых сыновей, рвавших призывные карточки, протестовавших против войны и отвергавших все, на чем стояли их родители. «Молчание растет, как рак», – пели Саймон и Гарфункель после убийства Джона Фицджеральда Кеннеди[1]; немое отчуждение между родителями и детьми по всей стране.

В «Истории любви» на первом плане моральные ценности Дженни, и прежде всего – почитай отца твоего и мать. Очарование этой повести и сегодня, полвека спустя, отчасти в том, что это на самом деле две истории любви: одна – мужчины и женщины, другая – отца с сыном. Финальное примирение, когда горе приводит Оливера в объятия отца, было тайной надеждой отцов и сыновей в Америке.

Прошло пятьдесят лет; политический и эмоциональный ландшафт в Америке неузнаваем в сравнении с бучей 1970-х, но во многих отношениях он такой же точно. Страна опять расколота. После президентских выборов 2016 года нарастает гнев, обида и недоверие между правыми и левыми, республиканцами и демократами – укоренившуюся рознь преодолевать придется годами. Примирение непримиримых, воссоединение двух мужчин, разделенных глубоким конфликтом убеждений, – в 2020 году, перед грядущими выборами, это воссоединение Оливера Баррета IV и Оливера Баррета III читается, как никогда, аллегорией, надеждой, обещанием. Оно напоминает нам о том, что Америке удавалось преодолевать глубокий раскол прежде и удастся вновь; она бывала ранена и залечивала раны. Хиппи, дитя любви 1960-х, сегодня – ласковая бабушка; маятник не раз качнулся на ее веку.

Отсутствие отца я ощущаю каждый день. Он любил мою мать горячо и преданно; всем своим нежным и щедрым сердцем любил меня и мою сестру Миранду. Своими рассказами он привносил волшебство в нашу жизнь и на собственном примере показывал, что значит ценить долгий и счастливый брак. Литература была средоточием нашей семьи, языком, на котором мы общались, любовью, объединявшей родителей. Они часто сидели рядом на диване с раскрытыми скоросшивателями на коленях, спорили из-за фраз, обменивались цепочками синонимов, словно проявлениями нежности. Отец жил так, как творил, – честно, без притворства и хитростей. Писать это предисловие – честь для меня, но как бы хотелось мне, чтобы он написал его сам. Знаю, как бы он радовался и гордился тем, что эта обманчиво бесхитростная повесть тронет сердечные струны молодого племени. Есть истории, которые не сдаются времени, и сегодня, как никогда, мы хотим верить в любовь. Нам необходимо в нее верить.

Не случайно, что отец был специалистом по античной литературе. Сюжет этой повести стар как мир – и нисколько не устарел. То же относится ко всем его романам. В каждом – крупная серьезная тема: религия, семья, неверность, медицина, наука, но в первую очередь они о людях; стремительный сюжет, увлекательная фабула, живые, яркие характеры. Они реальные люди, мы можем разделять их переживания. В «Мужчине, женщине и ребенке» перед отцом встает неразрешимая дилемма после давнишнего романа на стороне. Во «Врачах» мы попадаем в беспощадный мир гарвардского медицинского факультета 1960-х годов, где двое молодых медиков борются за собственную жизнь. (Он навсегда полюбил Гарвард, где был счастлив и снискал успех. Окончил он по классу поэзии и по античной литературе – такого удалось достичь только лишь Т. С. Элиоту). В основании всего написанного моим отцом, включая его популярную прозу, лежат глубокие гуманитарные познания. Всего за три года до «Истории любви» он опубликовал «Римский смех: комедия Плавта», текст революционный для весьма аскетичного академического мира, поскольку Плавт был первым по-настоящему популярным римским драматургом («популярный» от латинского popularis, то есть «народный). Прежде историки снисходительно относились к успеху Плавта у современников; отец же обожал даже самые ранние формы народных представлений и, в отличие от многих коллег, понимал, что растрогать широкую публику, завладеть ее сердцами способна вовсе не банальность. Для этого необходимо понимать рядового человека и любить его. Ведь это у него в реальной жизни случаются трагедии и к нему приходит любовь.

Что сказать о девушке, умершей в двадцать пять лет?

Что она была красивая. И умная. Что любила Моцарта и Баха. И битлов. И меня.

Однажды, когда она включила меня в компанию этих музыкантов, я спросил, в каком порядке они у нее стоят, и она с улыбкой ответила: «В алфавитном». Я тогда тоже улыбнулся. А теперь сижу и думаю: если бы я был у нее в списке под своим именем – шел бы за Моцартом, а если под своей фамилией – тогда пролез бы перед Бахом и битлами. В любом случае первым бы не шел, что по какой-то дурацкой причине меня огорчает, я ведь рос с представлением, что везде должен быть первым. Семейное, понимаете?

Осенью на последнем курсе я повадился ходить в библиотеку Рэдклиффа[3]. Не только чтобы поглазеть на чувих, хотя и за этим тоже. Читальня была тихая, никаких знакомых, и спрос на ходовые книги меньше. За день до экзамена по истории я еще не приступал к чтению первой книги в списке – эндемическая болезнь Гарварда. Я не спеша подошел к столу выдачи, чтобы попросить том, который поможет мне выпутаться завтра. За столом работали две девушки. Одна высокая, теннисного типа, другая мышастенькая, в очках. Я выбрал шуструю четырехглазку.

– У вас есть «Осень Средневековья»?[4]

Метнула на меня взгляд. Спросила:

– У вас есть своя библиотека?

– Слушай, Гарвард разрешает пользоваться библиотекой Рэдклиффа.

– Я не о формальностях, новенький. Я об этике. У вас там пять миллионов книг. У нас – несчастные несколько тысяч.

Тоже мне высшее существо! Думают, что Рэдклифф относится к Гарварду как пять к одному и девушки в пять раз умнее. Вообще, таких я съедаю без соли, но мне позарез нужна была чертова книжка.

– Слушай, мне нужна чертова книжка.

– Можно без сквернословия, мажор?

– Почему ты решила, что я мажор?

– С виду глупый и богатый, – сказала она, сняв очки.

– Ошибаешься, – запротестовал я. – На самом деле умный и бедный.

– Нет-нет, умная и бедная – это я.

Она смотрела мне в глаза. У нее были карие. Ладно, пусть я выгляжу богатеньким, но какой-то барышне из Рэдклиффа – даже с красивыми глазами – не позволю называть меня глупым.

– А ты отчего такая умная?

– Потому что не пошла бы с тобой пить кофе.

– Знаешь, я бы и не предложил.

– Вот поэтому ты глупый, – сказала она.

К этому времени Дженни уже прочла справку в программе. Я очень постарался, чтобы менеджер Вик Клейман доставил ей программку.

– Черт, Баррет, это у тебя первая, что ли?

– Заткнись, Вик, если не хочешь жевать свои зубы.

Пока мы раскатывались, я ей не помахал (еще чего!) и даже не поглядел в ее сторону. Но думаю, она думала, что я на нее поглядываю. В смысле: когда играли гимн, она сняла очки из уважения к флагу?

К середине второго периода мы выигрывали у Дартмута 0: 0. То есть мы с Дейви Джонсоном уже готовы были прорвать им сетку. Зеленые почувствовали это и заиграли жестче. Может, поломали бы косточку-другую до того, как откроем счет. Болельщики уже орали, требовали крови. В хоккее это в самом деле кровь, на худой конец – гол. Долг обязывает – я их этого никогда не лишал.

Ал Реддинг, дартмутский центр, пересек нашу синюю линию, и я врезался в него, забрал шайбу и покатил. Публика заорала. Я видел Дейви Джонсона слева, но хотел протащить шайбу сам – их вратарь был трусоват, я запугал его, еще когда он играл за Дирфилд. Бросить я не успел – на меня перли оба их защитника, и пришлось проехать за воротами, чтобы не потерять шайбу. Дальше началась возня втроем у борта. Моя система была – не жалеть локтей, молотить куда попало любого в чужой форме. Где-то у нас под ногами находилась шайба, но сейчас мы были заняты только одним – валтузили друг друга.

Судья свистнул:

– Ты, две минуты на скамейке!

Я поднял голову. Он показывал на меня. Я? За что мне штраф?

– Ты что? Что я сделал?

Он не пожелал продолжать диалог. Подъехал к судейскому столу и сцепил руки:

– Седьмой номер, две минуты.

Я запротестовал, но больше для порядка. Зрители ждут протеста, даже при явном нарушении. Судья погнал меня жестом. В расстройстве я подъехал к калитке. Стуча коньками по дереву, услышал объявление:

– Баррет, Гарвард. Две минуты за задержку.

Зрители загудели; несколько гарвардцев шумно усомнились в зрении и честности судьи. Я сидел, стараясь отдышаться, и даже не смотрел на лед, где Дартмут играл в большинстве.

– Почему ты сидишь здесь, когда твои друзья играют?

Это был голос Дженни. Я игнорировал ее и подбадривал наших.

– Давай, Гарвард, вколоти им!

– Что ты сделал не так?

Я обернулся и ответил. Все же это я ее пригласил.

– Я перестарался.

И продолжал наблюдать, как наши сдерживают Ала Реддинга, рвущегося к воротам.

– Это очень позорно?

– Дженни, подожди, не мешай сосредоточиться.

– На чем?

– Как я выключу этого Реддинга!

И снова повернулся к площадке, морально поддержать ребят.

– Ты грязно играешь?

Мой взгляд был прикован к воротам, вокруг которых роились зеленые черти. Я не мог дождаться, когда меня выпустят на лед. Дженни не отставала:

– И меня когда-нибудь захочешь выключить?

Ответил не обернувшись:

– Прямо сейчас, если не умолкнешь.

– Я ухожу. До свидания.

Когда я обернулся, ее уже не было. Встал, чтобы увидеть подальше, и в это время сказали, что две штрафные минуты истекли. Я выскочил на лед.

Публика приветствовала мой выход. Баррет на краю, команда в полном составе. Где бы Дженни ни стояла сейчас, она слышала, с каким энтузиазмом встретили мой выход. Да какая разница, где она там.

