И праздник не в праздник, и сон не в сон.

С пира ушел рано. От хмельного меда заклонило в дремоту, поблазнилось – вдруг да уснется. Слуги замахали на пирующую дружину, как бабы на раскудахтавшихся куриц: подите, подите, и все притихли, пошли вон, догуливать у кострищ, а старый конунг удалился в опочивальню, укутался в соболя. Тяжелые вежды сомкнулись, душа грузилом канула в сонный омут, и сначала то было отрадно, утешительно – всё беззвучнее, всё темнее, и лежать бы так, бездвижной, безмысленной корягой на дне до утра. Да в черном низу, куда не достигало ни лучика света, притаилось лютое чудище, и как схватит зубищами за левую грудь – вгрызлось щукой, не отпускает.

Хельги вскинулся, захрипел, полупробудившимся разумом догадался – вот оно, помираю. И скорей зашарил по ложу – где Блутганг? Нащупал пупырчатую рукоять, сжал, успокоился – и злые челюсти, что вцепились в сердце, сразу разжались.

Не помер. Опять не помер.

Ночное чудище напало не в первый и не во второй раз. Оттого и сон не шел.

Единственное, чего Хельги в свои нынешние годы страшился – умереть во сне, когда безвольные пальцы выпустят меч. Воин, покидающий этот свет без обнаженного клинка в руке, не попадает в Вальгаллу, а принужден скитаться в безвидной пустоте и может даже угодить в ад Хельхейм.

Князь теперь ходил с мечом даже в нужник, памятуя о том, что великий Эйнар Йорвикский, память о котором не померкнет никогда, расстался со своей душой над поганой дырой, безоружный. Это бог коварства Локи подло отомстил доблестному витязю, потому что ненавидит героев.

Чудище иногда покусывало сердце и среди бела дня, но днем-то рукоять вот она. Ночью же Хельги привязывал меч к запястью шелковым шнуром. Лезвие было затуплено, чтобы не обрезаться. Биться уже ни с кем не придется. Все войны отвоеваны, а от врагов берегут надежные телохранители.

Старик с трудом сел, спустил ноги. Подождал, чтоб пробудилось тело. Оно послушалось не сразу. Так одряхлевшая тугоухая собака не тотчас откликается на голос хозяина. Заслуженных охотничьих псов, честно состарившихся на службе, Хельги отправлял доживать на покое и временами навещал. С возрастом стал любить прошлое больше, чем настоящее, и отставные собаки были оттуда, из дней, которые лучше нынешних. Так же, в почете, доживали в княжеских конюшнях свой век боевые лошади.

Подошел к распахнутому окну, поежился. В середине Кровавого месяца, названного так, потому что в эту пору забивают скот, ночи уже зябкие. В просторном дворе детинца пылали костры, покачивались черные тени. Оттуда доносился гул множества голосов. Дружина и челядь праздновали Ястребиную Ночь, с которой начинается отсчет зимы. Люди старались не шуметь, чтобы не потревожить сон конунга. Потом, наевшись и напившись, они спустятся за стену, к ручью, и там побуянят от души. Кого-то, как обычно, покалечат или даже порешат – ну так что ж, дело молодецкое.

Во двор Хельги посмотрел мельком, нечего там было разглядывать. Задрал голову кверху, воззрился в небо. Вблизи старые глаза видели плохо, но в даль, особенно высокую, лучше, чем в молодости.

Все последние недели по ночам в небе светилась хвостатая звезда, огненное копье Одина.

Когда оно воссияло впервые, Хельги подумал, что копье нацелено в него, и обрадовался. Бог Один оценил великие деяния великого воина и уготовил ему великую смерть, о которой потом будут слагать саги. «Рази меня, копье, в грудь!» – воскликнул Хельги, вынув Блутганг из ножен. Но ничего не произошло – ни в первую ночь, ни в последующие. Копье небыстро перемещалось от одного края неба к другому. Оно целило не в Хельги. Видно, его время еще не пришло. А может быть, и никогда не придет.

Славяне называли конунга Хельги «Вечным Олегом», потому что он был очень стар, правил несчетное количество лет и те, кто помнил его золотоусым – таких осталось немного – все сами состарились. Одни говорили, что Вечному Олегу сто лет, другие, что намного больше. Хельги такие слухи поощрял. Люди должны думать про правителя, что он всегда был и всегда будет.

Но и подлинный возраст конунга, известный только ему одному, был редкостен – три четверти века. Мало кто доживает до таких лет. Из тех, кого Хельги доводилось знать, он один.

Сколько их было – мальчишек, вместе с которыми он выпил крепкого мьёдра за взрослым столом! Их, двенадцатилеток, собрали в Ястребиную ночь со всей Ютландии. Конунг Харальд, старший брат Рёрика, сказал: «Посмотрим, кто из вас больший мужчина!» И все стали пить рог за рогом, и смеялись, и один за другим валились со скамей, и в конце концов остался сидеть один Хельги. Так оно было и потом. Сверстники выросли и один за другим канули кто в землю, кто в воду – большинство с мечом в руке – и сейчас пируют в чертогах Одина, удивляются: где это Хельги?

Он и сам удивлялся, но пил, пил мьёдр земной жизни рог за рогом, уж давно и хмелеть перестал, а не падал. Сидел за столом, окруженный новыми сображниками, да и те-то уже не раз сменились.

А ведь когда-то старым стариком ему казался Рёрик. Сколько было Рёрику, когда он лег в погребальную ладью? Немногим за шестьдесят. Усы и заплетенный чуб у Рёрика были белые, зубы желтые, морщинистое лицо бурое, как дубленая кожа, маленькие выцветшие глаза блестели неистовым ледяным огнем, как у змеи, – мало кто мог выдержать этот бешеный взгляд. Хельги выдерживал, не моргал. И когда Рёрик сказал ему тихим, свистящим шепотом: «Я знаю про тебя и Фрейю, Эслог вас видела», тоже не отвел взгляд и не мигнул. В тридцать пять лет Хельги совсем ничего не боялся, но удивляться еще не разучился – это приходит с возрастом – и очень сильно удивился, что в сестре ненависти к сопернице больше, чем любви к родному брату.

Увидев на лице шурина только удивление, но не страх, Рёрик понял, что он в опасности, но поздно. Хельги уже схватил конунга левой рукой за горло, а раскрытой ладонью правой со всей силы ударил в лоб – этому смертельному приему его научил когда-то один грек. Хрустнули сломанные шейные позвонки, змеиные глаза закатились под лоб, Рёрик захрипел и умер. Они были в шатре вдвоем, стража ничего не услышала.

«Эй, сюда! – крикнул Хельги. – Конунг упал!»

Меч положили уже в мертвую руку, и пальцы на рукояти не сомкнулись. Не повезло Рёрику. Не попадет в чертог Одина.

Зато хоронили его со всей пышностью, как великий человек заслуживал. Разодели в парчу, увенчали золотым обручем, поставили на ладье шелковый шатер, срубили на дрова пятисотлетний дуб. Женщин Рёрика спросили, которая из них желает сопроводить конунга в странствии до ворот Вальгаллы (от всех ведь скрыли, что конунг умер без меча в руке).

Фрейя сразу сказала: «Я!»

– Есть красивее и моложе тебя! – воскликнул Хельги. – Рёрик заслуживает, чтобы с ним на костер легла самая лучшая наложница!

Люди посмотрели на всегда сдержанного хёвдинга с изумлением, только сестра Эслог, старшая жена покойного, понимающе усмехнулась.

– Конунг любил меня больше всех, – твердо молвила Фрейя, и усмешка на лице Эслог превратилась в гримасу.

Когда спутницу конунга спросили, от кого она возьмет в дорогу жизненную силу, Фрейя указала на Хельги.

Обряд предписывал, чтобы спутница приняла в себя семя кого-то из родичей умершего – иначе может прерваться жизнь рода. Раньше Хельги любил Фрейю тайком, жадно, где придется, но последнее их соитие происходило на глазах у тысяч людей. В шатре, где они делили ложе, горели яркие светильники, и движущиеся тени на пологе были видны толпе, которая провожала конунга в счастливый путь песнями и веселыми криками.

– Зачем ты это сделала? – спросил Хельги. – Теперь мы могли бы больше не прятаться.

– Нет, Эслог сжила бы со света и меня, и моего Ингвара, – ответила Фрейя. – Ведь конунгом станет ее прыщавый Гунтор. Но после того, как я сопровожу старого хряка в Вальгаллу, тронуть Ингвара она не посмеет. Пообещай, что будешь оберегать Ингвара, ведь рыженький – и твой сын.

– Мой? – удивился Хельги. Раньше она этого не говорила.

– Твой. Помнишь, как я купалась в реке, а ты меня увидел, и у нас случилось это в первый раз? Тогда я и понесла.

– Не может быть! Мой сок бесплоден.

– Просто ты тратил его не на тех женщин. Хватит разговоров, лучше обними меня. Летняя ночь короткая.

И он обнял ее в последний раз, между двух чаш с горящим маслом, около помоста, на котором лежал мертвец.

Такой женщины, как Фрейя, Хельги никогда больше не встретил, хотя искал повсюду.

Когда Фрейя смеялась, глаза у нее были солнечные, а когда печалилась – лунные. Ах, если б Рёрик умер с мечом в руке и попал в Вальгаллу, Фрейя тоже обитала бы валькирией во дворце Одина. Но где она бродит в загробном мире, знают одни боги.

В любом случае оттуда видно всё, что происходит здесь, на земле. И Фрейя, где бы она ни была, может быть довольна. Хельги сделал больше, чем пообещал.

Гунтор, старший сын Рёрика, пережил отца всего на один день. На поминальном пиру вышел облегчиться, хмельной споткнулся в темноте да ударился головой о камень – так было потом объявлено. Наследником стал маленький Ингвар. Он и теперь, сорок лет спустя, сделавшись из рыжего пегим, только называется соправителем, а всё такой же наследник. Глядя на послушного, терпеливого Ингвара, Хельги часто думал: правду тогда сказала Фрейя или нет? Может, просто хотела заручиться для сына защитником? Славяне, которые величают больших людей по отчеству и не могут правильно выговорить имена верингов, зовут второго князя «Игорем Рюриковичем». Какая разница – Рюрикович, Олегович? Он сын Фрейи.

Постучал воин, стороживший дверь опочивальни, – услышал, что конунг не спит.

Ночной телохранитель Воеслав был настоящий богатырь, хоть и не веринг, а местный, полянин. Голос – как рык медведя.

– Княже, к тебе волхв Грозный.

Имя «Хросбьорн» неповоротливому славянскому языку не давалось.

– Пусть войдет.

Хросбьорн, верховный годи, верный советчик и старый, еще с новгородской поры, товарищ, вошел, опираясь на палку. Он был несколькими годами моложе конунга, но колени у него не сгибались, спину скрючило, и голова клонилась вниз, словно не выдерживала веса длинной седой бороды. Сутулость заставляла жреца смотреть на людей исподлобья, через густые брови.

Никто не понимал людей и земные дела лучше, чем Хельги. Никто не понимал богов и дела небесные лучше, чем Хросбьорн.

Скоро помрет, подумал Хельги, и кто мне будет разъяснять волю богов, кто будет предупреждать об опасностях? И еще подумалось, с грустью: не останется совсем никого, с кем можно вспомнить старые дни.

– Ну, что тебе открыл Тор? – спросил князь.

На закате перед Ястребиной Ночью, всегда назначаемой на торсдаг, еженедельный Торов день, годи устраивал на холме, где капище бога гроз и молний, великое моление, раскидывал руны. Коли Хросбьорн прямо оттуда явился в терем, да еще ночью, значит, есть что рассказать.

– Две вести. Хорошая и плохая, – прошамкал беззубым ртом жрец. – Сначала скажу про хорошую. Ее я узнал еще утром, но не стал тебе говорить, пока не сделаю подношение Тору.

– Говори, – спокойно велел Хельги. Его давно уже не волновали ни хорошие новости, ни плохие.

– Издох твой Берсерк. Теперь он тебе не опасен.

Берсерк был хазарским рысаком, на котором Хельги совершил немало дальних походов. Крепкий, умный конь, в бою впадавший в неистовство и сбивавший пеших врагов окованными копытами – потому его и назвали «Берсерк». Три года назад, тоже в Ястребиную ночь, руны открыли Хросбьорну, что конь одержим злым духом и смертельно опасен для Хельги – однажды обратит свою ярость на хозяина и лягнет или сбросит на острые камни. Бояться собственной лошади смешно, но предостережение Тора оставляет без внимания только глупец. Хельги велел выстроить для Берсерка отдельную конюшню и вдоволь кормить отборным овсом. На всякий случай никогда не заходил в ту часть скотного двора.

– Пусть его закопают, не сдирая шкуры. Это был славный конь, он заслуживает почетного погребения, – сказал Хельги, а сам подумал: вот и еще одной смерти я избежал. Сколько их было, самых разных, а я всё жив.

– Погоди. Послушай вторую новость. Когда я исполнял обряд и спросил Тора, не будет ли конунгу какого знака, из травы на Хаскульдовой могиле выползла черная гадюка.

Вокруг Киева, по всем четырем сторонам света, на четырех холмах, были зарыты мертвые враги, отпугивавшие от стольного города злых духов – пусть видят, какая судьба ожидает всякого, кто замыслит недоброе против великого Хельги.

На севере в земле лежал древлянский великан Ярила, на левом берегу Днепра – хазарский воевода Езекия, чей труп везли от самой реки Итиль, на западе – безымянный угр, которого Хельги двадцать лет назад поразил из лука со ста шагов, вызвав восхищение всей дружины. А на юге, рядом со святилищем Тора, был закопан Хаскульд, бывший владелец этих мест.

– Гадюка? А что это за знамение?

– Разве ты забыл, что сегодня ровно тридцать лет и три года с того дня, когда ты умертвил Хаскульда, не дав ему меч? – покачал головой годи. На всем свете он оставался единственный, кто видел собственными глазами, как это произошло. Остальные лишь пересказывали небылицы.

Воспоминание было приятное.

Хаскульд был враг старинный, еще с Рёриковых времен. Пытался опорочить Хельги в глазах конунга, но Хельги переиграл – сосватал Рёрику сестру Эслог, и Хаскульд понял, что его руна бита, увел свой отряд за леса, озера и реки.

Потом стало известно, что он сел на Днепре, в хорошем месте, мимо которого не пройдет ни один купеческий корабль, и стал несметно богат, а в поход собирает до восьми тысяч копий – больше, чем сам Рёрик.

Хельги убеждал конунга: возьмем упитанную корову за оба рога. Один рог – Новгород, второй – Киев, и тогда всё молоко будет наше, но старый Рёрик устал от жизни, не хотел ничего нового. Оно и к лучшему, что пришлось его убить, а потом убить и Гунтора.

Несколько лет Хельги готовился, рассчитывал, как бы сделать большое дело небольшой кровью.

Спрятал дружину за излучиной реки. Подплыл к пристани на одной-единственной ладье, изукрашенной на византийский лад, посередке узорчатый шатер, какие ставят изнеженные греческие купцы, уберегаясь от дождя.

Велел передать князю, что в шатре богатые подарки граду Киеву к Ястребиной Ночи.

Жадный Хаскульд, конечно, явился сам, чтобы отобрать себе самое лучшее.

Войдя с солнца в темный шатер, он, как и было рассчитано, не сразу разглядел воинов в доспехах. Торвер с Ингольфом крепко схватили его, вывернули руки, а Скидда Губастый проломил своим молотом череп телохранителю.

– Кто вы такие? – прохрипел Хаскульд, но потом увидел перед собой Хельги, всё понял и только попросил: – Дай мне меч. Потом убей.

Но Хельги не дал ему меч, потому что ненавидел Хаскульда. Воткнул нож ниже пояса и медленно, очень медленно распорол снизу доверху, а ладонью зажимал рот, чтобы заглушить крик.

Глаза Хаскульда погасли, он обмяк, повалился ничком. Хельги обнажил Блутганг, отсек голову одним ударом и наклонился, чтобы горячая струя вражеской крови брызнула в лицо.

Из шатра он вышел красноликий, в правой руке багровел меч, в левой висела на длинном чубе мертвая голова.

Воины, прикидывавшиеся гребцами, выскочили на пристань резать Хаскульдову свиту. Затрубил рог, из-за речного выступа вынеслись ладьи, дружно ударяя по воде длинными веслами, и час спустя Киев был взят.

Труп Хаскульда зарыли на высоком берегу, в трех ордрагах, полетах стрелы, от крепости, дабы мертвец не насылал злых чар. Руки трупу связали, чтоб не разрыл могилу, голову положили в ноги, чтобы не грызла землю.

Всякий раз, подплывая к городу с юга, Хельги смотрел на холм, где лежит Хаскульд, и думал: ты гниешь, а я вот он, Киев мой и Новгород мой, всё мое, а твое – ничто.

– Тридцать три года – это срок, когда дух, не попавший в Вальгаллу и не нашедший дороги в Хельхейм, возвращается к месту, где его убили, – сказал годи. – Вот какая это змея.

– Ты раздавил гадину?

– Зачем? Чтобы в следующую Ястребиную Ночь неупокоенный Хаскульд явился уже не малой змеей, а Змеем Фафниром, что брызгает огненным ядом? Того, кто не улежал в могиле, второй раз не убьешь.

Да, новость была плохая. Очень плохая.

– Что же делать? – спросил Хельги, хмурясь. – Мир духов – твоя забота, Хросбьорн, не моя.

– Тебе нужно примириться с Хаскульдом. Хоть ты и ненавидел его, но он был великий воин. Ты виноват перед ним. В Вальгаллу он не попал по твоей злобе.

– Да как я с ним примирюсь, если он давно истлел?

– Я, кажется, придумал…

Жрец умолк. Глаза под кустистыми бровями сверкнули.

Хельги сразу успокоился. Даже зевнул.

– Не набивай себе цену. Я ее и так знаю. Говори, я устал.

– Я вспомнил предание про Сигурда Кабанье Рыло. Слыхал ты про него?

– Нет. Только не рассказывай целую сагу, давай коротко.

– Сигурд примирился с убитым врагом, закопав в его могилу свою любимую наложницу и свой меч.

Конунг пожал плечами.

– Меч я отдам. Но мои чресла высохли, и у меня давно нет наложниц, ты знаешь.

Жрец хихикнул.

– Хаскульду наложница тоже ни к чему. Про него, как ты помнишь, поговаривали, что он предпочитает отроков. Но ты подаришь врагу кое-что получше. Своего коня, на котором Хаскульд сможет доскакать до Вальгаллы, сжимая в костлявой руке твой меч. Неспроста твой Берсерк издох именно сегодня!

И гордо посмотрел на конунга.

Что ж, Хросбьорну было чем гордиться. Замысел был превосходный.

Дохлого коня не жалко, меча тоже. Блутганг стал слишком тяжел. Можно вместо него носить меч, подаренный греками. Он и красивый, и легкий, не будет так оттягивать пояс.

– А ровно через год, в канун следующей Ястребиной Ночи, ты придешь к Хаскульду на могилу и устроишь ему тризну. Если гадюка не выползет, значит, твой враг упокоился.

– Возьми меч. Распорядись, чтобы сделали, как ты говоришь. Через год я навещу Хаскульда. Ты-то, старый хитрец, еще один год протянешь?

– Навряд ли, – оскалил голые десны годи. – Ничего, я с того света посмотрю. Интересно.

Он заковылял к двери, а конунг отвернулся к окну, посмотрел в небо. Звездное копье сегодня было явно бледнее, чем вчера.

«Скоро оно исчезнет, так и не пронзив меня, – подумал Хельги. – Я переживу всех. Я вечный».

Из почтения к Летописцу я все-таки проиллюминировал биографический очерк явно фантазийным эпизодом с конем и змеей, только попытался создать хоть сколько-то правдоподобную версию.

Ровно через год мой Хельги придет на могилу Аскольда-Хаскульда справить тризну, сослепу наступит на мирно спящее пресмыкающееся, гадюка с перепугу его ужалит, и старый конунг умрет – не от яда (Vipera berus это вам не черная мамба), а от священного ужаса. Успеет Хельги схватиться за рукоять меча или нет – ведает только Один.

Сюжет про ритуальное совокупление с обреченной наложницей я взял из отчета арабского дипломата Ибн-Фадлана, подробно описавшего погребальный обряд викингов. «А девушка, которая хотела быть убитой, приходит в юрты, причем с ней соединяется хозяин юрты и говорит ей: «Скажи своему господину: “Я сделал это из любви к нему”».

Описал араб и «русов», то есть варягов. Картина складывается, как говорится, неоднозначная. С одной стороны, «Я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны». С другой: «Они грязнейшие из тварей Аллаха, – не очищаются от испражнений, ни от мочи, и не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды; они как блуждающие ослы».

Читателю, который хочет узнать о коротко описанных мною событиях полнее (и не только мою точку зрения), могу порекомендовать источники, показавшиеся мне особенно содержательными.

Про создание и создателя «Повести временных лет» прочтите статьи А. Гиппиуса «Рекоша дроужина Игореви…: к лингвотекстологической стратификации Начальной летописи» (Russian Linguistics. 2001. – Vol. 25, № 2)[1] и «Два начала Начальной летописи: к истории композиции «Повести временных лет» (Языки славянской культуры, 2006), а также замечательно убедительную книгу С. Михеева «Кто писал “Повесть временных лет”?» (2011), где в конце со смирением древнего летописца сказано: «…Автор данной книги, несомненно, делал ошибки: не учитывал важные факты; приписывал излишнее значение фактам незначительным; не замечал возможных вариантов объяснения; не отсекал ложных вариантов; переоценивал вероятность одних и недооценивал вероятность других реконструкций. Зная о том, что все эти ошибки будут найдены, я убежден, что им суждено быть исправленными, и надеюсь приблизить этот момент, решаясь представить этот труд на строгий суд коллег». (Очевидно, это парафраз концовки Лаврентьевской летописи: «Где описал, или переписал, или не дописал – чтите, исправляя, Бога для, а не кляните, занеже книги ветшаны, а ум молод – не дошел».)

Первые шаги древнерусского государства хорошо описаны в классической работе А. Шахматова «Древнейшие судьбы русского племени» (глава «Начало русского государства»), ну и, конечно, у С. Соловьева в «Истории России с древнейших времен» (I том, V глава, «Предания о Рюрике, об Аскольде и Дире»).

При изучении «варяжской» темы мне были полезнее всего работы Л. С. Клейна «Спор о варягах» (2008) и Г. Лебедева «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» (2005). О главном «претенденте» в летописные Рюрики можно прочитать книгу Н. Беляева «Рорик Ютландский и Рюрик начальной летописи» (1930).

Больше всего информации о моем герое князе Олеге – в относительно свежей книге Е. Пчелова «Вещий Олег. Великий викинг Руси».

В самодальнем древлянском селении, за которым должны были ожидать пришедшие из Киева ладьи, Игорь явил прозорливость, недаром его звали еще и Зорким – не только Игорь Великий или Игорь-Грекобоец. «Великим», правда, только ближняя челядь, а вместо «Грекобойца» некоторые, кому язык бы отрезать, говорили «Грекобежец», бегал-де от греков. Но взор у князя был истинно быстрый, скользительный, примечал, чего обычные люди не ухватывают. Игорь с детства был остроглаз – от привычки к тайным мыслям, от внимания к неочевидностям. Это у черного люда заведено что думаешь, то и говорить. В княжьих палатах не так – усматривать надо, угадывать, не то прозеваешь каверзу, воровство иль того пуще измену.

Игорев взгляд что зацепило? Когда из амбара всё вынесли, и бабы, как положено, заныли-завыли, костлявая старуха, жена деревенского старосты, заплакала бесслезно. Рожу уголком плата трет, а глаза сухие и всё в одну сторону зыркают. А там нет ничего, в той стороне, только старый мельничный жернов на земле валяется, мохом порос. С чего бы ему, жернову, лежать в общинном амбаре, где меха, шкуры да съестные припасы? Какая в старом жернове ценность?

– Ну-ка, ребятушки, – велел Игорь. – Подымите вон ту каменюку.

Дружинники подняли – а под жерновом дощатая крыха, внизу погреб, и в том погребе схрон: меха-шкуры связками, да не медвежьи-волчьи, как наверху, а куньи, бобровые, беличьи!

Вот теперь бабы заревели уже без притворства, и старая дура громче всех.

Староста повалился в ноги. Не забирай всё, кричит, княже, не погуби. Меха мы осенью у купцов на зерно меняем, у нас в лесах своего-то жита нету. Перемрем мы зимой с голоду, коли не на что будет хлеб купить, тебе же убыток – с кого станешь дань брать?

Задумался Игорь – не оставить ли половину пушнины или хоть треть. Вымрет деревня, сто душ, древлянский князек Мал в следующий год на сто шкурок меньше пришлет.

Староста, угадав в князе колебание, заголосил жалобнее прежнего:

– Смилуйся, княже! Твой батюшка у людей последнее не забирал!

Это и решило. А еще то, что у старейшины седая борода жалко тряслась, как у отца в последний день.

Отец хворал долго, всё ему не умиралось. Стонал, охал, молил об облегчении то варяжского Одина, то славянского Перуна, и под конец какой-то из богов над ним сжалился, дал испустить дух без корчей. Тело онемело к боли, приготовилось закоченеть.

Еле ворочая языком, умирающий сказал:

– Дай тебе боги, сыне, прожить тихо. Как я жил…

Сомкнул морщинистые веки и больше уже не отворил. Борода малость подрожала, и всё.

Игорь наклонился поцеловать желтый лоб, шепнул:

– Как ты жил – лучше вовсе не жить.

И потом, при всяком трудном решении, не зная, как поступить, спрашивал себя: а как рассудил бы батюшка? И делал обратное.

Вот и сейчас топнул ногой, крикнул:

– А не надо было брехать князю! «Последнее отымаешь», а у самих вон какие закрома! По лжи вам и кара. Ничего, как-нито перезимуете. Забирай всё подчистую, отроки!

Двинул старосту коленом в лицо, сильно, чтоб не хватался за полы корзна. Древлянец опрокинулся, из расквашенного носа на бороду хлынула кровь.

Серо-бурая толпа, окружавшая амбар, зашумела, закачалась. Князь обернуться не удостоил, много чести, но глаз скосил. И тот, зоркий, углядел быстрое движение. Еще не поняв, что это, а лишь повинуясь чутью, Игорь с рысьим проворством скакнул в сторону, зацепился каблуком за корягу, не удержался на ногах, упал. Отлетела шапка.

Зато остался цел. Двое дружинников крутили руки тощему юношу. Юнош вырывался, кричал зазорное. Я еще и Игорь Проворный, подумал князь, поднимаясь. Шапку ему подал челядинец.

Игорь надел, потянул носом. Сдернул шапку, мазнул ею слугу по роже. Соболья оторочка была запачкана коровьим навозом.

От этого унижения, от досады, что бухнулся в грязь на глазах у дружины, князь пришел в ярость. Он любил яриться, чувствовать себя Перуном, исторгающим громы-молнии. Но кричать не кричал. Помнил, что дед, великий Хельги, в гневе становился тихоголос, и все вокруг в страхе сжимались.

– Знаешь, как поступают с тем, кто на государя лается? – проговорил Игорь еле слышно, а получилось, что и вовсе неслышно. Юнош рвался, заглушал тихую речь воплями.

– Гадина киевская! Жаба поганая!

И еще всякое.

Одноглазый Олаф, десятник, стукнул хулителя жилистым кулаком в затылок. Умолк, повис на руках у воинов.

К Игорю снова пополз староста.

– Смилуйся, княже! Сынок это мой, Томилка! Ему шестнадцать лет всего! Батюшка твой Игорь Большой у нас когда был, на крикунов осерчал, велел их палками побить. И ты вели Томилку побить для науки, только не руби!

Несносней всего было, когда отца называли Игорем Большим, а его – Игорем Меньшим или, того хуже, Малым.

– Батюшка, значит, побить велел? – тихонечко проговорил он.

Старик тянул шею, боялся не расслышать.

– Вишь, не пошло в науку. Мало битья-то. Но коли просишь, рубить твоего сына не буду. Я инако сделаю. Навек запомните, как на князя лаять.

А сам уж думал, какой смертью охальника казнить, чтобы все потом рассказывали и ужасались.

Не торопился с приговором. Пускай глядят, не дышат. Обвел нарочито ленивым взором толпу. Она и подсказала. Крайние, на кого сзади напирали конные дружинники, испуганно оглядывались на лошадей. Древляне – народец болотный, лесной, пеший. Землю не пашут, верхие не ездят. Широкогрудые боевые кони для них – лихие чудища, на которых приезжают железные люди.

Поманил Игорь десятника Олафа, пошептал ему на ухо. Тот кивнул. Когда в позапрошлом году Игорь ездил в степь просить у печенегов подмогу для греческого похода, одноглазый тоже был. Печенежскую казнь они видели вместе.

Привели четырех коней. Мальчишку, всё еще не очухавшегося после удара, растянули на земле. Привязали к рукам-ногам крепкие кожаные ремни.

Толпа стояла в оцепенении, не могла взять в толк. Староста – тот догадался. Чтоб не видеть, взял камень, стукнул себя с размаху по лбу, повалился без чувств.

Потом, когда четыре воина по команде Олафа хлестнули лошадей, и те захрапели, стали рваться, деревенские, конечно, закричали. Очнулся от боли и сомлевший, пронзительно завопил.

Печенеги, конечно, делали ловчее. Потянут – отпустят, потянут – отпустят. У них кони рвали приговоренного долго, чуть не час, и он был всё в сознании, аж осип. Дружинники-то ожгли лошадей слишком яро. Те дернули во всю мочь, а мальчишка хлипкий. Хрустнуло раз, треснуло другой – и поволоклись по траве, хлеща кровью, сначала два куска, потом четыре.

Отстучали копыта, и стало безмолвно. Никто не орал, не плакал.

Уезжал Игорь, подбоченясь, смотрел поверх деревьев. На древлян не оборачивался. Помните, букахи, Игоря Грозного. Я вам не отец.

Это и было величие.

Дед знал отцу цену, потому и держал до седых волос на мелких службах. И внука своего вопреки обычаю нарек тем же именем. Вот-де кто будет истинный Игорь, сей же, квёлый, не в счет. Эх, поживи великий Хельги подольше! Не попустил бы он неудатного Игоря на киевский стол, посадил бы, сходя в могилу, второго, настоящего! Но по злому чародейству в могилу дед сошел, когда истинный Игорь еще на деревянной лошадке скакал. Сел в Киеве лже-Игорь, квашней-размазней, пустил по ветру всё добытое дедом величие.

Приречные племена одерзели, дань стали платить скудно. Печенеги грабили у днепровских порогов караваны, не боясь возмездия. Осерчали цесарцы, отобрали торговые выгоды, которые Хельги добыл у них мечом. Казна запустела, дружина затощала, а отцу хоть бы что! Знай скальдов с гуслярами слушает да ловлями-охотами тешится.

Игорь-второй рос, мужал, скрипел зубами. Сулил себе: будет и он великим, как дед. Тоже пойдет на Цареград, приколотит к Златым вратам свой щит и заставит греков заключить новый ряд, по примеру прежнего.

Во всем старался быть похожим на Хельги. Заплетал косу по-старинному, по-варяжски. Назвал свой меч Блутганг, сиречь Кровопийца. Коня нарек Берсерком-Боебесом. Жену искал, чтоб непременно звали Хельгой, других невест даже не смотрел.

И когда наконец дождался своего часа, развернул орлиные крыла – явил окрестным и дальним землям величие.

Совсем-то уж по-дедовски не вышло. Опалила крылья злая судьба. И сам чуть не сгорел. В черный день, средь черных волн, еле успел прыгнуть в море с ладьи, подожженной колдовским греческим пламенем, и вода вокруг тоже пылала, но он нырнул под огненное пятно и выплыл с той стороны, обожженный, но живой.

А и ладно. Подлинное величие не в том, чтоб никогда не падать, а в том, чтобы, упавши, вновь подняться. И он поднялся, и собрал новую рать, и напугал греков, заставил-таки дать новую грамоту. Потому и зовут его, пускай не все, Игорь Великий. Свидетельство тому – золотая медаль на груди, присланная самим цесарем. А что поганые языки болтают, будто такой бляхой цесарь метит своих слуг, то это лжа и злозавидство.

На реке воины снимали с седел тюки, вынимали собранную в древлянах дань, раскладывали кучами: отдельно дорогие меха сорока́ми, шкуры стопами, жбаны с медом, круги воска. Взяли вдвое больше обычного, уговоренного, потому что пора было пням лесным показать: от Игоря Великого потачки им не будет. Что при отце, годами, недодавали, теперь отдадите, с прибавкой. И впредь не воруйте.

Ныне вой и плач стоят по всему древлянскому краю. Молчит только последняя деревня, обобранная дочиста. Не знает, как хоронить старостиного сына. У них, древлян, ведь как? Они, дикари болотные, чтут богиню Мокошу, что обитает в дому на курьих ногах. Отдают ей всех упокойников. Сначала принаряжают, волосы расчесывают, щеки румянят, чтоб Мокоша – она подслепая – мертвеца за живого приняла. А как ей четыре куска за живого человека выдашь? Тоже еще и об этом Игорь, мудрая голова, подумал, когда преступнику смерть выбирал. Для древлян гнев Мокоши будет еще страшнее самой казни.

Из Киева по Днепру и Припяти пришли ладьи: одна, разукрашенная алыми щитами по бортам, принадлежала князю, девять – дружине. В Киеве воины жили в девяти дворах-гриднях, в каждой свой кошт, своя конюшня, свой корабль.

Так и сейчас встали вокруг добычи, девятью толпами. Предстоял дележ. Рагнар Копыто, всеми уважаемый за справедливость, распоряжался, в какую из куч что нести.

Игорь не вмешивался, это было не в обычае, но чем дальше, тем больше супил рыжие брови, морщил конопый нос. Рыжиной и веснухами он, увы, пошел в отца, не в деда – Хельги в молодости, говорят, был златовлас. Вот Рёрик Новгородский, тот был красноволос, «рёрик» на ютском языке вроде бы и значит «рыжий». Хельги объяснял маленькому Игорю: ты мой внук, а считаешься Рёриковым, потому что он был конунг.

Ни с Хельги, ни с Рёриком дружина так бы себя не вела. Самое лучшее Рагнар указывал класть в кошт старшей гридни – раньше, чем выделял князеву долю. Это с отцовых времен повелось. При дедах – ни настоящем, ни родословном – подобного порядка не было.

