Моей семье — особенно моему мужу Алану,

дочерям Черри, Дженни и Пиппе и маме Кей -

с благодарностью за долгие годы поддержки

Думаю, в списке самых кошмарных событий и ужасных происшествий, способных разрушить вашу жизнь, заболевший кот находится всего-навсего на втором или третьем месте. Поэтому мне трудно объяснить тем, кто тогда не был со мной знаком, почему именно болезнь кота стала главным катализатором, заставившим меня слететь с катушек. А в результате я оказалась в настоящем ночном кошмаре, какого даже не могла вообразить в худшем из… ну, из моих обычных кошмаров. Если вдуматься, это трудно было объяснить даже людям, которые знали меня лучше всех на свете, так почему же я должна требовать понимания от вас, если с вами мы даже не знакомы? Ну все равно, надеюсь, вы меня поймете.

Возможно, вы прочтете мою историю и подумаете: «Это история несчастной, жалкой, старой коровы, которая сорвалась с привязи». А может быть, так: «Вот результат того, что в шестидесятые люди получили слишком много свободы; вот итог влияния поп-культуры и морального разложения нашего общества, разрушения института брака и традиционной семьи…»

Давайте с самого начала расставим точки над «и». Я предпочитаю вариант с несчастной старой коровой. Он меня, ни чуточки, не оскорбляет и, по-моему, вполне точно отражает суть всей этой истории. Так что не стесняйтесь и применяйте его в любой момент, если вам покажется, что он для этого подходит.

Итак, начнем с того дня, когда заболел кот.

Был необычайно холодный апрельский день за два месяца до моего пятидесятого дня рождения. Центральное отопление не работало, но я не позволила себе расстраиваться из-за этого. Я завтракала в перчатках и смирилась с тем фактом, что инженер, занимающийся центральным отоплением, сможет что-то поправить не раньше следующего понедельника. Се-ля-ви. Легкая прохлада еще никому не повредила.

— Когда я была ребенком, — сказала я моей младшей дочери Люси, — у нас не было центрального отопления. Ни у кого не было.

— А еще люди жили в пещерах и одевались в шкуры диких зверей.

— И нам приходилось соскребать лед с внутренней стороны окон в спальне и поддевать теплые вещи под пижамы…

— О боже! Мы опять обсуждаем тяжкую жизнь в былые времена? — с состраданием спросила у своей сестры Виктория, совершенно не обращая на меня внимания. Она появилась на кухне в паре свитеров поверх пижамы и ловко сцапала два кусочка хлеба, выскочивших из тостера.

— Это мои тосты! — возмутилась Люси.

— Сделай себе еще.

— Мама! Скажи ей!

Я невидима, и слушать меня нет никакой необходимости, но я должна говорить девице двадцати одного года от роду, чтобы она не смела трогать тосты девицы девятнадцати лет от роду. Красота.

— Загрузите посудомойку, когда закончите, — сказала я вместо этого.

Хлопнула кошачья дверца, и на кухню галопом влетел Кексик, как будто за ним гнались все псы преисподней.

— Что, холодно на улице, да, мальчик? — спросила Виктория, садясь за стол с тостом Люси на тарелке. Масло с поджаренного хлеба капало ей на колени.

Кексик вспрыгнул на стол, постоял несколько секунд, словно раздумывая, а потом его стошнило прямо на тарелку.

Дело было не в том, что его стошнило, а в том, что рвота была странного красного цвета. И еще в том, как кот выглядел.

— Он нарочно! — проскрипела Виктория. Она вскочила со стула и отошла подальше от стола; у нее на лице был написан ужас.

— Так тебе и надо, — спокойно заметила Люси, намазывая новый тост.

Кексик лежал на боку рядом с лужицей рвоты и тяжело дышал.

— С ним что-то не так, — сообщила Виктория. — Лучше отвези его к ветеринару, мамочка.

— Может, кто-нибудь поможет мне убрать? — сухо спросила я, глядя на часы. Мне приходилось беспокоиться одновременно из-за кота и из-за работы.

Виктория снова подошла к столу, глядя на оскверненную тарелку с плохо скрываемым отвращением. Я передала ей несколько вчерашних газет, и вместе мы собрали содержимое кошачьего желудка в газетный сверток, который отправили в мусорное ведро.

— Бедный старик, — ласково сказала Виктория Кексику, который смотрел на нее несчастными глазами.

Она взяла кота на руки, невзирая на протестующее рычание, и, укачивая, как ребенка, углубилась в одностороннюю беседу о том, что он, возможно, съел какую-то неподходящую лягушку или мышку. Как только я закончила протирать стол вторым по счету дезинфицирующим средством, кота опять стошнило, на этот раз на верхний свитер Виктории, хотя кое-что досталось и нижнему. Несколько ярко-оранжевых капель попало на ее новые рождественские шлепанцы с глупыми собачьими мордами, а последняя порция снова выплеснулась на стол.

— Вот черт! — ахнула Виктория, роняя кота.

— Виктория! Поосторожнее с ним.

— Поосторожнее? Да ты посмотри на меня!

— Это все смоется. Что ты стоишь, как на именинах, помоги мне убрать!

— Мама, какой смысл убирать, если он опять все загадит, как только ты закончишь?

— Мамочка, он дрожит! — прервала нас Люси, опустившись на колени рядом с Кексиком, который уже снова лег на бок и выглядел ужасно несчастным. — И он не хочет, чтобы я брала его на руки.

— Так и не трогай его! — рявкнула я. — Оставь кота в покое.

— Я достану переноску, — грустно сказала Люси. — Если, конечно, ты собираешься везти его к ветеринару.

— Мне пора на работу, — заявила Виктория, сбрасывая на пол вонючую кучу из двух своих свитеров и собачьих шлепанцев.

— А мне пора в колледж, — эхом откликнулась Люси, бросая переноску на пол рядом с безвольным телом Кексика.

Они исчезли наверху, в своих ледяных спальнях (но все-таки там было не настолько холодно, чтобы окна покрывались льдом изнутри, потому что я установила напротив их дверей электрический радиатор), и я услышала грохот их плееров, соперничающих друг с другом.

Он перекрывал гудение двух придающих волосам объем фенов, сушилок лака для ногтей и бритв для ног. Я оглядела кухню. Пустая посудомоечная машина, неубранная рвота, разбросанная одежда. Мне невыносимо захотелось, чтобы моими единственными проблемами стали бритье ног и завивка ресниц.

— Кексик, — повторил ветеринар, глядя на меня поверх очков.

— Так его зовут, — виновато сказала я. — Дети были маленькие… Они любили яблочные кексы…

Он практиковал недавно. Предыдущий ветеринар к нам уже привык. Что еще важнее, Кексик тоже привык к нему. А когда этот, новый, попытался вытащить кота из переноски, тот вцепился когтями ему в руку.

— Мне кажется, ему больно, — объяснила я, одновременно пытаясь договориться с Кексиком с другого конца переноски: — Давай, деточка, вылезай. Сейчас добрый дядя…

— Ай!

Доброму дяде в конце концов удалось вытащить Кексика на стол для осмотра ценой нескольких сантиметров собственной плоти. Кот лежал на боку, тяжело дышал и смотрел на меня обвиняющим взглядом.

— Он выглядит совсем больным. — Я уже начинала серьезно беспокоиться. — Его два раза стошнило, очень сильно, прямо на…

— Живот раздут, — проговорил ветеринар, ощупывая бока Кексика, который просто взвыл от боли. — Утром он мочился?

Мочился? Откуда я знаю? То есть обычно я за этим не слежу.

— Он выходил в сад.

— Похоже, это почки. Наверное, они отказали. Он ведь уже не молодой кот…

— Вы что хотите сказать?

Мне пришлось сесть. Я не была к этому готова. Дело плохо. Я-то думала, нам дадут противорвотное, выставят непомерный счет и посоветуют не давать ему есть лягушек. Ветеринар снова посмотрел на меня поверх очков:

— Мне придется провести обследование. Он обезвожен. Его нужно немедленно положить под капельницу.

— Его что, надо оставить здесь? Сейчас?

— Безусловно. Он очень тяжело болен. Мы позвоним вам позже. Нужно узнать результат…

— Но он поправится?

Его подарили Виктории и Люси на Рождество, когда им было десять и восемь. Я знаю, что обычно кошек на Рождество не дарят, но они были очень нежные маленькие девочки и ужасно любили животных. За несколько месяцев до этого умер наш старый пес, и дочери были безутешны.

— Он такой ЧУДЕСНЫЙ! — завопили они, как только увидели пушистого черно-белого котенка.

— Я буду любить его всю жизнь, — торжественно заявила Виктория, посадив кота к себе на колени и чуть не плача от удовольствия.

— Я люблю его больше всего на свете. — Люси не желала отставать. — Я люблю его даже больше, чем… яблочный кекс.

Ветеринар посадил мяукающего кота назад в переноску и позвал сестру, чтобы она отнесла пациента в больницу.

— Мы сделаем все возможное, — сказал он с понимающей улыбкой. — Разумеется.

— До свидания, Кексик! — крикнула я вслед удаляющейся переноске. — Будь хорошим мальчиком.

В тот период я еще ничего не знала о вечеринке. Вечеринку, с самыми лучшими намерениями, держали от меня в секрете. Это был сюрприз в честь моего пятидесятого дня рождения, который в глубокой тайне готовили мне дочери при полном одобрении и поддержке моей матери. Думаю, мне следовало бы быть более благодарной, но, честно говоря, я не очень люблю сюрпризы, потому что вечно реагирую на них не так, как надо. Я знала женщину, которая однажды уехала из дому на неделю, а вернувшись, выяснила, что ее муж снес две стены и пристроил к дому оранжерею. Она чуть с ума не сошла от радости. А я? Я бы пришла в ярость из-за того, что со мной не посоветовались, что без меня все распланировали, приняли решение и выбрали оконные рамы. Я бы все испортила.

В доме происходили странные вещи, смысл которых я поняла только потом. Раздавался телефонный звонок, и одна из дочерей бросалась к трубке, чуть не сбивая меня с ног и захлопывая дверь, чтобы я не услышала разговора. Я относила это на счет девичьих романтических переживаний и не придавала поведению детей особого значения, но были и другие странности.

Бурные прения над таинственными списками мгновенно затихали при моем появлении, а листки бумаги куда-то исчезали. Суббота, следующая за днем моего рождения, в календаре была обведена красным кружком, и когда я спросила почему, дочери обменялись весьма странными взглядами, а потом заявили, что меня приглашают на праздничный ужин, так что лучше бы мне освободить вечер. Освобождение вечера для меня перестало представлять проблему где-то в 1969 году, так что я заверила девочек, что не стану принимать ничьих предложений и с удовольствием проведу этот вечер с ними.

— Бабуля тоже будет, — сказала Люси с улыбкой, которая показалась мне очень многозначительной.

Ну хорошо. Нельзя же получить сразу все.

Поведение матери тоже казалось мне странным. Она все время посматривала на меня и улыбалась противной хитрой улыбочкой.

— В чем дело? — спрашивала я у нее. — Чему ты радуешься?

Вы должны понять, почему я нервничала. Во-первых, обычно она не улыбается, а во-вторых, мне не нравилась мысль, что она что-то затевает. Наверняка из-за этого мне опять придется пропускать работу — например, это будет очередной недуг или боль в каком-то необычном месте. Вряд ли можно рассчитывать на то, что дело ограничится вросшими ногтями на ногах или геморроем.

— Ничему, — сказала мама. — Я просто думаю. Может человек подумать о чем-то своем, правда?

— Это, — пробормотала я, — зависит от того, о чем человек думает.

— По крайней мере, тебе нечего волноваться, — легко ответила она, все с той же улыбкой, как будто смеясь над какой-то только ей понятной шуткой.

Не люблю я таких шуток. Кто-нибудь обязательно чувствует себя при этом не в своей тарелке. В данном случае это была я, и меня это очень тревожило.

— Что ты хочешь в подарок на день рождения, мамочка? — спросила Виктория, очевидно, для того, чтобы сбить меня со следа, хотя следа я и не нюхала.

— Лекарства для кота, — сказала я. — И бампер для машины.

— Этим займется папа, — беззаботно ответила дочь. — Я тебе цветочков принесу.

Мы забрали Кексика от ветеринара утром в субботу. Он забился в угол в своей переноске и выглядел одиноким и несчастным. Одна лапа была выбрита — туда ставили капельницу.

— Бедная моя детка! — проворковала Виктория, открывая переноску и засовывая туда руки.

Кексик в замешательстве уставился на нее и тихонько зарычал.

— Он нас не узнает! — ахнула она и стала осматривать его в поисках еще каких-нибудь повреждений.

— Это все лекарства, — авторитетно заявила Люси. — Это из-за них он сам не свой. Может, он теперь совсем одряхлеет.

— Я уверена, что с ним все будет в порядке, как только вы заберете его домой, — снисходительно улыбнулась медсестра. — Он просто немного травмирован всей этой историей. Правда, мальчик?

Кексик повернул голову на звук голоса сестры и с любовью уставился на нее. Люси зыркнула на нее с неприкрытой ненавистью.

— И так, с вас сто тридцать девять фунтов семьдесят пять пенсов, — с сияющей улыбкой объявила сестра. Судя по ее виду, большая часть суммы должна была пойти к ней в карман.

— Не могли бы вы послать счет моему супругу? — улыбнулась я в ответ. Экс-супругу. Отдельно живущему супругу. Супругу, который давно уже вовсе не супруг. — Мистер Пол Бриджмен, Тайлхаус-Мьюз, тридцать два «а».

Улыбка моментально стерлась с ее снисходительного лица. Она положила руку на кошачью переноску, как будто боялась, что та убежит.

— Мы настаиваем на внесении платы сразу после окончания лечения, — твердо сказала она, указывая на объявление у себя за спиной: «Мы настаиваем на внесении платы сразу после окончания лечения».

— Лечение еще не закончено, — заметила Виктория. — Вы сказали, что он должен будет принимать лекарства всю оставшуюся жизнь.

— Каждое новое предписание оплачивается, как отдельный курс лечения, — пропело чудо в белом халате, указывая на другое объявление, гласившее — угадайте, что? Меня ужасно заинтересовало, сколько еще объявлений она выучила наизусть. Но я справилась с желанием проверить ее на знание схемы «Правильный вес для вашего питомца» и рекламы программы страхования домашних животных (с неизменной счастливой семьей и их лабрадором).

— И так, с вас сто тридцать девять фунтов семьдесят пять пенсов, — повторила сестра, улыбаясь уже не так широко. — Пожалуйста.

— У меня их нет, — прошептала я.

Я оглядела приемную, не желая, чтобы кто-нибудь стал свидетелем моего позора. У двери сидела пожилая леди с пожилым же пуделем на коленях, и двое детей принесли кого-то маленького и шустрого в картонной коробочке.

— Прошу прощения? — повысила голос сестра.

— У меня их нет, говорю. У меня вообще нет денег.

В моем воображении приемная мгновенно превратилась в сцену мюзикла. Пожилая леди и двое детей вскочили на ноги и приняли позы, выражающие справедливое негодование:

— Так что там насчет вечеринки? — спросила я у Люси, когда немного позже она спустилась вниз, чтобы заправиться чипсами и колой перед серьезным экзаменом.

— Предполагался сюрприз. — Она пожала плечами.

— Простите, — покаянно сказала я, — я не поняла… У вас, наверное, были проблемы…

— Да ничего страшного, мамочка. — Она опять пожала плечами и посмотрела на холодильник, как будто надеялась почерпнуть в нем вдохновение. Потом она внезапно повернулась ко мне с обновленным интересом: — А с тобой все в порядке?

— Вроде да, а что?

— Папа думает, у тебя депрессия и тебе надо посоветоваться с врачом.

— О. Как мило, что он с тобой поделился. Я полагаю, весь мир считает меня ненормальной только потому, что я не хочу, чтобы все постоянно талдычили мне о моем пятидесятилетии?

— Ну, ведь у женщин в твоем возрасте всегда начинаются какие-то странности, правда? — любезно заметила дочь и снова сосредоточилась на холодильнике, демонстрируя полную беззаботность, какая бывает возможна только в девятнадцать.

Я со всех сторон оглядела себя в зеркале. Включила свет и посмотрелась в зеркало еще раз. Попробовала втянуть одновременно живот и попу. От этого грудь у меня неестественно выпятилась, а лицо покраснело, потому что мне пришлось слишком долго задерживать дыхание, так что я бросила эту затею и уперла руки в бока, как это делают мои дочери. Со мной все в порядке, все имеющиеся недостатки легко исправить с помощью хорошей диеты, курса занятий аэробикой и небольшого обновления гардероба. Неужели я выгляжу на пятьдесят? И как в наши дни выглядят пятидесятилетние? Совсем не так, как выглядела моя мать, которая носила длинные скучные платья, подобающие почтенной женщине пальто и приличные туфли и почти не выходила за пределы кухни. Фартук прежде всего. А мне что сделать? Отбросить приличия, надевать юбки через голову и шастать по ночным клубам в крошечном топике, как у Люси? Люди говорят, что в наши дни в пятьдесят лет можно делать все, что заблагорассудится. А что я хочу делать? Чем я вообще собираюсь заниматься остаток моей жизни? И почему я торчу в собственной спальне и рассматриваю себя в зеркало?

Моя жизнь не закончится в пятьдесят. Я не задумывалась об этом, не теряла из-за этого покоя и сна, не видела никакой разницы между пятьюдесятью и сорока восемью — пока Пол не обвинил меня в том, что я боюсь признавать очевидное. И вот теперь очевидное начинает меня мучить. Если бы мне не надо было экономить деньги, я сама побежала бы на консультацию к психотерапевту.

— Я называю это эгоизмом, — заявила моя мать, снимая мой чайник с моей плиты, чтобы заварить себе чашечку моего чаю. Мне она при этом чаю не предложила.

— Очень жаль, что ты так считаешь, — вздохнула я. Не было никакого смысла спорить с ней. По крайней мере, этому я научилась с тех пор, как закончила школу.

— Все так ждали праздника, — продолжала она, с яростной энергией швыряя чайник обратно и включая его. Просто удивительно, насколько хорошо дурное настроение помогает от артрита.

— Могли бы и дальше ждать. Я никого не просила ничего отменять. Я вообще ничего не знала, — резонно заметила я.

— Ты же устроила дурацкий скандал из-за прихода Линнетт, — фыркнула мама.

— Тогда устрой вечеринку для нее, — парировала я, — раз тебе так уж нужна вечеринка. Ей вот-вот исполнится восемнадцать.

— Ревность, — провозгласила мать, грозя мне пальцем. — Это никуда тебя не приведет.

О, боже. Знай я раньше, все было бы иначе. Я была бы очаровательным, совершенно не ревнивым существом, обожающим молодую жену моего мужа. Я бы целовала ее в щечку, желала им обоим счастья и выражала надежду, что секс у них получается лучше, чем у нас в свое время, и что муж не слишком часто разводит грязь в туалете.

— Я бы тоже выпила чашечку чая, если ты не возражаешь, — сказала я, пытаясь одновременно держать одной рукой корзину для грязной посуды, по дороге к посудомоечной машине поставить в духовку воскресную баранью ногу, собственной ногой оттолкнуть от кота упавшую картошку, исполнить зажигательный танец и спеть песенку.

— Я все должна делать! — недовольно проворчала мама, шваркнув на стол еще одну чашку и начиная манипуляции с чайником. — В моем-то возрасте!

Возможно, мне хотелось бы, чтобы мне было восемьдесят, а не пятьдесят (я ведь не желаю признавать очевидного).

Во время воскресного обеда мама объявила, что уезжает. Для пущего эффекта это было сделано как раз в тот момент, когда все положили в рот первый кусок. Что ж, все продолжали жевать: «М-м-м, как вкусно, правда!» «Тебе передать еще мятного соуса, бабуля?» «Что ты говоришь? Куда ты едешь?»

— На Майорку.

— Придется лететь самолетом, бабуля. Или плыть на корабле, — заметила Виктория. — Это остров.

— Не умничайте, мисс. Я отлично знаю, куда еду. Я не вчера родилась.

Нет, на шутку это не похоже.

Майорка?! Насколько я помню, мать никогда не выбиралась дальше острова Уайт.

— А паспорт у тебя есть? — с искренним интересом спросила я.

Мама посмотрела на меня так, словно я ничем не лучше Виктории, но она от меня ничего другого и не ожидала.

— Я делала паспорт, когда ездила во Францию, — сказала она. — Ясно?

Ах да. Теперь я вспомнила. И как я могла забыть? Однажды мы возили ее в Кале, потому что она хотела купить дешевого вина, про которое слышала от своих подружек в клубе пенсионеров. Это было захватывающе. Ее тошнило на пароме и раздражало, как Пол водит машину «Не позволяй этим иностранцам обгонять тебя, юноша!

Да что с тобой? Неужели ты не можешь ехать побыстрее? У тебя же британские номера, правда? Они же видят, что ты из Англии! Они должны уступать тебе дорогу!»). Она так измучила нас в гипермаркете, очень громко и медленно разговаривая с продавцом по-английски и ругая его, когда он отвечал ей по-французски, что мы не стали ничего покупать себе и умчались, как только она наполнила свою тележку немецким вином («Терпеть не могу эту французскую дрянь»). «Больше никогда», — примерно пять тысяч раз сказал Пол по пути домой. И теперь я содрогнулась при мысли о том, что ждет бедных жителей Майорки.

— С кем ты едешь, бабуля? — радостно спросила Люси.

