С Димой мы познакомились на вечеринке, куда я попала благодаря привилегиям журналиста. Шесть лет работы в СМИ, и я знала, что там будет болезненно скучно: бесплатные мохито и кальян, красивые девушки и обилие знаменитых бирок на одеждах. Пиар-менеджеров давно перестало волновать воображение журналистов, впрочем, как и эффективность таких мероприятий. Но вечер был довольно свободным, и я все же пошла.

Нас представил наш общий друг. Зная мою впечатлительную и падкую на своеобразных людей натуру, он тут же сообщил мне, что Дима здесь исключительно в поиске нового источника дохода. Обычный юрист, он, однако, зарабатывает на жизнь куда более неочевидным способом: наделенный внешностью греческого бога и умом Шерлока Холмса, он «ловит золотых рыбок», выкачивает из них деньги, а потом бросает, переключаясь на новую жертву. Это его призвание; профессиональный альфонс.

Я физически уловила флюид интересной беседы и тут же предложила Диме пообщаться со мной на личные темы. Он отчего-то согласился сразу и, записав мой номер телефона, сказал, что перезвонит сам.

Я ждала этого звонка не меньше, чем Пенелопа Одиссея. К счастью, мне повезло больше: Дима объявился всего через две недели, а не через двадцать лет. Выяснилось, что он живет всего в квартале от моего дома, потому предложил прийти к нему (вот так неожиданно!) в одиннадцать вечера, к совершенно незнакомому мужчине. И я приняла приглашение. Вызвала такси, надела синие джинсы, длинный вязаный свитер и накрасила губы красной помадой. Это было, конечно, лишним, учитывая время и цели, но так мне велела интуиция. Тело невольно дрожало то ли от интриги, то ли от страха.

— Ловко, быстро. Удивлен! Проходи.

Белоснежная дверь удивительно гармонировала со светлыми волосами Димы и его загорелой кожей. Эту соблазнительную деталь подчеркивал и белый махровый халат, в котором он меня встретил. Длинный светлый коридор казался бесконечным. Я чувствовала себя Алисой, которая все глубже падала в кроличью нору. Мы миновали большую комнату и людей, которых находились в ней. Они лежали на ворсистом ковре, который мне удалось ухватить краешком взгляда, и держали в руках большие кружки.

Потом были еще три комнаты и две ванные. Квартира была слишком большой для моей фантазии. Я пыталась прорисовать внутри своего сознания план помещения, но это получилось довольно смутно.

Комната, в которую меня привел Дима, была полутемной. Скупая лампа на столе освещала лишь крохотную ее часть. Мне удалось рассмотреть только шкаф, ноутбук, стул и огромную двуспальную кровать. Дима громко закрыл дверь за мной.

— Располагайся.

— Итак, ты пишешь статью, да?

— Нет. Я пишу книгу. О мужчинах. И ты у меня первый альфонс. Можно тебя так называть?

Он рассмеялся, и его глаза превратились в маленькие щелочки.

— Ну, Дима как-то приятнее. Но правду не скроешь — да, я альфонс. Хороший альфонс, между прочим. Я тебе нравлюсь?

Внутренний голос снова начал тащить меня к выходу. Но разве я когда-то его слушала?.. Мужчины, с которыми мне уже довелось поговорить, оказались довольно скучными. Мне так и не удалось раскрутить их на яркие подробности, материала для книги не было. И тут — живой альфонс! Я чувствовала себя и Алисой в Стране чудес, и львицей, учуявшей дичь, и Туром Хейердалом³, наконец-то начавшим свое путешествие по неизведанному. Слишком много эмоций и образов одновременно, что, впрочем, свойственно каждой женщине.

Настоящая же еще и умеет их все скрыть, демонстрируя только тот, который наиболее необходим в конкретной ситуации.

— Нравишься. Но ты такой… слишком молодой и красивый.

— Когда тебе будет сорок и у тебя будут деньги, ты посмотришь на это иначе.

— Вот меня всегда интересовало, почему состоятельные женщины идут на поводу у юных мальчиков с гладкой, как попка младенца, кожей на лице?

— Сейчас я тебе все объясню. Только принесу капучино. Будешь?

— Да.

Капучино, белый халат, огромная квартира — где я вообще находилась? А ведь могла же и вовсе просто не пойти на ту вечеринку. Дима вернулся довольно быстро и протянул мне такую же большую, как у ребят в другой комнате, чашку. Она дымилась и пахла. Я сделала несколько маленьких горячих глотков и приняла решение расслабиться. В конце концов, я же не в плену у талибов, а всего лишь в гостях у незнакомого мужчины.

— Вкусно?

— Вкусно.

— Отлично. Люблю, когда женщина довольна. Только в твоем случае все будет бесплатно.

— Спасибо, — он был действительно чертовски обаятелен. А еще нахален и самоуверен, чего так часто не хватает взрослым мужчинам.

Пару лет назад у меня был роман с парнем, который был бесцеремонен до ужаса. Он клал ноги на стол в заведениях, в любой ситуации говорил то, что думал, и мог легко устроить беспорядок в супермаркете на глазах у охранников. Крепкое тело позволяло ему не бояться никого. Невероятная наглость, местами переходящая в пубертатную глупость. В сексе он был такой же уверенный, и это удерживало меня рядом с ним какое-то время. Позже хамство все-таки победило, и мы расстались. Но, признаюсь, я счастлива, что он был в моей истории: с хищником в постели быстро становишься более наблюдательной и изобретательной.

— Тамрико, понимаешь, в чем дело: молодые девушки вроде тебя, / те, кому до тридцати, ищут в мужчине защиту и покровительство.

Потому что у вас еще не прошла тесная связь с отцом, — Дима вернул меня к нашей беседе. — У женщин старше уже нет этой связи, и им нужен не защитник, а просто человек. При этом с ним должно быть весело, легко и не стыдно. Плюс регулярный секс. А если женщина состоялась еще и материально, то тогда тем более. Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Вот. А твой отец старше матери?

— Да, на десять лет. По-моему, мужчина просто обязан быть старше женщины.

— Вот. Я об этом и говорю: у тебя еще слишком прочная связь с отцом. Ты все еще ищешь его в других мужчинах. Это нормально, — Дима одобрительно кивнул головой и сел на пол, который был покрыт белым пушистым ковром.

— Какой ты умный. Слишком умный, я бы даже сказала.

— Это же логично. Или ты думаешь, что богатые женщины глупые? Для того чтобы совратить, скажем, начальницу банка, а потом развести ее на деньги, мне нужно неделями продумывать план маршрута, как правильно подойти к ней. Видела в комнате людей? Мы не только вместе снимаем эту большую квартиру, мы и работаем вместе. Как только попадается слишком умная женщина, они включаются. Не бесплатно, конечно. Часть своего дохода я им потом перечисляю.

У меня немного закружилась голова. «Одиннадцать друзей Оушена»⁴. Для одних лишь киносценарий, для других — стиль жизни.

— Они что — тоже все альфонсы?

— Да. И содержанки. Люди, привыкшие жить за счет других.

— И сколько вас?

— Пятеро. Две девушки, три парня. Идеальная схема группы. Можешь мне поверить на слово: я занимаюсь этим уже больше десяти лет.

Капучино был не совсем подходящим напитком для такой темы разговора.

Я почувствовала себя очень маленькой и наивной девочкой. Несколько минут мы молча смотрели друг другу в глаза. Я не знала, что спрашивать у молодого парня, который играет женскими чувствами ради денег.

— А твой отец старше твоей матери?

— Они ровесники. Познакомились в институте, сразу после его окончания поженились. Я третий ребенок в семье, самый младший. У меня нормальная семья, если ты об этом.

— Я и не думала, что ненормальная… Ладно, думала. Как ты начал заниматься этим?

Дима наклонил голову вправо, касаясь своего плеча, и, наверное, вспоминал. Я давно заметила: люди никогда не задают себе очевидные вопросы сами, они ждут, пока их спросит об этом кто-то другой, часто очень чужой.

— Это случилось, наверное, на мое восемнадцатилетие. Мы с друзьями поехали к морю на несколько дней. Была классная вечеринка. Под утро мы пошли на пляж. Очень хорошо помню этот момент: еще розовое небо, шум моря, песок мокрый под ногами… Пусто совершенно, и вдруг эта женщина. На вид ей было около сорока. Она была одета в белый сарафан. У нее была хорошая фигура и длинные каштановые волосы. Она стояла на берегу одна, думала о чем-то, а потом увидела меня и улыбнулась. Что ты чувствуешь, когда тебе улыбаются незнакомые люди?

— Смущаюсь. А потом мне становится интересно.

Дима подмигнул мне, и я вмиг оказалась на том самом пляже. Я далее услышала, как море пытается что-то сказать мне. Это был действительно очень красивый рассвет: и розовый, и алый, и желтый одновременно. Вокруг до такой степени ни души, что одиночество становится абсолютным и ты ощущаешь себя частью мира. Тебя нет — и ты везде.

Абсолютное спокойствие, совершенное соитие с собой. Точка, в которой ты по-настоящему счастлив оттого, что жив.

Должно быть, самые красивые чувства рождаются именно на рассвете.

— Мне тоже стало интересно от ее улыбки. Второй раз мы увиделись уже вечером, возле пляжного ресторанчика. Она первая заговорила со мной. Сказала, что узнала меня, что видела, как я утром дурачился с друзьями. Я ей ответил, что она может подурачиться вместе с нами. И она согласилась, — Дима рассмеялся, а я продолжала рисовать в воображении эту женщину. — В общем, у нее была машина, мы катались на ней по всему побережью. Она была очень хороша в постели… У нее была упругая грудь и очень чувственные руки. В ней было столько нежности и спокойных движений. Знаешь, у молодых девушек этого нет: они все резкие, словно после ожога. А она прикасалась ко мне так, как будто знала уже тысячу лет. Мы провели вместе два или три дня, а, уезжая, она оставила мне деньги.

Дима снова рассмеялся, но уже как-то по-другому. Я ждала продолжения истории, но он молчал. Его светлые волосы, его полутемная комната.

Мне бывает трудно ждать, и потому пришлось нарушить тишину первой.

— И что было дальше?

— Ничего. Я просто ответил на твой вопрос: именно так я и стал альфонсом.

— Ты что — мстишь ей теперь?

— Может быть. Будешь вишневое варенье?

— Что?

— Мне вдруг захотелось вишневого варенья. Спрашиваю, будешь ли ты?

— Дима, ты такой неожиданный. Дай мне отдышаться. Но я действительно перекусила бы. Не обязательно вареньем.

Дима продолжал удивлять меня. На этот раз своей покорностью. Он ничего не отрицал и был абсолютно открытым. Я почему-то захотела прикоснуться к нему. Господи, еще никогда прежде капучино не бил мне в голову.

— Ты еще и гурман.

— Есть немного. Самое главное при выборе новой женщины — это степень риска. Прежде чем приступать, я обязательно просчитываю, кто за ней стоит и не будут ли мне потом бить морду. Если кто- то есть, то обхожу стороной.

— А если ошибешься?

— Один раз было. Заработал я тогда на ней пятьдесят тысяч долларов. Фактически — она сама перевела их на мой счет. Никаких махинаций. Руки у меня чистейшие, — для достоверности Дима протянул ко мне обе руки и закатал рукава халата. Возможно, они были и не очень чистые, но зато крепкие, мужские. — Она была совершенно беззащитной в плане людей со стороны. Но потом буквально из воздуха явился ее первый любимый, школьное чувство. Сам он был из какой-то Караганды, они уже сто лет не виделись. И вдруг он приезжает. А ее обидели. В общем, он меня тогда так избил, что я полгода лежал в больнице.

Дима встал на ноги и стал развязывать пояс на халате. Я продолжала сидеть на кровати и делать вид, что нисколько не обескуражена происходящим. Едва знакомый мужчина раздевается у меня на глазах — господи, какая мелочь. Хорошее варенье, кстати.

Халат сполз с его тела, обнажив передо мной несколько шрамов на животе и плечах. Посмотреть было на что, и смотреть можно было долго.

— Вот. Это все его работа. Но теперь я ему даже благодарен: рассказываю своим женщинам о том, как ввязался в благородную драку, а они с ума сходят от восторга. Вам же нравится сила?

Это была чистая правда. Я не видела еще ни одной женщины, которой бы нравились слабые мужчины. Я тоже к ним не относилась. А еще мы очень легко поддаемся обману, и чем он красивее, тем легче. -

— А как ты добываешь о них информацию?

— Очень легко. Через интернет, через ее сотрудников на работе, через ее друзей, соседей, через нее саму… Вариантов на самом деле, масса, была бы цель. Это гораздо проще, чем кажется.

— Я думала, у тебя связи в полиции.

— Нет. Зачем?

— Тебе бы было полезно с твоей работой.

— Тамрико, я — юрист. У меня есть некоторые связи в суде, и я все делаю изначально правильно. Никаких вымышленных имен, никаких декораций. Только игра в психологию. И она сама тратит на меня свои деньги, машины, время. Миллионы мужчин по всему миру занимаются тем же самым, только разводят не на деньги, а на секс и чувства. А могли бы и на деньги, если бы выбирали тех, у кого они есть. Я — вполне обычный парень.

— Ты — подонок.

Дима самодовольно развел руки в стороны.

— Представь себе ситуацию. Ты знакомишься с парнем. Он просто прекрасен. Делает для тебя все, что ты когда-либо ждала от мужчины. Но вот незадача: он еще не заработал тех денег, что есть у тебя. Неужели это остановит тебя? Ты ведь не ханжа, и у тебя есть сердце. Ты начинаешь всюду водить его, покупаешь билеты в отпуск, оплачиваешь счет в баре, а потом даже даешь ему какую-то сумму наличными. Ты — кто?

— Дура.

— А я — подонок. Все честно.

— Но от любви кто угодно может потерять голову. Даже очень умная женщина.

— Не стоит переживать за них, Тамрико. Они тоже не любили меня. Они любили мое отношение к ним.

Я почувствовала, как цинизм колючей проволокой обвился вокруг моей шеи. От этого даже начал дергаться мизинец на правой руке. Да, мне уже доводилось любить мужчину из этого миллиона, который получил на свой внутренний счет десятки тысяч моих настоящих поцелуев и целые слитки искренней любви. Урок прочно усвоен: если тебе ничего не отдают взамен, значит, ты интересен лишь в качестве временно полезной вещицы.

В начале нашей беседы Дима казался мне выплывшим из киноэкрана персонажем, теперь — обычным мужчиной.

— А ты кого-нибудь любил?

— Кроме мамы с папой и сестер?

— Да, помимо них.

— Нет.

— И что же — тебе никогда не хотелось этого?

— Мне всего двадцать девять лет. Думаю, у меня все еще впереди.

— А если ты через год умрешь?

— Да, пожалуй, будет немного обидно.

— Тогда не понимаю, как ты можешь играть в чувства, если ты не знаешь, что это такое. Я тебе не верю. Похоже, ты все-таки кого-то любил.

— Интересная мысль. Наверное, ты права. Нужно только вспомнить, кого.

Дима отвернулся. Думаю, он все-таки хорошо помнил женщину, к которой испытывал чувства. Задаюсь вопросом: почему нам так стыдно быть сентиментальными?

— После разрыва с очередной женщиной я обычно уезжаю куда- то далеко, не меньше чем на полгода. В Индонезию или Штаты. Только там у меня могут быть отношения с девушками, которые мне, в принципе, нравятся. Молодые, свежие, без прошлого. Мне хорошо с ними, правда хорошо, но я никогда не позволяю себе влюбиться.

Потому что потом придется расставаться. Мне всегда нужно возвращаться. В общем, еще не время.

— Почему бы тебе тогда не бросить это все? Найти такую работу, чтобы не пришлось мотаться туда-сюда?

— Потому что на самом деле я люблю свою жизнь. Мне нравится в ней все: опасность, необходимость анализировать, разбираться в психологии, большие деньги и возможность потом путешествовать по миру и весело проводить время, не думая о завтрашнем дне. Такого нет в моей официальной профессии юриста. А ты так можешь, сидя в редакции?

Я не могла. Но я даже толком не знала, чего вообще хотела от своей жизни.

Мы все беседовали, не замечая проплывавшего мимо времени и наслаждаясь вишневым вареньем и сыром.

— То есть ты четко понимаешь, чего хочешь от своей жизни?

Дима прицелился в меня взглядом и наводил резкость, как будто бы собирался выстрелить. Я улыбалась. Еще пару часов назад львица, а сейчас я с наслаждением чувствовала себя жертвой. Перетекать из одного состояния в кардинально другое, но медленно и логично благодаря действиям и словам мужчины — это искусство, и у такого экземпляра есть своя цена. Насколько много вы готовы заплатить?

— Я четко понимаю, чего я от жизни не хочу. Это избавляет меня от страданий… А желания с каждым годом меняются. Поэтому невозможно знать, чего ты хочешь от жизни.

— И чего ты не хочешь? Есть ли что-то в твоем альфонстве, что тебе не нравится?

— Есть кое-что. При таком образе жизни я не могу завести кошку.

— Кого?

— Кошку. Я очень люблю кошек. Они такие ласковые.

Я прыснула со смеху и от души расхохоталась. Капучино уже давно съел мою красную помаду, и я могла, не стесняясь, смеяться во весь рот. С помадой это бы выглядело страшно вульгарно.

— Я серьезно, Тамрико. Кошки — это такое счастье. У тебя есть кошка?

— Нет. Я не люблю кошек.

— И после этого кто из нас подонок? — Дима подхватил мой смех. — Знаешь, я на самом деле не такой уж и плохой. Бывало так, что мне по-человечески нравилась женщина, которая содержала меня. Тогда я делал так, чтобы она сама меня бросила. Например, у меня была история с одной рестораторшей. Она так вкусно готовила, я после ее угощений съедал собственные пальцы. А еще у нее был классный сын от первого брака. Мы с ним много разговаривали, он меня даже научид некоторым хитростям в компьютерных игрушках. Мы долго были вместе, больше года. Правда, последние два месяца я подстраивал все таким образом, чтобы она меня бросила. Я стал неряхой, частенько надирался, перестал заниматься с ней сексом и даже свел ее с одним мужчиной, которому она действительно понравилась. В конечном ито-, ге она меня ради него же и бросила. Когда она мне говорила, что нам нужно расстаться, я даже немного плакал. И это было искренне: нигде больше так не готовят яблочный пирог, как это делала она. Представь себе, она не только дала мне денег «на дорожку», но потом еще и звонила какое-то время узнать, не покончил ли я с собой. Все оборвалось после того, как я в тысячный раз сменил номер телефона.

— Я знаю, как ты закончишь: ты будешь очень старым, в кресле-качалке с какой-нибудь полосатой кошкой и обязательно напишешь книгу о женщинах.

— А сколько у меня будет домов?

— Один. Остальные ты продашь. Потому что уже наиграешься.

Дима поджал губы. Я была уверена, что все в его жизни будет именно так, если, конечно, до этого момента его еще раз кто-то не искалечит, но уже фатально.

— Слушай, а как ты разбираешь этих женщин по полочкам? У тебя есть какая-то своя методика?

— По-разному. Но вообще — достаточно просто внимательно слушать. По моим наблюдениям, любая женщина говорит о том, что ей нужно, примерно десять раз в день.

— Интересно. А вот если бы мне было сорок и я была богата, как бы ты меня окрутил? Зная хотя бы то, что я полукровка — мама-украинка и папа-грузин, работаю журналистом и мне не нравятся кошки.

— Легко. Тамрико, ты, по крайней мере для меня, — открытая книга. Смотри: тебе нужен мужчина с глубокими семейными ценностями любящий детей, желающий их — это из-за папы восточных кровей. При этом твой мужчина должен быть душой компании и немного самоуверенным хамом — это от журналистики: они там все такие, и ты из-за работы к этому привыкла. Ну, и еще твой мужчина должен очень любить секс.

— А это как ты понял? По кошкам?

— По твоему взгляду, когда я снял халат.

— Какой же ты засранец. Счастье, что я младше и беднее тебя. А твои родители знают, чем ты занимаешься?

— Конечно, знают. Я — юрист, — Дима провел рукой по волосам.

— Я не об этом. Как вообще много людей знает, откуда ты берешь свой основной доход?

— Не знаю. Десять, двадцать. Обо мне разные ходят слухи. Теперь вот ты еще знаешь.

Я самодовольно улыбнулась. Было ощущение, словно меня приняли в какой-то VIP-клуб. Впрочем, это и есть самый большой дар моей профессии: возможность первой узнавать что-то, о чем, быть может, так никогда и не узнают другие. И, не скрою, я очень горжусь этим. Добывать информацию и облекать ее в слова — самый большой адреналин и наслаждение моей жизни.

— А ты не боишься, что я расскажу? — для подтверждения своих слов я повертела в руках диктофоном.

— Не боюсь. Потому что привык рисковать. Ну, расскажешь, а я уеду в Бразилию и Останусь там жить. Может, так для меня будет даже лучше. И ты — не дура, как ни странно. Я не знаю, как так вышло, но в мире очень много женщин-дур. Наверное, их слишком мало любили. А они себя вообще возненавидели. В целом у меня достаточно легкая работа,

Я внимательно посмотрела в глаза Димы. Сейчас они были похожи на игральные кубики, вроде тех, которые подбрасывают на зеленом поле в казино. Они менялись так часто, что невозможно было предугадать, какую комбинацию они покажут в следующую минуту. Мне кажется, он и сам этого пока еще не знал.

— Я знаю, кто ты. Ты — не подонок. Ты — игрок.

— Тогда добро пожаловать в мою игру.

Дима улыбнулся, и я выключила диктофон.

Впервые я увидела Андрея в боулинг-клубе. Его красивые и техничные страйки, следующие один за другим, вызвали у меня приступ тахикардии.

Для того чтобы понять мужчин, я была вынуждена использовать их же методы. Наконец-то мне удалось уговорить Андрея на беседу, и мы встретились в одном из уютных пивных ресторанов в конце рабочей недели.

— Ты, конечно, заставил меня побегать за тобой, — я злорадно прищурилась, усаживаясь в удобное мягкое кресло.

— Причем абсолютно зря. Ничего, что тебя могло бы заинтересовать, я не расскажу.

— Все так сначала говорят, а потом рассказывают. — Андрей был очень симпатичен мне, и я была глубоко убеждена, что ему есть что поведать. Не зря ведь он столько кокетничал, оттягивая наш тет-а- тет. Возможно, ради любимой женщины он однажды убил кого- нибудь. Или был влюблен в жену лучшего друга, но смог побороть это искушение. Или не смог и взял ее прямо в их квартире, что гораздо вероятнее, учитывая рельефы его фигуры и запах силы, который притягивал меня к нему, отбрасывая к черту овальный столик между нами. Все может быть.

Пока в моей голове мелькали мысли ниже пояса, Андрей тоже о чем-то молчал. Он смотрел в окно и одновременно вертел в руках дорогой мобильный телефон.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила я.

— О работе.

— Неправда. Сегодня пятница, ты в отличном месте с девушкой, и при этом думаешь о работе?

— Если ты намекаешь на то, что я думаю о том, как бы тебя трахнуть, то это не так. Не потому, что ты мне не нравишься, а потому, что я сейчас действительно думаю о работе.

— По статистике, мужчины думают о сексе примерно каждую минуту. Ты — нет?

— Где ты вычитала эту ерунду? Я не могу думать о сексе, когда у меня проблемы на работе. Я тут же становлюсь импотентом. Это нормально. Спроси у любого мужчины. Ты же не думаешь о сексе, когда тебе, например, понизили зарплату?

— Нет. Но я же женщина…

— А чем я хуже? — Андрей откинулся на спинку кресла и закурил. — И потом, секс больше не интересен мне.

— В каком смысле?

— В прямом Я больше не занимаюсь сексом. Уже почти три года.

Удар в голову без предупреждения. Волнение вспыхнуло во мне и побежало по всему телу, словно кипящее на огне молоко. Я физически почувствовала, как обожглась словами Андрея. Разве это возможно — держать взаперти такое молодое мужское тело? И… зачем? Еще один удар в голову, и на этот раз собственный: я никогда не научусь разбираться в мужчинах.

— Если это шутка, то совсем незанятная.

— Я же сказал, что это серьезно. Я, конечно, не афиширую это, но тебе же нужны интимные подробности, которых другие не знают. Это мой единственный секрет.

Я зачем-то скомкала салфетку в шарик, повертела его в руках и попыталась снова разгладить. Вышло какое-то нервное оригами, Фрейд бы рассмеялся. Но я действительно была растеряна: Андрей обескуражил меня своим признанием. Я привыкла и даже устала слушать от мужчин про их бесконечное сексуальное «могу» и «беру», когда на деле это совсем не так. И вдруг накануне выходных крепкие руки, запах сигарет, туфли на высоком каблуке и — правда, повисшая между нами. Так изысканно надо мной не издевался еще ни один мужчина.

— То есть ты сознательно отказался от секса и уже почти три года им не занимаешься?

— Да. И не только от секса, но и от отношений с женщинами в принципе. Я с ними общаюсь, разумеется. Но — платонически.

— Но почему? Темперамент такой или не можешь?

— Потому что все это требует слишком много усилий и выматывает нервы. Лучше никакого секса, чем напрасный.

Я поперхнулась воздухом. На вкус он был кислым, с примесью табачного дыма и самоуверенности. Такой же, как и Андрей. Какие разные, какие разные бывают люди! Если бы чужая душа была просто потемками, было бы слишком легко и понятно. В потемках можно включить свет, протянуть руки перед собой и идти на ощупь…

Никакая привычная для тебя логика и форма жизни там не работает. Находясь в чужой душе, невозможно придумать, что делать. Можно только почувствовать.

— А у тебя со здоровьем точно все в порядке?

— Точно.

— А у тебя есть на теле татуировки?

— Есть, две.

— И кому ты их показываешь?

— А их нужно кому-то показывать?.. — Андрей пожал плечами. — Ну, у меня есть собака. Я часто хожу по квартире в одних шортах, она, наверное, видит.

— Знаешь, если бы у меня три года не было секса, я бы не смогла сохранить чувство юмора.

— Тебе так кажется, Тамрико. Ты преувеличиваешь роль секса, как и большинство людей. Девяносто процентов людей занимаются сексом потому, что надо. Потому что взрослые люди должны регулярно заниматься сексом. Но с кем? Но как? И вообще я никому ничего не должен. И я не говорю, что больше никогда в жизни не предамся постельным развлечениям, но вот сейчас пока нормально обхожусь. У меня была девушка когда-то, с очень длинными краси-

выми волосами. Она чудесно готовила, причем все. Но каждый раз, I когда я приходил домой донельзя уставший и говорил ей об этом,

она начинала делать мне сначала расслабляющий массаж, а потом минет. И так почти каждый день. Ей даже в голову не приходило, I что я хочу просто лечь спать, что я без сил и что я не хочу никакого

минета.

— А почему ты не сказал ей об этом?

— Потому что я не хотел обидеть ее и загнать в комплексы. Вы же мнительные такие, все на свой счет воспринимаете. Скажи я ей об этом, она тут же начала бы страдать от своей минеточной несостоятельности. Или уличать меня в измене.

Я рассмеялась. Нет ничего проще, чтобы породить в женщине новый комплекс. Достаточно одного взгляда или одного слова. А при плохом настроении вообще ничего не нужно делать — мы сами все организуем.

— И что было дальше?

— А что могло быть дальше? Мы расстались.

— Потому что она каждый вечер делала тебе минет?

— Потому что я устал. Одно и то же каждый день. Я же не попугай, — Андрей посмотрел на меня так серьезно, словно пытался убедить в том, что он действительно человек, а не попугай. — Но дело не в этом, если честно. Просто женщина либо нравится, либо нет. Точка.

— Понятно. Похоже, тебе просто не повезло с предыдущими отношениями.

— Не повезло, — Андрей с готовностью согласился. На его руке блестели дорогие часы на кожаном ремешке. — Вот люди должны чувствовать друг друга. Когда нужно промолчать, когда, наоборот, — настоять на своем, а когда…

— …заняться сексом.

— Тамрико, я не могу понять: кто из нас должен думать по твоей теории о сексе каждую минуту — я или ты?

В этот момент я поняла, что растерялась. Андрей с блеском выиграл партию и, похоже, собирался оставаться в королях до конца вечера. Он твердо и уверенно стоял на ногах, и ни один мой удар не мог заставить его даже пошатнуться. Или хотя бы усомниться в себе.

Ваши ставки: Андрей или все-таки я?..

— Я просто пытаюсь спровоцировать тебя.

— Лучше не надо. Это именно та причина, по которой я развелся со своей женой.

— Ты был женат?! Как мило.

Андрей улыбнулся своей улыбкой. Она была хорошей: уютной и искренней. Такие сейчас редко встречаются. А если представить себе, что она принадлежит мужчине, который уже несколько лет не занимался сексом, невольно начинаешь верить в чудо.

— Твоя жена. Расскажи о ней. Она спровоцировала тебя?

— Да. Сейчас спросишь, как?

— Естественно.

— Хорошо. Она была блондинкой, симпатичной и истеричной. У нее была грудь третьего размера, вес — что-то около шестидесяти и серые глаза. Похоже, что какое-то время я даже любил ее, — для достоверности Андрей прижал правую руку к сердцу. — Я сделал ей предложение через год после знакомства. А потом — все настолько банально, что дальше некуда. Она постоянно угнетала меня за то, что я не уделяю ей достаточно внимания, что не делаю так много комплиментов, как раньше, что еще не умер во имя любви к ней, и все в таком духе. В итоге она стала постоянно провоцировать меня на эти поступки.

— Например?

— Например, она демонстративно флиртовала с другими мужчинами, видимо, в надежде, что я начну бить им морду за это. Потом она стала периодически куда-то пропадать без предупреждения, ну знаешь, строить из себя роковую женщину… Помню, один раз она пошла с подругами в бар или в клуб. Я дома остался. И вот часов в одиннадцать она мне пишет смс: «Буду поздно, мы познакомились с отличными ребятами, веселимся». Я ответил ей: «Ок». А что можно было ответить на это? Она думала, что я не догадался, будто вот эти «отличные ребята» — показательное выступление? В общем, через час она мне пишет снова: «Едем с ребятами в загородный коттедж, буду утром». На это я вообще ничего не ответил. Надо же быть хоть немного в адеквате, чтобы писать такое мужу. Я понимаю, что по своей женской логике вы планируете, что после такого сообщения мы захлебнемся от ревности и примчимся за вами на белом коне с цветами-слезами и мольбами о прощении. Нет же. На подобные провокации у нас другая реакция: бросить вас к чертовой матери. Умная женщина никогда не признается в том, что флиртует с другим мужчиной. А зачем мне дура? В общем, я ничего не ответил и лег спать. Через какое-то время она уже позвонила мне на мобильный телефон и томным голосом попросила, чтобы я заехал за ней в клуб, потому что она устала и передумала ехать к ребятам, ведь там не будет меня. Я сказал, что уже сплю, и посоветовал ей вызвать такси. В итоге спустя какое-то время она, как фурия, ворвалась в квартиру и начала высасывать мне мозг тем, что я — я! — испортил ей весь вечер. Она ревела, конечно же, собирала вещи в чемодан, а потом разбирала их. Детский сад, честное слово. Что характерно, таких женщин много. Слишком много для нашей тесной планеты. Вы как-то по воздуху это друг другу передаете? Ты тоже такая, Тамрико?.. Если вам плохо рядом с мужчиной, берите чемодан и уходите. Не нужно таких мучений, — Андрей говорил настолько уверенно, что за ним могли бы пойти миллионы. Настоящий Гитлер.

— Ты не романтик, да?

— Наверное, нет. И к тому же я понял, что разлюбил ее.

— Как у тебя все просто: любил — разлюбил.

— Но так чаще всего и бывает, Тамрико. И никаких глубинных философий: человек сначала любит, а потом — не любит.

Нам принесли наш заказ. Как грустно, что он был прав. Однажды ты просыпаешься от странного привкуса во рту и никак не можешь уснуть снова. Подушка неудобная, чай слишком крепкий, погода — мерзкая. Ты прислушиваешься и вдруг понимаешь: это любви больше нет. И чем сильнее было чувство, тем неожиданнее оно исчезает, уходя молча, без чемодана и не глядя в глаза. Было — и прошло.

Кто-то отпускает чувство сразу, так же спокойно. Другие становятся перед дверью и еще несколько месяцев, а то и лет истерично орут «Не пущу!». Так и стоят в дверном проеме — ни вперед, ни назад.

— Помню, в офисе уже почти никого не было, и я занимался лкь бовью с девушкой из соседнего отдела. Она очень старалась. Старалась бедрами, старалась руками, даже глазами. У нее были такие кошачьи черные глаза. Я знал, что нравлюсь ей. — Андрей курил и сбрасывал пепел в круглую тарелочку, специально поставленную для этого. — Я думал, что она мне тоже нравится, но прямо там, на офисном диване, я понял, что не нравится. И с тех пор у меня больше не было близости.

— Но девушки наверняка обращают на тебя внимание.!

— Обращают.

— И надеются. А ты их обманываешь. А они даже не понимают, что проблема вообще не в них.

— Тамрико, я ничего не гарантирую. Возможно, в кого-то из них я и правда влюблюсь. Просто сейчас мне не хочется секса и отношений. Никакой философии. Просто. Не. Хочется.

Мое кресло было слишком мягким и уютным, чтобы нападать на Андрея.

Вроде и умно, но разве не эгоистично?

— Андрей, а ты семью в принципе собираешься создавать? Или карьера для тебя важнее?

— Хотел бы сказать, что семья важнее, но не могу. Есть мужчины, которые самоутверждаются за счет женщин. Они ходят под мышку с полубогиней и чувствуют себя мужиком. А мне для этого нужна работа. Я пашу с тринадцати лет. Если у меня отобрать мой банк, я стану маньяком-убийцей.

— Сексуальным?

— Не очень. — Мы расхохотались. Андрей лукавил: из него мог выйти вполне сексуальный преступник. Напряжение между нами немного спало. — Я не могу себе представить, что буду сидеть дома или дистанционно управлять бизнесом и путешествовать по миру. Мне нравится ходить в офис, встречаться с людьми, проводить переговоры. Это моя зона комфорта. И мне нужна женщина, которая поймет и примет это. Я не умею любить эмоционально, я люблю практично.

Моя любовь не измеряется количеством смс. Я не способен сидеть у кровати и любоваться ликом любимой. Я не могу постоянно напоминать ей о том, что люблю ее. Я не помню знаковых дат. А еще я никогда не изменяю и не ограничиваю свободу. Я не могу гарантировать, что вернусь домой рано, поэтому пусть она развлекается с друзьями или ходит на танцы, концерты, спорт — одним словом, реализует свои интересы.

То, что он предлагал, было весьма заманчиво. Только вот рискну предположить, что полная свобода действий — это совсем не то, о чем мечтает большинство женщин. Куда приятнее, когда тебя, словно цветок с клумбы, хватают в охапку и стараются не выпускать из рук — вдруг кто-то другой украдет.

Но мы почему-то не задумываемся о том, что в этом случае исход только один — сорванный цветок обязательно завянет.

Передо мной сидел красивый и успешный молодой мужчина. Нас разделял овальный столик и бесконечность. Он мог ощущать себя мужчиной, отбросив основной критерий маскулинности. А я чувствовала себя похотливой малолеткой, флиртующей с состоятельным парнем. Почему «чувствовала»? Так оно и было. 10: 1 в его пользу. Одно очко мне за то, что я в отсутствие рефери честно признавала свое фиаско и верховенство банальных инстинктов над моим разумом.

— Ты думаешь, людям это не так нужно? Я про физическую близость.

— О господи! Тамрико, предположим, ты решила стать вегетарианкой. Тебя будет интересовать мнение окружающих? Сколько в мире вегетарианцев? Как им живется и каковы их результаты?

— Да.

Андрей взмахнул рукой, и в воздухе блеснули его часы.

— Похоже, в этом и вся разница. Люди решаются что-то сделать, исходя из чужого опыта. Но было бы неплохо, если бы люди принимали решение самостоятельно. Исходя из того, что нужно им. Или не нужно.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что если бы начал изучать ситуацию и размышлять о сути физической близости в жизнях людей, то вряд ли бы принял такое решение. Я — банкир, Тамрико. Над сутью секса должны думать специалисты. Но мне, если честно, даже не хочется ее знать.

— Ты и в бизнесе такой? — мне захотелось провести параллели.

— Какой «такой»? Расчетливый? Четкий? Прочитайте — поставьте подпись? А как по-другому?

Пока люди раздумывают и смотрят на результаты других, проходит вся жизнь.

— Хорошо. Но зачем при этом лишать себя удовольствия?

— Откуда ты знаешь, что для меня удовольствие, а что — нет? — в этом месте Андрей мог бы подмигнуть мне или улыбнуться, но не стал этого делать. — И я не лишаю себя удовольствия. Я избавляю себя от того, что доставляет мне проблемы. Научись смотреть на любую ситуацию под нужным тебе углом.

Вечер пятницы, а у меня полным ходом экзамен по личностной зрелости. Андрей почти избивал меня своей уверенностью, и я не знала, что ему возразить. Я все ждала, что он скажет нечто вроде «ладно, не три года, а всего лишь год» или «у меня с этим проблемы, я хожу к врачу». Мне было нужно привычное объяснение. Мне было нужно вписать едва знакомого человека в привычное поведение. Мне было нужно знать, что я знаю мир и людей.

Мне было страшно.

Мы все разные, но ждем друг от друга одинакового поведения.

А если бы не ждали?..

— Я тебя поняла. Андрей, а вдруг так случится, что спустя годы ты пожалеешь о том, что уделял работе так много времени.

— Нет. Это совершенно напрасное и наивное убеждение большинства женщин. Вы придумали его, чтобы утешить себя. Уверяю: не пожалею. Без работы я буду ныть и сопьюсь.

— И что — сейчас тебе совсем никто-никто не нравится?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне сейчас некогда. Очень много работы.

— А когда тебе будет «когда»? — вопрос одиночества Андрея не давал мне покоя.

— Тамрико, мне тридцать шесть лет. Лет пять у меня еще точно есть в запасе. И — еще раз — никаких глубинных размышлений.

— Вот, все больше мужчин откладывают брак и любые отношения, претендующие на серьезность, на пять, шесть, а то и десять лет. А что в это время делать нам — молодым, красивым и незамужним?

— Найдите себе какое-нибудь хобби.

И в этом он точно был прав.

Это случилось: первый снег начал сыпаться с неба На улице резко похолодало, и большой синий свитер стал для меня важнее воздуха. Я сидела в дворовом ресторанчике, пила глинтвейн из белого вина и ждала Мишу. Я была настроена очень романтично. На этот раз мне хотелось выслушать нежную историю мужских чувств, наполненную кремом сентиментальности. Всему виной «Привидение» с Патриком Суэйзи, которое я пересмотрела накануне этой встречи. Бывают же подобные истории и в реальности? Почему бы не в складках жизни Михаила?

Я знала о нем только то, что он работает в соседнем офисе, всегда носит костюм и улыбается при встрече в лифте. Это был хороший знак.

Он был снова в костюме. Белоснежная рубашка, черный пиджак и серые глаза. У Миши была отличная фигура и приятный запах, который я почувствовала, прикоснувшись к нему краешком губ, чтобы поцеловать в знак приветствия. Его мужская щека коснулась моей женской, и в ресторанчике стало еще немного теплее.

— Ты замечательно выглядишь. От твоих глаз невозможно оторваться.

— Спасибо.

— Не отказывай себе сегодня ни в чем, заказывай все, что захочется, договорились?

Я кивнула.

— Ты здесь часто бываешь, Тамрико?

— Нет. Только ближе к зиме, когда хочется тепла.