Старшая дружина себе много воли забрала. Назад не отнимешь. Игорь, случалось, пробовал, да всякий раз отступался. Чуть что – горой встают, плечом к плечу. Как в прошлом году, на Дунае.

Шел Игорь на греков вторым походом. После незадачного первого не забился в щель, как сделал бы отец, а только шире расправил крылья. Собрал войско, невиданное с дедовых времен. Оглянешься с седла – через поле до горизонта будто серебристая река тянется, блестит шеломами.

Он бы беспременно взял Царь-город, и щит бы свой над воротами повесил. Весь мир славил бы великого кахана Игоря. Но прислал цесарь посла, и тот протянул две руки: в правой меч, в левой – гривна серебра. Выбирай, сказал, архонт Игорус, биться будем или мириться. Биться мы умеем, ты помнишь. А замиримся – базилевс тебе серебра десять возов пришлет и днепровскую торговлю откроет.

– Мы будем биться! – крикнул Игорь.

Но старшая дружина сказала: будем мириться.

Попытался он на своем настоять – сразу все против него стакнулись. Тот же Рагнар обидное крикнул: забыл-де, как мы тебя мокрым кутенком из воды вынимали после греческого-то огня?

Приговорила дружина: откупное взять и поворачивать обратно. Делать нечего, пришлось покориться.

Самую главную княжескую науку Игорь усвоил крепко: истинная сила не в упрямстве, а в уме. Надо быть, как река. Столкнувшись с горой, она вильнет, обтечет сбоку и покатит себе дальше к цели – к великому морю.

И сейчас ссориться с воинами из-за куниц-бобров Игорь не стал. Ибо было ему озарение.

– Плывите в Киев без меня, детушки, – ласково молвил он дружинникам, когда дележ закончился. – Я со своими отроками пока останусь. Поохочусь в здешних лесах до первого снега.

И уплыли девять ладей, осталась только княжеская.

– Садитесь в сёдла, – сказал Игорь своим. Кормщику велел, дожидаясь, проконопатить щели сызнова. Чтоб нигде ни капельки воды, ни пятнышка плесени. Груз будет весь меховой, и много. Корабль сядет в реку по самые уключины.

А озарение на острого умом князя снизошло такое.

Вдруг вспомнил он своей зоркой памятью, что во всех древлянских амбарах, в каждом селении, на земле тоже старые жернова лежали. Даже у древлянского князя Мала в закроме.

А под жерновами-то, выходит, у них схроны, и там самые лучшие меха, припрятанные для меновой торговли.

Раньше бы сообразить!

Хотя нет. Кабы сразу всё забрать, оно дружине бы досталось. А теперь шиш вам, дурачье. Мелочью тешьтесь. Главный куш мой будет.

– Куда едем, княже? – спросил Ратьша, поравнявшись.

– В Коростень, к древлянскому князю.

– На что тебе сызнова Коростень? Тебе надо в Киеве быть – собирать товар для греческих купцов, они скоро приплывут. В Вышгород тож надо, поглядеть, хорошо ли стены кладут. А еще в табуны, за Днепр – молодых лошадей для дружины отобрать.

Ратьша был княжий тиун, управитель всего хозяйства. Муж умный, а всё же не господину чета. Потому что ум бывает разный – у кого мелкий, а у кого великий.

– Эхе-хе, – лукаво улыбнулся Игорь. – Везде-то я нужен. И в табуне, и в Коростене́. Что ж мне, разорваться?

Про жизнь Игоря Рюриковича (или Игоревича) мы знаем только из «Повести временных лет», что для беллетристической фантазии удобно, но для исторического знания, увы, недостаточно. Источники альтернативной информации очень скудны: византийские летописи и хроника Луитпранда Кремонского «Книга воздаяния», где живописно и с подробностями описана битва греков с русами. Там в V томе (раздел XV) есть одно из самых ранних упоминаний о новом народе – русских, как раз в связи с Игоревым нашествием: «В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют «русиос» [то есть «рыжие»]». Разницы между варягами и славянами хронист, разумеется, не проводит – для него они все «русы». Сравнительный анализ отечественных и византийских источников, описывающих поход Игоря, дан в работе Н. Полового «К вопросу о первом походе Игоря против Византии» (1961).

Мой Игорь мечтает, чтобы его считали каханом, потому что в ту эпоху к северу от Черного моря самыми могущественными государями были хазарские каханы. «Кахан» звучало пышнее, чем «князь» или «конунг» – и тех и других было много. Титул «великий князь», то есть князь над князьями, войдет в употребление лишь век спустя. В византийских документах киевских правителей называли то «каханами», то «архонтами». Второе титулование, с одной стороны, как бы «цивилизовало» вождя варваров, но с другой понижало его статус – архонты в Византии правили областями.

Девятого сентября, в среду, был назначен средний прием с пиршеством второго разряда и зрелищами третьего разряда для Эльги, архонтиссы северного заэвксинского края, именуемого «Росия».

По сему поводу паракимомен Василейос явился к базилевсу с почтительнейшими разъяснениями. Почтительнейшим, впрочем, был только витиеватый стиль изложения – на самом деле это был инструктаж. Император внимательно и напряженно, будто старательный, но не очень смышленный ученик, слушал своего главного министра и шурина – Василейос приходился сводным братом августе Елене. Они-то, Елена с Василейосом, и правили державой, Константинос Багрянородный только царствовал.

Пока паракимомен говорил про политику, было скучно.

– Все люди, достойные твоего августейшего внимания, гегемон, делятся на две категории: они являются или проблемой, или полезным орудием. Государственная мудрость состоит в том, чтобы первых превратить во вторых, а если это никак невозможно, то устранить их со своего пути.

Голос многоумного паракимомена был высок и пискляв. Василейоса, как и его брата Феофилакта, в раннем детстве оскопили по велению их отца, прежнего базилевса Романа Первого. Император очень любил всех своих сыновей – как законных, так и незаконных. Решение было на пользу и тем, и другим. Евнух не может мечтать о престоле. Это хорошо для царевичей – они не будут опасаться сводных братьев, а еще лучше для самих оскопленных, им тоже ничто не угрожает. Феофилакта покойный цесарь сделал патриархом, Василейоса – министром.

Ум паракимомена, не отравленный эросом, был быстр, остр и блестящ, как стальной стилет.

– Так же, гегемон, мы поступим и с княгиней росов, – продолжил министр, стараясь говорить медленней – знал, что август соображает небыстро. – Сейчас она для нас – проблема. Согласно договору, заключенному с ее мужем тринадцать лет назад, росы должны предоставлять твоему величеству войско, когда тебе будет угодно этого пожелать. Мы несколько раз требовали у них подмоги против арабов, но ни разу ее не получили. Чтобы подействовать на Киав, мы перестали пускать в Борисфен купеческие караваны, но…

Константинос беспокойно задвигался, и паракимомен счел нужным пояснить:

– Ты помнишь, великий, что Киав – это город, А Борисфен – это река, по которой товары следуют от нас на север и обратно…

– Я знаю, что такое Борисфен! – обиделся базилевс. – Просто забыл, что такое «Киав».

– Это центральный пункт всего северного торгового маршрута. Из Киава архонтисса Эльга, по-славянски Ольга, и управляет своим обширным, но малонаселенным краем.

– А что, росами, как древними амазонками, правят женщины? – заинтересовался цесарь.

– Нет, росами правят мужчины, но их князь Святослав пока еще юноша. После смерти отца, убитого мятежниками, власть находится в руках Эльги. Она подавила бунт, жестоко покарала тех, кто умертвил ее мужа, и уже двенадцать лет владычествует над Росией. Я разговаривал с архонтиссой. Это очень упрямая особа, нам будет непросто сделать так, чтобы она стала из проблемы орудием.

– Ты разговаривал с ней? Эльга знает греческий? Хороша ли она собой? Сколько ей лет?

– Отвечаю по порядку. Я говорил с Эльгой на ее языке. Ты ведь помнишь, гегемон, моя мать была славянка.

– Ах да, – кивнул Константинос. – Я ее не застал. Когда твою мать отравила соперница, я был еще ребенком. Но я хорошо помню, как отравительницу бросили в яму со змеями, чтоб она тоже попробовала яду. Ужасное зрелище!

На пухлом лице евнуха не отразилось никаких чувств. Он продолжил, словно его и не перебивали:

– Сказать, хороша ли Эльга собой, я не берусь. Я не могу отличить красивую женщину от некрасивой, мне это все равно. А что до возраста, то ей, я полагаю, лет сорок или, может быть, чуть меньше.

– Значит, старая, – вздохнул базилевс. – Продолжай. Ты говорил про орудие. Для чего нам нужна правительница росов?

– Чтобы прислала войско против арабов, – терпеливо повторил министр. – И еще нужно добиться, чтобы она приняла христианство и крестила росов.

– Это правильно. Спасти души целого народа – дело великое.

– Нас интересуют не души. Нам нужно посадить в Киав своего епископа. Чтобы держать росов под контролем. Хорошего кандидата я уже подобрал. Вот две цели, которые мы должны достичь: получить от Эльги воинов и заставить ее принять Христа. Тогда она станет нам полезна.

– А если не получится?

– В этом случае, вручив прощальные дары и угостив ее дорожной чашей, мы подмешаем в вино критское зелье, от которого Эльга заболеет и через месяц умрет. Архонтом росов станет ее сын, и мы посмотрим, не получится ли сделать орудием его. Это и есть политика, гегемон. Но тебе незачем утруждать твой драгоценный разум подробностями. Все переговоры буду вести я.

– А что требуется от меня?

– Быть собою, только и всего. Сиятельным автократором, Константином Багрянородным. Ты должен явить себя во всем великолепии, чтобы Эльга почувствовала себя букашкой перед твоим сиянием и величием Византии.

Базилевс оживился. Беседа наконец повернула в интересную сторону.

– Для того я и разработал прекрасный церемониал, равного которому не бывало прежде! Минувшей ночью на меня снизошло вдохновение, и я внес в распорядок некоторые важные усовершенствования. Хочу спросить твое мнение. Во-первых, что если провести твою архонтиссу более длинным путем, через Анадендрарий и Триклин Кандидатов, где недавно вызолотили колонны? Во-вторых, не спрятать ли трубачей, которые играют «Славься!», когда я пью заздравный кубок, позади шелкового занавеса? Тогда музыка зазвучит внезапно, будто ниоткуда? В-третьих…

Паракимомен слушал почтительно, всё одобрял, приходил в восхищение, время от времени поглядывая на часомерную клепсидру, ритмично ронявшую золотые капли в чашу.

– Я боюсь только одного, – озабоченно вздохнул император. – Не испортит ли дикарка красоту церемониала какой-нибудь неприличной выходкой? Помнишь, как посол пачинакитов отказался идти через Коридор Золотой Руки, потому что там на полу мозаика с головой змеевласой Медузы, а она похожа на их богиню смерти? Весь ритуал расстроился, красота разрушилась, и я потом целую неделю был безутешен.

– Архонтисса росов тоже боится – ударить лицом в грязь. Она попросила заранее ознакомить ее с порядком церемонии. Но возникла сложность. Эльга сказала, что она сама автократорша и ей невместно выслушивать поучения от какой-нибудь придворной «челядинки», она согласна внимать только наставлениям императрицы Елены. Когда я ответил, что это невозможно и неслыханно, она стала требовать хотя бы младшую императрицу – и не уступает. Как быть?

Константинос подумал.

– Старшая августа, конечно, учительницей для варварки быть не может, однако в отношении младшей августы кодекс менее строг. Пожалуй, это неплохая идея. К тому же, честно говоря, Феофано знает тонкости ритуала лучше, чем моя супруга. Я сам всему учил девочку, когда она готовилась к свадьбе с сыном. Превосходная была ученица!

Он улыбнулся, с удовольствием вспоминая те уроки. Прелестница внимала поучениям с таким живым вниманием! А с каким обожанием смотрела она на будущего тестя! Ее успехи в учебе были поразительны. Величественные манеры, изящество движений, интонации, обороты речи – она всё схватывала на лету. Константинос чувствовал себя скульптором Пигмалионом, под резцом которого вульгарный кусок камня превращается в живое чудо.

Мысль о предстоящей беседе с Феофано сама по себе была приятна. Милое, нежное, очаровательное существо! Когда сын объявил, что намерен жениться на гетере и, если ему откажут, наложит на себя руки, все пришли в ужас, и Константинос – первый. Но стоило ему встретиться с чаровницей, посмотреть в ее лучистые глаза, услышать хрустальный голосок, и он сказал себе: устыдись, ведь Христос не побрезговал Магдалиной.

– Да, пришли ко мне невестку. Я объясню ей про нововведения и дам все нужные указания.

В день аудиенции придворные курьеры поминутно докладывали базилевсу о том, как торжественная процессия продвигается через обширный дворцовый комплекс. Путь был извилист и небыстр. Эльге и ее свите предстояло сорок минут петлять по площадям, дворам, чертогам и галереям, прежде чем она предстанет перед великим цесарем.

Через оконце вестиария, будучи облачаем в парчовую мантию и драгоценный пояс-лорум, Константинос посмотрел, как у колонны Юстиниана маленькую фигурку под руки сводят с парадной колесницы, как выстраивается шествие: впереди архонтисса (на голове сверкают золотые искорки – то ли венец, то ли обруч), за нею чинной группой знатные росианки (это у росов так принято – их дело), потом, темным прямоугольником, мужи.

Вот произнес свое приветствие логофет. Медленно, торжественно повел процессию меж двух шеренг златолатных богатырей-дорифоров. Было видно, что архонтисса ступает чинно, смотрит только перед собой, но ее люди идут гурьбой, вертят головами во все стороны, а некоторые, заглядевшись на чудеса, даже спотыкаются. Знайте величие империи!

– Проследовали мимо ипподрома, повернули в Большой Триклиний… Идут Термами Зевксиппа… Миновали Дельфакс… Входят в Оноподий, – докладывали гонцы.

Прием должен был состояться в Юстиниановом триклине. Там на украшенном порфирными тканями помосте стояли троны для старшего императора и старшей императрицы, золотые кресла для молодого цесаря Романа Второго и его супруги, меньшой августы Феофано.

В назначенный момент снизу, из подвала, сам собой, как по волшебству, поднимется еще один помост – на нем стол с яствами и серебряное кресло для гостьи. Это механическое чудо всякий раз повергает чужеземцев в трепет.

Расселись. Угловатое лицо Елены, сидевшей справа от мужа, сделалось недовольным. Императрица, в отличие от супруга, на официальных церемониях всегда томилась. Ее быстрый ум не выносил рутины. Будь Константинос в юности волен выбирать себе спутницу сам, как его счастливец-сын, он никогда не взял бы такую жену: не ласкающую взор, не ценящую красоту, не пытающуюся усладить. Выбрал бы кого-нибудь вроде Феофано. Но старшим императором тогда был отец Елены. Он приговорил: «Ты женишься на моей дочери, а главным министром будет мой сын Василейос». Перечить было немыслимо. Ну да ничего, Бог в великой мудрости Своей устроил всё к лучшему. Константинос занимался только материями интересными и красивыми, оставляя супруге и шурину заботы скучные и некрасивые.

Княгиню росов базилевс рассмотрел так, как умел только он один – долго отрабатывал это искусство: через полуопущенные в величавой задумчивости ресницы. Со стороны казалось, что цесарь отрешен от бренности, не удостаивает никого августейшим вниманием.

Для своего немолодого возраста Эльга выглядела свежей, но внешность имела весьма неотесанную. Загорелая, как у простолюдинки, кожа явно не ведала пудр и втираний, светлые глаза смотрели с грубой прямотой, лоб рассекала сверху вниз неженственная морщина. Одежда примитивная, украшения неизысканные, в Византии такие постеснялась бы носить даже придворная дама самого низкого ранга. Хороша была только накидка из серебристого соболя. Этот мех в Константинополе могли позволить себе очень немногие, он продавался на вес – за один солид серебристого соболя десять солидов золота.

Когда дикарка вместо того, чтобы смиренно потупиться, стала бесцеремонно пялиться на царственное семейство, Константиноса охватило недоброе предчувствие.

– Разве ты ей не разъяснила, как вести себя перед базилевсом? – прошептал он, не поворачивая головы к невестке и не шевеля губами – еще одно августейшее умение.

Феофано, неподвижная, как мраморное изваяние, так же незаметно глазу прошелестела:

– Разъяснила, и она всё исполняла по этикету. Наверное, забыла от волнения.

Но вот наступил момент проскинесиса – простирания ниц, и тут случился инцидент.

По знаку логофета, опустившего длань, все росы пали перед базилевсом, но Эльга осталась стоять и лишь слегка наклонила голову, будто приветствовала равного!

Скандализованный, Константинос заморгал. Невестка прошептала:

– Клянусь, я ее учила! Мы простирались вместе!

И не похоже было, что киавская архонтисса растерялась в присутствии великого автократора. Голубые глаза смотрели спокойно, даже дерзко.

Император растерялся. Что делать? Подняться и в гневе уйти? Но политика! Но приготовления! Но скандал! Что скажет Василейос?

После краткого колебания базилевс чуть раздвинул губы в снисходительно-презрительной улыбке. Она предназначалась придворным и означала: варвары есть варвары, какой с них спрос?

Решил, что в отместку справится только о здоровье гостьи, а о том, как прошло путешествие, осведомляться не станет. И шепнет трапезиту, чтобы не подавали десерта. Это и будет знаком высочайшего неудовольствия, который отметят в записях хронисты и о котором сообщат своим государям иноземные представители.

Виночерпий наполнил янтарную чашу, с поклоном передал младшей императрице. Она, склонив чело, трижды повернула кубок, торжественно передала его молодому цесарю, тот слегка пригубил вино и лишь потом поднес его отцу. Всё это напоминало изысканный балет.

Произнеся лишь половину положенной формулы – про здоровье, да еще сделав многозначительную паузу (по приемной зале прокатился шепот), Константинос выпил вино до последней капли. Он всегда осушал чашу до дна. Оставлять недопитое – скверная примета, да и вино было отменное.

Чтобы не было слышно неподобающего бульканья, трубы за шторой громко заиграли «Славься!». Некоторые из росов от неожиданности вздрогнули – базилевс заметил это, подглядывая поверх края кубка, и улыбнулся.

Ударил гонг.

Варвары ахнули: в полу вдруг открылось прямоугольное отверстие. Из дыры поднялся великолепно накрытый стол. Кушанья были разложены на золотых блюдах. Стул был хоть и серебряный, но тончайшей работы.

Эльга уселась, не дожидаясь приглашения, и цесаря это опять рассердило, но как-то вяло. Вино шумело в голове, она кружилась, веки сделались тяжелыми.

Музыка поиграла еще с минуту и утихла. Теперь император должен был милостиво махнуть десницей, и слуги стали бы накладывать в тарелки первую закуску – вымоченные в старом вине петушиные гребешки.

Но государь сидел неподвижно, опустив голову. Шли секунды, а ничего не происходило.

Императрица скосилась влево. Глаза ее венценосного супруга были закрыты.

В мертвенной тишине раздался невероятный звук – базилевс всхрапнул. И еще раз. А потом и в третий.

Такого никогда прежде не случалось, и как вести себя в подобной ситуации, церемониал не указывал.

Толкнуть автократора локтем при всех было немыслимо.

Елена сказала придворному толмачу, стоявшему за спиной у архонтиссы:

– Переведи, что государю нездоровится. Прием переносится на другой день.

Но прежде, чем чиновник открыл рот, заговорила Эльга.

С акцентом, но на совершенно правильном греческом она сказала:

– У Платона в трактате «Политейя» написано: «Идеальное государство – то, что благополучно существует и при спящем государе».

Императрица нецарственно вытаращила на нее глаза – как Валаам на отверзшую уста ослицу.

Когда цесарь захрапел, княгиня Ольга не удивилась. С самого начала аудиенции она внимательно смотрела не на румяного бородача с завитыми кудряшками, восседавшего на главном троне, а на женщин – пожилую и молодую, причем на вторую больше, чем на первую. Поэтому заметила, как, принимая от виночерпия чашу, младшая императрица задержала над краем палец с большим рубином. В перстне наверняка сонный порошок.

Свой человек в Царьграде, Деметриос, рассказывал, что Феофано слывет мастерицей по изготовлению разных хитрых снадобий. Цесарского сына Феофано будто бы приворожила тем, что натерла свое женское место порошком магического гриба, насылающего чудесные видения, и после этого Роман не желал иметь дело с другими гетерами. Может, то была сказка – про Ольгу тоже выдумывали много небылиц, и она это поощряла, – однако в снадобьях юница толк несомненно знала и руки имела преловкие. Однажды, когда ей захочется стать старшей императрицей, она может точно так же подсыпать свекру что-нибудь иное. Ладно, то дела греческие.

После долгих и трудных переговоров с главным византийским боярином Василием, поняв, что добиться нужного не получается, Ольга стала советоваться с Деметриосом.

Он сказал:

– С паракимоменом у тебя ничего не выйдет. Он гордится своим прозвищем Василейос Железный. Как многие средь нас, евнухов, он желает быть тверже самого твердого мужчины и никогда не идет на уступки. Нужно вести переговоры без него.

– С кем? С базилевсом?

– Нет, с базилиссой Еленой. Но трудность в том, что придворный церемониал очень строг. Встретиться с августой так, чтобы рядом не было ее брата-министра, можно только за августейшей трапезой. Однако в присутствии супруга Елена не скажет ни слова – этикет воспрещает.

Деметриос почесал свою многоумную плешивую голову.

– Попробуй сделать вот что…

Выслушав совет, Ольга спросила:

– Ну хорошо, дозволят мне встретиться с младшей базилиссой Теофанией, а что мне от нее проку?

Деметриос объяснил.

К блудне, которой хватило ловкости окрутить цесарского сына, княгиня сначала хорошенько присмотрелась. Девка была ласковая, медовая, чисто голубица, но белые зубы острые, алые уста жадные, черные глаза шустрые – и всё постреливали на Ольгины соболя. Не сразу, а добрый час спустя, вдоволь накланявшись и напростиравшись, Ольга через переводчика, того же Деметриоса, завела осторожный разговор – как бы устроить так, чтобы повидаться с августой Еленой без ее брата.

Теофания-Феофано сказала то же, что Деметриос: повидаться-то можно – на пиру, да только в присутствии мужа свекровь рта не раскроет. Не положено.

– Неужто совсем невозможно? – спросила Ольга, поглаживая свою соболью столу. Серебристый зверек водился только в дальних северных лесах, княгиня получала его в дань от вятичей.

Блудня тоже потрогала переливчатый мех. Запросила сорок шкурок. Сошлись на двадцати.

Теофания кинула на княгиню взгляд из-под длинных ресниц. Та коснулась собольей накидки, слегка кивнула: уговор есть уговор, но смотрела теперь лишь на старшую августу.

Что там понаписано, в Платоновом трактате, Ольга помнила смутно и про спящего государя придумала только сейчас, но Елена вряд ли книгочея, у византийских женщин ученость не в обычае. Надо было с первых же слов заинтересовать собой старшую императрицу, и это получилось.

– Не удивляйся, деспина, – продолжила Ольга, назвав цесарицу титулом, принятым у греков. – Я выучила ваш язык и грамоту в Киеве.

– Ты из ученой семьи? Я и не знала, что в Росии есть книжники.

Первая задача была достигнута. Разговор завязался.

– Нет, я дочь простого пахаря.

На самом деле Ольгин отец был варяг и воин, который скорее закололся бы своим мечом, чем прикоснулся бы к сохе, но армянским крестьянином был отец императрицы, покойный базилевс Роман Первый. Престола он добился хитростью, доблестью и жестокостью. Человек, обладающий тремя этими качествами, да если ему сопутствует удача, способен подняться на самую высокую гору.

Елена взглянула на собеседницу с еще большим любопытством.

– Как же ты стала княгиней?

– В юности у меня были крепкие руки. Я помогала своей семье, работала лодочницей на речной переправе. Однажды я перевезла с берега на берег путешественника в плаще на алой подкладке. Я знать не знала, что это одежда княжеская, называется «корзно» и что я везу наследника престола. Мы разговорились, он не пожелал выходить из лодки, и я тоже не хотела, чтобы красивый юноша ушел…

Эту сказку Ольга в свое время придумала для маленького сына, когда Святослав подрос и стал интересоваться покойным отцом.

На самом деле за Игоря Киевского ее выдали против воли. Собрали в Плесковский детинец на смотрины местных девок из варяжских селений: златокосых, статных, широкобедрых и чтоб непременно звали Хельгой. Жрец-годи отбраковал тех, кто заражен злым духом или распечатан. Осталось восемь. Поставили перед крыльцом в ряд. Вышел рыжий, дерганый мужичонка в алом плаще (вот единственное, что было правдой), уставился часто мигающими глазками. Другие девки умильно заулыбались, одна Ольга насупила брови и сжала губы. Дура была, не знала людей. За суровость Игорь ее и выбрал. Сказал: «Вот эта одна на княгиню похожа, остальных гнать».

– Но я не знала, сколь одинока судьба жены государя, – продолжила Ольга, угадывая, что и Елена тоже должна была хлебнуть женской доли, как же без этого. – От одиночества я стала хворать. Ко мне в терем пускали лекаря-евнуха. Он был грек, великий читатель книг. Всему, что знаю, я научилась у него.

– А где теперь твой друг и учитель?

– Умер, – соврала Ольга. Деспине незачем знать, что Деметриос еще десять лет назад был отряжен в Царьград и все это время слал отсюда донесения.

– Правду ли рассказывают, что ты отомстила мятежникам, убившим твоего супруга, спалив их город при помощи хитроумной уловки? – с любопытством спросила базилисса, забыв о мирно посапывающем муже. – Будто бы ты попросила у них в виде выкупа по голубю с каждого двора, а потом прицепила птицам на хвост горящую паклю, они вернулись обратно, и город загорелся сразу в тысяче мест?

– Сказки, – улыбнулась княгиня. – Во-первых, как бы я проверила, действительно ли мне принесли по птице с каждого двора, а не наловили первых попавшихся голубей? А во-вторых, горящая пакля спалила бы птицам перья и они попадали бы. Нет, я отомстила убийцам мужа не так.

И рассказала, как древлянские послы приплыли в Киев, привезя во искупление Игоревой крови богатые дары и двадцать связанных поселян, умертвивших князя. Древний обычай предписывал принять эту виру, и Ольга бы согласилась, если бы чувствовала себя на престоле уверенно. Но киевляне и дружина роптали, что не желают быть под бабой. Надо было показать им, что власть в крепких руках.

– Как ты понимаешь, деспина, просто казнить послов было бы мало, – говорила Ольга базилиссе так, словно кроме них двоих тут никого не было. – Народу нужно зрелище, которое его потрясет, и чтоб рассказ потом передавался из уст в уста, обрастая подробностями.

Елена кивнула.

– Я велела ста слугам поднять ладью с послами из воды и пронести по улицам. Следом валила густая толпа, не понимая, зачем это делается. Во дворе перед дворцом за ночь вырыли большую яму, развели в ней жаркий огонь. Туда, как в вашу христианскую преисподню, корабль и спустили.

– Красиво, – одобрила базилисса. Ее прищуренный взгляд сделался деловит. – Но прошлое прошлым, а нам надо обсудить будущее. Росия не соблюдает условия договора, который мой отец заключил с твоим покойным мужем. Киев не присылает нам обещанных воинов.

Лишь теперь Ольга успокоилась. Беседа повернула в нужное русло. Наступило время торговли, а этим искусством княгиня владела превосходно.

– Живут лишь те мирные договоры, которые выгодны обеим сторонам. Все прочие чреваты новой войной. Нужна ли Византии война с севером, когда идет тяжелая война на юге?

Сухое лицо Елены сделалось еще жестче:

– Росия собирается с нами воевать?

– А что нам остается делать? – сокрушенно вздохнула княгиня. – Вы остановили торговлю, пятый год ни одного каравана. Казна пуста. Времена, когда мы ходили на вас за добычей, остались в прошлом. Теперь если нападаем, то по необходимости – чтобы не оголодать.

Помолчав малое время, императрица спросила совсем про другое:

– Твой сын тоже читает греческие книги?

Голос был мягок, но тайный смысл вопроса Ольга отлично поняла.

– Если я по дороге домой вдруг заболею и умру – на всё воля небес, – со Святославом вам будет много труднее, чем со мной. Грамоты он не знает и науками не интересуется. Князь-книжник Русью править не может, только воин. Потому я с болью душевной отдала сына на воспитание моим варягам, и они вырастили его свирепым барсом. Святослав грезит военными походами. Он уже явился бы под стены Константинополя, не будь меня. Давай же не допустим войны, деспина. Если довериться мужчинам, они непременно устроят бойню.

– Предлагай. Слушаю, – сказала Елена.

– Воинов я вам не пришлю. Самой нужны. Но пока я жива – а я собираюсь жить долго – сыну воевать с вами не дам. Конечно, лишь в том случае, если возобновится торговля. Без нее мои витязи будут, как голодные волки – их не удержать.

Теперь был ход базилиссы.

– Я думаю, мы сможем на это согласиться – но с одним условием. Ты велишь своему народу принять христианство. Долгий опыт научил нас, что истинное добрососедство и взаимопонимание возможно только с единоверцами. Ты примешь от нас епископа с попами и позволишь им набрать учеников, чтобы вырастить местных священников.

Как бы не так, подумала княгиня. Так я вам и дам детей портить, превращать их в греческих прислужников. А вслух сказала:

– Русы – не греки. Они народ свободный. Насильно их в другую веру не обратишь. Да и не верю я в принуждение, когда речь идет о душе. Тут нужно вести дело постепенно, мягко, оно надежней получится. Лучше сделаем вот как. Христианство приму я, правительница, никого к тому не понуждая. Ты знаешь, как устроены люди. Им хочется во всем подражать тем, кто выше их. Моему примеру сначала последует знать, потом столичные жители, потом остальные. Так оно выйдет хоть и не быстро, но верно.

– Ты мудра, архонтисса, – ласково улыбнулась императрица. – Я вижу, что мы с тобой всегда поймем друг друга. Я пришлю в Киав епископа, и ты перед своими подданными примешь Христа. Если поклянешься в этом прямо сейчас, считай, что мы договорились.

Ольга поклонилась и ответила еще ласковей:

– Клянусь принять Христову веру и своего слова не нарушу. Но на попечение какого пастыря я поступлю – константинопольского патриарха или римского папы, – то будет зависеть от воли Божьей.

– Как это – от воли Божьей? – нахмурилась августа.

– А я отправила посольство к германскому императору Оттону, чтобы он прислал своего епископа. И купцов с товарами. Какой епископ к нам в Киев раньше приедет, того я и приму. Если германский с германскими купцами – буду послушна Риму. А если раньше приплывет византийский епископ с торговым караваном – буду послушна патриарху. Я читала священные книги и знаю, что такое – Промысел Божий, – благочестиво закончила Ольга и, словно намереваясь совершить магическое христианское перстомановение, приложила пальцы ко лбу, потом к пупу, да будто заколебалась: к правому плечу перейти, как делают греки, или к левому, как ныне крестятся в Риме?

А теперь, когда вы прочитали биографический очерк и мою фантазию о том, как хорошо был бы устроен мир, если б им управляли умные женщины, советую интересующимся обратиться к весьма познавательной книге А. Карпова «Княгиня Ольга» (2008), где собраны сведения из всех известных источников и даны житийные тексты о святой равноапостольной княгине, главной женщине Древней Руси.

Порекомендую также старую монографию М. Левченко «Очерки по истории русско-византийских отношений» (1956).

Ну и два сочинения совсем уж старинных: трактаты героя моего рассказа Константина Багрянородного «Об управлении империей» (главу IX, где подробно описан торговый путь по Днепру) и «О церемониях» (книга II, где рассказано о приеме русской архонтиссы).

Печенежский посол, глядя на облака, безмятежно грыз травинку. Кажется, еще и напевал – доносилось мурлыканье. Длинная ветка вербы, знак перемирия, просунутая под узду, покачивалась над головой лошади.

– Надо ответ давать, – сказал Свенельд князю.

Тот свирепо дернул себя за длинный чуб, свисавший с давно небритой макушки, ощерил крепкие зубы. Повторил – в который раз:

– Мне бы до Киева добраться.

Святослав бывал только в двух состояниях – или буйно веселился, или, как сейчас, клокотал яростью. Мысль у него созревала медленно, ходила кругами, будто привязанный к колышку конь.

Воевода знал эту особенность и обычно терпеливо ждал, но печенежский посланник, его звали Метигей, предупредил: подожду, когда вон то облако доползет до солнца, и уеду.

Пока русы отошли на край луга обсудить полученное предложение, пока Святослав десять раз прорычал, что ему бы только попасть в Киев, облако проделало половину пути от горизонта к сияющему диску, потемнело и превратилось в тучу.

– Если Метигей уедет ни с чем, нам придется прорываться через Волчью Глотку с боем, – нетерпеливо сказал воевода. – Сидеть здесь мы больше не можем. Воины слабеют. Скоро печенеги возьмут нас голыми руками.

– Значит, мы прорвемся с боем.

– Снова ты за свое, – вздохнул Свенельд. – Мы не прорвемся. Когда мы сюда приплыли по осенней воде, нас было семьсот, а их три тысячи. Теперь, после зимовки, нас осталось едва пятьсот, а к ним подошли еще два куреня. Они раздавят нас, как муху.

– Но ведь река поднялась и покрыла все пороги, кроме Волчьей Глотки! Нам только протащить мимо нее ладьи, и мы на чистой воде! – вскипел князь. – Если печенеги нападут, мои воины выстроят «стену щитов», твои конники ударят сбоку, и степные собаки трусливо разбегутся!

– Ты всю зиму пронадеялся, что хан Куря нападет, но он не дурак. Куря не станет нападать. Он будет расстреливать нас из луков с безопасного расстояния, пока «стена щитов» не рассыплется, а оставшихся сомнет. Перебив нас, печенеги все равно возьмут то, что им нужно. Лучше потерять только добычу, чем лишиться и добычи, и жизни. Надо соглашаться, княже. Будем живы – добудем снова и серебра, и шелков, и золотых кубков.

– А позор?! – крикнул Святослав. – Все будут говорить, что Пардус купил себе жизнь, отдав всю добычу, и вернулся домой с пустыми руками! Ни за что! И зачем Куре нас пропускать, коли он уверен, что ему и так всё достанется?