— С другом, — загадочно ответила моя мать. Она положила в рот большой кусок жареной баранины и сосредоточилась на своей тарелке.

— С каким другом? — упорствовала Люси.

— Тебя не касается.

Мы с девочками переглянулись через стол. Мама продолжала жевать баранину, уставившись в тарелку. Люси подняла брови, Виктория хихикнула. Я уронила нож и вилку. Мне не удалось совладать с чувствами. Шок был слишком силен.

— Это мужчина, да?

— И что с того? Почему бы ему и не быть мужчиной? Что плохого, если человек хочет отдохнуть с другом? — с набитым ртом проговорила мать и мрачно сплюнула в салфетку. — Или вы просто хотите лишить меня последнего маленького удовольствия, которое еще осталось мне в жизни…

Люси и Виктория помирали со смеху.

— Да нет, ничего плохого, конечно, — попыталась я сгладить неловкость. — Никто не хочет лишать тебя… удовольствия…

Я сама не сразу поняла, что начала смеяться. Это все девчонки — они чуть со стульев не падали, вот и выбили меня из колеи. А еще слово «удовольствие». Оно внезапно напомнило мне о том, как я читала лекцию Виктории, когда она в первый раз отправилась куда-то с молодым человеком. Может, мне стоит поговорить с мамой о безопасном сексе? Или спросить, будут ли они жить в разных комнатах, как спрашивала она, когда мы куда-то собрались с Полом? Ха! Все меняется!

— Не знаю, что вы в этом нашли такого смешного! — огрызнулась мама. Немножко покраснела, немножко занервничала.

Люси уже чуть не плакала, задыхаясь и хватаясь за бока.

— У бабули будет секса больше, чем у меня! — выговорила она наконец. — Где в этом мире справедливость?…

— Люси! — шикнула я на нее, изо всех сил стараясь снова не рассмеяться. — Никто не говорит о сексе.

— Его зовут не Сэмом, — заявила моя мать, положив нож и вилку, выпрямившись и сурово поглядев на нас сквозь очки. — Его зовут Тед.

Люси притворилась, что ей нужно в туалет, но не смогла добраться до него, пока не иссяк бивший из нее фонтан смеха. Виктория спокойно собрала обеденные тарелки (полные еды) и унесла их в кухню, где и разразилась хохотом, который постаралась замаскировать, открыв все краны.

— И давно ты знакома с этим… Тедом? — спросила я у мамы в наступившей тишине.

— Год или около того, — агрессивно ответила она.

— И сколько ему лет?

И какие у него планы? И чем занимаются его родители?

— Ему шестьдесят шесть, но тебя это не касается.

Молодой любовник! Ну надо же, какая везучая. Будем надеяться, что ему удастся вызвать у нее улыбку.

— Ну что ж, это очень хорошо для тебя, — сказала я наконец, и я действительно так думала. Это прекрасно для мамы. В конце концов, почему бы и нет? — И когда ты уезжаешь?

— В пятницу. Нам нужно только, чтобы нас подбросили в аэропорт. Тед не водит машину. У него катаракта.

Я чуть не ляпнула, что это многое объясняет. Но быстро решила, что если я так даже подумаю, то буду ужасной скотиной.

С доктором Льюисом мы познакомились еще в то время, когда оба были молоды и полны оптимизма по отношению к жизни. Он горел энтузиазмом, поскольку был молодым энергичным врачом, только что начавшим практиковать в только что открывшемся местном центре здоровья. Я горела энтузиазмом, поскольку только что забеременела Викторией. Конечно, с годами мы оба немного успокоились. Неблагодарные пациенты и государственная система здравоохранения в его случае, и утренняя тошнота и пеленки — в моем быстро сделали свое дело, и наш энтузиазм существенно поутих. Но я была одной из его первых пациенток, он наблюдал меня на протяжении обеих моих беременностей в разных формах и под разными углами. Он всегда был под рукой, чтобы предложить утешение и антибиотики в последовавшие за этим кошмарные годы детства моих девочек. С годами он превратился в испытанного друга нашей семьи, и мы всегда консультировались с ним, если возникали проблемы типа странной сыпи у Пола или необходимости подобрать противозачаточные таблетки для Виктории.

Но сейчас я не испытывала никакой радости при мысли о встрече с ним, сидя в приемной перед знакомой дверью с табличкой «Доктор медицины С. Льюис» и отчаянно думая, что бы такое ему соврать. Почему-то я была уверена, что, какой бы убедительной ни была моя история, он строго, но сочувственно посмотрит на меня и спросит, почему я не хочу рассказать ему всю правду.

«Потому что я прогуляла работу», — не самый удачный ответ при данных обстоятельствах.

Интересно, поймет он по глазам, что я вру? Никогда нельзя сказать с уверенностью, что могут узнать врачи, только взглянув на вас. Посмотрев на тыльную сторону кистей рук, они легко понимают, склонны ли вы к запорам, любите ли проводить отпуск за границей или предпочитаете сидеть дома, и не собираетесь ли вы в ближайшее время совершить самоубийство. Они смотрят вам в глаза и выясняют, как работает ваша печень, нет ли у вас анемии и достаточно ли вы спите. Или таким образом они узнают, достаточно ли часто вы занимаетесь сексом? Возможно, я что-то спутала и кое-что они определяют, заглянув в ухо или попросив высунуть язык. Все это очень загадочно, и я ничуть не удивляюсь, что они так много времени учатся в университете. Да, есть ведь еще давление. По кровяному давлению тоже очень многое можно узнать о человеке, правда ведь? Я уверена, что по пульсу и давлению они точно могут определить, врете вы или нет. Сердце у меня билось все быстрее при одной мысли об этом. Может, у меня будет сердечный приступ, прямо здесь, в приемной? Он это сразу поймет, тут сомнений нет. Но это не имеет значения, потому что в таком случае мне не придется лгать. Мне все равно нужна справка.

— Миссис Бриджмен? — позвала медсестра, и я так подпрыгнула, что даже уронила журнал — я притворялась, что читала его.

Раза четыре этот абзац даже показался мне интересным.

— Да! — проскрипела я, задыхаясь от предполагаемого сердечного приступа и виновато вскакивая на ноги.

— Доктор Холкомб ждет вас, миссис Бриджмен. Доктор Холкомб?! Что еще за доктор Холкомб?

— А где доктор Льюис? — дрожащим голосом спросила я у сестры, отлично понимая, что он, наверное, проходил мимо по коридору, узнал по выражению моего лица, что я прогуливаю работу, и отказался меня принимать. Доктор Холкомб наверняка психиатр, он работает с людьми, у которых проблемы с прогулами на работе и повышенной лживостью.

— Доктор Льюис в отпуске, — улыбнулась сестра. — Доктор Холкомб его заменяет.

Новый ветеринар, новый врач, что же будет дальше? Если мне немного повезет, когда я вернусь на работу, то обнаружу, что Саймона нет и его замещает кто-то совсем другой. Я открыла дверь кабинета и, к своему удивлению, обнаружила, что в зеленом кожаном кресле за столом доктора Льюиса никого нет. Замещающий доктор устроил забастовку? Замещающий доктор ушел домой, потому что слишком много пациентов симулируют и прогуливают?

— Здравствуйте, миссис Бриджмен. Заходите и садитесь.

Девушка, на вид существенно младше Люси и не выше полутора метров ростом, появилась из соседнего кабинета, положила на стол мою карточку и устроилась в кресле, как это делают только кошки и очень шустрые маленькие собачки. Я села, отчаянно нервничая и слабо надеясь, что это, возможно, юная и очень развитая дочь доктора, которая играла в кабинете в «не коснись земли», пока доктор отошел пописать.

— Я доктор Холкомб. Как поживаете? — с ослепительной улыбкой спросила она.

Надежда умерла страшной смертью от сердечного приступа. Неужели молодому врачу пятнадцати лет от роду придется выслушивать грязную ложь от старой симулянтки в самом начале своей карьеры? Нет, так нельзя. Это было бы просто несправедливо.

— Честно говоря, прекрасно, — сказала я и посмотрела на часы. — Собственно, мне уже гораздо лучше, и, пожалуй, я не буду отнимать у вас…

— Постойте! — распорядилась она неожиданно командирским тоном, когда я встала и повернулась к двери. — Давайте все-таки немного поговорим о том, почему вы пришли. Раз уж вы здесь. Несмотря на то, что вам уже лучше.

— Ну… — Помедлив, я отпустила дверную ручку. — Я хотела попросить у вас справку. Справку для работы. О болезни. — Что за черт. Чужому человеку врать было проще. Совсем не то, что врать священнику, а я чувствовала бы себя именно так, если бы вместо этой девчушки здесь был доктор Льюис. Я посмотрела ей прямо в глаза, что оказалось не так-то просто, потому что ее почти не было видно из-за стола. — Я плохо себя чувствовала последние несколько дней.

— Правда? — В голосе ее было столько симпатии, что я окончательно рассталась с дверной ручкой и вернулась к столу. — Пожалуйста, садитесь. И расскажите мне, как именно вы себя чувствовали.

— Мне было плохо. Совсем-совсем плохо. Не рвало, но…

— Мутило?

— Да! И головная боль. И… ну, в общем… гадость. Вы и сами знаете.

— Жар? Боли?

— Да! — Я посмотрела на нее с уважением. Она придумывала симптомы гораздо лучше меня. — Озноб. Потливость. Вирус, наверное? — добавила я с надеждой.

— Аппетит пропал?

— Точно.

— Плохо спали?

— Глаз не смыкала.

Я уже начала забывать, что я вру. Некоторое время доктор Холкомб писала какие-то каракули в моей карточке, потом внезапно встала (не могу сказать, что после этого она стала гораздо выше) и направилась ко мне с термометром, очередной электронной штуковиной, которую сунула мне в ухо. В ухо! Я вздрогнула и в изумлении воззрилась на нее:

— Вы думаете, это какая-то ушная инфекция?

— Нет, — засмеялась она. — Просто мы так сейчас это делаем.

Не успела я выразить свое удивление, как она уже пощупала мне пульс, проверила железки на горле и за ушами, заглянула мне в глаза и надела мне на руку манжету для измерения давления.

— Тут, похоже, все в порядке, — улыбнулась она.

Ну вот и все. Никакой справки, просто выволочка за симуляцию и зря потраченное время. Я повесила голову, ожидая нотации. Я снова в школе, в кабинете у завуча, которая выговаривает мне за прогулы. «И что ты выдумаешь на этот раз, Элисон?» — «Извините, мисс, мне нужно было успеть в банк до закрытия, чтобы получить там пять миллионов, которые я выиграла в лотерею».

— Вас что-нибудь беспокоит? — спросила очень юная и очень маленькая врачиха очень нежным голоском.

Я в изумлении уставилась на нее.

— Беспокоит? — тупо повторила я.

— Какие-нибудь проблемы в семье? В отношениях с людьми? С деньгами?

Это что, соцопрос? Надо выбрать один вариант или можно поставить галочку на всех трех?

— Доктор Холкомб водила пальцем по моей карточке, потом вдруг остановилась и задумчиво постучала по странице, прежде чем снова посмотреть на меня:

— Волнуетесь из-за того, что вам вот-вот исполнится пятьдесят?

— Вам звонил мой муж? — ахнула я. — Это точно он! Или дети! Господи боже мой!

— Они не звонили. А что, должны были?

— Нет!

Я разозлилась. Опять меня заставляют обсуждать это проклятое пятидесятилетие, когда я всего-навсего хотела получить справку для работы.

— Просто они все считают, что я не хочу это признавать! — сердито выпалила я.

— А вы не хотите?

Врачиха совсем мне разонравилась. Меня не устраивало, как она бросает мне мои же слова, да еще таким спокойным, мягким голосом: «Не хотите?», «Должны были?», «Правда?».

— Нет, это глупости! Просто я не желала устраивать прием по этому случаю, и они его отменили. А потом у меня на работе все только и делали, что болтали об этом пятидесятилетии, и действовали мне на нервы, и я сказала им, что мне всего сорок девять, а тогда…

— У вас неприятности на работе?

— Нет!

Я почувствовала, что краснею. Меня загнали в угол и застали врасплох. Я знала, с самого начала знала, что она разгадает мою ложь.

— Ну, — признала я, беспомощно пожимая плечами, — серьезных неприятностей нет. Просто я не нравлюсь Николя, и она сговорилась с Саймоном, нашим управляющим директором, и он сделал мне серьезное предупреждение.

— Вам нравится ваша работа?

Какое это имеет отношение к делу, черт возьми?

— Благодаря ей я оплачиваю счета, — пробормотала я. За исключением лекарств для кота и ремонта машины. Доктор Холкомб яростно строчила что-то в моей карточке. Она выглядела очень заинтересованной и довольной. Хорошо, что хоть кто-то доволен.

— Что ж, — сказала она наконец, отложив ручку и снова откинувшись в кресле. Она посмотрела на меня и улыбнулась своей ангельской улыбкой: — По-моему, нету вас никакого вируса.

Черт. Не так уж я хорошо вру, как выяснилось. Я взяла сумочку, готовясь с позором ретироваться, но уголком глаза заметила, что она снова взяла ручку и начала писать справку. Да! Она сжалилась надо мной! Она даст мне отдохнуть несколько дней, несмотря на то что я закоренелая лгунья! Кто сказал, что государственная система здравоохранения плохо работает? Лично я голосую за немедленное повышение зарплаты врачам!

— У вас стресс, — сказала она, все еще улыбаясь.

Стресс? Какой стресс?! Нет у меня никакого стресса!

— У меня в жизни не было стрессов! — запротестовала я.

— Вы подавляете его — стараетесь сдерживаться.

— Да?

— Все ваши проблемы из-за этого. Я хочу, чтобы вы прочли эту брошюру. И эту тоже. — Она протянула мне две книжечки.

«Стресс в среднем возрасте» и «Психиатрические проблемы женщин в период менопаузы». Чудесно. Огромное спасибо. Я пришла сюда, чувствуя себя юной лживой хулиганкой, а ухожу старой психопаткой, страдающей от стресса.

— И вот ваша справка, — добавила врачиха.

Ну, и на том спасибо. Я самым невоспитанным образом выхватила у нее справку и бросилась к двери.

— Отдыхайте! — крикнула она мне вслед. — И непременно зайдите ко мне, прежде чем попытаетесь снова выйти на работу.

Попытаюсь? А что, это будет так сложно? Может, я разучилась пользоваться ногами или совсем спятила и могу забыть дорогу? Она мне чего-то не сказала? К тому времени, когда я добралась до дома, мною полностью овладела паника. Я выудила из сумочки свою справку и положила ее на стол. Что она тут нацарапала? Почему врачей никогда не учат писать как следует? И вдруг внезапно все слова стали сокрушительно, отвратительно понятными: «Страдает от переутомления на работе и связанного с этим стресса».

Стресс от переутомления на работе!

Стресс от переутомления на РАБОТЕ!

Глупая курица! Ну какого черта она это написала? И как я покажу такое на работе? Как, черт побери, я выйду на работу в понедельник и покажу такое Саймону? «Вот, пожалуйста, справка, здесь написано, что я не ходила на работу, потому что от вас и вашей работы меня тошнит». Да, ему понравится, это уж точно!

А потом я увидела следующую строчку: «Следует воздерживаться от работы в течение как минимум… трех недель».

Как людям удается запихнуть все, что им может понадобиться в течение нескольких недель, в маленький чемодан? В прошлом году Виктория ходила в поход. Я помню, что посмотрела на рюкзак у нее на спине и подумала: «А как же фен? А как же четыре пары туфель и баночки с лаком для ногтей?» Я уже никогда не узнаю, как она обошлась без всех этих маленьких предметов роскоши. В обычной жизни Виктория не представляла своей жизни без них, но, похоже, ей в походе понравилось. А потом она без труда вернулась к мелким достижениям цивилизации (не говоря уж о крупных вроде дома, душа и телевизора). И вот я собираюсь не в экспедицию по Южной Азии, а всего-навсего на отдых в Корнуолл, и не могу закрыть чемодан, потому что из него со всех сторон высовываются вещи.

— Для начала, это тебе не понадобится, — твердо сказала Люси, вытаскивая из чемодана щипцы для завивки. — Бев одолжит тебе свои, если ты действительно не сможешь без них обойтись.

— Это безнадежно! — простонала я, усаживаясь на корточки и уныло глядя на груду вещей, которые мне все еще предстояло уложить. — Мне нужен чемодан побольше.

— Тогда тебе его будет не поднять, — заметила Виктория.

— Возьми машину, — предложила Люси. — Я не понимаю, почему ты так хочешь ехать на поезде.

— Я не хочу ехать на поезде, Люси. Я просто не желаю провести весь свой отпуск на шоссе в ожидании мастера из Автомобильной ассоциации.

Даже если это будет молодой красавец. На автостраде особенно не поразвлекаешься.

— Тогда возьми мою машину, — сказала Виктория.

Повисшая тишина была пугающей и шокирующей. Я не сомневалась, что дочь сейчас же пойдет на попятный: «Нет-нет, я не это имела в виду! Я говорила о чьей-то чужой машине и чьей-то чужой матери, не о тебе!»

Но она перевела взгляд с меня на Люси, потом обратно и просто спросила:

— Ну как?

— Э… — Я проглотила свое изумление и начала сначала. — Виктория, это же несерьезно. Твоя машина — это твоя жизнь, твой ребенок, твоя самая большая драгоценность. Если я заберу ее у тебя, ты просто перестанешь существовать в глазах всех, кто тебя волнует.

— Даррен тоже так думает. Он считает, что я эгоистичная и равнодушная и не могу думать ни о чем, кроме своей машины.

Ублюдок!

— Должна же я ему доказать, что это не так.

Ага. Скрытый мотив ее благородного поступка высунул свою уродливую голову. Ну, слава богу. А я уже начала волноваться, что у дочурки улучшился характер.

— И ты думаешь, на него произведет впечатление, если ты скажешь ему, что дала машину своей бедной старой матери, чтобы она могла съездить в Корнуолл?

— Что-то вроде того, — призналась она.

— И когда должное впечатление будет произведено, ты, полагаю, ждешь, что я откажусь брать ее. И как бы ты ни просила и не умоляла, я скажу: «Нет, правда, я лучше поеду на собственной груде ржавчины или потащу чемоданы по платформам Британских железных дорог…»

— Ну, я…

— Так вот, забудь об этом. Спасибо, Виктория! — Я запечатлела крепкий поцелуй у дочери на щеке, и она стерла его след с ужасно озабоченным видом. — Я с восторгом принимаю твое любезное предложение и готова лично сообщить Даррену, какая ты заботливая и добрая!

— О.

Несколько минут дочь очень внимательно изучала ковер, а потом в полном молчании покинула комнату. Люси выжидающе смотрела на меня. Я знала, чего она ждет. Она думает, что сейчас я позову Викторию обратно, засмеюсь, обниму ее и скажу, что у меня и в мыслях не было брать ее машину. Виктория медленно шла к своей спальне, и это подсказало мне, что она ждет того же зова, смеха и объятий. Так что, возможно, мне следовало чувствовать себя немного виноватой, когда я продолжила паковаться и уложила в чемодан щипцы для завивки и лишнюю пару джинсов, поскольку знала, что все это будет мирно покоиться в черном пакете для мусора в багажнике машины. Машины Виктории. Машины, налоги, страховку и ремонт которой она оплачивала из собственных денег; заправленной бензином, который она купила за собственные деньги. Деньги, из которых она вначале собиралась выдавать мне двадцать процентов на хозяйство, но из которых я не получала ни пенни.

Она жила со мной и тратила все свои доходы на машину, и я позволяла ей это, потому что она моя дочь и я люблю ее, — но, честно говоря, мне не следовало этого делать. Это было неправильно по отношению к ней и, разумеется, по отношению ко мне. Я жонглировала счетами за газ, электричество и кошачьи пилюли, чтобы девочка могла наслаждаться своей машиной, — и если она предложила мне взять автомобиль на недельку, пусть даже только для того, чтобы влюбить в себя Даррена, я определенно имею право согласиться. Не испытывая никакого чувства вины. Или почти никакого.

Видите, как это бывает? Вы можете сколько угодно притворяться, что уехали и обо всем забыли, что вы поменяли жизнь, полную тревог и забот, на возможность болтать нагишом с человеком, который так красив, что просто страшно становится, но то, от чего вы бежите, никуда не денется и все равно настигнет вас. Оно придет за вами, с легкостью преодолев весь путь от этой чертовой Майорки до Лондона, и от Лондона до Корнуолла.

— Она сделала это нарочно, чтобы позлить меня, — простонала я, уткнувшись в свою чашку с кофе.

— Зачем?

От Беверли не было никакого толку. Мне нужен был человек, который сочувствовал бы мне, потому что весь окружающий мир, и особенно моя мать, были против меня. Рациональные доводы меня не интересовали.

— И что плохого, если она останется на Майорке? Мне казалось, ты должна обрадоваться.

— Обрадоваться? Обрадоваться?! — взорвалась я. — Обрадоваться тому, что она окончательно спятила и физически совсем плоха?

Обрадоваться, что она сбежала с каким-то… с каким-то… Тедом, который хочет приобрести британский бар в Пальме?

— По крайней мере, он готов работать, — заметила сестра, подливая себе еще кофе.

— Это ничего не меняет. — Я покорно вздохнула, представив, что сейчас мне придется подниматься по лестнице и заново укладывать вещи, которые я уже начала распаковывать. — Мне придется поехать туда.

— Чего?