Где?

Ал Реддинг щелчком запустил убийственную шайбу, наш вратарь отбил ее в сторону Джина Кеннауэя, тот отпасовал на ход мне. Я погнался за шайбой и на долю секунды отвлекся – посмотреть, где там Дженни. Увидел. Там. На трибуне.

И в следующую секунду очутился на заду.

Два зеленых гада врезались в меня, и я ехал сидя – черт! – сгорая от стыда. Баррета уронили. Слышал стоны верных гарвардских болельщиков и ехал на заду. И кровожадные дартмутские скандировали:

– Дави! Дави!

Что подумает Дженни?

Дартмут снова был в нашей зоне; вратарь отбил шайбу, Кеннауэй пропихнул ее Джонсону, тот запустил мне (я уже был на ногах). Болельщики завелись. Гол назревал. Я подхватил шайбу и на скорости вошел в их зону. Оба их защитника устремились ко мне.

– Жми, Оливер! Рви!

Сквозь ор прорвался пронзительный вопль Дженни. Исключительно свирепый. Я увернулся от одного защитника, а в другого врезался с такой силой, что сбил ему дыхание – и, вместо того чтобы бросить, стоя на одном коньке, отправил шайбу Дейви Джонсону. И Дейви вогнал ее в сетку.

Гарвард повел!

Через секунду мы уже обнимались и целовались. Я, Дейви Джонсон и остальные. Обнимались, целовались, хлопали друг друга по спине и прыгали (на коньках). Публика кричала. А дартмутский, в которого я врезался, еще сидел на льду. Болельщики бросали на лед свои программки. Дальше Дартмут посыпался. (Это метафора; их защитник встал на ноги, когда отдышался.) Мы размазали их 7: 0.

В игре с Корнеллским университетом я повредился.

Вообще-то, виноват был сам. Сгоряча допустил нехорошую ошибку, обозвав их центра сраным кануком[11]. Оплошность заключалась в том, что четверо в той смене были канадцы – все, как выяснилось, горячие патриоты, крепко сбитые и в зоне слышимости. И в придачу к травме заработал штраф. И не двухминутное удаление – пять минут за драку. Слышали бы вы, как заухали болельщики Корнелла, когда услышали объявление! Гарвардских притащилось мало в такую даль – Итака, Нью-Йорк, – хотя на кону было первое место Лиги плюща. Пять минут! Садясь на скамью, я представлял себе, как наш тренер рвет сейчас волосы на голове.

Джеки Фелт подбежал ко мне. Только тут я почувствовал, что вся правая половина лица у меня разбита в кровь. «Господи», – повторял он, обрабатывая ее квасцовым карандашом.

– Черт, Олли.

Я сидел тихо и смотрел в пустоту. Стыдно было посмотреть на лед, где подтверждались мои худшие страхи. Корнелл забил. Болельщики красных ревели, вопили, гикали. Счет сравнялся. Корнелл был близок к победе – и первенству Лиги. Проклятье – а я отсидел еще только половину штрафа.

На противоположной трибуне горстка гарвардских мрачно притихла. Болельщики обеих команд уже забыли про меня. Только один человек продолжал смотреть на скамью штрафников. Да, он был там.

«Если конференция закончится вовремя, постараюсь приехать на игру с Корнеллом». Сидел среди гарвардских болельщиков – но не кричал, конечно, – Оливер Баррет III.

По ту сторону льда невозмутимо и молча Каменноликий наблюдал, как кровоостанавливающими салфетками убирают остатки крови с лица его единственного сына. Что он думал, как считаете?

«Тц-тц-тц» или что-то в этом роде словами?

– Оливер, если ты так любишь драться, может, тебе перейти в боксерскую команду?

– Отец, в Эксетере нет боксерской команды.

– Ну, может быть, мне не стоит ходить на ваши хоккейные матчи.

– Ты думаешь, я дерусь для твоего развлечения?

– Я бы не назвал это развлечением.

Но конечно, кто поймет, что он думал? Оливер Баррет III был ходячей, изредка говорящей горой Рашмор[12]. Каменноликий.

Может быть, Каменный, по обыкновению, восхищался собой: смотрите, сегодня тут совсем мало гарвардских зрителей – а я здесь. Я, Оливер Баррет III, крайне занятой человек, командующий банками и прочее, выкроил время, чтобы посетить какой-то хоккейный матч с Корнеллом. Ну не радость ли? (Для кого?)

Публика снова взревела, на этот раз оглушительно. Корнелл опять забил. Они повели в счете. А мне сидеть еще две минуты! Дейви Джонсон проехал мимо, злой, красный. На меня даже не взглянул. И не было ли слез у него на глазах? Ладно, чемпионство под угрозой, но, черт возьми, плакать? Хотя у Дейви, нашего капитана, был невероятный послужной список: семь лет и ни одного проигранного первенства – ни в школе, ни в колледже. Почти легенда в своем роде. А он был на последнем курсе. И – наш последний трудный матч.

И мы проиграли его 6: 3.

– Дженни внизу на телефоне.

Это сообщила мне девушка за коммутатором, хотя я не назвался и не объяснил, зачем явился в Бриггс-Холл вечером понедельника. Очко в мою пользу, подумал я. Ясно, что девушка читает «Кримсон» и знает, кто я. Хотя такое бывало часто. Важнее другое: тут слышали от Дженни, что она встречается со мной.

– Спасибо, – сказал я. – Подожду здесь.

– Жаль, что так получилось с Корнеллом. В газете сказано, что в вас четверо врезались.

– Да. И вдобавок заработал удаление. Пять минут.

– Ну-у…

Разница между приятелем и болельщиком в том, что с болельщиком быстро исчерпываются темы для разговора.

– Дженни еще на телефоне?

Она посмотрела на коммутатор:

– Да.

С кем таким могла разговаривать Дженни, что отнимает время от условленного свидания со мной? Какой-то музыкальный пахарь? Мне было известно, что Мартин Дэвидсон, четверокурсник из Адамс-Хауса и дирижер оркестра Баховского общества, считает, что у него есть особые права на внимание Дженни. Не на тело: сомневаюсь, что махать он мог чем-то бо́льшим, чем дирижерская палочка. Короче, я не позволю посягать на мое время.

– Где телефонная будка?

– За тем углом. – Она показала направление.

Я неторопливо прошел в комнату отдыха. Издали увидел Дженни у телефона. Дверь будки она не закрыла. Я шел лениво, как бы без цели, полагая, что при виде моих нашлепок и ранений она тут же бросит трубку и кинется мне в объятия. Приблизившись, я услышал обрывки ее разговора.

– Да. Конечно! Я тоже, Фил. И я тебя люблю.

Я остановился. С кем она говорит? Это не Дэвидсон. «Фила» нет среди его имен.

Его я давно посмотрел в списке нашего курса. Мартин Юджин Дэвидсон, Риверсайд-драйв, 70, Нью-Йорк, Средняя школа музыки и изобразительных искусств. На фото – человек чувствительный, вдумчивый, килограммов на двадцать пять легче меня. Но зачем беспокоиться из-за Дэвидсона? Ясно, что обоих нас Дженнифер Кавильери бортанула ради кого-то, кому слала сейчас воздушные поцелуи по телефону (какая пошлость!).

Я отсутствовал сорок восемь часов, и какой-то паразит Фил успел залезть в постель к Дженни (не иначе!).

– Да, Фил. И я тебя люблю.

Повесив трубку, она увидела меня и, не покраснев даже, заулыбалась – и тоже с воздушным поцелуем. Как можно быть такой двуличной?

Поцеловала меня в здоровую щеку:

– Ой, жуткий вид.

– Меня приложили.

– А тот, другой, хуже выглядит?

– Да. Гораздо. Другой у меня всегда хуже выглядит.

Я произнес это угрожающе, давая понять, что отметелю любого, кто захотел бы шустрить у меня за спиной. Она схватила меня за рукав, и мы пошли к двери.

– Спокойной ночи, – сказала вслед дежурная.

– Спокойной ночи, Сара Джейн.

На улице, перед тем как сесть в мою «MG», я освежил легкие глотком вечернего воздуха и по возможности небрежно задал вопрос:

– Скажи, Джен…

– Да?

– Э… кто такой Фил?

Садясь в машину, она сообщила как нечто само собой разумеющееся:

– Мой отец.

Я не готов был поверить в эту байку.

– Ты зовешь своего отца Филом?

– Так его зовут. А ты своего как зовешь?

Дженни как-то рассказала мне, что вырастил ее отец, кажется булочник в Крэнстоне, Род-Айленд. Мать погибла в автокатастрофе, когда она была маленькой. Сказано это было к тому, почему у нее нет водительских прав. Отец ее, во всех остальных отношениях отличный мужик (ее слова), был страшно суеверен в отношении того, чтобы единственная дочь садилась за руль. Это очень осложняло ей жизнь в старших классах, когда она брала уроки фортепьяно у преподавателя в Провиденсе. Зато в долгих поездках на автобусе получила возможность прочесть всего Пруста.

– Ты как своего зовешь? – снова спросила она.

Я настолько углубился в размышления, что прослушал вопрос.

– Кого – своего?

– Своего ближайшего предка ты как величаешь?

Я сообщил, как мне хотелось бы его называть:

– Сукин сын.

– В лицо? – спросила она.

– Я лица его вообще не вижу.

– Он носит маску?

– В некотором смысле – да. Каменную. Абсолютно каменную.

– Продолжай. Он, наверное, страшно горд тобой. Звезда Гарварда.

Я посмотрел на нее. Кажется, она еще не все о нас знала.

– Он был такой же, Дженни.

– Тоже крайним нападающим в сборной Лиги? Или еще главнее?

Мне нравилось ее отношение к моим спортивным заслугам. Жаль, что они померкнут, когда сообщу об отцовских.

– Он греб на одиночке на Олимпиаде двадцать восьмого года.

– Ух ты. Он победил?