– Он боится, что перед последним боем мы утопим греческую добычу на глубоком месте, и тогда с пустыми руками придется возвращаться уже ему, зря проторчав в поле четыре с половиной месяца.

– Мне надо попасть в Киев, – упрямо повторил князь. Его тяжелая мысль наконец стронулась с мертвой точки, но двинулась не в ту сторону. – Мне надо попасть в Киев со всей добычей. Я потрачу ее на то, чтобы нанять у Рольфа Гутландского воинов. Они второй год сидят на своем Гутланде без дела и запросят недорого. Я пополню дружину, присоединю к ней гутландцев, вернусь на Дунай и верну всё, что потерял. А потом пойду на Царьград.

– Ты всё такой же, – покачал головой Свенельд. – Не умеешь отступаться. Как тогда с Буйтуром, помнишь?

Святославу было восемь лет, ездить на боевом коне ему было еще рано, но княжич потребовал вывести ему самого могучего жеребца, Буйтура. Увещеваний не слушал. Свенельд подумал: пусть сам увидит, что задача ему не по зубам. Что ж, сказал, попробуй. Стал наблюдать, как маленький воспитанник пытается достать ногой до высокого стремени, подпрыгивает, срывается, падает. Не раз, не два, не десять и не двадцать. Устал смотреть. Надоело и коню. Он фыркнул, толкнул мальчишку тугим боком, отшвырнул в сторону. Святослав упал, ударился головой о камень. С минуту полежал, встряхнулся, встал. Попробовал заскочить в седло с разбега, уцепился за луку, но подтянуться на слабых руках не смог. Тогда Буйтур вывернул шею, прихватил надоедливую букаху зубами за голову. Свенельд еле выдрал своего питомца из лошадиной пасти. Хлестала кровь (от укуса на всю жизнь останется шрам), но княжич вытер лицо рукавом и снова взялся за седло. Пришлось обхватить упрямца поперек туловища и унести, вопящего и брыкающегося, прочь.

– Ты всё такой же, а я стар и я устал, – молвил воевода. – Мне тоже хочется в Киев. Если Один сменит гнев на милость и позволит мне вернуться домой, ни в какие походы я больше не пойду. Буду доживать на покое.

Князь засмеялся, мгновенно перейдя от гнева к веселью – так умел только он.

Не поверил:

– Чтобы Свенельд Варяжский Лев жил на покое? Ха! Ты всегда был со мной, сколько я себя помню. И всегда будешь. Куда я, туда и ты. Я понял! Ты пошутил, когда сказал, что нужно отдать добычу печенегам. «Свенельд, чрез гром и огнь прошедший», как поют про тебя сказители, никогда на такое не пойдет.

– Я потому и уцелел во всех грозах, потому и дожил до шестидесяти лет, что всегда знал, когда биться, а когда отступить. Недаром мой родовой знак змея. – Воевода постучал себя по темени, где синела татуировка: свернувшийся кольцом гад. – Змея знает, когда ужалить, а когда уползти.

Услышав про змею, Святослав вновь перешел от смеха к зубовному скрежету.

– Мне бы только добраться до Киева! Первое, что я сделаю – еще прежде, чем пошлю за воинами к Рольфу Гутландскому, – поквитаюсь с изменником Ярополком! Ты послал ему голову со змеиным хвостом?

В самом начале долгого днепровского стояния, встав укрепленным лагерем, князь отправил гонца к старшему сыну в Киев – за подмогой.

Но прибыл не Ярополк, а его ближний слуга Блуд. И привел не войско, а двадцать вьючных лошадей – обошел печенежский стан широким кругом по степи. Во вьюках был сушеный хлеб.

Блуд передал речение своего господина, заученное наизусть.

– «Как же ты ныне, отче, держишь путь назад, коли уезжаючи говорил, будто никогда не вернешься и отныне-де в Киеве государствовать мне? Честно ли рушить данное перед богами слово? Ты хотел ставить свой стол в Переяславце и княжить над богатыми дунайскими землями. Там и княжь, а мне оставь мои земли, небогатые. В Киеве тебя не ждут, и войска я тебе не дам. Шлю съестной припас, которого тебе хватит дойти назад до Дуная. Ныне князь Киевский – я, и другому не бывать. Не прогневайся».

Но Святослав, конечно, прогневался. Велел Свенельду отсечь Блуду дерзновенную голову, сунуть в мертвый рот хвост змеи, покровительницы предателей, и отослать Ярополку в Киев.

Присланных сухарей до весны не хватило. Дружина Святослава съела своих лошадей, а потом съела кожаную сбрую.

– Голову-то отрубить было нетрудно, – рассмеялся Свенельд. – Вот найти в канун зимы гадюку иль хоть ужа – с этим моим отрокам пришлось повозиться. Ничего, нашли. Ладно. Что прежнее вспоминать? Лучше на небо посмотри. Тучка уже вон где. Что Метигею ответим?

– Добычу не отдам, – отрезал князь. – Значит, нам тут, в Волчьей Глотке, и сгинуть.

Воевода посмотрел вокруг – на широко разлившийся Днепр, на светло-зеленое апрельское поле, на россыпь первых степных одуванчиков. В молодости Свенельд ничем сильно не дорожил, но в старости переменился. Привык к жизни, научился ценить ее щедроты.

– Пойду, поговорю с Метигеем.

– О чем? – пожал плечами Святослав. – Я им ничего не дам, а без добычи они не уйдут. Будем биться и все поляжем. Это хорошая смерть. Мертвые сраму не имут.

– Ты то же в Доростоле говорил, после битвы с ромеями, когда нас одна четверть осталась. Умирать собирался. Но послушал меня – и вот мы живы.

В осажденной крепости Свенельд присоветовал согнать на стены всех местных жителей, надев на них шлемы, и еще поставить стоймя мертвецов. Потом выехал к ромеям, сказал: «Нас еще много. Пойдете приступом – много ваших поляжет». И Цимисхий согласился заключить мир, да еще дал в обратную дорогу припасов. Потом, когда русы вышли и оказалось их всего семь сотен, цесарь понял, что обманут, но от клятвы, данной перед своим распятым богом, отступиться уже не мог – это у греков худшее преступление. На то Свенельд и рассчитывал.

– Ничего у тебя не выйдет. Печенеги не ромеи – точно знают, сколько нас, – проворчал князь. – Хочешь – иди. А я велю дружине готовиться к бою. В Волчью Глотку так в Волчью Глотку…

Повернулся и, не оборачиваясь, пошел, тяжело ступая кривыми ногами. Рубаха у Святослава была длинная, белая, надетая поверх кольчуги. Во всем войске так одевался он один – чтобы все издали видели, где князь.

А Свенельд двинулся к печенежскому послу. Тот уже спустил ноги в стремена, готовился уезжать – туча коснулась своим сизым краем солнца.

Воевода вернулся нескоро. Люди Святослава были уже в доспехах и складывали к бортам узлы и коробы с византийской добычей. Сам князь прохаживался по берегу, покрикивал.

– Так и сделаю, как ты посоветовал, – обернулся он к Свенельду. – Сначала выплывем на середину и всё утопим. Ладьи потом тоже продырявим, печенегам не оставим. Встанем клином. Я – впереди. Много врагов с собой заберем, не будь я Пардус.

– Вели переложить добычу обратно, – сказал Свенельд. – Можешь везти ее в Киев. Я договорился с Метигеем. Он у хана Кури ближний боярин, как я у тебя. Куря его слушает.

Удивление для Святослава было состоянием необычным. Брови у князя поползли кверху, но неохотно, норовили снова насупиться.

– Да как ты сумел?!

– Как? Вспомнил кое-что. Давно это было, я еще бороды не брил. – Свенельд глядел мимо князя, в пустоту. – В овчарню залез волк. Через дыру, стена прохудилась. Схватил ягненка, поволок. Просунулся наружу хвостом вперед, а башка с ягненком в зубах застряла. Прибежали люди. Волк дергается, но добычу не выпускает. Его, дурака, топорами забили. Вот и мы как тот волк, сдохнем из-за собственной жадности. Так я подумал. А потом говорю себе: ты-то, Свенельд, хоть таким не будь. Глупо умирать из-за жадности. Я сказал Метигею: «Выбирайте. Или мы утопим всю добычу, а потом еще убьем много ваших воинов. Вместо богатства привезете домой трупы. Или берите часть добычи. Все, что на двух моих кораблях, – ваше. Там много. А всё, что на остальных двенадцати, останется наше».

Свенельд ходил в походы с собственной дружиной и на своих кораблях. Он и лагерем стоял близко от Святослава, но отдельно.

– Ты отдаешь им всю свою долю?

Белесые густые брови Святослава все-таки изогнулись дугами.

– Да. Сейчас распоряжусь отнести вон за ту рощу. – Воевода показал на дальний край луга. – Печенеги увидят, сколько там добра, и уйдут. Метигей поклялся богом Тенгри.

– А не обманут они?

– Могут. Их бог не такой строгий, как у христиан. Его можно умилостивить подношениями. Поэтому сделаем вот как. Твои воины, княже, будут волочь ладьи, а я со своими восемьюдесятью конниками встану на высоте и, если печенеги на тебя нападут, ударю на них сбоку. Но они не нападут, когда увидят, что мы приготовились.

Свенельд, в отличие от Святослава, своих лошадей уберег. Потому что в самом начале великого стояния собрал все съестные припасы в одно место и потом выдавал людям пайками. Тем и продержался.

Час спустя Святослав, кривясь, смотрел, как люди Свенельда перевозят за луг добычу, ценой которой откупились от печенегов.

«Каким Свенельд был! Варяжский Лев! Я-то всего лишь Пардус, а он – Лев! И каким он стал? – думал князь. – Всякий человек должен умирать вовремя. До старости жить опасно – размягчаются мышцы, размягчается сердце».

Святослав был готов сегодня распрощаться с жизнью. Он был всегда к этому готов. Близость смерти приподнимала его над землей. И вот смерть отступила. От этого князь испытывал ломоту в теле, словно весь подобрался перед прыжком, а прыгать не пришлось.

Гребцы взялись за вёсла. На две последние ладьи, Свенельдовы, сели люди Святослава.

Старый воевода остался на берегу, выравнивал своих варягов. Они были богатырь к богатырю, в кожаных доспехах с медными бляхами на груди, на рослых лошадях, за последние дни отъевшихся на молодой траве. В атаку Свенельдова дружина обычно ходила, развернувшись в одну линию, голова к голове. Даже латная ромейская пехота не могла устоять перед таким ударом. Что уж говорить о лохмотниках-печенегах?

Пора.

Святослав поднялся на первую ладью, велел трубить в рог.

Оттолкнулись от берега, поплыли.

Самый узкий и опасный из порогов, называемый «Волчья Глотка», или «Ненасытец», даже при небывало высокой воде остался непроходим. Берега здесь сжимались, течение ускорялось, грести против него было трудно, а прямо посередине торчал утес Ведьмин Зуб. Проплыть мимо было невозможно – река развернула бы корабль или лодку, расшибла бы о каменные зазубрины.

Поэтому пристали к правому берегу, где на земле лежали бревна для волока. Ими пользовались все следовавшие мимо караваны.

Половина воинов высадилась в полном вооружении, растянулась цепочкой вдоль реки. С ними был и князь, отовсюду видный в своей белой рубахе, перепоясанной мечом.

Посмотрел на невысокие холмы, поросшие кустарником. Ничего тревожного не заметил. У начала горловины, на возвышенности, в двух полетах стрелы от волока, вытянулись в ряд Свенельдовы варяги, готовые прийти на подмогу.

Святослав махнул оставшимся у кораблей людям. Они были налегке, без кольчуг и щитов.

Привычные к волошной работе воины разом задвигались. Непонимающему зрителю показалось бы, что сумбурно, безо всякого лада, но каждый делал свое дело. Одни тащили и раскладывали бревна-«катыши», другие растягивали канаты, третьи полезли в воду толкать. Людей хватило на то, чтобы тянуть две ладьи сразу.

Свенельд сидел в седле, наблюдал. Издали казалось, что муравьи тащат по земле двух гусениц. От одной к другой металась белая фигурка, размахивала руками, зычный голос, привыкший командовать в бою, был слышен даже отсюда.

Лицо старого воеводы было печально. Он вспоминал, как его воспитанник был сначала глупым, нескладным кутенком, потом задиристым, тощим юнцом, потом грозным воином, заставлявшим трепетать царства.

Один из воинов, Хродгейр, долгое время прослуживший в варяжской охране константинопольского патриарха, принявший греческую веру и наслушавшийся христианских саг, по вечерам у костра пересказывал то, что запомнил. Древний еврейский конунг Эрик Сиастр мудро сказал: «Всему свое время: жить и умирать, приобретать и терять, беречь и тратить». Так и есть. Всё решают не твои желания, а время. Умный человек улавливает его перемену и не противится ей.

Когда обе ладьи доползли до середины волока, воздух над полем вдруг сделался ряб, словно над землей понеслась туча саранчи. Раздался пронзительный посвист. Это летели стрелы, выпущенные из тысяч луков. На дальних кустах повсюду качались ветки, но лучников было не видно. Туча следовала за тучей – степной воин выпускает по десять стрел в минуту.

Бескольчужные волочильщики падали один за другим. Некоторые сразу, некоторые на бегу. Дальнозоркими глазами Свенельд видел, как земля будто покрывается щетиной – так часто втыкались в нее стрелы.

Белая фигурка, однако, осталась на ногах. Если в Святослава и попадали стрелы, их не пропускал надетый под рубаху доспех.

Князь кинулся к оцеплению, что-то крича. Воины сдвинулись, составили щиты, выстроилась длинная железная шеренга. Солнце искрилось на шлемах и оплечьях.

Всадники заерзали в седлах, глядя на воеводу, но Свенельд поднял раскрытую ладонь. Это был знак оставаться на месте.

Около вытащенных на берег ладей никого уже не осталось. Все были перебиты. Теперь стрелы густо сыпались на «стену щитов». Слышался дробный звон, будто тысяча молоточков бешено колотила по металлу. То и дело в строю возникала пробоина – кто-то падал. Железная линия сразу смыкалась. И становилась всё короче, короче.

– Свене-ельд!!! – докатился с поля громкий крик. – Где же ты?!

Белая фигурка отделилась от строя, быстро перемещаясь за спинами воинов. Стала приближаться. Но далеко Святослав не убежал. Споткнулся. Схватился за шею. Упал. Пополз, отталкиваясь локтями. Уронил голову на землю. Затих.

«Стена щитов» рассыпалась. С холмов, истошно визжа, скатывалась черная конная лава. Блестели кривые сабли.

А еще Хродгейр рассказывал про христианского святого по имени, кажется, Абьорн. Абьорн очень любил своего единственного сына Исара. Но когда бог сказал: принеси мне в жертву того, кто тебе дороже всего на свете, Абьорн не дрогнул. В самый последний миг бог смилостивился и остановил отцовскую руку с занесенным мечом.

Свенельд тоже очень надеялся, что Один пощадит Святослава. Но Один – не мягкосердечный бог христиан, он не знает слова «пощада».

Свенельду было горько.

По полю приближался всадник. Это был Митигей.

– Ты исполнил свое обещание, – сказал печенег, – а мы исполним свое. Можешь оставить свою долю добычи. Две твои ладьи мы тоже, как договаривались, не тронем. Плыви в свой Киев. Что скажешь сыну Святослава – твоя забота. Прощай, состарившийся лев.

Засмеялся, отъехал.

Приблизился Блуд. Он слышал слова печенега. Голова ближнего Ярополкова слуги осталась на плечах, змеиный хвост ему в рот никто не засовывал.

– Тебе не о чем тревожиться, Свенельде, – сказал Блуд. – Будешь при моем князе кем был при Святославе. Ярополк юн, ему нужны мудрые советники.

– А я и не тревожусь, – тихо молвил воевода. – Всё суета сует и всяческая суета.

Для углубления в тему советую в первую очередь прочитать довольно свежую биографию А. Королева «Святослав» (2017), где разбираются все факты и мифы, связанные с беспокойным князем. И, конечно, стоит прочитать один из первоисточников – описание балканской войны византийскими глазами в «Истории» Льва Диакона (книги 6–9). Оно, в отличие от «Повести временных лет», сделано по свежим следам и уже поэтому заслуживает несколько большего доверия.

По весенней воде из Корсуни приплыл епископос Софрониос – верховный волхв новой веры. Прежний посредник между князем и небом, Змеебой, за упрямство был посажен в сырую яму, где от зимней студености помре. Не помогли ему Перун, Сварог и Мокошь.

Долгожданного гостя вышел встречать сам князь с лучшими мужами, с большим серебряным крестом в руках, с трепетным волнением в сердце.

Год назад Софрониос крестил Владимира Святославича, нарек христианским именем Василий, в честь базилевса, и целую неделю обучал науке праведной жизни. Князь слушал внимательно, всё запоминал. Он знал, что, отвергнув старых богов, сможет уберечься от их мести только если полюбится новому богу Исусу Христосу. Греческий бог был сильнее, вон как он вознес греков. Вознесет и Русь, надо лишь твердо держаться угодных Христосу правил.

Чернобровый и черноусый, но седобородый епископос благословил дородного правителя русов снизу вверх – Владимир-Василий был на голову выше и вдвое шире.

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, – проворковал Софрониос уютным грудным голосом. Он был дунайский болгарин и говорил почти на том же языке, только произносил звуки немного по-другому, кое-где иначе ставил ударения и временами вставлял непонятное слово. – Вот и аз, сыне. Получил патриархово благословие принять киевскую кафедру, дождался, когда сойдет лед, и прибыл.

Облобызал по-пастырски: в чело. Задрав голову, посмотрел на холм, опоясанный деревянной стеной – там меж острых бревенных концов густо чернели головы. На берегу-то было пусто, если не считать выстроенных вдоль дороги дружинников. Они начистили шеломы и щиты, всё сияло, сверкало – заглядение.

– Ладно ли прошло крещение? – спросил Софрониос. – Не было ли упоритов, кто запротивился твоей воле? Коли были, обошелся ли ты с ними по-христиански, как я учил?

– Клянусь Христосом, пальцем никого не тронул, – истово перекрестился князь. – В яме только подержал, чтоб подумали, не отвлекаясь на суетное. Все кроме одного вразумились. А один помер. Но сам, сам.

– На то воля Божья.

Епископос заметил, что Владимир искоса поглядывает куда-то вниз и влево, а сам поворачивает собеседника вправо. Стало любопытно, обернулся.

Из черной днепровской воды торчала ужасная носатая рожа, блестела круглыми глазами. Софрониос чуть не отпрыгнул, сотворил крестное знамение.

– Что это?!

– Перун, будь он неладен, – с досадой ответил Владимир. – Раньше наверху, перед теремом стоял. Прошлым летом я велел своло́чь да в реку кинуть. Думал, потопнет, он понизу железом окован. Он и потоп. А лед сошел – сызнова вынесло. Люди баграми отгоняют – возвращается, не берет его течение. Привязывают грузила – тонет, а после опять всплывает.

– Бес тешится, – кивнул Софрониос. – Ничего. Я кадилом помашу, молитвы нужные прочту. А после вынем, на дрова порубим. Сказано: «Диавольское отдай пламени». К исповеди ходил?

– Тебя ждал. Я князь, мне открывать душу перед смердом зазорно.

До прибытия епископоса киевскую паству окормлял поп Хрисанф, почтенный клирик из Георгиевского монастыря, но Софрониос пенять князю за гордыню не стал. С неофитосами, в особенности державными, потребна терпеливая постепенность, как при объездке дикого степного коня. Взнуздал – сразу вскачь не гони, шпорами не понукай, плеткой не бей.

– Распирает, поди, душу от грехов? – соболезнующе молвил архиерей. – Пойдем, сыне, исповедуешься. Отпущу, сниму тяготу. Церковь-то построили?

Оказалось, что нет. Возводить деревянную храмину, как старым богам, посовестились, а каменную – это уметь надо.

Поп Хрисанф пока приспособил для служб малую трапезную. Чудотворный образ Богоматери Хиосской, который русскому князю прислал на крещение цесарь, Владимир забрал к себе в опочивальню, чтоб оберегаться по ночам от Перуновой мести. Попу пришлось самому намалевать на стене временного храма Лик Господень, и получился он некрасен: пученные глазищи, борода метлой. Но страх Божий икона внушала, а это главное.

Под нею и устроились: исповедник стоял с распятием в одной руке, другую возложил на лоб кающемуся. Тот опустился на колени, побагровел от волнения. Боялся.

Выяснилось, однако, что раб божий Василий (князь Владимир Святославич остался за порогом храма) заповедей не нарушал.

– Так-таки ни одной? – усомнился епископос. – А про кару за лукавство перед Господом помнишь?

– Перед Христосом врать нельзя, я знаю. – Василий покосился на лик, поежился. – Трудно было, но я держался. Все десять блёл.

– Блюл, – поправил епископос. – Ну коли так, отпускаю тебе все грехи – даже те, кои ты совершил сам того не ведая. Целуй крест.

Прочитал разрешительную молитву, помог грузному князю подняться, почтительно взяв под локоть.

Вышли наружу, где остались приближенные. Владимир прислушивался к себе.

– Хорошо стало в груди. Просторно.

– Это тебе на душу ангел слетел.

А все же Софрониос княжеской безгрешности не очень поверил. Спросил:

– Которая заповедь далась тебе трудней всего?

Обернулся, погрозил свите сухим пальцем: отдалитесь, государь с духовником про сокровенное беседует.

– Других богов кроме Христоса не чтил – наоборот, велел повалить и палками бить, – стал перечислять князь. – Кумира себе не сотворял. Имени Божьего всуе не поминал. Один день в неделю ничего не делал, хоть это и скучно. Четвертая заповедь – отца с матерью чтить. Мои померли, чтить некого, но я по ним тризну справил…

Епископос на языческий обычай вздохнул, но корить не стал. Намерение-то благое.

– Красть, понятно, не крал. Зачем? Всё вокруг и так мое. Чужого не желал – на кой мне, своего хватает. Свидетельства ложна не послушествовал… Что тяжко было – это прелюбы не сотворять.

Владимир закручинился.

– Прежних-то жен, как в Корсуни обещал, я от себя отженил, не жалко. Старшая, грекиня, старая уже, ну ее совсем. Обещал монастырь ей построить. Рогнеда надоела, всё ей вечно не так. Эту отослал назад, в ее родной Полоцк. Болгарыню жалко было, но я ей за стеной двор поставил, чтоб к деткам поближе. С женками тоже расстался по-доброму, всех замуж повыдавал. Таких красавиц, да с хорошим приданым враз разобрали.

– «Женки» это кто? – не понял монах.

– Малые жены, – объяснил князь. – Которые не для важности, а для отдохновения.

– А-а. И что, ни одной себе не оставил?

– Самая любимая, звать Лебедь, заупрямилась, не съехала. Который месяц из светлицы не выходит. То поет, то плачет. Громко. – Владимир вздохнул. – Всё сердце мне измучила. Я иногда под окном стою, слушаю… Грех это? – вдруг испугался он.

– Ежели искушаешься, но не поддаешься – наоборот, подвиг. Вижу я, сыне, что вера в тебе великой крепости. Блюди себя тако и дале – быть тебе святым.

Владимир зарделся, что при такой румяности, казалось, было и невозможно. Круглое лицо князя совсем запунцовело – прямо красное солнышко.

– Плоти только тягостно, – пожаловался он. – Очень уж во мне здоровья много.

– Так церковь не возбраняет, ежели не пост, – утешил его епископос. – На то у тебя законная супруга.

– Супруга… – Владимир скривился, будто надкусил арабский плод «лемони». – Это как если привык вкушать за трапезами пироги разночинные, мясы многопряные, рыбы всякосоленые, сласти пресладкие, а потом сиди, жуй один и тот же финик сушеный. Моя-то, багрянородная, сам знаешь – кожа да кости. И ничего на ней не торчит кроме носа. Черная клювастая скворчиха! Где ей против моей белой Лебедушки?

Епископос подумал, что пора, пожалуй, и строгость явить.

– Что ж, порадуй беса, – сурово изрек он. – Откажись ради бренного плотолюбия от небесного царства, обреки себя на муки Ада, где черти прелюбодеям жгут раскаленными щипцами срамные уды.

Князь посерел, схватился за чресла, замотал головой.

– Нет, не поддамся!

Стало Софрониосу его жалко. Да и речено мудрыми: «Не перегибай палку дабы не треснула».

– Оно, конечно, всегда покаяться можно, – задумчиво, как бы сам себе, молвил пастырь. – Христос милостив. Раскаяние грешника Ему в радость. Коли не устоишь перед плотским соблазном – покайся на исповеди. Я наложу на тебя епитимью. Исполнишь – Господь простит.

– Что наложишь? – заопасался князь.

– Искупление. Прочтешь десять раз «Отче наш» и сделаешь пять земных поклонов.

Он хотел сказать «десять», но подумал, что государю при его тучности это нездорово будет.

– А так можно было? – встрепетал Владимир и вдруг заторопился куда-то. – Ты, отче, верно, пристал с дороги. Тебя проводят в архиерейские покои, отдохни. У меня дело, спешное…

– Погоди. Не обо всем еще тебя спросил. Ты пропустил шестую заповедь. «Не убий». Ее никакой государь соблюдать не может, но Бог сурово карает того, кто чрезмерно жестокосерден.

Вопрошающе устремил на князя прищуренный взгляд. Год назад Софрониос с ужасом наблюдал, как русы творили расправу в павшем Херсонесе. Все пленные, взятые с оружием в руках, несколько сотен, были выведены в поле и зарезаны там один за другим, как бараны. Грозный вождь варваров смотрел на казнь из седла, похожий на апокалиптического всадника по имени Смерть. Эта страшная картина снилась Софрониосу по ночам, он просыпался в холодной испарине, молился.

Голубые глаза Владимира смотрели на духовника невинно.

– Соблюдаю, а как же. Раз велено «не убий» – никого не убивал. Я ведь теперь христианин.

– Ну, это потому, что пока войны не было.

– У меня всегда война, не с теми, так с этими. Держава-то большая. Осенью ходил на радимичей – больно дерзки стали. Зимой по льду пришли печенеги, с ними бился.

– А говоришь «никого не убивал», – укорил епископос.

– Я долго думал про это. И придумал. – Князь оживился. Он гордился остротой своего ума. – Из луков стрелять – это ничего, это можно. Бог рассудит, в кого стреле попасть, а в кого нет. Помер кто – не моя вина. С мечами-копьями труднее. Но нету же такой заповеди «не рань»?

– Нету.

– Вот я и велел воинам: бейте, но не добивайте. Ведь редко кого с одного удара насмерть кладут. Почти всегда потом доканчивать надо. А это я строго-настрого запретил. Кто упал, говорю, тому голову не отсекать, глотку не взрезать. И еще приказал: колите-рубите без злобы, а с кротким сердцем. Святая Книга, говорю, нас учит: кто кроток и смирен сердцем, тот спасется.

Софрониос слушал, хлопая глазами.

– И что воины?

– Всё исполнили. Они у меня послушные. С печенежьей сечи уходили – вся снежная поляна была от крови красная, раненые вороги вопили, иные просили добить их как принято, по-честно́му, чтоб не издохнуть от холода, в мучениях. Меня жаль брала, но я не поддался искушению. Уезжал – плакал. Слезлив стал в последнее время.

– Это в тебе душа умягчается, – озадаченно сказал епископос и почесал седую бороду.

Некое время шли через широкий княжий двор молча.

– С войной-то устроилось, – вздохнул Владимир. – Вот с разбойниками плохо. Не знаю, как и быть…

– А что разбойники?

– Так ведь их тоже убивать нельзя – шестая заповедь. На Руси прежде грабежей и убийств почти не было. Преступников карали лютой смертью, чтоб неповадно было. А теперь беда. У нас теперь по-христиански: жизни никого не лишаем, на убийцу виру кладем – сорок гривен за погубленную душу. Кто не может заплатить – в яму сажаем. Зимой еще ничего, боялись – в яме студёно. А сейчас потеплело, да еще и хлеб по весне почти весь съеден. Так находятся пройды, кто нарочно зарежет кого-нибудь и приходит: вот он я, сажайте в яму. Сидят там, корми их. А после, отъевшись, сбегают. И много таких! Я их увещевал: душу свою погубите, в аду вам гореть. Смеются.

Софрониос часто заморгал.

– Ты не казнишь разбойников и убийц?! Но без сей меры не устоит ни одно государство!

– А что, в Святой Книге где-нибудь написано, что преступников дозволяется убивать? – с надеждой спросил Владимир. – Может, Исус Христос где-нибудь речет, что плохих людей можно кончать?

– Нет, Христос такого не говорил, но…

Ученый муж сбился.

Подле открытых ворот детинца, за которыми находился городской посад, раздались громкие голоса. Владимир, подобно матери, всегда знающей, на какой крик ребенка надо тревожиться, а на какой можно не обращать внимания, сразу обернулся.

По двору, сдергивая на ходу шапку, быстро шел Мышата, начальник сегодняшнего караула.

– Княже, он опять, – прогудел Мышата, с любопытством посмотрел на греческого волхва и, чтобы сделать важному человеку приятное, размашисто перекрестился огромной лапищей. «Мышатой» великана прозвали для смеха, надо было бы «Медвежатой».

– Кто «он»? Что «опять»? Говори ясно! – нахмурился князь.

– Сызнова Гноило нищего порешил. Прямо на торжище. При всех. Подошел к убогому, тот милостыню попросил, а Гноило ему: «На-кося!» – и нож в глаз, по самую рукоятку. Нищий от этого помер.

– Нищих у меня в Киеве теперь много, – горделиво пояснил Софрониосу князь. – Раньше на Руси их вовсе не было, а ныне полным-полно, не хуже, чем в Царьграде. Ты же меня поучал, что надо «благовествовать нищим», вот и благовествуем. Иные работать вовсе перестали, Христа ради кормятся, помогают остальным душу спасать. А Гноило этот – купец богатый. Со скуки людей убивает. Нашел себе потеху, смрадень. Четвертого нищего уже насмерть кладет. Потом платит виру, у него серебра много, и ничего с ним, извергом, не сделаешь.

– А почему он убивает только нищих? – спросил епископос, не уставая поражаться киевским порядкам.

– Потому что не дурак. Выбирает, у кого родни нет. – Владимир засмущался. – Не буду лжу речь, девятую заповедь нарушать. Признаюсь тебе честно. Мои людишки не все пока Христовой кротостью прониклись. За убитого родича могут и кровавую виру взять. Вот Гноило и выбирает, за кого мстить не будут. Поймали убийцу? – повернулся князь к Мышате.

– А он и не убегал. Сам к воротам пришел. Серебро принес. Стоит, зубы скалит.

– Ну пойдем. Постыжу его, поувещеваю, – вздохнул государь. – Эх, по старому бы закону с ним поступить…

– А как бы поступили по старому закону? – поинтересовался Софрониос, идя следом за князем.

– С закоренелым человекоубийцей-то? – Владимир мечтательно улыбнулся. – Перво-наперво содрали бы кожу с руки, которая убивала. По локоть. Потом обжарили бы над костром, на вертеле – не до смерти. А под конец вбили бы гвоздь в голову – медленно, несильными ударами.

– Да, я думаю, с таким наказанием у вас редко убивали, – уважительно покивал архиерей.

– Почти никогда. Только если спьяну. Но таких у нас жалели. Сразу гвоздь в темя заколачивали, без терзательства.

Между стражников прохаживался щеголь – в алых сафьяновых сапогах, в расшитых портах, в распа́шне греческого сукна, кунья шапка набекрень.

– Вона, князь, вира-то! – закричал нарядный человек, толкнув ногой кожаный мешок. Там звякнуло. – Все сорок гривен, забирай! Пойду я, что ли? Обедать пора, брюхо подвело.

Владимир вздохнул, горько посетовал духовнику:

– Поувещевай такого. Скажи хоть ты ему, что за каждую погубленную душу черти на том свете грешника по тысяче лет на огне жгут.

Епископос посмотрел на ухмыляющегося убийцу, но разговаривать с ним не стал. Обратился к князю вполголоса:

– Зачем того света ждать? Поступи с сим сатанинским охвостьем, как у вас принято.

Князь испугался.

– Чтобы черти потом тысячу лет на огне меня жгли? Ну уж нет.

– А ты покаешься. Я на тебя епитимью наложу – грех и снимется. Христос милостив. Суровой епитимьи за такого злодея накладывать не стану. Десять «отченашей» прочтешь – и хватит.

Лицо Владимира просветлело.

– У нас еще таких, бывало, заживо потрошили и давали поглядеть, как требуху свиньи жрут. Почем мне выйдет, отче, если я Гноилу сам, своей рукой, выпотрошу?

– Это уже грех труднопростительный, собственные руки кровянить, – сурово ответствовал пастырь.

Взглянул на выродка еще раз. Тот, не догадываясь, о чем переговариваются князь с попом, всё посмеивался.

– Ладно, – смягчился архиерей. – Вдобавок еще четверть часа перед иконой на коленях постоишь, посокрушаешься.

– Обязательно посокрушаюсь, – обещал Владимир.

Подошел к Гноиле, взял его могучей рукой за локоть, повел.

– Идем-ка, раб божий, на скотный двор, к свинарне. Мешок с серебром себе оставь, виру с тебя брать не буду. Да помалкивай, мне молиться надо.

Забормотал «отченашижеесинанебеси», готовясь загибать пальцы. Думал о приятном: о душегубцах, что сидят в яме.

Этот рассказ менее фантазиен, чем может показаться. Сюжет – правдивый или нет, неизвестно – позаимствован из Летописи.

Она повествует, что в первое время после крещения князь Владимир трактовал христианские заповеди слишком буквально.

«Владимир же жил в страхе Божьем. И умножились разбои, и сказали епископы Владимиру: «Вот умножились разбойники; почему не казнишь их?» Он же ответил: «Боюсь греха». Они же сказали ему: «Ты поставлен Богом для наказания злым, а добрым на милость. Следует тебе казнить разбойников».

Тогда Владимир отменил штраф за убийство «и нача казнити разбойникы». (Интимная жизнь государя, видимо, тоже как-то наладилась.)

Литературы, посвященной князю Владимиру, много – как благоговейной, так и научной. Из совсем свежих исследований могу порекомендовать интересную статью А. Полякова «Поход на Корсунь князя Владимира и обстоятельства крещения Руси» (2021), а из больших текстов – биографию А. Карпова «Владимир Святой» (1997), совмещающую информативность с легкостью изложения.