Должно быть, примерно так Бев обращается к своим самым нерадивым студентам. Руки в боки, укоризненный взгляд сквозь очки. Даже мне стало не по себе, а я ведь всего-навсего ее сестра.

— Мне придется поехать туда, — повторила я. — И все уладить.

— Только послушай, что ты говоришь! — рявкнула Беверли, и она была столь явно рассержена, что я от удивления уронила ложку. — Тебе придется поехать на Майорку и все утрясти, вот как? Да что с тобой делается? Тебе мамино счастье спокойно спать не дает? — Повисшая тишина напомнила мне звук «банг», который издает резинка, если ее как следует натянуть. Перед тем как лопнуть, она вибрирует так, что воздух вокруг нее звенит от напряжения.

— Да что ты об этом знаешь? — прошипела я. — Когда и что ты делала для мамы?

Банг!

— Я посылала ей цветы. Я звонила ей. Я беспокоилась о ней.

Резинка еще немного натянулась. Банг, банг…

— Ах вот как, ты беспокоилась? Думаешь, звонить раз в неделю и посылать цветы время от времени — значит беспокоиться?

А ты не пробовала часами сидеть в больнице и ждать, пока она выскажет врачам все свои бесконечные жалобы? А как бы тебе понравилось, если бы она завела манеру являться к тебе домой в любое время дня и ночи, требовать, чтобы для нее приготовили обед, и ругать на все корки каждое твое действие!

Хлоп!!!

— Ты все время обижаешься и злишься! — выкрикнула Беверли.

— А ты невероятно ленива! Ты никогда пальцем не пошевелила, чтобы помочь!

— Она никогда не давала мне помогать! Это же ты ее любимая доченька. Бог знает почему, ты ведь ни на что не способна, кроме как хныкать и жаловаться…

— Послушала бы я тебя, если бы ты была на моем месте.

— Ты все время так себя жалеешь!

— Привет! Я слишком рано?

Первый из гостей устал стучаться в дверь и просунул голову в кухонное окно. И конечно же, это был Джеймс.

— Мы не дурочки, — объявила Виктория тоном понимающей, но озабоченной матери. — Мы поняли, что у тебя с ним был роман.

«Был» — это очень точное слово. Прошедшее время. Судя по тому, с какой скоростью Джеймс ретировался, вряд ли он еще появится в моем настоящем или будущем, и кто станет его за это винить? Трудно перенести, когда женщина за одну ночь старится с тридцати девяти до пятидесяти лет, не говоря уже об имеющем место климактерическом неврозе.

— Я не думала, что у тебя есть бойфренды, — задумчиво призналась Люси.

— У меня их и нет! То есть не было до сего момента.

Почему я считаю необходимым оправдываться перед собственными детьми? Надо было сказать, что я буду менять по пятнадцать любовников за день, если захочу. Почему я чувствую себя так, словно это Пол смотрит на меня глазами Люси, обвиняюще и осуждающе? Вот как, у тебя есть любовник? А разве не ты страдала от разбитого сердца?

— Значит, это часть твоего синдрома? Вот эта потребность в мужчине? Часть твоего, ну, ты понимаешь, состояния?

Даже Виктория посмотрела на Люси так, словно та только что вышла в открытый космос:

— Не говори глупостей, Люси. Это не имеет никакого отношения к маминой болезни. Это все возраст.

Ну спасибо. Это воодушевляет.

— А может, это потому… Ну, ты понимаешь. У нее же никого не было с тех пор, как папа ушел.

Они покивали с очень умным видом. Две хорошенькие юные леди допустили существование сексуального влечения у старшего поколения.

— Вы закончили? — рявкнула я. — Закончили обсуждать меня в моем присутствии? Мне очень жаль, что я смутила вас, придя домой с любовником…

— Смутила? Нас?!

— Вернись на землю, мама! Смутила! Ха!

— …но факт состоит в том, что я не старая, не больная, и не в депрессии. Я просто познакомилась с человеком, который понравился мне, и которому понравилась я, и поэтому мы вместе отправились в постель. Понятно?

Недоуменное молчание.

— А теперь, когда мы прояснили этот вопрос… — Я встала, подошла к дивану Беверли, на котором сидели дочери, обхватила их обеих за плечи и обняла: — Я очень рада видеть вас обеих! Спасибо вам за все это… — Я обвела рукой комнату, полную цветов и воздушных шаров. — И спасибо, что проделали такой долгий путь…

— Ну, мы же не могли пропустить твое пятидесятилетие! — улыбнулась Люси.

— Не говори об этом, Люси! — прошипела Виктория. — Это просто день рождения, правда, мам, такой же, как все прочие, и ты стала, в общем, просто на год старше.

— Да все в порядке, — засмеялась я. — Честно говоря, не вижу никакой проблемы в этом злосчастном пятидесятилетии. Мне просто не хотелось всей этой шумихи. Вечеринки-сюрприза и так далее. Хотя я представляю себе, сколько у вас было хлопот с ее организацией, — добавила я, чувствуя себя виноватой, — и с ее отменой.

— Ничего страшного, — сухо сказала Виктория.

— Как вам удалось отпроситься на работе, чтобы приехать сюда?

— Я заранее взяла несколько дней. Вечеринка должна была быть в субботу…

— Ах да. — Чувство вины еще усилилось. Ну давайте выкладывайте, не жалейте меня.

— …так что мне бы пришлось заниматься продуктами…

— Продуктами?! — Теперь мне стало совсем плохо.

— Делать бутерброды и все такое.

Боже! Не удивительно, что ей пришлось отпрашиваться на два дня. И какое счастье, что они все-таки отменили эту проклятую вечеринку.

— А кто присматривает за котом? — спросила я. Слова застыли у меня на губах, когда я почувствовала какой-то холодок, легкое дуновение тревоги, промелькнувшее между девочками и задевшее меня ледяным краешком. Они взглянули друг на друга и закашлялись.

— Ну, мы не могли попросить бабулю, — дипломатично начала Люси.

— Потому что она осталась на Майорке с Тедом, — без всякой необходимости добавила Виктория.

А также потому, что она в жизни не присматривала за котами и наверняка отказалась бы.

— Итак? — в наступившей тишине настаивала я.

— Ну, и тогда папа согласился взяться за это.

— Ага. Ну, хорошо.

— До некоторой степени.

Я искоса посмотрела на Викторию:

— Что значит «до некоторой степени»?

— Ну, ситуация у папы под контролем, но…

— Это делает Линнетт, да?! — воскликнула я. — Вы оставили эту дрянь присматривать за моим котом?

— За нашим котом, мам!

— И не забудь, папа тоже в этом участвует!

— И она приходит в дом? В мой дом? Когда меня там нет? Трогает мои вещи?

— Только кошачьи миски и консервный нож, — жалобно сказала Люси. — Мамочка, нам пришлось попросить ее! Папа работает допоздна. Кексик голодал бы…

— Иначе мы не смогли бы к тебе приехать, — добавила Виктория. — Иногда приходится делать то, что необходимо, вот и все.

Я представила себе, как Линнетт отпирает дверь в дом моим ключом. Входит в мою кухню, открывает мой буфет. Зовет моего кота, берет его на руки и гладит. Я почувствовала, что уголки моего рта опускаются вниз. Вот теперь я перестала сиять.

— Не волнуйся, мама, — тихонько сказала Люси и положила свою руку поверх моей. — Кексик ее ненавидит. Он злобно мяукает, когда она приходит, и выпускает когти, если она берет его на руки. И ей очень не нравится, что у нее вся юбка в шерсти.

Может, Бог все-таки есть.

Мы поехали прогуляться по магазинам в Труро. Все втроем, как раньше, когда они были маленькие и я брала их с собой выбирать им новые туалеты. Только на этот раз это был мой праздник.

— Денег у меня не густо, — призналась я, когда мы припарковались на стоянке и направились к торговому центру.

— Ничего, — к моему удивлению, сказала Виктория. — У меня есть. Я только что получила зарплату.

— Но у тебя же никогда нет денег!

— Я никуда не выходила.

Ну конечно. Трудно ездить по Лондону без спортивной машины.

— Даррену не понравилась моя машина?

— Какому Даррену? — парировала она.

Ублюдок! Да как он посмел? Как он посмел бросить мою дочь только потому, что она не могла возить его туда-сюда! Как он посмел бросить ее, когда она дала мне свою машину, чтобы потрясти его своей добротой и великодушием! Как он посмел, гнусная тварь, маленькая жалкая крыса, отвратительный…

— Я его бросила, — продолжила дочь, весело склонив голову на плечо.

Хорошо. Он это заслужил, свинья, клоп несчастный, мерзкий прыщ на попе человечества…

— Из-за Риса.

— Из-за Риса?

Секундочку, я немного выпала из обоймы. Пропустила пару страниц. Откуда взялся Рис?

— Кто такой Рис? — спросила я и поглядела на Люси в поисках поддержки.

Она возвела глаза к небу, явно зная, что последует за моим вопросом.

— Он великолепен! — просуфлировала Люси, изображая свою сестру, с обожанием взирающую на Риса.

— Он великолепен! — сентиментально вздохнула Виктория.

— Думаю, я люблю его! — продолжила Люси, засовывая два пальца в рот и притворяясь, что ее тошнит.

— Думаю, я люблю его, — счастливо улыбнулась Виктория без малейших признаков тошноты.

— А-а. Ну хорошо. Это чудесно, — сказала я, стараясь, чтобы в моем голосе звучало восхищение — немного больше восхищения, чем в прошлый раз, по поводу Даррена, а до него — из-за Адама, появившегося вскоре после Натана, который заменил на посту номер один Бена и Лайама.

— Рис точно мой суженый, — мечтательно проговорила Виктория.

— Она опять читала «Журнал для невест», — наябедничала Люси.

— Прелестно, — пробормотала я.

На самом деле я не слишком беспокоилась. Даже если Виктория назначит дату свадьбы, к этому моменту Риса наверняка заменит кто-нибудь, более подходящий на роль единственного и неповторимого.

— Ты поняла насчет папы, как только познакомилась с ним? — спросила Люси, когда мы примеряли брюки в «Нью гланс».

— Что именно?

— Ну, что он… ты понимаешь… суженый.

— Как Рис, — пояснила Виктория с мечтательной улыбкой.

Я присела на маленький стульчик в примерочной, так и не натянув до конца штаны цвета хаки в милитари-стиле.

— Не знаю, о чем я тогда думала, — сказала я, внезапно почувствовав себя усталой и измученной и вспомнив о том ужасе, который я испытала предыдущим вечером, когда поняла, что никогда в жизни не была влюблена в него.

Но я же не могла сказать об этом девочкам. — Мы познакомились, когда были еще детьми, помните?

— Да-а. Любовь с детства, — радостно сказала Люси.

«Любовь-морковь, — сказал гадкий голосок у меня в голове. — Ты гуляла с ним только потому, что никто другой тебе особо не нравился. Ты вышла за него замуж только потому, что все этого ждали. Ты оставалась с ним только потому, что это было безопасно, надежно, нормально и удобно…»

— У тебя никогда не было сомнений, мам? — настаивала Виктория. — Неужели тебе никогда не нравился никто другой? Неужели ты никогда не смотрела на другого мужчину и не думала: «Бог мой, я бы не возражала, если бы он…»

— Нет, — отрезала я, глядя в пол, на свои голые ноги, торчащие из слишком тесных военных штанов, как сосиски, которые вылезли из шкурки. — Нет, по большому счету никогда. Никогда я ни на кого не смотрела.

«Нет, но если бы ты все-таки посмотрела? — снова влез гадкий голосок с обескураживающей решительностью. — Если бы посмотрела на кого-нибудь другого, на кого-нибудь, похожего на Джеймса, а? Что тогда? Если бы ты встретила кого-нибудь с такими глазами, с такой улыбкой, с такой манерой разговаривать, что сразу хочется есть у него с рук и чуть ли не срывать с себя одежды, как только он к тебе прикоснется? Хочешь сказать, ты хранила бы верность старому доброму Полу? Ты бы проигнорировала этот гормональный вихрь, стала бы искать другой путь и думать о своем браке… о своем прекрасном, надежном, стабильном… скучном браке? Ответь мне на этот вопрос сейчас, если сможешь, если осмелишься, когда ты еще ощущаешь тепло Джеймса, и скажи: неужели ты до сих пор так и не поняла, что произошло между Полом и Линнетт?»

Я вскочила со стула и чуть не упала, торопясь вытащить ноги из штанин.

Я думаю, гадким голоскам, которые начинают звучать в головах у людей, лучше всего велеть заткнуться.

— Ничего не подходит, — сказала я девочкам, когда перемерила уже чуть ли не все штаны в Труро. — Что же это делается? Может, размеры изменились?

Повисло неловкое молчание. Люси сжимала свой пакет с множеством крошечных летних топиков пастельных тонов и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Виктория притворялась, что рассматривает обувь в витрине.

— Что? — потребовала я ответа у собственного отражения в витрине.

Я смотрела, как отражение Виктории повернулось к моему, поглядело на него, словно взвешивая, не сказать ли что-нибудь, а потом снова отвернулось к обуви. В этот момент я поняла ужасную истину. Не было смысла скрывать и притворяться. Ничего хорошего в том, что все так добры ко мне в день моего рождения, моего пятидесятого дня рождения, моего полувекового юбилея. Факты говорили сами за себя. Зеркало никогда не лжет.

— Я растолстела, да?

— Ну, может быть, чуть-чуть, — признала Виктория.

— Не так уж сильно, — добавила Люси.

Я была огромна. Я была настоящей великаншей, гигантской женщиной со свисающим отовсюду жиром. Мои руки и ноги весили столько, что я едва могла поднять их. Лицо расплылось во всех направлениях. Шея была дряблой, живот отвис, а зад колыхался, словно два гигантских куска желе. Как я могла не заметить этого раньше? О, какой позор! Как я могла лечь в постель с самым восхитительным человеком вселенной; как он мог вынести вид этой отвратительной плоти? Как он мог дотрагиваться до меня?

Кто же он после этого? Извращенец? Фетишист, обожающий жир?

— Я сажусь на диету! — заорала я, доставив огромное удовольствие группе проходивших мимо подростков.

Я была на грани истерики. Но можно ли меня винить? Это просто нечестно. Все на свете, все, кто страдает от стресса, связанного с переутомлением на работе, теряют вес, разве не так? Они становятся худыми, тощими, вянут, сохнут и тают. Люди суетятся вокруг них, умоляя выпить хотя бы чашечку укрепляющего бульона и — пожалуйста, ну пожалуйста — попробовать вкусную рыбку на пару и шпинат. Они лежат на кровати, слабые и неподвижные, пытаясь сохранить силы и калории, необходимые им для борьбы за свое тело и душу. И можете поспорить на что угодно, они нипочем не станут бегать по ночам за печеньем и орешками. Они не ходят в шикарные рестораны с роскошными мужчинами и не заедают эти четырежды проклятые обеды шоколадными трюфелями в бумажных конвертиках, они просто не в состоянии выпить бутылку риохи под главное блюдо, а потом опрокинуть еще пару рюмочек коньяку под десерт. Это в который раз доказывает, что жизнь невероятно жестока. Стараешься быть веселой, стараешься держаться ради всех окружающих, несмотря ни на что, а жизнь готова нанести удар с любой стороны (включая Майорку). Не сдаешься и не хандришь. Не утопаешь в жалости к себе. Живешь своей жизнью и пытаешься получать от нее удовольствие. И что происходит? Становишься невероятно толстой.

Толстой и пятидесятилетней.

Толстой и пятидесятилетней, черт побери.

— Да! — крикнула я вслед удаляющейся группе подростков. — Я сажусь на диету. Сейчас же! Немедленно!

— Попробуй померить что-нибудь другое, мам, — умиротворяюще сказала Виктория, взяв меня за руку.

— Да, пошли, зайдем в другой магазин. А то в некоторых местах размеры такие крошечные, что в них никто не может влезть! — храбро вставила Люси.

Люси, с ее пакетом топиков сорок второго размера. И девочки потащили меня в отдел для полных.

Если говорить честно, я примерила несколько очень милых вещичек в этом отделе. Но я просто не могла смириться с этим. Я примерила их очень быстро и так же быстро сняла, в ужасе от того, что кто-то из моих лондонских знакомых может случайно увидеть, как я захожу в примерочную отдела для полных в Труро. На самом деле мне вовсе не нужно было их примерять, потому что я собиралась сесть на диету сегодня же вечером, так что не стоило зря тратить деньги на вещи такого гигантского размера.

— Примерь саронг, мам, — осенила Викторию светлая мысль.

— Зачем? — подозрительно спросила я.

— А они безразмерные. Все одинаковые. Ты влезешь в любой. Нынешним летом это страшно модно. А когда сбросишь вес, он все равно будет тебе как раз.

— Ну ладно, ладно, уговорила. Я возьму саронг у «Маркса и Спенсера».

И вот я, счастливая, вернулась домой со своим саронгом, а девочки восторженно притащили пакеты с множеством самых разных туалетов, которые выглядели просто кукольными. Весь вечер мы устраивали показ мод: дочери демонстрировали мне свои невесомые наряды, а я прохаживалась в саронге с застывшей улыбкой, от которой у меня уже начинало болеть лицо. Это происходило вовсе не потому, что я много думала о Джеймсе. Все дело было в том, что я изо всех сил старалась не думать о нем.

— Может, он еще вернется. Ему просто надо переступить через это, — сказала Бев, когда пришла домой с работы и заметила выражение моего лица.

— Меня он совершенно не интересует. — Я попыталась спрятать голову в песок.

— Не ври мне.

— Да нет, проблема-то не в этом. Мне не следовало врать ему. Я постоянно делаю это. Раньше я никогда не врала, а теперь просто не могу остановиться.

— Не накручивай себя, Элли. Нет никакой катастрофы в том, что ты старше, чем он думал. Или в том, что здоровье у тебя хуже, чем он думал!

— Очень смешно.

Собственно, я вообще не больна. Это опять ложь.

— На самом деле я не больна, — сказала я, желая покончить с ложью раз и навсегда, пока она не натворила новых бед. — Я пошла к врачу за справкой только потому, что мне пришлось прогулять несколько рабочих дней.

— Врачи не идиоты, — резко заявила Бев.

— Но мне попалась идиотка.

— Нет. Тебе просто не понравилось то, что она сказала. Если хочешь знать мое мнение, Элли, это чертовски здорово, что ты пошла к врачу, иначе кто знает, сколько времени этого никто бы не замечал.

— Чего? Симуляции? Вранья?

— Стресса! Ты даже не понимаешь, что мучаешься от него.

— Да нет у меня стресса. Я пытаюсь объяснить, вовсе это не…

— Видишь, ты до сих пор отказываешься принять очевидное!

Я сдалась. Люди просто не желают верить мне, когда я говорю правду.

Вечером у нас был ужин в честь дня рождения, только для нас четверых, с колбасными рулетиками, пиццей, нарезанной на кусочки смешной формы, бисквитом с вином и взбитыми сливками и двойным шоколадным тортом. Я отщипывала кусочки сыра и сельдерея и ужасно жалела себя.

— Это глупо, — сказала наконец Виктория, поставив передо мной большой кусок торта и сунув мне в руку вилку. — Это твой день рождения, а ты издеваешься над собой и над всеми окружающими. Съешь что-нибудь, мать, ради бога, а о диете подумаешь завтра, раз уж тебе так хочется.

Ненавижу, когда они называют меня «мать». Звучит очень сердито.

— Простите, — тихонько сказала я и взялась за вилку.

— Если, конечно, ты не из-за мужчины страдаешь, — добавила дочь еще более сердито.

— Не говори глупостей! — огрызнулась я.

А я и не страдала.

Правда, не страдала, что бы вы там ни думали. Я отлично знала, что долго эта история с Джеймсом не продлится. Я только жалела, что она закончилась вот так, когда я к этому совершенно не готова и прошло еще так мало дней. И так мало ночей. Совсем не по-дружески. В атмосфере всеобщего порицания. Пока я все еще хочу его. Я знала, что когда-нибудь буду со смехом вспоминать выражение его лица, когда он увидел шарики с цифрой «50», и то, как он повернулся на каблуках и убежал при упоминании о моем прессе. Надо только дожить до этого «когда-нибудь», вот и всё.

Я сунула в рот большой кусок торта, полюбовалась удовлетворенной улыбкой Виктории и чуть не выплюнула весь торт обратно, когда зазвонил телефон.

— Ну вот, пожалуйста, — подмигнула Беверли. — Он хочет сказать, что сейчас зайдет!

— Здравствуй, Элисон, дорогая! — Это был голос моей матери с Майорки. — Звоню поздравить тебя с пятидесятилетием!

— Мам! — закричала я, брызгая на трубку шоколадом. — Мы пытались найти тебя! Что это за ерунда? Насчет того, чтобы остаться там?

— Это не ерунда, — твердо сказала мать. Я так и видела, как окаменело ее лицо. — Мы собираемся заняться бизнесом. Мы покупаем маленький бар на главной площади у самого моря!

— Не может быть! Ради бога, мамочка, скажи, что ты еще ничего не подписала…

— Нет, мы всё подписали! Мы приедем домой в конце месяца, на пару недель, чтобы утрясти все наши дела в Англии, упаковать вещи…

— Мама!

— …а бар мы переоборудуем и оформим в стиле кокни.

— Мама!

— И будем готовы открыться в следующем месяце. Захватим пик сезона. Мы сняли жилье рядом с…

— Мама, послушай меня!!!

Молчание. Я слышала собственное тяжелое дыхание в телефонной трубке. Вдох, выдох, вдох, выдох. Успокойся, успокойся.