– Нет, – ответил я, и, думаю, она почувствовала, что меня несколько утешает его шестое место в финале.

Короткая пауза. Теперь, может быть, Дженни поймет, что быть Оливером Барретом IV значит не только сосуществовать с этим серым каменным зданием на «Гарвардском дворе». Тут еще имеет место некий мускульный шантаж. Некий образ спортивных достижений давит на тебя. В смысле – на меня.

– Но что он такого делает, чтобы именоваться сукиным сыном? – спросила Дженни.

– Принуждает меня, – ответил я.

– Не поняла?

– Принуждает, – повторил я.

Глаза у нее сделались как блюдца.

– Это что-то типа инцеста? – спросила она.

– Джен, не переноси на нас свои семейные проблемы. Мне хватает собственных.

– Как, например? Что он принуждает тебя делать?

– Правильно поступать.

– А чем плохо поступать правильно? – спросила она, наслаждаясь очевидным парадоксом.

Я объяснил, как мне противно, что меня встраивают в барретовскую традицию, – она должна была бы это понять, видя, как меня коробит, когда приходится назвать номер после своей фамилии. И мне не нравилась обязанность предъявить икс достижений в конце каждого семестра.

– Ну да, – с нескрываемой насмешкой сказала Дженни, – я вижу, как тебе противно получать пятерки и числиться в сборной Лиги.

– Мне противно, что он от меня ничего другого не ожидает! – Высказав то, о чем я постоянно думал (но никогда не говорил), я почувствовал страшную неловкость, но теперь уже надо было растолковать ей все до конца. – И когда я чего-то добиваюсь, он индифферентен как не знаю кто. Принимает это как должное.

– Но он занятой человек. Он ведь командует банками и всяким там?

– Черт, Дженни, ты на чьей стороне?

– А это что – война?

– Без сомнения, – ответил я.

– Это смешно, Оливер.

Кажется, она в самом деле не понимала. И тут у меня впервые зашевелилась догадка насчет культурного разрыва между нами.

Понимаете, три с половиной года в Гарварде-Рэдклиффе сделали из нас самонадеянных интеллектуалов, каких обычно и производит это заведение, но когда дошло до того, чтобы признать в моем папаше истукана, в Дженни заговорило атавистическое итальянско-средиземноморское представление: папа-любит-бамбини, – а тут доказывать что-то уже бесполезно.

Я попробовал прибегнуть к примеру. Сослался на наш не-разговор после игры с Корнеллом. Он определенно произвел на нее впечатление. Но совсем не такое, как ожидалось.

– Он ехал в Итаку, в такую даль, чтоб посмотреть какой-то дурацкий матч?

Я попытался объяснить, что мой отец – это чистая форма и никакого содержания. Но ее заклинило на том, что он поехал черт знает куда ради какого-то пустячного (по сути) соревнования.

– Знаешь, Дженни, давай прекратим.

– У тебя навязчивая идея насчет него, – ответила она. – И слава богу. Это значит, что ты несовершенен.

– А… А ты – совершенство?

– Ни черта. А то стала бы я с тобой встречаться.

Ну вот, снова здорово.

Скажу немного о физической стороне наших отношений.

Странно: ее долго не было. То есть ничего более существенного, чем упомянутые поцелуи (все их я помню в мельчайших подробностях). Для меня это было нехарактерно – я импульсивен, нетерпелив и быстро перехожу к делу.

Если бы вы сказали любой из десятка девушек в колледже Уэллсли, что Оливер Баррет IV ежедневно встречался с молодой дамой в течение трех недель и не переспал с ней, вас бы подняли на смех и усомнились в ее женственности. Но на самом деле все обстояло иначе.

Я не знал, что делать.

Не поймите меня буквально. Все заходы у меня были отработаны. Просто я не мог себя заставить прибегнуть к ним. Дженни была умна – я боялся, что она поднимет на смех тонкую (как я считал) романтическую (и неотразимую) систему Оливера Баррета IV. Боялся, что меня отошьют, – да. И боялся, что пойдут навстречу из неправильных соображений. Что́ я нескладно пытаюсь выразить – я относился к Дженнифер как-то по-особенному и не знал, что сказать или хотя бы у кого спросить об этом.

(Надо было у меня спросить, сказала она потом.) Я только знал, что у меня такие чувства. К ней. Ко всей.

– Тебя отчислят, Оливер.

Мы сидели у меня в комнате, читали, это было в воскресенье днем.

– Оливер, тебя отчислят, если будешь сидеть и только смотреть, как я занимаюсь.

– Я не смотрю, как ты занимаешься. Я занимаюсь.

– Врешь. Ты смотришь на мои ноги.

– Только изредка. После каждой главы.

– Что-то очень короткие главы у тебя в книжке.

– Слушай, самовлюбленное создание, не такая уж ты красивая!

– Знаю. Но что мне делать, если ты так думаешь?

Я бросил книгу и пошел к ней в другой конец комнаты.

– Дженни, черт возьми, как я могу читать Джона Стюарта Милля, когда мне каждую секунду до смерти хочется лечь с тобой?

Она наморщила лоб, нахмурилась:

– О, Оливер, сделай милость.

Я пригнулся над ее креслом. Она снова посмотрела в книгу.

– Дженни…

Она осторожно закрыла книгу, положила ее и ладонями обняла мою шею.

– Оливер, сделай милость.

И случилось сразу. Все.

Я люблю Рэя Стрэттона.

Он, может быть, не гений и не великий футболист (немного медлителен), но всегда был хорошим соседом по комнате и верным другом. И как же он, бедняга, страдал бо́льшую часть нашего последнего курса. Куда он шел заниматься, увидев галстук, висящий на ручке нашей двери (традиционный сигнал «здесь гости»)? Допустим, занимался он не так уж много, но иногда приходилось. Шел, скажем, в библиотеку Адамса, Ламонта или даже в клуб Пи-Эта. Но где он спал в те субботние ночи, когда мы с Дженни решали нарушить университетский режим и оставались у меня? Просился на ночлег к соседям, тренерам и так далее – если там не было своих мероприятий. Хорошо хоть футбольный сезон уже закончился. Я для него так же терпел бы.

Но чем вознагражден был Рэй? В прежние дни я делился с ним мельчайшими подробностями моих любовных побед. А теперь он не только лишен был неотчуждаемых прав соседа – я даже не признался ему, что мы с Дженни любовники. Я только предупреждал, когда нам понадобится комната. А там пусть Стрэттон сам делает какие хочет выводы.

– Слушай, Баррет, вы спите наконец или нет? – спрашивал он.

– Рэймонд, прошу тебя как друг: не спрашивай.

– Но, Баррет, правда: вечера, ночи пятницы, субботы… наверняка же не впустую.

– Тогда зачем трудиться спрашивать, Рэй?

– Затем, что это нездорово.

– Что именно?

– Вся эта история. Ол, ведь никогда такого не было. Чтобы ты темнил. Ни слова большому Рэю. Это произвол какой-то. Это нездорово. Слушай, что она такого делает необыкновенного?

– Слушай, Рэй, во взрослой любви…

– Любви?

– Не произноси это как неприличное слово.

– В твоем возрасте? Любовь? Я очень боюсь за тебя, старик.

– Чего боишься? За мою психику?

– За твое холостячество. За твою свободу. За твою жизнь!

Бедный Рэй. Он не шутил.

– Боишься потерять соседа, а?

– В каком-то смысле, наоборот, приобрел – она столько времени здесь проводит.

Я одевался перед концертом, так что диалог подходил к концу.

– Не парься, Рэймонд. У нас с тобой будет квартира в Нью-Йорке. Каждый вечер другие малютки. Все будет.

– Не утешай меня, Баррет. Она тебя зацепила.

– Все под контролем, – ответил я. – Расслабься.

Я подтянул галстук и направился к двери.

Стрэттон все-таки не успокоился.

– Олли?

– Да?

– Ты с ней это?..

– Иди к черту!

От моста через реку Мистик до Ипсвича, Массачусетс, примерно сорок минут езды, в зависимости от погоды и от того, как ты едешь. Однажды я доехал за двадцать девять минут. Один видный бостонский банкир утверждает, что успевал еще быстрее, но, когда говорят о том, что доезжали от моста до дома Барретов быстрее чем за полчаса, правду от вымысла отличить трудно. Я считаю, что двадцать девять минут – предел. Ведь дорожные знаки на трассе 1 нельзя игнорировать, правда?

– Ты гонишь как сумасшедший, – сказала Дженни.

– Это Бостон, – ответил я. – Тут все гонят как сумасшедшие.

Мы как раз стояли перед красным светофором на трассе 1.

– Ты угробишь нас до того, как убьют твои родители.

– Слушай, Джен, мои родители – милые люди.

Зажегся зеленый. «MG» разогнался до шестидесяти миль в час за десять секунд.

– И Сукин сын – тоже? – спросила она.

– Кто?

– Оливер Баррет третий.

– А, он славный мужик. Тебе понравится.

– Откуда ты знаешь?

– Он всем нравится, – ответил я.

– А почему тебе – нет?

– Потому что он всем нравится.

Вообще, зачем я вез ее знакомиться с ними? Мне что, нужно было благословение Каменноликого? Отчасти затем, что она так хотела («Оливер, так принято»), а отчасти по той простой причине, что Оливер III был моим банкиром в самом вульгарном смысле: платил за мое дурацкое обучение.

Предстоял воскресный обед, так? То есть этакое комильфо, так? Воскресенье, все тупые водители забили трассу 1 и не давали проехать. Я свернул с шоссе на Гротон-стрит, дорогу, где я на скорости брал виражи с тринадцати лет.

– Здесь нет домов, – сказала Дженни, – деревья только.

– Дома за деревьями.

По Гротон-стрит надо ехать очень внимательно, иначе пропустишь поворот к нашему дому. Я и пропустил в тот день. Ярдов триста проехал лишних и только тут с визгом затормозил.

– Где мы? – спросила она.

– Проскочили. – Это было единственное печатное бурчание в ответе.