Когда нохор Ратыбор ушел в лес добыть для своего господина что-нибудь съестное, Талмат с Гилдаром немного посидели подле шалаша – вдруг больной что-нибудь попросит. Рус бормотал невнятное, причитал, постанывал, но ничего не просил. Его укачала, умучила тряска в шубуке, полотняной люльке, натянутой меж двух лошадей. Когда жалостные звуки сменились сонным похрапом, оба бахадура тихонько поднялись и вернулись на поляну, к своим.

Русы не могут ночевать без крова, поэтому Ратыбор построил для своего хана шалаш, да еще под разлапистой елью. Степным же людям нужно небо над головой, без неба тесно, и печенеги встали отдельно, на поляне, в полусотне шагов. Там пылал костер, двое молодых воинов ворошили на углях убогий ужин. Протянули старшим печеные корешки – больше ничего не было. Пить пришлось подогретую воду с травами.

Поев, бахадуры заспорили всё о том же.

– Как хочешь, а только зря мы едем, – сказал Талмат. – Хан Ярыслыв за него даст больше.

Гилдар не согласился:

– Хан Балыслав богаче и щедрее. Надо ехать к нему.

– Да врет Сватыпылк, что тесть его простил! Измену никто не прощает!

– Может, и не простил, – не стал спорить Гилдар. – Но тогда он хорошо заплатит за то, что мы привезем ему изменника. Балыслав толстый, полнокровный, гневливый. Такие люди долго помнят обиды и радуются мести. А еще вот что учти. В прошлом году Балыслав увез из Кыива сто возов с добычей. Он богат. А Ярыслыв должен расплатиться со своими варагами. Они остригут его, как осеннюю овцу. Расплатиться с нами новому хану будет нечем. Он даст мало.

Собеседник вздохнул – возражение было веское. Но пришел в голову новый довод.

– К Балыславу его нужно везти живого, а Сватыпылк в седле сидеть не может. Это недели три ехать. Да обратно, считай, еще две. А Ярыслыву он живой не нужен. Христиане не любят братьев убивать, это у них кырдыз. Можно привезти голову. Повернем назад – налегке, с одной головой в мешке, за два перехода домчим. Да, наверно, получим награду меньше, чем от Балыслава. Зато быстро.

Теперь задумался Гилдар.

Младшие воины в беседу не вмешивались, знали свое место.

– Давай и молодежь спросим, – предложил Талмат. – Иногда зеленая ветка ближе к свету, чем старый сук. Говорите вы, двое.

– Я бы лучше домой вернулся, – сказал первый эсгер. – У меня жена. Соскучился.

Второй поддержал:

– Три недели туда, две недели обратно – ни поесть толком, ни коням волю дать. Тенгри с ней, с большой наградой. Домой хочется.

– Видишь, Гилдар, – повернулся Талмат к товарищу. – Больше никто не хочет к ляхам тащиться. Прикончим его прямо сейчас, отрежем голову, да поедем обратно.

– Да я не против, коли вы заодно. Но до утра все равно с места не тронемся. Дождемся Лабыра, а то он обидится, что без него решили. Он вернется, когда зайдет луна.

– Да Лабыр первый предложил отрезать хану Сватыпылку голову!

– И всё же без Лабыра нехорошо. Он ради нас по темной чаще бродит, а мы без него распорядимся?

На том и порешили: дождаться пятого воина. Он ушел на уханье филина – вдруг удастся добыть ночную птицу, хоть поесть немного мяса. Двое суток гнали без еды, без отдыха, чтобы оторваться от преследования.

Стало тихо. На краю поляны бесшумно качнулись ветви.

Святополк сжал челюсти, чтобы не застучали зубы. Малейший звук мог его выдать, и тогда степные псы не станут ждать захода луны.

Один из законов, которым научила жизнь, был таков: когда ты силен, делай вид, что ты еще сильнее – будут бояться; когда слаб, прикидывайся, что ты еще слабее – утратят бдительность.

После ужасного разгрома на берегах Альты желалось только одного: нестись прочь на полном скаку, чтобы не догнала смерть. Но ум оказался сильней малодушия. Ум сказал: «Люди Ярослава гнаться за тобой не станут, ибо не ведают, в какую сторону ты бежишь. Они не опасны. Опасна печенежская охрана. Стерегись ее». А для этого нужно было, чтобы печенеги не стереглись его – никуда, мол, он от них не денется, ничего им не сделает. И Святополк занемог. Повалился с коня, выбрав место, где трава погуще и помягче. Расслабился телом, слюну на подбородок пустил, правой рукой-правой ногой двигать перестал, закривил рот, будто половина лица не слушается. Верному Ратибору шепнул: так-де надо. Потом, на коротком привале, объяснил.

Ехать в тряске, качаясь меж двух коней, было тяжко. Зато печенеги не шибко приглядывали. В шалаше вон одного, без присмотра, оставили.

Другой закон умного человека: таи знание, в нем – главная сила. Если ведаешь что-то, чего не ведают другие, ты сильнее их.

У отца-отчима личная охрана была из степняков. Владимир (вот кто был истинно умен) доверял чужим больше, чем своим. Вернее так: доверял своим еще меньше, чем чужим. Печенежскую речь Святополк понимал с детства. Но с этими, которых приставил к нему для обережения союзник, хан Хатын, ни разу по-печенежски не заговорил. Чтоб знать, о чем они между собой переговариваются. Сейчас вот подслушал страшное.

Не поверили, значит, что тесть его простил. Сомневаются. Правильно не поверили. Болеслав, кабан свирепый, уходя из Киева, велел передать зятю: наступит день – кожу твою змеиную срежу, на щит натяну, гадина неблагодарная. И срежет, если к нему в лапы попасть.

Замысел был такой: добраться с печенежской охраной до Угорских гор, а потом враз исцелиться и сбежать – к Дунаю. Земли там спокойные, опасаться лихих людей нечего. Цесарь греческий приютит-прикормит, он любит беглых государей привечать, это грекам выгодно.

А потом видно будет.

И вот на́ тебе. Нынче ночью бежать надо. Но куда? Вокруг дикие леса. С одним только Ратибором, в богатом наряде, на хороших конях далеко не уедешь. Любая разбойная ватага сожрет да кости выплюнет. А и на чем ехать? Кони-то на поляне, у печенегов.

Жестоко играла судьба со Святополком, ох жестоко. А он всегда от нее только одного добивался, по рождению положенного. Коли ты явился на свет чадом, какого никогда не бывало – не от одного великого князя, а от двух, это ль не знак особой возвышенности? Никогда он это зазором не считал. Наоборот, залогом величия. Какое чудо чудеснее: родиться от непорочного зачатия, яко Христос, или родиться от двух государей – это еще поглядеть надо.

Ясно, что такому двойному цесаревичу (вот хорошее, правильное слово) по справедливости положено быть из первых первым, над всеми людьми вознесенным. И Святополк всегда знал, что однажды станет первым, судьба сама всё устроит.

Она поначалу и прикидывалась, что поднесет первенство на златом блюде. Он, третий сын, стал вторым, потом первым. Убрала судьба с пути двух старших братьев – Вышеслав свернул себе шею на охоте, Изяслав помер червивой болезнью.

Но то был не дар судьбы, а ее испытание.

Вызвал вдруг Владимир сына к себе в Вышгород. Святополк примчался, думая: вот оно, настало! Хворает старик, хочет перед смертью к престолу подвести, над остальными братьями поставить.

А Владимир сказал:

– Первым хочешь стать? Я такой же был. Может, ты все-таки мой сын, не Ярополков? Но первым тебе не бывать. Великим князем оставлю по себе Бориса. Будешь при нем вторым?

Поглядел своими острыми, насквозь проницающими глазами – сам себе ответил:

– Не будешь. Тогда посиди взаперти, пока не помру и Борис в силу не войдет. После поедешь восвояси. Завещаю Борису в Киев тебя не подпускать, чтоб не ужалил. Не высовывайся из Турова, знай свое место.

Но Святополк и так свое место знал – над всеми первое. По смерти отца ни на кого и никогда снизу вверх смотреть он не будет, не для того рожден. И понял: это судьба его испытывает, достоин ли.

Доказал ей, что достоин. Взлетел соколом к самому небу, сшиб острым клювом соперников, канули они вниз мертвыми камнями.

Но недолго прокружил там, надо всеми, в величественном одиночестве. Суровая судьба обрушила новые испытания. А затем другие. И опять.

Подобно уже не соколу, а неопалимой птице Феникс возрождался Святополк к первенству – и сызнова опалял себе крылья. «Хочешь быть первым? – потешалась судьба. – Ан нет, будешь вторым!».

Был вторым при тесте. Изловчился, спихнул жирного борова – да воссиял ненадолго. Налетела с севера черная туча, заслонила солнце.

Вернулся снова вторым, при печенежском хане Хатыне. Думал: ты мне только тучу новгородскую прогони, а после я от тебя избавлюсь, вновь первым стану.

Не попустила судьба. Полегли печенеги на реке Альте, посекла их черная туча огненными молниями. Остался Святополк с обугленными перьями, сам-второй, если не считать горстку печенегов – а все равно Феникс. Крылья вырастут новые, поднимут кверху. Только бы нынешнюю ночь пережить…

Князь лег в шалаш. Не забывал похрапывать – на случай, если кто-то из печенегов подкрадется проверить. Глядел на лунный луч, пробивавшийся сквозь ветки, трепал бороду.

Думай, голова, думай. Ты велимудрая. Из каких только ям не вытаскивала. Вытащишь и на сей раз.

Еле дождался Ратибора.

Тот, слава Исусу, вернулся, когда луна еще ярко светила. Пригнувшись, вошел в шалаш, возбужденный и довольный.

– Гляди, чем я разжился! Хлеба коврига, лосятины кус, а самоглавное вот! – Поставил на землю жбан. – Мед хмельной, крепкий! Самое целебное снадобье! Теперь на поправку пойдешь!

Святополк не перебивал. Знал устройство бычьей башки брата. Пока она не опорожнит одно, ничего другого не вместит.

Ратибор был брат неопасный. Не соперник. Родился от того, первого отца, Ярополка, и сенной девки, рабыни. Святополка с самого малолетства оберегал от любых напастей, как сторожевой пес. Они были друг на друга похожи: оба одной стати и золотистого, в Ярополка, волоса. Для пущего сходства с князем Ратибор еще и такую же бороду отпустил – длинную, до середины груди.

Во время сечи, когда князю положено в первых рядах и биться, Ратибор надевал алый плащ и золоченый доспех младшего брата, опускал на лицо щиток, и все думали, что это Святополк. Тот же до исхода дела затаивался где-нибудь в безопасном месте. Потому что знал: судьбе доверять нельзя, может погубить.

Третьего дня, после жестокой рубки с Ярославовой ратью, Ратибор прискакал в овраг, где Святополк ждал с пятью печенежскими телохранителями. Был Ратибор весь помятый, забрызганный кровью. Крикнул:

– Всё пропало! Спасайся, брате!

И погнали прочь с проклятого места, где судьба опять надсмеялась над своею игрушкой.

– …Тут за ельником ручей, за ручьем тропинка. Эге, думаю. Коли протоптали – значит, есть там что-то. Пошел, – оживленно рассказывал Ратибор. – Хорошо луна яркая. Вдруг вижу – широкая вырубка. Костры. Землянки. Голоса. Перун деревянный торчит, зубищи скалит. Ага, смекаю, скобленые рожи в лесу деревню поставили. Выхожу к ним. Заметили. Орут: «Бородатый! Бородатый! В железной рубахе! С оружьем!» Один – видно, ихний старо́й – вопит: «Имай его, христопоклонника!» Сунулись было. Да где им с топоришками против меча? – Ратибор засмеялся. Он в драке был непобедим. – Двоих порубал, старо́му тоже башку рассек. Остальные-прочие разбежались. Прошел по землянкам. Скудно живут, из еды только вот это. Но тебе хватит. Мед сам пить не буду, он весь твой.

Лишь теперь, когда брат выговорился, можно было перейти к делу.

Сначала Святополк героя, конечно, похвалил. Для Ратибора это самая главная награда, на иные можно было и не тратиться.

Молвил задушевно:

– Истинно ты мой ангел-хранитель, Ратиборушко. Всю жизнь за тобою, как за стеной детинца. Мёд я после выпью. А ты ложись на мое место. Поспи, умаялся.

Возражений не слушал, чуть не насильно уложил, укрыл попоной.

– Помнишь, как в детстве-то? – растроганно сказал Ратибор. – Мы с тобою шкурой медвежьей накрывались и страшные сказки сказывали? Про Бабу-Пожируху, про Мертвую Деву?

– Помню, помню, – ответил Святополк, косясь на лунный луч. Тот уже начинал гаснуть. Времени оставалось мало.

Но Ратибор всегда засыпал, как камень. Пробормотал что-то, улыбнулся и через мгновение-другое засопел. Теперь хоть в колокол над ухом звони.

Князь быстро положил поверх попоны свое алое корзно. Лицо брата от чела до носа прикрыл шелковым платком – сам так накрывался, чтоб комары меньше досаждали. Поставил жбан с медом на видное место. Потом выполз, удалился от шалаша, спрятался за соседней елью.

Ждать пришлось час или полтора. Вот луна погасла, лес сделался черен, но печенегов всё не было. Уж не отговорил ли их охотник на филина?

Нет. Явились. Впереди крался Лабыр, что означает «Кот» – этот кривоногий печенег видел в темноте по-кошачьи. За ним еще четыре тени.

В шалаше хрястнуло, взметнулся медвежий рык – это рассталась с богатырским телом Ратиборова душа.

– Голову после отрубим, когда светло станет, – донесся голос Талмата. Он у них был за старшего. – Красиво надо, по самому низу шеи, чтоб подбородок не задеть.

– Э, тут в кувшине мёд! Крепкий! – сказал другой голос, молодой. – Ай, вкусный!

– Много не пей! Дай сюда! По кругу пустим, по кругу! – зашумели другие.

Печенеги, известно, до славянских хмельных медов охочи. У них в степи пчел нету, никакого питья кроме забродившего кобыльего молока они делать не умеют.

На то был и расчет. Прежде, чем уйти из шалаша, Святополк насыпал в жбан тайного греческого порошка, который всегда носил при себе в перстне.

Теперь ждал недолго. Раздался стон. Потом другой. Кто-то выполз на четвереньках, захлебываясь рвотой, повалился. Согнувшись пополам, вышел кривоногий Лабыр. Захрипел, упал.

Через минуту-другую стало тихо, покойно. Только закричала вдали ночная выпь.

Святополк не спешил. Просидел за елью до тех пор, пока тьма не начала сереть. Но и тогда подкрался осторожно и каждого печенега – двух снаружи, трех в шалаше – на всякий случай пырнул мечом в горло.

Пригорюнившись, встал над Ратибором. Бедняга лежал с разинутым в смертном крике ртом, желтая борода потемнела от крови.

– Прими, Господи, душу раба Твоего, – прошептал князь, утирая слезу. Жалко было брата, любил его. Но еще больше было жалко себя. Ну, перехитрил судьбу, остался живой. А проку? Никто не защитит, никто не поможет. Главное – идти некуда. Хотел быть первым, а стал один-одинешенек.

Зато живой. Это лучше, чем мертвый.

Перекрестившись, начал исполнять задуманное.

Снял с пояса у мертвого печенега булаву, железное яблоко. С размаху ударил Ратибора по лицу, а потом вдругорядь – размозжил в красную лепёху. Потом, кряхтя, стащил с трупа потрепанные сапоги, вместо них натянул свои, ало-сафьяновые. Трудно было.

Накрыл брата княжеским корзном.

Так, с этим всё.

Острым, арапской стали ножом отрезал себе под корень бороду и соскоблил что осталось. Усы не тронул, это у них можно.

Кольчугу скинул, остался в одной рубахе. Пояс узорчатый с мечом тоже долой, может выдать.

Напоследок, прочтя покаянную молитву, снял с шеи крестик, бросил наземь.

На Бога только дураки надеются, и зря. Бог дураков не любит.

Ручей нашел быстро – он журчал, а тропинку не сразу.

Но нашел. Пошел по ней.

Сначала услышал вой и плач, потом вышел на расчищенное от деревьев место. Постоял за дубом, посмотрел.

Деревенька была убогая. Два десятка землянок, избенка с резным коньком, вдали колосилось ржаное поле. Им, стало быть, и кормятся.

Под высоким Перуньим столбом толпились людишки, с сотню. Выли бабы. Должно быть, над покойниками, которых давеча порубил Ратибор.

Святополк подошел незаметно. Встал за спинами, да как возопит:

– Слава Перуну!

Все на него обернулись. Ты что за человек, спросили, откуда, пошто к нам пришел – и прочее.

Святополк помолчал, чтоб утихли.

– Я вольный волхв, между лесных людей хожу, подальше от христолюбов. Имя мое – Велимудр. О чем плачете? Не говорите. Сам спознаю.

Смежил вежды, губами пошевелил.

– Беда у вас. Пришел бородатый, весь в железе, осиротил вас. Так?

Глядели на него разно. Бабы – те поверили, рты поразинули. Мужики, однако, по большей части щурились. Бритые рожи, они недоверчивы.

Бороды на Руси отпускали те, кто нового бога принял, – потому что у Исуса борода. Люди исконные, старой веры, считали это зазором. Борода у Перуна, смертным ее нельзя.

– Пришел из лесу железный бес с желтой бородой, – сказала старуха. – Берендея, волхва нашего, убил. И еще двоих. Вот, плачем. Кто теперь будет за нас перед Перуном заступничать?

– Видно, затем меня к вам тропа и вывела. Не оставлю вас, поотечествую над сиротами.

Мужики по-прежнему супились, но Святополк на них не смотрел, только на Перуна.

– Бог честной Перуне, будет тебе треба, а сей мирно́й общине воздаяние!

Простер руку, возгласил:

– Здесь ждите. Пойду обидчика вашего искать!

Вернулся к ручью, где на берегу оставил печенежскую булаву. Посидел недолгое время. Пошел обратно.

Деревенские всё густились возле Перуна, размахивали руками.

– Вернулся! – закричал кто-то. – Велимудр вернулся!

Расступились.

Святополк подошел к истукану, поклонился, положил окровавленную булаву к столбу.

– Прими, Перуне, требу.

Распрямился.

– Сразил я супостата желтобородого. С ним были пятеро печенегов. На них смертное заклятье положил, я умею. Душу из них вынул. Идите, детушки, в ельник, что по-над ручьем. Закопайте трупы поглубже в землю, да сверху побольше каменей навалите, чтоб злые духи ночью не шастали. Коней приведите, они нам сгодятся. А я отдохну. Устал.

Деревенские не пошли – побежали.

Сел Святополк, привалился спиной к Перуну. Стал думать.

Ныне разнесется, что в лесу закопали желтобородого человека в княжеском наряде и с ним печенегов. Такие вести во все стороны быстро летят. Дойдет и до Ярослава, и до Болеслава. Успокоятся, перестанут искать.

Нос совать из чащи боле нельзя, никогда. Видно, придется тут век доживать, безвылазно, с этими мышами лесными.

А и ладно, утешил себя великий князь. Буду хоть и среди мышей, да все-таки первый.

Биографией Святополка Владимировича никто из историков, насколько мне известно, специально не занимался, но подробная информация о междоусобной войне, затеянной неугомонным князем, собрана в книге С. Михеева «Святополк седе в Киеве по отци» (2009). Версия о том, действительно ли убийцей Бориса и Глеба являлся «Окаянный», всесторонне изучена в работе Н. Ильина «Летописная статья 6523 года и ее источник» (1957), а также в книге Д. Боровкова «Тайна гибели Бориса и Глеба» (2014) и статье М. Талашова «Истоки династического кризиса в Киевской Руси 1014–1019 гг.».

Князь Мстислав Тмутараканский любил свою жену, рожденную на свет Али-Иссой и ставшую по крещении в русскую веру Анастасией.

Она была женщина великого ума, он – мужчина великой храбрости. Такой великой, что дружина, сплошь состоявшая из храбрецов, прозвала своего князя Хоробрым. Владетель лихого княжества Тмутаракань совсем ничего не боялся, даже злой судьбы, а тот кто ни перед чем не ведает страха, в особенности перед злобой судьбы, долго на этом свете не задерживается. Если Мстислав дожил до сорока двух годов, то лишь благодаря жене. Она оберегала своего бесстрашного мужа от опасностей и более всего – от его собственной удали. Уже двадцать лет Анастасия безотлучно была при суженом во все дни – в чертогах и в дорогах, в пирах и в сварах, в молитве и в битве. Она не родила детей, потому что боялась умереть родами, и тогда Мстислав без нее пропал бы. Рожали князю другие женщины, которых княгиня тщательно отбирала и потом навсегда удаляла, детей же считала своими и воспитывала сама. Мальчики у нее росли храбрыми, девочки – умными, как это и должно быть на свете. Беда в том, что сыновья были слишком уж храбрыми и от этого гибли молодыми. На детей у княгини рачения не хватало, оно всё расходовалось на супруга. Но двое сыновей, восемнадцатилетний Роман и пятнадцатилетний Юрий были пока живы. Анастасия за них молилась Деве Марии, чтобы явила чудо – уберегла юношей до свадьбы, а уж заботливых жен им подберет мачеха.

В юности Али-Исса, как все ясыни, была гибка и стройна, но на пятом десятке отолстела чревом, отяжелела носом, на верхней губе проросли черные волоски. Мстислав, однако, видел жену не такими глазами, как другие. Князю казалось, что Анастасия с каждым годом становится только красивей.

Супруги сидели на рослых каппадокийских лошадях, он на гнедом жеребце, она на вороной кобыле, оба большие, полнокровные, у него торчало брюхо, у нее – грудь. Смотрели на другой конец поля, где на круглом холме и по обе стороны от него, на широком лугу, выстроилась киевская рать.

– Больно их много, – сказала с тревогой Анастасия. – Тысяч десять, а то и больше. У нас-то четыре тысячи только, и половина – черниговские топорники. А у него, вишь, в центре варяги, червлеными щитами блестят. Боюсь, плохой я тебе дала совет.

– Твои советы плохими не бывают, – беспечно ответил Мстислав. Он жевал крепкими зубами лоскут вяленой конины. Никогда не бывал сыт, все время что-нибудь грыз или откусывал. – Ты правильно рассудила: Колченогого можно выманить в поле, только если он будет чуять свою силу. Вот он и выманился. Дальше уж моя работа, не твоя.

Жена вздохнула.

– Вперед только не лезь. Помни, что мне обещал.

– Помню-помню.

Мстислав улыбался, предвкушая бранную потеху.

– Повтори, коли помнишь.

Он послушно стал загибать толстые пальцы:

– Самому в сечу не соваться. Ждать часа. Главное – не киевлян порубить, а Хромого не упустить.

– Не станет Ярослава – Русь твоя. А коли он уйдет, хоть все десять тысяч ворогов на месте положи, напрасное выйдет. Вывернется, выскользнет, как змей, кольцом изовьется и сызнова ужалит.

– Не вывернется. – Над черной бородой сверкнули белые зубы. – Я его в землю вобью, башку гадючью отсеку и на кол воткну, а труп на поклев воронам оставлю. Он мне в издевку Туровщину паршивую кинул! Эх, пошто я за Святополка не встал? Тот мне сулил Владимир с Черниговым!

– И тоже обманул бы, – молвила княгиня, в свое время еле отговорившая воинственного мужа ввязываться в драку между старшими братьями. – Я тебе что сказывала? Не мешай волкам жрать друг друга. Когда родитель твой помер, ты был по силе последний, самый захудалый с твоей Тмутараканью. Как ты в драку рвался, помнишь? А я велела: жди. И вот оно настало, твое время. Святополк сожрал Бориса, Глеба и Святослава, Ярослав сожрал Святополка, Судислав не в счет, он овца трясливая. Второй ты теперь после Ярослава. А добудешь сегодня его голову – станешь первым.

– Туровщину он мне сует, – всё не мог успокоиться Мстислав. – Где Туров и где Тмутаракань?

Предложение киевского великого князя и вправду было обидное. В последней своей бересте Ярослав, пес вероломный, писал, что отдать ранее сулёные земли никак не может, они ему самому надобны, так не возьмешь ли ты, брате возлюбленный, взамен Туров с деревеньками? Туровское княжество было малое и бедное, на другом конце Руси от Тмутаракани. Вместо ответа Мстислав велел приколотить бересту гвоздем ко лбу гонца, отправил труп обратно на поганой телеге, где навоз возят.

Собрал дружину, хотел идти прямо на Киев, но мудрая Анастасия присоветовала на рожон не лезть – Ярослав уже поди всю силу к стольному граду привел, и киевляне за него горой. Лучше ударить на Чернигов, где не ждут. Город большой, зажиточный, к Киеву ревнивый. Сесть там и подождать, чтоб Ярослав из своего логова сам вылез. «Да вылезет ли? – сомневался Мстислав. – Он на сечу робок». Княгиня сказала: «Как соберет войско, против твоего много сильнейшее, обязательно явится».

Так и вышло. Оно всегда выходило, как Анастасия предсказывала.

Ярослав дождался, чтобы с севера приплыл на ладьях великий варяжский воевода Хакон Слепой со своей непобедимой дружиной, соединил чужаков с собственной ратью и двинулся на Чернигов. Там у Мстислава две тысячи хорошего тмутараканского войска, ясов с касогами, что на коне взращены, сырым мясом с кинжала вскормлены, да еще столько же черниговского ополчения, мужиков бескольчужных, бесшлемных, одними топоришками вооруженных. Как же осторожному Ярославу было не осмелеть?

И вот он встал на Лиственском холме, где белел, трепыхал шелком шатер под великокняжеским стягом. Под холмом, в центре, вытянулась стена красных щитов – варяги Хакона Слепого. На флангах, двумя серыми тучами, русские полки.

Тмутараканско-черниговское войско пока не развернулось. Пешие сидели на траве. Всадники – оба полка, синий ясский и желтый касожский – застыли в седлах. Восемь тысяч глаз смотрели в одну сторону, на князя с княгиней.

– Я в твои ратные дела не встреваю, – сказала Анастасия. – Однако не пора ли войско строить? Ударит Ярослав, а мы кучей.

– Пускай ударит.

Мстислав поднял баклагу с крепким медом, забулькал. По бороде потекла золотистая влага.

Сзади ждали два воина, держали свернутые флаги, желтый и синий.

Князь Ярослав Киевский любил свою жену, рожденную на свет Ингигердой и ставшую по крещении в русскую веру Ириной.

Она была женщина великой красоты, он – мужчина великого ума. Такого великого, что даже недруги говорили про него «Мудрый». Раньше-то враги называли «Хромцом» или «Колченогом», потому что князь был из-за сохлой ноги кривобок, на ходу подпрыгивал, однако старых своих неприятелей Ярослав всех со свету сжил, а новые научились уважать киевского государя за сильный ум и умную силу.

Единственной слабостью Ярослава Владимировича была любовь к Ирине-Ингигерде. Рядом с нею премудрый князь будто цепенел. Посмотрит на ясный, прозрачный лик, на озерно-голубые очи – и не может оторвать взгляда. Ни в чем не мог отказать своей супруге.

Ингигерда выросла на сагах про доблестных викингов. Ей было досадно, что Ярослав предпочитает одерживать победы не мечом, а умом. «Ума в тебе больше, чем храбрости», – упрекала она мужа в сердитые минуты.

Впервые он увидел ее пять лет назад, когда спасался от врагов в свейской земле.

У окна королевского терема сидела светозарная дева с длинными золотыми волосами, вышивала золотой нитью узор на ткани, и Ярослав замер на месте. Спросил у провожатых, кто это и что делает. Дочь нашего конунга, отвечали чужеземцу, вышивает плащ для своего жениха, норвежского короля.

Ярослав пошел к конунгу и сказал: «Выдай дочь за меня. Я вернусь и стану конунгом всей страны Гардарики, она больше и богаче Норвегии». Конунг удивился. «Это правда, Гардарика много богаче Норвегии, но, во-первых, ты женат, а во-вторых, еще неизвестно, победишь ли». «Жену и детей увез с собой мой враг польский король, – ответил Ярослав. – Больше я своей семьи никогда не увижу. За нее потребуют русские земли, а я их не отдам. Государю лучше потерять жену и детей, чем лишиться земель, иначе какой это государь? А что касаемо моей победы – дождись, когда я возьму Киев, тогда и пришлешь мне Ингигерду». Олаф Свейский молвил: «Ты говоришь, как великий государь, Ярислейф, а норвежский король всего лишь храбрец, храбрецов на свете много. Если ты вернешь себе престол, я пришлю тебе дочь».

Ярослав сел в Киеве, и конунг исполнил обещание, прислал Ингигерду. Она не полюбила хромого, немолодого, непрославленного в боях мужа, в брачную ночь отворотила лицо. И князь, хоть весь дрожал от страсти, не коснулся юной супруги, а лишь бережно укрыл ее горностаевым покрывалом. Несколько месяцев с великим терпением он поднимался к ее сердцу, как по крутой лестнице, со ступеньки на ступеньку. Сначала добился того, чтобы Ингигерда, уже Ирина, его не страшилась. Потом – чтоб стать ей интересным. Потом – чтобы доверяла. Чтоб начала скучать, когда его долго нет. Чтоб радовалась, когда его видит. И только после этого они стали мужем и женой. То была самая трудная и самая драгоценная из всех побед мудрого князя.

Ярослав дарил жене лучшие вещи на свете, исполнял все ее прихоти, за это Ирина в конце концов тоже его полюбила – хоть и не так сильно, как он ее. Князь знал, что любовь к супруге – его слабость, но будучи мудр, он знал и то, что глупо жить, не потакая дорогим сердцу слабостям. Без этого в жизни не бывает радости.

Воевать с братом князь не хотел, не доверял ратной удаче, которая зависит от слишком многих случайностей. Он думал подкупить кого-нибудь из слуг Мстислава, чтобы подсыпали в вино отраву. Оно вышло бы и дешевле, и вернее. Но Ирина любила войну, ей хотелось, чтобы в жизни всё было, как в сагах. «Если ты одержишь победу на поле сражения, я буду любить тебя еще больше», – твердила она изо дня в день, и Ярослав сдался, лишь выторговал время, чтобы победить наверняка.

Он нанял за морем Хакона Слепого – воина, равного которому не было на всем белом свете. Хакон когда-то дал обет не смотреть ни на что кроме бранного поля и с того дня закрывал верхнюю часть лица золотой повязкой-лудой. Поднимал ее на чело лишь в сражении и опускал обратно сразу же, как только враг был разгромлен. Вот какой это был воин. Про него складывали саги уже при жизни, Ирина все их знала наизусть, и когда муж вызвал великого героя в Киев, прослезилась от счастья. Это был самый драгоценный из всех подарков, которые она когда-либо получала от Ярослава. Княгиня попросилась в поход вместе с войском, чтобы увидеть битву собственными глазами. Отказать ей Ярослав не смог.

И вот теперь она стояла у шатра рядом с мужем, жадно смотрела на выстроившиеся полки, на зеленое поле, в конце которого темнела бесформенная масса вражеского войска. Точеные ноздри княгини трепетали, очи блестели. Ярослав еле заставил себя отвернуться от жены, подошел к Хакону.

– Ну что, развернулись они? – скучливо спросил великий воин. Он до сих пор так и не поднял с глаз своей луды. Повязка блестела на солнце, словно золотой обруч, деливший черноволосую и чернобородую голову надвое. Ни шлема, ни кольчуги Хакон никогда не носил, он верил, что его волшебная луда надежней всякого доспеха.

– Не движутся. Должно быть, оробели, видя наше множество, – ответил Ярослав. – Что будем делать?

Мудрость приучила князя доверять всякое дело тому, кто его лучше ведает. Ярослав знал, что воин он невеликий, не чета Хакону. За то варягу и выплачена тысяча гривен, а после победы обещано вдвое.

– Начнем сами, – сказал Хакон, сдвинул повязку на лоб, прищурился от яркого света.

Глаза у него были страшные, совсем черные, из одних зрачков. Они сверкали ледяным пламенем ярости и смерти. Ингигерда вскрикнула от восторга, а прославленный воин даже не повернул головы, его не интересовали красавицы. Он смотрел на поле немигающим взглядом голодного орла.

Тронув шпорой конский бок, Хакон съехал с холма, крикнул что-то воинам на датском диалекте, которого Ярослав не понимал – новгородские и ладожские варяги говорили по-другому.

Воины затрясли копьями, потом загорланили боевую песню, похожую на собачий лай. Строй вытянулся клином. На острие были лучшие бойцы и берсерки. Быстрой волчьей побежкой, не размыкая сдвинутых щитов, дружина зарысила через поле. Золотая луда единственного всадника мерцала над сплошной коричневой лентой кожаных спин. Варяги носили броню только спереди, тыла вражеским ударам они не подставляли.

Княгиня Ирина издала древний боевой клич викингов: «Ху-у-ух!!!»

Оба киевских крыла, состоявшие из присланных со всей Руси разномастных отрядов, немного помешкали, но тоже заколыхались, двинулись вперед, только медленнее варягов, и скоро отстали.

Во вражеском лагере, посередине, закачались два лоскута, синий и желтый.

Битва начиналась.

По сигналу знаменщиков, синий ясский полк пошел на рысях влево, желтый касожский вправо. Черниговские сотники и десятники забегали, замахали руками, сбивая пехотинцев в густую толпу. Боковых и задних пинали ногами, били плетками. Приказ князя был согнать всех плотно, как овечью отару.

Атакующие варяги краснощитным конусом вклинились в первые ряды черниговского ополчения – и увязли.

Бой был как бой: истошные вопли, стоны, брань, звон железа, хруст ударов, вскидывающиеся и опускающиеся клинки, судорожное трепетание воздуха, в который отлетали расставшиеся с телом души.

Там, где мерцало золотом чело Хакона Слепого, острый угол впился в податливую людскую гущу глубже всего. Неширокая шипастая полоса остальной варяжской дружины охватывала черниговцев полукругом, теснила, давила. Передние мужики пятились и верно побежали бы, да некуда – с тыла напирали задние.

Князь качался в седле, рычал сквозь стиснутые зубы – ему хотелось оказаться там, где звенела сталь. Княгиня крепко держала мужниного коня за узду – боялась, что Мстислав не совладает собой, сорвется в рубку. Такое случалось не раз.