— Незачем так кричать, — обиженно сказала мама.

— Я не могу поверить, что ты это сделала, — простонала я. Вдох, выдох, вдох, выдох. — Ты же ничего не знаешь о пабах…

— Мы всё прекрасно знаем. У Теда был паб. «Белый олень», в Тоттенхэме. Знаешь, где автобусное кольцо, за магазином Вулворта…

— Но это совсем не то же самое, что этот чертов бар в стиле кокни на Майорке! — Дыши. Вдох — раз, два, три, выдох — раз, два, три. Постараться успокоиться…

— Что она говорит? — прошипела Бев через всю комнату.

— Они открываются в следующем месяце, — сказала я, передавая ей трубку. — Сама с ней поговори.

— Мам? — Беверли старалась, чтобы ее голос звучал радостно и ободряюще. — Как дела? Нашли подходящее заведение, да? — Не очень хорошая мысль — снисходительно разговаривать с нашей мамой. Даже до меня донесся негодующий рокот, а бедной Беверли пришлось отодвинуть трубку подальше от уха. — Ну конечно, мы все желаем тебе добра, мам. Да нет, ничего мы не отвергаем. Мы просто озабочены. Но ты же должна понимать, что мы волнуемся… Да, я знаю, что за тобой отлично может присмотреть Тед, но мы же его почти не знаем, правда, мам? Нет, я уверена, что он прекрасный человек… Да, думаю, он действительно заботится о тебе гораздо больше, чем я… О, ради бога! — Бев швырнула трубку назад мне; лицо у нее было красное, руки дрожали. — Мне нужно выпить!

Я сделала еще несколько вдохов и выдохов с трубкой в руках, прежде чем продолжить.

— Ты, — медленно проговорила я матери, — не совсем здорова.

— Здесь я чувствую себя гораздо лучше. Солнце. Это мне очень полезно. Я помолодела на двадцать лет.

Помолодела на двадцать лет. Черт, это ведь немало, правда? И, если говорить честно, голос у нее стал совсем другой. Оживленный, возбужденный. У нее снова появился интерес к жизни, она снова строит планы. Надежда. Вот что требуется всем нам, без исключения. Нам нужно просыпаться по утрам и думать: «Сегодня будет отличный день.

Он может быть захватывающим, он может быть интересным!» — даже если на самом деле день получается скучным и нудным. Даже если все до единого дни нашей жизни до сих пор были скучными и нудными, нам необходимо верить, что, может быть, завтра нас ждет нечто совершенно другое. Потому что, если это не так, то какой во всем этом смысл? Можно с тем же успехом весь день оставаться в постели.

Как знать, вдруг до сих пор моя мать чувствовала себя так, словно все время проводит в постели? А зачем ей было вставать, если хорошенько подумать? Ей все надоело, она скучала и жаловалась. Каждый день она находила какую-нибудь новую проблему, очередную болезнь или недомогание. Нечто такое, на что можно посетовать, что может осложнить жизнь еще кому-нибудь. А теперь она наслаждается солнечным светом с мужчиной, который любит ее, и, конечно, она чувствует себя на двадцать лет моложе. Да что со мной такое? Неужели это просто зависть?

— Прости меня, мамочка, — сказала я совсем тихо.

— Простить? За что? — спросила она, явно удивленная. Внезапно во мне возникло удивительно теплое чувство к ней. Это произошло чуть ли не первый раз в жизни.

— Прости, что я была… да, немного негативно настроена. Если ты посоветуешься с хорошим юристом… да, я уверена, что Тед знает, что делает, но… да, и совет финансиста тоже… Нет, я в этом не сомневаюсь; судя по тому, что ты говоришь, он просто супермен… ну, я надеюсь, У вас все пойдет удачно. И Беверли тоже. Да, она кивает мне через комнату, она тоже на это надеется. — Беверли приветственно подняла бокал с вином с совершенно безмятежным видом. — И девочки тоже здесь, мам!

Виктория и Люси — они обе надеются, что все будет хорошо! Ладно, слушай, этот разговор будет стоить тебе кучу денег, так что… Да, у меня чудесный день рождения, спасибо. И… мы желаем тебе удачи. Что бы ни случилось.

Если все пойдет не так. Если ты разлюбишь Теда. Если атмосфера праздника улетучится, реальность окажется слишком жестокой, а мечта — слишком труднодостижимой. Если вы начнете ссориться и внезапно тебе захочется вернуться в Англию, к старым, знакомым переживаниям и старым, знакомым неурядицам. Когда это случится — если это случится, — мы будем с тобой, мама, потому что именно для этого существует семья, правда?

Я повесила трубку и оглядела комнату. Там сидели мои дочери в новых нарядах, с остатками торта на тарелках, и моя сестра откинулась в кресле с бокалом вина. На ней все еще был передник, напоминавший о том, что она провела сегодня много времени на кухне, готовила пиццу и закуски. И цветы, и поздравительные открытки, и шарики, привязанные к карнизу для занавесок. И внезапно все это вызвало во мне такую бурю чувств, что пришлось сглотнуть несколько раз и налить себе еще вина.

— Что она еще сказала? — спросила Беверли, не совсем четко произнося согласные.

— Что она скучает по всем нам.

— Так я и поверила!

— И мы увидимся через несколько недель, когда они приедут забрать вещи.

— Если к тому времени не передумают!

— По-моему, это ты уговаривала не вмешиваться в их дела.

— Ну да, конечно. Я только скептически настроена относительно их долгосрочных планов.

— Ну и что?

Примерно минуту мы все смотрели друг на друга. Виктория стянула с блюда последний кусочек бисквита и облизала губы.

— Мама права, — объявила она. — И что такого, если все это быстро кончится? По крайней мере, сейчас бабуля счастлива. И сколько бы это ни продлилось — неделю, месяц или год, в ее возрасте это в любом случае прекрасно, правда?

— Быть счастливой прекрасно в любом возрасте, — напомнила я дочери. — Счастье, увы, нельзя назвать естественным состоянием человека.

— Значит, бабуле повезло, — серьезно заметила Люси. — Потому что, если вы спросите меня, я скажу, что до того она совсем не казалась счастливой.

— Лучше поздно, чем никогда, — засмеялась Виктория.

— Да. И по крайней мере некоторое время мне не придется возить ее в больницу, — сказала я, внезапно почувствовав, что с плеч у меня упал тяжеленный камень. — А если вы захотите отдохнуть, — с улыбкой добавила я, — она просила передать, что будет очень рада видеть вас у себя в любое время.

Эффект был такой, словно я вызвала извержение вулкана. Виктория соскочила со стула, возбужденно вопя, Люси прыгала и танцевала по всей комнате, Беверли пыталась унять их, рассуждая о полетах на Майорку в стиле «Вы хоть знаете, сколько это стоит?», а телефон опять зазвонил, и…

— Телефон звонит! — окликнула их я.

— Алло! — закричала Беверли, пытаясь что-то расслышать в этом безумии. — Джеймс? Да, она здесь, Джеймс, подожди минутку.

Я так быстро выхватила у нее трубку, что потом она утверждала, будто на ладони остались ссадины.

— Я так и не поздравил тебя с днем рождения, — сказал Джеймс.

Я унесла телефон в свою спальню, чтобы поговорить спокойно. И закрыла дверь. И легла на кровать.

— Ну, при данных обстоятельствах меня бы даже удивило, если бы ты сделал это.

— Мне только жалко, что ты не была со мной искренна. Неужели ты думаешь, что меня волнует, тридцать девять тебе или пятьдесят?

— Вообще-то нет. Я просто пошутила, а потом уже было трудно все объяснить.

— Значит, на самом деле ты не в отпуске. Ты восстанавливаешься после… чего? Нервного срыва?

Я громко рассмеялась:

— Нет! Я вообще не больна. Но никто мне не верит, даже доктор.

— Элли, ты никогда не слышала историю о мальчике, который кричал: «Волки!»?

— Я не больна. Я прогуляла работу, и так получилось, что все стали считать меня страдающей от стресса. Даже моя семья. И мне никак не удается их переубедить.

Его молчание мне не понравилось.

— В чем дело? — спросила я.

— Тут нечего стыдиться. Ты не должна смущаться, если страдаешь от психологической болезни, это ведь такая же болезнь, как и физическая.

— Но я не…

— Я имею в виду, если у человека грипп, или тонзиллит, или что-то в этом роде, все его жалеют, но если у кого-то нервный срыв…

— У меня нет…

— …никто не хочет говорить об этом, даже сам человек, у которого проблема. Мы все притворяемся, что ничего не происходит, как будто невежливо признавать это…

— Джеймс! — Он уже начал серьезно действовать мне на нервы. Я чувствовала, что вот-вот прикажу ему заткнуться.

— Стресс — последствие современного стиля жизни. Мы живем в слишком быстром темпе, на нас постоянно что-то давит, и мы никогда не останавливаемся, чтобы посмотреть, как растут цветы…

— Джеймс!

— Да?

— Могу я тебе кое-что сказать?

— Конечно.

— Ты самый красивый мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, но это ты, конечно, и сам знаешь. Мы фантастически прекрасно провели время в постели, и я благодарна тебе за то, что поняла: это для меня еще возможно. — Я почти слышала, как он самодовольно улыбается. — Но все это не дает тебе право нести чушь, — спокойно добавила я.

— Что?!..

— Спасибо, что позвонил, Джеймс. Я рада, что мы расстаемся друзьями.

— Да, но…

— Пока!

Как ни смешно, это было исключительно приятно.

— Все кончено, мам? — тревожно спросила Виктория, посмотрев на мое лицо.

— Ага!

— Ну что ж. — Она пожала плечами. — Не счесть рыбы в море, не счесть песчинок на пляже, не счесть…

— Виктория! — сердито сказала ей Люси. — Мама же не ты!

Она не будет заводить новый роман, не успев покончить со старым! Правда, мам? — добавила она, бросив на меня предостерегающий взгляд.

— Маловероятно. — Я улыбнулась. — Только подумайте, сколько мне потребовалось времени, чтобы подобрать замену вашему отцу…

Я запнулась, осознав, что такие вещи не следует говорить дочерям, но они и глазом не моргнули. Нет, шокирована была только я. Как я могла такое ляпнуть! Подобрать замену Полу? Как могла я даже подумать о таком? Он был моим мужем, наш брак не был обычной интрижкой, как… как эта история с Джеймсом. Их невозможно сравнивать! Просто не верилось, что такое пришло мне в голову. Какая там замена, я же должна сражаться, чтобы увести его от этой коровы Линнетт, правда же?

Правда же?

Как ни странно, я больше не ощущала желания сражаться.

— Славный день рождения, мам? — спросила Люси, доливая мне в бокал вина. — Мне кажется, ты выглядишь гораздо лучше. Корнуолл пошел тебе на пользу.

И возможно, во многих смыслах.

Виктория и Люси остались еще на два дня и ночевали в гостиной Беверли. Мы ходили на пляж полюбоваться на серфингистов, и Люси болтала с бронзовым от загара светловолосым молодым богом серфинга по имени Нейл, который обнимал ее на глазах у прочих членов семьи (не говоря уж обо всем Ньюквэе), а вечером увел фотографироваться.

— Ну и как он? — спросила я ее утром.

— Сексуально озабоченный, — с довольной улыбкой ответила младшенькая. — А его друг Мартин неровно дышит к тебе, Виктория…

— Я даже смотреть на него не стану! — холодно заявила старшая. — Моя жизнь остановилась до тех пор, пока я не вернусь к Рису.

На следующий день на пляже я заметила, как она бросала на Мартина манящие взгляды поверх своего журнала, но решила, что лучше не заговаривать с ней об этом.

Солнце светило, море искрилось, и пока мы валялись на пляже с плеерами и солнцезащитным кремом (фактор защиты 12), наша кожа медленно становилась золотисто-коричневой.

Нам было бы ничуть не лучше на юге Франции. Или на Майорке, где мы могли бы помочь маме и Теду оформлять бар в стиле кокни.

Когда мы проснулись утром в воскресенье, небо было серое и накрапывал дождь. В Англии больше двух солнечных дней приводят в экстаз, правда? После завтрака Виктория около часа задумчиво бродила по дому, а потом объявила, что скучает по Рису и, поскольку завтра ей все равно на работу, она с тем же успехом может отправиться немедленно. Люси сказала, что не может уехать, не попрощавшись с Нейлом, так что всем пришлось подождать, пока она свяжется с ним по мобильнику. Потом он подъехал к дому на мотоцикле. Они с Люси примерно час прощались у парадной двери. Он был слишком застенчив, чтобы войти в дом, но в результате мы заманили его внутрь с помощью бутылки колы и половины пачки печенья в шоколаде, и после этого они прощались еще полчаса на диване моей сестры, а мы с Викторией и Беверли сидели на кухне. В конце концов терпение у Виктории лопнуло.

— Люси! Я еду! Сейчас же, с тобой или без тебя! — завопила она сестре, которая целовала на прощанье своего красавчика, обменивалась с ним адресами, телефонными номерами и сувенирами и долго махала рукой вслед его удаляющемуся мотоциклу.

— Вот черт! — прокомментировала Виктория, взглянув в глаза Люси. — Вы же только вчера познакомились!

Бывает такое, девочка моя. Бывает.

— Думаю, ты хочешь получить назад машину, — покорно сказала я.

— Мамочка! Мы же не можем лишать тебя… — начала Люси.

— Ты уверена, что не будешь возражать? — быстро вмешалась Виктория. — Понимаешь, мне действительно было бы проще, если бы я быстро добралась до дому и успела подготовиться к завтрашней работе…

— И подольше поболтать с Рисом, — прошептала Люси.

— Нет, я не буду возражать, — засмеялась я. — Это самое меньшее, что я могу сделать для вас, учитывая, что вы проделали такой путь, чтобы поздравить меня с днем рождения. Но вам придется взять с собой мою черную сумку. Тогда на следующей неделе мне не придется тащить с собой ничего, кроме чемодана.

Да и не нужна мне эта одежда. По крайней мере, до сих пор я провела большую часть времени в купальном костюме на пляже или голышом в постели с Джеймсом.

— Какие у тебя планы на вторую неделю? — спросила Бев вечером, когда мы уселись за стол с разогретым в микроволновке ужином и пакетом вина.

— Особо никаких. У тебя есть предложения?

— Ну… Теперь я уже боюсь знакомить тебя с моими друзьями-мужчинами. Вдруг ты начнешь сдирать с них штаны, как только я отвернусь…

— Ну, не со всех, — улыбнулась я. — Я не в большом восторге от Бо.

Сестра засмеялась:

— Понятно. Мне кажется, это мужчина на любителя. Для меня пока что он слишком экстравагантен!

Мы задумчиво посмотрели на наши тарелки.

— Собственно говоря, — сказала я, — я бы не стала особенно возражать. Все это так… тревожно… Джеймс, и вообще. Я хочу немного подумать обо всем этом.

— О Поле?

— Ну да, и о нем тоже.

— Знаешь, ведь прошло два года, Элли.

Что это должно было означать? Прошло два года, так что пора обо всем забыть? Пора найти кого-нибудь другого? Пора начать строить новую жизнь?

— Пора тебе принять ее. Линнетт.

Ну вот, чудесно! Я должна принять ее, да? А может, это она должна была принять меня, когда решила украсть у меня мужа, — принять, что я его жена, что он занят, ни для кого не доступен.

— У меня нет никаких причин, — ледяным тоном проговорила я, — принимать ее. Никаких причин и никакой необходимости.

— А что ты скажешь, если они захотят пожениться?

М-да, какая интересная мысль.

Я думала об этом ночью, в постели, когда крутилась и вертелась в ярости, что Беверли лишила меня ночного сна. Я думала об этом на следующий день, сидя дома с книжкой, потому что опять шел дождь. Но я была не в состоянии читать, потому что все время представляла себе, что Пол и Линнетт решат пожениться. Я все еще думала об этом и на следующий день, когда дождь перестал и я вернулась обратно на пляж. Пол и Линнетт поженятся. Нет, они не могут. И не станут, правда? Раньше мне такое никогда не приходило в голову.

Я что, дура? Почему мне это никогда не приходило в голову? Каждый раз, когда я думала о Линнетт (хотя обычно старалась не делать этого), я всегда утешала себя тем, что, возможно, сейчас он принадлежит ей, но я-то все равно остаюсь его женой. Официальной. Законной. Признанной Богом и людьми. Так что, сколько бы ему ни понадобилось времени, чтобы во всем разобраться и бросить ее, все равно рано или поздно он вернется ко мне. Развод никогда даже не упоминался. Он никогда не просил о нем, никогда его не предлагал, а я была слишком уверена во временном характере нашего разлада.

Временном, но довольно продолжительном. Я уже почти привыкла к нему. За два-то года любой бы привык. Просто другого выхода нет. Разумеется, я все равно хочу, чтобы он вернулся.

Разумеется. Это совершенно очевидно.

Или нет?

Я лежала на пляже, закрыв глаза, и представляла себе очень странную сцену. Там был Пол, одетый в свой лучший серый костюм (тот, что для интервью и крестин), с белой гвоздикой в петлице, и Линнетт, в ниспадающем белом свадебном платье с фатой. Она идет к нему по проходу к алтарю, а за ней две подружки невесты в бледно-розовых платьях несут ее шлейф и… Погодите минутку! Открутите-ка пленку назад! Кто эти подружки невесты с ангельскими улыбками, букетиками роз и в атласных туфельках… Виктория и Люси?! Глаза у меня широко раскрылись от ужаса и шока. Ну нет! Не пойдут же против меня мои собственные дочери, правда? Они не станут подружками этой адской невесты, похитительницы мужей, злой мачехи…

Мачеха! Я поежилась от этой новой, еще более пугающей мысли.

Как она смеет! Как смеет эта шлюха иметь хоть какое-то отношение к моим дочерям! Мои дочери, мои дети, мои девочки, которых я произвела на свет в муках, со стонами, проклятиями и обращениями к Богу просьбами немедленно убить меня и покончить со всем этим. Она ничего подобного не испытывала, правда? Она не смотрела, как ее тело становится все толще и толще, а потом разрывается на части, как червяк, из-за которого подрались воробьи. Она не испортила себе грудь, а потом и счет в банке, выкармливая их, и на лбу у нее нет морщин от волнений за них.

Она не станет их мачехой! Они не будут ее подружками невесты! Она не выйдет замуж за моего чертова мужа. Хочу я этого или нет!

Я пустила свое мысленное видео на обратную перемотку. Виктория и Люси прошли назад по проходу между рядами, волоча Линнетт за шлейф. Ха! Так-то лучше. Пол с удивлением огляделся, разыскивая ее, а потом тоже ушел, оставив в одиночестве викария, который только открывал и закрывал рот, словно золотая рыбка. Я докрутила пленку до конца. Люди задом наперед вышли из церкви. Свадебные машины, украшенные белыми лентами, задом наперед уехали. А это кто? Я нахмурилась, вглядываясь закрытыми глазами в свои мысли. Кто эта жалкая фигура в саронге, уходящая задом наперед от ворот церкви? Неужели это я? Нет, мне определенно нужно похудеть, прежде чем я смогу снова появляться в собственных фантазиях о свадьбах.

— Я этого не вынесу, — сказала я Беверли за обедом. Я чувствовала себя лучше, потому что теперь точно знала, что думаю по этому поводу. — Она не выйдет замуж за Пола. Он женат на мне.

— Возможно, он захочет развода.

— Он бы уже сказал мне об этом. Он никогда не говорил ничего подобного. Нет. Он не хочет жениться на ней. Он хочет быть женатым на мне. Линнетт — просто интрижка на стороне.

— Элли…

— Не надо так на меня смотреть.

— Скорее всего, она его любит, Элли. По-настоящему любит. Ты никогда не пробовала взглянуть на все это с такой точки зрения?

Нет, честно говоря. Не пробовала и не собираюсь. Любовь, ха! Я вообще начинаю сомневаться в существовании этой штуки.

Я начинаю думать, что это очередная волшебная сказка. Вообще-то я даже думаю, что скорее можно поверить в «Белоснежку и семь гномов» с маленькими смешными человечками, злой ведьмой и отравленным яблоком, чем в мысль о том, что можно влюбиться (и продолжать любить). По-моему, все это заговор с целью заставить нас размножаться.

— Нет, — твердо сказала я. — Она его не любит. Она просто хотела украсть его у меня и моих детей. Так вот, это ей не удастся. Она никогда не будет его женой и никогда не будет их мачехой! Нет, пусть лучше умрет!

Тут я немного вышла из себя.

— Элли! — снова встряла Беверли. — Не следует говорить такие вещи. Ты ведь не думаешь так на самом деле.

— Да неужели? — мрачно откликнулась я. — Вот увидишь, что я на самом деле думаю.

У меня в голове снова начался фильм, только на этот раз в кадре были похороны. Пол был в другом костюме — черном — и без гвоздики. Я быстро нажала «паузу». Да, это, кажется, немножко чересчур. Я помедлила, поднеся палец к виртуальной кнопке «пуск», потом торопливо нажала на «стоп». Я всегда могу посмотреть это в другой раз, если очень захочется. Пожалуй. Пока можно подождать.

— Я не знаю, чему ты улыбаешься, — сказала Бев, покачав головой. Она явно была шокирована. — Мне кажется, это что-то болезненное.

— Да, — мрачно кивнула я. — Думаю, так оно и есть.

Я уже почти спала, когда позвонила Виктория.

— Мам? Ты еще не в постели?