Есть ли что-то символическое в том, что триста ярдов я пятился до съезда к нашему дому? На территории Барретов я ехал уже медленно. От Гротон-стрит до самого Дувр-Хауса ярдов восемьсот по крайней мере. По пути вы проезжаете мимо… одним словом, зданий. Наверное, когда видишь это впервые, впечатление довольно сильное.

– Ни фига себе! – сказала Дженни.

– Что такое, Джен?

– Оливер, остановись. Серьезно. Останови машину.

Я остановил. Она вцепилась в меня:

– Эй, я не думала, что будет такое.

– Какое – такое?

– Богатое. Это что – у вас тут, наверное, рабы?

Мне хотелось протянуть руку и коснуться ее, но ладони были не сухие (непривычное состояние), поэтому я ободрил ее вербально:

– Спокойно, Джен, все пройдет как по маслу.

– Да, но почему мне вдруг захотелось, чтобы меня звали Абигейл Адамс или принцессой Авророй?[16]

Остаток пути мы проехали в молчании. Остановились, подошли к парадной двери. Пока ждали, когда отзовутся на звонок, Дженни ударилась в панику:

– Бежим!

– Останемся и примем бой.

Кто-нибудь из нас двоих шутил?

Дверь открыла Флоренс, преданная и древняя служанка семьи Баррет.

– Ах, мастер[17] Оливер.

Господи, как я ненавижу это обращение! Мне противно подразумеваемое унизительное различие между мной и каменным главой семьи.

Родители, сообщила мне Флоренс, ждут в библиотеке. Дженни была поражена некоторыми портретами, попавшимися нам по пути. Не только тем, что некоторые принадлежали кисти Джона Сингера Сарджента (в частности, портрет Оливера Баррета II, иногда выставлявшийся в Бостонском музее), но и тем открытием, что не всех моих пращуров звали Барретами. Были солидные барретовские дамы, удачно выходившие замуж и производившие на свет таких чад, как Баррет Уинтроп, Ричард Баррет Скуолл и даже Эбботт Лоуренс Лаймен, имевший нахальство пройти по жизни (и через Гарвард, ее подразумеваемый аналог), стать лауреатом премии по химии – и обойтись при этом без «Баррета», даже как второго имени.

– Черт возьми, – сказала Дженни, – я вижу, здесь висит половина зданий Гарварда.

– Это фигня, – сказал я ей.

– Не знала, что ты еще и родственник эллинга Скуолл.

– Ага, я происхожу из древней дерево-каменной династии.

В конце длинной галереи портретов, перед поворотом к библиотеке, стоит витрина. Под стеклом – призы. Спортивные призы.

– Роскошные, – сказала Дженни. – Никогда не видела, чтоб так было похоже на натуральное золото и серебро.

– Натуральные и есть.

– Ого! Твои?

– Нет. Его.

Это неоспоримый и документально подтвержденный факт: на амстердамской олимпиаде Оливер Баррет III не попал на пьедестал. Но так же достоверно и то, что он одерживал победы на разных других соревнованиях по гребле. Не однажды. Много раз. Перед изумленным взором Дженни были полированные свидетельства этого.

– В Крэнстоне на соревнованиях по боулингу таких не дают. – Затем она, по-видимому, бросила мне кость. – Оливер, а у тебя есть призы?

– Да.

– В витрине?

– У меня в комнате. Под кроватью.

Она повернулась ко мне с видом добродетельной Дженни и шепнула:

– Потом глянем, да?

Я не успел ответить и даже оценить истинные мотивы посещения моей спальни, как нас прервали:

– А-а, здравствуйте.

Сукин сын! Это был Сукин сын.

– Здравствуйте, сэр. Это Дженнифер…

– Ах, здравствуйте.

Я не успел ее толком представить, как он уже пожимал ей руку. Я отметил, что на нем не Костюм Банкира. Нет, на Оливере III был элегантный спортивный кашемировый пиджак. И на обычно каменном лице – загадочная улыбка.

– Прошу вас, входите, познакомьтесь с миссис Баррет.

Еще одно потрясение всей жизни для Дженнифер: знакомство с Элисон Форбс Баррет, она же Рюмка. (В недобрые минуты я задумывался о том, как могло бы повлиять на нее это доставшееся еще в пансионе прозвище, если бы она не стала серьезной и заботливой попечительницей музея.) Известно, что Элисон Форбс не получила высшего образования. С благословения родителей она на втором году ушла из колледжа Смита, чтобы выйти замуж за Оливера Баррета III.

– Моя жена Элисон, а это – Дженнифер…

Он уже взял на себя право представить гостью.

– Кальивери, – закончил я, поскольку Каменный не знал ее фамилии.

– Кавильери, – вежливо поправила Дженни.

Я, дурак, впервые и единственный раз в жизни неправильно произнес фамилию.

– Как «Cavalleria Rusticana»[18] – поинтересовалась мать, вероятно показывая, что, несмотря на незаконченное высшее, не чужда культуре.

– Да. – Дженни улыбнулась. – Но не родственники.

– Ах, – сказала мать.

– Ах, – сказал отец.

К чему, не будучи уверен, что до них дошел юмор Дженни, я мог добавить только свое «ах»?

Мать и Дженни пожали руки, и после обычного обмена банальностями, дальше которого в моей семье никогда не шло, мы уселись. Все молчали. Я пытался сообразить, что сейчас происходит. Без сомнения, мать оценивала Дженнифер – ее наряд (сегодня не в стиле бохо), ее осанку, манеру держаться, ее выговор. Скажем прямо: отзвуки Крэнстона слышались даже в самых светских репликах. Может быть, и Дженни оценивала мою мать. Говорят, девушкам это не чуждо. Якобы это может пролить свет на характер предполагаемого мужа. Возможно, она присматривалась и к Оливеру III. Заметила ли, что он выше меня ростом? Понравился ли ей кашемировый пиджак?

Оливер III, как обычно, сосредоточил огонь на мне.

– Как твои дела, сын?

Для родсовского стипендиата у него чертовски скудный репертуар.

– Отлично, сэр. Отлично.

Дабы не отстать в светскости, мать обратилась к Дженнифер:

– Вы хорошо доехали?

– Да, – ответила Дженни, – хорошо и быстро.

– Оливер быстро водит, – вставил Каменный.

– Не быстрее вас, отец, – возразил я.

Что он на это скажет?

– А… да… наверное, так.

Зуб даю, что так, папа.

Мать, всегда и при всех обстоятельствах союзница отца, перевела разговор на более общедоступные темы – на музыку и живопись, кажется. Я не очень внимательно слушал. Вскоре у меня в руке оказалась чашка.

– Спасибо, – сказал я. Потом добавил: – Нам скоро ехать.

– А? – сказала Дженни.

Кажется, они обсуждали Пуччини – или кого-то, – и моя реплика прозвучала не совсем уместно. Мать посмотрела на меня (редкий случай):

– Но вы же приехали на обед, правда?

– Ох… мы не можем, – сказал я.

– Ну конечно, – почти одновременно со мной сказала Дженни.

– Я должен возвращаться, – внушительно сказал я Дженни.

Она ответила мне взглядом: «Что ты такое говоришь?»

А Каменный провозгласил:

– Вы остаетесь обедать. Это приказ.

Фальшивая улыбка на его лице нисколько не смягчала команду. А я такой хрени не потерплю даже от олимпийского финалиста.

– Мы не можем, сэр, – сказал я.

– Мы должны остаться, Оливер, – сказала Дженни.

– Почему?

– Потому что я голодная.

– Дженни, это все-таки еще не государственный секретарь!

Слава богу, мы возвращались наконец в Кембридж.

– Все равно, Оливер, ты мог бы проявить больше энтузиазма.

– Я сказал: «Поздравляю».

– Какое великодушие с твоей стороны.

– А ты чего ожидала, ей-богу?

– Мне прямо противно даже, – ответила она.

– Допустим, не тебе одной.

Потом мы долго ехали, не говоря ни слова. Но что-то было не так.

– А все-таки отчего тебе противно? – с сильным запозданием поинтересовался я.

– Ты обращаешься с отцом отвратительно.

– А он со мной как – не отвратительно?

Я открыл ящик Пандоры. Или, точнее, коробку макарон. Дженни перешла в тотальное наступление по поводу родительской любви. Этого итальянско-средиземноморского синдрома. И как я был непочтителен.

– Ты достаешь его все время, достаешь, – сказала она.

– Это взаимно, Джен. Ты не заметила?

– Я думаю, ты на все готов, лишь бы допечь папу.

– «Допечь» Оливера Баррета третьего невозможно.

Была странная маленькая пауза, после чего она сказала:

– Разве что женившись на Дженнифер Кавильери…

Я держал себя в руках, пока мы парковались у рыбного ресторанчика. Там повернулся к Дженни, злой как черт.

– Так, ты думаешь?

– Я думаю, отчасти так, – очень тихо сказала она.

– Дженни, ты не веришь, что я тебя люблю? – закричал я.

– Верю, – сказала она по-прежнему тихо, – но каким-то извращенным образом ты любишь и мой скромный социальный статус.

Я не знал, что ответить, кроме слова «нет». И произнес его несколько раз с разными интонациями. Я был страшно расстроен и даже подумал, что в ее ужасном замечании какая-то крошка правды есть.

Но и она не особенно веселилась.

– Я не могу осуждать, Олли. Просто думаю, что тут не без этого. В смысле, я знаю, что люблю не тебя самого только. Я люблю и твою фамилию. И номер при фамилии.

Она отвернулась, и я подумал, что заплачет. Но не заплакала; закончила свою мысль:

– Все ж таки они часть тебя.

Я сидел и смотрел на мигающую неоновую вывеску: «Устрицы и моллюски». Что я еще так любил в Дженни – это ее способность заглянуть внутрь меня, понять то, что мне не требовалось выражать в словах. Как сейчас вот. Но мог ли я внутренне примириться с тем, что я несовершенен? Черт возьми, она-то уже ясно видела мои несовершенства и свои собственные. Каким же недостойным я себя чувствовал!