– Туда смотри, там главное, – показывала она вдаль, чтобы отвлечь его от близкого боя.

Оба легкоконных крыла, ясское с боевым пронзительным свистом, касожское с лихим улюлюканьем, вре́зались во фланги вражеского войска. Несомкнутый строй киевлян сразу начал загибаться, крошиться. Боевые кони, обученные вскидываться на дыбы и лягаться, пробивали в передних шеренгах бреши. Первым побежал левый киевский полк, на который наседали ясы, сородичи княгини Анастасии. Скоро оборона рассыпалась и справа.

Увлеченные схваткой варяги не видели того, что делалось позади. Бросив щиты и копья, они взялись за мечи, чтобы довершить разгром тмутараканского центра. Уже половина необученных рукопашной драке топорников полегла под напором железной Хаконовой дружины. Остальные кое-как держались, но от краев отрывались отдельные фигурки и бежали кто куда. Рассредоточились и варяги, чуя близкую победу.

– Дозволь, а? – жалобно повернулся Мстислав к жене. – Мне бы Хакона добыть.

Показал туда, где – уже близко, в сотне шагов – сверкала золотая луда.

– Хакона добудет Амран. Ты исполни главное.

Анастасия кивнула на дальний холм с великокняжеским шатром.

Князь вскинул своего огромного коня на задние ноги, выхватил меч, крикнул ближней дружине:

– За мной, отроки!

Полусотня конников в посеребренных кольчугах, молодец к молодцу, взяла с места, лавой вылилась на луг, не отставая от предводителя. Взяли сильно в огиб, по краю бранного поля, чтобы лошади не спотыкались о разбросанные повсюду тела.

Проводив взглядом отряд, Анастасия прошептала две молитвы – одну Исусу Христу, другую – отцовским богам. Пусть муж будет живым, а Ярослав – мертвым. Потом подозвала Амрана. Это был лучший боец тмутараканского войска, первый во всех лихих делах и ристалищах.

– Принеси мне вон ту золотую тряпку, – приказала княгиня. – И голову, на которой она повязана.

Малословный Амран кивнул. Махнул своим четверым братьям, всегда с ним неразлучным. Их называли «Волчья стая» – они носили шлемы с волчьими хвостами.

Пригнувшись, проворные и гибкие, все пятеро нырнули в отступающую толпу черниговцев, исчезли в ней.

До золотой луды теперь было всего полсотни шагов, но она больше не приближалась. Всадник с длинными черными волосами – Анастасия уже могла его разглядеть – разевал рот, что-то кричал, показывал назад. Должно быть, увидел со своего высокого седла, что киевская рать обратилась в бегство. Синие и желтые в погоню не кинулись, а повернули обратно – ударить на Хакона с тыла.

Конники не полезли под варяжские мечи. Осаживали лошадей, выдергивали из колчанов луки. На сгрудившихся вокруг воеводы викингов посыпался дождь стрел. Оставшиеся без щитов воины падали один за другим. Пытаясь увернуться, метались, сталкивались друг с другом. Поднялось густое облако пыли. Стрелы пронизывали его, находили цель даже вслепую. Над полем неслись крики боли и бессильной ярости. Взвесь осела, вновь стал виден всадник, но волосы под золотой повязкой были уже не черные, а светлые от серого степного праха.

Стена бойцов вокруг Хакона поредела. Кто-то лежал убитый или раненый, другие побежали. Даже тот, кто не страшится гибели, не хочет умирать без толку и возможности защититься. Стрелы втыкались в неприкрытые кольчужным железом спины, варяги падали, словно листья под ветром.

Анастасия увидела, как около размахивающего руками Хакона возникли волчьи хвосты, и в следующий миг воевода завалился вместе с лошадью. Больше в ту сторону княгиня смотреть не стала. Перевела взгляд на холм, которого уже должен был достигнуть Мстислав.

Там закачался шатер, рухнул Ярославов стяг. Повсюду сновали серебряночешуйные тмутараканские дружинники.

Кончено!

Тронув вороную кобылу каблуками, Анастасия поехала через поле, мимо побоища.

Навстречу шагал Амран, нес в одной руке золотую ленту, в другой тащил за бороду голову, с нее капало.

– Вот, – сказал он.

Волосы на мертвой голове были светлыми не от пыли, они были русые.

Княгиня скрипнула зубами. Не Хакон!

Хитрый варяг, видя, что бой проигран, надел свою луду на кого-то другого, а сам спешился и скрылся – как слепой крот, что прячется в норе.

Бес с ним, с Хаконом. Дело не в нем – в Ярославе.

Вороная осторожно перешагивала через тела. Одни были неподвижны, другие шевелились.

– Мамонька, помираю… Помогите, братие… Ай, кровью истекаю! – неслось отовсюду. Стонали и звали только по-русски. Варяг, даже израненный, падал, лишь когда терял сознание.

Навстречу ехал Мстислав, круп его коня был накрыт Ярославовым знаменем. Если Анастасия глядела только вперед, на убитых и раненых внимания не обращала, то князь, наоборот, с удовольствием всматривался в каждого.

– Ай лепо! – крикнул он супруге. – Гляди, одни русские! Наши ясы с касогами почти все целы!

Черниговские для Мстислава были хоть и одного с ним языка, да чужие, а дружинники – пускай иной крови, зато свои. Каждый обучен, снаряжен, выкормлен за счет небогатой тмутараканской казны.

– Что Киевлянин?! – крикнула издали и княгиня, волнуясь за главное.

– Киевляне? – недослышал князь. – Кого не посекли, кинулись врассыпную, не остановишь. Нет больше у Ярослава ни войска, ни стяга.

– А сам Ярослав?! – ахнула Анастасия, но уже догадалась: ушел, выскользнул.

Укроется в Новгороде, наберет новое войско и больше уже в открытый бой не сунется, второй раз так не повезет.

Неужто всё было напрасно?

– Отряди погоню! По новгородскому шляху! И по киевскому! Быстрее!

На север, по новгородской дороге Ярослав уходить не стал; на юг, к Киеву, тоже не побежал. Скакал туда, где догонять не удумают – на восток, по травянистому берегу Десны.

Великий князь сразу понял, что сражение проиграно, едва лишь увидел, как две конные лавы, одна под синими значками, другая под желтыми, разворачиваются на флангах для атаки. Ждать разгрома не стал, приказал свите всё бросить, даже тяжелый стяг с Вседержателем, и мчать во весь опор. Ирине хотелось посмотреть сражение, но ее почтительно завернули в соболью столу и перекинули, извивающуюся, через седло. Ярослав рысил рядом, просил не гневаться, но княгиня гневалась. Из-под шелковистого меха неслись ругательства, русские и свейские. Самым умеренным из них было «козлище колченогий». Потом жена заплакала, и это князю было еще горше. Лучше бы бранилась.

Морщась от привычной боли в хребтине, Ярослав прикидывал, как быть дальше. Корил себя: дурак, что воевать поперся, нечего теляте волка бодати. Но долго корьбой не терзался, какой от нее прок?

Хорошо бы Киев удержать. Горожане Мстислава не любят, называют «Дурославом». Если запрут ворота, без стенобитных машин, да с малым войском он города не возьмет.

Самому надо безостановочно гнать в Новгород. Господи, сызнова, в третий уже раз кланяться вечу и старши́не! Ничего, шея не сломается, спина не треснет. Потом к тестю, Олафу Свейскому, за новой дружиной. Взять с собою Ирину, пусть просит отца. Сильное войско понадобится не для войны с Мстиславом (хватит, навоевались), а для показа всей Руси – чтоб города не подумали, будто Ярослав ослабел.

С братом поступить, как следовало с самого начала. Подкупить кого-нибудь из челяди, чтобы подсыпали яду.

Мысли были мелкополетные, воробьиные, Ярослав сам это чувствовал, но взлететь соколом дума не могла, потому что всё время сбивалась, выворачивала на одно: как бы сделать так, чтобы не расставаться с женой.

А расстаться было необходимо.

Киевляне ненадежны. Подошлет к ним хитрая баба Анастасия шептунов с обещаниями – могут Мстислава и впустить, как тогда впустили Святополка. И столицы лишишься, и престола, и малых деток, сына с дочерью.

Поэтому Ярослав велел княгиню из соболей вынуть, в седло усадить и, когда Ирина вдосталь отругалась, повел скрепя сердце такую речь:

– Скачи со всей охраной в Киев. Поспей раньше, чем вернутся битые ратники. Объяви: Ярослав пошел в Новгород, приведет войско больше прежнего. Угощай чернь, боярам дари подарки, попам пошли рухляди – пусть за меня службы служат. Береги наших деток.

Ирина больше не сердилась. Ей понравилось, что она будет над Киевом главная. Соберет воинов и, если Мстислав пойдет на приступ, сама поведет дружину в бой, совсем как великая воительница Фрейдис Эриксдоттер из саги об Эрике Рыжем.

Щеки княгини порозовели, очи заблистали сапфирами. Ярослав почуял, что слабеет – не хочет разлучаться. Помни́лось ужасное: ну как враг сызнова жену-детей заберет? Ту-то, прежнюю, было не жалко, а без Ирины и жизнь не в жизнь.

Чтобы не дрогнуть, наскоро перекрестил супругу, развернул коня и поскакал, не оборачиваясь, прочь – почти без охраны, сам-шестой.

Конь несся размашистым галопом, ветер холодил Ярославу лицо, выдувал дурь и слабость. Отдаляясь от жены, с каждой верстой князь становился всё сильнее.

На исходе дня, по-над синим лесным озером, натянул поводья, остановился.

Сказал:

– В Новгород не поеду. Надерите бересты. Буду письмо писать.

В стане победителей царила скорбь. Ночью никто не сомкнул глаз. Черниговцам, от которых осталась едва половина, не давали спать духи убитых и крики раненых, в Мстиславовой дружине правили тризну по княжичу Роману. Вчера его нашли на поле переломанного. Первый в жизни бой стал для юноши последним. Он ринулся в атаку впереди всех, да, видно, не удержался в седле и по упавшему промчались бешеные ясские кони. Мать, хоть была покойнику не родная, распустила волосы, разорвала на себе одежду. Отец то молился на коленях о спасении души новопреставленного раба божия, то в неистовстве бился лбом о землю, а потом схватил меч, побежал к оврагу, куда согнали пленных, и зарубил десять человек, только тогда немного утешился.

На рассвете осиротевшие супруги сидели в захваченном у Ярослава шатре, говорили про печальное.

Сын у них теперь остался только один, нужно рожать и воспитывать новых, а они когда еще вырастут.

Проку от победы не будет, война проиграна.

Анастасия уговаривала мужа бросить Чернигов, где не поймешь, кто тебе друг, а кто враг, и уходить назад в Тмутаракань, награбив побольше добычи. Мстислав уходить не хотел. Чернигов был город большой и нарядный, не то что маленькая грязная Тмутаракань.

Тут и явился гонец.

Анастасия грамоты не знала. Выслушав, попросила прочесть еще раз. Ей не поверилось.

Мстислав поднес белую кору, изрезанную черными письменами, ближе к свету – день еще только занимался.

«Брате, хватит нам беса тешить, русскую кровь лить. Будь ныне в полдень на Калаче один, безоружный. Я тоже приду. Поладим миром. Ярослав».

– Что это – «Калач»? – спросил Мстислав своих людей.

Черниговский воевода Буйнос сказал, что это островок на Десне, где река разливается на мелкой воде, отсюда часа два неспешной рысью.

Анастасия качнула головой.

– Чтоб ты прибыл один? Безоружный? Совсем он тебя за дурня держит?

– На что мне оружие, если мы с ним с глазу на глаз? – пожал плечами Мстислав. – Я шею его цыплячью голыми руками сверну. Мне бы только с ним встретиться. Ехать надо, нечего и думать.

Княгине стало страшно.

– Погоди. Ярослав хитер. Он что-то удумал. Ты на берег выйдешь, а с той стороны в тебя стрелами. Или скажет: давай мировую чашу изопьем, а в ней яд.

– Что я, вчера на свет родился? Гонцу скажу, что на остров мы оба должны прийти пеши. Пока Ярослава не увижу, из-за щитов носа не высуну. А когда он вброд пойдет, ему, хромому, уже никуда не деться. Бог на него затмение наслал, за грехи его. Перемудрил Мудрый. Ныне окончу войну. Русь будет моя!

Умом княгиня понимала – это великая удача, упустить нельзя, а всё же тревожилась. Пойти бы с Мстиславом, да нельзя. Какой князь на переговоры с женой приходит?

– Я знаю, на что его расчет. Он тебе не в уста, а в уши яд вольет. Оплетет, оморочит лживыми словесами! Пущу тебя к нему, только если ты клятву дашь.

– Какую?

– Едва окажешься с ним рядом, не давай ему рта раскрыть, не жди. Вынь из сапога нож, да воткни прямо в глотку. Как Редеде.

Два года назад пришел к Тмутаракани касожский князь Редедя с сильным войском. Прислал гонца. «Что-де нам с тобой, Мстиславе, зря людей губить, вдов с сиротами множить? Выходи со мной биться голыми руками, коли ты вправду Хоробрый, а не хвастаешь». Гонец зычно кричал на всё поле, дружина слышала, отказаться было нельзя, а согласиться – гибель. Редедя был человек-гора, медвежьей силы. Брал буйвола за рога и с легкостью их отламывал.

Вышли бороться по пояс голые, у Редеди мышцы будто бронзовые шары. А как сошлись, вынул Мстислав из пояса узкий кинжал гибкой арабской стали, да и вонзил богатырю в кадык. Это Анастасия научила, и кинжал тоже был ее, она его всегда на затылке, под волосяным узлом прятала. Два войска видели, как Мстислав стоял над павшим врагом, попирал грудь сапогом. О той победе ныне поют сказители и в горах, и в степях, и в лесах. И никто не корит, что Редедя убит нечестно. Победителей не судят, только побежденных.

Мстислав поклялся жене, что не станет слушать брата – убьет сразу, только сначала в глаза посмотрит. Больно уж долго ждал этого часа.

– Не тяни. Едва он рот откроет – бей, – наставляла Анастасия.

Ей всё-таки было за мужа боязно.

Островок Калач был голый, коричневый, круглый, в самом деле похожий на пшеничный хлебец. Оба берега пологие, топкие. Вода в реке была не глубже, чем по колено, журчала-шелестела на перекате. В мирное время через этот брод коней вели в поводу, телеги толкали – дно было всё в каменьях.

Мстислав прибыл первый. Воины прикрыли его плотно сдвинутыми щитами, хотя на той стороне лучникам спрятаться было негде – луг там просматривался до самого леса, неближнего.

Вот из лесу показался одинокий всадник. На плечах – алый княжеский плащ, на голове островерхая шапка с меховой оторочкой. Старший брат явился без шлема, без доспехов, мирно.

Мстислав, всё еще прикрытый щитами, тоже снял железный шишак, отстегнул меч. Кольчуга – тонкая, византийской работы – у него была под кожаной рубахой, жена заставила надеть.

Подле вислой ивы Ярослав спешился, заковылял по мелководью, медленно и трудно.

Мстислав успокоился. Всё, теперь никуда не денется.

Раздвинул щиты, пошел. Ножом убивать передумал. Зачем? Взять пальцами за шею и смотреть, как полезут из орбит водянисто-серые глаза. Братья были от разных матерей: светловолосый Ярослав – от варягини, чернявый Мстислав – от хазарчанки. В ту пору их отец еще поклонялся Перуну, держал много жен, и все они ненавидели друг дружку. То же и дети.

На остров Мстислав вышел много быстрее. Нетерпеливо ждал, пока дохромает Ярослав.

Как наказывала Анастасия – прикончить змееязыкого, пока тот не раскрыл рта, не вышло, потому что Ярослав начал говорить еще издали.

– Дурак я, что обманул тебя, не дал обещанное, – сказал старший брат, остановившись посреди брода, будто бы перевести дух. – Нет ничего глупее жадности. Жадный платит вдесятеро, и я ту цену вчера уплатил. Ныне дам тебе больше, чем сулил. Вот, гляди, что я принес.

Достал из-под плаща нечто рыжее, ворсистое, скатанное трубкой.

И как же было его убить, не посмотрев?

Мстислав давно не виделся с братом, забыл эту особенность разговора с ним: когда Ярослав начинал говорить, его хотелось слушать. Стало любопытно.

– Как это ты не побоялся ко мне один прийти? – спросил Мстислав, когда брат кряхтя ступил на сухое и стал разворачивать то, что принес – кусок коровьей или конской шкуры.

– Ну, убьешь ты меня, – скривил тонкие, бескровные губы Ярослав. – Сядешь княжить в Киеве. И скоро завоешь, как волк на луну.

– Почему это?

– А ты думаешь великим князем быть – это что? Пиры пировать, да на соседей войной ходить? От пиров голова болит, а с больной головой денег не добудешь. Не будет денег – нечем воевать. Войско больших расходов требует. Дальний поход – еще того дороже. Нет, Мстиславушко, великому князю надо с утра до вечера цифирь исчислять, да соображать, как свести дебитум с кредитумом.

– Что свести? – сдвинул густые брови тмутараканский князь.

– Это слова латынские, их объяснять долго. Великому князю надобно постичь много мудреностей, иначе он останется нищ и слаб, все земли против него восстанут, поляки с печенегами одерзеют, а воевать с врагами будет не на что. Любишь ты, брате, цифирь сводить?

– Не люблю.

– А знаешь, в чем главная жизненная наука? Как жить надо – знаешь?

– Скажи, – недоверчиво молвил Мстислав. Его гнев куда-то подевался. Посмотреть, как полезут из орбит Ярославовы глаза, уже не хотелось.

– Надо делать то, что любишь и умеешь. А что не любишь и не умеешь – не делай.

– Да как же государю делать только то, что он любит?!

– Очень просто. На все прочие потребы находи тех, кто для них лучше тебя гож. Погляди на нас, от одного отца сыновей. Я хорош для мира, ты – для войны. Так?

– Ну, так…

– А державе бывает надобно жить то в мире, то в войне. Верно?

– Верно, – опять кивнул Мстислав. Ему не нравилось соглашаться с ненавистным врагом, но ведь всё и вправду так.

– Ты для мирной жизни неладен, тебе от нее скука. Я же – неохотный вояка. Вот я и подумал: а что нам с Мстиславом делить? Из-за чего каинствовать? Давай Русью вместе править. Я буду ведать деньгами, про которые знаю всё, ты – ратным делом, где тебе нет равных.

– Воеводой что ли при тебе быть? Навроде Хакона Слепого? – подозрительно сощурился младший. – Под тобою сидеть, а ты меня будешь с поводка спускать на кого захочешь? Накося! – Сунул Ярославу под нос увесистый кулачище, сложенный срамным куком. – Я желаю сам по себе государствовать!

– И будешь. Мы Русь напополам поделим. Смотри сюда.

Мстислав увидел, что посередине шкуры начертана извилистая линия, там и сям нарисованы малые кружки.

– Что это?

– Русская держава. Вот Днепр течет. Вот города. Твоя Тмутаракань здесь. – Показал на нижний угол. – Чернигов – тут, наверху. Будем править по-братски. Всё, что справа от Днепра – мое. Слева – твое.

– Ага, – засмеялся Мстислав. – Тебе и Киев, и Новгород, и Владимир-Волынский, и Смоленск, все богатые земли, а мне, кроме Чернигова, – голую степь?

– На что тебе богатые земли, если ты денег копить не умеешь? – терпеливо молвил Ярослав. – А в степи ты скучать не будешь. То печенеги нападут, то немирные касоги нагрянут, то еще какое-нибудь лихо восточным ветром принесет. Денег я тебе присылать буду. На хорошее войско хватит. На всё хватит. А взамен, если на меня кто нападет, ты на помощь придешь. Чай, не томно тебе будет с поляками или венграми подраться?

– Не томно, – ответил Мстислав. – А чтобы всю мою дружину в греческое железо заковать, денег дашь?

Ему давно мечталось снарядить своих воинов в крепкие византийские кольчуги, но где ж взять столько золота?

– Дружина у тебя будет вдвое больше, а то и втрое. Моя забота. Все денежные докуки с тебя снимутся. Станешь деять только то, что любишь. Это, брате, и есть счастье. Твой меч – моя мошна, и оба довольны. Нам хорошо, Руси хорошо, всем хорошо. Что скажешь?

Протянул длань – на пожатие.

Младший брат свою придержал. Стало страшно жены. Мало того, что слово свое нарушил – не убил Ярослава, так еще и ряд с ним заключил? Ох, прогневается Анастасьюшка…

– Из-за княгини сомневаешься? – будто подслушал великий князь. – Она, чай, тебе говорила, что, если ты меня не убьешь, так я тебя рано иль поздно со свету сведу?

Очень Мстислав удивился. Именно это и почти в тех же словах супруга ему, расставаясь, и сказала.

– Передай Анастасии от меня вот что. Ярослав сводит со свету только тех, кто ему помеха, а кто ему подмога и опора – тех он ценит предороже злата. Она поймет, она у тебя мудрая.

Мстислав вдруг подумал: кабы Анастасия была замужем не за мною, а за Ярославом, от столького ума Русь, пожалуй, засохла бы. И еще подумалось: с мудрой женой да с мудрым братом можно и без ума счастливу быть.

Мысль для тмутараканского князя была трудная, задерживаться на ней он не стал.

Просто сжал сухую узкую ладонь Ярослава своей мясистой ручищей.

И от того дня бысть на Руси тишина велика.

В этой новелле мужские персонажи – такие, какими они, судя по летописи, были в действительности (включая перехваленного витязя Хакона Слепого), а женские – мои, фантазийные. Про вторую супругу Ярослава шведскую принцессу Ингигерду-Ирину кое-что еще известно, но про жену Мстислава Храброго совсем ничего, даже по поводу ее имени ведутся споры. Однако договоренность, достигнутая между братьями после Лиственской битвы и обеспечившая Руси спокойную жизнь, описана вполне точно. Не сумев победить брата, умный Ярослав, как теперь говорят, «обратил дефект в эффект» – даже из поражения сумел извлечь пользу для себя и своей державы. А поскольку сыновей у Мстислава не осталось, вся заднепровская территория потом отошла к Мудрому без войны и затрат.

Ярослав Владимирович – самый прославленный и в то же время, в отличие от Святого Владимира, вполне «фактопроверяемый» деятель киевской истории, поэтому литературы о Мудром очень много.

Мне больше всего была полезна капитальная биография «Ярослав Мудрый», написанная А. Карповым (2001). Из научных публикаций, попавших в поле моего зрения, могу порекомендовать исследование С. Азбелева «Ярослав Мудрый в летописях», статью А. Шайкина «Лики Ярослава Мудрого в “Повести временных лет”» и весьма интересный отчет «Антропологическая экспертиза останков из саркофага Ярослава Мудрого» (коллектив авторов).

Радость распрямляет человека, горе горбит. Пригорюнившись, сгорбившись от гробовой грусти, смирив гордыню, ехал князь горестной юдолью вдоль грязной после ночной грозы речки Горыни на свою Голгофу, испить горькую чашу. А давно ль был на иной горе, превысокой и сияющей, но за грехи свои низринут в геенну горящую, и позади гарь, гром и грохот, впереди – горе.

Еще месяц назад славен и богат был Олег Святославич, сын и внук великих князей, а и сам по себе владыка немалый, держатель червоного Чернигова, златонивной Рязани, медового Мурома, выводивший в поле до десяти тысяч шеломов, сотрясавший кованым топотом всю русскую землю. Но подлый ворог Святополк, что гадюкою вполз на киевский стол, ужалил откуда не ждалось. Не смогши взять верх в честно́м бою, поклонился Тугар-кахану, попросился к нему в зятья, и великий хан окончил войну, бросил верного союзника волкам на терзание. Те накинулись на Олега, одинокого, половцами отринутого, и отобрали всё добытое великими трудами и ратями. Одна осталась надежда – умолить Тугара о помощи, иначе что же? Только гибель. Не простит двоюродный Святополк убитого отца, не простит двоюродный Мономах убитого сына, и все прочие, кого Олег обидел (а многие, ох многие им обижены), тоже не спустят.

Затем и скакал князь, еще недавно черниговский, муромский да рязанский, а ныне безместный, вслед за ушедшей ордой. Хорошо, она, отягощенная многой добычей, двигалась небыстро.

На травянистой равнине, где речка Горынь впадает в Дон, увидел Олег тысячи дымов, меж ними плешивый холм, на холме златое сиянье – каханову ставку.

Подъехав к подножью, спешившись и поднявшись по склону один – дружинников не пропустили, – князь понял, что ханский шатер сшит из парчовых риз, в какие священство обряжается по великим праздникам. Ох грех, ох святотатство!

Вошел – а внутри того хуже. Пол весь застлан святыми хоругвями. Прямо на Олега глядел лик Спасителя, изгибал скорбные брови. Не посмел князь на образ ногами ступить, пал на колени, пополз, приложился к челу Божьего сына устами. Прошептал: «Прости меня, пресвятый Исусе».

И рек с вышины звучный глас, по-половецки:

– Хорошо входишь ко мне, смиренно. Теперь садись. Зачем пожаловал, Олег-опа́?

Князь распрямился.

На помосте, на ворохе соболей восседал половецкий владыка Тугар-кахан, близ него, поджав ноги, несколько данишманов, половецких бояр. Пили из серебряных церковных чаш кобылье пиво, по жидким бородам стекали белые капли.

Раньше-то Тугар звал «Олег-ханом». «Опа» у половцев меньше хана, правит не княжеством-ордой, а всего лишь куренем. Стало горько пуще прежнего.

Великий хан был ликом страшен, во лбу дырка от стрелы, не пробившей кость, в дырку – жуткая жуть – вставлен индейский лал баснословной цены. Два ока, узких, черных, смотрят насмешливо, третье – круглое, кровавое – грозно. Прозвище Тугару было Елан, это по-ихнему Змей.

– Процветания, тучных пастбищ и быстрых коней тебе, о владыка, – произнес Олег обычное приветствие.

Половецкий язык он выучил еще пятнадцать лет назад, когда впервые отправился в степь просить помощи у кривых сабель.

И повел речь укоризненно-осторожную, сто раз обдуманную. Не верой-де и не правдой ли служил я тебе, великий хан? Не я ли посоветовал тебе, когда по Руси ударить, да какою дорогой в тыл зайти? Пошто же покинул ты союзника, пошто бросил на растерзание врагам? Отобрали они у меня все земли, терзают со всех сторон. А и собрал бы я силы ударить по Святополку, так теперь не могу – ведь ты отдал ему свою дочерь. Как стану я биться с зятем великого Тугар-кахана?

До этого места Змей послушал, а тут рассмеялся, рукой махнул.

– Нет, я Святапылк-кахану дочь не отдавал. Это я его отдал дочери. Наши женщины не то, что ваши, русские. Йылдыз мужа взнуздает и в поводу поведет. Как моя старшая жена Эргюль меня всю жизнь на узде водит.

Данишманы тоже засмеялись.

– Твоя Эргюль-кахатун кого хочешь оседлает, верхом поедет, – сказал один.

– У нее галопом поскачешь, – подхватил другой.

Подождав, пока они отвеселятся, Олег скорбно молвил:

– На Святополка меня променял? После всех моих служб? И что ж мне, сгинуть?

Раньше Тугар сажал его подле себя, потчевал, ныне же разговаривал, будто не с князем, а с челядинцем.

– Зачем сгинуть? Ты человек полезный, – сказал Змей. – Хочешь, чтоб враги не посмели тебя убить – тоже женись на половчанке. Пусть на Руси будет побольше княжат нашей крови.

Остальные опять было засмеялись, но поскольку кахан не улыбнулся, стихли – поняли: говорено всерьез.

Понял это и Олег.

– Но я женат, – растерянно молвил он. – Мы не вы, нам только одна жена положена.

Тугар пожал плечами:

– Так прогони ее. А лучше накрой войлоком да придуши. Чай зазорно будет, если твою жену, даже бывшую, кто-то другой топтать будет.

– Я ее люблю, – пролепетал Олег. – Она – свет моей жизни. Мы вместе тринадцать лет!

Он встретил прекрасную Феофанию в Константинополе, при дворе базилевса, и полюбил с первого взгляда. Она была рядом в победах и в поражениях, в бури и в вёдро, в час сладости и в час горести.

– Бог Тенгри дает всякому человеку выбор. Выбирай и ты, – сказал великий хан, прикрыв живые глаза и оставив открытым мертвый. – Хочешь – оставайся с любимой женой, и скоро она станет вдовой. А хочешь – становись вдовцом сам. Сохранишь и жизнь, и княжество. Решай прямо сейчас. Мне на тебя время тратить недосуг.

И окоченел Олег Святославич. Вот так, в единый миг, призывает душу на испытание и Бог Саваоф, вопрошает: кто ты и что ты, куда тебя – в рай или в ад?

Колебаться, однако, времени не было. Олег и не колебался.

Коли человек родился на свет князем, рано или поздно приходится выбирать, кто ты – человек или князь, и Олег свой выбор давно сделал. Если ты не князь и своего княжества не имеешь, ты никто и ничто. Лучше уж, смилуйся надо мной Господи, попасть в Твою преисподню, чем быть никем и ничем. Злая, горькая доля лучше, чем обездоленность.

– Для меня великая честь стать твоим зятем, великий хан, – склонился Олег. – Пожалуй мне в жены одну из твоих дочерей.

Он знал, что у Тугара девок не то семь, не то восемь.

– Мою дочь тебе жирно будет, – ответил Змей. – Ты не русский кахан, не Святапылк. Ты просто хан. Значит, женишься на дочери одного из моих ханов. С кем бы тебя породнить? – Немножко подумал. – Пожалуй, с Селюком. Тенгри дал ему четырех дочерей, но ни одного сына. Орда Селюка самая ближняя к русским землям. Он выводит в поле семь тысяч всадников и своего зятя никому в обиду не даст. Служи верно моему слуге, и будешь цел. Поезжай к Селюку в становище, женись. Отправлю с тобой сотника, он передаст хану мою волю. Всё, ступай.

Когда Олег полз на коленках, задом вперед, к выходу, один из данишманов, не стесняясь, что русский услышит, спросил:

– Какой верности можно ждать от того, кто предал и свою родину, и свою жену? Зачем тебе такой союзник, Елан?

– А он не союзник, он – баярдым, – засмеялся Тугар-кахан, и все тоже засмеялись.

– Что такое «баярдым»? – спросил Олег у проводника, когда маленький отряд, оставив половецкий стан за рекой, шел на рысях по бурой осенней степи.

Сотник сидел на коне, как на скамье – подвернув одну ногу, за поводья не держался. Должно быть, в седле он проводил больше времени, чем на земле.

– Когда перед зимой режут овец, их нужно привести в загон, где бойня. Баран, что ведет отару, называется «баярдым», – ответил половец и снова затянул нескончаемую песню, которой потом изводил Олега на протяжении всего пути. Утром, запрыгивая на коня, начинал мычать и прерывался, только чтобы поесть. Даже ночью, во сне, сотник то храпел, то пытался выть свою нуду. На русских он не смотрел, они были для него ничто. Открывал рот, только если о чем-нибудь спрашивали.

На третий день достигли айлага, летнего кочевья Селюковой орды на берегу реки Донель. Миновали несколько небольших становищ, где кибитки стояли кольцами в окружении пасущихся табунов и стад: с восточной стороны конский молодняк, с северной взрослые лошади, с западной овцы, с южной горбатые вельблуды – скоты, каких на Руси до половцев не видывали. Коров кипчаки не держали, потому что от них нет шерсти, только молоко да мясо.

Завидев чужих, несколько раз налетали всадники, но сотник махал кахановым бунчуком, и ничего, расступались.

Незадолго перед закатом добрались до ханской ставки. На холме у каменной бабы, которая была здесь и до половцев, и до печенегов, и до русских, кру́гом стояли нарядные юрты белого войлока. Здесь обитала вежа, то есть родня самого Селюк-хана. В низине, тоже вежами, горбились серые и коричневые чадиры – шатры простолюдинов.

Лошадей привязали на вытоптанной плеши. Там сено, водопойные колоды. Дальше князь пошел с сотником вдвоем.

Перед встречей с будущим тестем Олег весь подобрался. Про Феофанию было много и горько думано по дороге, плакано бессонными ночами. И решено: отослать в монастырь, пускай молит Всевышнего за грехи раба Божьего Олега. Ей, Феофании, что? Она спасется и пребудет со ангелы, а ему, зломычному, гореть в огне. Хотя патриарх цареградский в проповеди сказывал, будто для государей у Господа свой аршин, и что не простится рабу, может проститься кесарю, ибо с кесаря при жизни больше спрашивалось.

Но тревожиться про загробное следовало не сейчас, а в более покойную минуту. Сейчас же у Олега решалось, скоро ль ему попасть туда, за гроб, или еще доведется пожить. Ну как Селюк-хан откажет? Половецкие князья своего кахана иногда слушают, иногда нет.

У хана юрта была такая же, как у родичей, только побольше и рядом высокий шест, на нем три конских хвоста: белый, черный, рыжий. Поверху курился дымок.

Идя пеш, Олег поглядывал вокруг, и всё больше на баб и девок. Половчанки собою были непригожи: плоскомордые, чумазые, утястые. А еще неподобно шустрые, оборотливые, на работу спорые. Одна сшивала конскую шкуру, другая взбивала что-то в бочке, третья гнала коз. Несколько всадниц пронеслись мимо на полном скаку, с посвистом, у седла колчаны со стрелами – издали и не подумаешь, что бабы.

И наглые. Нет – глаза опустить. Так и пялились на чужого человека, некоторые скалились и говорили нескромное.

Тревожно было Олегу, сомнительно: как с этакой половецкой страхолюдью ложе и стол делить? Надеялся, однако, что ханская дочерь посдобней, помасленей.

Помолясь и перекрестившись, вошел в чертог. Там в середине сверху вниз розоватым столбом сочился свет, по бокам же было сумрачно. Сотник куда-то подевался, князь стоял один.

Но зрение приобыклось, и Олег увидел, что провожатый у противоположной стенки, шепчет на ухо бритоголовому кряжистому мужу в грязном бархатном халате, поперек которого златой пояс, а сапоги красной кожи, носок на них с загибом. Бритоголовый, видно, и был сам хан Селюк.

– Желание кахана почтительно услышано, – сказал негромкий жирный голос.