Он улыбнулся мне. Так, как будто бы мы когда-то вместе учились, сидели много лет за одной выцветшей деревянной партой, а теперь случайно встретились спустя годы.

Люди называют это «родственная душа».

— По-моему, это прекрасное место для встречи с любимой женщиной. Как ты считаешь, Тамрико? Ты бы пришла сюда на свидание с любимым мужчиной?

— На свидание с любимым мужчиной я пойду куда угодно.

— Это сейчас, Тамрико. Через десять лет все будет совсем иначе, — Миша расстегнул пиджак и немного освободил дыхание от дерзкого галстука.

— О чем ты мне хочешь рассказать?

— О своей любви к юной девочке, которая мне годилась в дочери. Будешь слушать?

— Буду. А еще я буду заварные пирожные.

Официант подошел так быстро, словно к нашему столику было подключено прослушивающее устройство. От глинтвейна голова моя была уже немного в облаках.

— Я закурю, ты не против? — Миша достал из кармана брюк пачку сигарет и неторопливо закурил. Ну и пусть, я точно никуда не спешила. — Это случилось три года назад. У меня все было хорошо: и с женой, и на работе. Но я и представить себе не мог, насколько я ошибался. Насколько я не знал о том, что такое счастье. Каждый день я ходил на работу, возвращался домой и думал, что у меня все как надо. А потом как будто проснулся после долгого сна. Мне повезло, как везет не многим людям: я ощутил настоящий вкус к жизни, и все благодаря моей девочке.

— Ты любил ее?

— Очень. Она была моей кровью, которая пульсировала в венах.

— А кем еще она была?

— Она была дочкой моего коллеги по работе, — Миша усмехнулся и тут же закурил новую сигарету. Он нервничал, а его глаза

блестели. Похоже, ему очень хотелось вспомнить эту историю. Я по- / чувствовала запах табачного дыма и погрузилась в прошлое Миши. — Да, это было три года назад. Я только отметил сорокалетие и был очень доволен собой. Осень — отличный сезон в работе, перспективы сыпались, как мука из сита. Я был спокоен и собирался прожить так всю оставшуюся жизнь. Правда собирался. Если бы только меня не задержал телефонный звонок жены.

Официант принес мои пирожные, и мы немного помолчали. Паузы в разговоре иногда важнее всей беседы. Это именно тот момент, когда можно поймать кусочек дыхания в воздухе. Дыхание — оно никогда не обманывает, это душа сердца, а разве может быть что-то более искреннее?

— Продолжишь?

— Да. Я просто смотрел, как ты ешь.

— И как тебе?

Миша рассмеялся.

— Как в кино. Какой твой любимый фильм?

— Много. Вчера смотрела «Привидение», а потом много плакала.

— Но ведь это были хорошие слезы?

— Восхитительные, — я убрала с лица прядь волос, которая непослушно выпала из хвоста.

— Помню, однажды мы с ней забрались с ногами на диван и смотрели фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»⁵. Совсем не романтичное кино, но ей так хотелось чего-то черно-белого. И весь фильм она просидела не шелохнувшись. Она ни разу не прикоснулась ко мне и даже не взглянула на меня. Для нее существовала только история на ж ране. А как только пошли титры, она заплакала. И это тоже были восхитительные слезы.

Передо мной замелькали кадры из знаменитого фильма и девочка в слезах. Хорошо, когда можешь заплакать при любимом человеке. Хорошо, когда кто- то с любовью смотрит на твои слезы и принимает их. Хорошо, когда любовь такая бытовая — на диване, в обычный вечер.

— Так, а что твоя жена? Зачем она тогда звонила?

— Жена… — Миша вернулся к началу своего рассказа. — Я уже собирался уходить, вечером уезжал в командировку на пару дней, но звонок жены задержал меня. Она сказала, что собака ее сестры родила щенков. Представляешь: красивенная такая черная доберманша — и восемь таких же черных комков. Мы собирались взять одного из них себе, и жена поехала к ним. Это был буквально трехминутный разговор, и ровно в тот момент, как я отключился, в кабинет вошла моя девочка. В желтом плаще, с каштановыми волосами длиной чуть до плеч. Она искала своего отца и вдруг случайно посмотрела на меня. Я зачем-то улыбнулся ей. Вся моя жизнь в эту секунду уместилась в ее глазах и застыла там, боясь пошевелиться. А она спокойно продолжала смотреть на меня… Большими веселыми глазами…

Миша опустил голову и провалился в никуда. Мысли в моей голове начали волноваться и пениться. Сладкие воспоминания Миши переплетались с болью — что-то случилось не так в этой истории. Я начала молниеносно рисовать себе сюжеты, которые тут же превратились в схему линий Лондонского метрополитена, где потеряться — два раза вдохнуть. Но в глубине души мне верилось, что у этой истории хороший конец.

Мне тут же захотелось остаться здесь навсегда и слушать ею рассказ вечно.

— Прости, — Миша вернулся к нашему столику с бирюзовой скатертью. — Она подошла к отцу и начала что-то быстро рассказывать ему. Тот что-то

быстро отвечал ей, потом они рассмеялись очень похожим смехом. А я почему-то не двигался с места. Наконец-то коллега произнес: «Знакомься, это моя Кира. Правда, красавица?» — «Правда», — ответил я. Она протянула мне руку, и я впервые ощутил ее кожу. Как будто бы дотронулся до солнца.

Когда кожа любимого мужчины скользит под моими пальцами, ^/ когда она становится влажной или, наоборот, слишком сухой, когда хочется сжать ее до появления синяков и не отпускать ни под каким предлогом. А потом и вовсе сорвать и натянуть на себя, словно футболку, и носить каждый день, не снимая. Когда очень сильно любишь, кожа становится одна на двоих.

— Что было потом? — мне казалось, что я читаю книгу, и не терпелось узнать, что ждет главных героев дальше.

— Оказалось, что нам было по дороге. Коллега попросил подбросить Киру, и я согласился. Так мы впервые оказались с ней наедине.

— Сколько ей было лет?

— Восемнадцать. Она вполне могла быть моей дочерью.

— А у тебя есть дети?

— Сын и дочь. Но это было другое. Несмотря на угловатость и юность, я увидел в ней женщину. Причем свою.

— Вот так сразу?

— Да. Сейчас понимаю, что сразу, но это пришло постепенно. Тогда, в машине, я еще ничего не понимал. Что-то ожило внутри меня, мне было очень приятно рядом с ней, но я отдавал себе отчет в том, что рядом со мной едет дочь моего коллеги, с которым я хожу на пьянки и обсуждаю женщин. Восемнадцать лет… Она просто светилась изнутри молодостью и чем-то свежим, как утренняя булочка.

Я громко рассмеялась и никак не могла остановиться.

— Что смешного?

— У тебя такие интересные сравнения: утренняя булочка… Где ты такого нахватался?

— Нигде, просто говорю первое, что приходит в голову. Но это и есть искренность, разве нет?

Он был прав: первым всегда говорит именно сердце. Вторая и третья мысль уже принадлежат общественному мнению.

Мне нравился Миша. Кроме костюма, у него были широкие плечи, морщинки вокруг губ и родинка под правым глазом. Внешне было понятно, что ему за сорок, но это никак не мешало увлечься им. Да, он был чертовски симпатичен.

— Я не помню, о чем мы говорили в машине, если честно. Наша поездка продлилась минут десять-пятнадцать. Она еще звонила под-

руге по мобильному, а потом рассказала мне, что ей очень нравится и институте. Кира мечтала стать биологом.

— Биологом?

— Да. Изучать живые организмы, их эволюцию.

— Занятный выбор для современной девушки. Или это как-то было связано с профессией кого-то из родственников?

— Нет. Ей просто нравилась биология.

Я задумалась. Впрочем, так бывает. Я вот всю жизнь мечтала стать писательницей, и в моем окружении за все эти годы не было никого с похожим желанием. Биология по сравнению с писательством — куда более прогрессивный выбор.

— И она училась на биолога?

— Да. Я высадил ее у какого-то торгового центра и поехал по своим делам. Приехал домой, перекусил и, собрав вещи, отправился на вокзал. Я, кажется, слишком вдаюсь в подробности, да?

— Да, но нет. Детали — это же жутко важно. Как пуговицы или цвет ниток на дорогом пальто. Это же дорогая история?

— Очень.

— Тогда подробничай. Тем более что этот ресторан работает до> последнего клиента, — я подмигнула Мише.

— Ты знала. Спасибо, — он поднял свой бокал в знак благодарности и отпил из него. — Я уехал, а Кира осталась — в моей голове. Я ничего такого о ней не думал, просто вспоминал ее лицо и представлял себе. Целых три дня она улыбалась мне в моих мыслях. Ну знаешь, не вылезала из головы. Мне даже смешно стало: какая-то восемнадцатилетняя девчонка, какого черта! Глупая, неопытная, да еще и дочка моего сотрудника. А я, я же взрослый сорокалетний мужик — мне нужна представительная, опытная женщина. Если уж решаться на измену.

— А ты до этого изменял жене?

— Мы на тот момент были в браке рке одиннадцать лет. Да, изменял пару раз. Но это было несерьезно: я был пьян и ничего не помню. Голый секс, даже без удовольствия как такового. Я поэтому и не люблю секс на стороне: редко случается, что остаешься доволен. Но даже если близость была приятной, потом гложет чувство вины. Зачем?

Я пожала плечами. Лицом к лицу с изменой я сталкивалась только один раз в своей жизни. Тогда уже было понятно, что мои официальные отношения катятся в тартарары, но я все равно не решилась. Видимо, я еще не до конца разочаровалась в сексе и мне был необходим смысл в интимной близости.

— Это было какое-то наваждение. В коридоре, в машине, в душе, на переговорах — Кира преследовала меня. Я даже не гнал этих мыслей: был уверен, что через пару дней улетучатся сами. И правда, через неделю я уже с трудом помнил ее лицо, но из памяти пока не выкидывал. И вдруг какого-то черта меня понесло в этот дикий переулок, чтобы объехать чертову пробку — и тут я увидел ее. Она стояла па остановке и ждала своего автобуса. Эту встречу я всегда буду считать нашим первым свиданием, которое устроила сама судьба.

— Ты не смог проехать мимо?

— Нет. И слава богу.

Я улыбнулась. Ненавижу людей, которые проходят мимо.

Нужно заставить себя останавливаться перед тем, что тебе действительно нравится. Хотя бы два раза в день.

— Мы говорили о боулинге. Кира им очень увлеклась и хотела научиться играть. Я слушал и вез ее окольными путями, чтобы подольше. Она все поняла и сказала, что если я хочу пообщаться с ней, то могу прямо сейчас пригласить ее куда-то. Знаешь, многие девушки считают, что не должны делать первый шаг. Ерунда. Если женщина нравится, то все равно, кто делает первый шаг. Я был просто счастлив, что Кира сама предложила поужинать где-то. И вдруг у меня началась паника: куда отвезти ее? Конечно, повез в какой-то дорогой ресторан, чтобы прыснуть в лицо своей денежностью. Только она и это поняла, — Миша рассмеялся и сделал передышку в рассказе. Похоже, мы приближались к самой интимной части воспоминаний. Я волновалась, наверное, так же, как он в тот день три года назад. — Мы говорили очень много и совсем ничего не ели, хотя официант буквально завалил наш столик дорогой едой. Мы говорили обо всем, и Кира была так не похожа в этом на других женщин: она не подбирала слова, не кокетничала, не мучила меня полунамеками… Помню, она как-то повернулась, и с ее худощавого плеча слетело платьишко, обнажив ключ чицу. Она скромно улыбнулась и медленно приподняла его. Ничего более сексуального до того я не видел. Хотел ли я овладеть ею? Хотел, Тогда уже точно хотел и понимал это. Но одного ее тела мне было мало: я хотел прикоснуться к ее внутреннему миру тоже. Веришь?

Миша посмотрел на меня так, как будто я собиралась вынести ему приговор. Холодный, обвинительный, без права помилования. Все потому, что это так трудно — поверить в то, что взрослому мужчине от юной студентки нужно было не только телесное удовольствие. Но я могла поверить. Если уж я верю и реинкарнацию, почему бы не поверить в искренность чувств Михаила? Вера — вот что главное в жизни. Без всего остального можно прожить.

А люди постоянно врут. Где правда — вообще неясно. Все перекручено, как белье в стиральной машинке. Иногда любовь — это ложь, а иногда ложь — это любовь. Доброе утро, шизофрения.

— Чем закончилась ваша встреча?

— Она сказала, что ресторан ужасный и для следующей нашей встречи она сама выберет место.

— Умница. И где вы встретились?

— Конечно, в боулинге. Кира была в синей юбке и черных перчатках. Шел дождь, и она очень промокла, отчего под глазами остался след от косметики. Это было так смешно, что я не сдержал смеха. Она приводила себя в порядок и тоже хохотала от злости на меня. В боулинге я все время поддавался ей, и Кира еще больше злилась. И мне это очень нравилось. От игры у нее запутались волосы, и она иногда их поправляла. Она была такой… естественной в своих жестах. Было бы странно, если бы мы на прощание не поцеловали друг друга. Ведь нам было хорошо вместе.

Я разволновалась.

— А потом все было как-то странно: и быстро, и медленно одновременно. Я не могу описать то, что чувствовал, потому что ничего подобного раньше не испытывал. Это была и любовь, и не любовь одновременно. Я не знаю, что это было и зачем она тогда села ко мне в машину, но я был очень счастлив. Я был сказочно счастлив.

Я на миг закрыла глаза и вспомнила, каково это — быть счастливой. Это такое состояние, которое стоит сохранить в памяти, как любимый свитер. Положить его в комод и ждать момента, когда снова выпадет возможность надеть. Да, счастье нужно хранить.

— Мы стали встречаться. И через неделю этот момент настал: Кира отдала мне свой мир полностью, — Миша смотрел на меня совершенно блаженным взглядом. То ли глинтвейн, то ли первый снег, но я ему очень верила. — Была очень хорошая погода. Я забрал ее после занятий в университете, и мы поехали гулять в парк. Потом пошли в кино, но фильма оказалось мало. Я все время держал ее за руку и думал о том, что скоро увезу оттуда и буду обнимать до полусмерти. Так и вышло: я повез ее в гостиницу. Наш номер был очень красивым. Было очень тихо, до такой степени, что я слышал, как движется воздух. Мы долго целовались, а потом я выключил свет и начал раздевать ее. Совершенно обнаженная, она легла рядом со мной и, обхватив мою шею руками, сказала; «Я хочу, чтобы именно ты был моим первым мужчиной». Я, конечно, предполагал это. И теперь, когда знал это точно, до меня вдруг дошло: надо же — это моя девочка выбрала меня, не я — ее. В одно мгновение мы поменялись местами. Теперь мне было восемнадцать, а ей — намного больше.

— Простите…

Я вздрогнула. Совершенно неожиданно, словно привидение Каспер, перед нами возник официант.

— Простите, но вы уже единственные посетители. Вам что- нибудь нужно?

Я отрицательно замотала головой. Хотелось слушать дальше. В зале звучал Blessed Элтона Джона. Я уже давно превратилась в сгущенку.

— Какая приятная неожиданность. Теперь эта песня будет у меня всегда ассоциироваться с тобой, — сказала я.

— Хороший выбор.

— Так, а что было дальше?

— Дальше я боялся потерять ее. Когда мы расставались, я переживал, что это была наша последняя встреча. Когда я просыпался по- еле любви с ней, то первым долгом проверял рукой, на месте ли она. Когда Кира звонила, боялся, что будет прощаться со мной. Подъезжая за ней в университет, боялся увидеть ее с молодым человеком… Мы были вместе, кажется, все время. Никогда еще прежде я не получал такой радости от секса. Я хотел дать ей все, что мог дать. Самое лучшее, что есть в мире. Я бесконечно трогал ее, любовался ею, купался в ней. Она была самой восхитительной, самой настоящей женщиной в мире. Мы, конечно, скрывались. Однажды она сказала мне: «Знаешь, мой отец вряд ли одобрит все это». А я ей ответил: «Моя жена, наверное, тоже». И я готов был уйти из семьи, но, с другой стороны, я понимал, что слишком стар для нее. И Кира никогда ничего не просила. Только изредка, лежа в кровати, она говорила: «Как ты думаешь, что это с нами происходит? Это по-настоящему?» — и прикладывала мою ладонь к себе на грудь, там, где сердце. А я всегда отвечал: «Я люблю тебя». Кира на это улыбалась и говорила: «Тогда все остальное не имеет значения». И никто по-прежнему не знал. Но даже так мы были очень счастливы. В нашей истории не было драмы и надрыва — это было спокойное, красивое счастье, которое длилось ровно год. Потому что мы ничего друг от друга не требовали. А потом…

Я затаила дыхание. Мы все еще были единственными в ресторанчике, и я молила Бога, чтобы никто не нарушил этот момент откровения.

— А потом ее отец все узнал. Он увидел нас, когда я забирал ее из университета. И это было ужасно. Он не кричал, не ругался. Только очень зло

произнес: «Как ты мог? Это же моя дочь». — «Но я люблю ее», — это все, что мне пришло в голову ответить в свое оправдание. «Иди в задницу», — сказал он и посмотрел на меня так, как будто бил ногами по почкам. Я собирался все объяснить ему позже, но не вышло. Через пару дней Кира сама приехала ко мне и сказала то, чего я так боялся: «Нам нужно расстаться». Я потом звонил ей по двести раз на день, но она не брала трубку. Все емейлы были без ответа. Я смог отпустить ее только через полгода. Тогда же я узнал, что она уехала учиться в другую страну… Нужно было ополоснуться в холодном душе и жить дальше. Но все уже казалось совсем другим. Я честно признался жене, и мы развелись — быстро и без сомнений. Мне не

хватало Киры, и время совсем не лечит… На каждой улице я хотел ее встретить и, как тогда, открыв дверь, подвезти, — Миша отвернулся к окну и снова закурил. Господи, как же много он курил. — А спустя какое-то время ее подруга позвонила мне и сказала, что Кира… умерла. Ей делали какую-то операцию по женской части, и она не вышла из наркоза. Это был такой шок, что долго не верилось. Я провалился и пил без остановки. А потом ко мне пришел ее отец. Мы уже давно не работали вместе. Он был таким несчастным и убитым горем, как и я. «Моя девочка умерла», — сказал он. «Моя тоже», — ответил я. Он обнял меня, и мы плакали навзрыд. Я так никогда не плакал: ни до, нй после… Сейчас уже намного лучше. Мне повезло быть по-настоящему счастливым целый год подряд — не каждому это выпадает. Мы были счастливы. Но иногда, когда иду по улице, кажется, что сейчас выбежит Кира — в синей юбке и черных перчатках…

Воздух застрял у меня в горле, и стало трудно дышать. Клянусь, я не знала, что сказать. Так мы и просидели молча какое-то время, слушая в пустом ресторане Элтона Джона и думая каждый о своем

— Говорят, любви не существует. Говорят, что ничто не длится вечно. Я не знаю, как бы все сложилось, если бы мы остались вместе. Но это все было, слово в слово, — Миша посмотрел мне прямо в глаза. — В общем, я зачем тебе это все рассказал? Когда прочитал о твоем проекте, вдруг подумал: может, Кира оживет на страницах твоей книги и будет вечной…

Домой я пришла незадолго до рассвета. Укрылась теплым одеялом и много плакала. Только фильм «Привидение» на этот раз был уже ни при чем.

Это был четверг, и это был Стас — высокий брюнет со щетиной, глубоким взглядом и двумя высшими образованиями. И самое главное — его шрам над левым глазом, ближе к виску, который придавал его образу толику брутальности. Прямо молодой Микки Рурк.

Стас много курил. И когда он делал это, в нем было столько независимости, что хотелось сразу же броситься ему на шею и что есть силы впиться в него ногтями.

Мы были знакомы уже несколько лет и — по работе. Личных бесед у нас никогда не было, поэтому я волновалась. Пришлось надеть длинную красную юбку в пол: в ней мне всегда удавалось скрыть свое волнение. ^!

— Итак, о чем ты мне расскажешь?

— А что бы ты хотела услышать?

— Правду.

— Хорошо. Правда в том, что я изменяю своей жене и не считаю, что это плохо. Тебя же это интересовало?

Стас усмехнулся и потушил сигарету.

Стас был именно таким. Я выдержала паузу, ожидая, что все выше заявленное — лишь шутка. Он — притягателен, а я — женщина, и правда может убить меня одним взглядом. Его белоснежная рубашка отчего-то стала казаться еще белее на фоне красной скатерти.

— И как часто?

— Я делаю это постоянно.

— Ты не любишь свою жену?

— Я люблю ее. Просто когда изменяю, я не думаю о том, что изменяю ей. Я расслабляюсь. Мы женаты уже восемь лет, и все отлично. Просто иногда мне хочется отдохнуть именно таким образом.

Не шутка.

Но я все равно усмехнулась: беспроигрышный способ скрыть любую реакцию, которую необходимо скрыть. Люди называют это «правила этикета».

— Как это случилось в первый раз?

Стас откинулся на спинку плетеного стула и задумался. Наверное, вспоминал. Я не торопила его, ела овощное рагу и рассчитывала на честность.

— Это было в командировке. Мы еще не поженились, но дата нашей свадьбы уже была забита в расписании загса. Я тогда еще был помощником директора и поехал в командировку на встречу. Вечером, естественно, пошли в ресторан. Кто не расслабляется в командировке? — Ста с подмигнул мне. Он сделал это между прочим, к слову, но я все равно почувствовала его мужские флюиды. От этого у меня слегка закружилась голова, но я тут же приказала себе собраться и не расплываться, как ванильный крем. — Позже к нам присоединились девушки, то ли чьи-то знакомые, то ли заказные, не знаю. Было так хорошо, весело, комфортно. Я, конечно, выпил, нормально выпил. В итоге все разошлись по номерам, и я тоже. Она была блондинкой, с красивыми волосами и томным голосом. Мы занимались сексом всю ночь. Меня просто колотило от эйфории. Было темно, и я не помню ее лица. Все, что мне удалось запомнить, — это ее длинные ноги, которые я целовал до самого утра. Они были просто бесконечными, с гладкой кожей, они обвивали меня со всех сторон. Само собой, мы с ней больше не виделись. Я думал, что, когда приеду домой и посмотрю своей в глаза, умру на месте. Что мне будет стыдно, противно и что я больше не смогу к ней прикасаться так, как раньше. Спать с ней, заниматься любовью. Так вот: ничего подобного. Только ступил на порог, увидел ее улыбку и тут же все забыл. Поплыл. Прямо как сус-

лик какой-то. Она у меня очень хорошая. Добрая, нежная. И я люблю ее, просто сплю еще с другими.,

— А что с совестью? Не мучает?

— В том-то и дело, что нет. Несколько раз бывало, но как-то не критично. Я сам удивлен. Сначала думал, что, возможно, и правда не люблю свою жену. Пришлось залезть вовнутрь себя по локоть и бродить там сутками, чтобы разобраться в собственных чувствах. Выяснилось, что жену я таки люблю. Но спать с другими меня все равно тянет. Мне это необходимо. Видимо, такая моя природа. И я смирился. Теперь приходится изменять, — он рассмеялся.

Мои мысли начали волноваться, словно волосы на ветру. Стас задел во мне давно уснувшую боль когда-то обманутой женщины, и внутри меня запахло керосином.

Несколько лет назад я очень любила мужчину, и у нас был невероятно изящный роман. Он был моим богом, и я исполняла все его заповеди. Каково же было мое разочарование, когда выяснилось, что сам он — атеист, да еще и полигамный. И пока и летала по облакам, окрыленная своей любовью, он спал с другими женщинами. Мою веру словно обожгли кипятком, и я в одно мгновение упала с небес, а вместе со мной синхронно упала и моя самооценка. Эта боль была уже давно прожита и втоптана в недра земли, но Стасу удалось воскресить ее.

— Ста с, а жена ни о чем не догадывается?

— Один раз она узнала. У моего друга есть сестра. Он нас познакомил, когда мы гостили у него на даче. И знаешь, я никогда не возвращался к одной женщине дважды. Но здесь все было по-другому. Только я вспоминал ее, как у меня просто сносило голову. Слава богу, я понимал, что это страсть, которая пройдет. Мы виделись редко, пару раз в месяц, наверное. Так складывались обстоятельства, иначе было бы чаще. Я горел, как мальчишка. Мы скрывались, ведь если бы мой друг узнал, даже не раздумывая, сломал бы мне ребра. А через полгода, представляешь, жена услышала, как я с ней разговариваю по телефону. Такая глупость! Она не плакала, не устраивала истерик, а просто сказала, что я — скотина. В этот момент я понял, что заигрался, и в тот же день поставил точку. Перезвонил сестре друга и сказал, что пора закругляться. Жена сначала забрала детей и полгода жила у

родителей. А потом простила и вернулась. Я после этого год даже не смотрел на других женщин. А потом опять…

— Стас, а как ты изменяешь своей жене? — я еще не поняла, как относиться к подаваемой информации, поэтому решила задать побольше технических вопросов.

— В смысле?

— В прямом. Есть какой-то график, которому ты четко следуешь? Схема соблазна? Нужна ли определенная ситуация, чтобы ты возбудился? — мой интерес был очевиден: я пыталась ступить на неизведанную территорию и ненароком не подорваться на мине.

— Боже упаси, Тамрико, никаких графиков и схем нет. Я не профессионал, а обычный мужчина. Нас таких тысячи. А может, и миллионы. Помню, когда я еще только начинал работать, мы поехали с коллегами в загородный дом на пикник и бильярд. И вот когда мы наслаждались игрой, они вскользь начали обсуждать своих любовниц. А у них у всех жены, дети. Я тогда еще не понял, зачем жениться тогда вообще? Теперь знаю — одно другому не мешает. Что касается ситуации для возбуждения, то надо поразмыслить… Интересный вопрос, между прочим. Я никогда раньше об этом не задумывался.

Прикуривая очередную сигарету, Стас погрузился в себя, а я — в остатки рагу. Так бывает:

— По поводу ситуаций. Ты знаешь, мне кажется, некоторые условия все-таки есть. Меня со страшной силой заводит, когда женщина сама предлагает мне секс.

— А как у тебя получается спровоцировать ее на это?

— Господи, ты так произнесла это, словно это сложность какая-то. Соблазнить женщину. Современную. Сказать пару комплиментов, купить цветы, поинтересоваться тем, что ей интересно, внимательно посмотреть ей в глаза, выгулять вместе с ней ее собаку — и она твоя. Это все сложно, что ли?

— Не сложно. Наоборот — как-то слишком просто.

— Прости, но это так, — напротив меня блеснули глаза Стаса, став-? шие на миг человечными, а не просто мужскими. — Женщины склон-? ны преувеличивать все. И мужчин, и себя. Вам кажется, что со сторонь| все как-то величественно, но в реальности именно так. Вы где-то там в своем воображении пару часов недоступны, а на самом деле «я уже еду, милый». Почему бы вам не начать жить в реальном мире?

— Получается, ты обманываешь этих женщин. Ты ухаживаешь за ними, возбуждая притяжение, а потом бросаешь.

— Никого я не обманываю. Это вы сами себя обманываете. Ком-? плимент в девяноста процентах случаев — это всего лишь констатация факта ради флирта и постели, а не признание в любви. Когда мужчина хочет жениться, он говорит: «Выходи за меня замуж». Когда мужчина любит, он говорит: «Я люблю тебя». Когда мужчина говорит: «Ты прекрасна», — это не означает, что он любит или хочет жениться. Мы говорим только то, что мы говорим. А вы вырываете слова из контекста и поселяете их в мир, где живут белые платы! и единороги. Причем здесь мужчина?

Я мысленно вышла из ресторанчика, оттолкнулась и побежала что есть силы. Обогнув по меньшей мере один раз земной шар, я остановилась и отдышалась. Нужно было признать правду: то, что мы на-? зываем любовью, для многих мужчин — вымышленный мир.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что ты на верном пути с этим проектом. Нужно научиться слышать то, что говорит мужчина, а не то, что вам хотелось бы. Некоторые женщины это умеют. И отвечают мне отказом.

— И что тогда?

— Я ее добиваться точно не стану. Не она, так другая. Девушек, которые не разбираются в мужчинах, сотни. А я не охотник, я — любитель. Все Просто.

Официант обновил вино в наших бокалах. Я всегда завидовала людям, у которых сложности — это просто. Такое ощущение, словно во время рождения Бог шепнул им на ушко: «Не переживай, я все сделаю». Господи, шепни же наконец и мне что-нибудь.

— А тебе нравятся нестандартные развлечения?

— Нет. Переодевания, битье плеткой, наручники и оргии — это не ко мне. Для того чтобы возбудиться, мне достаточно просто обнаженного женского тела. Мне нравится, когда все просто — по-моему, именно в этом настоящая эротика, именно так задумала природа. Меня возбуждают запахи тела, изгиб талии, дыхание… Мне не важны параметры женщины, знаменитые 90/60/90. Зачем это? Шестьдесят — это вообще кощунство, кто это придумал? Такая талия сейчас у моей восьмилетней дочери. Она же просто игрушечная! Женщина должна быть аппетитной. Кстати, во время секса я всегда говорю женщине что-нибудь приятное и после него — тоже. Я считаю, что это очень важно — говорить женщине комплименты. Иначе зачем вам уши? Вы ведь не воспринимаете ничего, кроме комплиментов. Они для вас как воздух. А я не жадный, поэтому моя жена и доченьки купаются в неясностях и моем восхищении.

Я кивнула. Хоть в чем-то я была с ним точно согласна. Нет приятнее мелодии, чем сладкие слова из уст любимого мужчины. Они могут быть ложью и притворством, но от этого совершенно не теряют своего вкуса.

— С ума сойти, какие мы примитивные. Два комплимента, три шага — и все, женщина посыпалась.

— Кстати, у тебя очень красивые, необычные глаза. Невозможно понять, что ты думаешь и скажешь в следующую минуту.

— Ты гадкий льстец.

— Не приведи Господь. Это все чистая правда.

— Допустим. А если я сейчас куплюсь и предложу тебе секс?

— Не предложишь. Уже не предложишь. Мы с тобой разыграем эту сцену как-нибудь в другой раз, неожиданно для нас самих.

Я посмотрела на Стаса сквозь ресницы. Его уверенность в себе твердо стояла на ногах, и ее было чертовски сложно сбить палкой, уложив наземь. Передо мной сидел обычный засранец, но это только стимулировало мою фантазию. Зачем-то я начала представлять себе, какой могла бы быть наша близость. Я бы сначала накрутила на руку его галстук, а потом медленно, не глядя ему в глаза, отсчитывая каждую пуговичку, сняла с него рубашку. Я бы танцевала своим взглядом и позволила ему целовать меня, сначала сквозь тонкое платье, а потом — сквозь такую же тонкую кожу.

Почему нам так нравится то, что не должно нравиться? Еще один побочный эффект длительного пребывания в вымышленном мире?

— У тебя бывают платонические встречи с женщинами?

— Нет, боже упаси. Я изменяю только телом.

— Как долго ты можешь без этого?

— Если у меня серьезный проект на работе, я, конечно, не стану тратить силы на новые развлечения. Мне же не пятнадцать лет. Потом оторвусь.

— А как бы ты отреагировал на измену своей жены?

— Моя жена никогда не станет изменять мне.

— Почему?

— Во-первых, она меня любит, а во-вторых, она счастлива со мной. Зачем ей это надо?

— Ты ее тоже любишь и тоже счастлив с ней, но это тебе не мешает соблазняться другими телами.

— Вот ты сама ответила на свой вопрос: она не станет мне изменять при равных условиях по той причине, что у нее абсолютно другая философия жизни. Она не может мне изменить. Измена — это не стечение обстоятельств, это характер человека. Он либо способен на это, либо нет.

— Человек меняется в течение жизни.

На самом деле было и так понятно, какой ответ будет у Стаса, но мне очень хотелось, чтобы он произнес это сам.

— Ок. Теоретически, гипотетически, если она мне изменит, я убью их обоих. Хотя нет — лучше просто брошу ее. Потому что женщина изменяет, когда все плохо в паре и для того чтобы обратить на себя внимание, а я — чтобы у нас и дальше все было хорошо. Для меня это как выпить хорошего вина, а утром протрезветь и обо всем забыть. Ничего не было. И все счастливы. Нельзя ведь обвинять человека в том, что он любит вино?

— Значит, для тебя все женщины делятся на твою жену и хорошее/плохое вино?

— Да. И не только для меня. Один мой друг сравнивает секс на стороне с поездкой на дорогой машине, а другой — с экстремальным отдыхом. Понимаешь, Тамрико, если воспринимать это как хобби, то все в порядке.

— Ты не романтик.

— А вот оскорблять меня не надо. Просто романтика у меня другая.

Вино закончилось, и наша беседа тоже подходила к концу.

Я почувствовала, что вот-вот мои мысли, словно цунами, обрушатся на ничего не подозревающего Стаса, потому поспешила перевести тему в другую плоскость.

— Стас, а как много мужчин думают так же, как и ты?

— Много. И не стоит осуждать их, Тамрико. В конечном итоге рядом с женщиной всегда тот мужчина, которого она готова видеть рядом с собой.

— А твои дочери?

— Я за них весь мир уничтожу. Обожаю их. Я буду учить их влюбляться в мужчину только после того, как они научатся его слышать.

Что-то внутри заставило меня улыбнуться. Ведь, несмотря ни на что, он был прав. Жена Стаса все знала, но предпочла забыть. Да и Стас не промах: в своей системе координат он четко объяснил себе же, где именно находится и куда стремится. Может, в этом все и дело — научиться воспринимать ситуацию так, как тебе удобно? Бесконечный самоанализ порождает только новые вопросы, в то время как удобные ответы позволяют получать удовольствие от жизни.

А Стас был все так же красив. С пустым бокалом вина и шрамом над левым глазом. Я решила не рисковать собственными мыслями.

— Мне пора. Спасибо за беседу, Стас.

— Мне тоже было приятно. Я отвезу тебя. Какой у тебя адрес?

Как ни в чем не бывало он продолжал искушать меня. Наглость — второе счастье. Счастье — вторая наглость.

— Спасибо, Стас, я пройдусь пешком. Хочу зайти по дороге в кондитерскую и купить много-много эклеров.

Он недоверчиво посмотрел на меня, приподняв правую бровь.

— Тамрико, я, кажется, разочаровал тебя?

Я расправила красную юбку в пол и едва заметно улыбнулась, махнув рукой на прощание:

— И не надейся.

Все, что мы думаем о других людях, не более чем ложь. Наши представления о человеке не имеют ничего общего с тем, что действительно творится у него внутри. Никто никого не знает.

Так было и с Денисом.

Знакомые передали мне его номер телефона имеете с предостережением о том, что он — самый банальный человек в мире, поэтому взять с него для книги и общества решительно нечего. Я искренне надеялась, что это не так, и не знаю, каким образом, но к Вселенной попал мой запрос. Настоящая жизнь Дениса оказалась куда эмоциональнее, чем думали его коллеги и большинство друзей.

Выглядел Денис и правда очень просто. Вращаясь в кругах вечно творческих людей и стиляг, я, признаться, уже отвыкла от того, что молодой мужчина может одеваться настолько неброско. В какую-то-минуту мне даже стало неловко из-за того, что я была одета слишком стильно: пуловер с металлическими вставками, облегающие джинсы, клатч и черные туфли на высокой танкетке выдавали во мне блюстителя трендов.

— Вот это да. По телефону ты не сказала, что нужно одеться как-то нарядно и модно.

— А если бы сказала, ты бы оделся?

— Нет. Я не люблю выделяться за счет одежды. Это все напускное. Гуччи, Диор, Версаче… Какая разница? Главное то, что человек представляет собой без одежды.

— Абсолютно согласна. Что представляешь ты?

Я сняла очки и посмотрела Денису в глаза. Они были золотисто-коричневыми и напоминали капельки коньяка. В остальном его внешность была абсолютно плоской, и моему взгляду было не за что зацепиться. В эту минуту я с ужасом подумала о том, что это первый участник проекта, который мне совсем не понравился как мужчина.

Я незаметно сверилась со временем. Думаю, одного часа будет вполне достаточно, чтобы выслушать его. Какую бы тему он ни затронул.

Мы присели на бортик фонтана, от которого до нас долетали едва заметные брызги воды. Я подставила лицо навстречу солнцу и стала думать, о чем бы спросить Дениса. Похоже, он заметил мою скуку в глазах.

— О чем тебе до этого рассказывали мужчины? — спросил он.

— О разном. Пожалуй, о том, что их волнует больше всего.

— Понятно. А были страшные истории?

— Что значит «страшные»?

— После которых тебе не спалось.

— Были. У меня из-за них теперь вообще проблемы со сном.

— Понятно.

Я насторожилась. Не нравились мне эти его как бы отстраненные «понятно». В воздухе запахло гарью. Я принюхалась: этот «букет» источали горячие бутерброды из ларька неподалеку.

— Тамрико, я болен, — неожиданно произнес Денис и внимательно посмотрел мне в лицо. Он вглядывался в него так пронзительно, словно пытался сделать томографию моего мозга и проверить его на предмет отклонений. Дальше я ожидала услышать про рак, импотенцию, депрессию, синестезию — про что угодно, но только не про то, о чем услышала. После нескольких минут неловкого молчания Денис наконец-то произнес:

— У меня альгофилия.

— Это когда…

— …когда человек получает удовольствие от боли. Я — мазохист.

Денис протянул ко мне правую руку и поднял рукав свитера: я увидела скомканную кожу, вдоль и поперек исчерченную порезами. Прежде мягкий и легкий, воздух камнем застрял у меня где-то между горлом и легкими. Неожиданный поворот: будем говорить о боли. Впрочем, не так уж и неожиданно. С того момента, как я приняла мысль, что все люди разные, угадать их невозможно, и открылась им навстречу, диковинные истории посыпались на меня как из рога изобилия. Словно у меня на лице было написано: «Я готова выслушать и не критиковать любую вашу мысль». Я и правда была готова, но не ожидала, что люди настолько разные и мне доведется столкнуться со. столь интимными признаниями. В баре, на вечеринке или в купе поезда дальнего следования — неудивительно. Но Денис появился передо мной в центре города и в совершенно трезвом уме.

В моей жизни начался новый уровень. Мне нужно было научиться принимать вообще любую точку зрения. Если уж я действительно хотела что-то понять об этом мире.

— Значит, тебе не больно?

— Больно. Но это другая боль. Ты видишь, как нож касается твоего тела, и тебе страшно, но тебе и приятно. Понимаешь?

— Нет, — у меня немного закружилась голова, в но плечам побежали мурашки. — Прости, просто н не ожидала такого признания от тебя.

Денис рассмеялся, запрокинув голову назад. Он уже совсем не был таким простым, как десять минут назад. Как легко ошибиться в человеке — достаточно просто задрать повыше свой собственный нос.

— Раньше это было сильной проблемой. Теперь я хожу к Алисе. Она понимает меня и знает, как сделать все правильно.

— Кто такая Алиса? Денис, если ты действительно хочешь рассказать об этом, давай по порядку.

Он кивнул и достал из рюкзака пластиковую бутылку минеральной воды. Погода, к счастью, стояла еще довольно теплая. Мой запланированный ранее час беседы с этим короткостриженным парнем грозил вылиться в долгий-долгий разговор. Я несколько раз посмотрела внутрь себя, задаваясь вопросом, готова ли к этому, и, отстранившись от дурных мыслей-картинок, все-таки настроилась на новую историю.

Потому что одно дело — говорить, что ты уважаешь чужой выбор, и совсем другое — действительно принимать его, глядя в глаза.