Что тут, черт возьми, скажешь?

– Джен, хочешь устрицу?

– Хочешь в зубы, папочкин сынок?

– Да, – сказал я.

Она сложила руку в кулак и легонько прикоснулась к моей щеке. Я поцеловал кулак и потянулся обнять ее, она оттолкнула меня ладонью и гавкнула, как гангстерша:

– Двигай! Берись за руль – и газу.

Я дал газу. Дал.

Оставался вопрос с Крэнстоном, Род-Айленд, городом чуть дальше от Бостона к югу, чем Ипсвич – к северу. После провальной попытки представить Дженнифер будущим свекру и свекрови («Обошлось малой кровью?» – сказала она) я ожидал встречи с ее отцом без всякой уверенности. Тут мне предстояло столкнуться с синдромом итальянско-средиземноморской любви к своему чаду, осложненному тем, что матери у нее нет, а это означает особенно тесную близость с отцом. Придется иметь дело со всякими эмоциональными силами, о которых пишут в книгах по психологии.

Плюс я нищий.

То есть вообразите на секунду Оливеро Баррето, славного итальянского паренька с той же улицы в Крэнстоне, Род-Айленд. Он приходит к мистеру Кавильери, пирожнику, и говорит: «Хочу жениться на вашей единственной дочке Дженнифер». Каким будет первый вопрос родителя? (Он не усомнится в любви Баррето, потому что знать Дженни – значит любить Дженни; это непреложная истина). Нет, мистер Кавильери скажет что-то в таком роде: «Баррето, как ты намерен ее содержать?»

Теперь представим себе реакцию мистера Кавильери, если Баррето сообщит ему, что все как раз наоборот, по крайней мере в ближайшие три года: его дочь будет содержать зятя! Не указал бы добрый мистер Кавильери ему на дверь или, если бы Баррето был помельче меня, не проводил бы пинками?

Как пить дать выгнал бы.

Может быть, этим и объясняется, почему в то солнечное майское воскресенье по дороге на юг, на шоссе 95 я строго соблюдал скоростной режим. Дженни, полюбившая мою обычную манеру вождения, в каком-то месте пожаловалась, что я еду сорок миль в час при разрешенных сорока пяти. Я сказал ей, что машина нуждается в тюнинге, чему она нисколько не поверила.

– Джен, скажи мне еще раз.

Терпение не принадлежало к числу добродетелей Дженни, и она не пожелала поддержать во мне уверенность, еще раз ответив на мои дурацкие вопросы.

– Дженни, пожалуйста, еще разик.

– Я ему позвонила. Я ему сказала. Он сказал, о’кей. По-английски, потому что я тебе говорила, а ты как будто не хочешь поверить – он ни слова не знает по-итальянски, кроме нескольких ругательств.

– Не дашь ли определение «о’кей»?

– Хочешь сказать, что в Гарвард на юридический приняли человека, который не понимает даже слова «о’кей»?

– Это не юридический термин.

Она тронула меня за плечо. Это я, слава богу, понял. Но все еще нуждался в прояснении. Хотел знать, что меня там ждет.

– «О’кей» может также означать: «Как-нибудь перетерплю».

Ей достало милосердия повторить в десятый раз и во всех подробностях свой разговор с отцом. Он был рад. Рад. Отправляя ее в Рэдклифф, он вовсе не рассчитывал, что она вернется в Крэнстон и выйдет за соседского парня (который, кстати, сделал ей предложение перед самым отъездом). Поначалу он не поверил, что ее суженого в самом деле зовут Оливером Барретом IV. И предостерег дочь, чтобы не нарушала Одиннадцатую заповедь.

– Это которую? – спросил я ее.

– Не ври отцу своему, – сказала она.

– А-а.

– И это все, Олли. Честно.

– Он знает, что я беден?

– Да.

– И он не против?

– По крайней мере, у вас с ним есть что-то общее.

– Но был бы рад, если бы за мной водилось несколько долларов – да?

– А ты бы не был?

Я заткнулся и молчал остаток дороги.

Заместитель декана юридического факультета Гарварда не мог поверить своим ушам.

– Я правильно вас понял, мистер Баррет?

– Да, сэр, декан Томпсон.

Нелегко было произнести это первый раз. И повторить оказалось не легче.

– В будущем году мне потребуется стипендия, сэр.

– В самом деле?

– За этим я и здесь, сэр. Вы распоряжаетесь финансовой поддержкой, правда, декан Томпсон?

– Да, но это весьма странно. Ваш отец…

– Он в этом больше не участвует.

– Простите? – Декан Томпсон снял очки и стал протирать их галстуком.

– У нас с ним возникли разногласия.

Декан надел очки и посмотрел на меня специальным, лишенным выражения взглядом, которым надо овладеть, если хочешь быть деканом.

– Это весьма прискорбно, мистер Баррет, – сказал он.

Для кого – мне хотелось спросить. Этот человек начал меня злить.

– Да, сэр, – сказал я. – Очень прискорбно. Но поэтому я и пришел к вам. В будущем месяце я женюсь. Летом мы оба будем работать. А затем Дженни – это моя жена – будет преподавать в частной школе. Этого хватит на жизнь, но не на обучение. У вас крутая плата за обучение, декан Томпсон.

– Ну… да, – ответил он.

Но и только. Он что, не понял, к чему весь этот разговор? За каким чертом я вообще здесь – как он думает?

– Декан Томпсон, я хотел бы получать стипендию, – сказал я напрямик. Третий раз. – В банке у меня абсолютный нуль, а я уже зачислен.

– Ах да, – сказал мистер Томпсон, переводя на формальности. – Последний срок подачи заявлений на финансовую… поддержку давно истек.

Чем убедить паразита? Жуткими подробностями? Скандальные детали ему нужны? Чем?

– Декан Томпсон, когда я подавал заявление, я не предполагал, что возникнет этот вопрос.

– Совершенно верно, мистер Баррет, и должен вам сказать, я не думаю, что деканат должен вникать в семейную ссору. Весьма прискорбную при этом.

– Понятно, декан. – Я встал. – Понимаю, что вы имеете в виду. Но я все равно не намерен лизать отцу одно место, чтобы юридический тоже обзавелся своим Баррет-Холлом.

Когда я повернулся к выходу, декан Томпсон пробормотал:

– Это несправедливо.

С этим я не мог не согласиться.

Дженнифер получала степень в среду. На церемонию слетелась в Кембридж вся родня из Крэнстона, Фолл-Ривера и даже тетя из Кливленда. Заранее договорились, что меня не представят как жениха, и на Дженни не было кольца: так никто не будет обижен (заранее) тем, что пропустит свадьбу.

– Тетя Клара, это мой друг Оливер, – говорила Дженни и всякий раз добавляла: – Он еще не окончил колледж.

Было толкание локтями в бок, перешептывание и даже размышления вслух, но получить конкретную информацию от нас двоих родственникам не удалось – и также от Фила, который, я полагаю, был рад избежать обсуждения любви двух атеистов.

В четверг я академически сравнялся с Дженни, получив свою степень в Гарварде, cum laude[21]. Вдобавок я был избран церемониймейстером и в этом качестве вел выпускников к их местам. Это значит, я шел даже впереди отличников, супер-супер-умных. Очень хотелось сказать им, что мое предводительство решительно подтверждает мою теорию, что час на хоккейной площадке стоит двух в библиотеке Уайденера. Но воздержался. Пусть радость будет всеобщей.

Не знаю, присутствовал ли Оливер Баррет III. В утро торжественного вручения дипломов в Гарвард-Ярде собралось больше семнадцати тысяч народу, и я даже не думал озирать ряды в бинокль. Понятно, что билеты, предназначавшиеся родителям, я отдал Филу и Дженни. Каменноликий, как питомец, спокойно мог прийти и сесть с выпускниками 1926-го. Но с какой стати он захочет? В смысле – ведь банки в этот день работают?

Если описать одним словом нашу повседневную жизнь в те первые три года, то это будет «жались». Каждую минуту бодрствования мы ломали голову, как, черт возьми, наскрести денег на то, что нам надо сделать. Короче – как-то перебиться. И ничего романтического в этом нет. Как там у Омара Хайяма? О, если б каждый день иметь хлеба каравай… Кувшин вина – и в тень деревьев, и так далее[24]. Замените эту книжечку стихов «Законом о трестах»[25] Скотта, и поймете, как эта поэтическая картина соотносится с идиллией моего существования. Что, рай? Какой, к черту. Мысль одна: сколько стоит эта книга (не найдется ли подержанная) и где бы – и вообще возможно ли – купить в долг пресловутую краюху и вино. И где бы стрельнуть денег, чтобы расплатиться с прошлыми долгами.

Жизнь меняется. Даже простейшее решение рассматривается бдительным бюджетным комитетом у тебя в голове.

– Слушай, Оливер, сходим сегодня на Беккета?

– Учти, это три доллара.

– Что ты хочешь сказать?

– Что доллар пятьдесят твой билет и доллар пятьдесят мой.

– Это значит «да» или «нет»?

– Ни то ни другое. Это просто значит три доллара.

– Ну? – сказала Дженнифер.

– Ты еще спрашиваешь? – ответил я.

Я делал выжимку из важного прецедентного дела в уголовном праве «Штат против Персиваля». Дженни тормошила меня, помахивая приглашением.

– Оливер, я думаю, что уже пора.

– Для чего пора?

– Ты прекрасно знаешь для чего, – сказала она. – Он что, должен приползти к тебе на четвереньках?

Я продолжал работать, а она – обрабатывать меня.

– Олли, он протягивает руку дружбы!

– Ерунда, Дженни. Конверт надписала мать.

– По-моему, ты сказал, что не заглядывал в него.

Ладно, заглянул, наверное, раньше. Выскочило из головы. Я был на середине «Штата против Персиваля», и тучей нависал экзамен. Не время меня доставать.

– Олли, подумай, – сказала она, теперь почти умоляюще. – Шестьдесят лет не шутка. Да будет ли он жив еще, когда ты наконец надумаешь мириться.