Хан вышел на середину. Падавший сверху луч осветил румяное и надутое, сейчас кожа лопнет, лицо, блеснул на золотой серьге. Крепкая рука поманила Олега.

– Подойди, дай на тебя посмотреть.

Сказано было по-русски.

Князь приблизился ни жив ни мертв. «Желание услышано» еще не означало, что оно будет исполнено.

– Знаю о тебе. Как не знать, – только и сказал Селюк. – Пусть моя жена на тебя поглядит. У нас, кипчаков, мать решает, за кого дочь отдавать.

Пока ходили за ханшей, так молча и стояли друг против друга: Олег узкий и высокий, половец широкий и низкий.

Князь боялся, что хан спросит: сколько у тебя воинов, сколько табунов, сколько земель. Но Селюк не спросил. Может, уже знал, что Олег гол, как ощипанная курица. Коли хан кочует по соседству и говорит по-славянски, так, верно, и вести из Руси получает.

Пришла ханша Кызылгуль. Была она на полголовы выше мужа, телом бочковатая. На войлочной шапке, как положено знатной половчанке, торчали серебряные рога, на шее висело ожерелье из крошечных круглых зеркал, они сверкали, брызгали солнечными зайчиками.

– Вот, – сказал Селюк по-кипчакски, – кахан велит отдать какую-нибудь из наших дочерей за руса. Это никчемный Олег-хан, который взял половецкими саблями Чырныгыв, а стоило нашим уйти, потерял его. Что думаешь?

Олег переминался с ноги на ногу. Сотник глядел на него, прятал ухмылку, да не больно-то и прятал.

Кызылгуль-хатун, видно, была неговорлива. Подошла вплотную, посмотрела, будто примеривалась купить на торговище коня или вельблуда. Ростом они с Олегом были вровень.

Не выдержав взгляда щелястых глаз, он потупил очи. Увидел, как в зеркальцах отражается десяток собственных лиц, маленьких.

– Кахана сердить не надо, – сказала хатун, и князь перевел дух.

Селюк кивнул.

– Я тоже так думаю. Которую отдадим?

– Сагыз, Лайлу и Айдын за этого не отдам, – молвила половчанка, отходя. – Пускай берет Топалчу. Она косая и рябая, ей хорошего мужа все равно не найти.

Чертов сотник ухмыльнулся еще шире. Он знал, что русский князь понимает по-половецки.

Олег почувствовал жар в щеках. Ох, тяжко караешь, Господи.

Селюк опять перешел на русский:

– Моя дочь Топалча станет твоей женой. Если согласится. Пусть она на тебя посмотрит, князь. Иди в табун.

– Почему в табун? – удивился Олег.

– Топалча всегда в табуне. Лошадей любит.

– Сама его отведу.

Ханша махнула рукой Олегу: ступай за мной. Пошла первая, не оглядываясь.

Он ее не вдруг догнал – больно широко шагала.

– Ты по-нашему понимаешь, я по твоему лицу увидела, – сказала Кызылгуль, когда он с нею поравнялся. – Что Топалча косоглазая, это ничего – будет в оба смотреть. Что рябая, даже хорошо – от оспы не помрет. – (Олег только вздохнул.) – Она с младенчества в седле, от этого у ней ноги сильно кривые, но и то для мужа отрада – крепче будет на ложе обхватывать. Ты только не ленись на ласку, а то дочка станет на твоих нукеров заглядываться, у нее кровь горячая.

От таких разговоров стало Олегу совсем муторно. Тащился, как на казнь. Ждал увидеть идолище преужасное, молил Бога укрепить душу. А всё же подготовился недостаточно.

Невеста оказалась еще лиховидней, чем он страшился.

Облая, как колобок, девка в подвернутом до пояса загаженном халате, в тертых кожаных портах, с засученными рукавами, бегала вокруг жеребца, пихала его в лоснящийся круп, чтоб проворней лез на кобылу. Вокруг суетились слуги. Осень, когда скоты сильны и сыты, – самое лучшее время для вязки.

Конь был молодой, неопытный, двухлеток.

– Тычь в нее, тычь! – орала половецкая княжна и хватала жеребца блестящими от слизи руками за огромный уд. – Не приседай, не приседай, тварь, кнутом ожгу! – Это уже кобыле.

Ничего сейчас Олегу не хотелось – ни Чернигова, ни победы над двоюродными. Бежать бы прочь, куда глаза глядят, и не останавливаться, покуда не рухнешь.

Топалча, занятая случными трудами, матери и гостя еще не заметила.

– Повернись-ка…

Хатун пригладила шершавой рукой Олегу бороду. Велела:

– Глаза сощурь, чтоб были не такие круглые. Эх, надо было тебе волосы дегтем зачернить, а то они желтые, как щетина у свиньи.

Он попробовал улыбнуться. Ханша прикрикнула:

– Сурово гляди! У нас в важном разговоре рот до ушей не раздвигают!

Подошла к дочке, заговорила с ней. Та обернулась, уставилась на Олега.

Он все-таки улыбнулся, дрожащими губами. Спохватился, нахмурил лоб.

Вытерла нос чумазой ладонью. Переваливаясь, приблизилась. Лицо у нее было, как навозная лепеха – плоское, коричневое и бугристое. Да и пахло так же. Один глаз смотрел на жениха, другой ему за спину.

– На волосатого яка похож, – сказала Топалча и потрогала пахучим пальцем Олегов ус. – Ладно. Пусть ночь в моей юрте проведет. Утром скажу, согласная я или нет.

И вернулась к жеребцу, который наконец вскарабкался на кобылу.

– Пойдем, не будем мешать, – молвила Кызылгуль, очень довольная. Похоже, даже суровая ханша побаивалась своей дочери.

– Ты уж постарайся ночью, – втолковывала она оцепеневшему князю, уводя его от невесты. – Явишь себя молодцом, завтра же вас и обженим. И потом мою доченьку тоже не обижай. Если Топалча будет тобой довольна, летом, когда ожеребятся табуны, муж придет к тебе с войском, поможет совладать с врагами.

Хатун остановилась, погрозила пальцем.

– Если же Топалча будет недовольна, муж тоже придет. Привяжет тебя за ноги к двум лошадям, а дочке даст кнут.

Олег слушал, покорно кивал. Думал: вон оно каково, князем быть. Мало кто сдюжит. Высокая доля, но горькая. Горькая, но высокая.

Биографий Олега Святославича, родоначальника «Ольговичей», черниговских князей, никто не писал, да он, вероятно, подобной чести и не заслуживает.

Впрочем, как и в случае Святополка Окаянного, следует учитывать, что Летопись заказывал и контролировал Владимир Мономах, давний враг «Гореславича», поэтому в действительности, вполне возможно, наш герой был не таким уж монохромно черным, но ничего не поделаешь: кто пишет историю, тот ею и владеет.

Известно, что первая жена Олега была гречанка по имени Феофано (тезка знаменитой императрицы), второй – половецкая княжна, которую неизвестно как звали в язычестве, в крещении же Еленой. Известно также, что хан Селюк соседствовал с владениями «Гореславича» и однажды привел на Русь семь тысяч всадников. Всё прочее в новелле – беллетристика.

Есть несколько интересных работ, посвященных истории некогда великого, а затем унесенного временем народа – половцев. Порекомендую две. Одна – научная: С. Плетнев. «Половцы» (2010); другая – легко написанная и обильно проиллюстрированная: В. Бровко. «ПОЛОВЦЫ. Краткая история половецкого народа» (2020).

В той, прежней летописи, под годом 6496-ым, где повествуется о крещении Киева, сказывалось, что скинутый в реку Перунов идол сначала «канул», но через некое время вдруг «выдыбал» в Зверинецкой заводи, оттого и прозвано то клятое место Выдыбичи. Силивестр велел нехорошие строки вымарать как зловредную враку. Писано было завистниками из Печерского монастыря, дабы опорочить соперный Выдыбицкий монастырь, поставленный на Зверинецком холме. Однако на заводь игумен поглядывал с опаской. Иногда мерещилось, будто из-под воды пялится пучеглазый истукан.

Когда государь велел своему духовнику, Выдыбицкой обители игумену, летопись у печерцев изъять и что должно поправить, Силивестр многое оттуда убрал, многое переписал, многое вставил – всё больше ради его княжеской милости пользы, но и о своей нужде тоже позаботился. Длинные похвалы Печерскому монастырю повыкидывал, запись про Перуново выдыбание тоже не оставил.

Ох, велика проделанная работа, многих иноков старанием и его, Силивестра, попечением, а до окончания далеконько. Великий князь всё недоволен, раз за разом приказывает переделывать. Что драгоценных пергаментов переведено! А бересты, где начерно пишут, и вовсе не счесть. Роща березовая под холмом вся ободранная, черная стоит.

Но жаловаться было грех. Оно и всегда грех, ибо жалобное сетование подобно богороптанию, но тут вдвойне. В кои-то веки на Руси явился государь, чтущий письменное слово, ведающий силу чернильную.

В позапрошлый год князь призвал духовника к себе, повел такую речь:

– Сделавшись стар, я всё чаще думаю о смерти и о том, что будет после нее. Я не о душе глаголю (она в воле Божьей, Ему – суд), я о людской памяти. Каким я, Владимир Мономах, в ней останусь? Обычные человеки живут от люльки до могилы, у государей же главное житие наступает после кончины, когда распрямятся наследники и осмелеют охульники. Тогда лишь и видно, чего государь стоил. Что оставил он после себя – добро или зло, крепкий терем иль кривую развалюху? Как люди мимо твоего склепа ходить будут – с сердечным словом или с плеванием?

– Тебе ли о том тревожиться, государь? Ты всеми любим, таким и в потомстве пребудешь, – ответил Силивестр, еще не угадав, к чему разговор. Про себя подумал: «Всё тебе, ненасытному, мало. Выше всех в сей жизни воссел, все пред тобой склонилися, теперь хочешь, чтоб и после смерти кланялись». Вслух-то он со своим духовным чадом так не разговаривал – упаси Господь. Князь был речами мягок, но при нем всякий человек нутром поджимался, даже исповедник.

– Сыновья меня не забудут, внуки тоже что-ничто вспомнят, а для правнуков я буду уже ветер вчерашний, снег прошлогодний. Надо у греков учиться. Они на людские перетолки не полагаются, всё в хроники записывают. Вот император Юстиниан Благоверный пятьсот лет как помер – а помнят его, нынешним владыкам в пример ставят. И нам так должно. Знаю я, что брат мой двоюродный Святополк, княжучи, велел печерским монахам составить из старых записей единый летописец, да дело велось небрежно, как придется. Поглядел я их писанину – взял меня страх. Про старину там одни бабьи сказки, про новину того хуже. Святополк, мяса кусок, у них мудрее деда Ярослава, про меня самая малость, а Олег Черниговский у них выходит хоть и душегуб, да удалый мо́лодец, из героев герой. Забери, Силивестре, из Печерского монастыря все пергаменты. Сведи воедино, поправь как надо, после начисто выбели. Это отныне и будет Русская Память – такая, как ты напишешь. Муж ты мудрый, понятливый, ведаешь мою душу и мои мысли, а чего не сведаешь – я подскажу.

И подсказывал, направлял, наставлял.

Составил Силивестр стройное сказание от самого Рюрика, про которого никто ничего не помнит, до наших дней. Украсил повесть многими благочестиями, так что и перед иноземными хрониками незазорно, но последняя часть, про недавние годы, всё не складывалась. Главное-то игумен ухватил верно: про брани с Олегом написал так, чтобы черниговские Ольговичи после не чванились. Показал Владимира Всеволодовича изрядно, сам Ярослав Мудрый позавидовал бы. Но месяц назад государь почитал готовый пергамент – опять исчиркал. И дал новое задание, паче всех труднейшее.

– Не будет сей хронике от правнуков веры. Больно льстиво про меня написано. Вот про Владимира Красное Солнышко, моего прадеда, получилось хорошо: сначала про его злодейства, потом про его позднейшее величие. Читаешь – веришь. А я в малолетстве еще застал стариков, которые прадеда помнили. Они говорили, что он до смертного часа лют и чернозлобен был. Но старики те давно сгинули, их слова водой унесло, а летопись – вот она. Каким прадед в ней явлен, таким вовек и пребудет. Хочу, чтоб ты, Силивестре, про меня злое вписал, про грехи мои. Я ведь не по небу летал, по земле ходил, а бывало и по грязям. То ведомо и Богу, и людям. Много плохого не надо, а два иль три худших моих злодейства впиши – из той поры, когда я еще великим князем не был. Сам избери, я ведь тебе во всех своих прежних против Исуса Христа кривдах исповедовался. Пиши, как было, не страшись. Через месяц, на Троицу, приеду – зачтешь.

Месяц прошел. Слово у государя твердое: сказал на Троицу, значит жди. Вот игумен с утра и ждал. Сидел у себя в келье, на столе кипа пергаментов, смотрел то на дорогу, то на Зверинецкую заводь, где под ветром щербилась неспокойная вода – будто Перун недобро помигивал тысячью глаз, тьфу на бесовские происки.

В полдень вдали затрубили. Такой порядок: скачет князь – все с дороги сходи, конные спешься, телеги на обочину. Владимир Всеволодович всегда гонял быстрой рысью, вечно торопился по большим государевым делам.

Из-за рощи вынесся передний ездовой, за ним всадник на белом коне, алое корзно по ветру, потом, сверкая чешуей, десяток хранителей тела.

Силивестр перекрестился, взял со стола приготовленную икону Святого Михаила, в чью память поставлен монастырь. Пошел благословлять.

Ох, не прогневался бы государь на хулы…

– Будет предварять-то, – нетерпеливо прервал князь игумена, когда тот стал объяснять, что писал не ругания ради, а лишь с покорством исполнял веленное. – Ты ведь сказываешь правду, не лжу, не вражьи наветы?

– Только правду. На память не полагался, сверял по годовым записям, как в старой летописи значится…

– И много ль там за мной злодейств записано?

– Я оставил два, – уклончиво ответил Силивестр. – Думаю, довольно будет.

– Лучше бы три, Бог любит троицу, но поглядим.

Владимир с кряхтением сел на скамью, слуга подставил под подагрическую ногу скамеечку. Верхом-то государь ездил быстро, а ходил трудно. Побрюхател к старости, потяжелел, опирался на палку.

– Что там у тебя первое? Из какого года?

– Из шесть тыщ пятьсот восемьдесят пятого.

– Это мне двадцать пять лет было, в Смоленске я княжил, отцом посаженный, – кивнул Владимир. – Чти.

Игумен открыл рукопись на закладке.

– «В год 6585-й воевал Владимир с Всеславом Полоцким. Ходил на него трижды. Сначала с отцом великим князем, весною, но не нашли они Всеслава, сильного нехристианским чародейством, только зря коней истомили. В другой раз Владимир ходил летом, с братом двоюродным Святополком, и Полоцк пожог, но Всеслава снова не добыли, попусту воинов по болотам растеряли. Всеслав же, оборотившись лесною лисицею, сам напал на безоборонный Смоленск и тоже его пожег, а людей кого поубивал, кого с собой увел».

– Всё так и было, – кивнул внимательно слушавший князь. – Возвращаюсь – а города моего нет, одни головешки, да во́роны каркают. И мертвечиной пахнет. Помню, как я рыдал, богохульничал. Дьявол, кричал, сильнее Тебя, Господи, он Всеслава лучше направляет, чем Ты меня.

– Про это я тоже написал. Я ведь с тобою в том походе был, обозным отроком. Всё помню. «И возроптал Владимир на Господа, и послушался Диавола, решил хитрого нехристианской хитростью Всеслава нехристианской же силой превозмочь. Послал Владимир в степь к половцам со словами: «Идите со мной на врага моего, достанете себе добычи». И пришли половцы, и пошли с Владимиром на Всеслава, и окружили его с двух сторон, с одной стороны смоляне, с другой половцы, и побили. Так одолел Владимир Всеслава, и было то великое зло, ибо впервые русский князь сам на русскую землю поганых навел. Прежде такого никогда не бывало, а после стали и другие князья поступать по Владимирову примеру, а пуще всех Олег Святославич, за что ему Бог судья».

– Нет, – нахмурился Владимир. – Не так было! Олег первый половцев привел!

– Да как же первый? Он в ту пору еще в Чернигове, при твоем родителе состоял. Вот, на следующее лето записано. – Силивестр перевернул лист. – «В год 6586-й. Бежал Олег, сын Святослава, в Тмутаракань от Всеволода, месяца апреля в 10-й день». А поганых на Русскую землю он после этого привел. Половцы с ним охотно пошли, потому что после твоего похода на Полоцк вернулись с большой добычей.

– Верно. Запамятовал я. Сорок лет почти миновало… – Государь сунул в рот седую бороду, пожевал – была у него в задумчивости такая привычка. – Убери это. Оставь только, что я ходил на Всеслава и одолел его. Что я первый на Русь половцев навел, не нужно. Пускай это на Олеге будет. Лучше уж про мое кровопийство что-нибудь, оно для князя грех извинительный. Есть у тебя про мое кровопийство?

– Есть. Вот тут. – Игумен открыл вторую закладку. – «В год 6587-й. Осенью пошел Владимир на Всеслава сызнова, потому что Всеслав снова к Смоленску явился и много зла сотворил, отстроенный город опять спалил, приведенных туда людей поубивал. И озлобился на лютого врага Владимир, и пришел к Минску, стоявшему за Всеслава, а город затворился. Стены в городе были крепкие и еды много, потому что минчане согнали туда скотину со всей округи. И стоял Владимир у Минска, и не мог его взять. И сказал Владимир: «Отворите ворота, не сделаю вам зла». И они отворили, ему поверив. Он же велел не оставить в Минске никого живого – ни челядина, ни скотины, и всех убили, даже коров с овцами, и никого живого не осталось».

Чтец остановился, потому что князь судорожно вздохнул. Его глаза были зажмурены.

– Молод я был, гневлив… Всеслава никак одолеть не мог и за то люто его ненавидел. Хотел ему показать, что я во всем его больше, даже в зверстве. Ты-де у меня половину смольчан поубивал, а я твоих всех убью, даже скотов… Всю жизнь за то минское душегубство себя казню, ты знаешь.

– Оставить? – спросил игумен. – У меня дальше про твое покаяние писано, и притча дана из Святого Луки про раскаявшегося злодея, коему Христос говорит: «Аминь глаголю тебе, днесь со мною будеши в раю».

– Не надо это оставлять. Убери. Про Минск я сыновьям своим напишу, когда буду для них перед смертью по примеру Ярослава поучение составлять. Пусть молят Бога за отцовский грех и сами так не делают. Твоя же летопись для всех. Русскому князю дозволительно злодействовать против чужих, против своих не нужно. Своих жалко, а чужие – они чужие.

Чернец растерялся.

– Что же я – время попусту потратил? Ничего из вновь писаного ты, княже, не оставил. Так может, и вовсе не нужно никаких твоих злодейств?

– Нужно. – Владимир еще повздыхал. – Хоть одно да нужно. Не житие святого пишешь, а повесть о том, как трудно возводилась русская держава. Пусть потомки знают: не ангелы ее строили, а люди, которые и ошибались, и грешили, и даже злодействовали, но, упавши, поднимались, а загрязнившись, очищались. Тогда летописи будет вера, будет от нее и польза. Всякий государь, чтя, не падет духом, а укрепится. Скажет себе: «Великий Мономах был меня не лучше, но скверну в себе одолел и тем пришел к победе, а стало быть, могу себя победить и я».

– Какое же злодейство прикажешь описывать? – развел руками Силивестр. – И то тебе негоже, и это. Про своих, говоришь, не нужно. А про кого тогда?

– Есть на мне один грех, тягостный. Часто про него вспоминаю. Чем старее становлюсь, тем чаще. На исповеди не каялся, потому что зло учинил не христианам, а язычникам, которые не чтут Исуса. А всё же мучает меня нарушенная клятва, хоть и не Христовым именем данная…

– О чем ты, княже?

– А вот послушай. Расскажу – самому легче станет. После занесешь в летопись.

Владимир обратил взор к низкому своду, прищурился, словно разбирая там некие письмена.

«У тебя в летописи временные годы цифирью означены, а я их по-другому отличаю, по цвету. Одни года были серые, другие бурые, много кроваво-красных, иные крапчатые, единственный белый – когда я на моей Гиде женился. А еще были года черные. И самый из всех чернейший – шесть тыщ шестьсот третий. Русь пожжена, пограблена, половина городов пустые – Тугоркан людишек в полон угнал. Святополк в Киеве усидел только Тугоркановой милостью, взявши в жены ханскую дочь. Олег тоже оскоромился, принял половчанку, и за то поганые помогли ему отобрать у меня Чернигов. Остался я только с Переяславом захудалым, сижу там с остатком дружины, горе горюю, не знаю, как буду дальше жить, и буду ли.

Вдруг дозорные в било колотят: тревога! Поднимаюсь на башню. Вижу, из лесу на поле выезжают конные. Узнаю бунчук хана Итларя, самого славного средь половцев воина. Я с ним в сече сходился и побит был, еле ушел, но зла на него не имел. Итларь был честной князь, в битве храбрый, после битвы великодушный. Моих воинов пленных не зарубил, дурного им не сделал, всех мне вернул целыми, за то я ему потом благодарствовал.

Но, стоя на стене и завидев Итларев знак, я содрогнулся душой. Всё, подумал, конец моему княжению, ныне лишусь и последнего своего города.

Но половцы из лесу все выехали, и оказалось их немного, сотни две или три. Спешились, начали посреди поля шатер ставить. Не возьму в толк – что такое? Будут главное войско ждать?

Подъезжает всадник, кричит снизу: к Владимиру-хану пожаловал Итлар-хан с мирною беседой. Выезжай, князь, к шатру с одним боярином, Итлар-хан тоже будет сам-второй с Кытан-опо́й, своим ближним советником, а дружина его к опушке отъедет. Ничего не бойся. Ты Итлар-хана знаешь, он своего слова не рушит.

И правда. Поставив шатер, все половцы назад к лесу подались, остались только двое: один в красном доспехе, какой только Итларь носил, другой во всем черном.

Выехал я из ворот вдвоем с Ратимиром, который в ту пору был у меня правой рукой.

Сели вчетвером на конские шкуры, по-половецки. Говорили только мы с Итларем. Его боярин Кытан, старый, седой, похожий на матерого волка, и мой Ратимир молчали.

– Давно я тебя приметил, Владимир, – сказал хан. – Из всех русских князей ты самый мудрый. Знаешь, когда меч вынимать, а когда в ножны класть. Ведаешь, что мир лучше войны. Умеешь своего часа ждать. Я тоже умею. После Тугар-хана у нашего народа каханом стану я. Меня все орды больше, чем его, любят. Вашим народом Святополк тоже проправит недолго, он слаб. Каханом русов станешь ты. Давай в мире жить – не врагами, а братьями, спиной к спине, друг друга не боясь. Что нам делить? Половцам нужен хлеб – ты мне дашь хлеба. Русам нужны воины против поляков, венгров и греков – я тебе пришлю воинов. Как ты про это думаешь?

Хорошо думаю, ответил я. Итларь мне очень понравился. Лицо у него было открытое, взгляд прямой, и речь тоже без кривизны. Прикидываю: с таким союзником и мне будет ладно, и Русской земле. Дед Ярослав так же со своим братом Мстиславом жили: один лицом на запад, второй лицом на восток.

– Давай с тобой кровью обменяемся, названными братьями станем, – говорит Итларь. – А придет весна – поженим твоего сына Святослава с моей дочерью Илдыс.

Достал он чашу, налил туда из меха кобыльего молока, надрезал себе запястье, излил кровь. Я сделал то же. Выпил он половину, и я половину. Обнялись. Такой у половцев обычай, когда двое братаются.

– Ты мне теперь дорогой брат, – сказал Итларь.

– И ты мне брат, – ответил я.

Говорю ему:

– Что тебе в студеном поле лагерем стоять? У меня в городе избы натоплены, переночуешь в тепле. А завтра по заутрене пойдем в наш храм, сотворим крестное целование перед Христовой иконой. Стали мы с тобой братья по-половецки, станем братьями и по-русски.

Второго, Кытан-опу, тоже пригласил. Городок не велик, говорю, но в тесноте – не в обиде. Согреетесь.

А был конец зимы, Сыропустная неделя. Холодно, по снежному полю поземка.

Итларь мое приглашение с благодарностью принял, а Кытан лишь теперь уста разомкнул.

– Мы ночевать на снегу привычные, – говорит. – В ваших деревянных домах нам душно. И ты, хан, не езжай.

Итларь ему: я уже слово дал и назад не возьму, не стану своего брата Владимира обижать.

Кытан тогда: коли ты у русов заночуешь, пускай и хан Владимир своего сына в наш стан пришлет. Если отроку на половчанке жениться, пусть обвыкнет к нашей жизни.

Мы с Ратимиром переглянулись. Осторожен старый волчина, заложника хочет. Что ж, можно понять.

Так и сговорились. Итларь с малой свитой в городе встал, с почетом, а мой Святослав, ему в ту пору было семнадцать лет, отбыл к Кытану.

До вечера я пировал в Переяславе с Итларем. Вспоминали прошлое, говорили про будущее. У меня, ты знаешь, братьев много – и родные, и единокровные, и двоюродные, но ни с кем из них мне не было так лепо, как с половчанином. Разошлись за полночь, уговорились утром вместе завтракать в тереме у Ратимира, а после в храм идти.

Но в глухой час, задолго до рассвета, прискакал из Киева боярин Славята, который при Святополке был, как у меня Ратимир.

Говорит: “Великому князю стало от Тугоркана ведомо, что хан Итларь к тебе едет с малой дружиной”.

“Здесь он уже, – отвечаю, – у меня гостюет, а дружина его в поле”.

Славята обрадовался. Это, говорит, Божьим промыслом так устроилось, делу в облегчение. Повеление тебе от великого князя: Итларя убить. На то воля Тугоркана. Сам он Итларя извести не может, боится половцев. Коли мы каханову волю не исполним, будет нам лихо. Тугоркан великого князя из Киева прогонит, и великий князь тебе того не простит. Придет сюда, в Переяслав, взыщет.

Я взволновался.

– Не могу я такого вероломства учинить, я поклялся Итларя по-братски любить! Великий грех клятву преступить. А еще сын мой Святослав у половцев в заложниках. Не стану я убивать Итларя!

Но главного-то не говорю – что Итларь мне люб и что мы с ним срядились вместе править: я Русью, он степью.

Тут Славята, он был острого ума, на меня воззрился. Уже не столковался ли ты с Итларем великокняжий стол себе забрать? Гляди, Владимир, по острому ножу ходишь.

Куда мне было деться? Вся моя дружина много пятьсот копий, а у Святополка в Киеве пять тысяч. Ему только чихнуть, и нет меня.

Поворачиваюсь к Ратимиру – выручай.

Он говорит:

– Княже, клятву ты давал не перед Исусом Христом, а по степному обычаю. Нарушить ее душе не в погубление. А сына твоего мы вернем, не печалься. Сейчас возьму самых ловких воинов, подкрадемся к половецкому стану и уведем княжича. Поганые раньше света не подымаются, а светает зимой поздно. Пока они хватятся, мы тут уже управимся. Итларь ко мне завтракать придет еще затемно, до заутрени. Коли тебе неохота видеть, как мы его кончать будем, оставайся дома. Я сам всё исполню.

Вижу я, что даже ближним боярином покинут, один остался. Говорю, как за соломинку хватаясь:

– Итларь – из витязей витязь. Его в рубке никто одолеть не может. И челяди у него хоть мало, но богатырь к богатырю. Ну, как они отобьются и через ворота уйдут? Навлечем мы на себя великую беду. Святополк от меня открестится, половцы возненавидят за вероломство, и тогда всему конец. И совесть свою погублю, и жизнь.

– Не успеет Итларь из ножен саблю вынуть. Доверься мне, княже, – сказал на это Ратимир. – А тебе выбрать надо, каким ты хочешь быть: малым или великим. Кто свою совесть бережет, великим не станет.

И всё Ратимир исполнил, как обещал. Ночью выкрал у половцев Святослава. На рассвете, когда Итларь пришел к накрытому столу, Ратимиров сын, он был первый на всю дружину стрелок – пустил через малое оконце, прорубленное в потолке, каленую стрелу, прямо хану в сердце. И упал Итларь мертвый, а людей его Ратимирова чадь порубила. Сразу после, еще до света, обрушились всей дружиной на половецкий стан и Кытана с его людьми тоже всех убили. Остался Тугоркан каханом, Святополк – великим князем, а я при своем Переяславе, живой и целый, только без совести…

Больше двадцати лет миновало. Все мои чаянья свершились, стал я из великих великим, но веришь ли – малый шрам на запястье, где я для братской клятвы кожу разрезал, с каждым годом саднит всё сильнее, и, хоть знаю я, что клятвы на иконе не давал, а нет моему сердцу покоя, по ночам оно вопрошает меня: «Где есть Авель, брат твой?»

Вот про это в летописи и напиши. Пусть потомки знают, какой ценой достается величие. И пусть помнят Итларя, как я его помню в дни старости моей. Такие от меня будут по моему брату поминки, навечно».

Рассказ является вольной интерпретацией красочного, но очень странного эпизода «Повести временных лет», где описано коварное убийство половецких послов Итларя и Кытана. Зачем эта неприглядная история, порочащая Владимира Мономаха, вставлена в его придворную летопись – загадка.

О том, что именно Мономах (а не «Гореславич») первым навел на родную землю половцев, в хронике не говорится, но в «Поучении», написанном или продиктованном самим князем, недвусмысленно сказано: «Ходил с черниговцами и половцами-читеевичами [имеется виду половецкая орда читай-оглы] к Минску, захватили город и не оставили в нем ни челядина, ни скотины».

Литературы о жизни Владимира Мономаха много. Для дальнейшего чтения могу порекомендовать написанную для серии «ЖЗЛ» биографию А. Карпова «Великий князь Владимир Мономах» (2015) и научное исследование А. Ищенко «Владимир Мономах в русском общественно-историческом сознании: мифологический образ и историческая реальность» (2014).

И, конечно, обязательно прочитайте «Поучение». Если бы не нудное и маловразумительное перечисление походов, которыми перегружен текст, это небольшое произведение безусловно вошло бы в сокровищницу мировой средневековой литературы.

Во субботу было, в канун праздника Двенадцати Апостолов.

Государь и великий князь отстоял в Богородицком храме малое молебствие, как обычно, один пред аналоем, преклонив колени на бархатную подушу, а очи воздев горе. Лик имел строгий, несуетный. Об апостолах и делах небесных, однако же, не думал. Думал о делах высоких, но земных. Взор ласкался златыми сводами, златыми столпами, златым деисусом. В церкви всё было или златое, или серебряное, чудесно сияло, переливалось. Потому Бог и любил князя Андрея, за великое о деве Марии радение. Столь богато изукрашенного чертога Богородица не имела ни в Киеве, ни в самом Цареграде, потому что киевские храмы по велению государя были ободраны, а цареградские от ветхости потускнели.

Здесь же, в Боголюбимом Граде, всё было новое, недавно возведенное и вызолоченное.

Губы Андрея Юрьевича шевелились, будто в молитвенном речении – со стороны благостно поглядеть, но то была одна видимость. С Богом князь всегда говорил коротко, требовательно и с глазу на глаз, у себя в исповедаленке, перед образом. Я-де Тебе то-то и то-то (вклад в монастырь либо новую церковь, это смотря по просьбе), а ты мне взамен пожалуй победу над ворогом, или дождь для пашен, или избавление от почечуя. Бог Своему любимому чаду редко когда отказывал.

А губами князь шевелил про полезное – зачем попусту терять время? Считал, какую ратную мзду наложить на Суздаль, Ростов, Владимир, Муром и прочие города. Надобно было собирать войско – пугать новгородцев. Тысяч десять, а лучше двенадцать. По полгривны на пешего, по гривне на конного, да две гривны на телегу с припасом. Цифирь складывалась быстро и ладно, она князя тоже любила. Его все любили, кто нужен для пользы, а не любили только те, на кого плевать, любят они или нет.

После молебна раздал на паперти милостыню. Кидал в толпу из мешка медовые коржи. Люди на лакомое падки – лезли друг на дружку, дрались. Он стоял, осенялся крестом. Так же правил и Русью: один, величавый, наверху, а под ногами, в грязи, копошились князьки и княжата, таскали друг дружку за волосья.

Потом, опять по субботнему обыкновению, пошел по гребню стены, окружавшей детинец.

В граде было два опояса: внешний, бревенчатый, вкруг посада – если идти поверху медленным шагом, это почти час; и малый, белокаменный. Внутри него тоже всё каменное – терема с червлеными крышами, церкви и часовни с золотыми куполами, очам заглядение. Нигде на Руси – ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Новгороде – сплошь каменного нутра не было, только в Боголюбове.

Шагал в вышине неспешно, иногда останавливался.

Сзади грузно топал кощей, охранитель княжьего тела. У Андрея кощеев было четверо, богатырь к богатырю. Каждый силен и бесстрашен, но умом тускл, заднего не умыслит. Хотя бы один кощей всегда был рядом, даже ночью, даже в отхожем месте.

Еще, поотстав, бесшумно ступал войлочными сапогами старичок Прокопий, главный приказчик. Этот был хоть из умных умнейший, но из верных вернейший. Князь отряжал Прокопия исполнять самые суровые надобы, и за то крючконосого Прокопия (он был грек) все люто ненавидели, а кого все ненавидят, тот не предаст.

Искусство власти Андрей Юрьевич постиг в совершенстве, во всей змеиной тонкости. Наипервый закон – одинокость. Около себя не держи своих, близких. От них самая измена. Приближай только тех, кто всем чужой. Поэтому все, имевшие доступ к государю, были иноземцы: и главный приказчик, и кощеи, и теремные слуги. Чтоб кормились только княжьей особой, как щенки сукой, и знали: не станет Андрея – всех их перетопят, как осиротевших кутят.

Ближних он давно от себя убрал. Братьев – кого далеко, а кого дальше далёкого. Сыновей рассажал по городам. Супругу, существо из всех человецев наиближайшее, с кем плотью в плоть соитствуют, и в прежние-то времена лишь кратко посещал, для детородного дела, а потом сразу возвращался в свою опочивальню, теперь же виделись только на больших молебнах и великих пирах, где положено быть супруге государя.