— Ну… — Я лежала, одетая, на кровати, обдумывая важные вопросы, вроде того, стоит ли мне садиться на диету и оставлять ли в живых Линнетт, и слегка задремала.

Было только половина девятого. Забавно, как сильно можно устать, ничего не делая.

— Ты уже слышала о Линнетт? — спросила Виктория, безо всякой преамбулы переходя прямо к сути.

— А что с ней?

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова не запустить видео. Нет, не может быть! Она ведь ничего не говорила о свадьбе?

— Она больна.

— О боже. Надеюсь, серьезно?

— Мам, это ужасно!

— Я шучу; — поспешно сказала я. На самом деле я, конечно, не шутила, но мне не хотелось, чтобы родная дочь думала обо мне плохо. — Так что с ней? Грипп? Корь? Стресс, связанный с переутомлением на работе? — Может, это заразно, я же не знаю.

— Нет. Пищевое отравление.

— Пищевое отравление! Боже! — Не стоило ей есть собственную стряпню. — А папа в порядке?

— Да, если не считать того, что он смертельно волнуется.

— Ой, перестань. Простое расстройство желудка…

— Нет-нет, все серьезно. Она в больнице.

Ох. Я села на кровати. Это уже не смешно. Последние несколько дней я думала гадкие, отвратительные вещи об этой женщине, и вот она отравилась и угодила в больницу. Это испугало меня. Я чувствовала себя так, словно желала ей чего-то подобного. В будущем надо быть поосторожнее со своими мыслями. Если я добиваюсь таких результатов одними фантазиями, что же будет, если я сделаю что-то действительно страшное, например начну втыкать в куклу булавки или рвать фотографии? Ну, делают же люди такие вещи, да?

— Сейчас ей уже лучше? — спросила я дрогнувшим голосом.

— Да. Но она еще очень, очень слаба.

Вот черт. С нарастающим беспокойством я подумала о видеофильме с похоронами. Но ведь я же нажала на «стоп», верно? Честно, я нажала. Я решила, что это уже слишком. Хотя идея была вполне ясна.

— Ну… Я… э-э… мне грустно слышать это… — сказала я, стараясь, чтобы мой голос действительно звучал грустно.

— Дело в том… — Виктория помедлила.

— Что?

Пол решил жениться на ней? Она заболела, и он счел, что обязан предложить ей это. Он ее пожалел. Решил, что она немного развеселится, если оденется в белое и… Нет! Я не собираюсь снова смотреть этот фильм…

— Папа думает, это ты, — выпалила дочь.

— Я? Что я?

— Что ты отравила ее. Линнетт, — добавила она зачем-то.

Я чуть не рассмеялась, но остановила себя, потому что услышала тревожные нотки в голосе Виктории.

— Он думает, ты положила ей в кофе средство от вредителей. — Дочь готова была расплакаться.

— Что за чушь! — воскликнула я. — Бога ради, Виктория, надеюсь, ты велела ему прийти в себя и…

— Он серьезно, мам! Удивляюсь, что он сам тебе не позвонил. Он говорит, ты ей угрожала.

— Я шутила!!!

— И ты налила ей чашку кофе, а потом сказала, что отравила его.

— Да шутила же я! Что с ним такое? Совсем разучился понимать…

Да, конечно. И в этом нет ничего удивительного, учитывая, что его возлюбленная, слабая и несчастная, лежит на больничной койке. Я почувствовала, как во мне поднимается тревога. Не мог же он говорить серьезно?

— Эту чашку кофе она выпила сто лет назад! — сказала я. — И я даже не знаю, как выглядят эти средства от вредителей! И где их взять.

— Так ты это говорила? Ты сказала, что отравишь ее?

— Виктория, ты же не веришь в эту чушь, правда? Неужели весь мир сошел с ума?

— Нет, мам, — сказала она тихо. Голос у нее дрожал от слез.

Чертов Пол! Я была в ярости. Как он посмел пугать девочек своей ерундой! Он просто хотел отомстить мне за то, что я дразнила Линнетт. Оскорбила ее в лучших чувствах.

— Не обращайте на него внимания! — строго приказала я. — Понятно? И скажите вашему отцу… — Тут я выдохлась. Что, собственно, они могли ему сказать? Что он мерзавец? Чтобы он перестал мутить воду и следил, как бы его подружка еще чего-нибудь не съела? — Скажите ему, что я уже еду домой, — с внезапной решимостью закончила я. — Завтра. Увидимся завтра, хорошо?

— Ладно, — всхлипнула Виктория. — Я скажу ему. Жуткий мерзавец.

Непохоже это было на возвращение домой. Собственные дочери смотрели на меня как на маньяка-убийцу, и даже кот не подходил ко мне — наверняка кто-то сказал ему, что я разбрасываю повсюду средства от вредителей, как карамельки.

— Папа зайдет, — сказала Люси.

— Ну надо же.

— Хочет с тобой поговорить.

— Уж конечно, — мрачно кивнула я.

— Как ты? — спросила дочка, включая чайник.

А как я? Я непонимающе уставилась на нее. Это же Линнетт больна, правда? Ой. Погодите минутку — стресс от переутомления на работе! Я совсем про него забыла!

— Отлично, отлично, — туманно сказала я. — В понедельник на работу.

— Если доктор тебя выпишет, — предупредила она.

— Ну, с этим проблем не будет, если только никто не скажет ему, что я серийная отравительница.

— Это не смешно, мам.

А я и не смеюсь.

Пол присел на край дивана и тревожно посмотрел на меня. И как я этого добилась? Все домашние ходили вокруг на цыпочках и поглядывали на меня с уважением, смешанным со страхом. Вот что мне надо было делать, когда дети были маленькие и не слушались, а Пол отказывался помогать. Какая же я дурочка! Если бы только я догадалась распустить слух, что я сумасшедшая и у меня припрятан смертельный яд!

— Ты прибавила в весе, — сказал он.

— Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

Призрак улыбки. Возможно, он еще не окончательно уверен, что я спятила.

— В смысле, я думал, что ты будешь… ну, ты знаешь. Больной. Худой. Истощенной. Бледной. Опустошенной…

— Ну хорошо, я поняла. А я, наоборот, выгляжу здоровой и толстой. Может, это потому, что со мной все в порядке?

Он пропустил это мимо ушей, как и все остальные.

— Мне очень жаль, что Линнетт плохо себя чувствует, — со значительным усилием выговорила я.

— Она очень больна.

— Да, мне сказали.

Мы посмотрели друг на друга. Твой ход. Нет, твой.

— Пищевое отравление, — сказал он, кивнув мне.

— Ужасно.

— Они сказали, она съела что-то не то.

— Обычно так и бывает. Потому-то это и называется…

— Элли! — рявкнул он. — Пожалуйста, хоть раз, не будь такой легкомысленной.

— Извини.

— Это подействовало на почки.

— Бедная. Это ужасно. Но ей уже лучше?

— Да. Я все это говорю, Элли, то есть пытаюсь сказать, потому что…

Я посмотрела на него с интересом. Вежливым, озабоченным интересом. Потому что?…

— Кот. У него те же симптомы, правда? И на почки тоже подействовало.

Мне пришлось признать, что это действительно очень интересно. Удивительное совпадение. И какие выводы он из этого делает? Линнетг похожа на моего кота? Или она подцепила эту заразу от Кексика? Я слегка нахмурилась, мечтая выяснить, в чем дело. Валяй, просвети меня.

— И ветеринар сказал, что это отравление средствами от вредителей.

— Ветеринар? Линнетт консультировалась у ветеринара?

— Не глупи, Элли. Ветеринар, которому ты показывала Кексика. Он сказал, что…

— А-а, ну так он просто говорил, что кошки часто травятся средствами от вредителей, вот и все.

Я уставилась на него.

Ты что, хочешь сказать, что я отравила собственного кота?!

Я прижала руки ко рту. Это какой-то кошмар. Ушам своим не верю. Господи, одно дело подозревать, что я пыталась разделаться с Линнетт, но мой собственный кот? Какой же маньячкой он меня считает?

— Ты хотела узнать, сколько понадобится, Элли? Сколько нужно этой отравы, чтобы убить кота? А потом бросила ее в кофе Линнетт?

— Я вообще не знаю, что это такое, эти средства от вредителей! — прошептала я.

— Они убивают вредителей, — сухо сказал он.

— Пол, но ты же не серьезно, правда? Я понимаю, ты просто хочешь отомстить мне за то, что я дразнила Линнетт, но это правда не смешно…

— Нет. Не смешно.

— Ну, иногда я говорю такие вещи. Это просто… разрядка. Для чувств. Бог мой, нельзя же винить меня за то, что я чувствую! Но это ведь только так, пустой звук. Неужели ты считаешь, что я способна всерьез навредить кому-то…

— Обычно нет.

— А это что должно означать?

— Ну, как все тебе говорят, сейчас ты ведешь себя не совсем нормально. Это не вполне ты, понимаешь?

Я уставилась на свои ноги. Они выглядели вполне нормальными. Руки и плечи тоже вроде не изменились. Живот, конечно, толще, чем нужно, но все равно он мой. Я — это я. Я не изменилась! Я же не превращаюсь в монстра по ночам, правда?

— Но ты не… не собираешься никому об этом рассказывать? — тихо спросила я. Голос у меня дрожал.

— Пока нет, — буркнул Пол.

Пока нет. Это прозвучало как угроза. Пока нет, но я могу. Могу рассказать газетчикам, местной радиостанции, полиции.

Я содрогнулась. Полуночный стук в дверь.

— Миссис Бриджмен? Жена мистера Бриджмена, ныне проживающего у Линнетт из частной больницы? Мы арестовываем вас по обвинению в попытке убийства путем отравления черно-белого кота и худой рыжеволосой женщины. Вы не обязаны отвечать на вопросы, но…

— Я этого не делала! — завизжу я. — Я люблю этого кота! Он мой единственный друг в целом мире! Спросите его! Давайте, спросите его! Он скажет, как я его люблю, как я разговариваю с ним, когда кормлю его «Вискасом», как я глажу его, когда он прыгает мне на колени, как я возила его к ветеринару, когда он заболел…

И не смогла заплатить за лечение.

— Единственным свидетелем защиты, — скажет судья на суде, — является черно-белый кот, который отказывается отвечать на вопросы.

— Принес ли кот присягу?

— Он не хочет класть лапу на Библию, милорд.

— Арестуйте это животное за неуважение к суду!

— Кексик! — закричу я, когда его уведут в цепях, жалобно мяукающего.

— Вы не получите кекс там, куда вы отправитесь, — рявкнет тюремщик, и меня увезут в «воронке», а вокруг будет толпиться народ, они будут заглядывать в окна и кричать на меня.

«Отравительница средствами от вредителей!» — будут вопить заголовки таблоидов. «Женщина испытывала отраву для любовницы мужа на собственном коте!»

И все защитники прав животных в стране будут посылать мне в тюрьму злобные письма, и меня переведут в одиночную камеру, чтобы оградить от меня других заключенных, которые не захотят терпеть рядом с собой человека, способного отравить кота.

Никто не будет скорбеть о Линнетт, кроме Пола, который посвятит остаток жизни борьбе за ужесточение моего приговора. Я буду чахнуть в тюрьме, медленно теряя рассудок, перестану разговаривать с людьми и только иногда буду рыдать и кричать: «Кексик!» Какой-нибудь мягкосердечный посетитель сжалится надо мной и принесет мне кусочек фруктового десерта, и не сможет понять, почему я брошу его на пол и начну топтать ногами, продолжая призывать Кексика, моего единственного друга, который мог бы спасти меня, если бы умел говорить…

— Что? — рявкнул Пол.

— Если бы только он умел говорить, — повторила я, с удивлением обнаружив, что говорю вслух. — Кексик. Он бы сказал тебе, что я не давала ему яда.

— Извини, Элли. Коты не умеют говорить, — резко сказал он, поднимаясь на ноги. — Потому-то ты и попробовала на нем эту дрянь, да?

Я уставилась на него:

— Пол! Но ты же не думаешь?…

— Я пойду, — отрезал он.

Я была рада, что на этот раз меня принял доктор Льюис. Мне понравилась девочка, которая его замещала, особенно когда выяснилось, что она столько знает о моих воображаемых симптомах, но в конце концов из-за нее у меня образовалась куча проблем. Глупо было давать мне справку о стрессе, связанном с переутомлением на работе, а что до трех недель отпуска, то она могла с тем же успехом написать Сопливому Саймону и попросить его как можно скорее взять на мое место Трейси. Доктор Льюис меня знает. Он сразу поймет, что, если у меня и был какой-то легкий стресс, он давно прошел и нет совершенно никаких оснований не пускать меня на работу. Скорее всего, он велит мне идти на службу сегодня же вечером, с машиной или без машины. А потом он позвонит маленькой докторше и выругает ее за гипердиагностику.

— Привет, Элисон. — Доктор тепло улыбнулся и протянул руку, как только я вошла в его кабинет. — Давно не виделись!

Видите? Он знал, что я ничем не больна. Больные люди часто видятся со своими врачами, правда же?

Что касается меня, то я до такой степени здоровый человек, что каждый раз, когда я звоню, чтобы записаться на прием, мне приходится заново узнавать приемные часы — слишком большие перерывы между моими визитами к врачу, все успевает измениться.

— И как вы теперь себя чувствуете? — продолжал он, когда я села. — Вижу, недавно у вас были небольшие проблемы.

— Да в общем нет, — улыбнулась я, отбрасывая все свои небольшие проблемы легким взмахом головы. — Ничего серьезного, просто нужно было немного отдохнуть. Вы же знаете, как это бывает, доктор Льюис. Иногда так устаешь, что все представляется в черном цвете…

Он покивал с мрачным видом, чем очень меня смутил, хотя я и продолжала улыбаться и слегка покачивать головой.

— И теперь вам кажется, что все ваши тревоги позади? — тихо спросил он, глядя прямо мне в глаза, как будто пытаясь загипнотизировать меня.

— Тревоги? — засмеялась я, игриво отбрасывая назад волосы. — Да нет, это и тревогами-то не назовешь, это скорее так, мелкие неприятности…

— Беспокойство из-за возможной потери работы? — спросил он, заглянув в свои записи, а потом снова посмотрев мне прямо в глаза. — Из-за того, что вы не нравитесь своему начальнику? Из-за вашего финансового положения?

Черт побери, она все ему выложила. А как же врачебная тайна? Я выпрямилась в своем кресле.

— Тревоги… рассосались, — смущенно сказала я.

— А заботы, связанные с возрастом?

— Простите?

— Доктор Холкомб полагает, что у вас были проблемы, связанные с приближением пятидесятого дня рождения.

Я быстро улыбнулась себе под нос, вспомнив утро своего дня рождения. Такого оргазма я за всю жизнь не припомню.

— Вы с этим справились? — настаивал доктор Льюис.

Еще как.

— Да, справилась, спасибо, доктор, — улыбнулась я.

Он подошел ко мне с аппаратом для измерения давления.

— Отдых пошел вам на пользу?

Я думала, что да, пока не услышала о Трейси Мак-совершенство, временном работнике, посланном Небесами, чтобы изменить мир…

— Да, спасибо.

В молчании мы ждали показаний прибора, при этом доктор продолжал рассматривать мои глаза, как будто заметил там соринку. В тот момент, когда меня уже начало смущать такое пристальное внимание, он заявил:

— Выше, чем следовало бы. Давление. И я не уверен, что знаю причину.

Я умираю? У меня удар? Сердечный приступ? Я на краю могилы и вряд ли протяну ночь?

— Физически вы в прекрасной форме.

А что, аппарат для измерения давления ослеп?

— Но, боюсь, у вас налицо психологические проблемы.

Молчание длилось около тридцати секунд, а потом я заорала на него, окончательно отбросив улыбки и покачивания головой:

— Ну вот, большое вам спасибо! Я-то надеялась, что хотя бы вы будете на моей стороне! Все прочие считают, что я спятила, даже мои дети, даже мой муж! И моя лучшая подруга на работе не хочет, чтобы я возвращалась! Даже тот тип, с которым я переспала в отпуске, думает, что у меня нервный срыв…

— У вас была случайная половая связь во время отпуска? — спокойно спросил он.

— Да! И это было здорово! — парировала я.

— Вы использовали презерватив?

— Ну конечно использовала… Это что, сексуальное просвещение для тех, кто старше пятидесяти? — огрызнулась я.

Доктор не сводил с меня спокойного внимательного взгляда и ждал. Ему не пришлось ждать долго. Я знала этого человека с тех пор, как вышла замуж. Как я уже говорила, он видел меня со всех возможных позиций, доступных мужчине (или женщине). Он знал меня внутри и снаружи. Буквально. И под его взглядом я ощутила что-то вроде стыда. Я не знаю почему. В конце концов, я была свободной женщиной, да что там, брошенной женой. Я могла бы переспать со всем графством Корнуолл, и никто не стал бы меня винить. Я могла бы броситься на шею первому встречному и…

— Ну хорошо, — сказала я. — Думаю, это было довольно глупо.

— Вы уже взрослая, — ответил он.

— Я его почти не знала.

— Вы способны сами принимать решения.

— Это было неверное решение.

— Время от времени такое случается. Вы же человек. Не будьте слишком строги к себе.

— А я и не строга.

Правда?

— Тогда что у вас не так?

— Ничего.

— Ничего? Думаю, мало кто может так сказать, Элисон, особенно среди матерей-одиночек с финансовыми трудностями и проблемами на работе, не говоря уже о беспокойстве из-за престарелых родителей…

— Говорю же, все мои тревоги рассосались. Для начала, моей матери больше нет.

— Нет? — Он бросил на меня острый взгляд.

— Нет, не в том смысле, что… нет на свете. Она просто уехала из страны. Отправилась с любовником на Майорку открывать бар в стиле кокни. — Я нахмурилась. — Понять не могу, как она все это перенесет. И о чем только она думала, пойти на такой риск в ее возрасте, а ведь я даже не знакома с этим Тедом. Наверняка он охотится за ее деньгами — правда, у нее их немного…

— Но вы больше не тревожитесь о ней? — мягко спросил доктор Льюис.

— Что ж, вы и сами видите. Ну разве что совсем немножко тревожусь, — признала я.

— А девочки в порядке?

— О да. Виктория покупает «Журнал для невест» каждый раз, когда встречается с новым мальчиком, а у Люси первый экзамен. Тут все хорошо, — сказала я и непроизвольно сжала челюсти.

— А Пол? — Доктор опять заглянул мне в глаза, как будто знал, что так я не смогу солгать. — Вы уже привыкли обходиться без него, Элисон? Сколько уже прошло времени?

— Два года, — раздраженно сказала я. — И я не понимаю, почему я должна была к этому привыкнуть.

— Нет? — переспросил он.

— Нет! И я никогда, никогда не смирюсь с тем, что они хотят пожениться! Скорее я убью ее!

Сказав это, я чуть не шлепнула себя по губам. Черт! Почему я все время говорю не то, что надо? Я и мой проклятый длинный язык!

— Нет, на самом деле я не имела это в виду! — быстро добавила я, заметив, что он строчит что-то в моей карточке. — Не записывайте это! — Доктор положил ручку и снова посмотрел на меня. — Я же не говорю, что на самом деле хочу… ну, вы понимаете… убить ее.

Ни ядом, ни чем-нибудь другим. Я даже не знаю, где взять эти средства от вредителей, бога ради! И мой кот! Я люблю этого проклятого кота! Я не виновата, что он заболел!

Ну вот, теперь я расплакалась. Разрыдалась по-настоящему. Я все еще пыталась что-то сказать, но выходил только вой.

— Я не причинила бы вреда моему коту! Я люблю его! Я вообще никому не причинила бы вреда, даже этой дурацкой Линнетт, которая наверняка съела какое-то блюдо собственного приготовления…

Передо мной появилась коробочка с носовыми платками. Я схватила один и яростно высморкалась.

— Я хочу снова вернуться на работу! — простонала я, резко поменяв тему. — Я хочу, чтобы эта проклятая Трейси убралась с моего места! Мне нужны деньги больше, чем ей! Я хочу снова нравиться своим друзьям! Хочу, чтобы мои дочери не боялись меня! Я не желаю, чтобы все считали меня сумасшедшей! Я так же нормальна, как вы, доктор Льюис! Скажите им!

Звук рыданий постепенно становился тише, пока доктор записывал что-то в карточку, а я промочила еще несколько носовых платков. Я посмотрела на часы: я провела в этом кабинете пятнадцать минут. Как он это сделал? Как он ухитрился за пятнадцать минут превратить меня в рыдающую развалину? Я была в полном порядке, пока не пришла сюда.

— Извините, — пробормотала я, всхлипывая. — Не знаю, что на меня нашло. Я была в полном порядке, пока не пришла сюда.

— Не думаю, — очень серьезно ответил доктор Льюис.

Потом он подвинул ко мне два листочка бумаги. Вздрогнув, я взяла их. Один был рецептом на диазепам. Второй предписывал мне оставаться дома еще три недели.

Не знаю, почему я не стала спорить. Надо было вступить в бой, отказаться брать справку, заявить, что я не уйду, пока он не выпишет меня на работу. Вместо этого я вяло выслушала, что мне следует побольше отдыхать, ни в коем случае не иметь никаких контактов с работой, а если через три недели мое состояние не изменится, он покажет меня одному из своих коллег.

— Психиатру, — тупо сказала я.

— Скорее всего, в этом не будет необходимости. Возможно, консультанту по стрессам. Но, Элисон, вы и сами можете себе помочь.