Я объяснил ей в самых простых словах, что примирения не будет и пусть мне, пожалуйста, дадут заниматься. Она сидела тихо на уголке подушки у меня под ногами. И хотя не издавала ни звука, я почувствовал, что смотрит она на меня упорно. Я оторвал взгляд от бумаги.

– Когда-нибудь тебя достанет Оливер Пятый, и ты…

– Оливером его не назовут, будь уверена, – отрезал я.

Она не повысила голос, как обычно, в ответ на мою резкость.

– Слушай, Ол, если даже назовем его Клоуном Бозо, он все равно будет возмущаться тобой, потому что ты был важным гарвардским спортсменом. А когда он станет первокурсником, ты, может, будешь заседать уже в Верховном суде!

Я сказал ей, что наш сын никогда не будет мною возмущаться. Тогда она спросила, как я могу быть в этом уверен. Какие могу представить доказательства. А я просто знал, что наш сын не будет мною возмущаться, – почему знаю, объяснить не могу. На что она ни к селу ни к городу заметила:

– Отец тебя ведь любит, Оливер. Любит так же, как ты будешь любить Бозо. Но вы, Барреты, такие гордые и такие амбициозные, идете по жизни, думая, что ненавидите друг друга.

– И все из-за тебя, – ввернул я шутки ради.

– Да, – сказала она.

– Вопрос исчерпан, – заключил я как муж и глава семьи.

Я вернулся к «Штату против Персиваля», и Дженни встала. Но тут вспомнила:

– Там еще просьба ответить.

Я сказал, что выпускнице Рэдклиффа по силам сочинить коротенький отказ без посторонней помощи.

– Слушай, Оливер, – сказала она. – Я в своей жизни, наверное, и врала, и обманывала. Но никому нарочно не делала больно. И думаю, не смогу.

На самом деле в эту минуту она сделала больно мне, поэтому я вежливо попросил ее ответить, как ей вздумается, лишь бы понятно было, что явимся мы разве только после второго пришествия. И снова занялся «Штатом против Персиваля».

– Какой номер? – услышал я очень тихий голос. Она держала трубку телефона.

– Ты не можешь ответить запиской?

– Еще минута, и я выйду из себя. Какой номер?

Я назвал и тут же занялся апелляцией Персиваля в Верховный суд. Я не слушал Дженни. То есть старался не слышать. Но мы находились в одной комнате.

– Добрый вечер, сэр, – услышал я.

Сукин сын сам подошел к телефону? Будни – а он не в Вашингтоне? Про это же было в недавней статье в «Нью-Йорк таймс». Журналистика становится ни к черту.

Сколько нужно времени, чтобы сказать «нет»?

У Дженни почему-то ушло на это гораздо больше, чем требовалось на один слог.

– Олли? – Она прикрыла микрофон ладонью. – Олли, отказываться обязательно?

Кивком я показал, что да, и помахал ладонью, чтобы она закруглялась к черту.

– Мне страшно жаль, – сказала она в трубку. – То есть нам обоим страшно жаль, сэр…

Нам! Меня-то зачем приплетать? И почему не может сказать ясно и положить трубку?

– Оливер!

Опять прикрыла микрофон и заговорила очень громко:

– Ему больно, Оливер! Как ты можешь сидеть здесь, когда твой отец страдает?

Не будь она так взвинчена, я бы объяснил ей снова, что камни не страдают, что не надо проецировать свои итальянско-средиземноморские представления о родителях на гранитные выси горы Рашмор. Но она была очень расстроена. И я расстроен из-за нее.

– Оливер, – умоляла она, – можешь хоть слово сказать?

Ему? Она в своем уме?

– Ну скажи хотя бы «здравствуй!».

Она протянула мне трубку. И старалась не заплакать.

– Я никогда не буду с ним говорить. Никогда, – сказал я совершенно спокойно.

И теперь она заплакала. Неслышно, но по щекам текли слезы. А потом она… она стала умолять.

– Ради меня, Оливер. Я тебя никогда ни о чем не просила. Пожалуйста.

Трое нас. Трое нас стояли (я почему-то представил себе и отца с нами) и ждали чего-то. Чего? От меня?

Я не мог.

Понимала ли Дженни, что просит невозможного? Что я сделал бы для нее все на свете, только не это? Я смотрел в пол, непреклонно тряся головой, с чувством крайней неловкости, а Дженни яростным шепотом, какого я прежде не слышал, произнесла:

– Бездушная сволочь. – И закончила телефонный разговор с моим отцом: – Мистер Баррет, Оливер хочет, чтобы вы знали: он по-своему, как умеет…

Она перевела дух. Это было нелегко – ее душили слезы. А я был настолько ошарашен, что мог только слушать, чем закончится мое устное послание к отцу.

– Оливер очень вас любит, – сказала она и сразу положила трубку.

Разумного объяснения последовавшему моему поступку нет. Оправдываю временным помрачением. Уточнение: ничем не оправдываю. Мне это никогда не простится.

Я выхватил у нее телефон и вырвал из розетки шнур. И швырнул телефон в другой угол комнаты.

– Черт бы взял тебя, Дженни! Чтоб тебе пропасть совсем!

Я стоял, сопя, словно какое-то вдруг животное. Черт! Что на меня нашло? Я повернулся к Дженни.

Но ее не было.

То есть совсем не было. Я даже шагов ее на лестнице не услышал. Должно быть, выбежала, как только я схватил телефон. Даже пальто ее и шарф висели на месте.

Ужас – что теперь делать? И еще ужаснее: что я натворил?

Я искал ее повсюду.

В библиотеке юридического прочесал все ряды зубрил – глядел, глядел. Туда и сюда, раз пять, не меньше. И хотя не издавал ни звука, чувствовал, какое остервенелое у меня лицо, какой осатанелый взгляд и что все их сборище перебудоражил. Плевать.

Но Дженни там не было.

Обошел Харкнесс-Коммонс, холл, кафетерий. Потом бегом по Агасси-Холлу в Рэдклиффе. И тут нет. Метался повсюду, ноги не поспевали за стуком сердца.

Пейн-Холл? (В жилу названьице!)[27] Внизу там классы для занятий фортепьяно. Я знаю Дженни. Когда злится, лупит по клавишам. Так? А когда испугана до смерти?

Иду по коридору между классами, из-за дверей Моцарт, Барток, Бах и Брамс, несусветная адская мешанина.

Инстинктивно остановился перед дверью, где кто-то долбил (сердито?) прелюдию Шопена. Я на секунду замер. Играли паршиво – сбивались, начинали снова, масса ошибок. В одной из пауз я расслышал женский голос: «Черт!». Должно быть, Дженни. Я распахнул дверь.

За роялем сидела девица из Рэдклиффа. Подняла голову. Некрасивая, плечистая рэдклиффская хиппи, раздосадованная моим вторжением.

– Что за явление, студент? – сказала она.

– Мимо, мимо, – ответил я и закрыл дверь.

Потом обошел Гарвард-Сквер. Кафе «Памплона», «Томмиз Аркейд», даже «Хэйес-Бик» – там собирается богемная публика. Бесполезно.

Куда могла деться Дженни?

Метро уже закрылось, но если она сразу пошла на Гарвард-Сквер, то могла еще успеть на поезд в Бостон. До автобусной станции.

Письмо пришло в июле.

Оно было переслано из Кембриджа в Денис-Порт, так что новость дошла до меня, наверное, на день позже. Я помчался туда, где Дженни надзирала за игрой своих детишек в кикбол (или во что-то еще), и произнес тоном Богарта:

– Идем.

– А?

– Идем, – повторил я так властно, что она сразу пошла за мной к воде.

– Что такое, Оливер? Может, объяснишь, черт возьми?

Я размашисто шагал к пристани.

– В лодку, Дженнифер, – скомандовал я, указывая рукой с письмом, на которое она даже не обратила внимания.

– Оливер, я за детей отвечаю, – запротестовала она, уже переступив через борт.

В этом порядке мы и закончили.

Эрвин, Белла и я составили первую тройку в выпуске юридического. Приближалось время триумфа. Собеседования с работодателями. Предложения. Выгодные места. Уговоры. Куда бы я ни взглянул, всюду машут флагами с надписью: «К нам, Баррет!»

Но я глядел только на те, что с зеленью. То есть не совсем как выжига, но отвергая престижные варианты, такие как работа чиновником в суде или служба в государственном аппарате, например в министерстве юстиции, в пользу денежной работы, чтобы навсегда забыть проклятое слово «жаться».

Хоть и был я третьим, но имел неоценимое преимущество в погоне за лучшей работой на юридическом поприще. В первой десятке я был единственным неевреем. (А кто скажет, что это не имеет значения, тот просто врун или дурак.) Да есть десятки фирм, где готовы лизать тебе зад, если ты Белый Англосаксонский Протестант, даже если еле прополз на экзаменах. Возьмем вашего покорного: Юридический журнал, сборная Лиги плюща, Гарвард и прочее. Целая орава сражалась за то, чтобы заиметь мою фамилию с римским номером на их официальном бланке. Я чувствовал себя каким-то премиальным бычком, и мне это безумно нравилось.

Одно особенно интригующее предложение поступило от фирмы в Лос-Анджелесе. Их вербовщик мистер… (не буду нарываться на иск) твердил мне: «Баррет, малыш, на нашей территории этого сколько влезет. Днем и ночью. То есть даже в контору присылают, если надо!»

Не то чтобы нас интересовала Калифорния, но хотелось в точности понять, чем соблазнял мистер… Мы с Дженни высказывали разные экстравагантные предположения, но, кажется, для Лос-Анджелеса они не были такими уж экстравагантными. (В конце концов я отвязался от мистера…, сказав, что «этого» я не любитель. Он был разочарован.)

В общем, мы решили остаться на Восточном побережье. У нас были десятки чудесных предложений из Бостона, Нью-Йорка и Вашингтона. Дженни даже подумала, что в столицу было бы неплохо. («Мог бы принюхаться к Белому дому, Ол».) Но я склонялся к Нью-Йорку. И с благословения жены сказал «да» фирме «Джонас и Марш», престижной конторе (Марш был в прошлом генеральным прокурором), ориентированной в большей степени на защиту гражданских прав. («Будешь людям помогать и себя не забывать», – сказала Дженни.) Вдобавок они меня обольщали. Сам старик Джонас приехал в Бостон, кормил нас обедом в «Четвертом пирсе», а на другой день прислал Дженни цветы.

Дженни неделю напевала песенку «Джонас, Марш и Баррет». Я просил ее охолонуть; в ответ был послан, потому что сам небось пою ее про себя. Нечего и говорить, она угадала.

Позвольте заметить, однако, что Джонас и Марш платили Оливеру Баррету IV 11 800 долларов – столько не получал никто из нашего выпуска.

Вот, а по успеваемости был только третьим.

– Выглядит нуворишески, – пожаловалась Дженни.

– Мы и есть нувориши, – ответил я.

Что еще способствовало моей гордой эйфории – содержание моей машины обходилось почти во столько же, сколько мы платили за квартиру в Кембридже! До «Джонаса и Марша» идти (шествовать – так мне это виделось) было десять минут не спеша – и столько же до дорогих магазинов вроде «Бонвита» и ему подобных, где я велел стерве-жене немедленно открыть счета и начинать тратить.

– Зачем, Оливер?

– Затем, что хочу, чтобы на мне наживались, черт возьми!

Я вступил в Гарвардский клуб Нью-Йорка, куда позвал меня Рэймонд Стрэттон, выпускник 1964 года, недавно вернувшийся к мирной жизни после того, как пострелял во вьетконговцев («Не уверен, что именно в них: просто услышал шум и стал палить по зарослям»). С Рэем мы не меньше трех раз в неделю играли в сквош, и я дал себе обещание стать через три года чемпионом клуба. Потому ли только, что я всплыл на гарвардской территории, или потому, что слух о моих университетских успехах дошел досюда (жалованьем своим я не хвастался, честное слово), «друзья» обнаружили меня снова. Переехали мы сюда в разгар лета (мне пришлось пройти шестинедельный ускоренный курс для сдачи экзамена на адвоката), и поначалу нас приглашали на выходные.

– Пошли они. Оливер, не хочу тратить два дня на трепотню с занудными мажорами.

– Хорошо. Но что я им скажу?

– Скажи просто, что я беременна.

– Правда? – спросил я.

– Нет. Но если останемся дома в эти выходные, может и случиться.

Завести ребенка не так легко.

Интересный парадокс: первые годы половой жизни мужчины озабочены тем, чтобы подруга не забеременела (когда я начинал, в ходу еще были презервативы), а потом, наоборот, одержимы идеей зачатия.

Да, это может стать навязчивой идеей. И самую радостную сторону счастливого брака лишить естественности и непосредственности. Программирование своего подхода (неудачный глагол «программировать» – в нем что-то машинное) к половому акту в соответствии с правилами, календарями, стратегией («Не лучше ли завтра утром, Ол?») может сделать его занятием неприятным, унылым и в итоге ужасающим.

И когда видишь, что твои скудноватые познания и нормальные (как ты считаешь) здоровые старания в плане «тучнейте и размножайтесь» результата не дают, в голову могут прийти тяжелые мысли.

– Уверен, вы понимаете, Оливер: потенция – это одно, а способность к зачатию – совсем другое. – Так сказал мне доктор Мортимер Шепард в нашем первом разговоре, когда мы с Дженни решили все-таки посоветоваться со специалистом.

– Он понимает, доктор, – сказала за меня Дженни, догадываясь (хотя я об этом молчал): если выяснится, что я бесплоден, или хотя бы возникнет такое подозрение, я буду убит.

И не послышалась ли мне в ее голосе надежда на то, что изъян – если таковой обнаружат – будет в ней, а не во мне?

А доктор просто разложил все по полочкам, предупредил о самом худшем, но затем сказал, что, очень вероятно, у нас обоих все в порядке и скоро мы можем стать гордыми родителями. Однако надо сдать все анализы. Пройти медосмотр. Все дела. (Не хочу вдаваться в неприятные подробности обследования.) Мы прошли обследование в понедельник, Дженни – днем, я – после работы (с головой погрузился в юридический мир). Доктор Шепард снова пригласил Дженни в пятницу, объяснив, что лаборантка напортачила и надо кое-что проверить еще раз. Когда Дженни сказала мне о повторном визите, я заподозрил, что он мог обнаружить какой-то… непорядок. Думаю, и она заподозрила то же. Эта ссылка на упущение помощницы – штука банальная.

Когда Шепард позвонил мне в контору, я почти уже не сомневался. Не заеду ли я к нему по дороге домой? Когда я услышал, что это не трехсторонняя встреча («С миссис Баррет я уже поговорил днем»), сомнения отпали. Дженни не могла иметь детей. Впрочем, не будем утверждать окончательно, Оливер; помню, Шепард сказал что-то насчет корригирующей операции и прочем. Но я совсем не мог сосредоточиться, и глупо было ждать до пяти часов. Я позвонил Шепарду и спросил, не может ли он принять меня пораньше, днем. Он сказал «да».

– Вы определили, чей дефект? – спросил я напрямик.

– Оливер, я бы не сказал «дефект», – ответил он.

– Хорошо, ладно – так вы знаете, у кого из нас нарушение?

– Да. у Дженни.

Я был более или менее готов к этому, но категоричность его ответа меня сразила. Он молчал, и я решил, что он ждет каких-то слов от меня.

– Понятно. Тогда у нас будут приемные дети. Понимаете, главное – что мы любим друг друга, правда?

И тогда он мне сказал:

– Оливер, дело обстоит намного серьезнее. Дженни тяжело больна.

– Не уточните, что значит «тяжело больна»?

– Она умирает.

– Этого не может быть.

Я ожидал услышать от доктора, что все это – мрачная шутка.

– Да, Оливер, – сказал он. – Мне горько говорить вам это.

Я твердил, что это какая-то ошибка, лаборантка-дура опять напутала, дала ему не те рентгеновские снимки или еще что-то. Он с бесконечным сочувствием ответил, что анализ крови повторили трижды. Никаких сомнений в диагнозе нет. Он, конечно, направит нас… меня… Дженни к гематологу. И даже готов рекомендовать…

Я помахал ладонью, остановил его. Мне нужна была минута тишины. Минута, чтобы до меня дошло.

Потом я сообразил спросить:

– Доктор, что вы сказали Дженни?

– Что вы оба здоровы.

– Она поверила?

– Думаю, да.

– Когда мы должны ей сказать?

– Сейчас это решать вам.

Мне решать! Да я не знаю, как дышал сейчас.

Доктор объяснил, что лечение этой формы лейкоза лишь паллиативное – оно может облегчить страдания, замедлить течение болезни, но к выздоровлению не ведет. Так что в данный момент решать мне.

Лечение можно на некоторое время отложить.

А я в эти минуты только одно мог думать: как подло устроен мир.

– Ей всего двадцать четыре года! – сказал я ему; наверное, крикнул.

Он кивнул терпеливо, он сам знал, сколько Дженни лет, и понимал, какой это для меня удар. В конце концов я вспомнил, что не могу сидеть в его кабинете вечно. Я спросил его, что делать. То есть что я должен делать. Он сказал – вести себя насколько можно нормально и как можно дольше.

Нормально! Нормально!

Я начал думать о Боге.

Закрадывались мысли о где-то обитающем Верховном Существе. Нет, мне не хотелось ударить Его в лицо, избить за то, что Он собрался сделать со мной – то есть с Дженни. Наоборот, у меня были совсем другие религиозные мысли. Я просыпался утром, и рядом была Дженни. Все еще здесь. Я огорчен, растерян даже, но надеялся, что Бог есть и я могу сказать Ему спасибо. Спасибо, что позволил мне проснуться и увидеть Дженнифер.

Я изо всех сил старался вести себя нормально – позволял ей приготовить завтрак и так далее.

– Встречаешься сегодня со Стрэттоном? – спросила она, когда я доедал вторую тарелку хлопьев.

– С кем?

– С Рэймондом Стрэттоном, твоим лучшим другом, выпускником шестьдесят четвертого. Твоим соседом по комнате до меня.

– А-а. Собирались поиграть в сквош. Наверное, отменю.

– Не выдумывай.

– Чего, Дженни?

– Не отменяй игру, дурачок. На черта мне дряблый муж?

– Ладно, – сказал я. – Но давай пообедаем в городе.

– Почему?

– Что значит «почему»? – закричал я, по обыкновению изображая гнев. – Черт возьми, могу я сводить на обед свою мегеру?

– Кто она, Баррет? Как ее зовут?

– Что?

– Слушай… – стала объяснять она. – Если ты хочешь сводить жену на обед в будни, значит ты с кем-то путаешься!

– Дженнифер! – взревел я, уже всерьез обидевшись. – Я не потерплю таких разговоров за завтраком.

– Тогда к обеду чтобы дома был как штык. Понял?

– Понял.

Теперь я, по крайней мере, не боялся возвращаться домой и не заботился о том, чтобы вести себя «нормально». Мы снова делились всем, даже если это касалось ужасной темы, что дни нашей жизни вместе сочтены.

Нам надо было обсуждать что-то, обсуждать такое, о чем не ведут разговоров супруги в возрасте двадцати четырех лет.

– Я рассчитываю, что ты будешь сильным, хоккеист, – сказала она.

– Буду, буду, – пообещал я, а сам подумал, знает ли всезнающая Дженнифер, что великий хоккеист испуган.

– Я хочу сказать – ради Фила, – продолжала она. – Ему будет тяжелее всех. Ты же в конце концов будешь веселым вдовцом…

– Я не буду веселым, – прервал ее я.

– Будешь, черт возьми. Я хочу, чтоб ты был веселым. Ладно?

– Ладно.

– Вот и ладно.