У великого князя всё не как у рядных людей. Где власть, там любви места нет. Дети не для себя, а для государства. Жена – для приданого и для производства наследников.

Приданое за Улитой давно взято, сколько могла нарожать – нарожала. На кой она теперь? Андрей выстроил супруге отдельный терем. Сиди, молись, вышивай.

Поэтому, поднявшись на маковку Надвратной башни, откуда были видны и город, и равнина, и обе реки, черная Нерль с синей Клязьмой, государь на княгинины палаты (они были сразу за воротами, у него за спиной) не обернулся, не взглянул. Зачем?

Мысли витали далёко и высоко, проницали грядущее.

Вот страна Русь, яко мясная туша, питаемая кровяными жилами. Жилы сходятся к сердцу, оно – стольный град. Имя ему – Владимир-на-Клязьме. Здоровое сердце, крепкое, молодое. Туда притекают товары и деньги, оттуда толчками исходит уверенная сила. Однако же телом правит не сердце, а голова. Им, голове и сердцу, надо быть близко, но порознь, чтобы не вышло, как в Киеве. Тамошние государи правили с оглядкой на горожан, боялись их прогневить. Потому что не раз случалось: осерчают киевляне, и государя – вон.

Не так надо.

Боголюбово – город весь свой, только государем живущий. Брать сюда подати и пошлины, держать тут государеву казну, бояр с приказчиками, крепкую дружину, а торгового-мастерового люда здесь не надобно. Будут нужны – из ближнего Владимира призвать.

Стал мечтать. Вот возляжет он на вечный покой в Богородицкой церкви, а его воля пребудет в веках. Произрастет из посаженного им семени могучий дуб, превеликий Империум, и падет второй Рим, ибо он прогнил в торгашестве, и станет Боголюбово Римом третьим, вечным, ибо троица – цифра Божья, а он, Андрей посмертный, будет взирать на Боголюбскую державу, плод своих чресел, с подножия Господнего Престола и радоваться.

Держать голову государства отдельно от тела, на неприступной высоте – вот в чем ключ, мыслилось князю.

Но громко раскаркался ворон, сбил с возвышенных дум. Андрей рассеянно оглянулся назад, и была там другая голова, отделенная от тела – мертвая.

Внизу, на въезде в детинец, торчал кол. На колу зявилась черным ртом башка. У ней на темени сидел ворон, орал: карр, карр.

Башка была Петра Кучковича, казненного третьего дня. Похвалялся, собака, что всё Андреево богачество от них, Кучковичей, пошло, а допреж того был-де он, Андрей, младший сын и голодранец, в хвосте репей, ни удела не имел, ни вотчины. Донес о том лае князю Прокопий.

Конечно, брехал Петр спьяну и сдуру, можно бы и простить, все же шурин. Но потому и нельзя было простить, что шурин. Пускай люди видят: никто не смеет про государя зазорничать. Опять же никчемен сделался Петр от хмельной привычки. Приставленный к большой заботе, править княжьими конюшнями, стал небрежничать. Вот и вышла двойная польза: на конюшни теперь поставлен человек охочий, ревностный, а подданным – урок. Никто от государева гнева не обережен, даже княгинин родной брат.

Это другой закон властного искусства: государь должен быть страшен.

Страх – штука не такая простая, как дуракам кажется. Одной свирепостью целую страну долго не удержишь. Ко всему человеки со временем привыкают – и к казням, и к крови, и к прочим ужасам. Страшнее всего владыка, от которого не знаешь, когда он помилует, а когда наградит. И который никого не пощадит, хоть родню, хоть свойню.

Потому и срублена Кучковичу голова, потому и выставлена на самом виду. Кто через ворота в детинец въехал – сразу узрел и вошел в надлежащий трепет.

Отвернулся князь от ворона, стал снова про грядущий Третий Рим мыслить.

– В Москов бы уехать, в тишину, в дальний угол, подале от постылого боголюбского златолепия, – жалобно сказала женщина, глядевшая на башню из терема, через оконный переплет. Великий князь отсюда казался истуканом вроде тех, что ставят на степных курганах, такой же каменный. – Давеча в церкви опять его христом-богом молила: отпусти дожить в родном краю, на что я тебе? Нет, говорит, ты – княгиня, должна при мне быть. Прошу его: хоть голову Петрушину из-под окна вели убрать, ведь это брат мой. Нельзя, говорит. Для того она и срублена, чтобы перед воротами, на виду быть. Останется там, пока не сгниет.

Улита Стефановна заплакала.

– Прибрал бы поскорее Господь – если не его, аспида, так меня, сирую. За что мне всю жизнь мука? Чем я согрешила?

Мужчина – черная борода с проседью, малиновая ферязь с золотым шитьем – нытье не слушал. Он тоже суженными глазами смотрел на недвижную фигуру.

Процедил:

– Знаешь, за что я его лютей всего ненавижу? Брата нашего сказнил и даже не думает тебя иль меня беречься. Мы для него – тьфу, пыль подсапожная. Отец его, сатана, такой же был. Помнишь тогда, в Москове, как нас, малых, во двор сволокли?

– Как не помнить, Якимушка. Разве позабудешь? – всхлипнула Улита.

Давно было, двадцать семь лет назад.

Приехал к ним во Москов, батюшкину вотчину, суздальский князь Юрий, за свои загребущие лапы прозванный Долгоруким. Батюшка ему и охоты, и пиры, и дары всякие, а Юрий только злобился.

В трапезной, напившись сладкого вина, заговорил ядовито:

– Ох, Стефане, виданное ли дело, чтобы боярин богаче своего князя жил? Пашни у тебя жирные, стада тучные, ловли обильные, вино греческое пьешь, какого у меня в погребах нету. Впору тебе князем быть, а мне под тобой боярином.

Засмеялся.

Улита, старшая, и двое меньших братьев, Петруша с Якимкой, подглядывали из утварной комнаты, боялись.

Побелел от страшных слов батюшка, задрожал. Встал со скамьи, попятился. Да как кинется вон.

Ужасный человек еще посмеялся, вино из ковша допил, от бараньей ноги откусил. Потом, не оборачиваясь к двери, негромко сказал:

– Догоните. Кто от своего князя бегает – изменник. За измену известно что.

И побежали гридни за батюшкой, и настигли на реке Неглинке, и зарубили, и кинули тело в поганый пруд. Это уж потом известно стало.

А детей убиенного Стефана Кучки, дочь с двумя отроками, вывели во двор, к князю.

Он наклонился с седла, поднял Улитино лицо, взявши за подбородок, повертел так и этак.

– К сыну моему в жены пойдешь. Кучкину вотчину за тобой в приданое возьму, как оно и по Ярославовой «Правде» положено. Никто не скажет, что князь Юрий Владимирович награбом чужое взял.

Посмотрел на мальчишек.

– Этих – в мои отроки. Пусть служат.

И поехал себе, подбоченясь.

– А что мы Андрею сделаем? – ответила княгиня брату. – Он – великий князь. Только Бога молить.

И опять заныла, что ей бы в родной Москов, в тихом углу доживать, а боле ничегошеньки от жизни не надо.

Яким слушать не стал, пошел в Большой терем, готовить парадную посуду к завтрашнему пиру. Он был княжий чашник.

Отобрал золоченые блюда, ендовы, кувшины – мед разливать. Взял любимую князьандрееву чашу – стеклянную, внутри златое кружево. На всей Руси она такая была одна, прислана в дар цесарем. Чаша непростая, освященная патриархом, заговоренная пред святыми реликвиями. От яда стекло помутнеет – так было в дарственной грамотке писано. Ни из какой другой чаши князь на пирах не пил.

Уставился Яким на грецкую диковину, вспомнил, как Андрей, с хлюпом и бульком пьет вино, иль мед, а хоть бы и воду (он всё делал жадно). От ненависти затряслись руки. Не помня себя размахнулся, да как хряснет о дубовый стол, только осколки полетели.

Обмер, на лбу выступила хладная испарина.

Не простит Ирод! Люто накажет, прочим слугам для острастки.

Вдруг привиделось – ясно, будто въявь, как оно будет. За столько-то лет Яким своего господина изучил в доскональности. «Ставьте второй кол, – скажет Ирод. – Два Кучки это уже целая куча», – и засмеется. Или пошутит, что грех братьев разлучать. Он, когда душегубствует, всегда шутит. Это чтобы пуще страшились.

Пир завтра. Если сейчас на коня, и в галоп, пока обнаружится, далеко ускакать можно. Но куда поскачешь? На какую судьбу? И что с Агафьей будет, женой? С дочерью Настасьей? С внуками, Олёшей и Митьшей? За беглеца ответит род, такой у Ирода закон.

Нет уж, от судьбы не уйдешь.

Поплакал Яким, посморкался. Пошел с дочерью и внуками прощаться. Потом надо будет жене наставление оставить, ночь в церкви у Бога за грехи прощение просить. Будет, как у Исуса, моление о чаше. Коли судьба помереть – так не по-собачьи, меж чужих двор, а по-христиански.

Дочь Настасья замужествовала за гриднем старшей дружины Петром Малым. Он был высок и статен, «малым» звался, чтоб отличать от Петра Большого, чья голова на колу.

Поглядев, как Яким обнимает дочь, как та рыдает, зять сдвинул густые брови. Сказал:

– Не будет по сему. Мы ему самому голову срежем.

Петр Малый был удалец, в бою первый и в совете не последний. Все говорили, быть ему боярином. Но теперь, женатому на дочери и племяннице казненных Кучковичей, навряд ли.

– Давно надо было убить пса бешеного! В дружине и при дворе он многих, ох многих обидел.

Петр стал перечислять имена, загибать пальцы. Их не хватило, пришлось гнуть сызнова.

Яким моргал, не верил.

– Государя – убить?! Да как же?

– А вот так! – Зять взмахнул, будто рубя мечом. – Соберем обиженных, кто его ненавидит. Ворвемся, навалимся гурьбой, и дело с концом. Чего тебе терять? Ты так на так сгинешь.

Это правда. Терять Якиму было нечего. А всё же не верилось.

– Как к нему подступиться-то? Где? Когда?

– Ночью. В опочивальне. Когда спать будет.

– Он осторожен. Двери на ночь запирает, а они кованые железом. Отпирает только Прокопию, по неотложному делу. Больше никому. Станем ломать – перебудим весь терем. При Андрее всегда кощей, они бойцы могучие. И сам Андрей – рубака знатный. Встанут в дверях, будут в два меча отбиваться, на шум снизу стража прибежит. Нет, Петруша, зряшное удумал. И себя сгубишь, и Настасью с детьми. Лучше уж я один…

Зять пропустил жалостную речь мимо ушей. Он был из людей, которые если что решили, назад не поворачивают.

– Анбал нам нужен, постельник. Он вечером опочивальню готовит. Перины взбивает, душистые травы кладет. Той осенью князь у Анбала жену для банной забавы брал. Анбал не забыл. Выкрадет меч у Андрея, нечем ему будет рубиться.

– А кощей? А запертая дверь?

– С кощеем я управлюсь. Дверь же нам Стырята откроет, из моей сотни. Он умеет любыми голосами говорить, дружинникам на потеху. Сможет представить и Прокопия. К Андрею у Стыряты свой счет. В прошлый год князь, осердясь, ударил его за пустое железной рукавицей в рожу, с той поры у Стыряты нос кривой и сопли текут.

– Да когда мы их всех соберем, когда уговорим, когда сготовимся!? Дело-то великое, страшное, а время уже пополудни! – всё не мог опомниться тесть.

– Страшное дело за́долго готовить нельзя. Кто-нибудь перетрусит и донесет. Такие штуки только сгоряча удаются, как в лихой сече. Позову нынче вечером к себе людей, кто нетруслив и на Андрея злобен. У меня-де бочка крепкого меда, да кабан печеный. Все придут, никто не откажется. Речей говорить не будем. Пока гости пьют-едят, подсядем к каждому, потолкуем. Ты, да я… – Задумался. – Еще Ефрема Моизеева надо будет вовлечь. Андрей жидовина разорил, весь товар отобрал, за то Ефрем на него злобствует. Муж он остроумный, остроязыкий, кого хочешь улестит. Втроем всех раззадорим, а как от меда охрабреют, я их поведу в Андреев терем. И покончим. Или его голову добудем, или свои сложим. Ступай, Якиме, с Ефремом говорить. Анбала и Стыряту я на себя беру.

И разговор окончился. У решительных людей всё быстро.

Званые пришли все. Петра Малого уважали, и кто от печеной кабанятины с крепким медом откажется?

А мед был ох крепок, тройной передержки. Скоро за длинным столом сделалось шумно, гости перекрикивали друг друга, а если кто с кем разговаривал тихо, остальным было не слышно. Хозяин, Яким и мягкоречивый, со всеми любезный Ефрем пересаживались с места на место, толковали проникновенно. От их речей глаза у слушающих зажигались, лица темнели, не раз и не два в разных концах трапезной на столешницу со стуком опускался тяжелый кулак.

Ближе к полуночи пир, начинавшийся весело, отяжелел, зачернился, словно ясное небо заволокло грозовыми тучами. Там и сям звучали горькие, гневные слова. Все вспоминали свои на государя обиды.

Вошел припозднившийся постельник Анбал, тайком показал хозяину длинный сверток. Вынес, стало быть, из опочивальни меч.

Яким с Петром переглянулись. Пора.

– Братие! – воззвал хозяин, поднявшись. – Каждому из нас Андрейка, змей, гадостен! Каждого так иль этак жалом своим уязвил. Что ж мы сидим, как девки квелые, промеж себя плачемся? Иль мы не мужи, не воины?

Стало тихо, только мухи жужжали над объедками.

– Давай за мной, кто не трус! За дверью на скамье – мечи, топоры и рогатины. Бери кому что по руке, выходи на двор!

Некоторые, а, пожалуй, и многие, обомлели, с иных даже хмель спал. Пойти на лихое дело было страшно. Но не пойдешь – тоже беда. Если спознается, что слыхал, как государя великого князя «Андрейкой» лаяли и убить звали, да не донес – после не оправдаешься. А когда доносить, коли оно, страшное, прямо сейчас начнется?

Но оробели не все. Были и такие, кто зашумел, ногами затопал, руками замахал. «Веди нас, Петрило! – кричали храбрые и пьяные. – Костьми ляжем, а за обиды с него, собаки, взыщем! Кто не пойдет с нами, пеняй на себя!»

Тут несмелым и трезвым стало еще страшней. Деваться некуда, тоже подняли голос.

Разобрали оружие, высыпали на двор. Там, под звездами (луны не было), Петр объявил, как оно будет. У него уже всё было обдумано.

Идти от Петровой усадьбы до княжеского терема было недалече. Вошли с челядинского крыльца. Кухонных стражников, не ждавших нападения, крепко взяли за руки, приставили к горлу клинки. Яким сказал: «Вам теперь всё одно не жить, коли нас прозявили. Он вас казнью казнит. Пойдете с нами?» Пошли, оба.

Все разулись, чтобы не грохотать каблуками. Поднялись гусем в верхнее жилье – без стука, но с великим сопением. Оглянулся Петр Малый на свое растянувшееся по лестнице войско. Засомневался: не разбегутся ли.

Шепнул задорно:

– Эх, а не выпить ли за удачу великого дела?

Повел всех назад, в кухню. Там, в медуше, хранились драгоценные государевы меды, заморские вина.

Выпили, ободрились. Снова пошли.

Встали гурьбой перед окованной дверью. Яким, поднеся перст к губам, зашипел: ш-ш-ш. Приложил ухо. Внутри было беззвучно.

Петр вкрадчиво постучал, подтолкнул вперед Стыряту. У самого в руке кривой половецкий кинжал.

Раздались скрипучие шаги. Это с той стороны приблизился кощей.

– Я это. Отвори, Гунтар, надо князя будить. Гонец прискакал из Киева, – сказал дружинник тонким голоском Прокопия. Имя ночного кощея-немчина было известно от Анбала.

– Зпрошу, – пробасил Гунтар. – Шди.

Через минуту лязгнул засов, дверь в темный покой стала открываться. Не дожидаясь, когда створка отворится до конца, Петр ринулся вперед. Бил острым клинком вслепую, попадая то в никуда, то в мягкое. Темнота охала, встанывала.

Рухнуло тяжелое тело. Через него в покой, теснясь и толкаясь, хлынули заговорщики. Некоторые спотыкались о заколотого кощея, падали, вскакивали.

Свет в опочивальню проникал еле-еле, из сеней, где на стене горел факел.

С ложа в мраке поднялось нечто белое, смутное – великий князь в исподнем.

– Иуды! Пред Богом ответите! – возопил мрак. – Люто издохнете!

Почти все вбежавшие остановились – их охватил ужас перед страшным голосом, от которого, бывало, впадала в дрожь людная площадь и цепенело многотысячное войско.

Не устрашились только Петр и младший гридень Ивка, у которого князь опоганил невесту. Побежали на крик, у одного секира, у другого короткое копье.

Белая фигура метнулась от ложа к скамье, где под корзном всегда лежал меч. Рука князя тщетно шарила под сукном, меча не находила.

Ивка был проворнее, подскочил первым, пырнул.

– Ахрррр!!! – полузахрипел-полузарычал раненый. Обернулся, двинул могучей десницей парня в сопатку, налетевшего Петра шуйцей в ухо.

Подбежали остальные, но в свалку не совались. В полутьме мелькали руки, со свистом рассекала воздух секира, хрустко вонзалось в плоть копье. После каждого удара князь вскрикивал, но пощады не просил, отбивался голыми кулаками. Крики слабели. Вот Андрей наконец повалился. Петр с Ивкой, войдя в раж, били упавшее тело. Секира с размаху опустилась на плечо молодого гридня – тот наклонился, чтобы выдернуть застрявшее копье.

– Ой! Убили! – заорал Ивка, стал рукой затыкать рану. Оттуда хлестало.

Петр, подхватил товарища под мышку.

– К свету его, к свету! – закричали все.

Подняли раненого на руки, понесли прочь из жуткой комнаты, где пахло кровью и смертью.

Сволокли по лестнице вниз, в кухню, где ярко горели свечи, разложили на столе, начали промывать широкую рассечину крепким медом, он останавливал кровотечение.

Из передних сеней на шум и крики прибежала ночная стража – подумали, в кухнях пожар. Стража была половецкая. Своих, русских, Андрей близ себя не держал.

– Поздно спохватились! – Петр показал окровавленную секиру. Он и сам был весь в красных брызгах. – Князю ахыр!

«Ахыр» по-ихнему значило «конец».

Заговорщики сбились плечом к плечу, выставили клинки.

Половцы загалдели между собой. Не могли решить, кидаться в рубку или нет.

– Не верите?! – крикнул Петр. – Айда за мной!

«Айда» по-половецки «идем».

Бесстрашно протолкнулся через стражников, на лестнице обернулся, позвал еще раз:

– Айда!

Вся толпа двинулась за ним.

В верхних сенях гридень взял со стены факел. Перешагнул через мертвого кощея, вошел в спальню.

И застыл.

Перед скамьей, где убили князя, чернела лужа. А самого князя не было.

Сзади напирали половцы, вертели головами, не могли взять в толк. Того и гляди опомнятся, кинутся руки вязать.

Петр разглядел в дальнем углу малую дверку. К ней вел мокрый след.

Очнувшись, Андрей не понял, где он и что с ним. Было темно, только по полу от двери тянулась полоса тусклого света. Дурной сон, что ли?

Но в следующий миг тело в десяти или двадцати местах обожгло болью, и князь всё вспомнил.

Приподнялся на локти, потом на четвереньки, пополз. Скрипел зубами, цепко держал ими жизнь. Ее оставалось мало, но воля была сильнее черноты, которая манила упасть лицом в пол.

За потайной дверью, опираясь о стену, поднялся на ноги. Ход вел вниз, в подклеть, а оттуда во двор.

Не гнулось прорубленное колено, одна рука висела плетью, по лицу струилась кровь, но Андрей запихнул назад в глазницу выбитое око, зажал брюхо, из которого что-то вываливалось, кое-как заковылял по ступеням. Только бы выбраться во двор, только бы выбраться. Там челядь, стража.

Князь был уже возле самой подклети, когда наверху загремело.

Спрятался за лестничный столб, вжался в стену.

Петр Малый глядел только вниз, на ступени. Проследовал мимо. Сзади, отстав на один пролет, спускались стражники. Увидь они раненого государя, и всё обернулось бы по-другому. Но князь не знал, что это его половцы, и лишь шевелил губами, беззвучно шептал молитву во спасение, а Петр остановился – красных капель на ступеньках не было.

Оборотился. Узрел съежившегося Андрея, тянувшего ко лбу двоеперстно сложенную руку.

Взметнулась секира, отсеченная рука отлетела в сторону, а следующий удар проломил высокоумный государев череп по-над левою бровью.

И убиен бысть любимый Богом князь Андрей Юрьевич в нощь с субботы на воскресенье, незадолго перед рассветом. Так по великому милосердию дал Господь слуге своему спасти душу мученической смертью и омыть кровью многие прегрешенья, ибо лучше претерпеть кары за грехи в этой жизни, нежели в иной, вечной.

Гибель великого князя подробно описана в «Повести об убиении князя Андрея Боголюбского», приведенной в Лаврентьевской летописи. Этим источником все авторы обычно и пользуются. Я лишь внес в рассказ некоторые беллетристические подробности и сделал корректировки, продиктованные логикой. В оригинале, например, как-то не очень правдоподобно описана коллизия с проникновением заговорщиков в опочивальню. Маловероятно, чтобы сам князь, имея при себе «кощея», пошел лично откликаться на зов лже-Прокопия; из повествования куда-то исчезает сам «кощей»; ну и наконец вряд ли убийцы выламывали дверь – прибежала бы стража.

Исследование останков князя, произведенное в середине прошлого века, установило, что, хотя на костях остались следы шестнадцати ударов, нанесли их, по-видимому, только два человека.

Вот след рокового удара «по-над левой бровью»

Несколько лет назад на стене Спасо-Преображенского храма в Переяславле была обнаружена запись, которую ученые датируют 1175–1176 г., то есть она была сделана вскоре после убийства, потрясшего современников. Там перечислены имена злодеев, в том числе не упомянутые в летописи (где фигурируют только Яким Кучкович, его зять Петр, осетин Анбал и то ли еврей, то ли мусульманин Ефрем Моизич). Мои Ивка и Стырята – из нового списка. Читайте об этом открытии в замечательно интересной статье А. Гиппиуса и С. Михеева «Убийцы великого князя Андрея: Надпись об убийстве Андрея Боголюбского из Переславля-Залесского». О происхождении и поразительной судьбе главной русской святыни, Владимирской иконы, с «переезда» которой начинается история Российского государства, писало множество церковных и светских авторов. Порекомендую классическое исследование А. Анисимова «Владимирская икона Божьей Матери». (Оно было опубликовано в 1928 году за границей, за что ученый был отправлен в Соловки и впоследствии расстрелян.)

Сидели в гриднице так: во главе длинного стола, на высоком резной кости кресле великий князь, по правой стороне духовник Фотий, старый гридень Лавр и старый конюх Онисим, по левой стороне пленники, на другом торце Ефросинья, единственная здесь женка.

Всеволод, согласно имени всем тут володевший, был самый молодой, двадцати трех лет, еще не обвыкшийся с великокняжеством, с престолосидением, с тем, что его слово теперь закон. Трое пленников были ему родня, все старее годами. Они издавна привыкли считать тихого заику мелкой мелочью, да и сейча́с, невзирая на свое бездолье, нет-нет да взбрыкивали. Глеб Рязанский, багровая рожа, редко когда не гневался. Мстислав Ростиславич с Ярополком Ростиславичем – хоть Всеволоду и племянники, но старше дяди – конечно, помнили, как в прежнее время отвешивали ему затрещины.

Пятнадцать лет назад плыли они в греческую землю на одной ладье, изгнанные грозным Андреем Боголюбским за море. Мстислав с Ярополком, уже юноши, угрюмо толковали между собой о неведомом грядущем, восьмилетний Всеволод крутился близ, подслушивал, они его гоняли.

И после, уже здесь, на Владимирщине, когда их троих сшибла судьба в споре за престол, Ростиславичи своего зеленого дядю за ровню не держали, не желали с ним договориться по-мирному. Но Всеволод был хоть повадкой смирен и разговором мягок, своего отдавать не привык, а при хорошей возможности не отказывался и от чужого. Пока Мстислав с Ярополком в Цареграде учились пить сладкое вино да блудить по лупанариям, прилежный отрок усердно постигал наиглавнейшую византийскую науку рекомую «исихократия», сиречь «тиховластие» – умение ступать на кошачьих лапах, малых мышей съедая, а зубастых псов обходя. Премудрой науке мальчика обучал преподобный Фотий – этот самый, что ныне сидел от великого князя одесную, свесив на грудь длинную седую бороду, прикидывался, что дремлет.

Кроме Глеба Рязанского и его жены Ефросиньи, которая Мстиславу с Ярополком приходилась старшей сестрой, а Всеволоду, стало быть, племянницей, все тут в свое время отведали цареградского житья. Фотий и вовсе был природный грек, последовавший на Русь за своим духовным чадом, когда от Боголюбского пришло соизволение вернуться.

Старый гридень и старый конюх тоже были свои, из верных верные, плававшие с княжичем в заморскую ссылку и с ним же вернувшиеся на Русь. Старыми, впрочем, они звались только по чину – один старшинствовал над гриднями, другой над конюшнями, а так оба были мужи в самом соку: Лавр могучий, кряжистый, чернобородый, Онисим навсегда пропахший конским потом, мастью рыжеватый (про него хотелось сказать «каурый»).

Говорила все время женщина, мужчины молчали.

Ефросинья приехала из своей Рязани просить нового великого князя о прощении для мужа и братьев. Они долго враждовали с Всеволодом, но Божиим ли промыслом (как считал победитель), сатанинским ли происком (как считали побежденные), союзная рать была побита в прах на реке Колакше, и бежали братья Ростиславичи, Мстислав с Ярополком, бежал их зять Глеб, и были поодиночке настигнуты, уловлены, в град Владимир доставлены, в глухие порубы посажены. Оттуда, из безоконных темниц, их ныне и привели в гридницу, ради судьбы решения.

Жизнь пленников висела на волоске. Поэтому голос Ефросиньи дрожал от страха, срывался.

– Всеволодушко, ведь мы родные тебе, от одного деда взращенные! Мало ли что между своими бывает? Ну, побранились, подрались – дело обычное, княжеское. Неужто возьмешь смертный грех на душу? Неужто обагришься братоубийством? Неужто обездолишь меня, горемычную, истребишь моих братьев и мужа? Я ль тебя малюткой в колыбели не качивала? Я ль тебе на день ангела гостинцев не нашивала?

Великий князь именинных гостинцев не помнил, тем более качания в колыбели, но и первое, и второе было очень возможно. Ефросинья, даром что племянница, годилась ему в матери.

Всеволод вздыхал. Слушать женкин плач было тягостно. Ефросинья еще и спустила с головы сребротканую кику, приготовилась к большому рыданию – рвать на себе волосы. Смотреть на ее срамное простоволосие было жалостно.

– Ой, лихо мне бедной, ой томно! – видя на лице Всеволода сочувствие, перешла на вой княгиня, да осеклась, съежилась.

Снаружи, на площади грянул многоголосый рев, будто зарычало сонмище разъяренных медведей.

Старый конюх стукнул кулачищем по столу.

– С неба ты что ли свалилась, баба? – рявкнул он так зычно, что заглушил шум площади.

Онисим был человек грубый, из женского пола уважал только многоплодных кобылиц.

– Иль оглохла? – Он показал на узорчатое окно. – Слышишь, что народ кричит?

Разобрать, что кричит народ, было нельзя, но догадаться нетрудно. Под стенами княжеского терема собрался весь город Владимир – требовать расправы над ненавистными Ростиславичами. Орали люто, того гляди ворота вышибут.

– Сама ты, дура, и виновата! – ругался на притихшую Ефросинью конюх. – Чего ты сюда приперлась? Да еще явно, у людей на виду. Весь улей переполошила. Теперь на себя пеняй!

Это было правдой. Вчера вечером кто-то видел, как рязанская княгиня со слугами въезжает в город. Догадаться, зачем пожаловала, нетрудно – будет просить за пленников. За ночь слух облетел все улицы, и утром в детинце собралось скопище. У владимирцев на Ростиславичей зла накопилось много. Два года назад, севши княжить в городе, Ярополк здешних людей сильно примучивал. Мстислав прошлой зимой велел владимирских послов до смерти убить. Глеб Рязанский в шесть тыщ шестьсот восемьдесят втором всё здесь разграбил, а пресвятую Богоматери икону, владимирскую заступницу, из храма кощунственно вынес и с собой увез.

Горожане хотели всех троих сразу после пленения разорвать, насилу Всеволод отбил. Пообещал судить суровым судом – не по милостивой Ярославовой «Правде», а по старинному дедовскому обычаю, который за великие злодейства карает смертью.

Приезд рязанской княгини владимирцев опять перебаламутил, и хоть не хотелось Всеволоду проливать родственную кровь, а куда деваться? Вся власть великого князя стояла на поддержке владимирцев. Прежние владетели, кто с городом ссорился, здесь не усиживали. И на дружину надежды не было. Воины почти все местные, владимирские, не станут на своих мечи поднимать. За князя твердо, до конца, стояли только Лавр с Онисимом, потому и были на совет призваны. Хотя какой от них толстолобых совет? Верность – не мудрость.

Великий князь посмотрел на многоумного Фотия, но грек безмолвствовал, а может, в самом деле задремал. Он был старый.

– П-приговор мой будет т-такой, – сказал Всеволод, повернувшись к пленникам и заикаясь сильнее обычного. – Отпущу вас, если ты, Глеб, с рязанского с-стола уйдешь, а вы двое поцелуете к-крест признать мое великокняжество, впредь мне не супротивничать и в мои земли никогда не являться.

– Поцелую крест, поцелую! – сразу сказал Ярополк, в ужасе косясь на окна.

Мстислав сдвинул мохнатые брови, кивнул.

Но Глеб замотал головой – яростно, даже борода качнулась.

– Я от своей отчины не отступлюсь! Помру – так князем!

– Опомнись, Глебушко! – взмолилась жена. – И княжества лишишься, и жизни! Обо мне, о детках подумай!

– Лучше помру, а побитой собакой, поджавши хвост, не уеду! – отрезал Глеб.

Он был муж великой крепости и столь же великого упрямства, хотя сии два свойства суть одно и то же.

Ефросинья хорошо знала своего супруга и больше его упрашивать не стала. Едучи во Владимир за милосердием, она знала, что непреклонного Глеба не вызволит, надеялась спасти хоть братьев.

– Коли так, тебе тут быть б-боле незачем, – нахмурясь, сказал Всеволод. – Толпе на расправу тебя не выдам, это моей власти з-зазорно, но и воли тебе не видать. Эй! – оборотясь к дверям, хлопнул в ладони. – Уведите его назад в поруб!

Уже стоя меж двух гридней, Глеб плюнул на пол – под скамью, где остались Мстислав с Ярополком.

– Тьфу на вас, слизни!

Жене кинул:

– А ты не вой, не срамись перед ним, щенком!

Вышел прямой, несгибаемый, налитый яростью.

Без него сразу стало воздушней.

– Ну, пойду с владимирцами г-говорить. – Всеволод поднялся. – Молитесь, чтоб сладилось.

Выборные от горожан ждали в парадных сенях. От восточного Ветшаного конца был всеми уважаемый каменный мастер Шкирят, срединная Печерняя часть прислала рыночного старосту Конона, от западной Новогродской представительствовал тароватый купец Сушата. Каждого Всеволод знал, с каждым один на один сговорился бы, но вместе они были как «тригоно» – жесткая фигура о трех углах, которую, согласно науке геометрии, не согнешь.

– Выдаешь супостатов, княже? – спросил Сушата, едва разогнувшись после поклона, не шибко низкого.

Заговаривать с великим князем первому, да еще задавать вопросы было охальством. Это купчина хорохорился перед остальными.

Он и еще спросил, вовсе неподобное:

– А она тут зачем?

Да пальцем ткнул Всеволоду за спину, бесцеремонно.

Оказывается, Ефросинья последовала за дядей. Хотела знать, чем кончатся переговоры, от которых зависела жизнь близких.

Под враждебным взглядом владимирцев княгиня, стоявшая в дверях, лишь смиренно перекрестилась.

Исихократия учит, что всякое деяние достигается правильным чередованием «воды» и «камня», сиречь мягкости и твердости. Тот, кто знает, когда время мягко обтекать, а когда – стоять твердой стеной, всегда победит.

Сейчас надо было мягко.

– Она жена и с-сестра, ей трепетно, – увещевательно молвил Всеволод. – Чай и у вас жены с сестрами есть.

И столь же шелково, раздумчиво объявил свой приговор: Глеба Рязанского вовек держать в темнице, а с племянников взять крестное целование под страхом погубления души и навсегда изгнать из владимирских пределов.

Выборные переглянулись.

– Нет, – коротко сказал малословный каменщик.

– Этак не сладимся, – чуть длиннее ответствовал рыночный староста.

Бойкий Сушата подбоченился:

– Гляди, княже, ты у нас во Владимире недавно сел. Да надолго ли?

Угрозу от подданного государю сносить нельзя, это опасно. Настало время явить твердость.

– Я Святополком Окаянным, пролившим кровь своих б-братьев, не стану, – сдвинул брови Всеволод. – А коли не люб владимирцам – уйду. Жительствуйте как хотите. На вас без меня со всех сторон сразу во́роны слетятся.

Опять переглянулись. Возврата к смутным временам горожанам не хотелось.

– Помолчи, Сушата, – молвил Конон, выходя вперед. Он был первый разборщик во всех городских тяжбах, умел мирить даже непримиримых. – Княже, мы к людям с твоим приговором выйти не можем. Прогонят нас, нагрянут сюда гурьбой, сами суд учинят, а заодно все твои хоромы разорят. Ты знаешь, каковы они, людишки-то, как в раж войдут. На дружинников своих не надейся, они бить своих не станут…

Князь посмотрел на выстроившихся вдоль стены гридней – на каждого, по очереди. Одни отводили глаза, другие опускали. Плохо.