Да ну? Заняться самоконсультированием? По-моему, это ничем не отличается от разговоров с самой собой, а каждый знает, на что указывают такие разговоры.

— Вам следует подумать о диете, — продолжал доктор и написал на новом листке бумаги: «Диета».

Я посмотрела на него:

— Считаете, мне нужно потерять вес?

— Дело не в этом. Просто в здоровом теле — здоровый дух. Избегайте вредной пищи, алкоголя, шоколада — всего, что имеет возбуждающий эффект.

Всего, что поддерживает меня на плаву.

— И физические нагрузки.

Он написал под словом «диета»: «Физические нагрузки».

Физические нагрузки? Возможно, мне в любом случае не избежать их, если не хватит денег заплатить за ремонт этой подлой машины.

— Что-нибудь, требующее усилий, Элисон. Чтобы после занятий захотелось перевести дух.

Подниматься по лестнице? Стелить постели? Тянуться за телевизионным пультом?

— Бег, плавание или аэробика. Займитесь гимнастикой!

— Гимнастикой! — взорвалась я. — Я не употребляла это слово с тех пор, как окончила школу! Я все это ненавижу: прыгать через здоровенных коней, крутиться на брусьях. Я никогда не могла даже подтянуться, не то что перевернуться. И я ненавижу7 эти гимнастические синие трусы!

У меня начался стресс от одной мысли об этом. Доктор Льюис выжил из ума!

Ах, нет. Это же я, как они все думают, выжила из ума, верно?

— К счастью, клубы здоровья не имеют ничего общего со школьными уроками гимнастики! — засмеялся он. — Они очень популярны. И вам не придется носить синие трусы, поверьте мне.

— Ну так что? Я откажусь от всех вкусных вещей, которые обычно ем и пью, и подвергну себя страшным физическим мучениям, и тогда вы разрешите мне вернуться к работе?

— Я только предлагаю способы помочь вам, — мягко ответил он. — А еще огромное значение имеет дыхание.

Что ж, я не собиралась его останавливать.

— Научитесь технике релаксации. Вы можете взять нужные музыкальные записи в библиотеке. Когда почувствуете себя напряженной и усталой, попробуйте расслабиться и подышать…

Он написал «релаксация» под словами «диета» и «физические нагрузки», с улыбкой подал мне листок и отложил ручку — это означало, что мое время истекло. Если говорить честно, я действительно провела в кабинете немало времени. Ребенок в холле, которого принесли делать прививку, наверное, уже стал подростком.

— Спасибо, — сказала я, сунула листок в карман вместе с рецептом и справкой и покинула кабинет, чувствуя себя в сто раз хуже, чем до визита к доктору.

Как это произошло? Как получилось, что моя крошечная безвредная ложь о самых простых симптомах, придуманная ради нескольких дней отдыха от работы, привела к полноценному срыву, для лечения которого требуются лекарства, диета, физические нагрузки, расслабление и консультации психиатра? Когда я успела перейти грань между притворством и реальностью?

А это была реальность?

Или я все еще притворяюсь?

Почему я больше не вижу разницы?

Неужели я действительно сошла с ума, как думают все окружающие?

Или, наоборот, я единственная нормальная среди них?

Когда Люси пришла домой, я лежала на полу и слушала диск «Плавание». Это был один из двух дисков с расслабляющей музыкой, взятых мною в библиотеке, пока я ждала, когда мне принесут лекарство из аптеки. Второй назывался «Полет», но я его пока не ставила. Из динамика звучала тихая музыка в сопровождении пения птиц и сонного голоса, который рассказывал, как по очереди расслабить каждую частичку своего тела. Мне это напомнило кошмарные курсы для беременных, на которых бедным женщинам приходится расслаблять и напрягать по очереди мускулы пальцев ног, лица и ягодиц, делая вид, что это работают мышцы матки. Поскольку это было одно из самых ужасных воспоминаний в моей жизни, не могу сказать, что я действительно как следует расслаблялась, но тем не менее я лежала с закрытыми глазами и внимала советам сонного голоса.

— Ты спишь, мам? — спросила Люси без особого интереса. Она вытащила «Плавание» и вместо него поставила новый диск группы «Бойзон».

— Нет, — сказала я, — я расслаблялась.

— Что, слушая это дерьмо?

«Бойзон» принялись радостно петь, что они любят меня так, как я их люблю. Похоже, они были очень счастливы. Я снова закрыла глаза и попробовала расслабиться под нежный голос Ронана Китинга. Ничуть не хуже, чем «Плавание», и никаких ассоциаций с курсами для беременных.

— Экзамен прошел кошмарно, — спокойно сказала Люси, бросившись на диван и сунув в рот сразу две шоколадки.

Я в ужасе села, все мысли о релаксации немедленно рассыпались в прах.

— Экзамен! Я же… я не забыла… у меня просто… столько всего…

— Не волнуйся, мам. — Дочь смахнула со щеки крошки бисквита и положила ноги на ручку дивана. — Это было ужасно. Я все ответила неправильно.

— Ох, Люси!

— Но это не страшно. На следующей неделе будут еще три. Поскольку с ними я справлюсь лучше…

— Насколько лучше?

— Блестяще. После сегодняшнего безобразия я должна справиться с ними блестяще. А если не справлюсь, придется оставаться на второй год.

Она говорила, пожимая плечами и помахивая ногами в такт «Бойзон», но меня не обманешь. Люси смотрела прямо перед собой, на фотографию, где были сняты обе мои дочери вместе. Я проследила за ее взглядом.

Две беленькие малышки; рука старшей лежит на плечах младшей, поворачивая ее лицом к камере. Я до сих пор слышу слова Виктории, как будто это было вчера: «Посмотри на мамочку, Люси. Смотри в камеру, Люси. Улыбнись, как я, Люси, вот так. Ну же, Люси, делай, как я».

Делай, как я. Трудно избавиться от комплекса младшей сестры, не быть в тени Виктории, не делать, как Виктория. Виктория поступила на работу, как только закончила школу. Люси пошла в колледж. Не то чтобы она хотела быть лучше Виктории — она просто хотела быть другой. Это понятно. Она должна была преуспеть.

— Ты справишься, Люси, — ласково сказала я, поднимаясь с пола и усаживаясь на ручку дивана, рядом с ногами дочери. — Ты пройдешь, я точно знаю…

— Да ты ничего не понимаешь! — огрызнулась она, вскакивая на ноги, так что диван качнулся под моим весом. — Ты представления не имеешь, как это сложно! Лучше бы я никогда не брала этот курс! Я его не понимаю! Я так не могу! Я провалю все экзамены! С тем же успехом я могу сдаться сразу! Уйти сейчас же!

Она с грохотом поднялась вверх по лестнице и хлопнула дверью своей комнаты. Точно так же она вела себя примерно пятнадцать лет назад, когда я отказалась купить ей очередную игрушку.

— Что это с ней? — поинтересовалась Виктория, возникнув в дверях в тот самый момент, когда весь дом содрогнулся от того, как Люси захлопнула дверь в спальню.

— Нервничает из-за экзаменов. Просто оставь ее в покое, — ответила я.

— Я ее и не трогаю.

Виктория горестно посмотрела на меня. Нижняя губа у нее дрожала, глаза были полны слез.

— В чем дело? — спросила я, делая к ней шаг.

— Ни в чем. — Дочь всхлипнула, слезы уже катились по ее носу.

— Ты не хочешь сказать? — настаивала я.

— А как ты думаешь, в чем дело?! В мужчинах. Я их ненавижу! Всех до единого! Никогда ни с одним не буду разговаривать, пока жива! Я стану монахиней! Лесбиянкой! Девственницей! Все они свиньи!

И она протопала вслед за сестрой вверх по лестнице, и дверь ее спальни захлопнулась хоть и тише, но гораздо жалобнее. «Рис, — подумала я, — присоединился к Даррену и всем остальным, помещенным в папку „Бывшие“».

Я выключила «Бойзон», которые пели какую-то совершенно неуместную песенку о том, что любовь всегда длится вечно, и пошла на кухню чистить картошку. «Плавание» подождет. Похоже, у всех моих домашних стресс был гораздо сильнее, чем у меня.

Я потратила выходной на обучение Люси методике сдачи экзаменов и на советы Виктории относительно жизни без любви, а попутно обзванивала клубы здоровья. И, скажу я вам, тут-то меня и поджидал шок, да не один.

— Вы хотите сказать, — спросила я юное существо, которое ответило на мой звонок в «Планету фитнеса», — что я не только должна отдать полторы тысячи фунтов за годовой абонемент, но и платить каждый раз, когда я приду и захочу воспользоваться оборудованием?

Честно говоря, я не вполне понимала, что такое оборудование, но зато отлично знала, что такое наглое надувательство — в гимнастике или вне ее.

— Это верно, мадам, — щебетала Сэмми-Джо, или Билли-Бо, или как там еще она назвалась. — Но в первый месяц у вас будет особый инструкторский тариф, благодаря которому вы будете получать бесплатные советы, а за вашим здоровьем проследит личный инструктор по фитнесу.

— По-моему, за такую цену он должен каждый вечер приглашать меня ужинать.

— Мне очень жаль, мадам, хотя вы можете поесть в нашем диетическом баре, но ваше членство не включает…

— Забудьте об этом, — вздохнула я и повесила трубку. Следующий звонок был в центр плавания и досуга под названием «Уэсли-Мэнор гольф энд кантри клаб».

— Что именно вы называете досугом? — с нежностью спросила я у молодого человека, представляя себе огромный телевизор, кожаные кресла, открытый огонь и, возможно, небольшой бар с богатым выбором закуток.

— Олимпийский бассейн, сауна, джакузи…

— И?…

— Поле для гольфа с восемнадцатью лунками…

— И?…

— Корты для сквоша и тенниса…

— И?…

— Полностью оборудованный центр фитнеса для занятий гимнастикой и тренировок сердечно-сосудистой системы.

— А бара нет?

— Диетический бар, мадам.

И сколько же стоит это чистилище, этот ад на земле, эта мечта мазохиста?

— Годовой абонемент — семьсот фунтов, мадам, плюс оплата поля для игры в гольф, плюс оплата кортов для сквоша и тенниса, плюс плата за вход в бассейн и…

— А скажите, это клуб или бордель?

— Прошу прощения, мадам?…

— Извините. Но мне кажется, что вы насилуете своих клиентов в особо извращенной форме.

Но не меня. Даже если бы у меня было семь сотен фунтов; даже если бы я знала, как это выглядит, каково это — держать такую сумму в руке или иметь ее на банковском счете; даже если бы деньги не разлетались во все стороны сразу после их получения, я бы никогда в жизни не потратила их на этот кошмарный клуб здоровья. Я бы скорее поехала в отпуск. Или заплатила бы за ремонт своей проклятой машины. Я бы скорее купила полный гардероб новых вещей, в которые я буду влезать. Хоть саронгов. К тому времени, когда я проработала весь раздел клубов здоровья и фитнес-центров в «Желтых страницах», я почувствовала, что у меня еще сроду не было такого стресса и мне нужно прилечь с «Плаванием», чтобы успокоиться. Но поскольку при этом я каждый раз впадала в панику от воспоминаний о родах, это упражнение показалось мне совершенно бесплодным, и я налила себе стаканчик джина. Тут позвонила Беверли.

— Ну что, завтра на работу? — весело спросила она.

— Нет. Ты можешь себе представить, доктор дал мне еще три недели! — жалобно призналась я. — Не знаю, что на него нашло. Кажется, он решил, что у меня какая-то серьезная проблема.

— И что же такое ты ему сказала, если он так решил? — подозрительно спросила она.

— Ничего! А ты что думаешь? Зачем мне говорить ему нечто такое, чтобы он считал, что я слетела с катушек? Все, чего я хочу, — это вернуться на работу. Особенно теперь, когда они взяли вместо меня девицу, которая считает, будто справляется с моей работой лучше меня. Скорее всего, как раз сейчас она пишет моему начальнику с просьбой принять ее на постоянную работу!

Она наверняка портит мои файлы, уничтожает нужные данные в компьютере и пытается добиться, чтобы все выглядело так, словно я никогда ничего не могла сделать как следует, не говоря уж о том, что она испортила мне отношения со всеми остальными сослуживцами и вычеркнула мое имя из списка дежурств по варке кофе…

— А ты не думаешь, что у тебя паранойя?

— Нет! Так и есть, Бев, говорю же. Ты знаешь, как меня ненавидят Гундосая Николя и Сопливый Саймон. А теперь я не могу даже поехать на работу на машине, потому что эта проклятая развалина стоит в гараже, а у меня нет денег, чтобы починить ее. — Я глубоко вздохнула.

— Еще что-нибудь не так? — спросила Бев.

— Да. Виктория порвала с очередной любовью всей своей жизни и хочет стать монахиней-лесбиянкой, а Люси собирается завалить все экзамены и бросить колледж. А Пол думает, что я отравила Кексика!

При упоминании этого самого болезненного обвинения, самого ужасного оскорбления из всех, нанесенных мне жизнью, я начала всхлипывать от жалости к себе. Нельзя же винить меня за это, правда? Я, собственно, не плакала, хотя каждому известно, что любой несчастный человек, страдающий от стресса, депрессии или просто с больными нервами, имеет право заплакать в любой момент, и никто не станет возражать. Я же просто тихонько всхлипывала.

— Плачь! — громко воскликнула Беверли, заставив меня подпрыгнуть и от удивления перестать всхлипывать. — Вот это правильно! Дай своим чувствам выйти! Поплачь как следует, именно это тебе и нужно, девочка! Давай, плачь, сколько хочешь! Не держи обиды в себе! Если хочешь знать мое мнение, потому-то ты и болеешь — все держишь в себе!

— Правда? — робко спросила я, поскольку потеряла желание ворчать в тот самый момент, когда сестрица начала орать на меня.

— В этом твоя проблема! — снова закричала Бев. Почему люди считают, что раз уж у человека есть какие-то проблемы (реальные или воображаемые) с душевным здоровьем, значит, слух непременно тоже пострадал? — Ты подавляешь свои чувства! Ты не слушаешься своих инстинктов! Ты не даешь воли злости!

Если ты не прекратишь, через минуту я, пожалуй, действительно дам волю злости.

— Тебе нужно как следует покричать!

— Не вижу, как это поможет мне успокоиться, — устало сказала я. — И если говорить честно, Бев, меня уже тошнит от советов. Доктор написал на листочке бумаги три слова, которые можно грубо перевести как «страдания и убытки». Тем не менее, я попыталась сделать так, как он сказал. Это потому, что я хочу выздороветь и вернуться на работу — если, конечно, я действительно чем-то больна. При попытке расслабиться мне становится плохо, потому что женский голос на диске «Плавание» напоминает о курсах для беременных. Из-за диеты у меня настоящий кризис, потому что девочки хотят обжираться своей любимой едой в критический период их жизни, а на меня кидаются каждый раз, когда я достаю из холодильника помидор. А что касается физических упражнений, то одной информации о том, сколько стоит членство в «Уэсли-Мэнор гольф энд кантри клаб», достаточно, чтобы довести кого угодно до нервного срыва!

По-моему, я давно ни с кем так спокойно не говорила. Беверли явно была под впечатлением. Она молчала около десяти секунд, обдумывая мои слова.

— Что ж, — сказала она наконец гораздо тише, — я вижу, в чем твоя проблема.

— Ты уже сказала. Я не даю выхода своим чувствам.

— И это тоже. Но, кроме того, ты слишком высоко поднимаешь планку.

— Неужели?

— Да. Посмотри на себя. Другим врачи тоже прописывают диету, физические нагрузки и релаксацию, и они возвращаются домой, садятся перед телевизором, съедают пару фруктов и отправляются гулять. А ты? Тебе необходимо, чтобы все было на высшем уровне. Диски для релаксации! «Плавание», понимаешь ли!

— Но мне это порекомендовал доктор Льюис!

— А еще отказаться от вредной пищи! Ну ей-богу! Как будто ты это можешь! Как будто кто-нибудь может! Ничего удивительного, что девочки так настроены против. Ради бога, пойди и купи им мешок пончиков, и хватит себя обманывать…

— Но доктор Льюис говорит…

— И ты хочешь вступить в клуб здоровья! Мечты, Элли! Мечты! — Теперь Бев уже хохотала. Что ж, приятно, что мои маленькие неприятности могут добавить радости в чью-то жизнь. — В следующий раз ты мне скажешь, что решила носить эти ужасные синие спортивные трусы! Помнишь? Как в школе на уроках гимнастики?

— Да, — сухо сказала я, — помню, спасибо, и носить их больше не собираюсь. — Нет, что угодно, только не становиться снова в очередь, чтобы прыгнуть через коня, который выглядит так, как будто на всю жизнь повредит все мои женские органы. — Доктор Льюис сказал, что клубы здоровья — милые, уютные места, в которых полно дружелюбных людей, и что в наши дни их посещает масса народу…

— Это уж точно. Особенно акционеры этих самых клубов.

— Но я не могу себе этого позволить.

— Конечно, не можешь. Не обращай внимания. Просто немного посиди перед телевизором, Элли, и съешь капельку салата, если хочешь.

— Но мне бы очень хотелось похудеть, Бев, ты же понимаешь. Особенно учитывая, что у меня есть на это целых три недели.

— Три недели? Скорее, тебе понадобится на это три года, девочка. Дурные привычки формируются десятилетиями!

— Ну что ж, спасибо, что ободрила!

Мне удалось хихикнуть. Видите? От одних разговоров о физических нагрузках я сразу почувствовала себя лучше.

— Сходи погуляй, — сказала Бев уже серьезнее. — Побегай, поплавай, прокатись на велосипеде…

— У меня нет велосипеда!

— Но, ради бога, держись подальше от синих трусов! Хорошо?

Ей-то хорошо говорить. Она всегда любила гимнастику. Гимнастику, теннис, хоккей и все прочие мучения, которые я неизменно ненавидела. Я вечно теряла спортивные трусы, кеды, хоккейные ботинки и ужасную плиссированную теннисную юбочку, благодаря чему находила предлог, чтобы прогулять занятия, но это срабатывало не всегда. Если в моей жизни что-то повлияло на психику, готова биться об заклад, это были школьные уроки физкультуры. Наверняка они во всем виноваты.

Я начала вести дневник «Расслабления, диеты и физические нагрузки» в понедельник, просто чтобы продемонстрировать всем серьезность своих намерений, а также для того, чтобы показать его доктору Льюису, если он скажет, что я недостаточно старалась.

Я сказала первое, что пришло мне в голову, и, кажется, ничего хорошего мне в голову не пришло.

— Вы что тут делаете? Мне не разрешены контакты с работой. Мой врач говорит…

— Извините, — сказал мой начальник, и это уже было странно: Саймон извиняется.

Он и выглядел виноватым. Топтался на пороге, прижимал к груди корзину с цветами и казался очень несчастным, когда из-за моей спины выплыла Виктория, от которой исходили почти видимые волны враждебности. Я начала волноваться, что она назовет его тупиковой ветвью эволюции или перегруженной тестостероном ошибкой генной инженерии.

— Пожалуйста, Виктория, пойди и… э-э… покорми кота, — твердо сказала я.

Я спиной почувствовала возмущение дочери, но она все-таки повиновалась, и я услышала, как она загремела на кухне кошачьими мисками.

— Заходите, — сказала я тупиковой ветви эволюции. — А то соседи могут подумать что-нибудь не то.

Саймон вошел, явно чувствуя себя ужасно неловко.

— Это вам, — сказал он, не глядя на меня, и поставил цветы на стол.

От коллег? Пожертвование?

Подарок умирающей?

Или прощальный презент?

Что он хочет мне сказать?

И зачем, в конце концов, он явился сюда — Саймон, ненавидевший меня, Саймон, в чьей власти было уволить меня или оставить на работе, Саймон Сопливый? Пришел в мой дом, принес цветы, выглядит странно. Очень странно.

— Вы меня увольняете, — проговорила я, и голос мой дрогнул. — Верно ведь? Вы хотите сказать, что увольняете меня и берете на мое место Трейси Мак-совершенство?

— Нет!

Удивительная горячность. Чуть ногой не топнул.

— Что? — продолжала я, с легким намеком на сарказм. — «Нет» в смысле «пока нет»? Или «нет» в смысле «только не Трейси»? Ну же, я отлично знаю, как прекрасно она справляется с моей работой! И я слышала, что ей нужно место. Держу пари, вы дождаться не можете…

— Нет! Не Трейси и никто другой!

Я уставилась на своего начальника. Он действительно был очень возбужден. На одну миллисекунду в моем воспаленном мозгу возникла мысль, что, возможно, вся его антипатия ко мне была лишь маской, под которой пряталась безумная любовь, отсюда и цветы, и волнение… но я… быстро пришла в себя, и это обнадеживало.

— Не могли бы мы, э-э… Как вы думаете, не могли бы мы присесть? — уныло продолжал он.

Я отвела его на кухню, где Кексик самозабвенно лопал «Вискас», а Виктория притворялась, что заряжает посудомоечную машину.

— Спасибо, Виктория, — новым, твердым голосом сказала я.

Дочь выплыла из комнаты, даже не посмотрев на Саймона, но по дороге бросила на меня укоризненный взгляд.

— Это мой начальник, — сообщила я одними губами, но это не произвело на нее никакого впечатления. Он был просто врагом, представителем вымирающей расы, пережитком патриархального общества.

— Дело в том… — нервно начал Саймон, усевшись на кухонную табуретку.