Невозможно доехать с Восточной 63-й улицы на Манхэттене до Бостона, Массачусетс, быстрее чем за три часа и двадцать минут. Поверьте, я выжал максимум на этой трассе и уверен, что никакая машина, заграничная или отечественная, даже с Грэмом Хиллом за рулем, не доедет быстрее[29]. Я гнал свою «MG» по массачусетской платной автостраде со скоростью сто пять миль в час.

У меня аккумуляторная бритва, и, будьте уверены, побрился чисто и сменил в машине рубашку, перед тем как войти в заповедные кабинеты на Стейт-стрит. Было восемь часов утра, но в приемной уже сидели несколько солидных бостонских господ, ожидавших встречи с Оливером Барретом III. Секретарша меня знала и не мешкая объявила обо мне по внутреннему телефону.

Отец не сказал: «Пригласите его».

Дверь открылась, он вышел сам и сказал:

– Оливер.

Я привык уже следить за тем, как человек выглядит, и заметил, что он бледноват, а волосы за эти три года слегка поседели (и, кажется, поредели).

– Входи, сын, – сказал он.

Тон его я не мог расшифровать. И просто вошел в кабинет.

Сел в «клиентское» кресло.

Мы посмотрели друг на друга, потом отвели взгляд. Я посмотрел на его стол: ножницы в кожаном чехле, разрезной нож с кожаной ручкой, фотография матери, старая. Моя фотография (выпуск Эксетера).

– Как поживаешь, сын? – спросил он.

– Хорошо, сэр, – ответил я.

– Как Дженнифер? – спросил он.

Я не стал врать, я уклонился от ответа по существу – хотя затем и пришел – и только выпалил:

– Отец, мне нужно пять тысяч долларов взаймы. Причина важная.

Он посмотрел на меня и вроде как кивнул.

– Так? – сказал он.

– Сэр?

– Могу я узнать причину? – спросил он.

– Сказать не могу, отец. Просто одолжите мне денег. Пожалуйста.

У меня было чувство – хотя трудно говорить о чувствах, имея дело с Оливером Барретом III, – что он согласится дать мне деньги. И что выпытывать не будет. Но он хотел… поговорить.

– Разве Джонас и Марш тебе не платят?

– Платят, сэр.

У меня было искушение сказать ему, сколько платят, что это рекорд нашего выпуска, но потом я сообразил, что если он знает, где я работаю, то может знать и жалованье.

– И она ведь преподает? – спросил он.

– Не называйте ее «она», – сказал я.

– Ведь Дженнифер преподает? – поправился он.

– И пожалуйста, не будем о ней, отец. Это личное. Очень важное личное дело.

– Кто-то забеременел на стороне? – спросил он, но без упрека в голосе.

– Да, – сказал я. – Да, сэр. Именно. Дайте мне денег. Пожалуйста.

Ни секунды не думал, что он поверил мне. И не думаю, что он в самом деле хотел узнать. А спрашивал, как я уже сказал, просто чтобы… поговорить.

Он выдвинул ящик письменного стола и достал чековую книжку в такой же кордовской коже, как ручка разрезного ножа и чехол для ножниц. Медленно открыл ее. Не для того, чтобы меня помучить, – не думаю, – просто тянул время. Просто придумывал, что сказать. Не задев меня.

Он выписал чек, вырвал из книжечки и протянул мне. Я, может быть, в первую секунду не сообразил тоже протянуть руку навстречу. Он смутился (я думаю), руку убрал, а чек оставил на краю стола. Теперь он посмотрел на меня и кивнул. На лице его как будто было написано: «Возьми, сын». Но на самом деле он только кивнул.

Да и мне не хотелось сразу уйти. Я просто не знал, что бы сказать такого необязательного. И не могли мы оба просто так сидеть, когда обоим хочется поговорить, но даже в лицо посмотреть друг другу не можем.

Я наклонился и забрал чек. Да, там значилось: «Пять тысяч долларов» – и подпись: «Оливер Баррет III».

Чернила уже высохли. Я аккуратно сложил чек и сунул в карман рубашки, уже встав и направившись к двери. Мог бы сказать хотя бы, что понимаю, важные бостонские люди (а то и вовсе вашингтонские) просиживают там штаны из-за моей милости, и, если бы у нас было что сказать друг другу, я бы задержался у тебя в кабинете и ты поменял бы свои планы на обед… И так далее.

Стоя у приоткрытой двери, я все же набрался мужества посмотреть на него и сказать:

– Спасибо, отец.

На мне лежала обязанность сообщить Филу Кавильери. На ком же еще. Он не распался, вопреки моим страхам, но спокойно запер дом в Крэнстоне и переехал жить к нам в квартиру. У всех нас разные способы справляться с горем. У Фила это была уборка. Стирать, мыть, драить. Я по-настоящему не понимал, что творится у него в голове, но, черт, пусть работает.

Тешится ли надеждой, что Дженни вернется домой?

Да, наверное. Бедняга. Вот почему погрузился в уборку. Не в силах признать, как обстоят дела в действительности. Конечно, мне он этого не скажет, но я понимаю, что у него на уме.

Потому что у меня на уме то же самое.

Фил сидел на террасе и курил, наверное, сотую сигарету.

– Фил? – тихо сказал я.

– Да? – Он поднял голову, – думаю, он уже понял.

Он явно нуждался в каком-нибудь утешительном прикосновении. Я подошел и положил руку ему на плечо. Я боялся, что он заплачет. Про себя я знал, что не буду. Не смогу – я был уже за этой гранью.

Он положил свою ладонь на мою.

– Жалею… – пробормотал он, – жалею, что пообещал…

Он умолк, я ждал. Куда спешить теперь?

– Жалею, что пообещал Дженни быть сильным ради тебя.

И, выполняя обещание, тихонько похлопал меня по руке. А мне надо было побыть одному. Вдохнуть воздуха. Пройтись, может быть.

Внизу, в больничном вестибюле, была мертвая тишина. Я слышал только стук своих подошв по линолеуму.

– Оливер!

Я остановился. Не считая регистраторши, здесь были только мы одни. Вообще, мы были одними из немногих, кто не спал в этот час в Нью-Йорке.

Я не мог быть с ним. Пошел прямо к вращающейся двери. Но через мгновение он оказался рядом.

– Оливер, – сказал он, – ты должен был сказать мне.

Было очень холодно, и это даже нравилось, потому что я оцепенел и хотелось ощутить хоть что-нибудь. Отец пытался говорить со мной, но я только стоял, и холодный ветер хлестал меня по лицу.

– Как только узнал – сразу в машину.

Я забыл пальто, тело уже ломило от холода. Хорошо. Хорошо.

– Оливер… – настойчиво твердил отец. – Я хочу помочь.

– Дженни умерла, – сказал я.

– Мне жаль, – произнес он сдавленным голосом.

Не знаю почему, я повторил то, что услышал когда-то от замечательной девушки, теперь мертвой.

– Если любишь, никогда не говори «мне жаль».

Имеется в виду песня «The Sound of Silence» с первого альбома дуэта («Wednesday Morning, 3 A.M.», 1964), ставшая большим хитом год спустя в версии с дополнительной оркестровкой; этот вариант вошел во второй альбом дуэта («Sounds of Silence», 1966). – Здесь и далее примеч. перев.

Ты безделки мои считал за дело (лат.). Валерий Катулл. Перевод Адриана Пиотровского.

Рэдклифф – женский колледж в Кембридже, Массачусетс. Организационно связан с Гарвардским университетом.

«Осень средневековья» (1919) – философско-культурологический трактат голландского историка Йохана Хёйзинги (1872–1945).

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) – английская поэтесса, жена поэта Роберта Браунинга.

Эдвард Эстлин Каммингс (1864–1962) – американский поэт-модернист, прозаик, художник. Писал свои инициалы и фамилию с маленькой буквы.

«Гарвард Кримсон» – ежедневная студенческая газета Гарвардского университета, выходит с 1873 г.

Диллон-Филд-Хаус – здание спортивных команд Гарварда и центра спортивной медицины.

Натан Пьюси (1907–2001) – президент Гарвардского университета в 1953–1971 гг.

Лига плюща – группа самых престижных колледжей и университетов на северо-востоке США: Дартмутский колледж, Йельский, Принстонский, Гарвардский университеты и т. д.

Канук – канадец французского происхождения.

В гранитной горе Рашмор (Южная Дакота) были в 1927–1941 гг. высечены головы четырех президентов США (Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Авраам Линкольн, Теодор Рузвельт).

Агентство для помощи населению развивающихся стран, учреждено в 1961 г.

Повод к войне (лат.).

Жюльетт Надя Буланже (1887–1979) – французский композитор и музыкальный педагог; с 1921 г. преподавала в Американской консерватории в Фонтенбло, с 1948 г. была ее директором.

Абигейл Адамс (1744–1818) – первая американская феминистка, жена 2-го президента США Джона Адамса (1735–1826), занимавшего этот пост в 1797–1801 гг.

«Мастер» примерно соответствует «молодому барину».

«Сельская честь» (ит.) – опера Пьетро Масканьи, впервые поставленная в 1890 г.

Приблизительно 175 см, 75 кг.

Удар милосердия (фр.) – смертельный удар, нанесенный из милосердия поверженному.

С отличием (лат.).

Перевод Корнея Чуковского.

«Дорога шампанского» – ряд областей во Франции, специализирующихся на производстве шампанского.

«Закон о трестах» (1939) – четырехтомный трактат профессора Остина Уэйкмана Скотта.

«Опасен на любой скорости» (1965) – посвященный проблемам безопасности автомобилей бестселлер Ральфа Нейдера, основателя организации «Гражданский активист», защищающей права потребителей.

Paine (Hall) по звучанию совпадает со словом pain (боль).

110 кг.

Грэм Хилл (1929–1975) – английский автогонщик, двукратный чемпион мира в классе «Формула-1»; единственный гонщик в истории мирового автоспорта, выигравший все три самых престижных мировых состязания: «Инди-500», «24 часа Ле-Мана», «Гран-при Монако».

Шекспир У. Гамлет. Акт I, сц. 5. Перевод Б. Пастернака.