— Расскажи о своей болезни. Что именно тебе нравится? — на предыдущих встречах-интервью я уже была Алисой в Стране чудес, львицей, жертвой, прокурором, нимфоманкой, а теперь мне предстояло перевоплотиться в медсестру. Еще один урок усвоен: если хочешь понять человека, нужно сыграть с ним в его игру.

— Мне нравится, когда удовольствие одновременно с болью. Еще больше мне нравится, когда я вижу человека, который причиняет мне боль. Сначала я чувствую азарт, потом боль бьет по телу и перетекает в мозг. И там, в мозгу, она расплывается, и мне особенно хорошо именно в этот момент. Это такое удовольствие, — Денис едва заметно улыбнулся. — Это как адреналин, только при этом ты еще занимаешься любовью. Адреналин и секс — я соединяю вместе самые сильные импульсы, и получается нечто.

— Тебе не страшно?

— Нет, конечно. Я ведь знаю, что меня не убьют. Я заранее готов получить кайф, поэтому абсолютно расслабляюсь, — Денис усмехнулся. Странно, но он не был психом. Совершенно обычный парень, только любит, когда его режут и связывают в постели. Моя возникшая в начале беседы паника стала понемногу угасать, как наигравшееся пламя. — Это игра, и все. Кровать перестает быть местом только для любви, она превращается еще и в место для драки. Получается что-то вроде сюжета.

Поцелуи смешиваются с грубостью, а ты мечешься между двух крайностей. И обе тебя будоражат. Одновременно.

— Ты так интересно говоришь. Невероятно. А ведь ты — программист.

— Я много читаю.

— Какая твоя любимая книга? — я радостно ухватилась за близкую и понятную мне тему.

— Много хороших. Но как-то особенно отношусь к «Пролетая на гнездом кукушки» Кизи⁶. Читала?

— Читала, — я действительно люблю эту историю. Кроме психоделических картинок и важных мыслей, созданных Кеном Кизи, эта книга дорога мне тем, что ее подарил мой первый парень. В этих страницах застыли наши с ним прикосновения, и они навсегда останутся там как символ нашего красивого отрезка жизни, пусть и прошедшего. Со временем чувства становятся похожи на пожелтевший и иссохший гербарий, но если все твои ощущения были правдой, их нужно помнить и благодарить. — А сейчас ты что-то читаешь?

— Да, «Шантарам» Робертса. Рекомендую, классный сюжет.

— Спасибо, почитаю. Ты — интересный. Неглупый, начитанный, но странный.

— Ну, ты тоже не в себе: прийти на встречу ко мне, незнакомому, и говорить на такую вот тему.

В центре ботанического сада и с длинными ресницами, я была настоящей идиоткой. Мне понадобилось приставать с расспросами к незнакомым мужчинам, чтобы узнать у них все, что я не решилась спросить у того, кто был мне ближе собственной кожи. Комната сомнительного молодого альфонса представлялась мне куда более безопасным, а главное — надежным местом, чем телефонная трубка с голосом бывшего мужчины. Сегодня любишь — завтра боишься. Господи, не смейся слишком громко.

— Когда это началось, Денис?

— Почти десять лет назад. Я тогда встречался с девушкой, у нас были очень близкие отношения. Мы ходили по квартире голыми и ели из одной тарелки. Похоже, что мы любили друг друга. А потом я увидел, как она разговаривала с другим парнем. Это был просто разговор, но ее глаза смотрели на него. Ее тело даже не прикасалось к нему, и еще играла музыка — было не услышать, о чем они говорили. Я вдруг почувствовал себя таким жадиной. Взбесился и едва сдержал себя, чтобы не ударить их. Хотя в мыслях уже и представлял себе, как одним махом размазываю по стенке этого парня.

Я верила ему.

И ей плевать, насколько фатальными могут быть последствия такого баловства. Зрелище — это единственное, что интересует ревность.

— В какой-то момент я вспенился окончательно, схватил ее и увел домой. Там мы сильно поссорились, как положено, с криками, истериками и кулаками в стену. А потом она швырнула в меня тарелку. Та пролетела мимо и разбилась на куски о дверь. В ту ночь мне все время снилось, как она связывает меня и бьет, но при этом целует. Во сне мне было очень хорошо от этого. Всю следующую неделю эти ощущения преследовали меня и продолжали сниться. Однажды я рассказал ей об этом, и она предложила сделать это со мной наяву. В тот же день мы купили плетку с наручниками и реализовали мой сон. Это превзошло все ожидания. Ты никогда не узнаешь вкус апельсина, пока не попробуешь его.

Я внезапно сильно захотела апельсинов. А может быть, и не апельсинов, а сильного удара. Приходя в этот мир, первое, что мы делаем, — это причиняем неимоверную физическую боль человеку, которого любим больше всего на свете, своей матери. Боль и любовь в этот момент становятся единым целым и связывают обоих навсегда. Эмоции настолько сильные, что впитываются в клетки тела. Совместное преодоление физических мук и поцелуи в качестве награды. Что, если нам необходимо испытывать общую боль, чтобы впитать друг друга по-настоящему?

— Мы потом не просто занимались сексом, мы свихнулись на этом Все стало другим. Она связывала меня, била, резала, колола, целовала… заставляла чувствовать страх перед ней. Я прижимался к ее рукам, к ее губам, как ручной зверь. Я искал ее запах, как младенец. Мы с ней создали действительно свой мир, о котором предположить могли только мы. Там были только наши правила и только наши чувства. Это было лучшее время.

— Вы расстались?

— Да. Ей предложили хорошую работу в Европе, и она уехала. А там быстро забыла меня.

— Вы больше никогда не виделись?

— Нет.

— Красивая история. Любовь и нож.

— Именно. Именно с этого для меня все и началось. Я пытался получить удовольствие сам. Включал порнографию и брал в руки нож или лезвие. Потом в ход пошли окурки, хоть я и не курил. Я бил себя, но ничего не помогало. Мне было нужно ее тело, потому что я все еще любил ее. И чем сильнее я скучал по ней, тем сильнее я резал себя. Через пару месяцев на моем теле были сплошные шрамы и ожоги.

Так бывает. Если бы душевная боль людей была видна, по улицам городов ходили бы зомби, залатанные бинтами, словно дырки на джинсах. У каждого человека есть своя драма, которая постепенно становится привычкой — как утренняя чашка кофе, как одежда на стуле, как долгая ночь, проведенная в стеклах монитора. Боль превращается в ежедневность. Мы все немного мазохисты.

— Тамрико, ты когда-нибудь ощущала, как холодное лезвие прикасается к коже? Оно всегда холодное и потому четче ощущается. Когда оно скользит по телу, в него иногда попадает свет — и лезвие начинает блестеть. А внутри вен бегут сотни импульсов, разрываемых от сексуального удовольствия и от боли одновременно.

— Из тебя бы получился отличный маньяк.

— Нет. Я — наркоман. Боль — мой наркотик, такой же сильный, как и удовольствие. И они жизненно необходимы мне оба.

— Почему бы тебе не написать об этом книгу?

Денис отрицательно покачал головой.

— Вот ты и напишешь об этом. Если, конечно, твоя внутренняя цензура пропустит мою боль.

Люди медленно уходили из ботанического сада. С каждой новой беседой я все больше понимала мужчин. Однажды утром я поймала себя на том, что теперь стою ногами в двух реальностях: одной ногой на женской территории, а другой — на мужской. Оказывается, для того чтобы понять, нужно всего лишь выслушать.

Понять не означает принять. Но выход из туннеля становится куда более освещенным.

— Кто такая Алиса? Ты говорил о ней в самом начале.

— Проститутка. Спустя несколько месяцев мои чувства к бывшей угасли, и я мог двигаться дальше. Девушку, с которой я мог бы разделить свои сексуальные увлечения, я пока не встретил. Однажды друг в баре познакомил с Алисой. Ей двадцать четыре года, и она работает проституткой. Она медсестра по образованию, поэтому специализируется в сфере БДСМ⁷. То, что нужно. Мы с ней отлично спелись.

— Боль за деньги?

— Да. Два раза в месяц, иногда чаще, я прихожу к ней. В ее комнате можно попросить о чем угодно.

— Например?

— Она привязывает меня к кровати, не завязывая глаза, чтобы я видел ее. Она обливает меня горячим воском, а когда он застывает на моем теле, отдирает его своими острыми ногтями. Она царапает меня до появления капель крови и удаляет их медленными поцелуями. Еще она садится сверху. При этом она сжимает мою шею таким образом, чтобы мне не хватало воздуха.

— Асфиксиофилия?⁸

— Тамрико, а ты продвинутый пользователь!

Я многозначительно улыбнулась. Мне довелось читать слишком разные книги.

— Поначалу все развлечения придумывал только я. Просто приходил к Алисе и говорил, чего мне хочется. Она кивала головой и исполняла все мои прихоти. У нее огромный арсенал костюмов из кожи, латекса, сетки, париков, запредельной обуви. Но все игрушки я покупаю сам. У меня дома целый шкаф, который забит моими сокровищами. Если однажды это увлечение пройдет, открою музей эротики. Теперь, когда мы с Алисой уже хорошо знакомы, она и сама знает, как доставить мне удовольствие. Бывает, что у меня плохое настроение и я сам не знаю, чего хочу. Тогда Алиса берет все в свои руки. Пару раз я ходил к другим женщинам. Но мне не понравилось. А как-то у меня был роман с девчонкой, но, когда предложил ей связать меня и искусать, она отказалась. И мы расстались.

Денис совсем не жестикулировал. Его руки всегда были спокойны, впрочем, как и голос. Ничто не выдавало в нем человека, знающего цену страсти.

Как женские руки воспринимают такое количество шероховатостей и отметин. Какие они на вкус, если прикоснуться к ним губами.

— Ты любишь Алису?

— Нет. Ни в коем случае. Но она по-настоящему хороший человек. Очень понимающий. И фигура у нее хорошая.

Я кивнула головой, как бы заочно соглашаясь с этим утверждением. Тогда я даже не предполагала, что совсем Скоро лично познакомлюсь с Алисой: услышу ее голос, увижу ее жесты и длинные волосы. Более того — именно Алиса станет одной из самых ярких участниц второй серии интервью, но уже с женщинами.

— А если ты так никогда и не найдешь ту, которая примет твои желания? Останешься один?

Денис посмотрел так глубоко в меня, что я растерялась.

— Люди были созданы для того, чтобы получить удовольствие от жизни, а не для того, чтобы найти хоть кого-нибудь и не считаться в глазах окружающих одиноким.

— Но разве тебе не хочется быть любимым?

— Я уже однажды испытывал это и любил сам. У многих людей не случается такого и за всю жизнь. Хотя они создают семьи и заводят детей. Так что мне уже повезло больше, чем многим.

— Но разве одного раза достаточно, если он завершился?

— Тамрико, умей быть счастливой от того, что имеешь, вместо того, чтобы страдать от отсутствия того, что в твоей жизни еще не произошло.

Я недовольно отвернулась.

Однажды я любила мужчину. Он был высоким блондином, от рождения хромал на левую ногу и работал спасателем. Мы занимались любовью на кухне, пока в кастрюле выкипала вода для пельменей. Мы хотели отправиться в путешествие по Испании и выучить японский. Ночью я разглядывала татуировки, которыми было покрыто все его тело. Ранним утром он желал мне хорошего дня и только после этого принимался за кофе. Мы слушали Кэти Мэлуа и придумывали, кем родимся в следующей жизни. В машине он всегда держал меня одной рукой за колено, а я несла всякую ерунду, над которой он смеялся. Мы очень много смеялись вместе. Он хотел завести собаку, а я — лошадь. Мы много смотрели друг другу в глаза и ели мороженое. Как-то незаметно для себя я полюбила сначала мороженое, а потом и его. Я совсем не замечала, как он хромает. У него была красивая душа, понимаете. Он держал меня за руку.

Смогу ли я быть счастливой, даже если это навсегда останется моей единственной настоящей любовью?

— Послушай, а классическим, бытовым сексом ты можешь заниматься?

— Конечно. Просто он мне не так нравится.

— То есть если ты найдешь свою женщину, а она будет не готова к твоим играм, ты сможешь просто время от времени ходить к Алисе. Да?

— Да.

Я облегченно улыбнулась.

Денис снова отпил из бутылки минеральной воды.

— Тебе что — нужно непременно вписать меня в понятный всем образ жизни? Без внешней видимости стандарта понять меня совсем невозможно?

Второй раз за последние несколько часов я чувствовала себя идиоткой. В модной одежде я, словно цирковая лошадь, вышла из загона, сделала непростой круг и опять самостоятельно загнала себя в стойло. Похоже, что мне понадобится еще много времени для того, чтобы научиться принимать выбор других людей.

Когда мы заканчивали разговор, на улице было уже совсем темно. Он рассказал мне о своих любимых книгах, и я взяла на заметку несколько занятных рекомендаций. Экзюпери и Брэдбери отлично легли на наши души после тонкостей БДСМ-тематики. Оксюморон постепенно становился стилем моей жизни, и я даже предположить не могла, сколько дверей он откроет мне в ближайшем будущем. Но в ту минуту я чувствовала себя невероятно отдохнувшей. Чем кардинальнее мысли собеседника, тем больше освобождается мозг от рутины.

— Ну, мне пора.

— На дискотеку?

— Почему на дискотеку?

— Ты так ярко одета, — Денис окинул меня взглядом с ног до головы.

— Я так всегда.

— Будь проще, Тамрико.

— А ты будь осторожнее, Денис.

Он протянул мне руку, и я пожала ее на прощание. Я больше не боялась его шрамов.

После разговора с Денисом, впустившим меня в свой мир болезненных интимных фантазий, я была встревожена и взволнованна. Спать не удавалось, даже после коробки сладкого и на свежих простынях. Боль, ставшая любовью, красивое извращение, великолепное уродство… Темное и светлое переплелось в моем сознании, изображая дивные орнаменты.

Мне нужно было с кем-то поговорить об этом серьезно, без красочной обработки. Я выбрала Владимира с его четким и уверенным голосом.

Мы договорились встретиться в клинике, потому что именно там он работает. Я очень беспокоилась: еще никогда прежде мне не доводилось разговаривать с врачами на такую тему. Да еще и сильный дождь в день нашей встречи. Он стучал по земле так громко, как будто бы тоже нервничал.

Я накинула черный плащ с большими белыми пуговицами, уложила на плечах желтый шарф и вышла из квартиры.

Я сразу предупредила Владимира, что наш разговор может затянуться на несколько часов, но его это, судя по интонации в голосе, только обрадовало.

— Присаживайтесь. Чай или кофе?

— Чай. Какое счастье, что у вас изолированный кабинет, — я облегченно выдохнула. Кабинет Владимира состоял из двух комнат: в одной из них был стол с двумя креслами, шкаф и многочисленные дипломы на стенах, а в другой — кушетки, бинты, пробирки и другие ужасы.

— Вы не любите врачей?

— А есть кто-то, кто любит?

— Я имел в виду, вы боитесь врачей? — Владимир достал из шкафа две прозрачные чашки и поставил на стол.

— Опасаюсь. В отличие от других людей, вы знаете, как я выгляжу не только снаружи, но и внутри. Это настораживает. Почему вы стали сексопатологом?

— А почему вы занялись этим проектом с интервью? — у Владимира были маленькие глаза и большие плечи. Он вызывал симпатию и желание следовать за ним. Все из-за ума.

Мужчина, который знает больше, чем ты, — это искушение, наслаждение и вызов одновременно.

Когда три таких огромных поводка тянут тебя за собой, остаться хладнокровной практически невозможно.

— На то были личные причины.

— Аналогично. У меня возникла проблема с сексом, и я захотел ее решить. Запомните, Тамрико, в этом мире абсолютно все начинается именно с личной проблемы. Ничто так не интересует человека, как он сам.

Я согласно кивнула, но меня в этот момент ничто так не интересовало, как сам Владимир. После недавнего интервью с Денисом я полностью лишилась страха вопросов и была готова спрашивать кого угодно и о чем угодно. Наглость живет в каждом из нас, и, подобно раковой клетке, однажды она просыпается, выпуская наружу угнетенную раскованность.

— И что у вас за проблема?

Владимир выдержал паузу, а потом удобнее сел в кресле и заговорил.

— У меня были проблемы с оргазмом. Но на физиологическом уровне все было в полном порядке. Загвоздка пряталась в моих мозгах. Оказалось, что меня заводят определенные запахи, без которых я не могу возбудиться.

— Какие, например?

— Сочетание запаха кожи и еды. Шоколад, кофе, молоко, апельсины, мясо… Главное, чтобы запах был насыщенным и резким. Без этого мне будет совершенно не интересно.

— И как к этому относится ваша жена? — я точно знала, что она есть, потому что уже увидела кольцо на безымянном пальце Владимира. Примерно с двадцати пяти лет у каждой женщины автоматически вырабатывается этот рефлекс — смотреть на правую руку мужчины.

— Она знает, как соблазнить меня. Просто садится рядом со мной и начинает кушать булочку, обильно присыпанную корицей. Это действует на меня магнетически. Я — раб запахов. Вот такая вот перверсия.

— Перверсия? — я жадно вцепилась в новое слово и тут же записала его в свой внутренний словарь.

— Да, перверсия. Так по-научному называются сексуальные странности. Наши желания, выходящие за рамки обыденного. Многие считают, что перверсия — это синоним извращения. Как будто бы да, но лично я против такого сравнения.

— То есть вы считаете себя нормальным?

Владимир расхохотался раскатистым низким

смехом.

— Вы любите танцевать, Тамрико?

— Да.

— А как вы обычно танцуете?

— Дома, когда никто не видит. Я включаю Ванессу Мэй и начинаю обниматься с воздухом. В ход идет все: кровать, стены, стулья…

— Может ли кто-то вмешаться и сказать вам в этот момент, как нужно двигаться?

— Нет. Это мой танец.

— Баша кровать — это тоже ваш танец. И только вы знаете, как его исполнять, — Владимир зачем-то улыбнулся мне. — Есть только одно правило: ваши фантазии должны приносить удовольствие ва-г шему партнеру.

— А если нет?

— Тогда это уже не танец, а преступление. Перверсии делятся на грубые и мягкие. Первые направлены против воли партнера — педофилия, например, а вторые — с его согласия. Близость должна быть взаимной, и тогда ей позволено все. И это будет красиво.

— Изысканный порок?;

— Да. Блеск металла в лунном свете, шлейф прозрачного шарфа, запах меда на обнаженном теле, звуки сердца, которое сжимается от страха и просит не останавливаться…

Передо мной замелькали картинки грубой нежности. Нас еще в детстве учат тому, что есть белое и черное, но почему нам так мало рассказывают об оттенках?..

Мой чай был горячим, терпким и с бергамотом. Сквозь белые бумажные шторы открытого окна до нас доносился свежий вечерний ветер. Все было как в старом черно-белом фильме.

— Сложность в том, чтобы удержать свою перверсию на уровне мягкой. Одно дело, когда вы слегка сжимаете горло своего партнера, и совершенно другое — когда вы его действительно душите. До победного конца. Человеку трудно вовремя остановиться: в деньгах, в работе, в лени… и в сексуальных фантазиях тоже. Сначала тебе нравится разыгрывать маньяка в постели, а потом этого становится мало, и ты превращаешься в самого реального преступника

В солнечном сплетении похолодело. Картинка красивого танца двух тел превратилась в грязную драку.

— Можно ли контролировать свою страсть?

— Можно.

— Как?

— Не дайте ей стать смыслом вашей жизни.

— А ведь как это роскошно звучит — «страсть как смысл жизни».

— Это фатально, Тамрико. Такая страсть всегда сжирает изнутри, как опасный паразит. Кстати, о еде: вот, припас специально для нашей беседы с чаем. Угощайтесь.

На столе появились ванильные бисквиты. Когда мужчина угощает меня сладостями, я тут же становлюсь безумно сентиментальной и старомодной. В такие моменты меня легко обвести вокруг пальца, усыпив мою женскую бдительность.

— А они не слишком для вас пахнут? Ничего, если я начну их есть?

— Мысль, конечно, мелькнет. Но я не сторонник случайных связей. Так что угощайтесь.

Я взяла в руки бисквит и откусила кусочек. Вкусно.

— А как насчет боли? Почему некоторым людям не больно? Это же как-то можно объяснить?

— Можно. Все можно объяснить, — Владимир отвернулся к окну. Его виски присыпала пепельная седина, а вокруг глаз вились морщинки. Боль — наркотик, и это не красивое сравнение, а правда. Когда человек испытывает продолжительную несмертельную боль, организм начинает вырабатывать самые настоящие опиаты, смягчающие неприятные ощущения. Эти вещества способны вызвать у человека эйфорию, к которой и стремятся мазохисты, а значит, и привычку.

Всплеск, взрыв. Наше тело может удивительные вещи.

— То есть боль усиливает все ощущения, в том числе сексуальные?

— Да.

— И, вырабатывая опиаты, боль вызывает привыкание?

— Да.

— Но ведь не у всех?

— Теоретически абсолютно у всех, — Владимир выразительно посмотрел мне прямо в глаза и взял в руки ножик для резки бумаги. Тонкое лезвие легким щелчком вспыхнуло в воздухе и блеснуло демонической улыбкой. Я прямо почувствовала дыхание ножика и даже представила себе, как он скользящей походкой двигается по моему телу. Моя кровь в венах тут же вспенилась кипятком. Страх и любопытство одновременно. Сердце затарахтело, и я глубоким вдохом остановила его.

Внезапно я посмотрела на боль с совершенно другой, незнакомой мне стороны. Боль как освобождение, как способ сказать «я люблю тебя». Боль как наивысшая степень доверия, когда ты действительно можешь отдать в любимые руки свое тело без остатка. Когда сам путь важнее конечной точки назначения, потому что никто не знает, куда эта грубая нежность может привести.

— Мне неистово захотелось так сильно полюбить мужчину, чтобы разрешить ему связать мне руки.

— Далеко не все пары могут отправиться в такое рисковое путешествие.

— Не все. Но ведь боль — это не единственный маршрут, — Владимир сложил ножик, отправив его обратно в канцелярскую коробку. — Фото, видео, костюмы, голоса, еда, новые места, новые миры… Наслаждайтесь фантазией друг друга. Создавайте красивые картинки.

Я выключила диктофон. Обожаю четких мужчин. Без лишних слов.

— Владимир, а как вы считаете: то, что я веду этот проект и интересуюсь такими вопросами, это — нормально?

— Это — ваш танец, Тамрико.

Исполнился ровно год, как я проводила свои интервью с мужчинами. За это время они рассказали мне о самой разной любви: взаимной, платонической, с хлыстом и лезвием, с богатыми женщинами и юными девственницами. Я сидела на диване, празднуя яблочным пирогом первую годовщину своего проекта, и пыталась представить, о каких еще чувствах мне доведется услышать. Было очевидно, что это еще не все и впереди много новых историй.

Стоило мне только подумать об этом, как на почту пришло письмо. Молодой человек по имени Юра⁹ узнал о моих беседах и предлагал встретиться, чтобы рассказать мне о своей правде. О любви мужчины к мужчине.

Любовь — она же призрак, так мало людей действительно видели ее. Откуда нам тогда знать, как она должна выглядеть на самом деле?

Правда в том, что у каждого в сердце свои призраки.

Наша встреча была долгожданной: мы никак не могли согласовать свои биоритмы и географию перемещения по городу. Как и бывает в таких ситуациях, все произошло незапланированно. Был вечер вторника, когда Юра позвонил мне и предложил без промедления приехать к нему в гости. Переносить интервью в очередной раз было кощунством, поэтому я поехала к Юре сразу же после занятий в школе танцев по буги-вуги.

— Ну наконец-то мы встретились!

— Теперь ты, наверное, будешь всю ночь мучить меня разными вопросами. До тех пор, пока я не потеряю сознание, — Юра встретил меня у выхода метро в тонкой синей рубашке, шортах и летних шлепанцах. И в нем было все, что мне так нравится в мужчинах: щетина, уверенность во взгляде, крепкие руки и немного нахальная улыбка.

— Это уже как получится. Но если вдруг начну надоедать или вести себя брутально, сразу ставь меня на место.

— Договорились.

Тогда я впервые оказалась в квартире у Юры. Эго была однокомнатная хрущевка, которую он снимал вместе со своим парнем Игорем — для друзей Гошей.

Мебель расставлена практично, дизайн интерьера прост, ничего лишнего. Самый уютный элемент — это холодильник, на который были прикреплены фото Юры и Гоши. На них они дурачатся, обнимаются и целуются. Я загляделась на снимки.

— Это в мой день рождения. Супер тогда посидели. Я еще был худой, но как стали жить вместе с Гошей, поправился на двенадцать килограммов!

— На двенадцать?! Но… Скажем, ты и сейчас довольно стройный.

— Представь себе, каким я был, — Юра рассмеялся. — Ты есть будешь? Рис, гречка, спагетти? Есть еще курица с подливой, которую приготовил Гоша. Будешь?

— Буду.

— А что желаешь выпить? У нас есть ликер, джин, виски, вино, кола, спрайт… Что ты больше любишь?

— В моем топе виски, темное пиво, если вино — то только белое. Не люблю ликеры и красные вина.

— О, тогда ты — идеальный собутыльник для Гоши.

— А других вакансий нет?

— На самом деле у Гоши очень много увлечений, он столько всего знает. Я уверен, что тебе, как любителю поговорить, всегда найдется тема для обсуждения с ним. Он очень интересный.

Я поймала тепло в глазах Юры.

Они никогда не произносят вслух слова восхищения и обожания, как будто боятся, что кто-то узнает об их слабости — любить человека. Напрасно, потому что слова любви делают нас красивыми, стоит им только коснуться кончика языка и краешка губ.

— Ты его очень сильно любишь — Гошу?

— А что значит «очень сильно»? Я его просто люблю. Он — мой родной человек, и мы заботимся друг о друге. Я переживаю, когда Гоша плохо себя чувствует или плохо поел. И злюсь на него, когда он не смывает волосы в раковине, после того как побреется. И это все нормально. В этом и заключаются отношения. Я варю спагетти, да? — Юра ловко набрал в кастрюлю воду и поставил ее на газ.

— Да. Только не перепрыгивай так резко с темы на тему, как белка. Так в чем, ты говоришь, заключаются отношения? В простых банальностях вроде уборки квартиры и покупки лекарств для любимого, когда он заболел?

— Да. А, по-твоему, в чем они заключаются?

— Да-да, ты прав. Просто… Ты у меня первый гей в плане общения. Я ничего не знаю о любви мужчины к мужчине, поэтому буду задавать много дурацких вопросов, ничего страшного?

— Ну, у тебя потрясающие каблуки, так что тебе можно все.

Мы улыбнулись друг другу. В ту пору я любила носить черные туфли на длинном, словно шея жирафа, пятнадцатисантиметровом каблуке. Чтобы не слишком волновать умы прохожих, я всегда сочетала их с длинной юбкой или закрытым пиджаком. Визуально это делало их почти что строгими, но в душе…

Капля разумной безнравственности еще не навредила ни одной женщине.

На стол тем временем аккуратно легли две бамбуковые салфетки, а поверх них — большие тарелки с разогретой курицей и стаканы с напитками.

— Юра, а почему ты решил рассказать мне о своей любви к мужчине?

— Потому что я считаю, это важно — говорить о разных формах любви. Если у людей искренние чувства — все равно, какого они пола.

— А когда ты понял, что ты — гей?

— Такого момента, что я проснулся утром и вдруг понял, что я — гей, не было. Я помню, что, когда мне было лет семь-восемь, в моем окружении были мужчины, которых я считал симпатичными внешне. А вот о женщинах я так никогда не думал. В то время я, конечно, об этом не размышлял: почему мужчины, а не женщины. Просто они мне нравились, и все, я не анализировал это. Переломный момент произошел в подростковом возрасте, когда начинает проявляться сексуальность, какие-то процессы происходят в теле на уровне физиологии. Лет в тринадцать-пятнадцать, наверное. И вот я заметил, что во взрослых фильмах мне нравятся те постельные сцены, где присутствуют красивые мужчины. На женщин я вообще не обращал внимания. Точнее, обращал, но они не трогали меня совсем.

— Я тебя прекрасно понимаю. Мне тоже нравятся сцены секса с красивыми мужчинами.

Юра рассмеялся и поставил на стол подоспевшие спагетти. Еда выглядела настолько аппетитно, что у меня вспорхнули бабочки в животе. Она пахла, переливалась, подмигивала… Всего лишь курица и спагетти. Только голодный человек способен осознать истинную ценность вещей.

— Я жил в маленькой провинции, где речи о геях не могло быть даже в теории. Из-за этого у меня в голове были какие-то рамки: что нормально, а что нет. Поэтому сначала я записал себя в бисексуалы. Но довольно быстро понял — никакой я не бисексуал. Просто начал вести с собой откровенный диалог, и после этого все стало на свои места. Я понял, кого хочу любить.

— А первая школьная любовь у тебя была?

— Прости, что разочарую, но не было. Зато были девочки, влюбленные в меня. В этом плане существует самый жестокий в мире любовный треугольник: девочки любят геев, геи любят мальчиков, а мальчики любят девочек. И это так, потому что геи, абсолютное большинство, ищут в мужчинах мужественность, которую в других геях зачастую найти не могут. И именно поэтому геи, и я в том числе, равнодушны к трансвеститам. Они для меня слишком женственные. Смотришь на него, а он прямо такая «подоляночка» нежная. Фу, — Юра поджал губы, демонстрируя свою неприязнь. — А я ищу настоящего мужика. Но настоящий мужик, в классическом понимании «настоящий», ищет женщину. А женщина- то часто ищет чего-то такого красивого, ухоженного, романтичного, понимающего. И зачастую это гей. Ужасно то, что в этой ситуации изменить что-либо невозможно. Да, то, что я стопроцентный гей, я понял еще в школе.

— Тебе от этого понимания стало легче?

— Да. Хотя мне никогда не было особо трудно. Я осознал свою сексуальность вовремя и не стал себя насиловать, переделывать. Принял таким, какой я есть. Это меня и спасло. Потому что неприятие себя губит людей.

— И что же, вот тебе сейчас двадцать шесть лет, и тебе никогда-никогда не нравилась женщина? — я продолжала искать в Юре гетеросексуального мужчину, ведь с ним я знаю, как себя вести. Так мы устроены: в непонятной ситуации искать свою зону комфорта.

— Никогда. Вот мне нравится Бритни Спирс, но только как исполнительница, как артистка, как певица. Тебе нравится Бритни?

— Нет.

— Ну не важно. Так вот, я вешал в детстве ее плакат на свою стену, но у меня никогда не было и не будет желания переспать с ней. Так и с остальными женщинами. Не хочу тебя обидеть, но вот я смотрю на тебя и понимаю, что ты очень привлекательная, красивая, сексуальная женщина, но на этом все. Я тебя оцениваю, как красивую машину или картину. Ничего больше. Хоть танцуй здесь обнаженная под Джо Кокера. Нет.

Юра начинал мне нравиться.

Я лакомилась его честностью, словно повидлом. Нет ничего аппетитнее мужчины, который говорит правду.

Он был худощавый, с оливковой кожей и глубокими глазами. Это делало его артистичным и очень живым, от Юры было невозможно оторваться.

— И мне никогда не хотелось поцеловать девушку. А вот одноклассника хотелось. Я хорошо это помню. Мне было лет шестнадцать, и я тогда ветре- ч;1лся пару недель с девочкой. Она была младшей сестрой моей одноклассницы, и мы познакомились на каком-то дурацком школьном мероприятии, вроде КВНа. Я видел, что очень нравлюсь ей, поэтому не хотел обидеть, что ли. Но через несколько недель прекратил это.

— Мне кажется, что в школе ты пользовался популярностью у девочек.

— Да. Все потому, что я не общался с отморозками и бандитами, которые курили и пили под гаражами. Мне было интереснее с девочками. Я много знал, читал и вообще был душой компании.

В этом не было ничего удивительного. Юра и сейчас пульс любой компании, а женщины по- прежнему без ума от него. Потому что как же это привлекательно, когда мужчина не старается произвести впечатление. Он живет своей жизнью, смотрит, куда ему хочется, свободно двигается, свободно дышит и совершенно естественно, совершенно просто улыбается тебе, глядя прямо в глаза. Это и есть тот миг, когда ты понимаешь, что попалась. И невольно начинаешь наблюдать за тем, куда он смотрит, как он двигается, как дышит, и пытаешься поймать в его улыбке «не просто».

Именно это сейчас Юра и проделывал со мной. Я сидела напротив него с ниточками спагетти во рту и старалась отыскать в нем мужскую заинтересованность, хотя и понимала, что обречена на неудачу. И все же — его обаяние было намного сильнее моего здравого смысла.

— Тут еще плюс в том, что я всегда был очень открытым и мне было легко подойти к любой девочке и сказать: «Ты сегодня классно выглядишь». А их это, само собой, всегда подкупало. Они тут же начинали фантазировать, что я говорю это не с дружеской точки зрения, а «клею» их. И самое главное, что я это тоже прекрасно понимал. Я вообще очень хорошо чувствую людей и их отношение ко мне, — Юра умел хвалить не только своего парня, но и себя. Один за одним он выдавал мне перечень своих достоинств и даже не краснел. Это хорошее качество — признавать свои достоинства. Я называю это объективной манией величия. — Еще я вижу настроения людей. Вот зайдет коллега по работе в кабинет, вроде так же улыбается, так же себя ведет, говорит, что все отлично, но я вижу, что с ним что-то не в порядке. И оказываюсь прав. Поэтому я всегда мог с уверенностью сказать: вот эта девушка влюблена в меня по уши.

— А мальчикам ты мог сказать, что они классно выглядят?

— Да. Понимаешь, я всегда очень легко шел на контакт и говорил то, что мне хотелось сказать. Это на самом деле очень приятно — говорить то, что хочешь. В детстве я был как помело, нес все подряд, и это не всегда имело положительные последствия. Сейчас, благодаря друзьям, я научился перед тем, как сказать что-то, поставить себя на место этого человека и ощутить, будет ли правильно произнести то, что я собираюсь. Потому что не все, что я делаю, нравится другим. Например, я могу ходить по офису, петь, танцевать, даже просто орать. А вот какой нормальный двадцатишестилетний мужчина будет так делать?

Я представила себе Юру, танцующего ламбаду в офисе. По-моему, это весело. Я тогда еще не знала, что в будущем у меня будет много танцев с Юрой. Именно он открыл для меня танец ради танца, с полной отдачей музыке, ее звукам, движениям тела партнера, когда разум чист от плотского желания и есть только одна страсть — в самом танце. Это прекрасное, дикое, почти детское ощущение.

— К счастью, коллеги реагируют нормально. Но сами они так никогда не сделают, — Юра эмоционально взмахнул руками, очерчивая ими в воздухе знак «Стоп». — Потому что быть взрослым — это значит надевать на себя маски-маски-маски, за которыми все образы, короны — все что угодно, становится ненастоящим, но приемлемым. Сначала человек сам придумывает себе маску, сам себя туда загоняет, а потом сам оттуда не может выйти. Ну что я тебе рассказываю, ты все это и так знаешь. Слава богу, у меня этого нет.

— Юра, а в твоем классе никто не догадывался, что ты гей?

— Уже классе в десятом пошли слухи. И это исходило от тех людей, с которыми я даже не здоровался, никак не соприкасался вообще. Есть такие люди, которым жизненно нужно оскорблять других. Они находят, как зацепить кого-то, и начинают вонять. Меня зацепили за то, что я гей.

— А как они это поняли?

— Может, по жестам как-то или по мимике.

— Но я ничего такого в твоих жестах и мимике не вижу. Да, ты эмоционален, но вот этих рас- пиаренных нетрадиционных жестов и интонаций у тебя нет.

— Ну, я не знаю, как вы, гетеросексуалы, определяете геев, но вот они как-то вычислили меня. Лично я могу с ходу определить гомосексуалиста. Ты когда больше пообщаешься с геями, тоже научишься почти безошибочно определять. Как именно — объяснить невозможно. Что касается меня и моих одноклассников, то, наверное, сыграло роль то, что я не курил, не пил по дворам, не матерился. В общем, в их понимании вел себя как «не мужик». Хотя сейчас я пониманию, что тогда, в школе, обзывая меня «пидорасом», эти ребята на самом деле даже не предполагали, что я реально гей. В силу своей ограниченности. Сейчас у этих ребят по несколько детей, многие из них стали алкоголиками в свои двадцать пять, кое-кто уже отсидел или сидит сейчас… И вот скажи мне, Тамрико, что лучше: быть вот таким «настоящим» мужиком, продолжателем алкогольного генофонда, или образованным и интеллектуальным геем, который приносит пользу обществу и стране? Это я не о себе, это я о Гоше, например. Он много лет занимался балетом, а после травмы был вынужден оставить его. Зато сейчас Гоша дипломированный переводчик жестового языка, один из лучших в стране. А у нас с ними большая проблема, потому что специалистов всего-то по пальцам одной руки можно пересчитать. И я никак не могу понять, за какое общество мы боремся? С чем мы боремся? — Юра разнервничался, а я не стала гасить его пыл. — Наше общество вывернуто наизнанку, и каждый желающий может потрогать его швы. Столько людей страдают «комплексом говна» — патологической страстью кидаться своими экскрементами в других, что нужно быть начеку и постоянно носить с собой туалетную бумагу. В то же время никому до тебя нет никакого дела, кроме родственников. Нужно звонить им чаще. Люди разбивают бутылки в собственных подъездах и на детских площадках, люди продаются за деньги и просто так, люди бросают друг друга в трудную минуту. Какими нас после всего этого на самом деле хотела видеть природа?.. Я ничего об этом не знаю, но если любовь двоих отдает в воздух молекулы удовольствия и наслаждения, то мне плевать, какого пола эта пара.

— Знаешь, Юра, мне верится, что мир спасет не красота, а толерантная красота.

— За это и выпьем.

Юра поднял бокал. Виски было очень хорошим, таким же, как и наша беседа. Я уже давно не позволяла себе быть настолько собой: в жестах, во взгляде, в мыслях.

— Когда ты уехал из провинции?

— Сразу после школы. Я понимал, что для гея там нет никакого будущего. Да ладно, в этом малюсеньком провинциальном городке даже для натуралов нет перспектив. Там анатомия полная. А мне хочется эту жизнь, она ведь у меня одна.

— За это и выпьем.

Мы рассмеялись, хотя в этом и не было ничего смешного. Жизнь у каждого из нас действительно одна и очень короткая.

— У тебя есть друзья, которые скрывают свою ориентацию?

— Да, и таких большинство. У кого-то семью хватит удар, и они молчат, кого-то уволят с работы… И порой они не очень-то страдают по этому поводу. Просто привыкают к такому раскладу. Как и другие люди. Кто-то работает суровым воротилой бизнеса, а мечтает стать стилистом и скрывает это. Так всю жизнь и мучается в офисе. И так далее. Мы все что-то скрываем. Я в этом плане очень счастливый гей.

— А тебе никогда не хотелось пойти в массы и бороться за права геев?

— Нет. Я не люблю навязывать свою точку зрения. Я же не выйду с плакатом «Давайте станем добрыми к геям». Люди должны сами это понимать. Нет, не хочу, — Юра помотал головой. — Понимаешь, Тамрико, я не хочу тратить свою жизнь на массы, это бессмысленно. Я хочу заботиться о себе и о тех, кто мне дорог. Выбор сексуального партнера — это не более чем выбор сексуального партнера. Вот мне удобно в этих шортах, и это мое личное дело, кого это должно касаться? Все просто: сначала нужно определиться с образом жизни, который тебе нравится, а потом стремиться в то общество, где тебя принимают и понимают. И все. Но большинство людей почему-то выбирает насильственный путь, то, что им не нравится, и вращаются в кругах, где их ненавидят или они ненавидят. Это я и называю ограниченностью интеллекта.

— А как ты сказал о своей ориентации родителям?

— Никак. Не было такого момента: «Мам, мне нужно с тобой поговорить». Это было постепенно. Я никогда не скрывал своих эмоций, чувств, предпочтений, поэтому все мои родные сами догадались. Я вел себя естественно. Я мог спокойно сказать в кругу семьи: «Какой симпатичный мальчик». Я вешал на стену плакат с Бритни Спирс в полный рост.

— А братьев это не бесило? Вы ведь в одной комнате жили.

— Никого не бесило. Ни братьев, ни сестер. Нас семеро детей в семье, и мы все очень дружны. Из трех братьев гей только я. И все это нормально приняли. И за это я обожаю свою семью, она для меня — святое. Сейчас мой Гошка такой же полноценный член нашей семьи, моя мама души в нем не чает. Одна из моих младших сестер живет и учится в Испании, ходит с бирюзовым ирокезом на голове и татуировками на груди и руках, один из братьев — строгий милиционер, другая сестра — типичная мамочка-домохозяйка… Мы все разные, но мы любим друг друга. Без ограничений.

— Как так вышло? Вас как-то по-особенному воспитали?

— Нет. У меня простая крестьянская семья. Никаких философий и бесед о смысле жизни у нас никогда не было.

— И все же. Твоя мама не расстроилась, что у нее не будет внуков от тебя? Или ей и так хватает — семеро детей как-никак.

— Тамрико, я тебя умоляю. Вот многие так считают: раз семеро детей, то пусть один будет геем, ничего страшного. Но это же бред. Я не знаю, как там было у мамы в душе, но, по большому счету, она же, наверное, понимает, что это мой выбор — иметь или не иметь детей. Есть мнение, что из-за геев вырождается нация. Но неужели я должен кому-то рожать детей? Да рожайте сами, вперед. Если можете нормально воспитать достойную личность, рожайте на здоровье. А мне это неинтересно. У меня отсутствует отцовский инстинкт. Если строить свою жизнь с позиции того, чего хочется маме, то молено поломать себе всю судьбу. Ей хочется внуков… А мне не хочется. Я обожаю своих племянников и детей своих друзей, но на этом все. Помню, был случай, когда мои сотрудницы на работе начали обсуждать «стул» своих маленьких детей. Какой он должен быть и при каких болезнях. Я им говорю: «Вы можете обсудить эту тему без меня?

Извините, но я сейчас иду обедать, а вы мне рассказываете, что у вашего ребенка понос. Да мне насрать на ваших детей».

— Не думала, что ты можешь быть таким злым, — заливаясь смехом, произнесла я.

— А что? Давайте тогда обсуждать за обедом язву. Колоссально интересная тема.

— То есть детей ты не хочешь? — во мне снова заговорила общественная мораль. Словно сгущенка внутри свежих эклеров, она с завидным постоянством лезла из меня наружу.

— На данный момент думаю, что не хочу. Я люблю детей, но на расстоянии.

— А собачек и кошечек любишь?

— Только по Discovery, — Юра жестом указал на пульт от телевизора. — Кстати, совсем скоро будут показывать Гошу и его перевод в новостях.

Мы включили телевизор и продолжили свое собственное вещание.

— В общем, мне не страшно. Я не боюсь того, поймут меня на работе или нет. Я же не могу вделать им новые мозги. Это их мнение. Но я в своей жизни с откровенной гомофобией не встречался вообще. Мне повезло. Но я знаю, что в мире есть очень много ненависти к геям и многие от этого страдают. Лично мне все равно, кто с кем спит. Если за соседней стенкой никто не насилует детей или парализованную бабушку, то пускай хоть кастрюлю свою трахает, извини за прямоту. И я не просто хочу, я требую к себе такого же отношения. И мне очень жаль, что в большинстве стран до сих пор запрещены однополые браки. Я не могу официально оформить отношения с любимым человеком, а любой алкоголик, преступник или зажравшийся депутат — может. Где логика?

— А ты бы хотел оформить отношения с Гошей?

— Дело не в этом, дело в принципе. По большому счету, я и так считаю его своим мужем. А как иначе? Парень… Какой он мне парень? Мне двадцать шесть лет, ему — тридцать два Парень был в семнадцать лет, когда мы встречались раз в неделю, чтобы сходить в кино, и тискались по углам в подъездах. Друг — какой же он мне друг, если мы занимаемся сексом? Назвать Гошу партнером, как это сейчас модно на Западе, я тоже не могу, для меня это как бизнес. А вот муж, супруг — это оно. Понимаешь, солнце, все дело в том, как ты сам это произносишь. Если человек боится правды о себе, стесняется ее, то как другие будут уважать его? Когда у меня спрашивают: «Ты что — гей?» — я всегда уверенно отвечаю: «Да, гей. Тебя это напрягает?» Да — да, нет — нет. Все. Нужно самому верить, что это нормально.

И снова шлепок правдой. Юра почти бил меня ею по голове, как профессиональный маньяк. Я понимала, что в его словах нет ничего нового, это все давно прописные и такие популярные нынче истины, о них так много говорят на каждом углу. Разница в том, что Юра — один из немногих людей, который не просто говорит, а живет согласно этим парадигмам. Но почему нам тогда до сих пор так страшно признавать правду о себе?..

— Трудно найти себе пару, будучи геем? Где вы знакомитесь?

— Там же, где и остальные. В клубах, в интернете, через общих знакомых, в маршрутках. Вот мне недавно один знакомый рассказал историю. Он подошел к киоску что-то купить, а перед ним там отоваривался еще один мужчина, на вид очень грубый. И когда этот мужчина уже отошел, продавщица что-то крикнула ему, а он подумал, что это сказал мой друг. И вот он подходит к нему и свирепо говорит: «Проблемы?» И так слово за слово, а у моего друга была немного ширинка расстегнута, и этот мужчина говорит ему: «Ширинку застегни». А он ему в ответ: «Сам застегни, у меня руки заняты продуктами». И он взял и застегнул. В этот момент они поняли, что хотят друг друга, и потом у них был очень страстный, замечательный секс, и не один раз. Оказалось, что этот грубый на вид мужчина — гей.

— Это несправедливо. Столько девушек днем с огнем не могут найти мужчину, а вы знакомитесь просто возле киоска!

— Да, я знаю. У многих моих подруг такая же проблема. Все потому, что вы сложные и вы перебираете. Вы убедили себя в том, что все хорошие мужчины или стали геями, или уже женились. Не думаю, что это так. Может, ты просто не обращаешь внимания на вполне достойных мужчин? Кто тебе мешает знакомиться возле киоска?

— Кстати, у тебя когда-нибудь был секс с женщиной?

— Да. Точнее, это был групповой секс, там было несколько мужчин и несколько женщин. Когда был контакт с женщиной, у меня всякое возбуждение исчезало, эрекция пропадала напрочь. А когда начинал воздействовать мужчина, все снова было очень хорошо.

— Я так понимаю, что Гоша — твоя не первая любовь?

— Нет. Моя первая любовь был мой друг-натурал. Я сейчас осознаю, как это было глупо, ужас просто. Я любил его очень и думал, что никогда в жизни не забуду и он — моя судьба. А сейчас вспоминаю и думаю: «Как я мог запасть на него?»

Знакомая ситуация.

— Мне было лет семнадцать, — продолжал Юра — Я стихи писал дурацкие, рисовал очень много. Мои же первые серьезные отношения с мужчиной сложились, когда мне было около двадцати лет. Мы с ним вместе работали, он был старше меня на один год. Но при этом он позиционировал себя как очень взрослого и очень умного человека. Это раздражало. Не могу сказать, что я его безумно любил, но я понимал, что с чего-то надо начинать, набраться опыта. Любые отношения, даже неудачные или недолгие, — это бесценный опыт. Надо, чтобы было с чем сравнивать. Потом я ушел с этой работы, мы расстались, и у меня почти сразу начались новые отношения. Мне было хорошо с этим парнем, но у нас постоянно что-то не клеилось, мы смотрели на мир по-разному, потому и разошлись в итоге. После него у меня был…

— Слушай, да ты настоящий блудник!

— Нет. Не в этом дело. Просто я искал своего человека, я хотел быть с кем-то рядом. Я в каждом из своих парней поначалу видел будущее, но, когда проходил конфетно-букетный период, чувства угасали. Оказывалось, что нас ни черта не связывает.

— Цветы и конфеты? Вы тоже их дарите друг другу?

— Солнце, пойми одно: у геев все абсолютно так же, как и у гетеросексуалов.

— Абсолютно-абсолютно?

— Абсолютно-абсолютно. И цветы, и ухаживания, и свидания, и ссоры, и милые смс в течение дня, и ревность… Да, мы — геи, но мы все равно мужчины. Просто немного другие. Мы семья из мужчин, а семья — это люди, для которых тебе вообще ничего не жалко. Вообще.

Я задумалась. Могу ли я полюбить женщину? Не захотеть, а именно полюбить, чтобы дрожь по коленям и беспокойство в сердце? Чтобы готовить для нее по утрам вкусные завтраки, надевать для нее свои лучшие наряды и ревновать ее взгляды к другим женщинам?

— У вас с Гошей — чувство с первого взгляда?

— Нет. Мы познакомились через общего знакомого. Я пришел к нему, чтобы научиться готовить борщ, и тут зашел Гоша. Но тогда я на него особо внимания не обратил, и он на меня тоже. После мы стали общаться, узнавать друг друга, и в какой-то момент я понял, что не могу без него. Думаю, так и рождается любовь. С первого взгляда может быть только страсть. Хотя сначала я больше кричал и настаивал, что у нас только свободные отношения и никто никому ничего не должен. Но это был отпечаток прошлых неудач. А потом я сам попался в эту ловушку и начал стимулировать наши отношения. Так чаще всего и бывает: когда мужчина слишком агрессивно не хочет серьезности, будьте готовы, что он резко женится. И вот хоть мы и договорились, что у нас просто секс и веселое времяпрепровождение, но я вдруг начал спрашивать у Гоши: «А почему ты мне не звонишь? А где ты был?» Ревновал сильно, больше на пустом месте. После этого обижался, переставал разговаривать с ним. Я, наверное, собственник в этом плане. Не выдержал свободных отношений. В общем, мы стали очень много видеться. Я тогда жил с другом-геем, и Гоша тоже. Мы часто оставались ночевать друг у друга, и разумнее было съехаться, что мы и сделали. Когда два человека делят друг с другом эмоции, душу и тело, разумнее начать делить и квартиру с деньгами. Я не понимаю мужчин, которые боятся жить вместе и оттягивают этот момент до бесконечности. Это же так хорошо — жить вместе.

— Да, это и правда хорошо. А что вы с Гошей пишете друг другу в смс? — я вошла в азарт. Еще чуть-чуть — и я беспардонно попрошу Юру показать мне их любовную переписку. — Это похоже на те сообщения, которые пишет мужчина женщине?

— Я не знаю, что пишет мужчина женщине.

— А вы проявляете с Гошей чувства друг к другу в общественных местах? Например, в метро — целуетесь, обнимаетесь?

— Нет. Но не из чувства страха, а из-за того, что это часть нашей интимной жизни, которая должна остаться между нами двумя, вдали от любопытных глаз. Я терпеть не могу, когда вижу парочки в метро или в парке, которые лижут друг другу гланды, прости за прямоту. Просто обнять друг друга, или взять за руку, или нежно посмотреть в глаза — это да. Но все, что дальше, думаю, нужно оставлять дома. Всем, не только геям.

Я посмотрела на часы. Было уже далеко за полночь, а наутро и меня, и Юру ждал долгий офисный день. За время нашей беседы Гоша не только успел прийти с работы, но и крепко уснуть, перенаправив нас на кухню. Хоть мы и были пьяны, мне следовало не злоупотреблять красноречивостью Юры и завершить разговор парочкой последних вопросов.

— Ты счастлив?

— Да.

— А в чем секрет счастливых отношений?

— Во взаимоустраиваемости.

— А мечта у тебя есть?

— Да. Хочу свое жилье. Пусть даже где-то на окраине… Барселоны.

В тот день я была особенно легкой. Солнечные лучи скользили по улицам, словно сладкое желе, откладывая ночь на потом. В центре города собрались парни на скутерах: они пили колу, отбивали какой-то ритм ступнями в лоферах и звонили своим подружкам с мобильных телефонов. В городе был июль.

Влюбленная по уши в свое новое синее платье с желтыми розами, я решила не мять его в транспорте и пройтись домой пешком. С челкой на бок и обнаженными плечами, я никуда не спешила. Я шла очень медленно и рассматривала город. Неожиданно мой взгляд зацепился за бродягу, сидевшего на ступеньках узкого дома в узком дворике. Похоже, я как-то пристально смотрела на него, и он тут же сказал мне:

— Подходи, посидим-поболтаем¹⁰.

Я аккуратно подошла к нему и огляделась по сторонам. Никого больше. Бродяга был похож на подгоревшую лазанью, которую только что достали из духовки: такой же горячий и многослойный. В своих темных свитерах, брюках, куртке и тяжелых ботинках посреди июльской жары он напомнил мне зиму. Кажется, от него исходил не самый приятный запах, но я не могла точно сказать: жара пахла еще сильнее.

— Садись.

Я снова огляделась по сторонам. Несколько лет назад мне уже доводилось общаться с нищими. Тогда я писала репортаж и потому вместе с фотографом отправилась в ближайшие подворотни за «живым материалом». Я не была уверена, что хочу освежить этот опыт, равно

как и не была уверена в том, что этот бродяга не пьян, не опасен и не шизофреничен.

— Ты боишься меня? Сколько тебе лет? — его голос был хриплым и скомканным. Если мужчина мне неприятен, мне всегда кажется, что и у голос у него совершенно не притягательный.

— Двадцать пять.

— А мне двадцать девять. Я тебе как брат. Так что не бойся, — бродяга широко улыбнулся, обнажив испорченные зубы. На вид ему было около пятидесяти, надо же… Длинная борода и морщины солидно накидывали ему сверх реального возраста. Между тем глаза у него были хорошими — так считала моя интуиция.

— Почему тебе не жарко? Зачем так много одежды? — этот вопрос интересовал меня с самого детства. Уличные бродяги всегда выглядят как шкаф, набитый старьевщиной. В любое время года — словно не было и нет для них температурных законов.

— Я хожу так все время. Я не знаю, как по-другому. Попробуй, тебе понравится.

— Не хочу. Мне нравится мое платье. Правда, красивое?

Бродяга равнодушно посмотрел на меня и причмокнул сухими губами. Их было почти не видно из- за густой бороды.

— Я не знаю. У меня никогда не было красивой одежды. Зачем она нужна?

Мое платье вспорхнуло от негодования и порыва теплого ветра. Я собиралась возразить хоть как-то, но толковых аргументов не нашлось.

— Да, в сущности, никому она не нужна. Так — приятный бонус к прелестям души.

Он пожал плечами. Кажется, эта тема ему была совсем неинтересна. Было трудно понять, о чем философствовать с нищим, к тому же от него порядком воняло, и я растерялась. Флирт как соломинка в любой трудной ситуации отпадал априори, пришлось включить режим журналиста и выспросить все анкетные данные. В этом образе для меня ни запах, ни ощущения, ни звук не имели побочных эффектов. Наоборот, чем экстремальнее, тем эффектнее получится материал — главный закон репортажной журналистики.

— Как тебя зовут?

— Вадим.

— Ты прямо здесь живешь?

Он покачал головой из стороны в сторону.

— Я много где живу. Иногда в подвалах, иногда в квартире у друзей.

— У друзей?

— Конечно. Не в гостинице же мне останавливаться!

Вадим посмотрел на меня так утвердительно, словно дважды два четыре. Все просто: друг — это человек, в чьей квартире всегда можно остановиться, если тебе это нужно. И все. Не в гостинице же.

— Просто… Ты же бомж, а я не думала, что у вас бывают друзья.

— А я не думал, что у вас бывают друзья.

Я почувствовала себя неловко. Сколько раз ведь говорила себе: все, что ты думаешь о других людях, не более чем ложь. Но играть в Бога куда приятнее: все-то ты знаешь, все испытал, всех видишь насквозь. Я снова ходила по кругу, хотя Вселенная не намекала, а говорила мне прямо:

На деле вообще оказывалось с точностью до наоборот: чем более иначе по сравнению с обществом живет человек, тем больше он имеет. И вещи здесь ни при чем.

Я посмотрела на его руки. Они оказались загорелые и большие. На них было много следов, пятен и линий — как на черновых холстах у художников.

— Ты умеешь рисовать? — спросила я.

— Нет. Я ходил в школу только два года, совсем маленьким.

— А потом?

— А потом… я опять вернулся на улицу. Когда мне было три года, я потерялся на улице. Я ничего об этом не помню. Может, мне было и не три. Так решили бомжи, которые меня нашли и взяли к себе. Они думали, что меня начнут искать и тогда они смогут получить деньги. Но прошло много времени, а меня никто так и не начал искать. Они рассказали мне, что я выглядел как домашний ребенок, но меня почему-то все равно никто не искал… И я прожил с ними несколько лет.

— Значит, ты не помнишь своих родителей?

— Нет. Они меня не искали, и знаешь, что я думаю? Наверно, у меня их попросту нет. Наверное, я жил с какой-нибудь старухой, у которой оторвало память, и она просто забыла обо мне, когда я не вернулся домой. И все. А кроме нее, про меня никто не знал. Вот и не искали.

Он замолчал. Я хотела сказать, что уверена, что его искали, и даже приоткрыла рот, чтобы выпустить слова наружу… Но я не была в этом уверена.

Это был один из тех моментов, когда я чувствовала себя фантиком от конфеты: симпатичный, но такой бесполезный.

Я села на серые ступеньки, ведущие в темное парадное. От Вадима сильно пахло луком, отчего у меня даже закружилась голова.

— А как ты попал в школу?

— А, это самое… Один раз, когда мы с пацанами хотели украсть мороженое с магазина, нас поймали. И отправили в детдом. Но мне там не понравилось. На

вас орали, когда мы бегали, ночью заставляли спать — нельзя было гулять ночью. Руки нужно было постоянно мыть. Все как в тюрьме. А потом меня взяли в семью. Но я знал точно, что это не мои родные родители. Точно знал. А они заставляли меня называть их «мама» и «папа». Но я не стал. Звал их «дядя» и «тетя».

— Они не понравились тебе?

Вадим как-то неуверенно нахмурил свои массивные брови, и они тут же сомкнулись на его переносице, как огромный шлагбаум.

— Тебе нужно выщипать брови, — не удержалась я.

Бродяга громко рассмеялся. Он смеялся долго, пока из его тела не вышел весь воздух и силы.

— Единственное, что мне понравилось у дяди и тети, — это ковер. Он был такой огромный, желтый и лежал на полу. Он был это — мягкий, и я лежал на нем. Я хотел там спать, но они мне не разрешали. Ты спишь дома на ковре?

— У меня дома нет ковра.

— Плохо. Купи и спи на полу. Это хорошо для этой самой — спины. Мне знакомый врач сказал.

— Я так смотрю, у тебя много полезных связей.

— Конечно, — Вадим гордо улыбнулся. — Живет с нами иногда один врач. Его в девяностые уволили с больницы, а потом жена забрала квартиру, и он теперь на улице. Лечит нас всех.

— А ты чем занимаешься?

— Ничем. Я же неученый. Я сбежал со школы и не вернулся. Ушел к своим, на улицу. А дядя с тетей меня тоже не искали.

— Почему ты вернулся сюда?

— Весело. Мы с ребятами где только не жили! Ночью залазили в товарняк, а утром — в новом городе. А иногда, когда ехали днем и видели на поле лошадей, выпрыгивали из вагона и играли с ними. Иногда они брыкались, но чаще игривые были и добрые. Мы могли с ними долго возиться, лапать гриву, бегать по полю и падать в траву, пока хозяин не забирал лошадей. Тогда мы пешком шли куда-нибудь.

— Куда?

— Никуда. Просто шли. Вот ты же сейчас тоже просто шла?

— Нет, я шла домой.

— Хм… — Вадим прилег на ступеньки и запрокинул голову назад. Похоже, что я ему казалась совершенно-невыносимо глупой. И пусть, я была не против такой расстановки. Только заткнув рот своей гордости, ты обретаешь шанс расслышать, кто ты на самом деле. — А ты попробуй никуда не идти.

— Но в итоге все равно надо куда-то прийти.

— Да разве обязательно куда-то прийти? Просто иди и радуйся. Вот эта, внутри, никогда не обманывает. Как она называется?

— Интуиция?

— Да. Интуиция никогда не обманывает.

Это было очень заманчивое предложение — идти никуда. Но я боялась. Всю свою предыдущую жизнь я жила по указателям и знакам дорожного движения. Разум, как противный гаишник, часто меня останавливал и требовал выложиться, а светофор вечно ломался, из-за чего зеленого было не дождаться. Но по-другому я не умела, равно как и Вадим не умел следовать указателям. Кто из нас был более прав?..

Вадим стал казаться мне интересным. Он был частью меня, которую я потеряла миллион лет назад. Моей свободной частью.

Я все это знала раньше. Знала, что надо потрогать побольше мира руками. Провести несколько месяцев в Африке, дописывая научную работу. Набить татуировку в Барселоне. Пить вино в Провансе и делать наброски новой книги. Пройти Путь Иакова в Испании, а потом — тропу инков в Южной Америке. Потом — вырваться к волнам во Флориде, а потом — залечь на дно где-то в Брюгге. Помолиться в Непале, открыть новые уроки секса в Японии, испугаться кенгуру в Австралии. Заниматься любовью в машине, разных гостиницах, палатках. Не думать и думать чертовски много. А потом, совсем потом, сидеть в длинном платье в кресле и развлекать внуков, своих и чужих. «Помню, в 2016-м… он схватил меня за бедра и усадил на стол…» А потом внезапно заходит дочка: «Ма-а-ам, я же просила тебя не рассказывать им о таком». — «Не буду, милая, не буду». А только дверь захлопнется, и желторотики сразу в один голос: «Бабуля Тамрико, давай опять про любовь! Про любовь!» И я такая, поправляя длинное платье: «Конечно, милые. Конечно, про любовь. Потому что без любви ничто не имеет смысла. Вся жизнь должна быть — любовь. И в Африке, и в Японии, и в Барселоне». — «А расскажи тогда еще раз про любовь в Барселоне! Про Барселону!»

И я расскажу. Обязательно расскажу.

— А что вы ели?

— Все. Мы никогда не были голодными. Пока были детьми, магазины всегда отдавали ненужные продукты. Побитые, просроченные там. Сейчас уже не так часто. Но — не страшно: на улице всегда можно что-то найти. Господи, сколько всего вы выкидываете! Упало яблоко на землю — выкинули, чуток покрылся плесенью хлеб — выкинули, скисло молоко — выкинули. Вы постоянно выкидываете еду. А на земле постоянно что-то лежит: персик, груша, яблоко, банан, булка… Почему у вас еда постоянно валится из рук?! Не понимаю…

Я едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться, ведь Вадим говорил с очень серьезным лицом. Но это было так восхитительно мило — слышать, как бродяга в столетней одежде уличает кого-то в неряшливости. Это был самый замечательный оксюморон, который я только слышала в своей жизни. Но он был дивно прав, говоря о нашей небрежности к еде.

— Получается, что деньги тебе не нужны: еда — есть, жилье — есть, одежда не нужна…

— Не нужны. Но они у меня есть, — Вадим подмигнул и полез своей темной рукой в карман пиджака. Оттуда начали вываливаться какие-то странные вещи, лоскутки и газетки, от запаха которых у меня к горлу снова подступила тошнота. Вслед за этим «кладом» Вадим извлек внушительную стопку денег и соблазнительно взмахнул ею несколько раз у меня перед лицом. — Вот.

— Откуда они у тебя?

— Нашел. Потому что деньги у вас тоже постоянно валятся из рук.

Я задумалась. Оказывается, параллельные миры действительно существуют, и не на страницах мистических книг, а на расстоянии вытянутой руки. Для меня Вадим был пришельцем, а я — для него. Он супернаглядно демонстрировал мне истину о том, что, если ничего не хотеть, все будет.

— А любовь? Тебе никогда не хотелось завести семью, детей?

— У меня есть дети. Два сына. Но я их почти не вижу: они далеко живут. Просто я иногда живу у одного друга, и там еще околачивается Ира. Мы с ней много занимались этим — сексом. Потом она сказала мне, что родила мальчика. Может, и не мой, но мы с ним похожи. А второй сын — его Катя родила.

— Ты их любишь?

— Да, они мне нравятся.

— А женщину ты когда-нибудь любил?

— Не знаю. Когда мне было четырнадцать лет, мы с другом жили в подвале напротив одного дома. В этом доме жила девочка, ее звали Оксана. Она была такая, это, чистая. Она носила светлое платье, и у нее была родинка на руке. Мне так нравилось на нее смотреть. И я все время хотел ее потрогать, но она убегала от меня. Я решил, что по

дарю ей конфеты. Я стал воровать их с рынка, и у меня насобиралась целая гора конфет. Но я так ни разу и не положил их ей под дверь, как хотел. Боялся. А потом мы уехали оттуда. Это была любовь?

Вадим посмотрел на меня.

А иногда, наоборот, вваливается пьяная прямо и гною душу и меланхолично разводит руками в стороны: мол, сердцу не прикажешь. Любовь — хамка, любовь — стерва, любовь — дура… А когда она хлопает дверью, становится так больно, как будто тебя изнутри порезали лезвиями и присыпали сверху солью.

А в другие дни любовь хорошая — покладистая, нежная, заботливая. Она держит тебя за руку и целует в висок. Без остановки.

Она постоянно разная.

И что я могла утверждать о любви? Ничего.

— Да. Это была любовь. Определенно, — я улыбнулась Вадиму, а он — мне. Между тем глаза у него действительно были хорошими — моя интуиция по- прежнему так считала.

— Тогда с остальными у меня просто секс. Я не хочу им ничего дарить. Потискать хочу, а дарить ничего не хочу. Это ж не любовь, правда?

— Правда, — я кивнула. «Любовь» и «дарить» — это ведь синонимы? — Послушай, а зачем ты позвал меня?

Вадим почесал бороду и закрыл глаза. Его веки, сплетенные из морщин, начали дрожать, как сухие листья на ветру. Тонкая шея Вадима была напряжена и похожа на ствол выцветшего дерева. Его душа была моложе тела лет на двести.

Наконец он повернулся ко мне.

— Просто я подумал: а вдруг ты — моя сестра?

— Но мы же совершенно не похожи!

— Плевать. Мне захотелось, чтоб у меня была сестра.

— Знаешь, мне тоже всегда хотелось, чтоб у меня был брат.

Я еще раз улыбнулась Вадиму, но уже как-то с другим оттенком. Вслед за этим я встала и, взмахнув рукой на прощание, покинула узкий дворик. Теперь мой мир был еще немного шире.

И в самом деле… зачем нам нужна красивая одежда?

Глядя на человека, совершенно невозможно знать, что было у него в прошлом. И часто — не нужно.

Наша работает SEO-менеджером, по вечерам пьет пиво с друзьями и любит фильмы с Робертом Де Ниро. Он среднего роста, носит часы на левой руке и джинсы. А еще он десять лет назад изнасиловал девушку, но помнит об этом до сих пор, как будто вчера. Это его личная гематома прошлого, с которой он вынужден справляться в полном одиночестве. И тем сильнее она болит, чем старше становится его дочь.

Мы встретились в общественном месте, при дневном свете и в лучах солнца. Я была в черном пальто и темных очках, он — в куртке и синей шапке. Сидя за круглым столом на открытой террасе ресторанчика, мы были странной парой. Охранник искоса поглядывал на нас и что-то бормотал себе под нос. Официантам было наплевать: мы сделали неплохой заказ, и это все, что их интересовало.

Я не торопилась доставать диктофон. Мне все казалось, что это неправда и сейчас он объявит, что пошутил надо мной: не может же человек, у которого есть ямочки на щеках и десятилетняя дочь, кого-то изнасиловать.

Или может, но точно не скажет об этом вслух. Женщина во мне сильно хотела, чтобы это было неправдой, а мужское альтер эго предвкушало встречу с ублюдком, которому можно будет с чистой совестью отбить почки. Я все волновалась и гадала, как оно на самом деле, а Паша молчал.

— Ты уверен, что хочешь рассказать мне это?

— Да.

— Просто… я понимаю, что признаваться в своих пороках тяжело.

— Тамрико, а ты когда бралась за этот проект, чего хотела? Чтобы мужчины рассказывали тебе про сложный выбор наряда по утрам? Или про неудачные попытки похудеть?

— Кстати, в том, что собственная внешность играет для вас немалую роль, пока еще не признался никто. Трусы.

Я сделала сомнительный ответный удар, но, конечно, он был прав. Если хочешь сделать сюжет с поля боя, придется лечь под пули. Я исследовала внутренние бои, но степень риска для жизни была тоже велика.

Было ровно два часа дня. Идеальное время, чтобы поговорить об изнасиловании, потому что я, например, не люблю обсуждать страшные вещи, когда за окном уже просвечивается луна. В детстве перед сном мои сестры забирались под одеяло и начинали рассказывать темные сказки, а я нервничала, не соглашалась и всегда включала свет первая. Потому что ночь непременно должна быть красивой.

— Да, мы те еще трусы. Я вот сейчас больше всего боюсь за свою дочь. Ей десять лет всего, но часто, когда смотрю на нее, вспоминаю глаза той девчонки.

Официант принес нам заказ. Среди салатов, спагетти и кусочков белого хлеба оказалось также вино — для меня и коньяк — для него. С Пашей мы были знакомы недавно и неблизко. На одной из домашних вечеринок он проговорился об интимной детали своей биографии, и я предложила ему рассказать про нее подробнее и наедине. С хмелем в голове, я не рассчитывала на согласие, но ошиблась.

— Насколько подробно ты хочешь знать эту историю?

— Настолько, насколько подробно ты готов рассказать ее.

— Хорошо, — Паша достал руку из кармана и начал прикуривать. Я вдруг подумала о том, что восемь из десяти мужчин, у которых я брала интервью, курили. Случайность, тенденция, правило? Впрочем, мне это нравилось. Мой папа всегда курил, даже ночью в промежутках между сном. И я как- то вбила себе в голову, что так у мужчин и должно быть.

Хоть я и знаю, что курить плохо.

— Тамрико, на самом деле мало кто знает об этом. И я подробно еще никому не рассказывал. Даже интересно, получится ли.

— Я иногда буду задавать вопросы. Может, так будет легче.

— Ну, тогда погнали, — он залпом выпил сто граммов коньяка и начал вспоминать. — Все было очень быстро. Накануне я крепко поссорился со своим лучшим другом. И это не просто друг. Я, знаешь, за него все готов отдать и кинусь в любую драку. Уверен, что он тоже. Мы же с ним как братья. А в тот день наорали друг на друга от всей души. Я уже и причину не помню, глупость какая-то, наверное. Это как удар между ног: неожиданно сущий пустяк начинает казаться огромным, необъятным и неубиенным мамонтом. И хочется орать.

Я прекрасно понимала Пашу. Такие «пустяки» — как наживка для моего темперамента. И кричать действительно хочется что есть силы. К счастью, я научилась сублимировать: выплескиваюсь не на любимого человека, а на свой белый столик с розами — ему все равно, а мне через две минуты становится смешно, и пустяк оказывается действительно пустяком.

— Я не спал всю ночь. Пытался смотреть телевизор, но в итоге просто щелкал с канала на канал. Потом надоело, я начал пить и смотреть в одну точку. Дурацкое такое чувство, как плесень в легких. Перекурил все, что было. А все потому, что друг был прав, а я — нет. Он был по всем пунктам прав, а я не мог признать это.

Мои любимые спагетти остывали, а я к ним даже еще не притронулась. Мне казалось, что, пошевелись я, в воздухе что-то нарушится и Паша тут же уйдет. Я не хотела этого: кто-то же должен выслушать его спустя столько лет.

Из динамиков вылетал Брайан Ферри и его Slave То Love. Странный и неожиданный выбор для такого заведения, да и 2011-й на календаре, а песне не меньше двадцати пяти лет. Я хорошо помню и люблю этот видеоролик: блондинка с невероятно густыми бровями, девушка, извивающаяся в руках афроамериканца, и спящий ребенок на руках самого Ферри. Восьмидесятые были невероятно сексуальными. Полуприкрытые полуобнаженные, с опаской озирающиеся и с интригой подмигивающие. Сэм Браун и ее Stop! С. С. Catch и их клипы с начесами на голове, блестящими гитарами и красными губами…

Да, Modern Talking и «Девять с половиной недель» — тоже оттуда, из восьмидесятых. Тогда и я родилась. Отличное было время.

— А тебе важно, чтоб ты всегда был прав?

— Получается, что важно. А разве это противоестественно?

— Не знаю. Просто нельзя думать, что ты умнее всех. Особенно, если это не так. Я с этим борюсь вот уже несколько десятков интервью с мужчинами.

— Нельзя, но ведь хочется. И мне хотелось. В общем, я был злой мертвецки, — Паша агрессивно скомкал сигарету: воспоминания были еще живы. — Утром проснулся с красными глазами, но рано и еще дурной. Принял душ и решил пробежаться: бегаю почти каждое утро. Я не слишком подробно рассказываю?

— О, нет, в самый раз, — я благодарно замахала ладонями. Когда мужчины уже привыкнут к тому, что детали для нас — важнее всего? «Я люблю тебя» — звучит просто прекрасно, но «я люблю твои ресницы / тонкие губы / приятно пахнущие волосы» — звучит куда убедительнее и четче. — А какой это был месяц?

— Не то июль, не то август. Тепло и душно. Я помню, что девчонки еще в мини-юбках бегали и длинных белых майках, которые они называли платьями, — Паша усмехнулся. — Эти ножки, плечики, губы и распущенные волосы были повсюду. Прямо рай сплошной. И не для слабовольных. В общем, пошел я бегать. Рядом с моим домом был лесок с деревьями какими-то и кустиками. А еще там были гаражи какие-то и протоптанные дорожки. Вроде как парк. Так его называют люди. Туда я и направился. Бегу, а мысли лезут и лезут, как противные черви в голову. Я даже начал трясти головой, чтобы повыкидывать их оттуда. Ты, кстати, бегаешь, Тамрико?

— Раньше. Года три назад. Теперь йога, иногда танцы.

— Ясно. Она тоже бегала, по крайней мере, тогда.

— Кто? Девушка, которую ты изнасиловал?

— Да. Мы не были знакомы, но я ее уже пару раз видел в этом лесочке. И зачем только она проснулась так рано и решила пойти на пробежку — черт ее знает.

— Все случилось именно там? Во время утренней пробежки?

— Да.

Я сделала глоток. А потом еще два следом. Утренние пробежки совсем никак не ассоциировались у меня с насилием. Темные переулки, подвалы, туалеты в ночных клубах, чужие квартиры, даже пустые вагоны метро — я рисовала в сознании совершенно банальные места для зарождения пагубной страсти и неистового совокупления, но беговая тропинка в утреннем лесу неподалеку от жилых домов была слишком бытовой и не предназначенной для этого. Есть места, как будто бы созданные для таких ситуаций: там мы становимся дикими, словно звери, которые страдают бешенством и к тому же давно ничего не ели. Одержимые демоном, словно внутри нас лопается невидимый пузырь, удерживавший до этого самые скотские мысли и желания.

Дьявольское сумасшествие, близкое к алкогольному или наркотическому. Но Паша в тот день был совершенно трезв.

Я знала о насилии больше, чем следовало бы. Я выросла в маленьком провинциальном городе, где девочкам запрещали ходить в одиночку после девяти вечера.

— Почему ты не ешь свои спагетти? Ешь.

— Я ем, уже ем. А ты продолжай.

— А тебе не страшно?

— Сейчас нет. Будет страшно, когда я останусь дома одна. Или буду подниматься по темной лестнице подъезда: у нас там никогда не горят лампочки, а лифт постоянно ломается.

— Это плохо. Потому что никогда не знаешь, в какую минуту и где рядом с тобой окажется демон.

— Демон — это ты?

— Это то, что возникло внутри меня. Она какого-то черта бежала впереди меня. На ней были серые спортивные штаны и футболка, которые обтягивали ее с невероятной силой, словно гидрокостюм. Я бежал позади нее и рассматривал ее фигуру: у нее были отличные икры, подтянутые бедра, узкая талия, гладкая спина, классная попа… А еще у нее были длинные волосы, собранные в хвост на затылке. Он дергался в разные стороны от ее движений, и это было так… не знаю почему, но это было так соблазнительно. Конечно, я возбудился. Я очень возбудился.

— А у тебя давно был секс до этого?

— Недавно. У меня тогда не было постоянной подружки, но как раз за пару дней до этого я отлично развлекся с одной красавицей. Развязная блондинка, которая заканчивала юридический и любила громко смеяться. Она пила томатный сок, который постоянно оставался у нее над верхней губой. Этим она меня и зацепила. Ко всему прочему, она откровенно флиртовала со мной своим вырезом на футболке. А тут… я не знаю, клянусь, не знаю, что меня так завело. Я ведь даже лица ее толком не видел. Мозг как будто бы отключился, я весь распух и завелся. У тебя так когда-нибудь было?

— Было, в институте, — я засунула вилку в спагетти и перенеслась на восемь лет назад. — У нас на потоке была одна девочка, которая будила во мне черт знает что. Я знала точно, что мне нравятся мужчины, но оттого эта девочка еще больше манила меня. Мне хотелось прикоснуться к ней, и я все время смотрела на ее губы, а когда она говорила, представляла, как мы целуемся. Это было очень волнительно и совершенно необъяснимо. Мне не было страшно от этого желания, мне было непонятно почему. А ведь нет сильнее возбуждения, чем исследование собственной сексуальности.

Паша снова закурил.

— Я тогда должен был перебежать на другую дорожку, но не сделал этого. Я все думаю: были ли причинами моей похоти злость на друга и бессонная ночь? Мне почему-то хочется списать все на это.

— Сильные эмоции перетекли из уставшего мозга в пенис и нашли выход уже там? Не знаю… Скорее всего, так оно и было, но давай откровенно, Паша: найти тебе оправдание в этой ситуации невозможно. Неправильно. Она ведь не соблазняла тебя?

— Не соблазняла. Она просто бежала впереди и ничего не подозревала. Я не помню своих мыслей, но, по-моему, я и сам тогда еще не подозревал, что сделаю это.

— То есть такого четкого плана — «Изнасилую ее» — у тебя не было?

— Не было, конечно.

— Тогда хорошая новость: ты — не маньяк. Маньяки, как правило, планируют. Плохая — ты все равно мудак.

Паша рассмеялся.

Нас всех с детства учат быть хорошими и послушными, и, нарушая приличия, мы вдруг чувствуем себя по-настоящему свободными. Скованные по рукам и ногам офисными этажами, модными кабаками с модными напитками и выгодной партией в постели, мы жаждем свободы, потому что свобода — это единственное, что нас по- настоящему заводит.

— Когда она подбежала к гаражам, чтобы перевязать шнурок на кроссовках, солнца уже не было. Я хорошо помню этот момент: я посмотрел на небо, которое затянули тучи. Несколько капель дождя уже упали мне на лицо, но тогда было не до этого. Я подошел к ней и, переводя дух, сказал: «Кажется, дождь начинается». Она подняла лицо. «Да, начинается. Кажется, нужно заканчивать пробежку», — она улыбнулась мне, как соседу по лестничной клетке. Я глянул в ее большие карие глаза — и все. Я решил, что она разрешила мне, заговорив со мной. Есть у нас, мужчин, такое: нам кажется, что, если женщина не убегает, значит, она в принципе согласна. Особенно если она при этом сексуально одета. Зеленый свет.