Нервно! Как поменялись роли! Он вертится как уж на сковородке! Если бы я была способна предвидеть в тот день, когда он заставил меня умолять о пощаде, сидя напротив него за огромным полированным столом, что однажды он будет торчать у меня на кухне, извиваясь как червяк!

— Дело в том, Элисон, что я хочу поговорить с вами об этом стрессе из-за переутомления на работе.

— Вы не можете перестать платить мне! — немедленно отозвалась я, и в моем голосе было гораздо больше уверенности, чем в душе. И, сказав это, я с удивлением поняла, что внезапно обрела уверенность. Первый раз в жизни я была в лучшем положении. У меня имелось несколько значительных преимуществ, а именно:

1) это был мой дом;

2) Саймон сидел, я стояла;

3) это была моя кухня.

Моя кухня. Мое царство, где я провела чуть ли не всю свою проклятую жизнь, пока чистила картошку и кормила кота, готовила обед детям и мыла раковину, выбрасывала мусор и мазала маслом хлеб, жарила яичницу и разбирала сумки с продуктами, пила кофе и… ну, вы понимаете. И кроме того:

4) на кухне я храню ножи.

Нет, не поймите меня неправильно. Я не думала, что мне понадобится нож. Я не до такой степени спятила, чтобы воткнуть Саймону в спину хлебную пилку или перерезать горло ножиком для разрезания грейпфрута. Но меня как-то обнадеживало, что они были рядом. Мысль о ножах всегда успокаивала меня, когда я сидела в одиночестве на кухне и пила кофе, если Пола не было дома, а дети уже спали. В моей кухне достаточно острых ножей, чтобы справиться со всей русской армией, если она начнет вторжение в Англию.

— Вы не можете перестать платить мне! — повторила я и, скрестив руки на груди, посмотрела на Саймона через кухонный стол. — Я больна, и у меня есть справка от врача.

— Я знаю, — сказал он. — И поверьте, мы не собираемся прекращать выплаты.

Мне не нравился этот новый, нервный, вертлявый, до жути искренний и приносящий цветы Саймон. Мне вообще все это не нравилось. Я совсем-совсем не доверяла ему и очень-очень злилась. Я смотрела на него и вспоминала, как он обошелся со мной в тот день в своем кабинете — такой высокомерный, такой заносчивый, такой увольняющий… Мне хотелось вышибить из него дух. Или все-таки ткнуть ножиком для разрезания грейпфрутов?

Я так и видела заголовки в завтрашних газетах: «Сын главы страховой компании найден мертвым в кухне подчиненной!», «Сумасшедшая отравительница котов пронзает начальника ножом для грейпфрутов!», ««Он принес ей цветы», — заявляет дочь, 21 год, давшая обет безбрачия».

Я взяла нож из мойки, проверила пальцем лезвие, посмотрела на свет и положила обратно. Недостаточно острый.

— С вами… все в порядке? — спросил Саймон.

— Да-да. Я просто пробую ножи.

— Послушайте, — он начал еще раз, полный решимости продолжать беседу, — все дело в том, что никто в конторе не понимал, что вы…

Спятили?

Такой прекрасный работник, настоящая находка для компании?

Так красивы?

Человек?

— …в стрессовом состоянии.

— А я и не была. То есть… до недавнего времени, — быстро поправилась я. Потом взглянула на Саймона с усиливающимся отвращением: — До того разговора в вашем кабинете, когда вы стали запугивать меня серьезными предупреждениями. Ну, теми, которые вы хотели занести в мое личное дело.

Он побледнел. Нет, правда! Побелел так, словно его сейчас вырвет, потом покраснел, потом закашлялся и кашлял так долго, что я уж решила — он никогда не перестанет. Избавит меня от возни с ножом.

— Хотите стакан воды? — спросила я наконец, просто из вежливости, чтобы как-то скоротать время до его последнего вздоха.

Он кивнул, выпучив глаза и высунув язык самым непривлекательным образом. В домах престарелых часто попадаются и более здоровые люди.

— Считайте его… — прохрипел он, вцепившись в стакан с водой. — Считайте его…

— Сделанным? — предположила я, потому что он мне надоел.

Какого черта он ко мне пристал? Я собиралась посмотреть новую серию «Суеты и четверых детей» в девять часов.

— Считайте его недействительным! — проговорил он наконец, ослабив воротничок и проглотив последний глоток воды. — Серьезное предупреждение. Убрано из вашего личного дела. С сегодняшнего дня.

Я смотрела на своего начальника, и мне больше не было скучно. Наоборот, даже очень интересно. Пожалуй, ради такого случая стоит пропустить передачу.

— Почему? — просто спросила я.

Может, все-таки?… Может, он все-таки влюблен в меня? Не понимал этого, пока не услышал, что я заболела? О, надеюсь, что это так. Мне доставит такое огромное удовольствие отказать ему, этому мерзкому, двуличному, самодовольному, несносному, отвратительному хлыщу. Я не стану спать с ним, даже если он будет последним мужчиной на земле. Я дам обет безбрачия вместе с Викторией.

— Потому что мы хотим, чтобы вы вернулись на работу, здоровая и без стресса, — неубедительно ответил он.

М-да, никакого секса. Жаль. Это было почти так же приятно, как фантазии с ножом.

— Почему? — настаивала я.

— Потому что вы… хороший работник… конечно же! — Саймон поерзал на стуле.

Вся эта ситуация, каждая ее секунда была ему ненавистна. Зачем он тогда явился? Что заставило его прийти?… Или… кто?

— Кто заставил вас прийти сюда? — поинтересовалась я, уже зная ответ. — И не пытайтесь утверждать, что вы сами приняли такое решение из вежливости или из сострадания, потому что в таком случае у меня не останется иного выбора, кроме как заколоть вас.

Саймон снова выпучил глаза, и мне показалось, что сейчас он опять начнет кашлять.

— И так?

— Папа, — признал он наконец, разглядывая свои ботинки. — Папа был очень озабочен, услышав о вашем стрессе…

— Да-а, — улыбнулась я. — Да уж, конечно! Держу пари, он сейчас просто в ярости; держу пари, что уже сейчас он бросил свое поле для гольфа в Португалии, или бордель во Франции, или где там еще он притворялся, что занимается делами, захватил шестнадцать перемен нижнего белья и летит сюда, потому что до жути боится, что я подам на компанию в суд!

Саймон продолжал изучать свои ботинки.

— Так?

— Может быть, — шепотом признался он.

— Ну так вот, можете передать от меня кое-что своему старику, — сказала я, снова скрестив руки и бросая на него самый злобный взгляд из всех, на которые я была способна.

Ой, как чудесно! Я могу привыкнуть к этому ощущения преимущества на моей стороне. Почти невыносимое наслаждение. Ничего удивительного, что люди так стремятся к власти. Я смотрела, как он ежится, и думала, как я себя чувствовала бы, если бы бросила его на пол и занесла ногу над его яйцами.

— Скажите ему, что, может быть, я не стану подавать на компанию в суд, а может быть, и стану. Это зависит…

— Зависит от чего? — испуганно спросил Саймон. Он явно изо всех сил старался как следует запомнить мои слова, чтобы потом в точности передать их папе.

— От того, как ко мне будут относиться, когда я вернусь к работе, разумеется, — ответила я едко.

— Так каковы ваши требования? — пролепетал он.

— Требования? Требования?! — возмутилась я. — Да за кого вы меня принимаете? За шантажистку?

Действительно. Моя репутация и так пострадала из-за всех этих обвинений в попытках отравления.

— Конечно нет, — тут же отреагировал Саймон.

Сейчас он согласится с чем угодно. Я могу попросить его поцеловать мою ногу, и не успею даже глазом моргнуть, а он уже упадет на пол и начнет слюнявить мой носок.

— Я только говорю, — продолжала я, и мне пришлось как следует обдумывать свои слова, чтобы сказать все, что я думаю, и именно так, как нужно, — другой возможности у меня уже не будет, — что я не желаю оставаться надоедливой старухой. Я не желаю, чтобы меня терзали из-за каждых пяти минут опоздания, несмотря на то, что я часами работаю по вечерам, чтобы возместить пропущенное время. Я хочу, чтобы вы с пониманием относились к тому, что иногда мне требуется уделить немного времени моей машине, моему коту, моей матери и всем прочим вещам, которые никак не зависят от меня. И если я отрабатываю пропущенные часы вечерами или во время обеденных перерывов, почему бы вам не закрыть на это глаза? И почему должен быть один закон для Николя и другой для меня? Я хочу, чтобы ко мне относились так же, как к ней. Кроме, разумеется, секса, потому что от этого меня может стошнить.

Вот это было немного дерзко. При обычных обстоятельствах я бы никогда не зашла так далеко, но мы же были у меня на кухне. И рядом с ножами.

— Я понимаю, — тихо пробормотал мой начальник.

Больше говорить было нечего, так что я и трудиться не стала. Надо уметь вовремя закончить разговор. Саймон торопливо удалился. Все еще глядя себе под ноги и непрестанно обещая, что отныне все изменится, все станет иначе, весь рабочий коллектив будет жить в мире и дружбе и ангелы на небесах засмеются от радости. Я закрыла за ним дверь, недоумевая, не переносилась ли я временно в параллельный мир.

Все произошедшее казалось мне совершенно невероятным. Так что мне оставалось только сесть на диван с бокалом вина и коробкой печенья и посмотреть конец «Суеты и четверых детей».

Понедельник, 30 июня.

Диета: отлично. Котилось печенье в шоколаде. Слишком устала от бега, чтобы готовить обед. Люси страдает из-за Нейла, Виктория злится, что Люси страдает, так что ни у кого нет аппетита. Нашла в буфете старую банку просроченного куриного супа. На вкус неплохо.

Физические нагрузки: отлично +++. Собираюсь принять угасшие в следующем лондонском марафоне. Сегодня сделала три круга мимо гаража и вызвала восхищение водителя БМВ. Завтра одолжу у Люси обруч для волос. А может, подстригусь. Надо купить тренировочный костюм.

Релаксация: я сдаюсь. Два из трех уже неплохо. Как можно расслабиться, если собственная машина смеется надо мной со двора гаража, а муж ни разу не позвонил с тех пор, как обвинил в покушении на убийство?

— Что такое? — Голос у Пола был раздраженный, как будто ему помешали смотреть финал футбольного Кубка.

— Ты можешь приехать? Сейчас? Пожалуйста? Дело в Люси.

— Что с ней? — Теперь он говорил резко и тревожно. Без сомнения, подозревает аппендицит или автомобильную катастрофу.

— Нет, ничего страшного, она не больна. Прости. Мне просто… нужно, чтобы ты поговорил с ней. Приезжай и поговори с ней, пожалуйста, Пол.

— Зачем?

— Пол. Я ведь не часто прошу тебя помочь, правда?

Я была удивлена собственным тоном. Думаю, Пол тоже, потому что он немедленно согласился:

— Правда. Хорошо. Я буду через полчаса.

— Один.

— Хорошо.

Через полчаса он действительно появился в дверях, тревожно наморщил лоб.

— В чем проблема? — спросил он, едва переступив порог. — Экзамены?

— Нет. Она получит результаты только в следующем месяце, но я думаю, с этим все будет в порядке. Дело в ее новом приятеле, Нейле. Она познакомилась с ним в Корнуолле и…

— Привет, пап! — крикнула Люси, спускаясь по лестнице. — Не знала, что ты собираешься зайти!

— Привет, пап! — эхом отозвалась Виктория, перегибаясь через перила. — Ты останешься пообедать?

— Нет. Я… просто приехал… повидаться. Поговорить с вами, — сказал он, нахмурившись в мою сторону. — Она не беременна? — шепотом добавил он, направляясь ко мне на кухню.

— Беременна? — спросила Люси, которая слышала гораздо лучше, чем полагал ее отец. — Кто? — Она замерла и уставилась на Пола: — Линнетт?

— Нет. Никто, — ответил он, усаживаясь у кухонного стола.

Я поставила чайник.

— Так в чем дело? — поинтересовался он, переводя взгляд с меня на Люси, с нее на Викторию и потом опять на Люси.

— Расскажи папе, — велела я Люси. — Расскажи ему про Нейла.

Виктория откусила кусочек бисквита. Она выглядела озадаченной:

— А что с ним?

— Ну вот, спасибо, мамочка! — воскликнула Люси. — Я хотела сама сказать папе, в свое время, когда я буду готова…

— Что сказать? — спросила Виктория.

— Зачем тебе надо было ему говорить? — продолжала Люси. — Подняла зачем-то шум, теперь все волнуются…

— Из-за чего все волнуются? — потребовала Виктория с полным ртом бисквита.

— Конечно, я волнуюсь! — парировала я. — Тебе всего девятнадцать, и что будет с колледжем? Неужели ты собираешься вот так запросто взять и все бросить? После такой тяжелой работы…

— Я могу вернуться в колледж позже. После родов!

Наступила тишина. Виктория подавилась бисквитом. Пол поднес руку ко лбу и слегка покачнулся.

— Боже мой, — тихонько сказал он. — Так и есть. Ты беременна.

— Нет! — раздраженно бросила младшенькая. — Пока нет.

— Что значит «пока нет»?! — завопила Виктория. — Ты нарочно хочешь забеременеть? Черт возьми, Люси!!!

— Последи за языком, Виктория, — безо всякой на то необходимости сказал Пол. — Люси, что это все значит? Почему ты хочешь бросить колледж? Мне казалось, у тебя все идет хорошо?

— Я влюблена, — удивительно самодовольно заявила Люси.

— Черт возьми! — ошарашенно повторила Виктория.

— И я буду жить с ним. В Корнуолле.

— Не думаю, — сказал Пол.

— А я думаю! — отрезала она. — И мне уже есть девятнадцать, так что я сама принимаю решения!

— Пожалуйста, — сказала я, расставляя на столе чашки с кофе, — давайте не будем ссориться. Давайте обсудим все спокойно и разумно, как взрослые.

— Тут нечего обсуждать, — процедила сквозь зубы Люси. — Я уезжаю в Корнуолл к Нейлу.

— Вы же только что познакомились. — Голос у меня дрожал.

— Ты рехнулась, — заявила Виктория.

— Заткнись, Виктория! Ты просто завидуешь, потому что Рис тебя бросил!

— Завидую? — взвилась старшенькая. — Я тебя умоляю! Мне просто жаль тебя! Тебе нужно научиться обходиться без мужчин. Это анахронизм, пережиток патриархата…

— Спасибо тебе, Виктория, — тихо сказала я.

— Я люблю его! — настаивала Люси, отталкивая чашку.

— Это просто гормоны! — опять вступила Виктория. — Правда ведь, мам? Скажи ей! Ты сказала, что знала, что все дело в гормонах, каждый раз, когда я влюблялась. Ты должна была сказать об этом мне, и сейчас ты должна сказать Люси! Давай, говори!

— Виктория, неужели ты думаешь, что Люси прислушается хоть к одному моему слову? — шикнула я. — В отличие от тебя?

— Я не была такой дурочкой. Я не собиралась уезжать в Корнуолл и заводить детей…

— Ты не любила по-настоящему, — бросила ей Люси.

— И ты тоже! — не выдержала я. — Это тебе только кажется. Ты просто так думаешь!

— Да что ты об этом знаешь? — едко спросила Люси.

Пол поднял брови.

— Я-то знаю, — ответила я, слегка покраснев, — поверь мне.

— Послушала бы ты маму, — агрессивно заявила Виктория, — она знает о жизни больше твоего. Она старая.

Ну не такая уж старая, черт побери.

— Никто не знает, что я чувствую! — возопила Люси. — Только Нейл меня понимает!

Ох, избавьте меня от скрипки, ради бога.

— Спасибо тебе большое, — произнесла я капризным тоном мученицы. — Значит, я тебя не понимала, когда среди ночи ты плакала от голода, или когда в два года ты испугалась пылесоса, или когда ты отказывалась идти в садик, потому что Джейсон Джонс смеялся над твоими красными туфельками…

— Ты знаешь, о чем я, — вздохнула младшенькая. — Ты же знаешь.

Да, конечно, я знаю. И Виктория тоже, несмотря на то, что в последнее время ее позиция в корне изменилась. И Пол, возможно, знает даже лучше нас всех, потому что это именно он после всего, что было сказано и сделано, ушел от жены, с которой познакомился чуть ли не ребенком, и стал жить с женщиной, заразившей его тем самым безумием, которое сегодня демонстрирует нам его младшая дочь. Не знаю, подумал ли Пол о том же или просто решил избрать другую тактику, но внезапно он сделал глубокий вдох, глотнул кофе и начал все сначала:

— Хорошо, Люси. Скажем прямо. Мы все понимаем твои чувства…

Но не успел он закончить, как зазвонил телефон и Люси бросилась к нему со скоростью опытного регбиста.

— Нейл! Привет, дорогой! — услышали мы, и дверь за ней захлопнулась.

— Я не могу больше этого выносить, — сказала Виктория. — Я ухожу. Пока, папа.

— С кем она гуляет, — спросил Пол, глядя, как она садится в свою машину и уезжает, — теперь, когда с мужчинами покончено?

— С подружкой, Хейли. Они развлекаются, пьют и танцуют. — Я улыбнулась: — Уверена, это просто очередная фаза. Как только появится мало-мальски симпатичный молодой человек, вся эта ненависть к мужчинам немедленно вылетит в окно.

Но я думаю, ей полезно некоторое время побыть одной.

Пол поежился. Я помолчала и пристально посмотрела на него.

— Иногда очень приятно побыть одинокой девушкой, — сказала я. — Помогает во всем разобраться. Выяснить, что ты собой представляешь, не как часть пары, а сама по себе.

— Правда? — сказал он, глядя на меня так же пристально.

— Да.

— Ты выглядишь совсем по-другому, — заметил он после паузы. — Лучше.

— Все так говорят. А что, раньше я выглядела настолько ужасно?

— Я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что ты стала лучше выглядеть.

— Я бегаю. И лучше питаюсь. Так посоветовал врач. Только с релаксацией не справляюсь. Музыка напоминает мне о курсах для беременных.

Пол засмеялся.

— Что же мне делать с Люси, Пол? — В горле у меня был комок. Курсы для беременных были кошмаром, роды хуже любого кошмара, но посмотрите, что получилось в результате. Лучшие две вещи в моей жизни. Я не могла потерять младшенькую именно сейчас, понимаете? Но и остановить ее я тоже не могла! — Ей девятнадцать. Она взрослая. Если она будет настаивать…

— Послушай. — Пол сел рядом со мной и взял меня за руку. Я тупо смотрела на это. Казалось странным сейчас, через столько времени, видеть его руку, сжимающую мою, как будто он до сих пор волнуется за меня. Как будто он никогда не говорил мне тех ужасных вещей о том, что я отравила Линнетг и кота. — Я не думаю, что нужно сражаться с ней, — ласково сказал он. — И если мы будем возражать, она только скорее убежит к этому парню.

И будет крепче держаться за него.

— Так что же нам делать? Просто отпустить ее? Она его едва знает…

— Отпусти ее, и пусть живет у твоей сестры. Бев ведь не будет возражать, правда? Тогда Люси получит столько Нейла, сколько захочет, и ей не надо будет срочно переезжать к нему…

— А колледж?

— Я бы не стал биться об заклад, что к началу семестра их роман будет еще продолжаться. А если будет — что ж, тогда и отнесемся к этому серьезнее.

Я еще минуту или две держалась за его руку, обдумывая все сказанное, тихо кивая по мере того, как смысл слов Пола проникал в мой мозг и боролся с паникой, охватывающей меня.

— Почему я сразу об этом не подумала? — спросила я наконец.

— Потому что ты все время находишься здесь и принимаешь все удары на себя. А я приезжаю только в особых случаях, вроде этого, чтобы… дать совет. И поэтому, возможно, мне со стороны виднее.

— Это всегда так будет? Ты всегда будешь приезжать, если мне понадобится совет? Даже если… даже если мы разведемся?

Вот. Я это сказала. Я первая предложила. Сердце мое бешено колотилось. Это был отчаянный поступок.

Пол смотрел на меня с удивлением:

— Если разведемся? Да, конечно. Ты знаешь, я всегда готов помочь детям. И тебе тоже, Элли. Я всегда хотел, чтобы мы были друзьями.

— Но я никому не давала яда, — быстро проговорила я. — Ни Линнетт, ни коту. Особенно коту!

Он пожал плечами:

— Я и сам в это не верю, честно. Но я не знал, что и думать…

— О чем думать? — вмешалась Люси, вернувшаяся после телефонного разговора. Щеки у нее порозовели, как у всякого человека, который в течение получаса хихикал и кокетничал.

— Мы решили, что поступим следующим образом, — твердо сказала я. — Сегодня вечером я позвоню тете Бев…

Все прошло на удивление хорошо, Люси перестала протестовать в ту же минуту, как поняла, что в течение двадцати четырех часов может прибыть в Корнуолл и в объятия своего возлюбленного, если правильно разыграет свои карты. Бев вряд ли могла бы представлять какую-то опасность как дуэнья.

— Я иду собирать вещи! — несколько преждевременно объявила младшенькая и стала подниматься по лестнице, напевая какую-то глупую любовную песенку.

— Спасибо, — сказала я Полу, провожая его к дверям.

— Рад, что тебе стало лучше, — повторил он. — Какие, говоришь, таблетки ты принимала?

Ничего я не говорила.