– Мы к тебе пришли не ради мести, – продолжил Конон спокойно, без дерзости. – Пришли ради своего обережения. Боязно людям, что волки Ростиславичи сызнова нагрянут, как уже не раз являлись, и весь город кровью умоют. Надо им раз и навсегда конец положить, чтоб не было от них Владимиру больше зла. На том стоим и с того не сойдем. Если же решишь уходить, знай: всё одно двоюродных с тобой живыми не выпустим. Не гневайся, но таков наш общий приговор.

Двое остальных согласно кивнули, а Сушата еще и ногой притопнул.

Когда твое твердое сшибается с еще более твердым, следует вновь обратиться водой, наущает византийская премудрость.

– Пойду перед иконой п-помолюсь, попрошу у Господа наставления, – с печальной кротостью произнес Всеволод. – Ждите. Чрез малое время вернусь с последним своим словом.

Когда он оборотился уходить, Ефросиньи в дверях уже не было.

Не было ее и в гриднице.

– Ну что они? Согласны? – вскочил со скамьи Ярополк. В его взгляде были страх и надежда. Мстислав смотрел исподлобья, молча.

Всеволод покачал головой.

– Без ваших голов они не уйдут. Мне вас не с-спасти.

Мстислав зажмурился, Ярополк заплакал.

– Господи, – обернулся великий князь к божнице. – Се ведь братья мои! Как мне от смертного греха уйти?

Лик Спасителя был сочувственен, но строг. Ответ Всеволоду был известен: или ты выбираешь царствие земное, или небесное, обое же обрести неможно.

– Про главную науку для государя – историю. Империи восемьсот лет. Ею правила сотня базилевсов. Все беды и испытания, какие только могут обрушиться на государя, уже испытаны и преодолены. Всё уже было. На всякий вопрос есть ответ. На этот – как избежать пролития родной крови, когда не пролить ее нельзя – тоже давно отвечено.

«Не уберегу я их, даже если от княжества откажусь, – мысленно возразил Иисусу государь. – Владимирцы их не выпустят. А стану заступаться – и меня порешат!».

И опять безмолвный ответ не замедлился.

«Выбирай: или бренная жизнь – или душа».

Но выбирать не хотелось. Ни между земным и небесным царствами, ни между гибелью жизни и гибелью души.

Перекрестившись, князь вернулся к столу.

– Отче пресвятый, да пробудись ты! – тронул он за плечо духовника. – Ведь это тебе потом мой г-грех отпускать!

– Я не сплю, – сказал старик, раскрыв выцветшие очи. – Я жду, пока ты вспомнишь, чему научился в Византии.

Всеволод удивился.

– Я там много чему научился. Про которую из наук ты говоришь?

По-русски пастырь говорил гладко и даже книжно, только подсюсюкивал от греческого деревянноязычия. У него вышло «тозе давно отвесено».

И великий князь, и оба обреченных пленника воззрились на попа с надеждой.

– Говори, не томи! – воскликнул Всеволод. – Как поступали базилевсы?

– От рождества Христова в год шестьсот тридцать седьмой кесарь Ираклий прогневался на своего сына-заговорщика, однако ж не взял на себя грех сыноубийства, не возжелал губить свою вечную душу. Потому царевичу лишь отрубили нос, чтоб зеркало всякий день напоминало ему о мерзком грехе непослушания. Отрубили и руки, чтобы наказанный не смог мстить. Потом, подумав, государь велел отсечь виновному еще правую ногу, а левую по своему милосердию оставил. В последующие века императоры во соблюдение Господней заповеди «не убий» наказывали особ царской крови не смертию, а казнями малыми, но достаточными, чтоб покаранный более не являл собою опасности для престола. В Византии преступному родичу выкалывают глаза и еще оскопляют, чтобы не дал зловредного потомства, жизни же не лишают. Христос смотрит с небес на такую кротость и умиляется. Вот и ты, сыне, можешь то же содеять, ибо…

От речей Фотия младший Ростиславич, Ярополк, плакать перестал и весь затрясся. Мстислав же, не дослушав, вскочил, отбежал к стене, где были развешаны лосиные и кабаньи головы, да медвежьи шкуры, схватил охотничью рогатину, выставил перед собой:

– Не дамся! – заорал. – Сунься кто – проткну!

К нему кинулся богатырь Лавр, легко вырвал копье, отшвырнул, сшиб Мстислава на пол, уселся сверху, зажал рот лапищей, чтоб не кричал.

– …Ибо душу свою Каиновым грехом губить тебе незачем, а престол уберечь нужно, – спокойно продолжил поп, переждав шум. – Вы же, чада строптивые, не страшитеся. Скопить вас не к чему, детей вы оба уже нарожали, как лягуха лягушат. С очами же разлучиться будет вам благом. Чем пялиться на суетное, куда отрадней и душепокойней обитать в приятной тьме, ласкаясь музыками и молитвами. Ах, я от греховного зрения охотно отрешился бы. На что оно?

И мудрый старец смежил веки, словно не видел в сем мире ничего, достойного созерцания.

Если сказать владимирским выборным, что князь рязанский сгниет в тюрьме, а Мстислав с Ярополком уедут в изгнание пустоокими, это будет и грозно, и по-княжески: не по-вашему я решил, а по-своему, соображал Всеволод. Согласятся горожане, никуда не денутся. Им главное – не страшиться, что Ростиславичи снова нагрянут. Оно и мне хорошо будет. А коли велю этих убить, как бы не объявили их потом новыми Борисом и Глебом, меня же – окаянным Святополком.

– Вам что дороже – жизнь или г-глаза? – спросил великий князь у братьев. – Решайте.

Ярополк пролепетал:

– Смилуйся, Всеволод Юрьевич.

А на вопрос не ответил. Мстислав – тот не мог ответить, ему Лавр ручищей уста вдавил.

Старший гридень пробасил:

– Что спрашивать? Сейчас чикну раз, чикну другой, и кончено. Онисим, дай свой нож, он у тебя тонкий, а то я ему моим кончаром пол-рожи рассеку. Тихо лежи!

Это он рявкнул на засучившего ногами Мстислава. Конюх уже шел, вынимал из ножен узкий венгерский кинжал.

– Оставьте его! Что вы с ним делаете? – закричала от двери, что вела из внутренних покоев, Ефросинья. Бросилась к брату.

Следом вошла Мария Шварновна, Всеволодова жена. Рязанская княгиня, стало быть, ходила за нею – призвать на помощь.

Великий князь улыбнулся ладушке. Жена у него и раньше была красы несказанной, а на восьмом месяце своей первой чреватости вовсе расцвела сияющей розой. А еще она была умная, как в девятнадцать лет мало кто бывает, да и в зрелом возрасте, может, один человек на тысячу. Всеволод жену очень сильно любил, она его тоже.

– Что у вас тут? – спросила Мария Шварновна.

– Успокойся, – велел Всеволод рязанской княгине. – Придумали мы, как твоим братьям жизнь спасти.

Рассказал про византийскую науку и прибавил:

– Объясни ты им, д-дуракам. Лучше быть без глаз, но живыми. На что мертвецу глаза? Он все равно ничего не видит.

Но Ефросинья тоже была дура. Заголосила, заметалась, потом повалилась Всеволоду в ноги, стала просить смилосердиться.

А тут еще дружинник в дверь сунулся. Сказал: выборные-де боле ждать не захотели, к народу ушли.

Времени больше не осталось, а что делать, Всеволод не знал.

Но подошла-подплыла к нему павушкой Мария Шварновна, наклонилась, обдала ландышевым духом, пошептала на ухо, и просветлел государь лицом.

Зычный голос княжьего глашатая дорокотал над колышущейся площадью и умолк. Народ загудел, обсуждая услышанное. Но когда ворота внутреннего двора со скрипом отворились, стало тихо.

Сначала послышался громкий вой. На коне выехала женщина в черном. Лицо ее было закрыто ладонями, из-под них несся горький плач, тонкий голос выкрикивал: «Братья мои любезные, братья мои болезные! Ах оченьки ваши ясные повырваны! Ах жизни ваши младые погублены!»

«Сестра, сестра, Ефросинья», – зашептались в толпе. Многие привстали на цыпки, чтоб лучше видеть.

Потом выкатилась простая телега, окруженная понурыми слугами. На соломе, обняв друг друга за плечи, сидели некогда гордые, а ныне поверженные и увечные Ростиславичи. У обоих верх лица замотан тряпкой, на ней два кровавых пятна. Который из них Мстислав, а который Ярополк было не разобрать – и тот, и другой русоволосые, русобородые. Братья уныло и смиренно пели кондак Иова Многострадального: «Яко истинен и праведен, богочестив и непорочен…».

Народ расступился. Люди вели себя по-разному. Жестокосердные кричали глумливое, набожные крестились, жалостливые качали головами.

Прокатился гомон: «Князь, князь!»

В верхнем жилье терема распахнулось окно. Всеволод Юрьевич стоял в багровом плаще, величественный, сложив на груди руки. Глядел вдаль. Сразу видно – государь. На площади многие снимали шапки, кланялись.

За городом, на высоком берегу Клязьмы, Ефросинья остановила коня. Оглянулась на белые стены, на золотые купола, плюнула.

– Чтоб тебе сгинуть, поганое градище! – И братьям: – Хватит нуду тянуть, нет никого!

Те петь перестали, сдернули повязки. Глаза у обоих были целехоньки.

Тоже обернулись на заветный град, поманивший, да не давшийся.

– Ты крестное целование блюсти будешь? – спросил Мстислав. – Я – нет. Съезжу на богомолье в Лавру, Бог простит.

Ярополк ответил:

– А я когда крест целовал, за спиной кукиш держал. Что это за целование, с кукишем?

Огляделся вокруг. Ярополк был к красоте чувствителен, а после слепой повязки божий мир показался ему еще дивнокрасней.

– Ох, лепота, брате! Ох, чудо!

– Чудо будет после, когда мы с тобой Господним Промыслом прозреем, – ответил тугой на умиление Мстислав. – На всю Русь славны станем. Эй, коня мне!

Изложенная в Новгородской летописи история о чудесном прозрении якобы ослепленных Ростиславичей – один из самых занятных эпизодов древнерусской истории, побуждающий относиться к великому князю Всеволоду с симпатией. Нет, жестоким этот государь не был.

Его любимая жена Мария Шварновна, родом то ли «чехиня», то ли «ясыня» (историки до сих пор об этом спорят) осталась в памяти потомков как женщина мудрая и благочестивая, покровительница книжников. Впоследствии она была канонизирована церковью. Мария родила двенадцать детей и оставила им замечательное «Наставление» – редкий образчик древнерусского женского слова: «Имейте всегда тихость и кроткость, и смирение, и любовь, и милость. Алчныя и гладныя насыщайте и напояйте, нагия одевайте и больные посещайте, в чистоте себя соблюдайте, милостыню всегда творите… не мините всякого человека, не привечявше. Межи же собою имейте любовь, и Бог в вас будет».

Можно прочитать биографию «Всеволод Большое Гнездо» А. Карпова. Могу также порекомендовать статью А. Кузнецова «О происхождении даты “Прозрения” Мстислава и Ярополка Ростиславичей в русском летописании» и, того же автора, «Жена Всеволода Большое Гнездо: ясское или чешское происхождение?»

К старости, на шестом десятке, Мстислав стал озяблив – ежился даже под шубой. Кровь, что ли, бежала медленней. В молодости никогда не мерз. Зимой на ледяном ветру с раскрытой грудью хаживал, и ничего. А сейчас в мартовский несильно студеный день, сидючи на коне, всё кутался.

В сером лежалом снегу была протоптана узкая дорожка, спускавшаяся к реке, поэтому ехали гуськом. Перед Мстиславом – жена. Удобно откинувшись на конскую шею, сложив на груди руки, княгиня сидела лицом назад, жмурилась на весеннее солнышко. Мария Котяновна, родившаяся в степи, выкормленная кобыльим молоком, даже в нынешние свои годы могла ездить как угодно, хоть лежа. Бывало, развернет на широкой спине своей гнедухи тюфяк, уляжется, свесит ноги на стороны и спит себе, не падает. Правда, и лошадь у нее была ученая – когда надо тихая, когда надо резвая.

Жена вела с Мстиславом неторопливый дорожный разговор, то прерывавшийся, то возобновлявшийся. Они возвращались из Переяславля, от зятя Ярослава. Мстислав взял с собой жену, чтобы та повидалась с дочерью, поглядела на внуков, а еще Мария была вещунья: видела в людях то, чего глазом не усмотришь. Поездка за тридевять земель, на другой конец Руси, была важна для затеянного дела. Если б Ярослав одолжил свою дружину да уговорил бы старшого брата Юрия Владимирского тоже дать людей, можно снова поискать Галича, расквитаться с врагами за обиды.

Мария Котяновна на родственных беседах сидела молча, гладила внучат, а потом подсказывала, как лучше подобрать ключ к уму и сердцу Ярослава. И ничего, сторговались. За обещание получить Галич на трехдневное разграбление, Ярослав пообещал привести в мае две тысячи копий. Вместе со своими воинами должно хватить. А галичанам будет хороший урок – впредь не строптивьтесь.

Вот о чем думал сейчас Мстислав, предвкушая хорошее лето. Жена же говорила о бабьем – о дочери Федосье, которая опять ходила брюхатая (Мария угадала в чреве мальчика); о восьмилетнем Олександре, втором внуке, в котором зорким оком углядывала великую судьбу. Мстиславу-то показалось: мальчишка как мальчишка. От деда не отлипал, всё про битвы расспрашивал. Какая Олександру выпадет судьба, великая или нет, Мстиславу было все равно. Он к тому времени будет уже обретаться в иных сферах, а проще сказать мирах – близ Престола Господня, далекий от земных сует. Не будет там ни смерти, ни плача, ни вопля, как речено у Иоанна Теологоса. (В последние годы приохотился Мстислав к книжности, полюбил читать Писание.)

Ехавший впереди всех дружинник остановился у самой реки, где берега сходились у́же. В летнее время тут была паромная переправа – в ивняке чернела большая, с деревянным настилом ладья, полуприсыпанная снегом. Зимой через реку ездили попросту, ледяным путем. Но лед истоньшился, покрылся талой водой, а кое-где потрескался. Потому воин и остановился, не решившись пустить коня вперед.

Это была докука. Не застревать же у сей невеликой речонки, пока не тронется и не сойдет лед?

Люди тыкали в лед древками копий, спорили – выдержит, не выдержит. Мстислав же долго раздумывать не стал, скучно. Он и в сечу всегда кидался без огляда. Удача, она бесстрашных любит.

– Посторонитесь-ка.

Спешился, пропустил верного Кияна вперед, левой ладонью (был левша) похлопывал по крутому заду. Вороной ставил копыта осторожно, пофыркивал. Посередине реки встал – и ни в какую.

– Тьфу на тебя, овсяной ты куль, – рассердился князь. – Лед крепкий, глянь.

Пошел сам. Сделал шаг, другой, третий, четвертый. На пятом хрустнуло. Отколовшаяся льдина, длиной и шириной с сажень, подалась, накренилась, скосилась. Нога съехала по гладкому, и князь сверзся в черную дыру, а льдина встала обратно на место. Будто человека и не было.

Мстислав хотел закричать от обжигающего холода, но поперхнулся водой. Уперся руками в зеленоватую, полупрозрачную преграду. Шуба тянула вниз.

Князь не терялся даже в самой жестокой рубке. Не растерялся и теперь.

Первое – шубу долой, приказал он себе. Нащупал пряжку, расстегнул, спустил с плеч тяжелое.

Теперь – приподнять льдину. Качнул вверх. Успел высунуть в приоткрывшуюся щель лицо, вдохнуть, и глыба опять опустилась, она была слишком тяжела.

Попробовал снова – то же самое: качнулась да вернулась обратно. Без опоры ее было не поднять на столько, чтобы опереться локтем на прочное.

В короткое время, пока Мстислав хватал ртом воздух, было видно, что к пролому на четвереньках ползут дружинники, тянут копья. Князь успел крикнуть им:

– Не суйтесь! Только пуще разломаете!

Внизу, в холодной черноте, подкопил силу, насколько достало задержанного дыхания. Чуял, что третья попытка будет последней, потом вода утянет на дно. Мелькнуло: эвон как помереть суждено, после всех бессчетных пагуб – кормить раков в безвестной речонке. Не повезло.

Эта мысль – что не повезло – ввела Мстислава в ярость. Кому не повезло?! Ему, Удатному?!

Князь толкнул льдину кверху, уперся в нее головой, обеими руками ухватился за острый край, зарычал от усилия, выпростал локоть, второй, уперся.

В тот самый миг, когда уже казалось, что всё, сдюжил, грудь пронзило лютой, раскалывающей болью, будто в самое сердце впилась каленая шипастая стрела. Свет померк, Мстислав заскользил обратно в воду, но рядом уже были дружинники. Вцепились, выволокли князя, оттащили от проклятой дыры.

Он был неподатлив, недвижен.

На берегу, пока все махали руками и кричали, княгиня одна сделала, что нужно. Приложила пальцы к мужнину горлу, нащупала биение.

Жив!

Велела снять мокрое, укутать в сухое. Огляделась вокруг.

– Что это?

На прибрежном холме под древним, уродливым в безлистной наготе дубом серела приземистая избенка – странная, без окон, словно слепая. Из дырки в крыше (трубы не было) тянулся дым.

Десятник, бывавший в этих местах прежде, ответил:

– Святой отшельник живет, имя ему Павсирий. От переправы кормится.

– Туда несите, в тепло! Быстро, но бережно.

Тело положили на плащ, подняли в восемь рук, засеменили вверх по склону.

Навстречу вышел высокий и прямой, иссохший, но не сказать чтоб ветхий старец с белой бородой по пояс. Был он в черном куколе с черепом и костями – стало быть, схимник, а лицо страшное: слева рассечено глубоким шрамом, бровь над вытекшим глазом криво срослась, второе же око истовое, как на иконе греческого письма.

– Что за люди, кого принесли? – спросил отшельник Павсирий скрипучим, как несмазанная дверь голосом – должно быть, разговаривать ему приходилось нечасто.

– Князь понизовский Мстислав Мстиславович Удатный, – сказали ему.

Старик широко перекрестился, единственный глаз прикрыл, забормотал из Семьдесят шестого псалма: «Ты еси Бог, творяй чудеса…».

Еще б ему не поразиться чуду – сам Мстислав Удатный, известный всей Руси, объявился в сей глухой глуши.

Но Марии Котяновне было некогда ждать, пока монах домолится.

– Веди в избу! – приказала она. – Князя положить надо, обогреть. Знахарь или ведун в округе есть?

– Я сам лекарь и травник. Ко мне все здешние целиться ходят. Я и путников врачую, кто занеможет иль покалечится.

Схимник еще покачивал головой, дивился, но уже вел в дом.

– Ишь, темень-то у тебя, – сощурилась княгиня, мало что видя со света. – Как ты без окон живешь?

– У меня окно в крыше. – Павсирий показал на отверстие, куда уходил дым от очага. – Днем на облака гляжу, ночью на звезды. А на мир мне смотреть нечего, я его навидался… Вон лавка-то, туда кладите.

Зажег лучины, стало светлей.

На стенах всюду висели сухие пучки, коренья, низки грибов. Жилье было тесное, не повернешься. Уложив князя, воины вышли. Близ больного остались только Павсирий и Мария Котяновна.

Она зорко посмотрела на обезображенное лицо чернеца, нахмурила брови:

– Человек ты неочевидный. Чую я в тебе что-то… Шрам – от меча? Нет, пожалуй, от топора или секиры. Ты был воин? Кому служил? В какой сече порублен?

– Я служил Сатане и порублен в сатанинской битве. Там бы мне и сдохнуть, отправиться к Диаволу на вечные муки, да смилостивился Господь. Оставил на земле пожить, чтоб я грехи свои искупил. Ране я людей убивал и калечил, ныне спасаю и лечу.

– Погляжу, какой ты лекарь, – сказала княгиня. – Что с моим мужем?

Старец обнажил лежащему грудь, приложил ухо и оставался так долго. Наконец распрямился.

– Жилу сердешную надорвал. Молись, дочерь. Завтра к полудню, поздно – к вечеру отойдет. Более не пробудится, испустит дух в забытьи.

У княгини окаменело лицо, но глаза остались сухи. Она была женщина твердая. Не плакала, даже когда помирали родные дети, а их у нее Господь прибрал пятерых – из девяти рожденных.

Помолчав, спросила:

– Что же он, втемную преставится? Со мной не попрощавшись? Без покаяния, без грешного отпущения?

– Могу его пробудить, в рассудок вернуть, – ответил старик. – Но тогда быстро помрет. Через час, а то и ране. Твой муж, ты решай.

– Буди, – велела Мария Котяновна. – Надо душу спасать.

– Могу его и в схиму постричь, так оно вернее, – предложил Павсирий. – У меня митрополичье благословение есть. Однако же…

– Что за это хочешь? – быстро спросила княгиня. – Говори! Серебро? Сколько?

– Серебро мне ни к чему, а вот коли бы твои люди часовенку срубили, было бы мне где путников причащать. Опять же будет по твоему супругу память.

Мария Котяновна согласилась сразу.

– Всё одно нам здесь стоять, ждать конца ледохода. Поставим ладную часовню в память о рабе Божьем Мстиславе.

– Не Мстиславе. Принявший великую схиму от всего прежнего отженяется, обретает пред Господом новое имя. Я нареку твоего бывшего мужа Мисаилом.

Обряд Павсирий начал готовить загодя, еще не приведя больного в чувство. Возжег на аналое лампаду, раскрыл святую книгу, разложил дары, приготовил черный саван и головную повязку, смазал князю чело и длани, приготовил острый нож для пострижения. И лишь когда всё было снаряжено, сунул беспамятному под нос некую ладанку. Больной затрепетал ресницами, облизнул губы, беспокойно задвигался. Княгиня подалась к мужу, но наткнулась на ладонь отшельника.

– Уйди, женка. Тут дело Богово.

Она повиновалась. Марии Котяновне хотелось только одного: чтобы тот, с кем она прожила тридцать лет, сказал ей хотя бы еще слово.

– Где я? – прошептал Мстислав, открыв глаза, но пока ничего не видя. – Что со мной? – Застонал. – Грудь болит. Я ранен? С кем бились? Когда?

Взгляд понемногу прояснялся. Князь увидел над собой одноглазого схимника в колпаке с мертвой головой. Повернул голову к жене.

– Помираешь ты, – тихо молвила она. – Как провалился под лед, помнишь?

Он кивнул.

– Тут рядом, вишь, скит. Святой монах тебе в схиму пострижет. Отпустит все грехи, вручит твою душу прямо ангелам.

Раздался странный квохтающий звук. Мстислав засмеялся.

– То-то. Я везучий. Мало кому… выпадет такая удача… близ святого скита околеть…

Он говорил еле слышно, прерывисто.

– Сейчас отвару выпьешь, крепче станешь. – Старец налил в миску бурой жидкости, приподнял князю голову. – До дна.

Выпив снадобье, Мстислав ощутил странный холод, будто в самую середину тела, между подвздошьем и пупом кто-то засунул снежный ком. Ком сразу начал таять, ледяное бесчувствие поползло вверх и вниз, так что скоро стало не шевельнуть ни рукой, ни ногой, но это было не мучительно, а наоборот приятно. И мысли перестали путаться.

– Помираю, – спокойно сказал князь. Язык больше не заплетался. – Ты меня, Мария, отвези похоронить в храм Святого Креста, в Киев, где пращуры лежат. Это ничего, что далеко и долго. Погоды вишь холодные, не просмердею. И в этом мне удача… А теперь ступай. Ты мне была хорошей женой, но ныне я уж не твой, а Богов.

И опять Мария Котяновна не заплакала. Лишь посмотрела на того, к кому на всю жизнь прилепила ее судьба, поклонилась и вышла. Мстислав проводил ее взглядом.

– Давай, отче, верши свое дело.

Павсирий быстро исполнил великосхимный обряд, который, коли рядить его по всей строгости, долог, но, если постригающийся при смерти, дозволяется и поспешность. Все положенные моления монах не прочел, а лишь мысленно перечислил; волос отсек малую прядь.

– Всё, ты боле не князь Мстислав, а схимник Мисаил. Кайся в грехах, потом я тебе их отпущу, и Бог примет твою душу.

Умирающий, доселе лежавший с закрытыми глазами и лишь блаженно улыбавшийся, когда легкий перст касался его чела или волос, разомкнул очи и удивился, как ясно они стали видеть. Посмотрел на потолок. Оттуда через дымоход сочился золотистый луч.

– Жизнь я прожил хорошую, жалеть не о чем. И каяться мне не в чем. В храм к исповеди я ходил, посты блюл, от жены не блудничал, вина отродясь не пивал – не люблю. А что неубийственную заповедь нарушал, так мой духовник сказывает: государю это не в грех, государь клялся перед Богом оберегать свою землю и своих людей от злых делателей, и потому Бог ему кровопролитство прощает.

– Лукавый у тебя духовник, Лукавым же к тебе и приставлен! Кровь ты проливал не в обережение доверенных тебе чад, а ради потешного беснования!

Новонареченный Мисаил удивленно перевел взгляд на сурового исповедника и только теперь рассмотрел страшный шрам.

– Кто это тебя так? Левша рубил, вроде меня.

– Ты и рубил. Двенадцать лет назад, на Липице. Я у князь-Юрия дружинник был. Побежали мы, вы погнались. Я оглянулся, крикнул: «Не убивай!», а ты зубы оскалил, будто хохотно тебе… Мне потом твой оскал долго по ночам снился, только молитвой избавился. Ныне явил Господь великое чудо. Привел тебя ко мне.

Испугаться Мисаил не испугался, только изумился.

– И вправду чудо! Хотя что ж, я сорок лет в бранях. Не ты первый, мной когда-то пораненый, кого я на пути встретил. Но, видно, последний. – Улыбнулся собственной шутке. – Что ж, силы у меня в членах нету. Кричать, на помощь звать я не стану. Душить меня будешь или как?

– Нет у меня на тебя злобы. Одна благодарность. Твоим клинком Господь меня из кривды к правде повернул, душу мою спас. Хочу и я тебе, кровопийце, душу спасти. Всё положенное исполню. И грехи отпущу, и тайн причащу. Только очисти сердце, покайся. За ту же Липицу, где по твоей лютости мало не десять тысяч жизней сгублено, да почти все не в битве, а после нее, когда ваши нас гнали, без жалости убивали. Ты приказал. Помнишь, как кричал: «Руби псов суздальских, ребята, коли!»?

Лежащий содвинул веки, вспоминая.

Суздальская рать стояла на Авдовой горе, над топким оврагом – не подступишься. Спустишься – в грязи увязнешь. Потом карабкаться по крутому склону в кольчуге, с щитом – тяжко. Союзники, Константин с Владимиром, убеждали: «Отступим, Мстиславе». А как отступать, если все припасы в походе съедены, всё серебро потрачено? Отступить – войну проиграть без боя. Хуже позора не бывает.

Утреннее апрельское солнце било прямо в глаза, волновало и пьянило, пронизывало золотыми стрелами насквозь. Мстислав и сам стал, как солнечный луч, такой же легкий и жаркий. Это подступал ратный хмель, такой сладкий, что никакому вину не сравниться – потому-то никогда и не бражничал.

– Ребята! – звонко закричал он, скидывая на землю шлем. – Снимай кольчуги, бросай щиты, скидывай сапоги! Мы к ним туда пухом взлетим!

Воздел секиру и ринулся вниз, невесомый, даже не глядя, бегут за ним воины или нет.

Ошеломили, опрокинули, развеяли суздальцев по ветру. Мстислав не помнил, как ему подвели коня – только как несся по полю, за бегущими спинами. Присмотрит одну – взмах, удар, хруст. И еще, и еще. Загадал, что порубит тридцать и еще троих, на удачу, а зарубил больше.

Ах, какой был день! Великий, один из лучших.

Улыбнулся. Прочел исповеднику по памяти из «Книги Судей» про Гедеона:

– «И погнались израильтяне за мадианитянами, и перехватили их у переправы, и преследовали, и убили, а головы принесли за Иордан». Чем угодный Господу воитель Гедеон отличен от меня? У нас, государей, не такие смертные грехи, как у вас, простолюдов. Самый худший грех – навредить своей отчине. Если б я там, на Липице, суздальцев отпустил, они бы снова поднялись, и был бы я своей отчине вредитель. Нет, монах, не в чем мне каяться. И не тебе о княжьей чести судить. Я ее никогда не ронял.

– Никогда, говоришь? – Старец покачал клобуком. – А кто татарских послов, с миром к тебе пришедших, велел убить? Это было по чести?

Мисаил прищурился.

– Откуда про то знаешь? Тебя там не было.

– На переправе живу. Тут всякие люди странствуют. Были и такие, кто с тобой на Калку ходил. Сказывал мне один галичанин, как степные люди мириться пришли, а тебе, волку лютому, повоевать хотелось.

Умирающий опять закрыл глаза.

Зримо, как наяву, вспомнил другой весенний день, тоже солнечный. Запах разнотравья, свежий ветер, колышащий полотно шатра.

Двое низкорослых, смуглых, плосколицых говорят по-кипчакски – не так, как свои, ближние половцы, но понять можно. Мстислав сызмальства знал язык Степи, и с женой Марией первые годы, пока не обрусела, тоже разговаривал на ее родном наречии.

У неведомого народа прозванием «татары» или «тартары», сиречь обитатели Тартара, князей было двое, Субей и Джубей. Послы явились от обоих. Первый скажет нечто, второй повторит вдругорядь то же самое, и опять, и опять. Тесть, хан Котян (он сидел за спиной у Мстислава) объяснил: это чтобы показать – оба татарских князя заодно, нет между ними разномыслия.

Послы вели речь о том, что у них к «русам» вражды нет, только к половцам. Просили Котяна-собаку не слушать, он-де враки брешет.

Слушал Мстислав одним ухом, во второй гугнил тесть.

Что никакие это не послы, а лазутчики, присланные выведать русскую силу.

Что теперь, увидавши, сколь великое войско пришло с заката, татары убегут на восход, и их не догонишь, ибо все они одвуконь. Потому послов надо убить и трупы отослать татарам. Ихний закон воспрещает убийство послов оставлять без отмщения, а кто не отомстил – тому вечный позор.

Что мириться с татарами Мстиславу нельзя. Сколько денег потрачено, чтоб со всей Руси воинов собрать – и что же теперь? Назад плестись, без славы и добычи? Сразу вспомнят, что это он, Мстислав, всех разбудоражил, уговорил идти против великой угрозы. И коль окажется, что никакой угрозы нет, станет он на всю Русь посмешищем.

Это, последнее, и решило.

Ничего послам не ответив, князь встал, из шатра вышел. Оставил распоряжаться Котяна.

Татары Мстиславу страшны не показались. Мечи у них кривые, легкие, для жидкоруких. Доспех кожаный, такой с пол-силы насквозь прорубишь.

Как Котяновы люди послов из шатра волокли, князь смотрел издали.

И ответил монаху честно, яко положено на исповеди:

– Не убивал я послов. Это дело Котяново.

Тут же вспомнил, как татары приняли смерть под половецкими ножами – без мольбы, без единого стона. Подумалось: знать, крепкое племя, битва будет непустяшная. И порадовался.

Вспомнил и битву.

Вот он несется на коне, предвкушая, как меч зазвенит о железо, как вопьется в плоть. Сзади топочет тыщами копыт верная дружина. Татарове стоят стеной, не шелохнутся. Потом разом вскинули луки, и посыпался с неба косой дождь из стрел. Мстислав летит, неуязвим и крылат, всё ему нипочем, он – Удатный. Кричит: «Вперед, ребятушки!» Оборачивается – а сзади пусто. На траве навалены конские туши, копошатся люди. А кто уцелелел, развернулись и гонят прочь. Делать нечего, повернул и он. Вот и вся битва.

– Что? – переспросил Мисаил, не расслышав.

– А ладьи, про которые вся Русь говорит? На которых ты Днепр переплыл, а после велел их топорами разломать? И все, кто за вами бежал, от татар сгинули? Неужто и за сей грех не покаешься?

Умирающий сглотнул. Действие зелья заканчивалось, говорить опять стало трудно.

– Я был не всея Руси великий князь, а князь Галицкий, за галицких людей перед Богом ответчик. Кабы я не приказал ладьи порубить, татары их захватили бы, переправились и нас догнали. У них кони выносливей наших. Я должен был своих спасти – и спас. За что ж мне каяться? …Отпускай мне грехи, отче, плывет всё…

Павсирий наклонился ниже, чтобы слабеющий схимник слышал каждое слово.

– Если бы не твоя дурь, ушло бы воинство сатанинского Тартара назад в преисподню, не пролилась бы русская кровь! А ныне они дорогу на Русь вызнали! И слабость нашу ведают! Ты один в том повинен! Признай это – и отпущу тебе грехи, буду за тебя молить Господа, чтоб простил!

– Господь… меня и так простил… Увел татар, и ничего с тех пор о них не слышно… Бог удатных любит… – прошептал Мисаил. – А, ну тебя…

Стал сам бормотать заплетающимся языком отходную молитву:

– Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром…

Не дошептавши помер – без отпущения, без причастия. И сшиблись над мертвым телом архангел Михаил, покровитель храбрых воинов, с Сатаной, поощрителем всяческого зла, в схватке за отлетевшую душу. Так до сего времени ее и тянут – один вверх, другой вниз, и тянуть будут до самого Страшного Суда.

Аминь.

Главная посмертная удача Мстислава Удатного состоит в том, что, в отличие от моего Павсирия, кажется, никто всерьез не считает этого деятеля виновником Нашествия. Историки не держат зла на непутевого князя, который умер, так и не поняв, какое лихо он разбудил и врата какого Тартара разверз. Можно даже сказать, что авторы последующих веков относятся к удалому искателю приключений с любованием.

Н. Костомаров, который тоже рассказывает русскую историю через судьбы «ее главнейших деятелей», считает нужным причислить к таковым и Мстислава Удатного, биографию которого излагает во всех подробностях («Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Глава 6).

Совсем недавно вышла отдельная книга «Мстислав Удатный. За правое дело» С. Чернявского, совершенно апологетическая, где князя именуют «радетелем за землю Русскую». Это сочинение можно прочитать, чтобы получить представление об «эмоциональном» направлении в исторической литературе.

Почти все исследования ключевого события в жизни и Мстислава, и всей его эпохи – Калкинского сражения – восходят к одному и тому же средневековому источнику: «Повести о битве на реке Калке». Читать ее интереснее в полном, позднем варианте XV века, куда вошли и фольклорные предания.