Я поджала губы. Неудивительно совсем, что дальтонизмом страдают только мужчины.

— Смутно помню все, что было дальше. Я вообще плохо помню секс, особенно если он хороший. Мы перебросились парой фраз о погоде и пробежках, дождь усилился. Мы были вспотевшие от бега, но холодало. Какой-то ветер обрывками обдувал нас, и я на инстинкте приблизился к ней почти вплотную. Как будто случайно, черт его знает. От нее пахло потом и чем-то приятным, наверное, шампунем. Она стеснительно прижалась к гаражу и неловко улыбалась. Стеснительно! Улыбалась. Это меня еще больше завело. Как будто бы вы не знаете, какой это обладает силой, если мужчина уже заведен. Достаточно просто пошевелить ресницами — и все! Тогда я осмелел и поцеловал ее в губы. Она ответила, а потом оттолкнула меня и начала качать головой в разные стороны, что, наверное, означало «нет». А когда она стала уходить, я схватил ее за руку и вернул в прежнее положение, сильно прижав к гаражу, чтобы она не двигалась, — Паша стал говорить тише, как будто боялся, что нас услышат. Он вертел в руках пустую стопку, в которой был коньяк, и вспоминал. — Она, видимо, хотела что-то сказать или крикнуть, поэтому я закрыл ей рот ладонью. Другой рукой я стащил с нее штаны, потом — с себя и вошел. Я прижался к ней всем своим телом, очень близко, и двигался очень быстро. Мне хотелось сделать это как можно быстрее. Мне казалось, что я могу не успеть. Она дергалась в моих руках, но ее силы едва хватало на то, чтобы оттолкнуть меня хоть на сантиметр. Это было так неправильно, незаконно, опасно — нас ведь могли увидеть, — и из-за этого я был возбужден больше, чем когда-либо раньше. Еще и дождь: было холодно и тепло одновременно. В голове начало сильно стучать, не знаю отчего. И я очень хорошо помню ее глаза. Такие странные. Я думал, она их закроет, но она смотрела на меня. А еще они были карие, как и у моей дочери. И вдруг я увидел, как она плачет. Ее глаза сильно покраснели. Но мне было все равно. Я был сильнее. Я чувствовал себя очень сильным.

— Прости, мне нужно отлучиться на минуту, — я резко встала из-за стола и спросила у официанта, как пройти в уборную.

Миновав внутренний зал со столиками, я попала в довольно милую комнату. Белоснежная плитка, круглые раковины и большие зеркала гостеприимно смотрели на меня. Играла какая-то музыка, но я не вслушивалась. Мое сознание было где-то там, под дождем у гаражей. Я включила кран, умылась холодной водой и обтерла лицо бумажным полотенцем. Неужели это действительно происходит со мной? Едва знакомый мужчина рассказывает мне о том, как он взял силой девушку, которая в этот момент где-то существует и, возможно, до сих пор переживает последствия этой боли, а я — записываю эту историю на диктофон, чтобы затем написать об этом в книге… Мне стало противно, и я почувствовала, как тошнота подступает к горлу.

Мне все время казалось, что мужчины довольно неразговорчивые создания и не готовы делиться своей жизнью, особенно если выплывшие наружу факты выставят их в негативном свете. Но все оказалось совсем иначе: мужчинам есть что сказать, и они готовы поделиться этим.

Была ли готова услышать все это я? Каждая история сотнями маленьких ножек топталась по моей душе, оставляя там свои следы. Невольным образом мои рассказчики становились для меня близкими людьми. И я переживала за их будущее, мне было не все равно. Я размышляла над их словами по ночам, во время поездки в густо наполненном вагоне метро, глядя в монитор рабочего компьютера, наслаждаясь чаем с корицей…

Но если раньше мне казалось, что я с благородством Жанны д’Арк предоставляю себя мужчинам как слушателя и собеседника, как возможность исповедаться, то Паше удалось открыть мне глаза на себя с совершенно новой стороны. Оказалось, что я нуждалась в них так же сильно, как они нуждались во мне.

Мне было противно слушать историю про насилие, но в этот момент я вдруг осознала, что все мужские откровения стали частью моей истории и моя жизнь уже никогда не будет прежней. Паша стал той переломной чертой, глядя на которую мне предстояло решить — оставаться здесь или, перешагнув, посмотреть, что скрывается за ней. Осознавая, что впереди меня могут ждать еще менее приятные открытия. Осознавая, что с каждой новой историей мне придется отпускать все больше своих иллюзий. Я видела себя маленькой девочкой, которая нехотя разжимала пальчики и отпускала в воздух свои красивые воздушные шары. Они были совершенно очаровательны в небе, но — безнадежно пусты.

Я решила наконец-то повзрослеть.

С возращением за столик ко мне вернулась и моя уверенность. Я взяла себя в руки и попыталась вынырнуть из воспоминаний Паши на улицы дневного города.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да. Продолжай.

— В общем, я понял, что сделал, уже на работе. Когда я закончил, она все еще плакала, а я надел штаны и ушел. Она только спросила: «Зачем ты это сделал?» — а я ответил: «Ничего особенного не случилось». И ушел. Только позже стало очень неприятно, гораздо неприятнее, чем накануне после ссоры с другом. Кстати, именно к нему я и пошел за советом. Он выслушал и предложить срочно взять отпуск и уехать куда-нибудь. Так я и поступил: в тот же вечер собрал вещи и уехал на две недели к двоюродному брату в другую страну. Вернулся — а тут все тихо. Ту девушку больше никогда не видел, ничего о ней не знаю, и в полицию она, судя по всему, заявления не подавала. Впрочем, я был уверен в этом: она меня не боялась ни до, ни после, когда я уходил. Тогда сильно отпустило, я уверил себя, что все прошло и надо жить дальше, забыв обо всем. Что действительно — ничего особенного не случилось. Через несколько месяцев женился по большой любви, а уже через год у меня родилась дочь. И в этот момент все только началось. Меня наказала не та девушка, а я сам: с каждым днем я все больше боюсь за свою жену и дочь. Это какая-то паранойя. Это плесень, которая, как паутина, каждый день поражает новые органы и не дает мне нормально жить. Когда моя дочь станет девушкой, способной разбудить в мужчине желание, я, наверное, задохнусь от этого страха.

Мы посмотрели друг на друга и без слов принялись доедать свои блюда. В моей голове все еще крутился Брайан Ферри и мысли о том, что страх за любимых людей — самый ужасный страх в мире. Паша тоже о чем-то размышлял.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О том, что с тех пор ни разу ничего подобного со мной не случалось. Да, я много раз спонтанно возбуждался, много раз у меня в паху все болело от желания, но не так, чтобы взять и сделать. Это было черт-те что, а она просто оказалась рядом.

— Ты бы хотел узнать, что случилось дальше с той девушкой?

— Нет, — Паша отрицательно покрутил головой. — Боже упаси, нет. Зачем? Мне страшно узнать, что я каким-то образом повлиял на ее жизнь, уничтожил ее светлые мысли, ввел в депрессию, заставил уехать из города, превратил в лесбиянку или… еще того хуже…

— Что в ней зародилась жизнь?

— Это исключено: я изнасиловал ее, но сделал прерывание. И я все равно не хочу ничего знать о ней. Ничего не было.

Паша схватил бокал с коньяком и сделал большой глоток. Он закусил долькой лимона, сильно скривившись от потока кислоты. Я видела, как он постоянно сжимает и разжимает кулаки. Десять лет он хранил эти воспоминания на дне собственного «я», и теперь, когда они вылетали наружу, ему было больно.

— Да, я — трус. Но это так противно — каждый день смотреть на свое отражение в зеркале и думать об этом. Один-единственный шаг не туда, одна-единственная позволенная себе слабость, и все — я навсегда в своей одиночной камере пыток. Мне больше стыдно не за то, что я изнасиловал ее, а за то, что я потом скрылся. И скрываюсь до сих пор. Да, я — трус. Нас таких много.

— Причем здесь другие? Себя спаси. И отвечай за себя. Ты можешь найти ее.

— Не могу. Не могу. Вернуться для мужчины часто гораздо тяжелее, чем уйти.

Паша доверил мне свой самый искренний взгляд и не отпускал несколько минут. Мне показалось, что он просит у меня прощения от лица тех парней, которые когда-то поступили со мной похожим образом — исчезли.

И я поняла. Я вдруг так поняла, что даже рассмеялась. Мне было противно и рисково слушать эту историю, но она помогла мне простить мое прошлое. Однажды исчезнувший без слов мужчина наказывает себя на всю оставшуюся жизнь, а тебе лишь освобождает путь.

— Но знаешь, что меня удивляет больше всего?

— Не знаю.

— Больше всего меня удивляет то, что Бог после моего греха дал мне счастье любить и быть любимым, видеть, как улыбается моя дочь. Почему так?

— Время покажет, — я пожала плечами. — Но одно точно: Бог не ошибается.

Паша благодарно посмотрел на меня, и я вновь увидела его милые ямочки на щеках. Он аккуратно прикоснулся к моей ладони, стараясь не спугнуть меня. Ох, как все противоречиво, как все противоречиво… Если бы он не рассказал еще, то я бы и не узнала об этом, и мы бы думали друг о друге совершенно иначе. Как мы думаем об абсолютном большинстве людей, о которых мы ничего не знаем.

— Знаешь, я уверена, что у твоей дочери все будет хорошо.

— Именно об этом я и прошу Бога каждую ночь в своих молитвах, — Паша немного помолчал. — Знаешь, Тамрико, все-таки стоило поговорить с тобой.

Я двусмысленно улыбнулась уголком губ. Мой любимый прием, когда я не знаю, что ответить.

Я не знаю, как сложится дальнейшая жизнь Павла. Но в ту минуту я искренне попросила о том, чтобы у девушки из того парка возле гаражей был красивый и светлый путь. Мы не должны становиться несчастными только потому, что нам на пути встречаются мерзавцы. Поступки других — это их карма, наша карма — это наша реакция на них.

Когда наша встреча подошла к концу, диктофон был давно выключен. Солнце зашло, в темных очках уже не было смысла, и я лишь потуже затянула пояс на пальто. Похолодало.

— Тамрико! — окликнул меня Паша, когда я уже направилась к выходу. — Пообещай мне, что больше никогда не будешь подниматься одна по темной лестнице подъезда?

— Обещаю.

Все мужчины разные. Двух одинаковых не существует. Но Илья — исключительный, а не просто другой. Я поняла это, когда впервые встретилась с ним в йога-студии. Он сидел на деревянном стуле, пил чай из глиняной пиалы и все время смеялся. Это должно было раздражать, но вместо того, наоборот, привлекало. Я и сама невольно начала улыбаться. А если мужчине удалось вызвать у меня улыбку, значит в нем определенно что-то есть. Пытаясь понять, что именно, я стала открыто наблюдать за Ильей, и с каждой минутой все больше убеждалась, что это любовь с первого взгляда. Следующее занятие йогой в зале только укрепило мое чувство: полуобнаженное тело Ильи демонстрировало просто идеальную фигуру. Это было очень нагло с его стороны, потому что я так и не смогла сосредоточиться на асанах и тем более войти в медитацию. Меня так пробило по свадхистане (чакра сексуальной энергии, находится над копчиком), что над губой даже выступили капельки пота. Из-за этого я продержалась в его группе не больше месяца, после чего сменила преподавателя.

Разве могла я не пригласить его на интервью?..

С тех пор я уже давно не занимаюсь в студии, практикуя йогу дома, а с Ильей мы лишь время от времени встречаемся, чтобы обсудить разные интересности. Мне удалось обуздать свою страсть, возникшую в первый день знакомства, и теперь я наслаждаюсь его удивительным телом исключительно как эстет.

— Илья, а у тебя есть идеал женщины?

— К счастью, нет. Иначе я бы упустил обеих своих жен.

— С этого места поподробнее.

Я улыбнулась и вышла из позы лотоса. Сидя в ней, прекрасно медитировать, слушать музыку и посылать любовь дорогим людям, но никак не беседовать на вечные темы с мужчиной, у которого идеальная фигура. Не менее прекрасным был и чайный напиток, который Илья заварил в прозрачном ковше. Это была смесь лесных ягод и корицы.

— Итак, твоя первая жена. За что ты ее полюбил?

— Не знаю. Я просто почувствовал, что она должна быть матерью моих детей, и все. Так и случилось.

— Я где-то читала, что мужчины инстинктивно для продолжения рода выбирают более пышных и полногрудых женщин, с широкими бедрами, а для сексуальных развлечений, наоборот, — худощавых и высоких.

Илья громко рассмеялся.

— Если честно, Тамрико, то, несмотря на твою идеальную стройность, лично я как мужчина больше вижу в тебе мать, чем любовницу.

Я оторопела. Первые несколько секунд я даже не могла понять: это был комплимент или нет?.. Всем известно, что мужчина может допустить только две ошибки: не сделать комплимент и сделать его.

— А как ты это определяешь для себя: где мать и жена, а где — любовница?

— По глазам.

— И что у меня в глазах?

— Доброта, желание заботиться, уют, причем бешеный. Это все очень семейные черты. Если их нет, ты навсегда останешься только любовницей.

— А может, все дело в любви?

— А что такое любовь, Тамрико? — Илья посмотрел на меня, и я задумалась. Давно придуманная заготовка на этот вопрос у меня имелась, но сейчас, когда я сидела в индийской рубашке на вышитых разноцветными нитками подушках, она почему-то показалась мне абсолютно банальной и совершенно выцветшей.

— Я не знаю, что такое любовь, — честно призналась я.

— Но какие-то же идеи по этому поводу у тебя наверняка есть.

— Есть. Любовь — это… когда без этого человека тебе хуже, чем рядом с ним.

— Хорошая мысль, — Илья улыбнулся. — Но на самом деле любовь — это твое личное решение. Ты сам решаешь, в кого тебе влюбляться. Ты можешь влюбиться в абсолютно любого человека на планете. Но в какой-то момент выбираешь какого-то конкретного, начинаешь думать о нем двадцать четыре часа в сутки, потом разговаривать с ним вслух, даже если его нет рядом, мысленно желаешь ему спокойной ночи перед сном и доброго утра после сна, ждешь встречи с ним, как главного праздника в жизни. И вдруг понимаешь: ты любишь его. И это не знак свыше или инстинкты — ты сама так решила.

— Но почему-то же я выбираю именно этого человека. Почему?

— Потому что в этот период жизни он дает тебе то, в чем ты нуждаешься. Если ты ему тоже даешь то, что ему нужно, у вас взаимность. Поздравляю, вы — совпали. А если бы вы встретились в другое время, возможно, прошли бы мимо друг друга.

— То есть любовь — это давать?

— Любовь — это твое личное решение принять то, что другой может дать. Поэтому в мире так много плохих отношений. Потому что многие люди решают взять то, что им вообще не нужно, — Илья отпил немного из кружки и блаженно улыбнулся.

— Допустим. И что дала тебе твоя первая жена?

— Мне было двадцать восемь лет, и я почувствовал, что хочу семью. Мне нужна была женщина — красивая, здоровая и добрая. Моя Наташа была именно такой. Мы познакомились в Египте: она отдыхала, я вел семинар по йоге. Ей было двадцать шесть, и она тоже хотела семью. Она покорила меня своей добротой, мягкостью, нежностью, образованностью. Это все делало ее просто невероятно сексуальной! Я понял, что хочу ее и только ее. Мы поженились через полгода и сразу же зачали. Когда первому сыну исполнился год, мы снова забеременели. Это невероятное счастье: держать на руках ребенка, которого тебе родила любимая женщина. И я всю жизнь буду боготворить Наташу.

— Но это не помешало тебе с ней расстаться?

— Не помешало, потому что мы перестали давать друг другу то, в чем нуждались. В таких ситуациях мужчина и женщина должны принять решение: любить дальше, но тогда меняться, или уходить. Мы с Наташей решили, что наша любовь прошла, и я ушел. Я по-прежнему

вижу в первой жене только достоинства, но между нами больше нет || секса. Мы дружим.

— Ты уже не первый мужчина, который пытается убедить меня в том, что в жизни все просто.

— Тамрико, милая, жизнь слишком коротка, чтобы часами копаться в своей голове и пытаться понять, кто прав, а кто виноват. Воспринимай все просто, как факт. А если не можешь, то воспринимай это так, как тебе удобно. Тебе удобнее считать, что я — безответственная скотина и бросил жену одну с детьми? Я не против, ты все равно мне нравишься.

Я сделала большой глоток чая и задумалась. Он сидел напротив меня в цветастой рубашке, ярких штанах и совершенно лысый. Его мускулистые руки покрыли татуировки, смысл которых мне был непонятен. Там были и орнаменты, и санскрит, и принты. Его рисунки на теле можно было бы рассматривать часами, и мне даже подумалось, что именно этим и занимается после секса его жена. Он спит или гладит ее по волосам, а она не сводит глаз с его татуировок и крепкого тела.

— Хорошо. Твоя вторая жена. В чем вы совпали с ней?

— В сексе. Мы им не просто занимаемся, мы его исследуем Кстати, Тамрико, ты когда-нибудь занималась тантрическим сексом?

— К сожалению, не довелось.

Потому что это именно то соитие, смыслом которого не является просто кончить. Достаточно просто взяться за руки или, сидя в обнаженном виде, просто смотреть друг другу в глаза — и только от этого по-настоящему оргазмировать. Со случайным прохожим тантрический секс не получится, потому что это осознанный секс, когда ты кайфуешь оттого, что рядом с тобой именно этот, конкретный человек. Особенно я люблю, когда моя жена Анечка трогает своей слегка холодной ладошкой головку моего члена. Просто прикасается к нему, без мастурбации. Так, словно берет меня за руку или гладит по голове. Ты же понимаешь, что описать такое словами не получится. У меня от этого просыпаются все мои кундалини¹¹.

— Это и есть тантрический секс? Именно так им занимаются? — я так много слышала об этом мистическом процессе тантры и так много еще хотела услышать. Впервые мне об этом рассказала одногруппница на первом курсе университета. У нее тогда был очень чувственный роман с испанцем, и они, не жалея времени, исследовали неизвестные грани удовольствия. Она рассказала мне о том, что они держались за руки и испытывали прилив наслаждения только от этого. Но я до сих пор точно не знала — это самовнушение или реальный факт душевной диффузии.

— У каждой пары свой стиль. Одно знаю точно: то, чем занимаются на современных тантрических сеансах, — это не секс. Сейчас буквально по всему городу развешены объявления о семинарах по тантрическому сексу, тантре и так далее. То, чем занимаются там, — это оргия. Вам предлагают ласкать незнакомого человека, целовать его, заняться с ним сексом под видом того, что это «высвободит вашу сексуальную энергию, невыраженные чувства и научит быть свободным, избавит от комплексов» и т. д. И люди идут на это. Но тантрический секс предполагает духовное единство партнеров, а разве может возникнуть такая связь с совершенно незнакомым человеком? Кроме того, в древности тантрическим сексом занимались в специальных храмах, чтобы никто и ничто не отвлекало друг от друга. Так что все эти семинары — банальная оргия, облаченная в красивые слова.

Я кивнула.

Любовь была придумана для двоих, и исследовать ее должны тоже двое.

Как только возле них собирается толпа, чувствам становится слишком шумно, и они в чем мать родила убегают на край света.

— А стандартным сексом вы занимаетесь?

— Да. Но уже не так часто. Я научился получать оргазм от одного только прикосновения к любимой. Я могу, например, просто лежать и целый час просто гладить ее тело. Я очень люблю такие моменты. Бывает, мы с ней раздеваемся и целуем друг друга… В общем, просто нежимся в разных позах. И чаще всего я испытываю при этом оргазм даже без проникновения. Это осознанное счастье, понимаешь?

— Понимаю.

Я слушала Илью и чувствовала, как начинаю будоражиться. Я понимала все, о чем он говорил: кайф оттого, что сейчас в твое лицо, спину или затылок горячо дышит конкретный, совершенно определенный человек, которого ты осознанно выбрала среди миллионов других, а он точно так же среди этих же миллионов выбрал именно тебя, — это ни-с-чем-не- сравнимое-счастье.

— И я ни с кем больше пока что не занимался тантрой. Я практикую йогу уже двенадцать лет. Разумеется, я знал о существовании тантры. Мне всегда хотелось попробовать, но я понимал, что нужно дождаться особенной женщины. С первой женой как-то не шло, все сводилось к обычному, хоть и хорошему сексу. А со второй… Был период, когда она часто приходила с работы очень уставшей. Ей и хотелось, и не хотелось любви. Тогда я начал ее ласкать. Так мы сделали первый шаг к тантре. Нам понравилось, и мы стали практиковать дальше. Курить будешь? — Илья протянул мне заботливо сделанную папиросу с травкой. В этом плане мы оба были крайне категоричны: он категорически за, я — категорически против.

— Ты же знаешь, я не курю.

— Опять твои общественные страхи.

— Я просто не хочу, Илья. Лучше расскажи мне, как ты познакомился со своей второй женой?

— Моя Анечка!.. Она была и есть моя ученица по йоге. У нее просто безумные глаза — широкие, большие, интересующиеся. В них есть и секс, и уют, и нежность, и разврат. Она так же бешено хочет развиваться и познавать свои возможности, как и я. Мы — одно целое. Мы вместе уже два прекрасных года, и через четыре месяца на свет появится наш мальчик.

— Опять? У тебя же уже есть двое детей? Может, стоило повременить?

— Не в этом случае. Я считаю, что любовь не должна проходить бесследно. Она должна обязательно оставлять после себя след, даже если однажды пройдет. Самый лучший плод любви — это дети. Когда двое искренне любят друг друга, они дают жизнь потрясающим людям — красивым, умным, нужным. Когда я впервые брал на руки своих сыновей, я просто рыдал от счастья. Ничто не сравнится с ощущением того момента, когда ты смотришь в глаза своего ребенка, рожденного любимой женщиной. Я искренне не понимаю мужчин, которые лишают себя этого или максимально оттягивают его приход. Ребенок украшает жизнь и дает уверенность в том, что теперь ты способен на все. Это самая большая победа в жизни каждого мужчины.

Илья говорил это и светился от счастья. Его губы, щеки, ладони, плечи и даже брови — все в нем трепетало от любви. Это было так неподдельно и искренне, что мне безудержно захотелось выбежать на улицу и бродить по городу до тех пор, пока я не найду человека, в которого смогу влюбиться так же сильно, как сейчас любит свою женщину Илья. Мне даже захотелось срочно родить ребенка. Чувствовалось, как между лопаток у меня начинали прорезаться легкие белые крылья. Так бывает, когда хочется летать.

— А если ты однажды встретишь третью женщину, третью мать своих детей? — одним махом я убила всю романтику. Но не задать этот вопрос было очень нелогично. Он был настолько явным, что произнесся сам, без моей на то воли. Пожалуй, это исключительно журналистская черта.

— Все может быть. Но я никогда не думаю о том, что будет. Только о том, что есть. Сейчас я счастлив, как младенец в утробе матери.

— Откуда ты знаешь, как себя чувствует младенец в утробе?

— Тамрико, у тебя столько вопросов! Это тяжело, но хорошо. Хотя на большинство вопросов лучше не знать ответа.

— Слушай, гуру, а ты со своими женщинами тоже разговариваешь философскими фразами?

— Когда этого требует ситуация, да, конечно.

— И их это не напрягает?

— Думаю, им это даже нравится. Иначе бы они уходили от меня. Но пока прецедентов не было. Со своей первой женой, Наташенькой, я, к примеру, даже еще не развелся официально. Это все лишь условности. Бумажки… Мы отлично дружим семьями, вместе с детьми ездим в отпуск, занимаемся йогой. Главное — то, что у тебя внутри.

Он снова рассмеялся. Илья парировал различными мудростями так же легко, как дышал или пил чай. Для него это было вполне естественно и комфортно. В отличие от меня. Я не слишком умна и часто совершаю ошибки. Более того, большинство из этих ошибок я с настойчивостью повторяю снова. Я внимательно смотрела на Илью и с каждой секундой все больше убеждалась в том, что любовь — это действительно личный выбор каждого. Так вот, я определенно не хочу любить такого, как Илья. Возможно, сейчас. У Ильи, может, и идеальное тело, но я немного побаиваюсь мужчин, которые знают ответы на все вопросы. К тому же он был для меня слишком счастливым. Я активно боролась со своими стереотипами в голове, но привычки, впитанные в детстве, были все еще живы.

Илья, а у тебя есть мечта? — мой обязательный вопрос, который я всегда задаю. «Скажи мне, что твоя мечта, и я скажу тебе, кто ты» — моя личная интерпретация знаменитой истины.

— Да. Я хочу в следующей жизни родиться женщиной.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на этот мир вашими глазами.

Влада я знала несколько лет. Он был просто безупречным оптимистом — даже самая грустная тема в его устах превращалась в свет в конце тоннеля. Признаюсь, я очень устала от непростого прошлого мужчин, с которыми мне уже довелось встретиться, и хотелось чего-то обыденного. Именно поэтому я позвонила Владу. Он сразу согласился на включенный диктофон и тут же сообщил мне, о чем хотел бы рассказать — о том, куда уходит любовь.

— Рад, что ты взялась за этот проект. Терпеть не могу людей, которые строят из себя пуритан, а на самом деле погрязли в аморальности. Иногда сидишь в одном офисе с каким-то человеком, думаешь, что он простак какой-то, а на деле оказывается — ураган. Никогда нельзя делать вывод о людях только по тому, что они говорят. Слова — это всего лишь слова.

— Ты кто — пуританин или развратник?

— А кто его знает? Я отличный парень, но групповым сексом занимался, и не раз.

Я давно заметила, что разведенный мужчина готов на многое. И на откровенность в том числе. Видимо, это побочный эффект неожиданно обретенной свободы. Прошло всего ничего с того момента, как Влад и его бывшая возлюбленная вышли из ЗАГСа совершенно свободными и чужими, а его уже рвало правдой.

— Прежде всего хочется посмотреть на себя в сравнении с другими мужчинами. По реакции женщины можно легко понять, кто на высоте. Во-вторых, такое времяпрепровождение сплачивает мужскую компанию, делает дружбу крепче. Потому что потом приятно вспомнить, как мы веселились вместе. Исключение составляет только та ситуация, когда происходит конкретная содомия. В этом случае, конечно, лучше, чтобы с тобой были малознакомые мужчины. Промерено на личном опыте. Однажды мы с ребятами пошли в сауну и заказали туда девочек. Наша фантазия не знала границ и рамок. Только нот когда весь алкоголь выветрился, мы не смогли смотреть друг другу в глаза. Рамки, везде надо знать рамки. А приличный групповой секс — это отличное времяпрепровождение.

Я выдохнула и жестом подозвала официантку. Мужская дружба совсем другая, и ей нужны другие доказательства. В отличие от женской.

— Надо же, как у вас все необычно. Женщины в этом плане страшно примитивны: нас сближает совместный поход по магазинам, бутылка вина и то, что все мужики мудаки. А вам, оказывается, нужен групповой секс. А друг друга вы при этом трогаете? Ну, чтобы сблизиться по-настоящему?

— Конечно, нет. Боже упаси. Я очень негативно к этому отношусь, — Влад так разволновался, что едва не подавился воздухом. — С таким человеком я не то чтобы не смог бы дружить, а вообще — из ареала моего круга общения это существо должно было бы удалиться немедленно. Это однозначно.

— Может, ты — латентный гей и это такая узурпированная реакция?

— Я неоднократно слышал подобную мысль, но не поддерживаю ее. Я всегда считал и буду считать гомосексуализм отклонением. Потому что женщина — это женщина, а мужчина — это мужчина. Он должен обладать тем, с кем спит. Двое обладать на равных условиях не могут, поэтому получается, что один из них обязательно становится слабее. А мужчина — это сила. Слабый мужчина — не мужчина. Это извращение.

— Но они оба могут быть сильными. Или оба слабыми. Это называется равноправие внутри пары. Весь мир сейчас движется в этом направлении.

— Ну и пусть себе движется. А я буду смотреть футбол, зарабатывать деньги и спать с женщинами.

— Для тебя крайне важно, чтобы главой семьи был именно ты?

— Для меня — да. Возьмем даже мой развод. Основной его причиной стало то, что я всего один раз упустил ситуацию из-под контроля и проявил слабость. И с тех пор все пошло наперекосяк. Один-единственный раз, причем, казалось бы, в незначительной ситуации, но она потянула за собой множество последствий. И все — постепенно любовь прошла.

Куда уходит любовь? Этот вопрос не дает мне покоя уже много лет. Это же не трамвай, который просто ушел, не осень, которая просто закончилась, и уж тем более не угревая сыпь, которая просто исчезла.

Возможно, настоящая причина в том, что нам становится скучно? И прошла вовсе не любовь, а мы. Мимо нее.

— Я же ничего не знаю о твоей истории, Влад. Какие мелочи, какие детали?

— Тогда начнем с истоков. Мы поженились, когда мне был двадцать один год, а ей — двадцать. Ну, знаешь, умные люди женятся рано, пока еще глупые. Сразу после свадьбы мы переехали в ее квартиру, которая досталась ей от мамы. Там мои родители финансово помогли нам сделать отличный ремонт. Эта квартира стала моим домом. Маленькая, уютная, однокомнатная, как раз для нас двоих. А по соседству, буквально в соседнем доме, жили ее бабушка с дедушкой. Мы иногда навещали их, однако через год, самый счастливый год моей супружеской жизни, ее дедушка умер. Осталась бабушка одна в двухкомнатной квартире. И тут у родителей жены появилась идея: переезжайте вы в двухкомнатную, а бабушку переселим к вам.

— Логично, в принципе.

— Логично, но в двухкомнатной квартире ремонт не делался уже сорок лет. Там был полный трэш. В общем, я был против. Нам вполне хватало однокомнатной квартиры, да и торопиться было некуда. Зачем снова начинать все сначала и жить в ремонтах? Но нет! — Влад выдержал паузу. — Жена настояла: переезжать и точка. Она как будто бы не понимала, что мне и моей семье снова давать деньги на ремонт уже двухкомнатной квартиры было сложно. Средств, чтобы сразу взять и сделать там ремонт, не было. А о том, чтобы жить там без ремонта после нашей однокомнатной конфетки, не могло быть и речи. Вот так и получилось, что я не проявил твердость, не настоял на своем и позволил жене управлять ситуацией, — Влад покрутил в руках бокал пива и сделал большой глоток. По его глазам было видно, что он заново переживает ситуацию. Вопреки женскому мнению о том, что мужчинам расставаться гораздо легче. А я никак не могла нащупать корень зла, уничтоживший молодую семью Влада. В городе-миллионнике, где люди вынуждены годами жить со всеми родственниками в одной комнате и копить хотя бы на тридцать квадратных метров па самой окраине, иметь в распоряжении столько жилплощади было почти издевательством. Похоже на то, что Влад и его жена сорвали джек-пот, но так и не заметили этого.

— Последующие два года мы странствовали по квартирам. Однокомнатную сдавали, чтобы накопить на ремонт, а сами жили поочередно то у моих, то у ее родителей. И пусть у нас всюду была своя комната, но после того, как мы пожили отдельно, самостоятельно, как настоящая семья, и сами распоряжались своим временем, планами и финансами, теперь нам было очень непросто. В результате из финансового лидера и главы семьи я превратился в приживалу. Всю свою зарплату я отдавал «в стены», на ремонт, а наши родители кормили и поили нас, поскольку жена не работала. Это очень угнетало меня как мужчину. Так угнетало, что у меня не осталось сил и времени на то, чтобы любить.

— А ты говорил об этом ей?

— Я говорил ей о том, что так будет, еще до ремонта. Но она, как капризный ребенок, топала ножками. И я поддался! Тогда мне казалось, что мир в семье дороже, чем все эти деньги и ремонты. Выяснилось, что все очень взаимосвязано.

В баре было шумно, несмотря на середину недели. У каждого человека было что сказать. У каждого что-то произошло, что может дать свои плоды спустя время. Как бы научиться заранее видеть трещину, которую дали отношения? Потому что не зарастает только металл или глина, а разрывы на сердце всегда затягиваются. Нужно только увидеть, нужно только захотеть, нужно только поднять себя с дивана и что- то сделать. Нужно только чаще вспоминать, почему вы когда-то полюбили друг друга.

— Зато я приобрел много полезных умений. Я теперь плитку умею класть, шпаклевать, клеить обои, менять проводку, ровнять потолки… Еще мы с друзьями снесли полностью две стены. Рабочих нанимали минимально, опять же чтобы сэкономить. Теперь ко мне можно обращаться, если что. Я не только хозяйственный молодой человек, но еще и свободный, — он подмигнул мне.

— А если посмотреть на все это с другой стороны: ремонт мог стать веселым приключением в вашей жизни.

— Это было ни хрена не весело, — Влад жадно зажал губами сигарету и прикурил. — Мы — молодые, красивые, влюбленные — вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и своим уютным гнездышком, были вынуждены экономить и во всем подчиняться родителям, а я еще и параллельно с этим осваивал профессию разнорабочего. Помимо основной работы. А ведь я хотел, чтоб мы переехали туда тогда, когда я сам буду в состоянии потянуть этот ремонт. Тогда бы я чувствовал себя мужчиной и главой семьи. Ну знаешь, посадил дерево, построил дом, а теперь можно и сына делать. А так я реально был приживалой, мальчиком на побегушках. Хотя, наверное, есть мужчины, которые в этой ситуации чувствуют себя вполне комфортно. Я же, когда брал у родителей деньги, прямо физически краснел.

— А почему жена не работала?

— Потому что она заканчивала университет. Да и потом, женщина должна работать в свое удовольствие, как хобби, а не на обеспечение семьи.

— Это хорошая идея, — я мечтательно посмотрела вверх, устремляя свое обращение к Всевышнему. Бизнес — это что-то четкое и холодное, а внутри каждой из нас, женщин, сколько бы ни изображали из себя Снежную королеву, неизменно живет маленькая горячая Герда.

— Да я вообще идеальный муж. Во-первых, она никогда не слышала от меня слова «нет». Вечеринки, самостоятельные походы в клуб с девочками — пожалуйста. Я никогда не был против, потому что считаю, что в браке у человека должна быть своя жизнь и определенная доля свободы. Она была у меня, а значит, и у жены. Но при этом муж и жена должны осознавать всю ответственность за эту свободу. Знаешь, наверное, я — идеалист. Я до сих пор верю в идеалы.

— Коммунизма?

— Не дурачься, я серьезно. Я верю в идеалы брака и семьи.

— Ив любовь ты веришь?

— Конечно.

— Тогда совсем неудивительно, что ты развелся потому, что перестал чувствовать себя мужчиной в семье.

— На самом деле, это была не единственная причина. Были еще две.

?

— Второй причиной было то, что я ее разбаловал.

В отношениях всегда кто-то дает больше, а кто-то — меньше. Важно только периодически меняться ролями. А третья причина?

— Секс. Сначала он становился все хуже и хуже, потом его стало все меньше и меньше. А потом он исчез из нашей жизни вообще. Но я так не могу. У меня темперамент зашкаливает. Видишь эти вторичные половые признаки? — Влад вытянул руки, а потом указал на свои брови. Волосы на руках были темные-темные, а брови — густые- густые. — И то же самое у меня на груди. У меня зашкаливают инстинкты. Но ее все устраивало, на все мои вопросы она отвечала, что все в порядке. Я даже начал чувствовать себя каким-то лимитированным. Зарывался в комплексы, усугубляя и без того паршивую ситуацию.

Мужские руки Влада рисовали негодование в воздухе.

Как жаль, что нельзя просто загорать на солнце, поблескивая идеальным телом…

Трудность не приходит одна, обычно они сыплются как из рога изобилия. В какой-то момент все летит в тартарары, а ты неподвижно стоишь на балконе, повторяя про себя, словно мантру: «Почему? Почему? Почему?» А ведь на самом деле нужно спрашивать: «Зачем?»

— А ты не думал, что у нее кто-то есть?

— Нет, не думал.

— А если вдруг был?

— Тогда бы я убил ее, не раздумывая, — Влад как-то предупреждающе посмотрел на меня, словно в назидание. У меня даже забегали по спине мурашки — то ли от его взгляда, то ли от внезапного сквозняка, образовавшегося между открытой дверью в паб и большим окном на противоположной стороне зала. — Я не приемлю измены — ни мужской, ни женской. Я своей жене не изменял никогда. И не собирался. Даже при моей темпераментности, длительном отсутствии секса и работе, очень располагающей к этому. Мне предлагали, меня соблазняли, но я всегда отказывал. Просто срабатывал разум: у меня есть жена, она — моя женщина, я выбрал ее среди сотен других, значит, она — лучшая. И никакая другая лучше не будет. А если не будет, зачем тогда изменять? Обычно тот, кто изменяет, думает, что там ему дадут нечто лучшее, чего не даст жена или муж. Я так не думал, поэтому и не поддавался на искушения и провокации. Секс ради секса — это ерунда. Не верь в это, Тамрико. Такой секс ничего не приносит. Вообще ничего. Это самая дурацкая отговорка, которую только можно придумать для измены.

— Еще такая штука, что я нагулялся до свадьбы. Для мужчины это очень важно. Это дает чувство собственного достоинства, да и опыт в сексе, — Влад подмигнул мне. — Поэтому я совершенно не боялся, что в браке меня могут сковать в цепи. И мне было страшно удивительно, что страсть моей жены так быстро прошла. Иногда во время секса она лежала с таким лицом, как будто я — шестипалый осьминог, а вместо члена у меня утыканная гвоздями палка.

Я расхохоталась, а Фрейд бы в этом месте определенно зарыдал. Поверить в темпераментность Влада было легко — каждое его слово обжигало.

— А еще в постели она была пуританкой.

— А тебе хотелось, чтоб она вела себя иначе?

— Да. Мы еще слишком молоды, чтобы официально становится нудными.

В одном из журналов мне попалась статистика о том, что тридцать пять процентов современных замужних женщин предпочтут сексу с мужем визит в обувной магазин. Интересно, сколько пар обуви было у жены Влада?..

Я не успела озвучить этот вопрос. Пышногрудая официантка принесла нам тарелки с аппетитными немецкими колбасками, и мы тут же принялись молча уплетать их. Достаточно усадить меня за искренний и красивый стол с разными вкусностями, как мое сердце тут же начнет биться с усиленной частотой. Есть, молиться, любить — это и есть три кита, на которых стоит смысл жизни человека, в этом Элизабет Гилберт¹² чертовски права.

— Как ты принял решение развестись? Как это вообще происходит у мужчин? Есть какой-то определенный механизм принятия такого решения или нужен какой-то определенный знак, чтобы вы захотели уйти от женщины?

— А как это происходит у женщин?

— Очень сложно. Иногда мы идем к этому годами. И довольно часто мужчина уходит раньше, чем мы успеваем прийти к этому.

— Я не был готов мучиться годами. Видимо, в этом и есть разница между мужчинами и женщинами: вы готовы терпеть ради призрачного, придуманного вами будущего, а мы — нет. Просто в один момент я понял, что есть две дороги: одна и вторая. Первая ведет в никуда, точнее в то же самое. По ней мы с женой пройдем бессмысленный путь без секса, без любви, без понимания. Путь в муть, одним словом. И вторая дорога: немного нервов, немного боли, но потом' можно начать все сначала. Этот вариант давал шанс на то, что будет лучше, чем есть. Когда мужчина это осознает, он уходит.

— А как же борьба за любовь?

— Я боролся почти два года. Делать это вечно мне не хотелось. И никому не советую.

— И после принятия этого решения не было никаких сомнений? Не хотелось пойти на попятную?

— Меня страшно бесит этот вопрос, потому что мне его задают почти все женщины. Отвечаю: не было, — смуглое лицо Влада немного побагровело от раздражения. — Это такие слова, которыми не бросаются. Сказал — значит делай. Я просто подошел и предложил развестись. И, знаешь, самое обидное, что она даже не заплакала. Если бы она прослезилась, то я, наверное, усомнился бы в своем решении. Это бы дало мне понять, что я для нее что-то значу. Она просто сказала: «Хорошо, давай».

— И она не спросила почему? Не спросила, может ли она что-то сделать, чтобы спасти брак? — я очень старомодна:

— Мы с ней так и не поговорили об этом. А это очень важно, когда тебя слушают, — Влад полностью открылся, протягивая на ладони все свои искренние воспоминания и мысли. Это было очень ценно: приятно осознавать, что для кого-то искренность по- прежнему в тренде. — Знаешь, а я ведь незадолго до развода даже начал пить. Я всегда любил встретиться с друзьями, накатить, но при этом никогда не выкидывал никаких пьяных фокусов. А тут началось. Я устраивал ей дикие скандалы, а наутро был отвратителен сам себе, потому что это не мой стиль и не мой жизненный путь. Но ужас был не в этом, а в том, что она меня по этому поводу никогда не ругала. И это еще больше бесило меня. Мои пьянки были очень дурацким способом крикнуть ей: «Эй, дорогая, обрати на меня внимание!» — но она не реагировала. Понимаешь, о чем я?

Я понимала.

Ведь счастливые не наблюдают не только часов, но и цен в отделе спиртных напитков и за барной стойкой ночных клубов.

Нужно, чтобы обязательно кто-то был рядом.

— Что планируешь делать дальше?

— Жить. Буду искать новую любовь. Мне плохо без женщины, я хочу семью. На что мне тратить деньги? На пиво? Это все суета. Я хочу жить ради любимого человека.

— А как же пожить для себя? Насладиться свободой?

— Что за ересь, Тамрико? Наслаждаться жизнью гораздо лучше вдвоем. Вот я только что съел замечательные колбаски. Если бы я ел их один, это были бы просто вкусные сосиски, а я, наблюдая твою довольную улыбку, считаю их просто божественными.

— Мужчина-мечта, — я подмигнула Владу и почувствовала теплоту внутри себя, где-то в области сердца.

Нам принесли счет.

— Так, давай ты прекратишь вот это ковыряние в сумке. Выключи весь этот феминизм, — Влад с юмористической укоризной посмотрел на меня, когда я попыталась достать кошелек.

— Это — не феминизм, это — уважение.

— Я оценил твое уважение, а теперь пойдем на поводу у моего мужского шовинизма, ок?

— Гуд.

Когда мы вышли на улицу, асфальт был совершенно мокрым, а небо — черным. Похоже, только что прошел дождь.

— Я вызову тебе такси и поеду с тобой в этой же машине. Хочу удостовериться, что ты нормально и безопасно добралась.

— Но ведь тебе же абсолютно в другую сторону?

— Это абсолютно не имеет значения.

Я улыбнулась Владу и посмотрела в небо: он непременно, обязательно встретит женщину, которой заслуживает.

Последние два года зима в городе психовала, как шизофреник со стажем. Она то кидалась в нас тоннами снега, то резко таяла и погружала в ледяную камеру. Пройти даже пару метров от автобусной остановки к дому было настоящей пыткой. Люди стонали от холода, и так — несколько недель подряд.

Я забыла, как пахнет свежая улица, слоняясь от одной стены к другой. Редкие встречи с друзьями, ночной бар на выходных… И вдруг среди этого холода я села в такси к Олегу.

— Едем, — сказала я, захлопывая за собой дверь. — Едем, — улыбнулся парень и выкинул в приоткрытое окно сигарету.

В машине было темно и призрачно, но уютно. Старые мягкие сиденья, иконка и детское фото перед лобовым стеклом. Не хватало только абажура с бахромой у нас над головами — для полного ощущения дома.

— Это ваш сын? — я кивнула в сторону фотокарточки.

— Да, — похоже, что водитель был не из разговорчивых. Я спрятала руки в пальто и отвернулась к окну. Снежинки были огромными. Я чувствовала себя игрушкой в стеклянном шаре, который заливается бумажным снегом, если его перевернуть. Фонари вдоль дороги светили тускло, но это было очень кстати.

— Вам холодно?

— Есть немного. На улице минус сто двадцать градусов.

Водитель рассмеялся и включил печку.

— Сейчас будет теплее. А зима… зима должна быть холодной. Я люблю зиму.

— Почему? — я посмотрела в глаза водителю.

Опыт подсказывал: сейчас на свет ночных фонарей всплывут интересные подробности личной мужской жизни.

— Такая же точно была зима, когда я сел в тюрьму.

Я осторожно потянулась к ручке двери, полная решимости выскочить на обочину дороги, если понадобится. Не каждый день едешь в темной машине с парнем, у которого за спиной решетка.

Перед моими глазами замелькали воспоминания. Я росла в городе, который был до краев наполнен преступниками. Однажды наш балкон перепутали с балконом какого-то криминального элемента, после чего он был разрисован следами от пуль. У моего папы тоже был пистолет, я знала, где он лежит, и знала, как его заряжать. Но мне никогда не нравилось брать его в руки.

— Только я уже не опасный. Просто молодой тогда был.

Я пожала плечами.

— А ваша жена знает о вашем прошлом?

— Так это она меня туда и усадила.

Мое воображение начинало оживленно плескаться внутри мыслей. Я забыла о том, что не помешало бы бояться, и отпустила ручку двери.

— А вас как зовут?

— Олег.

— А меня — Тамрико. И мне будет очень интересно послушать вашу историю.

В черной шапке, полупальто и перчатках без пальцев, он казался мне простым и неспособным на зло. Но внешность обманчива.

Я ведь и сама не то, что кажется. Олег смотрел на дорогу, немного сомневался, а потом произнес:

— Это не очень красивая история.

— Может, вам так только кажется?..

Водитель замолчал, а у меня начало сосать под ложечкой. То ли от волнения, то ли от голода, то ли от ирреальности происходящего: я мчалась в машине по ночному зимнему городу с бывшим заключенным. По-моему, из всего этого может получиться не только книга, но и занятный фильм. Как только я стала внимательно слушать людей и пытаться их понять, моя жизнь кардинально изменилась.

— Олег, а вы бы хотели сыграть в кино? — зачем-то спросила я. Наверное, в продолжение своих фантазий.

— В кино? Нет, никогда. А вот машину всегда хотел. Тогда, в двадцать один год, это была моя самая большая мечта… Знаешь, я рос в маленьком городишке сплошной тварью. Тюрьма по мне плакала лет с тринадцати, когда я впервые запустил ножом в одноклассника. Подрались, а он был сильнее, и я чирканул. Бывает. Учителя ругали, но родители меня не трогали: постоянно где-то работали. Умные девочки обходили меня стороной, боялись. Но иногда попадались и наивные. Таких я обманывал и брал силой. Я занимался сексом как сумасшедший, — в глазах Олега вспыхнули звериные воспоминания. Мне нравится, когда у человека есть прошлое, в котором он был другим. Люди, способные меняться, будут жить вечно. — Но больше всего мне нравилось видеть, когда люди боятся меня. Я был очень доволен собой. Вот ты довольна собой?

— Редко.

— В том-то и дело. А я был доволен собой каждый день. Когда доволен собой всегда, начинаешь думать, что тебе можно все. Этим я и занимался. Вместе с ребятами мы крушили ларьки, били витрины мелких магазинов, обожали с кем-то подраться ночью… Я закончил строительное училище, потом отслужил н армии, а потом вернулся в родной город, собрал друзей и продолжил развлекаться.

— Ты что — даже не представлял себе, что можно жить по-другому?

— Точно. У меня даже мысли не было, что можно жить по-другому.

Неожиданно друг для друга мы перешли на ты. Это было несложно: мне вдруг показалось, что передо мной сидит один из моих одноклассников — мальчишка с улицы, который выбрасывает кулаки чаще, чем дышит. Среди ребят, с которыми я училась, таких — ровно половина. Отсидевших из них свой срок — столько же. Я знала, что это ненормально, но Олег был для меня каким-то… давно знакомым, что ли. С сухим лицом и жилистыми пальцами. Нет, я уже не боялась его.

— А девушка у тебя была? По-моему, у всех бандитов должна быть какая-то страсть.

— Была, — Олег почесал висок, и свет фонаря, случайно блеснувший на его лице, открыл мне глубокий большой шрам над правым глазом. Волдырь прошлого. — Ее звали Катя. Я ее не любил совсем, но в сексе она была то, что надо. Хочу — да, хочу — нет, сегодня здесь, завтра там… Ну знаешь, играла со мной. Приходилось ее постоянно хватать за руки, но мне это нравилось. Она была как необъезженная лошадь — дикая, с черной гривой и дурным характером. Фыркала постоянно и стучала по столу. А еще она курила очень много и постоянно жевала жвачку. Катя была маленькой — только школу закончила, но в институт не поступила. Она работала официанткой: носила дурацкий белый фартук и черные лосины под ним. Ее ножки были местной достопримечательностью у нас в городе. А еще я дружил с ее старшим братом Он работал на СТО и обещал мне собрать тачку. Я ради этого тогда был готов даже с его бабушкой встречаться.

Мы рассмеялись, но без радости. В маленьких провинциальных городах, где бурлит только водка в пустых желудках алкоголиков, деньги не пахнут.

— Так как с машиной — получилось?

— Нет. Не успели. Это была очень красивая зима. Снег лупил как сумасшедший. Такие сугробы кругом были, хоть строй замки из них и зарывайся с головой. Снег — белый-пребелый, так блестел от света уличных фонарей… Наш город никогда раньше не был таким красивым, — Олег грустно посмотрел на меня. — В общем, мы с ребятами решили выпить. Было всего часов шесть вечера, но уже темно на улице. Мы купили водки, стаканчиков, колбасы какой-то и, недолго думая, забрели на школьный двор. Перелезли через заборчик, нашли лавочки позади здания, отряхнули от снега и удобно расположились. Сидим, значит, отдыхаем, все так душевно, совсем не холодно, и вдруг в окне школы, на первом этаже, зажигается свет. Мы не обращаем внимания и продолжаем свой зимний пикник. Через какое-то время это окно открывается и из него высовывается голова девушки. У нее были просто огромные глаза и длинные рыжие волосы. Она на нас смотрит и так грозно говорит: «Вы что, с ума сошли? Это же школа! Собирайте свои вещи и уходите! Тут же дети завтра будут, а вы бутылки и сигареты раскидали!» — «А ты кто такая?» — спрашиваю у нее. Она на меня смотрит своими огромными глазами и так же смело в ответ: «Я — Марина. Учительница». Это было так наивно и мило, что мне даже не захотелось грубить ей. Как можно хотеть свернуть шею рыжему котенку? Нельзя. Поэтому я так, почти по-доброму, сказал ей: «Ок, учительница Марина, скоро уйдем». Она почему- то поверила и закрыла окно. Мы с ребятами тут же покатились со смеху и продолжили свою пьянку. Где-то через час, наверное, опять этот голос: «Ребята, я же вас просила уйти!» Поворачиваюсь — она стоит недалеко от нас, уже в пальто, с сумкой в руках и в дурацкой вязаной шапке на голове. Глупая, честное слово: нас пять пьяных уродов, и она — рыжий котенок без когтей. Шла бы себе молча домой… — Олег умолк. Наверное, вспоминал. А может, просто взял паузу перед тем, как рассказать что-то особенно важное для него. Я не двигалась: это всегда так сложно — задевать уязвимые места человека и при этом не ударить по ним, сделав еще уязвимее. — Тут Сашка подходит к ней и, говорит: «А мы и уйдем, только вместе с тобой. Давай с нами пару стопок, а потом в гости». И начинает ее тянуть за руку. Она вырывается и пытается уйти, он ее догоняет и вдруг как ударит рукой по голове. Она тут же падает на снег и хватается руками за лицо, у нее кровь пошла — не то из носа, не то изо рта. Сколько раз я уже видел такую картину, сколько раз я в ней принимал участие, но не теперь. Такое ощущение, что снег разбудил во мне что-то живое. Мне не хотелось пугать эту вязаную шапочку. Я подошел к другу и стал его оттягивать. Он начал сопротивляться, в общем, слово за слово — мы давай пинаться. Потом он схватил бутылку и ударил меня по голове. В глазах сразу потемнело… Помню, что Марина вскочила, принялась кричать, что вызовет милицию, снег начал скользить у меня под ногами, стало сильно холодно в ногах — и все.

— А дальше?

— Проснулся я уже в больнице.

Я облегченно выдохнула. Как будто бы до последнего не знала, останется Олег жив или погибнет. Машина, дорога, лобовое стекло — все перестало существовать. Слова Олега превратились в кинокадры, и я отчаянно переживала за главного героя. Господи, и почему я раньше ездила в такси молча? И не только там. Почему мы так мало говорим друг с другом? Молчание — золото, считается. Но правильные слова куда дороже.

Неожиданно мой пятиэтажный дом вырос перед глазами, и Олег резко затормозил. Серый подъезд вылупился на меня, обнажая побитые, словно зубы забытого старика, ступеньки. ^г — Приехали. Дослушаешь?

Я быстро кивнула. Полтора года самых разных историй, моя вторая зима в интервью — я стала наркоманкой. Мне хотелось выслушать и понять всех.

— В общем, сильное сотрясение мозга было, а так ничего серьезного.

— Шрам над правым глазом — это он?

— Да. Но это был не последний мой шрам. Из больницы я попал в тюрьму. Марина все-таки вызвала тогда милицию, они приехали, забрали ребят, а меня — лечить. Потом был суд, на котором мне дали два года за решеткой за избиение и грешки прошлых лет. В городе ж меня хорошо знали. Вот так закончилась моя зима.

Олег достал сигареты, покрутил их в руке, но курить не стал. Для этого ему пришлось бы открыть окно, а на улице по-прежнему было слишком холодно. Мы буквально утонули в снегу, окруженные метелью со всех сторон. Крупные хлопья монотонно и методично укрывали машину белоснежной пеленой. Мы сидели в кромешной тишине: жаль, что зима не умеет говорить.

Скорее наоборот — это миг боли, когда наружу выплывают воспоминания, от которых ты уже столько лет пытаешься избавиться. Почему мы помним их с особой тщательностью? Почему плесень боли оседает на сердце с особой силой? Наверное, привязанность к страданиям делает нас человечными: без них непонятно, жива ли еще душа.

Сейчас был именно такой момент.

Подумать только: если беседовать с незнакомыми людьми, выясняется, что большинство из них — интересные. Хоть и с виду — вязаная шапочка, старые перчатки без пальцев.

— Получается, что Марина вызвала тогда милицию?

— Да. Я был взбешен. Если бы я в тот момент кого-то укусил, ему бы делали прививки от бешенства. Я был готов крушить все на своем

пути, но вокруг были только решетки и голые стены. У меня было до черта много времени подумать, и именно тогда мне в голову впервые пришла мысль о справедливости и чести. Я раньше даже не задумывался о том, что такое вообще существует.

— Тебе стало стыдно за свое прошлое?

— Нет. Как тебе объяснить это? — Олег постучал кулаком по коленке и напрягся. — В тюрьме не может быть стыдно. Это место учит тебя ненавидеть людей. Молча, в душе, но по-настоящему, до боли в пятках.

— Кого ты ненавидел больше всего?

— Этого рыжего котенка. Я мечтал о том, как выйду на свободу, найду ее и проучу.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Я ж ее защитить хотел. А это была тюрьма, Тамрико. Там живут убийцы, воры, налетчики, насильники. Одни гондоны, в общем. Они плюют тебе в еду, бьют тебя стулом по спине, испражняются на тебя, пока ты спишь. И ты отвечаешь им тем же. Каждый день одно и то же дерьмо. За два года я пропитался ненавистью, как килька маслом. О каком стыде ты говоришь? Ни одна светлая мысль даже не проскальзывает в тюрьме. Там нет добрых или совестливых людей. Там очень воняет и на квадратный метр такая концентрация мудаков, что становится тошно. Сгустки негатива такие в воздухе, что хоть топор вешай.

— А родители тебя навещали?

— Нет. Мамы тогда уже не было, а отец болел.

— А Катя в лосинах?

— Она приходила. Два раза. В первый раз сказала, что ее брат погиб: разбился на машине. Во второй раз — что беременна от кого-то и выходит замуж.

— Это, наверное, ужасно знать, что тебя никто не ждет?

— Нет — если ты тоже никого не ждешь.

Я не нашла, что ответить, ведь я всегда кого-то жду. Это у меня безусловный рефлекс, как глотать и дышать. Я жду прикосновений, жду встречи, жду утреннего секса и вечерних поцелуев… Быть может, это сильно старомодно и непрактично, но ведь и чувственно одновременно: в тоненьком кружеве, под теплым одеялом, запутавшись в длинных волосах и распаляющих мыслях, ты ждешь кого-то.

Как только я перестану ждать, я умру.

— Тебя не освободили досрочно?

— Какое там! — Олег взмахнул руками в воздухе. — В тюрьме я дрался еще похлеще прежнего. Но там это необходимо — нужно тратить куда- то свою злость. Тем более что секса у меня там не было. Ходили там некоторые парни, «опущенные», предлагали, но я сразу пресек это. Конечно, можно было договориться о женщине, но — всего два года, и я решил, что потерплю. Удовлетворял себя ночью на лежаке, и нормально. Жить можно.

— Я бы не смогла так жить.

Олег резко повернулся ко мне всем телом и неожиданно взял мои ладони в руки. Из-под черных митенок выглядывали большие коричневые пальцы со срезанными под самый корень ногтями. Эти пальцы оказались шершавыми, как наждачная бумага, и очень теплыми — а ведь в машине было довольно холодно. Я вздрогнула от неожиданности: впервые в жизни мои ладони сжимали руки бывшего заключенного. Это было так странно. Первая мелькнувшая мысль — страх, но не из-за Олега, а из-за папы — он точно не будет доволен, когда узнает про этот эпизод. А вслед за этим у меня возникло ощущение полной фатальности: я прямо должна была сесть в машину именно к нему, и мы должны были завести этот разговор. Это не дежавю, а какое-то внутреннее знание: ты все делаешь правильно.

Все так же, держа мои ладони в своих, Олег залез мне в глаза и как-то очень крепко, уверенно произнес:

— Запомни: когда в твоей жизни случается что- то ужасное, нужно смириться.

— Зачем?

— Это единственный способ найти в себе силы двигаться дальше.

— Значит, ты смирился?

— Точно. Я дрался с мужиками в тюрьме, но больше для разрядки. А со своими двумя годами я смирился. Именно это помогло мне. И я много думал над тем, почему я тогда не смирился с Мариной. Почему для меня было так важно найти ее и как-то проучить? Почему с каждым днем я думал о ней все больше и больше? Она зудела во мне, как больной зуб. Этот вопрос я задавал себе очень много раз.

— Нашел ответ?

— Да. А ты?

— Кажется, да. Похоже, она задела тем, что не боялась тебя.

— Точно. Именно так! — Олег откинул голову назад, и я увидела большой кадык на его горле. Это так странно, но он действительно не вызывал у меня ощущения сидевшего. Я все пыталась начать бояться его или брезгливо морщиться от его слов, но, кажется, моя инициация все-таки состоялась. Я наконец- то впитала истину: если боишься или не понимаешь человека, просто начни говорить с ним. Так рождается понимание. — Тогда, высовываясь из школьного окна и стоя перед нами в этой вязаной шапочке, она же ни на миг не боялась меня. Клянусь тебе, я мечтал убить ее, потому что никто не должен был знать, что в мире есть женщина, которая меня не боится. Я не должен был этого знать. Найти Марину было несложно: она работала в той же школе. Я выследил ее по дороге домой и однажды подловил в подъезде. Стояла зима, не такая, как в день нашей первой встречи, но было снова темно и холодно. Она — все в том же пальто, с той же сумкой, с той же шапкой на голове, с теми же рыжими длинными волосами… Увидел ее — и ненависть во мне скукожилась так сильно, что даже больно стало. Я схватил ее, кажется, за руки, и так крепко, сколько во мне было силы. Схватил, начал трясти из стороны в сторону, а потом давай кричать, глядя ей в глаза: «Ну что — теперь тебе страшно? Страшно? Скажи, что тебе страшно!» Она вертела головой туда-сюда и вдруг едва слышно сказала: «И все? Тебе только это нужно?» Я не ожидал такой реакции, выпустил ее из рук и убежал.

— Почему?

— Не знаю. Хотя знаю. Я никому прежде не говорил этого, даже Марине. Ты будешь первой. — Олег доверительно улыбнулся. — Похоже, что я тогда испугался. Мне стало страшно, что она сильнее, умнее, круче, мудрее меня. А для мужчины, поверь мне, это самый большой удар — осознать, что ты слабее женщины.

— И что — в такой ситуации проще убежать?

— Конечно.

Я кивнула В жизни каждой женщины случаются мужчины-дезертиры, и я не исключение. Сначала расцениваешь этот поступок

как предательство, а потом — как самый большой подарок в жизни: беглец освобождает место для другого человека, способного быть сильным, когда это потребуется.

А женщины другие: они не бегут, а вечно тянут до последнего вдоха, когда отношения становятся похожи на несчастного промокшего голубя без крыльев. И даже тогда мы продолжаем верить, что он еще однажды полетит в небо.

— В общем, я устроился работать грузчиком на стройку, и все было хорошо, но спустя полгода случайно увидел ее на рынке. Она покупала помидоры. Я стал идти за ней. Я следил за ней, за ее походкой и движениями, и вдруг понял, что еще никогда не хотел женщину с такой силой, как ее. Я стал представлять себе, как срываю с нее платье, как пахнет ее шея, как дрожит ее грудь, как она стонет от удовольствия. Я представлял себе, как накручиваю на руку ее рыжие волосы… Я возбудился до невозможности. Это такая стадия — «Хочу, и все». Хотя она совсем не была красивой.

— И как ты ее взял?

— Как обычно — силой. По-другому я не умею, — Олег варварски подмигнул мне. — Позвонил к ней в дверь, сказал, что хочу поговорить с ней, что не уйду, пока она не выслушает меня. Марина впустила меня. Мы сидели на диване, я нес какую- то чушь про работу, погоду и еще что-то. Она делала вид, что слушает меня, но на самом деле ждала, когда я наконец заткнусь. Это было так сильно заметно, что я решил подразнить ее и не пытался закончить свой разговор, а наоборот — говорил с еще большим усердием. Она нервничала, но ведь и не прогоняла меня. Это придало мне уверенности, и я сказал ей, что она очень красивая. Соврал. Но надо было как- то разрядить обстановку. Марина внимательно посмотрела на меня — никогда не забуду этот взгляд и эти глаза, — и я начал с силой целовать ее. Мы целовались долго, очень долго. Ее длинные волосы путались у меня в руках, как я и представлял себе. Потом я стал срывать с нее одежду, так быстро, как будто она горела и только так можно было ее спасти. Полностью раздел ее, уложил на диван и принялся целовать, кусать, сжимать, гладить — все, что можно было с ней делать, я спешил сделать. Мне казалось, что второго шанса у меня уже никогда не будет.

Я не помню, сколько времени все это длилось, но, по-моему, целую вечность. И это была самая яркая близость в моей жизни. Хотя я и правда не считал ее самой красивой.

Почему именно эти глаза, почему беспрекословно — не знает никто. Но это лучшее, что может произойти в жизни любого человека: быть настолько сильным, чтобы полностью подчиниться тому, кого любишь.

— Это что, была любовь?

— Да. Причем взаимная. Ее родители, конечно, были очень против меня. Поэтому мы уехали из города и поселились тут. А через два года у нас родился наш Богдан. Мы с Мариной рискнули и еще ни разу не пожалели об этом. Марина изменила меня, она разбудила во мне что-то хорошее, и началось это еще тогда — в школьном дворе, под снегопадом. А я что? Я не миллионер и не принц на белом коне, но я люблю ее больше всего на свете и всегда буду любить.

Я приоткрыла дверь, и холодный зимний воздух вместе с пушистыми хлопьями стал заигрывать с моей согревшейся душой. Мне действительно было тепло: люди любят друг друга, разве это может не греть?..

Благодаря техническому прогрессу и друзьям география моих интервью неожиданно достигла международных масштабов, преодолев расстояние в тысячи километров. Однажды утром я обнаружила в своем почтовом ящике письмо от Максима — молодого парня из Индии. Он жил по своим законам и путешествовал по миру вместе со своим неизменным спутником — фотоаппаратом. Свободные мысли колыхались внутри Максима, он ни о чем не сожалел и гостеприимно делился своими правилами жизни.

Я была счастлива.

Следующие два дня я провела в интернете, внимательно изучая фотоснимки Максима, выложенные в социальных сетях. За это время мне удалось пересмотреть все его фотоальбомы по пять раз и буквально срастись с каждым снимком — они были потрясающими. После этого появилось ощущение, будто я знала его уже довольно давно, а это очень облегчает ситуацию, в которой мне нужно задавать личные вопросы. Так что, услышав голос Максима по скайпу впервые в жизни, я чувствовала себя так, словно нашла своего брата, которого потеряла много лет назад. Поверить в эту легенду было особенно легко, учитывая тот факт, что Максим живет в Индии.

Что касается его фотоальбомов, то это было одно из лучших онлайн-путешествий в моей жизни. В свои тридцать Максим успел исколесить полпланеты, включая самые богом забытые городишки стран третьего мира. С восторгом и трепетом я разглядывала его фотоотчеты снова и снова, с каждым разом все сильнее ощущая, как начинаю захлебываться собственной слюной. Впрочем, это очень распространенная реакция, возникающая при виде такой красоты, и у нее даже есть свое название — зависть банальная.

— Новая Зеландия, Штаты, Грузия, Европа, Гавайи, Непал, сейчас Индия… Максим, тебе всего тридцать лет, но ты уже успел не просто объездить полмира, но еще и пожить в разных странах. Что это — поиски своего идеального города или нежелание привязываться к одному месту?

— Это часть меня. И да, я не хочу привязываться. Не только к городу, а вообще к чему бы то ни было. Понимаешь, привязанность — это такая коварная вещь, которая делает нас уязвимыми. Я признаю только одну форму привязанности — рациональную.

— А брак — это какая привязанность?

— Брак — это институт общественности, в котором сейчас уже совершенно нет смысла. Почему? Потому что в нынешнее время он уже не способен выполнять те функции, ради которых он был изначально создан. Он их уже просто не оправдывает. Брак — это всего лишь форма отношений, а современные люди ищут еще и содержание. Поэтому если говорить о рациональной привязанности в браке, то она появляется только вместе с детьми: юридические бумаги, воспитание и т. д. Да и то не всегда.

— Допустим, брак действительно изжил себя в наше время. Но если взять отношения мужчины и женщины вне официального брака, их привязанность друг к другу тоже нерациональна?

— Зависит от ситуации. Приведу пример. В студенческие годы у меня был одногруппник, отличный парень, но что-то пошло в его жизни не так, и он подсел на алкоголь. Мы с друзьями тогда на нем чуть было крест не поставили: мол, пропадет. Но в этот момент он начал встречаться с девушкой. У нее хватило мудрости и выдержки вытянуть его из этого дерьма. Она стала для него лучшим стимулом, поддержкой, смогла поднять его на ноги. И он держался за нее, как за соломинку. Вот это — рациональная привязанность.

Я хмыкнула в монитор. Новая история — новые термины.

— А у тебя когда-нибудь была рациональная привязанность?

— Была. Но, понимаешь, я повторюсь, это коварная вещь. Нужно четко отдавать себе отчет в том, что ты делаешь и почему. Нельзя проникать всем своим существом в другого человека, если в этом нет смысла. Нужно всегда держать эту грань. Вот, например, совсем недавно у меня была ситуация с местной индианкой. Вообще мне не нравятся азиатки и восточные женщины, но эта барышня чем-то привлекла меня. Мы с ней вместе работаем и даже сидим в одном помещении. И вот я решил «подкатить» к ней. Я знал, что у нас с ней и одно время обед, поэтому предложил ей как-то сходить на кофе-брейк. Она мило улыбнулась и согласилась. Тогда мы договорились списаться по внутреннему чату ближе к обеду. От радости я тут же записал себе пару очков в свою пользу. И вот наступает час икс, но она мне не пишет. Немного выждав, я отправился типа «пройтись в соседний кабинет», но так, чтобы увидеть ее стол и посмотреть, не занята ли она. Прохожу и вижу, что она таки чем-то занята и даже не заметила, что я шел мимо. Я вернулся на свое рабочее место. Однако это не давало мне покоя, и через полчаса я повторил свой ритуал. Результат был тот же. В общем, я ходил туда-обратно четыре раза. Перед пятым своим порывом я вдруг понял: меня начинает накрывать нерациональная привязанность. Между нами ведь ничегошеньки нет, она мне вообще ничего не обещала. У нее вообще может быть парень, или я ей совсем не нравлюсь как мужчина, а согласие на кофе-брейк было исключительно проявлением вежливости к коллеге. Одним словом, я накручиваю себя на голом месте и из-за этого не могу думать ни о чем другом. А ведь мог за это время сделать столько всего полезного, прошло ведь почти два часа! Понимаешь, о чем я?

Я понимала.

«Почему он не звонит? Любит ли он меня? Что он имел в виду? Когда, черт возьми, он сделает мне предложение?» У кого-то из нас это время исчисляется часами, у кого-то — днями, а у кого-то — неделями. Эти совершенно бесплодные месяцы раздумий обвиваются вокруг нас своими цепкими щупальцами и не дают возможности жить дальше. В моей биографии тоже были такие дни. Осознав это, я дала себе строгое и осознанное обещание: если мужчина нравится мне и это взаимно, думать о нем не больше чем тридцать минут в день (приблизительно по две минуты в час); если же я испытываю к нему симпатию, но он мудак, не думать о нем вообще ни под каким предлогом. И здесь нет ни грамма цинизма, потому что если ты действительно любишь человека и счастлива с ним, то не думаешь об этом — ты просто знаешь это. В противном случае это не любовь, это — сомнения.

Мне нравилось говорить с Максимом. Он был не только занятным теоретиком, но и практиком: на каждый свой вывод и умозаключение у него находился реальный пример из жизни. Пожалуй, из него мог бы получиться отличный лектор или бизнес-тренер.

— Максим, а ты бы смог прожить жизнь с одной женщиной?

— Однозначно да, если бы она приняла меня таким, какой я есть. Понимаешь, я полигамен. У меня были отношения с девушками, и в это же время я ходил налево, но угрызения совести меня не мучили. Суть ведь в чем: все мы разные, и в сексуальном плане тоже. У кого-то темперамент больше, у кого-то — меньше. Кому-то достаточно секса в рамках одного человека и раз-два в неделю, а кому-то — недостаточно. И вот, представь себе, встречаешь ты человека, с которым тебе хорошо абсолютно во всех отношениях: в интеллектуальном плане, в моральном, в финансовом, в сексуальном — во всех, в общем. Есть только одно «но»: его темперамент требует от него больших впечатлений. И где их брать? На стороне. И не потому, что ему плохо с тобой, а потому, что он так устроен. Просто, условно говоря, ты ешь два раза в день, а он — четыре. Душой он полностью твой, а там он только ради удовольствия, развлечения и, возможно, нового опыта. Так не разумно ли будет принять эту его черту вместо того, чтобы терять человека, с которым тебе хорошо? Это же так логично!

Не ново. Похожие утверждения я уже слышала за последние два года своих интервью, и не раз. Я уже даже приняла эту точку зрения.

— Хорошо, встречный вопрос: а ты бы смог так же спокойно воспринимать похождения на сторону своей женщины?

— Однозначно да. Более того, я уже прошел через это и знаю, что могу. Это было несколько лет назад. Я встречался с девушкой, которая мне очень нравилась во всех отношениях. Мне было безумно хорошо с ней. И вот однажды я узнал, что она переспала с другим мужчиной. Узнал не от нее. Я не стал скрывать этого и, когда она пришла домой вечером, все рассказал и спросил: «Тебе было приятно? Ты получила

удовольствие?» Сказать, что она была в шоке, значит ничего не сказать. Мало того, что мне все известно, так я еще и задаю компрометирующие вопросы. Она-то думала, что таким образом я пытаюсь вызвать у нее чувство вины, но на самом деле я искренне хотел узнать, было ли ей хорошо. Понимаешь? Мы расстались по взаимному решению. Позже у меня снова была подобная ситуация с другой девушкой. И она тоже не смогла понять, как я могу мириться с ее изменой, и мы тоже расстались.

Признаюсь честно, в этом месте мое сознание начало самопроизвольно блокировать поступающую информацию. Я далеко не ханжа, но и до уровня Макса мне еще очень далеко.

— Я могу понять измену, но предпочитаю не знать о ней.

— Тамрико, давай для начала избавимся от слова «измена». Какое-то оно страшное, ведь никто никому не принадлежит. Ревность к сексу на стороне — это все проявление эгоизма и неуверенности в себе. Да, да! Узнав о том, что твой мужчина/женщина переспал с кем-то на стороне, мы бесимся не из чувства обиды, а из эгоизма: он ведь мой, как это так?! А еще комплекс неполноценности: а вдруг ему было лучше там, нежели со мной? Вывод логичен: если тебе изменили из-за того, что там лучше, тогда делай так, чтобы с тобой было нереально хорошо и не возникало подобных порывов. А если эти похождения вызваны присущей ему/ей полигамностью и повышенным темпераментом, то нужно убить в себе эгоизм и… смириться. Или уходить. И лучше всего — в монастырь. Там ты точно не столкнешься с подобной ситуацией, — Максим рассмеялся. Похоже, я начинала понимать, о чем он говорит.

— То есть ты считаешь, что лучшая форма отношений — это свободные отношения?

— Совершенно верно.

— И ты их представляешь себе именно так?

— Совершенно верно. Можно, конечно, разными способами убедить человека, что ты — лучшее, что у него есть в плане секса, да и вообще по жизни. Но всегда найдется кто-то круче, и это факт. Всецело привязывая к себе человека, мы ограничиваем его, не даем раскрыться и узнать что-то новое, испытать неведомые ощущения. Не обидно ли умереть, так и не познав различные стороны и прелести жизни?

Я вполне согласен с мудрецом Ошо¹³, утверждавшим, что чем большее количество партнеров мы имеем в жизни, тем мы богаче. Действительно, ведь нет же одинаковых или даже очень похожих женщин! А основной смысл нашей жизни — это познание. Так что любому опыту мы должны быть только рады: мы стали богаче. Даже если этот опыт будто бы негативный. На самом деле такой опыт вовсе не негативный, а очень даже позитивный: он показывает наши слабые места, подталкивает нас избавляться от такого распространенного «мусора», как чувство ревности и привязанность, дает понять наконец, что никто не есть наша собственность. Все беды от завышенного чувства значимости самого себя: есть только я, и вся Вселенная мне должна. Так вот — никто никому ничего не должен. И это касается не только лишь секса, а вообще.

Все это время мой мозг жадно глотал новую пищу для размышлений и тут же запускал механизм ее обработки и осмысления. Макс был далеко не первым мужчиной, с которым я обсуждала вопрос секса на стороне. И вот что интересно: большинство из них настаивали на том, что существует два вида измены — та, которую можно простить, и та, которую нельзя простить. Однако Максим пошел дальше, утверждая, что измены не существует как таковой, ведь никто из нас никому не принадлежит. Это очень удобная мысль, хотя и эгоистическая. И… что, если она правильная, хотя и такая непривычная? Что если, мы рождены для того, чтобы быть свободными?..

В моих глазах блеснул огонек. И тут же погас. У каждого свое счастье, и мое — принадлежать, но так, чтобы мужчина даже не догадывался об этом.

— Максим, а какие женщины тебе нравятся?

— Смотря что я хочу от нее получить. Если нужен только секс, то красота главное. Если же что-то большее, то я без ума от мудрых женщин. Ум — это очень сильный козырь. Если девушка красивая, но тупая, я не смогу относиться к ней серьезно, — голос у Максима был спокойный и неторопливый. Он говорил так, словно еще не вышел из медитации, и так, словно объяснял эти вещи людям каждый день.

— А перспектива быть с женщиной, которая умнее тебя, не пугает?

— Нет. Это меня даже обрадовало бы. Понимаешь, я люблю сильных и самодостаточных женщин, а такими могут быть только умные. Женщины-размазни, сорри за грубость, быстро надоедают мне, особенно с моей склонностью залазить таким женщинам на шею. Да, поначалу все прикольно, но потом становится как-то скучно. Вообще, мне не по нраву понятия «сильный пол» — «слабый пол» и особенно те извращения, которые под этими понятиями подразумеваются. Женщины по своей природе морально сильнее мужчин, и, если честно, мне это нравится, и меня это больше устраивает, нежели если бы это было наоборот. Я себя при этом слабым не считаю, но и супер- сильным тоже. Я осознаю свои мужские слабости и не парюсь по этому поводу. Вполне спокойно признаю, что если я когда-либо наконец- то — да сбудется мамина мечта! — перестану беззаботно бегать по женщинам и остепенюсь, то однозначно хочу видеть рядом с собой сильную женщину. И даже посильнее, чем я.

Довольно забавно было слышать это от мужчины.

Я и сама постоянно испытываю на себе новые образы: добродушный волонтер, скитающийся по детским домам и приютам для престарелых, отчаянная байкерша, впавшая в медитацию йогиня, литературная дива, опоясанная книгами Франсуазы Саган… И то ли еще будет. По правде сказать, мне кажется, что я до сих пор еще не определилась со своей ролью в жизни. И если Макс полигамен в сексуальном плане, то я полигамна в своих смыслах жизни.

Я подлила кипяток в чашку. На моих часах было едва за полночь, а на его, индийских, — половина четвертого утра. Завтра нас обоих ждет рабочий день, но мои руки и мозг категорически отказывались выключать компьютер, прерывая тем самым беседу, и потому я продолжала нещадно эксплуатировать Максима.

— Что касается классического гендерного распределения ролей, то я категорически против этого.

Семья в моем понимании — это прежде всего партнерство, а не какая-нибудь домостроевская херь или что-то типа библейского «да будет муж главой жены». Если, например, женщина в состоянии заработать больше, чем мужчина, а мужчина в состоянии нянчится с ребенком, то так оно и должно быть: женщина должна делать карьеру, а ее мужчина — быть домохозяином, и ничего предосудительного в этом нет. Хороший отец — это тоже достойно похвалы, как и хорошая бизнес-вумен. Главное, чтобы при этом было взаимное уважение и никакого доминирования-подавления. Источник этого — эгоцентризм и излишняя любовь к себе. Не думаю, что у человека, который уважает своего партнера, будет желание доминировать. Я убежден, что самые здоровые и полноценные взгляды на взаимоотношения между мужчиной и женщиной, да и между людьми вообще, содержатся в буддизме. По крайней мере, я ничего лучшего еще не встречал. Тут нет ни доминирования, ни подавления, ни ревности, ни ненужной привязанности.

— С этим понятно: сложившиеся в обществе стереотипы не для тебя. А как же исконно мужское ухаживание за женщиной? Цветы-комплименты-се- ренады-подарки-завоевание Трои? Ты вообще чем-то подобным занимаешься?

— Конечно, но не всегда. Зависит от настроения, цели и самой женщины.

— А какой был самый необдуманно дорогой подарок, сделанный тобой женщине?

— Это некорректный вопрос. Для кого-то и подарок за пятьсот гривен — необдуманно дорогой. А вообще я страдаю материальным эгоизмом. Иногда бываю жадиной и скупердяем, в том числе и по отношению к себе. Хотя бывало, что и я тратил энные суммы на вожделенную женщину. И знаешь, та девушка, на которую я потратил наибольшие деньги, ответила мне наименьшей взаимностью. Я обхаживал ее, наверное, месяцев пять, но эффект был очень маленький. И чем больше я старался, тем хуже она ко мне относилась. Хочу сказать всем парням: не думайте, что чем дороже ваш подарок, тем больше шансов на победу. Чаще случается как раз наоборот. И такой же совет девушкам: не стоит думать, что мужчина любит вас, если он дарит дорогие подарки. Чаще случается как раз наоборот. Иногда мы дарим подарки просто в качестве предоплаты за приятно проведенное время. А вообще, Тамрико, все эти чисто мужские ухаживания в современное время — удел профессиональных пикаперов. В нашей стране женщин больше, чем мужчин, по статистике. Многие из них аж стонут, так хотят найти себе мужа. Для парней выбор — ^ бери не хочу. И вот абсурд: именно сейчас появилось огромное количество курсов пикапа для мужчин. Ты никогда не задумывалась почему?

— Задумывалась, конечно. Мне кажется, причина в инстинкте охотника. Мы стали более доступными, но вам все равно хочется нас завоевывать с помощью хитрых ловушек и капканов. А потом с довольной улыбкой разделывать тушку загнанной молоденькой лани.

— Думаю, причина все-таки в другом. В банальной лени. Нам трудно вас завоевывать, вот мы и ходим на курсы пикапа, где за нас подумают другие и расскажут, как быстро и легко покорить любую девушку.

— Но ведь мы и так донельзя облегчили вам доступ, раскрыв практически все пароли и явки!

— А мы так обленились, что нам и это кажется трудным. И без курсов пикапа уже никак не обойтись, — Максим громко рассмеялся, но я знала, что говорит он совершенно серьезно. — Кстати, почему-то подумалось вот о чем: вы, женщины, любите устраивать нам проверку и говорите «нет», которое на самом деле «да, но позже». Но далеко не все мужчины это понимают и потому разворачиваются и уходят. Остальные идут напролом, потому что знают, чего хотят, и им глубоко все равно, какой был ответ — да или нет. Вы же думаете, что сыграла ваша игра в проверку. Обожаю женскую логику.

— Ну, началось. Если честно, я все это время ждала, когда ты наконец свернешь с пути мудреца и заговоришь как простой, обычный, среднестатистический мужчина.

— Тамрико, я серьезно. Без обиняков. Но вот подумай сама: лет семь назад я встречался с удивительной девушкой. Она была похожа на ангела, и у нас были ярчайшие сексуальные отношения. Причем первый секс у нас состоялся на первом же свидании. И вот она снимает лифчик, я восторженными глазами смотрю на ее красивую грудь, соски, плечи… Момент — потрясающий. И вдруг она мне серьезным тоном говорит: «Только ты не подумай, что я легкая и отдаюсь просто так, на первом же свидании». Я тогда не удержался и прямо-таки прыснул от смеха. Она хоть и не поняла, что случилось, но тоже рассмеялась.

Внутри мужчины оказалось горячо, шумно и неспокойно. Я словно открывала клетку, из которой выбегали звери, изморенные голодом. Я уже не боялась, но делала ставки — смогу ли понять все и не осуждать или вдруг убегу прямо во время разговора.

Я чувствовала накопившуюся усталость и даже немного злость непонятно на кого. Передо мной лежало множество картинок с толковыми мыслями на каждой, но мне никак не удавалось свести их в единый пазл. Примерив на себя десятки разных образов за время бесед с мужчинами, теперь я основательно вошла в роль мисс Марпл, которая старательно коллекционирует самые мелкие детали и изучает человеческие образы, но до сих пор не разгадала главного. Я больше не искала мужчин-сенсаций, я искала ответ.

Сегодняшняя встреча была пикником. Осень уже разбила в городе уютный лагерь: последние теплые дни, когда еще можно не прятаться в складках кафе и пабов. Я схватила корзину с едой и распустила волосы. Впереди еще один оттенок правды.

— Привет! Это тебе, — Никита поцеловал меня в щеку и протянул большой ярко-зеленый пакет. Я удивленно взяла его в руки. Внутри лежали журналы, коробка с песочным печеньем и легкий шарфик.

— Что это?

— Это я вернулся из Европы. С подарками, — Никита подмигнул мне. — Шарфик идеально подойдет к твоей смуглой коже. А журналы потому, что ты их любишь.

Никита был архитектором, и мы познакомились в Сети.

— Спасибо. Как там, в Европе?

— Очень много людей, там так легко потеряться. Стоит только свернуть немного, засмотреться на уличного музыканта или начать ходить по магазинчикам, и все — ты уже потерялся. Обожаю большие города.

— Только из-за этого?

— Ну вообще. Я люблю города, в которых постоянно что-то происходит. Там просто некогда почувствовать себя одиноким. Двадцатые этажи с видом на дороги, большие окна, спортивные площадки, дорожки для боулинга, пиво в кабаках, уличные музыканты, рисковый арт-хаус в кино, магазины с новой коллекцией пиджаков… Каждая минута новая, каждый шаг — в неизвестность.

— Ты всегда где-то, когда там?

— Да, — Никита прилег на плед и потянулся за бутербродом. Погода стояла волшебная: солнце блестело в небе, как дорогой хрусталь.

— Неплохо, конечно. А с женщинами у тебя как? Тоже каждый день свежая до тех пор, пока не истек срок годности?

— Да. Только не каждый день, я не такой гигант. Будешь бутерброд? Я тебе сделаю, — Никита принялся заботливо укладывать бекон с сыром поверх хлеба. Вслед за этим он порезал яблоко и накрыл им бутерброд.

Осенний ветер баловался с моими волосами, а я точно понимала, что у Никиты внутри много домашнего уюта. Но ему почему-то сложно выпустить это. Сердце подсказывало мне, а ветер подтверждал: именно об этом мы и будем говорить.

— Спасибо. А почему ты не хочешь семью?

— Почему это «не хочу»? Это так только кажется, что не хочу. Опять эта поверхностность. Симпатичный и развлекающийся парень — так сразу семью не хочет. На самом деле я не против, дело в другом. Я был женат, несколько лет назад. И я бесплоден, именно поэтому она ушла от меня.

— А…

— Я знаю, что ты сейчас скажешь. Я уже много раз это слышал. Не тереби воздух. Но послушай меня. Когда ты знаешь, что ты бесплоден, это очень неприятно. И дело не в том, хочешь ты детей или нет. Суть в том, что другие могут, а ты — нет. Когда твоя собственная жена считает тебя неполноценным инвалидом, когда эта мысль палкой тыкается в твой мозг и ковыряется там, как гнилой гвоздь, и так каждый день. Каждый день. И так до тех пор, пока ты не признаешься себе: да, я — дефект. После этого все становится просто. Ты знаешь, что значит чувствовать себя дефектом?..

Я прижалась к земле и вросла в плед. Бутерброд не хотел перевариваться и застрял в трахее, словно кусок пластмассы. Я провела уже столько интервью с мужчинами, а так до сих пор и не научилась правильно реагировать на их боль.

Вряд ли. По крайней мере, я — знатный коллекционер слов и букв — еще их не нашла. Потому и выбрала для себя удушливое молчание и взгляд в глаза. Именно этим я сейчас и занималась.

— В общем, поначалу я бесился, конечно. Именно тогда начались клубы и разные легкие наркотики. Я чувствовал, что если мое тело не способно дать новую жизнь, значит, мне можно творить все, что угодно со своей собственной. Это был трэш, — Никита протянул мне свою улыбку. — Я не жалел свое тело и свой мозг тоже не жалел. Я ел какую-то чушь, а иногда вообще не ел. Я мог несколько дней подряд развлекаться, а потом несколько дней подряд спать. Мне было снова шестнадцать. В какой-то момент мне вообще стало все равно, и я мог легко умереть и нисколько не пожалеть об этом

— Я не думала, если честно, что мужчина может настолько переживать отсутствие детей в своей жизни.

Никита расхохотался и накрыл мою ладонь своей.

— Тамрико, мужчины могут все — и переживать тоже. Понятно, что я не умру без детей, но было бы здорово, если бы у меня все-таки было продолжение и я мог бы сделать счастливой любимую женщину. Никто не хочет проблем, все хотят красивого, умного, богатого и здорового. «Я не хочу ничего решать» — девиз нашего времени.

Это была правда. Потому что нет ничего сложнее, чем полюбить душу, которая не вписывается в общепринятые рамки. Нестандартная душа — нестандартные проблемы. А людям не нужны сложности

— им нужен дом на берегу моря.

Мы стали похожи на огромный тираж одной книги с одинаковыми страницами. А я питаю страсть к людям, живущим по своим правилам. Меня манят и очаровывают личности, совсем не похожие на меня. И ровно с этой же силой меня отталкивают мои же отражения

— у них мне нечему учиться. Люди должны быть оригинальными.

На днях во время поездки в метро в мой вагон вошел молодой симпатичный парень лет двадцати. Свободных мест не было, и он прижался спиной к двери. В этот же момент пассажиры, стоящие рядом с ним, брезгливо отодвинулись. Вместо рук у него были отростки, напоминающие клешни. Это было так противно — то, что люди отошли в сторону. Я стояла в другом конце вагона и шептала

в мыслях так громко, чтобы он услышал: «Я буду целовать твое уродство, я обниму каждый твой шрам. Потому что нет людей без пороков. И потому что не может быть красивой душа, которая никогда не плакала». В тот момент мне было физически больно.

У меня это с детства. Я всякий раз мысленно обнимаю человека с увечьем на лице или странным изгибом тела. Возможно, потому, что чувствовала себя такой же. Для собственной страны я — другая. Полукровка, рожденная в браке грузина и украинки. В моей семье всегда были два разных языка и две совершенно разные культуры. Я унаследовала редкую для своей страны внешность и еще более нетрадиционное имя. Для местных я всегда была словно карамбола: все хотят попробовать, но мало кто знает, как правильно есть. Имя, внешность, менталитет — мой вкус для многих слишком экзотичен, а нам с детства твердят, что незнакомые фрукты лучше не срывать с дерева. В итоге ими лакомятся только самые смелые и свободные от чужого мнения люди. Впрочем, в этом и есть главный плюс экзотики.

И все другие как-то сами по себе стали моими.

Только в старшей школе я узнала слово «толерантность». Вот как, оказывается, это называлось.

Я посмотрела в небо. Теперь не было ничего удивительного в том, что я пришла к этим интервью. Мои самые близкие люди — мать и отец — не похожи между собой настолько, насколько это вообще можно представить. С детства я постоянно задавала себе вопрос — как так вышло и есть ли в этом что-то хорошее? И если мои родители такие разные, то почему остальные люди с виду все такие одинаковые?

Тяга к другим людям была передана мне вместе с генами. Теперь мне было необходимо просто вспомнить ее и осознать как часть себя.

— Мне кажется, что обязательно найдется женщина, которая полюбит твои недостатки, — я снова вернулась к Никите.

— Конечно, найдется. Просто еще не время, да я и не искал особенно. Сейчас у меня есть другое развлечение, и именно о нем я хотел тебе рассказать.

— То есть все рассказанное выше было только прелюдией?

— Да.

— Отлично, — я села удобнее, обняв себя за колени. — Я готова.

Никита кивнул головой.

— Шесть лет назад я впервые побывал в Англии. Моя знакомая переехала туда к своему парню, и это был отличный повод для поездки. Я остановился в гостинице, но все дни проводил с ней, ее парнем и их друзьями. Это было невероятно весело, но я уловил грусть в ее глазах. Помню, мы сидели в пабе все вместе, и она обняла его. А он даже не заметил этого и, отвернувшись, сбросил ее руку со своего плеча. Она, конечно, смутилась, но старалась улыбаться. Он весело смеялся со своими друзьями, но совсем не было слышно смеха внутри их пары. Хотя с виду казалось, что у них все хорошо. Я заметил, как она готовит ему завтрак, а он не говорит ей за это спасибо, не целует ее в губы после еды… Было очевидно: она несчастна со своим минилордом, но боится себе в этом признаться. Или уйти и остаться одной. Как это по-женски. Мне стало так обидно за нее. Длинные светлые волосы, пухлые красные губы, сексуальные бедра и тонкая талия — мне искренне хотелось, чтоб она улыбалась. Она действительно была достойна лучшего. И я взял эту проблему на себя.

— Ты поговорил с ней?

— Нет. Я увел ее. Были очень классные и теплые выходные, хотелось в путь. Знаешь, такое состояние, когда не сидится на месте, — Никита подкинул высоко в воздух яблоко и поймал его. Да, он прав. Бывают дни, когда верится в то, что ты умеешь летать. — Я предложил всем поехать проветриться в соседний городишко, но ее парень был занят. Как всегда. А вот она согласилась. И это была отличная поездка. В электричке мы сидели рядом, и я впервые ощутил ее запах совсем близко. Она пахла очень вкусно, я еле сдержался, чтоб не взять ее прямо там, сорвав с нее этот красный свитер. Мы много гуляли в этом городе, говорили обо всем на свете, заглядывали во все магазины, пили латте в кофейнях. А потом, когда присели на скамейку, я прямо спросил у нее: «Можно я поцелую тебя в губы?» Я смотрел в ее удивленные глаза, нюхал ее кожу, и мне так хотелось ее потрогать. Она была очень красива в своей грусти.

Грусть и правда бывает привлекательной. Она разглаживает морщины на лице, и сердце стучит так спокойно, размеренно.

— Мы остановились в гостинице, в номере с хорошей кроватью. И это была хорошая ночь. Мы занимались сексом и лежали в обнимку все утро.

Она не была дерзкой или страстной, как я привык видеть это в женщинах до этого. Она спокойно впустила меня, и мне было действительно хорошо с ней. Когда мы вернулись с улыбками на лицах, ее парень что-то заподозрил и резко активизировался, начал замечать ее, целовать. Это было так смешно со стороны. Через три дня после той поездки она ушла от него, и я был с ней еще две недели. Это был приятный роман.

— Почему ты не забрал ее с собой обратно?

— Потому что я не любил ее. Я просто хотел, чтобы она была счастлива, — я увидела ямочки на щеках Никиты. — Понимаешь, Тамрико, есть люди, которые встречаются тебе для любви, а есть — для счастья. Любовь и счастье — не одно и то же.

— Вы виделись с тех пор?

— Нет, никогда. Она уже устроила свою жизнь и вышла замуж, так что в нашем общении нет никакого смысла. Но каждый раз, вспоминая благодарность и улыбку в ее глазах, я понимаю, что поступил правильно. И, признаться, мне очень понравилось уводить женщину. Это отличное развлечение для всех троих. Жизнь вспыхивает. Это азарт, кто с кем в итоге останется. Это крутая проверка на прочность. И если у меня все получается, я чувствую себя очень сильным. С тех пор меня привлекают только чужие девушки. Они для меня словно красная тряпка для быка. Можно сказать, что это мое хобби.

— То есть ты разбиваешь пары?

— Можно сказать и так.

— Ты уничтожаешь пары.

— Нет. Настоящие чувства нельзя уничтожить. Такие приключения делают их только крепче. А вот любовь, которая держится на сплошном мифе, легко валится. Но все трое от этого в итоге только выигрывают. Это игра, Тамрико.

— И какой счет?

— 9: 3 в мою пользу.

— Это значит, что девять пар ты разлучил, а трое — выстояли?

— Умница.

Мое тело вздохнуло. Опять игра. Восемь из десяти мужчин в своих беседах рассказывали мне именно про свой азарт. Похоже, что люди так никогда и не взрослеют, а просто становятся старше.

— А не слишком ли много ты на себя взял? Ты что — Бог?

— Нет, конечно. Так, помогаю ему иногда.

Ветер усилился, приближался вечер. Я потуже затянула пояс на кофте, и Никита тут же накинул на меня свой пиджак.

— Это что — все из-за того, что жена бросила тебя?

— Все может быть.

— Ты причиняешь им боль. Этим девушкам. И их парням тоже.

— Сначала — да. А потом все становится на свои места. Я — фаталист. Я верю, что в судьбу нельзя так просто вмешаться. Если это судьба, то в их жизнях я буду всего лишь писком. Решения принимают они, а я — лакмусовая бумажка.

— И ты занимаешься этим уже шесть лет?

— Да.

— И ни разу за это время не любил?

— Ни разу. Но абсолютно все девушки мне очень сильно нравились. С некоторыми из них мне даже удалось сохранить хорошие отношения.

— А как ты их уводишь?

— Так же, как и другие парни. Просто они случайно попадают на несвободных, а я — специально. Метод от противного: я делаю то, чего не делают их мужчины, и показываю им мир, которого они на самом деле достойны. Например, одна девушка за пять лет жизни в гражданском браке ни разу не испытывала оргазм, — Никита с жалостью покачал головой. — Я исполосовал каждую клетку ее тела, трогал ее во всех ситуациях и комнатах, пока не вычислил, где живет ее секс. Ты бы видела, как она потом трепыхалась в моих руках! Фонтан! У нее было очень красивое и нежное тело, с розовой, почти фарфоровой кожей. И губы. Такие счастливые и теплые. Она была великолепна в своем оргазме. Вот уж когда я действительно чувствовал себя Богом. А не так давно я был с девушкой, которая за три года отношений ни разу не танцевала со своим мужчиной, представляешь?

Я представляла. У меня был парень, с которым я никогда не танцевала. Не думаю, что это стало причиной нашего разрыва, но мне всегда хотелось прижаться к нему под звуки музыки. В одежде и без — как в фильме «Грязные танцы». Но мой экс-бойфренд не любил танцевать, хотя, скорее всего, он не любил меня.

— А как у тебя с их мужчинами?

— По-разному. Практика показывает, что тот, кто действительно любит, тут же избивает меня. А тот, кто не готов бороться за отношения, просто пыхтит себе под нос и сыплет оскорблениями.

— То есть, если три пары выстояли, это значит, что трижды тебя избивали?

— Да. Но ничего серьезного: ну повыбивали зубы, ну наставили синяков на теле, ну сломали руку и нос… Зато у них до сих пор все хорошо. Это мой личный «бойцовский клуб» — смотрела этот фильм?¹⁴ Меня не все устраивает в этом мире, поэтому я устанавливаю свои правила. Только одним добрым взглядом ничего не добьешься, по-, этому мне и приходится время от времени драться.

Я по-родительски прижала руки к груди и разволновалась.

— А что будет, когда ты влюбишься?

— По всей видимости, конец игры.

Никита обнял меня, и мы стали наблюдать закат. Небо, как и наша жизнь, сменялось оттенками: голубой, розовый, оранжевый, огненно-алый… В воздухе пахло настоящей осенью, и хотелось, чтобы этот закат длился долго-долго. Такая себе медитация сердца, когда оно берет тайм-аут и не стучит, любуясь моментом.

Есть мужчины, сильные до такой степени, что хочется удариться оземь только от одного их взгляда. Это хорошая сила, когда женщина добровольно протягивает руки для наручников, но при этом держит свою спину прямо — чтобы не упала корона. Самое главное — всегда вовремя кормить эту силу, иначе она, как изголодавшийся зверь, обрушится против того, кого любит.

Никита был именно таким.

Каждый день шел дождь, и это очень успокаивало меня. Я открывала окна и писала практически без остановки. Мужских мыслей оказалось намного больше, чем я планировала заполучить; все стены были увешаны квадратными листами с фразами; многие из них мне все еще совершенно не нравились. Но с дождем я становилась более терпеливой — и к чужим словам, и к своим собственным.

Когда позвонил Игорь, я все вспомнила. Несколько лет назад он был моей сильной симпатией, и мне так нравилось наблюдать за его морщинками вокруг губ. Мы были мало знакомы, я не знала, насколько он умен, или добр, или привлекателен внутри себя. Но мне чертовски хотелось это узнать. Игорь был первым, кому я предложила принять участие в этом проекте. И он был первым, кто мне отказал. Мы почти не общались последние месяцы, но умение ждать у женщин в крови.

Я надела бежевые брюки и красную блузу. Потом — черное платье. Потом — снова бежевые брюки, но белый свитер. Встреча была назначена на восемь вечера в центре города.

— Ты же не хотел?

— Не хотел.

— А я сразу хотела взять у тебя интервью. С самого начала.

— Люди бывают разные. Одни и те же люди бывают разные, — он пожал плечами после короткой паузы.

Вино было терпким, Игорь — в синем свитере. Неожиданные мужчины в октябре — к теплой зиме. Посмотрим.

— И все же? Почему?

— Хочу сделать подарок одной женщине и рассказать правду.

Я загорелась. Правда в качестве подарка для женщины — история обещала быть занимательной. Как было неосмотрительно встретиться с ним в таком неуютном кафе, некстати густо набитом посетителями. Мне казалось, что они все сидят прямо за нашим столиком и буквально едят из моей тарелки. Я слышала их разговоры, недовольства и сарказм. Ощущение утреннего автобуса. И запах, запах каждого из них.

— Что это за женщина? Начни же уже, пожалуйста, говорить. Мне необходимо проникнуть в тебя и отвлечься от этих людей вокруг.

— Я думал, мы не будем спешить…

— Мы не будем спешить. Не будем. Просто начни говорить.

Игорь улыбнулся. Я знала таких женщин, которые переворачивали весь свой мир в попытке поймать мужскую улыбку, в надежде знать, что он улыбается именно тебе. Считается, что мужчины добиваются женщин, но это такая ложь.

Мы держим это в секрете, незачем всем это знать, но добиваться мужчину — одно из наших самых любимых занятий. И чем сложнее, тем сильнее чувства.

А если мужчина долго не отвечает, то женщина и вовсе может подумать, что любит его.

Я ждала Игоря на беседу почти два года, и эта встреча была моим личным праздником.

— Мне было двенадцать лет. Я сидел на самой последней парте возле окна: оттуда было очень хорошо видно, что происходит между гаражами. Там они и собирались. Ребята из десятого класса. Даже если на улице было очень холодно или шел дождь. Мне кажется, что в плохую погоду они особенно долго там стояли. Как бы вопреки. Обязательно с сигаретами и в коричневых, уже полинявших брюках. Я мечтал оказаться там вместе с ними, — Игорь посмотрел в окно. Город улыбался включенными фарами машин и спешащими людьми. Много лет прошло, но сейчас он снова был в своем школьном дворе. — Я научился курить. Мне казалось, что так меня обязательно примут за своего и немного старше, чем я есть на самом деле. Пришлось прогулять математику, чтобы подойти к ним. Мне было страшно до такой степени, что хотелось обмочиться. Они ведь всегда были такими неожиданными. Могли принять, а могли и по почкам заехать. За это их все и обожали — за неожиданность.

— Хорошее дело — обожать за возможность получить удар.

— Дело в другом. Дело в том, что неожиданные люди — они всегда свободные. Они ведут себя так, словно все им можно. Это и восхищает. Внутренняя свобода. От чужого мнения… Да от всего на свете! Конечно, эта внутренняя свобода должна быть позитивной, ну или хотя бы нейтральной. Но в двенадцать лет… Тогда я мечтал быть таким же. Представлял себе, как сначала молча выслушиваю какого- то мальчишку из другого класса, потом неожиданно смеюсь ему прямо в лицо и прижимаю его к земле одним прикосновением кулака. Но во мне тогда было меньше сорока килограммов веса, обычный дохляк. Я боялся, что зимой меня могут убить снежными шариками. И еще эти волосы на голове — редкие и какие-то несчастные.

Я медленно заскользила взглядом по крепкому телу Игоря. Было трудно увидеть в нем рассыпающегося подростка с тонкими руками. Это так постоянно и со всеми: мы видим в людях только настоящее, хотя их душа создана из прожитого прошлого.

— Что было дальше?

— Дальше я окончил школу и поступил в институт. А в двадцать лет женился. Но через два года мы развелись. Нам было очень скучно вместе. Помню, как она постоянно читала на кухне, а я спрашивал у нее, остался ли еще суп. Она тихо отвечала: «Да». И так каждый день. И скатерть на столе, с маленькими красными цветочками, — она так раздражала меня.

— Зачем ты женился?

— Я был влюблен. Тогда мне казалось, что это главный повод для брака. А еще она была самой красивой девушкой на нашем курсе.

Я просканировала слова Игоря и спрятала в свои чертоги памяти. Звучало разумно, но я еще не была уверена, что правильно понимаю сказанное.

Он провел рукой по своим волосам. Короткая стрижка. Мужчины редко используют такие жесты и не прикасаются к своему лицу, плечам, волосам без лишней причины. Их руки все больше сложены в карманы, уложены на стол или удерживают предметы и людей.

Мужские руки — это какая-то совершенно отдельная философия, театр невысказанных слов.

— То есть чувства и внешняя красота — не повод для брака?

— Не повод.

— А что повод?

— Давай по порядку? Тамрико, я не умею философствовать. Ты такие вопросы задаешь, на которые нужно отвечать цитатами. А я не Достоевский. Мне удобнее через прямые и конкретные истории. А говорить глубокомысленно я не умею.

— Это и есть причина, по которой ты изначально не хотел давать мне интервью?

Глаза Игоря замерли на мгновение, а потом улыбнулись мне. В зале было довольно светло и по- прежнему многолюдно. Официант принес нам наш заказ: спагетти с лососем и помидорами.

— Как ты догадалась?

— Милый, несколько десятков интервью с мужчинами. Я не уверена, но, кажется, я научилась слышать то, что они говорят, а не свои собственные мысли.

«Милый» слетело с моих губ легко и очень естественно. Кажется, в этот момент я прожила наш не- состоявшийся роман с Игорем и удовлетворила свое любопытство. Как мало иногда нам нужно для того, чтобы отпустить.

Спагетти между тем оказались очень вкусными.

— Я был очень молод и решил не спешить с новыми отношениями. Мне еще нужно было решить, кем я хочу стать в этой жизни. Вообще это бред какой-то — заводить семью, пока ты не определился с собой. Я окончил юридический, но ни один из кодексов мне не приносил удовольствия. Я решил попробовать себя в продажах. Не бог весть что, довольно пыльное дело, девяностые годы, нужно было искать новые методы. Черт возьми, это было шестнадцать лет назад…

Воспоминания поплыли в моей голове. В то время, когда Игорь пытался внедрить инновации на рынок продаж, я только пошла в школу. В классной комнате были очень большие окна и много девочек. Мы читали детскую Библию в начале каждого урока, хотя обучались в школе, далекой от церкви. Но мне нравился Бог, и я с удовольствием выучила «Отче наш». Еще мне нравился Миша, который всегда молчал, и было не особенно понятно, о чем он думает и какой он. Я поэтому придумала все его черты характера сама, и с тех самых пор это стало моей любимой традицией на долгие годы — придумывать мужчин. Они то появлялись в моей жизни, то исчезали, то надолго, то на пару часов.

Но я так никого из них и не знала по-настоящему, потому что слишком много рисовала самостоятельно.

Картинки получались красивые, но далекие от реальных прикосновений.

И я только сейчас наконец-то действительно поняла, зачем мне был нужен весь этот проект.

Аллилуйя.

— Ты похорошел с тех пор. Мне так кажется.

— Да, это правда,

— И стал увереннее в себе.

— Ты что, флиртуешь со мной?

— Совсем немножко.

— Я старше тебя на двенадцать лет. Или тринадцать? Ты, кстати, вообще совершеннолетняя или нет? — Игорь кивнул в сторону моего бокала с вином.

— Спасибо за комплимент. Но когда это возраст был помехой для симпатии?

— Господи, Тамрико, я тоже флиртую. У тебя красивые глаза.

Мое женское эго самодовольно расслабилось. Я чувствовала себя великолепно и уже совершенно не слышала шума вокруг нас. Правда, и суть истории была еще где-то далеко. Есть такие мужчины — они постоянно уводят тебя в сторону. И это им совсем не трудно. Достаточно дать нам почувствовать себя женщиной.

— Ты сейчас маркетинг-директор крупной международной торговой компании. Эксперименты, значит, удались?

— Да. У меня все получилось. Я не ленился, хотя многое было неясно и непонятно, и расходов было больше, чем доходов. Но варианты все равно были, и я ими воспользовался. С нужными людьми общался, и интересно мне было. Женщин у меня тоже было много. В основном красивых, с длинными волосами. С кем-то ночь, с кем- то несколько месяцев отношений. Мне нравилось, как они прикасались ко мне, как мы целовались в разных местах, как мы могли просто сесть в машину и поехать. У некоторых из этих девушек были такие красивые стройные ноги, что можно было сойти с ума. Видели бы меня те парни из школьной курилки.

— Ты что — обычный бабник?

— Нет. Я просто очень много работал, и мне нужен был отдых.

Я спокойно улыбнулась.

Мужская полигамность больше не оставляла во мне горького привкуса. Я просто поняла, что так — бывает.

— Но я ни с кем из них не жил вместе. Хорошие были девочки, но мне не хотелось оставаться с ними слишком долго. А практически все мои друзья к тому времени уже были женаты.

— Тебе было одиноко?

— Иногда. Но не настолько сильно, чтобы плакать или кардинально что-то решать. А еще я заметил, что утром мне всегда становилось легче. Поэтому, когда чувствовал одиночество, сразу шел спать.

— И ты много спал?

— Нет. Несколько раз в год. Хотя с появлением Алины я стал спать не потому, что мне было одиноко, а потому, что мне стало хорошо.

— Наконец-то, — я с облечением вздохнула и воздала небесам хвалебный жест. — Наконец-то в этой истории появилась женщина. Я серьезно волновалась на этот счет.

Игорь сделал вид, что не услышал моей реплики. Кажется, он перебирал свои воспоминания. Какие только линии и волнения не появляются на лицах людей, когда их проглатывают мысли о прошлом. Я насмотрелась на эти состояния с лихвой и теперь точно могла сказать, когда вспоминается тепло, боль, тоска или радость. И всегда это миллион едва заметных движений кожи. И всегда по-разному, но так одинаково.

Игорь был особенно красив в этот момент.

— Я видел ее много раз. Так много, что был точно уверен, что она не в моем вкусе и ничего у нас с ней не могло бы быть.

— Некрасивая и не стройные ноги?

— Не в этом дело. Просто у меня ничего к ней не возникло. Не возникло интереса. Я не думал о ней. Я не хотел бы увидеться с ней снова. Даже хуже: мне было все равно, — Игорь сделал акцент на последние слова, сознательно продлевая каждую букву. Он был прав.

Если бы люди всего лишь ненавидели нас, но, увы, они бывают еще и равнодушными.

Руки Игоря аккуратно лежали на столе, и я верила всему, что он говорил.

— Где ты ее встретил?

— Мы вместе работаем, только в разных офисах, и она прямо подчиняется другому парню. Но так или иначе мы пересекаемся по различным вопросам. И я десятки раз уже слышал ее голос, видел ее это темно-бордовое платье. Она как раз была симпатичной, но спокойно симпатичной.

— Это как?

Игорь улыбнулся краешком губ. Мы постепенно приближались к зоне интимных тем, и мне это нравилось. Есть что-то трепетное в откровенных беседах, не переходящих в прикосновения. Как оказалось, удовольствие — это не только плоть, но еще и мысль.

— Есть женщины агрессивно красивые. Они сразу бросаются в глаза и… в штаны, — из его губ вылетел опытный смешок. — Таких хочется сразу же схватить за волосы и продемонстрировать им свою силу. Вспоминаешь их постоянно, возбуждаешься от этого, часто делаешь глупости. Даже женишься и заводишь детей. Гордишься ею на людях, как собственными бицепсами или умом. А есть женщины спокойно красивые. То есть ты осознаешь, что она хороша, но тебя не тянет ни на подвиги, ни на глупости. Но лечь с ней в постель все равно можно.

— То есть если мужчина не совершает ради меня красивых и ярких поступков, это не обязательно означает, что он считает меня несимпатичной? Возможно, он просто считает меня спокойно симпатичной?

— Точно. Среднестатистический мужчина вообще считает симпатичными довольно большое количество женщин. И про модельные параметры и кукольные черты лица — это вы придумали сами. Наша планка куда проще. Но одни женщины вызывают в нас приступ бешенства, а другие — приступ спокойствия.

— Первые — это те, которых называют роковыми?

— И те, и другие могут быть роковыми.

Я прикусила язык. Мне было мало что известно о роковых женщинах. В мелком городишке, в котором я выросла, таковых и вовсе не было. Когда мне было четырнадцать, появилась «Малена» — откровенный итальянский фильм о женской красоте и реакции мужчин на это великолепие. Каких только поступков не было в этой истории: от рискового благородства до самого низкого скотства. Каждый миллиметр кинопленки был заряжен эмоциями и возбуждением. Каждый шаг Малены провоцировал мужское неспокойствие. Я всегда думала, что именно это и есть роковая женщина. И я никогда не относила себя к их числу. В этой теме для меня было все слишком понятно. Мне так казалось.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что роковые женщины — это те, которые способны кардинально повлиять на твою жизнь. Вниз или вверх. И часто вот тем самым спокойно красивым это удается куда эффективнее.

— Каким образом?

— Тебе кажется, что ты насквозь понимаешь и знаешь таких женщин. А когда оказывается, что — нет, переосмысливаешь все с ног на голову.

— А говорил, что не умеешь философствовать.

— Зато ты удивлена. Хотя бы немного.

— В смысле?

— Так было и с Алиной. Мы пошли вместе на обед в перерыве долгого совещания. Ничего особенного — салат с рыбными котлетами. Обсудили нашу офисную «ярмарку тщеславия». Я рассказал ей, что когда стою в пробке, то продумываю тренинг о тайм- менеджменте для наших младших сотрудников и недоволен ситуацией в своем отделе. Она рассказала, что уже пять лет занимается скалолазанием и боулдерингом После работы я сходил в магазин за покупками, а когда пришел домой и поставил кипятиться чайник, понял, что ее бордовое платье не такое уж и скучное.

Игорь обновил наши бокалы с вином. Я обожала такие беседы, с крохотными, как родинки на теле, подробностями. Такие детальки, которые стараются не упоминать, хотя именно они и рассказывают настоящую историю. Обычно мне приходилось выжимать эти мелочи из собеседников, часто для этого нужно было задавать десятки уточняющих вопросов. Сейчас я была полностью расслаблена. Какое это счастье, когда мужчина сам понимает, что от него требуется в конкретной ситуации.

— Спасибо, что рассказываешь именно так. Что запоминаешь в своей жизни самые простые, обыденные вещи.

— В этом же суть всей моей истории.

— Игорь…

— Слушай дальше.

Люди постепенно начали покидать кафе, официант устало поглядывал в нашу сторону.

— С того самого дня Алина обрела для меня какие-то реальные черты себя. Какой-то рельеф. Она как будто бы в принципе стала существовать. Я чувствовал интерес внутри себя и подумал провести с ней ночь, а после этого решить, как я к ней отношусь и что с этим делать. Захотелось посмотреть, как выглядит тело девушки, которая так долго занимается таким серьезным спортом.

— Ну да, истинно мужской подход — использовать секс в качестве лакмуса для принятия романтических решений.

— Но это действительно работает.

— Ну-ну…

Я села удобнее, закинув ногу на ногу. Вечер, кажется, теперь только начинался.

— Я пригласил ее на ужин через три-четыре дня. Мы встретились в пятницу в баре. Не стоило откладывать принятие решения надолго, — Игорь подмигнул мне. Мужская логика в этот момент уместилась на одной моей ладони. — Она не опоздала и была в красном платье. Мы ничего друг о друге не знали, поэтому спросить можно было много. Она приехала из маленького города, и ее отец был фермером, а я практически никогда не путешествовал и недавно похоронил мать. Она обожала комедии с Пьером Ришаром, а я слушал

Placebo и Ramones. Еще она постоянно шутила, и мы много смеялись. У нее была красивая улыбка и действительно смешные шутки. Вечер получился отличный, я вызвал ей такси.

— Вы ночевали отдельно?

— Да.

— Почему?

— Потому что в мире столько дерьма, а с ней мне было весело. И потому, что девушка, которая может искренне смеяться, может вообще все. Рано или поздно каждый мужчина осознает это. В общем, я испугался. Она стала мне нравиться.

На часах было двадцать два тридцать. Мы сидели за третьим от окна столиком. Десятый месяц года. Время идет, люди не меняются. Нам всегда будет страшно быть счастливыми.

— Я решил раствориться и начал избегать ее. То есть старался не пересекаться на работе и не перезвонил после того вечера.

— Она подумала, что сделала что-то не так и не понравилась тебе.

— Не знаю.

— Я знаю.

— А я не знаю, почему вы придумываете себе что-то драматическое в тех местах, о которых вам ничего не известно. Как можно было подумать, что я остался равнодушен, если я смеялся над ее шутками и не стал использовать ее тело?

— Но ты после этого сделал вид, будто бы ее не существует.

— Я… Да.

Да. Вот именно. Я на мгновение прикрыла глаза и вспомнила своих исчезнувших. Кто из них без сожаления принял это решение, а кто — лишь притворялся? В моей жизни было слишком много людей, которые растворились, не сказав мне на прощание ни единого слова. Было неприятно. Я вспомнила, как вечерами выходила на балкон, закутавшись в свитер, и пыталась найти ответ на свои вопросы. Небо дышало на меня сквозь облака, переливаясь всеми красками голубого, синего и розового. Почему мне тогда не пришло в голову, что все в жизни имеет свои оттенки?

— Несколько месяцев после этого я жил своей обычной жизнью: работа, случайные девушки, друзья. Мне даже нравилось чувствовать себя собой. Все как всегда. Изменилось только то, что, когда на меня накатывала грусть одиночества, я стал думать о ней. О конкретном человеке. Это меня злило. Я не планировал думать о ней.

— Тебе нужно было все контролировать?

— Да. Если я не могу контролировать свои собственные мысли, то что я тогда вообще могу? — Игорь постучал пальцем по столу. — И если уж завязывать новые серьезные отношения, то стоило выбрать девушку типажа, к которому я привык и который мог понять.

Его слова, облетели небольшой зал ресторанчика и легко опустились рядом со мной. Я смотрела в его открытые, прямые глаза, и мне вдруг все стало понятно. Вот почему он начал свою историю настолько издалека. Вот зачем нужно было столько деталей и едва заметных линий. Мы говорили о страхе перед неожиданностью.

— А ведь когда-то ты был без ума от этого.

— Вот именно. Она удивила меня, а я отсиживался на задней парте в кабинете и наблюдал за жизнью, которую хотел, из окна. Тогда двенадцатилетнему задохлику хватило смелости подойти ближе, а тридцатипятилетнему крепкому мужчине — нет. Я все забыл. Я как- то почему-то забыл себя.

Мы переглянулись и подозвали официанта. Правда освобождала тело Игоря от своих жадных тисков, и нам было необходимо закрепить этот успех.

И это одна из самых красивых эмоций, которые мне удавалось наблюдать в людях, — признание самого себя.

— Когда ты это понял?

— Мне кажется, что в пробке. Я обычно продумывал тренинг по тайм-менеджменту в этот момент, а теперь неожиданно заметил, что думал совсем о другом. Вспоминал свое детство, семейную жизнь, как улыбалась Алина. Черт-те что, честное слово…

— Подожди, ты сказал, что тебе было тридцать пять лет. Это было три года назад?

— Да.

— Но ты сейчас… свободен? То есть не в отношениях. Я имею в виду холост.

— Да.

Я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла, что именно. Логическая цепочка в моей женской фантазии уже давно сложилась в счастливый финал и не принимала других версий.

— Ты хочешь сказать, что эта история окончилась совсем не так, как угодно моему женскому представлению о мире?

Игорь молча пожал плечами.

— Знаешь, я не люблю ни «Титаник», ни «Евгения Онегина».

Он молчал.

— Вы что, все же не вместе? Тебе так и не хватило смелости позвонить ей? ¹

Игорь снова пожал плечами, я почему-то разозлилась.

— Ненавижу тебя.

— Как тебе будет угодно.

Тишина врезалась в нас, и нужно было время, чтобы отдышаться.

Мне казалось, что меня предали, хоть я и знала уже, что реальность бывает разной.

Бокалы блестели, диктофон записывал наше молчание.

— Я позвонил ей. Наверное, спустя полгода после той нашей встречи. Спросил, как дела и нравится ли ей погода. Ничего особенного. Мы договорились поужинать. Она пришла в рваных джинсах и кедах. Она опять меня удивила! Я думал, она ждала и готовилась к этой встрече. Что попробует произвести на меня впечатление. Одеждой, фигурой, глазами, словами… Мы опять много смеялись, я вообще не нервничал, хотя думал, что буду. Она сама предложила поехать к ней… Квартира была очень маленькой. Много карабинов и деловых костюмов. Двуспальная кровать возле окна. Мы занимались сексом очень долго, в моей жизни еще никогда не было так много прикосновений. Никогда раньше женщина не уделяла мне столько внимания в постели. Она прикасалась ко мне руками и губами, она не останавливалась, а потом резко останавливалась, и я слышал, как она дышит. У нее были очень тонкие запястья и маленькая грудь — моя ладонь была намного больше. Я видел ее длинные волосы, я держал ее за талию. Мы останавливались, но не останавливались. Я боялся, что, если остановлюсь, снова проснусь у себя в комнате на диване. Мне

казалось, что, если остановлюсь, кто-то из нас тут же возьмет свою одежду и молча уйдет. Я не знаю, как это объяснить. Напиши в книге, что мне было просто очень, по-настоящему хорошо.

Я посмотрела на свое отражение в темном окне ресторанчика.

Что было мне известно о тех минутах, когда люди проникают друг в друга?

О полном обнулении, когда тело начинает проживать новую историю? Когда правда становится твоими губами, которые прикасаются к другой коже? Когда теплее теплого, когда мир сужается до кончиков пальцев на его руках? Что было мне известно о том, почему мы добровольно превращаем эти минуты в бессмысленное пожирание друг друга?

Ничего. Мне было просто известно, что так — бывает.

— Я утром ушел, но она и не просила остаться. Солнце было очень яркое в то утро, и на дорогах пусто. Это было так странно. Мне еще никогда не было так легко. Черт его знает, откуда у меня взялось это спокойствие, легкость и сила. Может, я наконец-то расслабился по- настоящему, а может, это она мне дала эту силу. Я был наполнен. Я потом ехал в машине или шел по улице и думал. У меня всегда были понятные, однозначные женщины. Алина была не похожа на них. Она не была красавицей или дерзкой, она не была гармоничной. Ее наряды, ее шутки, ее совершенно другое поведение на работе — все было разным. Может быть, она просто была собой. Но, если честно, мне кажется, что суть в том, что она была наполнена изнутри. У нее были свои увлечения, свое отношение к миру, которое, быть может, не было достаточно изящным или эффектным, но зато его невозможно было угадать. Про него можно было рассказать другим людям. Ее можно было описать многими словами, а не двумя-тремя прилагательными. Я ехал в машине и думал о том, что, скорее всего, с ней-то всегда будет интересно. Понимаешь? Не то состояние, когда ты жадно хочешь обладать женщиной или покорить ее во что бы то ни стало, а когда ты получаешь удовольствие от того, какая она и мир внутри вас, а не от того, насколько ты крут или что ты делаешь ради того, чтобы подчинить ее себе. Понимаешь?

Я кивнула.

Мы привыкли показывать людям фотографии своих партнеров, вместо того чтобы рассказывать про их внутренний мир.

Мы слишком увлечены азартом во что бы то ни стало пробежать трассу с препятствиями и своими собственными чувствами, которые мы испытываем во время этого забега. Мы бежим вместе с остальными и ждем восторженных криков с трибуны вместо того, чтобы остановиться и осмотреться: бывает, что мы уже давно достигли своего пункта назначения.

— Что было дальше?

— Меня повысили, и я стал работать совсем с другим кругом людей. Было много задач, удалось отвлечься. Когда все упорядочилось, я снова позвонил ей. Прошло несколько месяцев. Не знаю, четыре, пять, а может шесть. Она сказала, что выходит замуж и нам лучше не видеться больше. Я спросил, почему она не дает мне шансов. Она ответила, что я слишком долго принимал решение.

— Ну, скажем так, ты действительно не слишком торопился. С момента вашего первого свидания прошел год.

— Наверное. Просто я был удивлен и не сразу понял, как нужно поступить.

— Это довольно распространенная мужская ошибка.

— Если мужчина относится к женщине серьезно, он не может принимать решения быстро.

— Но он может объяснить ей это. Иначе женщина примет решение за него.

— Да, так тоже бывает.

Наши бокалы вспорхнули в воздухе. Вино теперь казалось еще более терпким, чем пару часов назад. Мы говорили о том, что склонны терять дорогих нам людей не по стечению обстоятельств, а по собственному решению. Господи, только подумайте: в мире, где столько неожиданных трагедий, буранов и несчастных случаев, а сама жизнь безумно коротка, мы самолично решаем потерять тех, кого удалось полюбить.

— Недавно я узнал, что у нее родился сын. В этот момент я понял, что Алина — первая девушка, чья судьба меня волнует. Я рад за нее и недоволен собой. Это могла быть наша семья.

— Почему тогда ты ничего не сделал ради этого?

— Понимаешь… Я думал об этом, и она — права. Я — не тот, кто ей нужен.

— Пффф… — я фыркнула и взмахнула гривой своих волос. Я обещала себе больше не удивляться каким бы то ни было мужским решениям, но мое женское мировоззрение все равно периодически брало верх. Это был именно такой случай. Да и не скрою: восстали обиды прошлого. Помимо внезапно исчезнувших, в моей жизни были и такие, которые на прощание произносили подобные фразы: «Ты заслуживаешь лучшего» и «Я не тот, кто тебе нужен». С ума сойти. То есть голос сердца официально признан недействительным? То есть мужчине проще оставить женщину на растерзание непонятному будущему в лице «лучшего», чем остаться рядом и обнять в случае необходимости? Есть вещи, которые я, наверное, никогда не смогу до конца понять. — Я тебе уже говорила, что я тебя ненавижу?

—

— Хорошо. Тогда перейдем к самому главному. В начале нашей беседы ты сказал, что хочешь сделать подарок женщине и рассказать правду.

— Я хотел сказать, что до сих пор люблю ее и она все сделала правильно. Не знаю… Но вдруг она прочитает это. Или любая другая девушка прочитает это, вспомнит свою историю с каким-либо мужчиной и поймет, что она тоже сделала все правильно.

— Это и есть то, что ты хотел рассказать?

— Есть еще кое-что, — глаза Игоря блеснули не то воспоминаниями, не то мечтами. — Я еще хотел сказать женщинам, чтобы они удивляли. Удивляли тем, что у них есть свой собственный образ жизни. В мире, в котором все поставлено на поток и сравнивается с другими, это чертовски круто возбуждает. Клянусь тебе. Каждая женщина может быть роковой, если у нее будет свое собственное мнение.

— И даже я?

— Даже ты.

Я улыбнулась. Мне не нравился конец этой истории, но люди не были обязаны оправдывать мои ожидания. Если я чему-то и научилась за время этого проекта, так это только осознанию важности

чужой точки зрения. Беседы с людьми, чье мнение я не разделяла, мастерски учили меня смирению.

— Спасибо тебе. За детали и правду о себе.

— Нет. Это была правда не обо мне. Это была правда обо всех нас.

— Может быть, — я погладила ножку бокала. — Уже поздно. Что собираешься делать?

— Планов много. Но сегодня ночью буду смотреть комедии с Пьером Ришаром.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я больше не встречалась с мужчинами для откровенных бесед. Карты памяти в моей голове были переполнены. Накопилось ровно двести жизней, и я решила, что пора остановиться и наконец-то проанализировать то, что со мной произошло за эти два очень странных года жизни. Я никуда не спешила и просто гуляла по городу — это было моим новым увлечением. В один из таких дней мне и позвонил Кирилл. Он знал, что проект уже окончен, но все равно настаивал на встрече. Я уже очень хотела поставить точку в этих переговорах, но вдруг почувствовала ломку по откровенности. Я согласилась увидеться, но только с одним условием: вслед за нашей беседой Кирилл должен был взять интервью у меня.

Мы встретились в центре города, на ступеньках большой лестницы. Кирилл пришел заранее, а я опоздала. Мне понравился его голос по телефону, и я не знала, что лучше надеть на встречу с ним. Хотелось произвести впечатление и запомниться. Я раскидала свои платья по всей квартире, но в итоге остановилась на аскетической черной юбке и таком же темном свитере. От образа монахини меня спасла только любимая красная помада и огромный каблук на туфлях.

— Привет, — Кирилл заманчиво улыбнулся и протянул мне руку. Она повисла в воздухе, ожидая моего прикосновения. Я уже знала: если мужчина протягивает свою руку, значит он впускает тебя в свою душу. Не стоит отказываться от предложенного маршрута — душевные путешествия всегда оправдывают ожидания.

Я взяла его теплую, крепкую руку в свою.

— Привет, Кирилл.

Весенний закат переливался сотнями оттенков. Похоже, небо знало, что это мое финальное интервью с мужчиной, и всячески старалось сделать эту встречу красивой.

Вечер располагал к разговору. Казалось, что в такой день ничем другим и нельзя было заниматься, кроме как делиться интимными мыслями.

— Спасибо, что уговорил меня встретиться.

Кирилл подмигнул мне и жестом, без слов, увлек за собой в сторону кофейни на углу улицы. В мире нет ничего заманчивее, чем молчание мужчины, который держит тебя за руку. И только сейчас я заметила, что он опирался на трость и сильно хромал.

— У тебя повреждена нога? Надеюсь, это скоро пройдет. Ты сломал ее? — я присела на деревянный стул и подперла лицо руками.

— Я горел в аду, — Кирилл смутно улыбнулся и приподнял брюки. Там был протез.

— О, извини.

— Ничего, это случилось давно, и мне уже не больно. Я очень поссорился со своей девушкой. Приревновал ее к кому-то, начал дерзить, и мы стали орать друг на друга. По-моему, нам даже соседи принялись стучать по батареям, чтобы мы угомонились. Но я уже не мог остановиться, меня несло на полной скорости. Я схватил ключи и поехал на машине куда глаза глядели. Мчался, зверски злой, и матерился себе под нос. В этот момент откуда-то выскочил мотоциклист, я испугался, вывернул руль и полетел с дороги в какой-то ров… Я даже ничего понять не успел: все было очень быстро. Сначала меня трясло со страшной силой, а потом машина начала трескаться, и я вместе с ней. Было так жарко и страшно, что я стал задыхаться, но не мог ничем пошевелить, фиговое ощущение. Меня спасли, а ногу не удалось.

Я вздрогнула, скатившись на самое дно своих воспоминаний. На первом курсе университета меня тоже спасли. Я пролетела сквозь стеклянную дверь, и тысячи острых осколков вспороли мою кожу. Желтое платье вмиг налилось алой краской от хлынувшей крови, и я стала терять сознание. Не было ни страха, ни боли, ничего не было вообще. Пустота — вот единственное ощущение, которое испытывает человек, шагнувший одной ногой в небо.

Страшно стало только спустя несколько недель, когда уже сняли швы и затянулись шрамы. И страшно оттого, что вся эта чертовщина могла закончиться совершенно иначе. До сих пор иногда мне снится совсем другой финал.

Нам наконец-то принесли меню, и я, не заглядывая в него, заказала чай со сгущенкой. Хотелось сладкого.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Двадцать четыре.

— Странный возраст. Именно в двадцать четыре меня потянуло на интимные беседы с незнакомыми мужчинами.

— Это нормально. Мы все чего-то ищем.

— Что ищешь ты?

— Свою левую ногу.

Мы расхохотались, как лопнувшие шарики.

Если ситуацию невозможно исправить, над ней нужно от души посмеяться.

— Мои родители — богатые люди. Мне быстро сделали протез, наверное, лучший из возможных, но мне было плевать на этот факт. Сама понимаешь. Я был в шоке. Всю жизнь ты ходишь с руками и ногами, а потом раз — и у тебя их нет. Это невозможно осознать. Я превратился в кусок недоделанного и никому не нужного мяса. Как я теперь буду раздеваться на людях? Как я буду говорить людям о том, что у меня нет ноги? Я ненавидел. Это длилось больше года. Мне было плохо или даже хуже. Я ненавидел людей с ногами и Бога. Но больше всего я ненавидел себя. Обрубленное полено, сломанное дерево, гниющая изнутри древесина.

— Но довольно красивая, — я сказала чистую правду. Кирилл не был красавцем в истинном понимании этого слова, но что-то невероятное было в его голосе.

Казалось, что он не просто говорит, а обнимает меня своими словами. Похоже, именно это люди и называют обаянием.

— Это сейчас, Тамрико. Тогда, шесть лет назад, я выглядел просто ужасно. Мои мысли были прогнившими, а душа — насквозь черной. Таким я видел свой мир.

Наш столик был слишком узким, и мы сидели слишком близко друг к другу, так что скрыть свои эмоции было невозможно. Кирилл смотрел мне прямо в глаза, не отводя взгляда. Я даже чувствовала его дыхание: внешне спокойный, он все же волновался, и я тоже стала тревожиться.

— А твоя девушка?

— Она ушла от меня. Не сразу, конечно, чуть позже, когда меня уже выписали из больницы и засунули в протез. Я срывался на нее примерно тридцать пять раз в день, и однажды ей надоело это. Будь я на ее месте, поступил бы так же, — он немного помолчал. — Хочется немного расслабиться. Будешь кальян?

Я кивнула. Когда мягкий дым с привкусом яблока на молоке касается моего неба, я становлюсь свободнее. Мысли в этот момент не тревожат меня, а просто существуют в моей голове. Кальян будит многие из моих уснувших на время ощущений.

Уже через несколько минут мы с Кириллом пускали струйки дыма в потолок и все так же смотрели друг другу в глаза: похоже, нам удалось поймать общую волну, на которой мы оба ничего не боялись и полностью доверяли друг другу.

— И так…

— И так длилось больше года. Я убивался в ночных клубах, напивался до потери сознания, курил траву, принимал ЛСД. Деньги были не проблемой, и девушки оценили это. Я цеплял каких-то первокурсниц, покупал им все, что они хотели, и — надо же — их совсем не пугал и не беспокоил мой протез!

— Он мог действительно не беспокоить их.

— Мог. Но он чертовски беспокоил меня, я зациклился. Брюки, джинсы помогали скрыть мой недостаток, но каждый день неизбежно наступал момент, когда мне приходилось снимать одежду и видеть то, чего я видеть не хотел. Это как один и тот же кошмар, который тебе снится каждую ночь. А лето… Я возненавидел лето.

— А родители?

— А что родители? Банальные слова ободрения, поддержки и все в таком духе. Психологи какие-то. Но в такие моменты ты же никого не слушаешь. В конечном итоге спасти себя человек должен сам. А я себя спасать не хотел, наоборот — запихнуть поглубже. Так что я продолжал пить, ненавидеть и пользоваться наивностью девочек, которых трахал и бросал.

— Тебе нравилось причинять людям боль?

— Очень.

Я пожала плечами и наполнила свою душу кальяном У всех свои капризы. Я, например, добрая и постоянно плачу над фильмами, но могла бы я убить человека? Думаю, что могла бы. Потому что в мире все так относительно.

— Это дерьмо закончилось, когда я уговорил пойти со мной одну танцовщицу. Она обычно не брала личных заказов, но мне отказать не смогла. Я отлично научился совмещать настойчивость и давление на жалость. Этот гремучий коктейль не оставляет женщин равнодушными.

— Пожалуй, да. Материнский инстинкт: пожалеть, обогреть, прижать к груди.

— Последнее мне особенно нравится, — Кирилл подмигнул. — Ее звали Диана. Она приехала из маленького городка, училась на каких- то курсах, а по ночам танцевала в клубе. Дико сексуальная девушка. У нее был такой взгляд, что можно было сгореть на месте. А я-то знаю, каково это — гореть огнем. Было ощущение, что она пронизывает тебя взглядом, аж мурашки по коже начинали бежать. Еще у нее были тонкие красивые руки, которыми она так сексуально взмахивала в воздухе, когда говорила. И — да — ее танец: она двигалась так гибко и плавно, что не оставляла выбора. Она вся была сплошная эротика. Но самое удивительное было то, что в ней не было сельской дешевизны. Знаешь, мне кажется, что в женщине очень важно то, как она двигается. Как поправляет волосы рукой, как красит губы, как танцует, как оборачивается, когда ты ее зовешь, как жестикулирует и хмурится во время разговора… В этом смысле Диана была какой-то притягательной. Короче, она запала мне в душу, и я решил развлечься как следует.

— А потом бросить?

— Конечно. Мой план был именно таким. Но — он претерпел изменения. В сексе Диана оказалась такой же классной, как и на сцене. Бывает и такое. Через пару дней я снова позвонил ей: мне нужно было, чтобы она увлеклась мной. Но Диана сказала, что уезжает на несколько недель к бабушке в какое-то село. Я был разочарован. Мои планы были разрушены, я чувствовал себя униженным. Впервые перезвонил кому-то. Был жаркий июль. И вдруг она предложила поехать отдохнуть с ней. Я отлично посмеялся над этой шуткой, но… в итоге согласился. О, Тамрико, ты не представляешь себе этого ужаса: когда Диана говорила о том, что это глухое и дырявое село, она совсем не преувеличивала! Дома и правда там были полуразваленные, туалет на улице, сплошные грядки, никаких дорог. Из развлечений — два магазинчика с продуктами… Я не представлял себе, как протяну там неделю. Хотя представлял: Диана должна была ублажать меня круглосуточно.

— Ты что, никогда прежде не был в селе? — я сомнительно поджала губы и вспомнила деревню своего детства. С запахом курятника, ровной грядкой морковки и висящей на проводе лампочкой на веранде.

— Конечно, не был. В детстве я ездил отдыхать в лагерь в Болгарию или Турцию. Мои бабушки и дедушки — городские люди.

— Зачем же ты поехал туда?

— Какой-то внутренний голос говорил мне, что стоит проветриться. Я решил позабавиться, что ли. И одновременно поиздеваться над собой. Это звучало так трагично: он уехал в глухое село и одиноко доживал там свои дни…

— Да ты — нытик!

— Да, было дело. И я до последнего был уверен, что она передумает. А она была уверена, что я. Смешно. В общем, потянулись странные дни. С утра я пил сок, чай или молоко. В основном меню были блинчики, творог, яйца, лук, помидоры, картошка, укроп… Выпить было вообще нечего. Только пару раз в минуты полного моего отчаяния ее бабушка налила мне самогонки, — Кирилл рассмеялся. В его глазах появилось солнце: похоже, что жизнь изменилась к лучшему именно в этом далеком селе. — Днем мы ходили на озеро. Добраться до него было адским трудом: дорог не было, и мне было тяжело с моим протезом. Трость постоянно тонула то в песке, то между камнями… И конечно, там не было интернета. С сексом было тоже не очень: в бабулином доме нам возбранялось развлекаться, а на улице нас могли увидеть соседи. Приходилось обманом совращать Диану в каких-то лесах между высокими деревьями. Муравьи кусались, бабочки садились прямо на нас. Сельский секс в моей жизни был впервые.

Я представила себе ярко-красную бабочку на обнаженной спине Кирилла. Как она нежно и легко порхает по его мускулистым плечам, согретым лучами июльского солнца.

Сочетание силы и невинной красоты — так рождается настоящее удовольствие.

— Сколько ты выдержал, Ромео?

— Год. Ровно год.

— Сколько? — я расплылась в удивленной улыбке.

— Сам в шоке, — подтвердил Кирилл, кивая головой. — Однажды, когда мы в очередной раз пошли на озеро и Диана, такая сочная и спелая, выходила из озера, обливаясь каплями воды и с широко открытыми, искренними глазами, я вдруг понял, что люблю ее. Сразу же после этого мне стало легче жить. Как будто камень с души. Я с радостью просыпался утром и ел эти вареники с творогом. Я кормил свиней и лошадей, пробовал научиться доить корову — не вышло, правда. Я забыл про интернет. Осенью я нарубил дров, а зимой — топил печь. Это был лучший год в моей жизни.

— А твоя нога?

— Я забыл про нее тоже. Там некого было впечатлять, и я расслабился. Мне снова нравилось жить. И, кстати, именно там, в этом селе, я начал снимать. У меня был с собой фотоаппарат, и я стал делать снимки пейзажей, а потом и портреты. Как садилось солнце, как начинался ветер, как двигались морщины на лицах, как работали руки и как смеялись дети… Родители несколько раз приезжали, привозили мне денег — ровно на жизнь, без излишеств, и новую фотоаппаратуру с книгами по фотографии. Я влюбился в эту работу, я знал, чем теперь хочу заниматься. Но самое главное — я больше не был куском мяса. Мое тело снова стало чем-то целым. Фотоаппарат заменял мне ногу.

Я прикоснулась к щеке Кирилла — она была немного шершавой от щетины — и задержала на ней свою ладонь. Не знаю зачем Мне просто захотелось это сделать. Захотелось быть частью его целого.

— Как ты думаешь, почему это произошло?

— Похоже, все дело в смене обстановки. После жизни в большом доме, где ты не знал ни в чем отказа, поехать жить в село к бабушке танцовщицы из клуба, на которую ты запал после забитого косяка, да еще и с протезом вместо левой ноги — было верхом безумства. Но именно это сработало. Так что нужно не бояться подобных штук. То, что для одного безумство, для другого — реальность.

— Это ты сказал?

— Нет. Это Тим Бертон. Но это правда, я знаю точно.

Я ни на секунду не сомневалась в этом. И это невозможно объяснить словами, знаками, иероглифами или жестами. Ты просто двигаешься интуитивно, на ощупь, без гарантий, подгоняемый только инстинктом. Разум в такие моменты посылается далеко-далеко, за пределы Вселенной, логика почти что отсутствует, и ты не раздумываешь, ты просто делаешь. И — неожиданно — все складывается самым лучшим образом. Потому что тобой двигало сердце.

— Что было спустя этот год?

— Я вернулся домой, а Диана — к учебе. Потом она влюбилась в другого парня, и я отпустил ее. Свою роль в моей жизнь она уже сыграла, и я всегда буду ей благодарен. Что бы ни случилось, она всегда может на меня рассчитывать.

К нам подошел кальянщик. Вечер близился к концу, и нужно было просить счет. Я не была уверена, что мы будем видеться с Кириллом: уже два года как он живет в Европе и не планирует возвращаться. И все же свою роль в моей жизни он уже сыграл.

— Тамрико, я это все к чему тут рассказываю: никогда не знаешь, откуда подует ветер перемен. И когда кажется, что уже все кончено, — нужно просто рискнуть. Так и напиши в книге.

Я улыбнулась. Кирилл расплатился, помог надеть мне пальто и крепко обнял на прощание.

— Спасибо, что выслушала меня.

— Да, но, знаешь, ты не прав. Ты сказал, что ты — совсем не исключение. Но на свете нет двух одинаковых людей. Ты — исключение. Как и каждый из нас.

Это было мое финальное интервью с мужчиной.

— Теперь ты можешь рассказать о том, кто ты есть на самом деле, — Кирилл налил чай в мою кружку и улыбнулся своей самой заманчивой улыбкой.

— Кто я есть на самом деле? — я задумалась, поправляя манжеты на пиджаке. Ситуация была интересной: холостяцкая просторная квартира, стеклянный столик с двумя дымящимися чашками и я, одетая в строгий костюм с черным, как смоль, галстуком. Эстетика картинки и яркие образы — все, так, как мне нравится. Я готовилась к своему собственному coming out целых несколько дней и знала, что будет именно такой вопрос. — Эта книга и есть то, чем я являюсь на самом деле. На протяжении двух лет я ковырялась ложкой в людях, заставляя их признаться в своих слабых местах и озвучить это вслух. Два года я изучала боль и страхи. На целых два года я забыла обо всех приличиях, о нормах морали, о том, чему меня учили в детстве. И, клянусь тебе, если бы мне предложили пройти этот путь снова, я бы, не раздумывая, отказалась.

— Отказалась? Почему?

— Это был, конечно, очень захватывающий опыт, но… Я пропустила через себя каждый жест, каждое воспоминание, каждое слово, каждый взгляд. Это было тяжело. Из-за этого я стала нервной, раздражительной, еще более сложной, и моим близким пришлось нелегко, — Я прижала руки к сердцу: мне хотелось поблагодарить всех, кто выдержал меня в эти дни.

— Слишком много вони от этих историй?

— Дело не в вони, хотя поначалу я и правда часто морщилась. Практически через день у меня было интервью, по выходным — сразу несколько. Я жила этими беседами. В какой-то момент меня накрыло с головой, и я стала смотреть на каждого человека с маниакальным поиском второго скелета внутри него. Мне виделось, что каждый из прохожих когда-то убил бабушку, совратил несовершеннолетнюю, вогнал в комплексы некогда любимую жену, страдает импотенцией или мазохизмом. Я не знала, что происходит в жизни каждого из них, но была уверена, что у каждого найдется нечто несопоставимое с тем, что я все свои годы считала нормальным.

— Люди всегда были такими.

— Но я только сейчас это заметила.

Кирилл одобрительно наклонил голову вправо, почти коснувшись плеча. Как будто он уже миллион лет жил в реальном мире, а я только сейчас примкнула к этой секте. Кто-то рождается с магическим реализмом внутри, а кто-то идет к нему долгие годы. Да и приходят далеко не все.

— Дальше было сложнее. Нужно было научиться слушать и не обвинять. Принять моих мужчин- собеседников такими, какие они есть. Не давать свою оценку. А, видит Бог, так много раз и так сильно хотелось! Схватить в руки тарелку или пырнуть ножом и разрезать грудную клетку.

— Ты поддерживаешь с ними связь?

— Со многими — да. Кое-кто из них здорово изменил мой круг общения, познакомив со своими друзьями. Теперь они и мои друзья тоже. Когда думаю о том, что могла не встретиться с кем-то из этих людей, у меня начинается приступ панической атаки. Они — мои восхитительные. Я вспомнила, как посреди ночи сорвалась в другой город на незабываемый уик-энд у моря вместе с друзьями Юры, как пила с ними согревающий капучино на рассвете, как мы вместе сливались в одно целое на танцполах и поздравляли с днем рождения… Быть может, мы, еще не зная друг друга, уже сотни раз встречались взглядами в вагонах метро, торговых центрах и на улицах города, но проходили мимо, даже не подозревая о том, как весело нам однажды будет вместе. — С Димой иногда пересекаюсь на вечеринках, а Миша представил меня родителям своей Киры. Мы вместе ходили на кладбище, и я впервые увидела фото этой необыкновенной девушки в синей юбке… Иногда звоню Илье, и мы с ним занимаемся йогой. А через Дениса я вышла на его проститутку Алису, и мы с ней периодически общаемся. Скоро из Индии должен вернуться Максим, и я очень надеюсь, что смогу увидеть, его лично. Мой мир стал намного шире за эти два года.

Кирилл кивнул головой и несколько раз ткнул себя пальцем в грудь, что, по всей видимости, означало его полную готовность влиться в мой мир тоже. И я, конечно же, была согласна

Платья, которые годами висели в моем шкафу. Офисы, которые я меняла. Диски с музыкой, которые я покупала. Однако за эти два года выяснилось, что приобретать нужно людей. Можно потерять все за один день, но где-то в Индии или в Европе у тебя должна быть рука, которая накроет для тебя обед в минуты голода. Та самая рука, к которой ты когда- то не побоялся прикоснуться, несмотря на открытую гноящуюся рану с обугленной от боли кожей.

— А вот вопрос, который меня очень интересует: учитывая тему ваших бесед, секс на проекте был?

— Нет, не было. Ни до, ни во время, ни после. Так было задумано сразу. Я ведь раньше расценивала мужчин по их прикосновениям. Я — кинестетик. А тут мне захотелось просто побыть рядом с ними, послушать их голоса, рассмотреть их лица… Без близости. Мне захотелось прикоснуться к их душе.

— Прикоснулась?

— Прикоснулась.

— И как ощущения?

— Разные. Как в детской игре: то холодно, то горячо… — Я рассмеялась. Я и сейчас так себя чувствовала: в костюме было жарко, но ладони оказались отчего-то совершенно холодными. Галстук был затянут слишком сильно и напоминал петлю. — Я просто хотела выстроить какую-то схему мужской души и разума, которая примерно работает для каждого из них.

Но оказалось, что внутри каждого мужчины — своя схема. Мужская логика, возможно, и существует, но мужчины — не математика.

И ни одна в мире книга, никакие слова и никакие психоаналитики не смогут обобщить этот мир. Одного ответа на те вопросы, которые меня волновали, не существует. После двухсот проведенных разговоров я вернулась в исходное положение. Но вернулась совершенно другой.

— Ты была влюблена в кого-нибудь из тех, с кем встречалась на интервью?

В этом месте мне очень хотелось солгать. Новое чувство — идеальная концовка для любого сюжета, и я могла легко поднять рейтинг проекта сразу на несколько пунктов. К тому же это так по-женски — внезапно запутать все еще больше и не ставить никаких точек. Легкая правда — не наш конек.

— Той любовью, которую может испытывать женщина к мужчине? Нет. Мне дорог каждый из них, кое-кто — дико дорог, но я не была влюблена.

— А хотела близости? — Кирилл флиртовал со мной легко и ненавязчиво, предоставляя мне открытую возможность выбрать самой — действительно ли это был флирт или всего лишь откровенная беседа.

— Хотела. Когда мужчина проявляет свою внутреннюю силу, его невозможно не захотеть. Крепкие и взрослые, они не побоялись признать непростую правду о себе и рассказать о ней. Для многих из них наш разговор стал точкой отсчета новой жизни: они поговорили с собой. Это такие сильные эмоции, близкие к сексуальным. Мы перебрасывались правдой, словно шариком для пинг-понга, и, похоже, в этот момент действительно хотели друг друга.

— Есть еще кое-что, Тамрико. Могу от себя добавить.

— Добавь.

— Самым важным было то, что ты никого не осуждала. Когда собираешься исповедаться и попросить прощения у жизни, очень хочется, чтобы тебя поняли. Нравоучения покаявшейся душе не нужны. И — женщина, которая принимает мужчину таким, какой он есть, всегда вызывает желание. Потому что такая женщина спокойна, а это дико сексуально.

Я улыбнулась краешком губ. Время текло медленно и очень правильно.

— Спасибо. Но, Кирилл, это тебе я досталась теплой и обученной. Моим первым собеседникам пришлось не так легко.

Кирилл покрутил в руках трость, ничего не ответив.

— Я всегда считал, что е любимой женщиной лучше молчать, чем понапрасну говорить.

— Да. И чтобы научиться молчать вовремя, мне пришлось поговорить с двумястами мужчинами.

— Давай в цифрах. Сколько времени ты провела в разговорах?

— Давай считать. Было проведено двести одно интервью. Средняя продолжительность каждого — три с половиной часа.

— Семьсот часов.

— Наверное.

— Семьсот. Это двадцать девять дней.

— Люблю конкретных мужчин, — я улыбнулась.

— Сколько лет было самому юному мужчине и самому старому? — увлеченный точностью, Кирилл сделал вид, что не расслышал моей реплики.

— Девятнадцать. И семьдесят два. Второй был моим украинским дедушкой. Его история прошлась по мне особенно элегантно: он был влюблен в мою бабушку с третьего класса, однако полвека назад к публичным признаниям относились с дрожью и трепетом. Любовь воспринималась как навсегда. Тайные записки, спрятанные друг для друга в собранных для зимы бревнах, встречи мельком… Я решила сохранить эту запись для личного архива и взамен всю книгу посвятила именно дедушке. Потому что именно он воспитал во мне страсть к историям и вкус к благородным мужчинам.

— И все равно. Все равно тебе пришлось довольно-таки вскрыться. Ведь не только наши личные откровения будут в книге, но и твои тоже. Не боишься рисковать?

— Боюсь. Я бы хотела сказать, что мне абсолютно плевать на мнение других, но это неправда. Страшно ли мне, что меня поймут неверно? Да. Я вообще боюсь почти всего на свете. Я как героиня дурацкого фильма, которая, находясь совершенно одна в огромном доме, вдруг слышит шум в темной комнате, но вместо того, чтобы позвать на помощь, берет нож и зачем-то идет в эту комнату.

— Сумасшедшая, что ли?

— Может быть. Запиши это в список моих странностей.

Кирилл расхохотался с таким удовольствием, что по стенам пробежала дрожь. Наблюдать за его смехом было очень приятно.

Мне вдруг стало легко и хорошо. Я никуда не спешила и пила чай. Впереди публикация книги и мнения людей. Мои герои научили меня тому, что все имеет свои оттенки, что у каждого в жизни была темнота, что никогда не знаешь, в какой момент и как изменится ситуация, и что — самое главное — нужно уметь прощать себя. И так ли уж важно после всего этого, примут ли твою правду окружающие?

Я надеялась на это, потому и начала писать книгу. Я не ждала, что читатели проникнутся пониманием к каждой главе, но я хотела бы, чтобы все эти истории помогли им принять себя. Если это удалось мне, то вполне могло сработать и с другими.

— Знаешь, я стала достаточно любить себя, чтобы признаться в своих страхах и глупостях публично. Ошибки знакомы каждому из нас, так чего стесняться? Я с самого начала знала, что мне придется демонстрировать окружающим и свою личную историю. И мне до сих пор трудно объяснить это моим близким. Это смогут понять только те люди, чьи профессии связаны с публичностью.

— А как к твоему пристрастию общаться с незнакомыми мужчинами относился твой парень?

— Негативно.

— Вы поэтому расстались?

— Нет. Но это сыграло свою роль. Сейчас я понимаю, что он чувствовал. Но он даже не попытался понять меня, — неловкие воспоминания легко всплыли в памяти и невесомым облаком растворились в воздухе. — Ох… Мои близкие постоянно задают мне вопрос, не боюсь ли я писать столь откровенную книгу. Меня отговаривают, меня просят не включать слишком откровенные сцены и мысли. Но тут есть кое-что. Любой автор обречен на словесный эксгибиционизм. Если он будет стесняться своих мыслей, читатели никогда не поверят в его книгу. Как только я впервые взяла ручку в руки, я знала, что теперь мои переживания и чувства будут принадлежать людям. Но я всю жизнь мечтала писать. Поначалу мне было больно, но сейчас я приняла реакцию близких и дорогих мне людей на то, что я делаю, и на те перемены, которые произошли во мне благодаря моим книгам. Да, со многими мы вообще перестали общаться или из наших отношений ушли былая нежность и тепло. Но нельзя удержать все и всех сразу. Это был мой очень сложный путь к себе через смерть, самокопание, упреки, резкие взлеты, неожиданную заботу, сотни новых людей, непростых выборов и кардинальных перемен. Но я желаю пройти подобный путь каждому. Потому что тот вид, который открывается после того, как вы подниметесь на эту гору, — клянусь вам, действительно стоит этого.

— Да, говорить о себе правду в мире, в котором ежедневно создаются условия и проекты, помогающие скрыть истинное «я», — довольно непросто.

— Ты про социальные сети?

Кирилл трижды стукнул тростью по полу, и по моему телу пошла невольная дрожь. Он стал очень серьезным.

— И социальные сети. И фотошоп. И рекламные лозунги. И новые коллекции дизайнеров. И ТВ-шоу. И фильмы. И… Никто уже и не помнит, как выглядит правда. Поэтому обмануть нас стало так просто.

— Не драматизируй. Мы начали путь вперед.

— Кто «мы»?

— Я и мужчины, поговорившие со мной. Ты, кстати, тоже в их числе.

Чай давно остыл. Где-то на улице резко и шумно проехала машина. Воздух между нами тоже был живым. Все вдруг стало живым. Мы молчали какое-то время, наверное, чтобы лучше понять и запомнить этот момент. Молчание улучшает память.

— Ладно. В итоге о чем будет эта книга? Я так и не понял. Я думал, что она будет о сексе и о той сексуальной похабщине, которая роится у нас в головах, — Кирилл уже улыбался. Было стойкое ощущение, что у меня сразу несколько собеседников. Редкий дар, и у него он был.

— Я тоже изначально так думала. Это должна была быть книга, разоблачающая ген мудачества в мужчинах через те моральные бесчинства, которые они совершают ради секса.

— А получилось? — он играл со мной. Я была убеждена, что ему уже давно известны ответы на эти вопросы, но зачем-то ему хотелось услышать их от меня лично.

— Получилась книга о том, что все мы — просто разные.

— И все?

— А все остальное — индивидуально для каждого отдельного читателя.

В этом я была непоколебима. Книга — это всегда одна из точек зрения автора, но что возьмет из нее для себя читатель, предугадать невозможно. Как говорится, двое разных людей никогда не прочитают одну и ту же книгу.

— Ты поняла, какой мужчина нужен тебе?

— Я поняла, какой мужчина мне не нужен, — я рассмеялась, вспоминая слова Димы и других героев. Они часто отвечали на мои вопросы именно так, от обратного. Они часто знали не то, чего хотят, а то, чего не хотят, и считали это половиной пройденного пути. Теперь я поняла, что они были правы.

— И какой мужчина тебе не нужен?

— Тот, который будет усложнять мою жизнь. Тот, с которым мне будет тяжелее, чем без него.

— Можно ли любить мужчину больше, чем себя?

— Конечно.

— Нужно ли любить мужчину больше, чем себя?

— Не думаю.

— Зачем любить мужчину?

— О боги, да ты готовился к интервью!

— Хотелось произвести на тебя впечатление. И все же. Зачем любить мужчину?

Самые простые вопросы всегда самые сложные. Кирилл исчез, и я увидела всех мужчин, которых любила. От полинявшей лавочки на углу моего дома, где было удобно, темно (кажется, что это было в прошлой жизни), до стиральной машинки на кухне, которая работала слишком громко, пока мы были в спальне, и всего несколько месяцев назад. Бритва в ванной, часы на столе, спортивная куртка в прихожей. Запах мужчины — в деталях.

— Чтобы… Чтобы узнать об этом мире что-то еще, кроме своего собственного мнения.

— Новые идеи?

— Новая жизнь.

Наши улыбки встретились. Кажется, мысли совпали. И я действительно считаю это одним из самых красивых процессов жизни, когда два совершенно по-разному думающих и живущих, ранее не знавших друг друга человека соприкасаются в одной из точек. Как опровержение всех логик и правил мира. Как две параллельные прямые, которые однажды внезапно, вопреки всему пересекаются, чтобы дать друг другу возможность идти совершенно новым путем. Ищите — соприкоснетесь.

— Чем ты занималась после того, как взяла последнее интервью?

— Отдыхала. Я больше месяца ни с кем не могла и не хотела разговаривать. Взяла отпуск на работе и просто молчала. Было так здорово наконец-то послушать историю… тишины.

— А мечта у тебя есть? — Кирилл нагло воспользовался моим самым любимым вопросом. Я знала, что наше интервью подходит к концу.

— Есть. Я мечтаю отправиться в долгое путешествие по странам вместе с любимым мужчиной. Разделить с ним ощущения от новых культур, вкуса другой еды и другого воздуха. Кажется, я помешалась на познании мира и его людей. А потом я хочу осесть с любимым в домике, выращивать цветы и ужинать на свежем воздухе, — я поправила галстук. — Кирилл, а зачем ты попросил меня надеть этот костюм?

— Просто для хорошего кадра.

Он встал и посмотрел в объектив фотоаппарата.

Свободным и ярким щелчком комнату осветила вспышка.