— Я их не принимала. Они мне не нужны. Настоящего стресса у меня не было, просто пришла пора отдохнуть. Диа-зиа-что-то. Подожди, они тут, на кухне. Сейчас, я тебе скажу… Я уверена, что там диа-зиа… Да где же они? — Я отложила в сторону пачку счетов и вчерашнюю газету. — Я их точно оставила здесь, еще хотела отнести их назад в аптеку. И куда, интересно, они подевались? Люси? Люси, ты не убирала таблетки со шкафчика в кухне? Люси?

Она спускалась по лестнице, и вид у нее был встревоженный:

— Мам! Ты не видела Кексика? Он сидел у меня на кровати, и его опять тошнило, прямо на мое одеяло, такой кошмар… Что ты говорила насчет таблеток?

Когда в первый раз часами бродишь по саду и кричишь: «Кексик, где ты?», соседи могут счесть, что это временная проблема. Во второй раз будет вполне логично, если они обратятся в ближайший сумасшедший дом. А моим душевным здоровьем и так уже озабочено достаточно людей.

— Он наверняка лежит где-нибудь мертвый! — рыдала я, пробираясь через кусты и снова вглядываясь в мутные глубины пруда с рыбками. — Я не могу в это поверить! Не могу поверить, что ему удалось открыть баночку с таблетками. Крышечка была с системой защиты от детей.

— Не надо делать поспешных выводов, — сказал Пол. — Мы не нашли баночку, и в рвоте не было никаких следов таблеток, хотя, честно говоря, мы не слишком тщательно ее изучали.

— Ну а что еще я должна думать? Таблетки пропали, а бедный кот снова отравился. Пол, у него и так больные почки! Он даже вечернее лекарство не съел! Я никогда себе не прощу, никогда! Как я могла быть такой дурой, как могла оставить таблетки валяться на столе! Любой маленький ребенок мог взять их!

— У нас нет никаких маленьких детей, — заметила Люси.

— Тогда любой маленький кот, — сказала я. — Кексик! Котик, милый, иди сюда, где ты? Иди к мамочке! Пожалуйста, не умирай!

Никогда больше не брошу таблетки без присмотра.

У меня в доме вообще никогда больше не будет ни одной таблетки.

Я не позволю врачам выписывать их мне, я не стану покупать их в аптеке, даже витамин С. Никаких таблеток.

Кроме лекарства для кошачьих почек, конечно.

Если Кексик вернется целым и невредимым.

Пожалуйста, Господи, пожалуйста, не заставляй меня снова проходить через все это. Не заставляй осушать пруд с рыбками, я этого просто не вынесу. Но с другой стороны, если нам все-таки придется сделать это, спасибо тебе, что привел сюда Пола.

— Тебе придется осушить пруд, — мрачно сказала я ему.

— Нет, не придется, — ответил он.

— Если мы не найдем кота, придется. Кто тебе дороже, Кексик или твои дурацкие рыбы?

— Они не дурацкие. У них тоже есть чувства. Они живут и дышат. Они влюбляются, и у них появляются дети, а потом они болеют и умирают, совсем как…

— Ой, умоляю тебя! Рыбы не влюбляются!

— Конечно влюбляются! Посмотри на того, оранжевенького. Держу пари, ему нравится эта серебристо-розовая малютка!

— Пол, ты даже не знаешь, самцы они или самки, так что…

— На вас просто смотреть противно! — запротестовала Люси. — Бедный Кексик лежит где-то и умирает, а вы спорите о том, влюбляются ли рыбки! Боже! Как будто вы снова живете вместе!

Несмотря ни на что, мы с Полом посмотрели друг на друга через пруд и улыбнулись. Нет, в этом не было ничего общего с совместной жизнью. Но было приятно снова переругиваться, беспечно и шутливо, как это делают давно женатые люди.

Я вдруг подумала, что теперь, когда я окончательно поняла, что больше не люблю Пола, он, возможно, снова начнет мне нравиться. Но потом я опять стала паниковать из-за кота и забыла об этом. Да и вообще, глупо думать о таких вещах, когда с меня все еще не снято обвинение в преднамеренном отравлении.

Уже темнело, когда мы наконец услышали ангельский звук: слабое, очень слабое, дрожащее мяуканье.

— Мама! — крикнула Люси. — Я его слышу!

— Где?

— Ш-ш-ш! Слушай!

Мы все на цыпочках подкрались к дому.

— Мяу! Мяу!

Мяуканье было жалобное и жалкое, и оно шло из…

— Сарай! — сказал Пол и бросился в кухню, где у нас до сих пор лежал ключ от старого садового сарая.

— Он не заперт! — закричала я ему вслед.

Пол замер на месте и уставился на меня.

— Почему?

— Какая разница? Давай откроем дверь!

Дверь была тугая — такая тугая, что запирать ее не имело никакого смысла. Когда-то Пол пекся о сохранности сарая с ретивостью тюремщика. Можно было подумать, что у него там хранятся все сокровища британской короны, но на самом деле там не было ничего, кроме любимых мужских игрушек: мешков с компостом, удобрениями и торфом; банок с креозотом и лаком; цветочных горшков, пакетиков с семенами, лопат и совков; банок с винтиками и гвоздиками (это-то зачем?); печальных и нераспознаваемых останков сломанных вещей и механизмов, в которых не хватает одной-двух деталей… ну, вы уже поняли, о чем я. Со всеми этими штуками они играют часами, пока вы занимаетесь домашней работой, и думают, что вы ничего не понимаете. Но вы-то знаете, что это просто игровая терапия, как в начальной школе: сортировка и раскладывание, вырезание и наклеивание, рисование и моделирование.

Может быть, именно поэтому мужчины так стараются держать все это в тайне. В любом случае, достаточно сказать, что я не видела никаких причин запирать дверь сарая на цепочку, на замок или на щеколду с тех пор, как Пол уехал. Уже несколько лет в нашем районе ничего не было слышно о ворах, промышляющих похищением цветочных горшков. Летом я обычно оставляла открытым маленькое окошко, потому что в сарае было невероятно душно и отвратительно пахло, и я ненавидела, когда случайно залетевшие внутрь пчела или бабочка отчаянно бьются о стекло, пытаясь выбраться.

— Окно открыто! — обвиняюще сказал Пол.

— Только форточка.

Однако этой форточки оказалось достаточно, чтобы пропустить внутрь средних размеров кота.

Кексик лежал на полу в сарае, тяжело дышал и виновато посматривал на лужицу рвоты рядом с собой.

— Бедный мой мальчик! — ахнула Люси, подхватывая его на руки.

— Осторожней, Люси, — предупредила я, памятуя о том, как чутко реагировал его желудок на подобное обращение в прошлый раз.

Но Кексик позволил младшенькой поднять его, и ничего страшного не произошло.

— Я немедленно позвоню ветеринару, — сказала я.

— Сейчас вечер воскресенья.

— Тогда в неотложную помощь. Они должны взглянуть на него. По-моему, он опять отравился.

Пол смотрел на пол.

— Что? — резко спросила я, проследив за его взглядом.

— Корм для рыбок, — сказал он, показывая пальцем.

— Что-что?

— На полу, посмотри. Наверное, кот опрокинул банку.

— Ну и что?

Неподходящее время для того, чтобы обсуждать, кто должен следить за порядком в его святилище.

— Я совсем про него забыл. Он тут уже много лет. И наверняка совсем стух.

— А я-то удивлялась, почему тут такая ужасная вонь.

— Элли, — сказал Пол, очень тихо и очень медленно, все еще, словно загипнотизированный, глядя на кучу на полу сарая. — Элли, я думаю, его и съел Кексик. Средства от вредителей совсем ни при чем. Думаю, надо отнести немного этой дряни ветеринару и сказать, что скорее всего кот отравился именно ею.

Я уже начала набирать номер скорой ветеринарной помощи.

Понедельник, 7 июля.

Диета: завтрак — оставалась в постели и не могла встать, так что…

Ланч — сэндвич с беконом и томатным соусом.

Обед — очень, очень хорошо — деревенский сырный салат и картошка в мундире.

Позже — использовала остатки бекона, потому что им было очень одиноко на тарелке. Поджарила бекон с двумя яйцами, двумя помидорами и грибами.

НО целый день никакого шоколада и печенья!

Физические нагрузки: отлично. Пробежала несколько миль через парк, вниз к каналу, обратно вверх мимо гаража (чтобы скорчить рожу проклятой машине), вокруг паба и назад. В таком восхищении от собственного героизма, что вечером отправилась еще на одну пробежку (отработать яйца и бекон).

— Мы куда-то едем, — произнес Пол, очень спокойно, на мой взгляд, если учитывать все обстоятельства, — или просто убегаем от Мистера «Шикарная БМВ»?

Я искоса взглянула на него, пока он выезжал на главную дорогу. Неужели в его тоне был слабый, очень слабый намек на ревность? Из-за шикарной БМВ? Или (конечно, нет) из-за того, что другой мужчина болтал со мной, стоя у моего порога?

— К доктору, если можно, — сказала я. — Извини, пожалуйста, за весь этот спектакль. Ну, за то, что я назвала тебя своим бойфрендом, и поцеловала тебя, и…

— Он что, приставал к тебе? Этот мужик в шикарной рубашке?

Вот как, рубашка тоже шикарная? Значит, не только машина, но и одежда. Я улыбнулась:

— Нет. Ничего такого, с чем я не могла бы справиться.

— Послушай, Элли, хотя мы уже и не живем вместе, но я все равно не хочу, чтобы ты…

Жила своей жизнью? Получала удовольствие? Встречалась с другими мужчинами?

— …попадала в такие ситуации…

— Пол, что ты хочешь этим сказать?

Он затормозил напротив поликлиники и повернулся, чтобы посмотреть мне прямо в лицо:

— Ты привлекательная женщина, Элли, и многие мужчины… ну, они видят, что ты свободна, и…

Привлекательная женщина? Я опустила зеркальце и посмотрела на свое отражение. Я привлекательная? Давно ли? И почему7 мне никто об этом раньше не говорил?

— Если бы я была привлекательной женщиной, — капризно сказала я, — если бы я была так привлекательна, что мужчины дрались бы у моей двери, мечтая заполучить меня, ты бы не ушел. Ты бы ни за что не ушел к Линнетг.

— Послушай, Элли. Давай не будем начинать все сначала. Такое случается. Мне очень жаль, но так бывает. Это не имеет никакого отношения к тому, насколько ты привлекательна, мила, добра и…

— Я знаю. Я знаю, правда.

— Знаешь? — Он удивленно посмотрел на меня.

— Да. Знаю. Я понимаю. Мне потребовалось на это много времени, но…

— Ну конечно. — Голос у Пола облегченно дрогнул. — Совершенно естественно, что на это понадобилось время. Тебе пришлось нелегко. Я не знал, как тебе помочь…

— Не волнуйся, Пол. И не переживай из-за меня. Толпы мужчин не сражаются за мою руку. А этот… на БМВ… он мой начальник. Папаша Сопливого Саймона.

— А-а. Понятно.

Тогда, конечно, все в порядке.

— И он собирается отвезти меня в лес, сорвать с меня одежду, связать, изнасиловать, убить и расплющить колесами своей машины…

— Элли! Знаешь, иногда твое чувство юмора меня просто поражает.

Меня тоже. И где бы я была без него?

— Элисон! — с широкой улыбкой воскликнул доктор Льюис. — Ну что ж! Вы выглядите гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи.

Слава богу, что я провела столько часов перед зеркалом.

— Да. Я последовала вашему совету о диете и физических нагрузках, — пробормотала я. — И похудела. А еще я каждый день расслаблялась и делала пробежки. И…

Я все забыла. Я забыла свою тщательно подготовленную речь. Из-за всей этой суеты с Яном Унвином и разговорами с Полом в машине я не могла вспомнить ни единого слова.

— А как вы себя чувствуете? — строго спросил доктор Льюис.

— О, отлично. Да. Гораздо лучше, — радостно кивнула я.

— Спите нормально?

— Как младенец.

— Вы еще нуждаетесь в диазепаме?

— О… — Я покраснела и прикусила губу. Совсем вылетело из головы. — Нет, я… я недолго его принимала…

— А как ваши тревоги? Из-за работы?

— Я мечтаю вернуться туда, — искренне сказала я. — Я думаю, все будет прекрасно. Серьезное предупреждение убрали из моего личного дела, а временную работницу выгнали…

Доктор улыбнулся:

— Появятся новые проблемы, Элисон. Каждый день мы сталкиваемся с ними. Каждый из нас. И я хочу знать, готовы ли вы к этому.

— Ну, думаю, этого я не узнаю, пока не вернусь на работу, правда? — ответила я. — Еще никому не удавалось решать проблемы, лежа дома на диване, слушая кассеты с дурацкой расслабляющей музыкой и питаясь сельдереем, верно ведь, доктор?

Он откинулся на спинку стула и захохотал.

— Да, полагаю, вам лучше, — сказал он, начиная заполнять справку, подтверждающую, что я нахожусь в здравом уме и способна вернуться на работу. — И я очень рад это видеть! — Он подвинул справку ко мне. — Но сразу же приходите, если у вас снова возникнут сложности. Помните, вы должны следить за собой. Много лет вы заботились только о других. А теперь будьте к себе подобрее, Элисон. Вы красивая женщина. И заслуживаете капельку счастья — идите и возьмите его!

— О. Спасибо! — запинаясь проговорила я, сгорая от смущения. — Я… так и сделаю. Я… э-э… пойду и возьму его…

Пол говорит, что я привлекательная, а доктор Льюис называет красивой женщиной — все это может вскружить мне голову, если я не буду вести себя разумно. По дороге домой я улыбалась. Солнышко пригревало, я чувствовала себя здоровой и раскрепощенной и готова была свернуть горы. Идти и взять капельку счастья? Да я просто схвачу его, если мне представится шанс! Если бы я только знала, где оно и на что похоже.

— Не хочешь пойти выпить сегодня вечером? — спросила Лиз, когда я позвонила ей, чтобы сообщить хорошие новости о своем возвращении на работу.

— Да! Да, почему бы и нет! Это было бы здорово!

— Ты бы хотела пойти в какое-то определенное место?

— Нет. Все что угодно, кроме разве что тайского ресторана на Нью-Парк-роуд!

— Ты слышала, да? Они закрылись…

— Я знаю. Девушка Пола пообедала там и чуть не умерла.

— Ничего себе. Ты послала им букет цветов?

А Пол считает, что это у меня какие-то проблемы с чувством юмора!

В результате мы решили пойти в бар «Золотоискатель», находившийся в соседнем доме с закрывшимся тайским рестораном. Никто из нас там раньше не бывал, но снаружи бар выглядел неплохо, а в Вест-Энд ехать не хотелось.

— Ты здорово выглядишь, мам, — ворчливо заметила Виктория, когда я уже совсем собралась выходить.

Я снова с удивлением посмотрела в зеркало. Что же такое произошло в последнее время? Неужели только из-за потери веса все говорят, что я отлично выгляжу, и называют меня красивой женщиной? Может, пятидесятый день рождения наложил на меня какое-то магическое заклятие? Может, ко мне на вечеринку явилась фея и подарила мне три желания? Ну, вы понимаете, на ту вечеринку, которой не было. Может быть, добрая фея подарила мне на день рождения вечную молодость, красоту и веселый нрав? Остается только ждать, когда вернется злая фея, которая заберет все подарки назад и оставит мне взамен старость, уродство и дурной характер. От злых фей ведь никуда не денешься. Один из первых уроков, которые мы получаем от жизни, еще сидя на коленях у матери, — эти ужасные истории, которые, по общему мнению, очень полезны малышам, о том, как волки едят бедных маленьких девочек, а великаны убивают людей только ради собственного удовольствия. Ничего удивительного, что детям снятся кошмары: мы читаем им все это, потом целуем на ночь, выключаем свет, закрываем дверь и оставляем их одних в темноте.

«Спокойной ночи!» — кричим мы, а они накрываются с головой одеялом, дрожа от страха при мысли об ужасных чудовищах, которые охотятся за ними. А мы еще ругаем их, если они отказываются идти спать. Да, злая фея непременно появится, в этом я была совершенно уверена.

— На свидание собралась? — неодобрительно спросила Виктория.

— Я собралась немного выпить и поболтать с подругами, — ответила я, чувствуя себя не матерью, а ребенком. — Но если там окажется кто-то, с кем можно пойти на свидание, что ж… кто знает?

— Ну ей-богу, мам, — с упреком сказало мне мое старшее дитя, возрожденная девственница, сторонница безбрачия. — Я действительно думаю…

— Не волнуйся, Виктория, — засмеялась я, торопливо целуя ее, потому что к дому уже подъехало такси. — Я обещаю, что не буду принимать наркотики, не сяду пьяной за руль и не забеременею. Но приду, наверное, поздно. Так что не запирай дверь!

Боюсь, когда я стану еще чуточку старше, она будет оставлять меня на ночь в саду.

Ключи от наглого белого «гольфа» бросили в мой почтовый ящик в конверте, в котором, кроме них (так казалось на ощупь), лежала какая-то бумажка. Разумеется, на конверте не было никакой надписи. Люди, которые ставят новые машины с шариками и ленточками у домов других людей, думают, очевидно, что получатель и так знает, кто они. И конечно, я отлично знала, кто отправитель. Ноги у меня дрожали, когда я села у окна, из которого мне была видна машина, с конвертом в руках, чтобы немного подумать. Ноги дрожали так сильно, что мне пришлось налить себе капельку бренди из бутылки, которую я держала для исключительных случаев. Ну, вы понимаете — реанимация умирающих инвалидов, угроза простуды, грипп, зубная боль, рождественский пудинг и начинка для пирогов. Сейчас налицо была угроза шока. Я сидела, посасывала бренди, ощупывала ключи в конверте и пялилась на машину примерно полчаса. Каждые пять минут я закрывала глаза, считала до десяти и снова открывала глаза, ожидая, что машина исчезнет, а из кустов выпрыгнут телевизионщики из программы «Скрытая камера» с криком:

— Итак, миссис Бриджмен! Что вы можете сказать своим друзьям, которые сыграли с вами эту маленькую шутку? Это правда, что у вас в жизни не было такой красивой, новой машины? Ну так вот! У вас ее до сих пор нет! Ха! Ха! Правда, отличная шутка?

Машина Виктории затормозила рядом с «гольфом», оттуда медленно вылезла сама Виктория и изумленно уставилась на сверкающее белое чудо. Потом моя старшенькая, словно в поисках подсказки, посмотрела на дом, оглядела все вокруг (очевидно, разыскивая скрытую камеру), потом осторожно приблизилась к «гольфу» и нежно погладила ленточку. Может, это мираж? Может, он сейчас исчезнет?

Она повернулась, побежала по дорожке, вломилась в парадную дверь и завопила:

— Мам! Чья машина? Откуда она? Это подарок? От кого? Почему?… Что?… Она наша? Можно на ней прокатиться? Когда?…

— Нет, — тупо сказала я, все еще глядя в окно.

— Но почему? Почему нет? Кто?… Что?…

— Потому что я немедленно отошлю ее обратно. — Я решила сразу пресечь возможные препирательства. — Машина не моя, и мне она не нужна.

— Но… — Дочь сглотнула, не в силах подобрать слова. — Но…

Я встала и со стуком поставила на стол стакан с бренди, собираясь пойти на кухню заварить чай.

— Забудь об этом, Виктория, — резко сказала я ей. — Забудь, что ты ее вообще видела. Притворяйся, что ее здесь нет. К завтрашнему дню она исчезнет.

Пока я чистила картошку и прокалывала сосиски, я дошла до белого каления. Справившись с шоком и недоверием, я так разозлилась, что, если бы Ян оказался здесь, я бы наколола его и поджарила вместе с сосисками. Как он посмел? Как он посмел решить, что меня можно купить таким образом? За кого он меня принимает? Кто бы мог отсылать шоколад, вино и цветы, но оставить у себя машину? По крайней мере, я не такая, как бы сильно мне ни хотелось иметь «гольф», как бы больно мне ни было его отсылать, как бы он ни подмигивал мне и как бы ни дулась в гараже старая подлая «метро». Сосиски шипели и пузырились, а мое негодование все росло. Неужели Ян действительно думает, что теперь я подпишу какое-нибудь заявление о том, что принимаю машину в качестве компенсации за связанный с работой стресс и отказываюсь от дальнейших претензий к компании? Тогда, думаю, он мог бы со спокойным сердцем улететь в Португалию и оставить в качестве начальника своего сопливого сына. А как только он выйдет за дверь, Саймон меня уволит. Так и сделает. Найдет какой-нибудь повод, чтобы избавиться от меня. Он в жизни не простит, что я запугивала его ножами. Восхитительная Трейси окажется на моем месте раньше, чем успеет сказать: «Трахни меня медленно на шкафу с канцелярскими принадлежностями». И никто ничего не сможет сделать, потому что я буду разъезжать в «гольфе», оплаченном и зарегистрированном. Ну так вот, если Ян думает, что я куплюсь на все это, пусть подумает еще раз. Я не стану водить эту машину, я не сяду в нее, я не открою дверцу и вообще не притронусь к дверной ручке. Я даже смотреть на нее не буду. Я немедленно отошлю ее назад.

У меня не было его телефона. Мне пришлось подождать, пока я приеду на работу на следующее утро (на метро, ни разу даже не вспомнив о белом «гольфе», даже когда поезд стоял между станциями десять минут, потому что где-то сломался семафор), а уж там я пошла прямиком в кабинет босса и швырнула конверт с ключами к нему на стол.

Жест был немного смазан тем фактом, что в кабинете никого не оказалось, но ничего, он все поймет, как только придет и сядет за стол. Чтобы окончательно все прояснить, я послала ему очень категоричное письмо: