Книга: Правда, что мы сжигаем.

Автор: Монти Джей

Серия: Парни из Холлоу №2

Перевод группы: https://t.me/ecstasybooks

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Для Сэйдж Донахью со всего мира. Не смейте извиняться за то, что стали тем, кем должны были быть, дабы выжить. Вы выковали себя из пламени. Ни перед кем не преклоняйтесь.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий!»¹

— Данте Алигьери

ТРИГГЕР ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ПЛЕЙЛИСТ

АКТ 1

Мазохизм.

Удовольствие от злоупотреблений или доминирования. Вкус к страданию.

Мне всегда нравилось это определение — вкус к страданию. Это почти поэтично, и я не знал, что словарь Уэбстера² может быть чем-то иным, кроме общепринятого.

Хотя доминирование — не то, что мне нравится в спальне или в жизни. Я всегда могу получить удовольствие от царапин и укусов. По крайней мере, для меня это не столько доминирование, сколько причинение боли.

Некоторые называют это садомазохизмом. Это то, что мне нравится.

Видите ли, я действительно люблю боль.

Боже, это как панацея. Волшебная пуля. Окончательный побег.

Как синяки появляются на моем теле и болят несколько дней после. Иногда мне нравится надавливать на них, когда они еще фиолетовые, просто, чтобы вспомнить, откуда они взялись, понимаете?

Мне нравится, как боль вспыхивает внутри кожи, напоминая мне обо всем, за что я заслуживаю наказания. Постоянное напоминание того, что даже на Земле мы должны платить за свои грехи.

Ад стал прогулкой в парке.

Я фактически управляю им.

— Ты сам во всем виноват, Рук, — его голос жжет, как угли под ступнями. — Господь испытывает праведника, но порочного, любящего насилие, ненавидит со страстью!

— Тогда не должен ли он ненавидеть тебя так же сильно, как и меня? — сплюнул я.

Сын должен быть самым большим достижением отца. Я его расплата.

Прямолинейный, самодовольный адвокат исчез, как только переступил порог этого дома. Галстук ослаблен, волосы взъерошены, и я чувствую запах пропитанного виски дыхания, когда выхожу из кухни и направляюсь к входной двери.

— Не смей уходить от меня, ублюдок!

Иногда мне нужна даже не физическая боль. Я наслаждаюсь словесным оскорблением; оно вгрызается в меня так же глубоко, так же жестоко, заставляя пальцы ног подгибаться, а тело покрываться мурашками. Только тогда я чувствую себя нормально.

И ничто не было нормальным с тех пор, как мне исполнилось семь лет.

До того как меня отлучили от собственного отца.

Кожа головы горит, когда он впивается пальцами мне в затылок, хватая за густые волосы и рывком возвращая меня обратно. Черт, мужик, надо бы подстричь эту шевелюру.

Библейский стих, приведенный ранее, натирает мне кожу, покрывая волдырями кожу. Насилие во имя Бога — это нечто отвратительное, но пока ты цитируешь Священное Писание перед тем, как избить своего сына, все в порядке.

Это святое, дело пророков.

Если бы мы действовали по правилам Данте, я бы пал чуть выше своего отца, проведя вечность в реке кипящей крови на седьмом круге Ада, в то время как он веками бродил бы в адских ямах, танцуя на шестом рве Малеболжа.

Правда ли все это?

Были ли грехи в подземном мире хуже? Различные наказания за преступления против человечности?

— Дергать за гребаные волосы? Что же мы сейчас делаем? Деремся с сучкой? — мои слова просто подпитывают уже бушующий внутри него огонь.

Я мог бы сопротивляться ему, когда он швыряет меня на землю, сделать больше, чем поймать себя на том, что мои ладони впиваются в деревянный пол, удерживая меня от ударов головой о твердую поверхность, но я этого не делаю.

Я хриплю от резкого дискомфорта, когда его ботинок врезается мне в ребра. Я перекатываюсь на спину, выдыхаю с ухмылкой и смотрю в потолок, гадая, ухмыляется ли Бог над тем, как я сейчас смеюсь, радуясь, что дьявол наказан на земле.

Мой смех звучит равнодушно и бездыханно.

Удивительно, что кажется смешным, когда видишь то же, что и я. Когда проходишь через то, через что прошел я. Комедии с участием Сета Рогана и Уилла Феррелла мне больше не нравятся.

— Ты стареешь, — выдавливаю я. — Я их почти не чувствую. Тебе следует сходить в спортзал.

— Ах! — громко кричит он, наваливаясь на меня сверху, колени по обе стороны от моей груди, его кулак плотно врезается в мое лицо. Я чувствую вкус крови из разбитой губы. Металлическое жжение согревает мой язык.

— Я должен убить тебя! Ты должен был умереть — это должен был быть ты!

Пульсирующая боль пронзает мой череп, когда он хватает меня за рубашку, не до конца поднимая меня с земли только для того, чтобы швырнуть обратно. Черт, у меня от этого разболится голова.

Снова и снова он поднимает меня, чтобы затем бросить обратно. В голове помутнение, в уголках глаз пляшут звезды. Еще одно сотрясение мозга добавилось к растущему списку травм, полученных от человека, который меня создал.

— Тогда сделай это! Убей меня! — кричу я как в тумане, чувствуя каждую унцию этого. Утопая в нем. Позволяя ему полностью поглотить меня.

Я слышу его тяжелое дыхание, когда он перестает трясти меня, смотрю на человека, который когда-то научил меня бросать бейсбольный мяч, который носил меня на плечах, чтобы я мог видеть толпы людей, человека, который раньше смотрел на меня с отцовской любовью.

Теперь все, что я вижу в его глазах, — это налитые кровью страдания, которые я туда вложил. Страдания, которое я ему подарил. Я убил в нем ту часть, которая верила в счастье, в добро, во все светлое.

Это моя земля искупления.

Это то, что делает боль такой чертовски приятной.

Я знаю, что заслужил ее.

— Я ненавижу тебя, — рычит он. Слюна слетает с его языка и попадает мне в лицо. — Ты не кто иной как дьявол. Ты заплатишь за это, за все свои грехи.

Вот оно.

Мое дорогое прозвище. Его любимое для меня.

Дьявол.

El diablo³.

Люцифер.

Когда-то в детстве я был ангелом, до того, как меня лишили благосклонности и оставили гореть.

Раньше церковь была местом, куда я не возражал пойти. Когда мама была жива, и мы все были счастливы. Теперь я бы сгорел, проходя через дверь.

Мы остаемся там, смотрим друг на друга с достаточным презрением и яростью, чтобы привести в действие Нью-Йорк во время проклятого апокалипсиса. Глубокое дыхание и проклятая история, которую никогда не стереть из нашей памяти.

Я взял человека, который мыслит логически и аналитически, превратил его в нахального, импульсивного зверя. Я превратил его в более старую версию себя, мы оба оказались в собственной версии чистилища.

Я погубил своего отца.

И каждый день он заставляет меня расплачиваться за это. Своими руками, словами, религией.

Ревущий сигнал, кажется, возвращает его к здравому смыслу, когда я сглатываю, пытаясь протолкнуть сухость в горло.

— Добро пожаловать в клуб.

Я отталкиваю его руки от себя, когда он слезает с меня, оставляя лежать без руки, которая могла бы помочь мне подняться. Не то чтобы я думал, что он поможет мне, но это стоило того.

Даже в семнадцать лет я выгляжу выше его, когда поднимаюсь на ноги. Пара дюймов позволяет мне смотреть на него сверху вниз, мои волосы немного падают на глаза.

— В следующий раз у тебя хотя бы хватит смелости закончить эту гребанную задачу.

Его плечи вздымаются, когда он делает вдох, возвращаясь к реальности. Он идет на кухню, берет стакан с виски на столе, подносит его к губам и вливает себе в глотку.

Ирония всего этого в том, что он берет свою Библию с прилавка рядом с ним.

— Ты думаешь, что Бог поможет тебе, пока ты убиваешь свою печень? — чревоугодие занимает довольно высокое место в его списке того, что не следует делать.

Я могу быть ублюдком, но, по крайней мере, я не лицемер.

Полностью игнорируя мое заявление, он заявляет: — Не сомневайся в моей вере, сынок. И я не хочу, чтобы ты больше с ними тусовался. Сожжение той ивы было последней каплей, Рук. Ты понятия не имеешь, за какие ниточки нужно было потянуть, чтобы избавить тебя от этого.

Я усмехаюсь, хватаю свою толстовку со спинки дивана. Натягиваю ее через голову, тяну вниз по телу.

— Последней каплей. Первой соломинкой. Неважно, чувак. — повернувшись к нему лицом, когда иду задом, я широко раскидываю руки. — Ты не можешь удержать меня от них. Этого никогда не случится. Точно так же, как я не смогу помешать тебе опустошить всю бутылку сегодня вечером. Помни, я дьявол. Дьявол делает, что хочет.

Я не стану отрицать насчет дерева. Он знает, что я сделал это. Черт, все знают. Но без каких-либо доказательств, без свидетелей они ни хрена не могут сделать, и в этом вся прелесть.

Ходить, зная, что все видят во мне хаотичного поджигателя, от полиции до учителей — все они знают, кто я такой.

Антихрист — так меня называют. Собранный из чресл сатаны. Ад на планете Земля, или, в данном случае, ад для Пондероз Спрингс.

Я люблю это.

Как они хватаются за свои четки, когда я прохожу мимо. Шепчут «Аве Мария⁴», потому что просто взглянуть на меня — грех.

Мне нравится, что они знают все, что я сделал, и ничего не могут сделать, чтобы остановить меня. Ни сейчас, ни когда-либо.

Меня не остановить.

Нас не остановить.

И знаете, что? К черту это дерево.

Он смотрит на меня мертвыми глазами, полными отвращения.

— Меня от тебя тошнит, — он хватает горлышко своей бутылки из-под виски и входит в кабинет, не сказав мне ни слова, прежде чем я уйду.

Я дергаю ручку, с глухим стуком захлопывая дверь за собой, не пропуская ни секунды, пока иду по подъездной дорожке к машине Алистера. Тонированные стекла защищают от меня его ненавистную задницу, но я уже знаю, что за стеклом меня ждет постоянный хмурый взгляд, даже если он в хорошем настроении.

Проскальзывая на пассажирское сиденье, я откидываюсь на подголовник с глубоким вздохом. Наступает тишина, чувствую, как Алистер смотрит мне в лицо.

— Могу ли я чем-то помочь тебе, Колдуэлл? — спрашиваю я, все еще смотря вперед.

— Да, у тебя кровь на гребанном подбородке. Вытри это дерьмо, — он лезет в бардачок, бросая мне на колени салфетки.

Я легко беру их, вытирая подбородок. Красный окрашивает их почти сразу. Завтра порез будет лишь тупой болью, а через несколько дней я, вероятно, сдеру корку, чтобы снова почувствовать боль.

Если только он не ударит меня снова и не вскроет рану.

В любом случае.

— Я занимаюсь спаррингом с тобой почти через день. Ты можешь ударить его в ответ.

Потираю сильнее, чтобы убедиться, что все прошло, и отвечаю: — Я справлюсь.

Он качает головой, сворачивая с подъездной дорожки и направляясь к Пику, чтобы встретиться с остальными парнями. Последние несколько дней лета становятся черными, медленно приближается выпускной год в старшей школе, и я не жду, когда увижу так много лиц.

Я провожу девяносто процентов своего времени в окружении тех же четырех человек, и я хотел бы, чтобы так и оставалось.

Я тянусь к своим черным джинсам за пачкой Marlboro Reds вытаскиваю из нее одну сигарету.

— Дело не в том, что ты с этим справишься. Я знаю, что ты можешь выдержать удар. Это чертов принцип, Рук. Как ты собираешься просто сидеть сложа руки, пока твой отец выбивает из тебя все дерьмо?

Скомкав салфетку, сжав материал в кулаке и бросив его на половицу, я откидываюсь назад и закрываю глаза. По привычке я прокручиваю Zippo в пальцах, несколько раз прокручиваю ее, прежде чем зажечь кремень и поднести пламя к кончику.

— Как насчет того, чтобы позволить мне беспокоиться о моем отце, хорошо? Я в порядке. Еще один год, и мы уедем в колледж, далеко отсюда, — я вдыхаю дым глубоко в легкие.

— Я справляюсь с этим с самого детства. Я могу продержаться еще один год. Так что просто забудь это, братан.

Раздраженное ворчание наполняет машину, прежде чем я вижу, как он еще сильнее нажимает на педаль газа, и я едва успеваю моргнуть, когда скорость достигает восьмидесяти пяти и увеличивается. Если мы попадем в аварию, то погибнем.

Все в какой-то момент оказываются в одном и том же месте, на глубине шести футов. Неважно, как мы туда попадем.

Видите ли, мы все чувствуем одно и то же. Ну, все мы, кроме влюбленной задницы Сайласа.

Тэтчер, Алистер и я так чертовски хотим выбраться из этого города, что пролезли бы через колючую проволоку, чтобы добраться туда. Даже если это означает смерть. Мы выберемся из этого места. У каждого из нас разные причины, но все упирается в историю, которая с нами связана. Воспоминания, от которых мы никогда не сможем избавиться здесь, потому что этот город — могила.

Он душит прошлым, не позволяя двигаться дальше. Никогда не позволяя забыть.

— Я ненавижу, когда ты говоришь «братан». Это чертовски раздражает.

Я смеюсь, натягивая капюшон на голову.

— Да, ну, я ненавижу, когда ты ворчливый мудак, но это не изменится в ближайшее время.

— Как скажешь, умник.

Музыка заглушает наши голоса, когда мы несемся по дороге. У Алистера сумасшедшие проблемы со вкусом, поэтому, пока мы не доберемся до места назначения, я вынужден слушать металл, что время от времени нормально. Но уши начинают неметь после седьмого гитарного соло. Для двух людей, которые так близки, наши музыкальные вкусы не могут быть более разными.

Мои глаза находят сосны, которые сливаются воедино за окном. Мы все дальше и дальше отдаляемся от городской черты. Прямо перед тем, как въезжаем в очередной дерьмовый городишко, он поворачивает направо, въезжая на грязную тропинку, спрятанную между деревьев.

Я замечаю уже припаркованные машины Тэтчера и Сайласа, когда солнце садится за горизонт. Мы останавливаемся рядом с ними и выходим, пройдя остаток пути до края обрыва.

Пик — это небольшой участок земли на побережье с видом на глубокие синие волны бухты Блэк Сэндс, небольшого пляжа, где местные жители проводят большую часть летних месяцев. Наше уединенное место, с видом на тех, кто ниже нас. Сюда мы приходим, чтобы тусоваться большую часть времени, потому что нам не очень нравится сидеть дома.

Всегда лучше просто быть подальше от наших родителей. Наедине, друг с другом.

— РВД!⁵ Слава богу! Тэтчер в нескольких секундах от того, чтобы сжечь себе брови.

Голос у нее ровный, мягче любого из наших, он может принадлежать только Розмари Донахью.

Богатая девушка с достаточным количеством яиц, чтобы ее видели с нами, и единственный человек, который называет меня по моим инициалам. Единственный человек, которого я знаю, готовая рискнуть репутацией ради парня, которого любит. Наша сестра. Она проникла в нашу группу еще до того, как мы успели осознать, что среди нас есть незваный гость. Я смотрю на нее на коленях у Сайласа, они оба сидят на стуле рядом с дровами.

Ее каштановые волосы развеваются на ветру, бьют ему в лицо, но я знаю, что он не возражает.

— Недоверие ко мне — это удар по моему самолюбию, Рози, — отвечает Тэтчер, держа в руках банку с жидкостью для зажигалок.

— Чушь, — усмехается Сайлас. — Этому огромному эго невозможно навредить.

Тэтч хорош во многих вещах — он умеет выкручиваться из массового убийства, завоевывать сердца миллионов, наносить удары ножом, но разжигать пожары — это слишком грязно для чистоплотного человека.

— Присядь, Тэтч. Нам не нужно, чтобы ты испортил свою прическу.

Я получаю в ответ средний палец, когда беру у него канистру, позволяя ему пройти мимо меня к своему месту. Поместив дротик между губ, я выливаю жидкость вокруг дерева, следя за тем, чтобы везде было топливо.

Волнение переполняет мой желудок, зная, что произойдет через считанные секунды.

Огонь — ключевой элемент моего существования. Каждый чирк спички, каждый язычок пламени — это желание. Это невозможно остановить. Я всегда думаю об этом, мечтаю, созерцаю.

То, как некоторые люди стремятся убить других, одержимы уборкой или запиранием двери восемь раз перед сном, этот дерганый зуд в руках — вот, что происходит со мной без всего этого.

Огонь — моя плоть. Мои кости. Мой дом.

Это мой способ сбалансировать себя.

Выбивать из меня дерьмо в наказание может быть унизительно, но контролировать одну из самых непредсказуемых стихий в природе — это неуправляемое количество энергии.

Каждый раз, когда он горит, я чувствую удовлетворение. Тепло распространяется в моей груди, вниз по рукам, до самых пальцев ног. Это возвращает меня в то незабываемое время, когда моя жизнь не была гниющим пожаром на помойке.

И я проведу остаток своей жизни в погоне за этим кайфом.

Моя пиромания — наркотик и лекарство.

Я бросаю сигарету к стволу дерева, наблюдая, как она соединяется с топливом. Вот она, искра, с которой все начинается. Жужжание заполняет мою голову, когда она загорается, сжигая все вокруг, пока пламя не поднимается все выше и выше.

Каждый кусочек дерева пропитан темно-оранжевым цветом, от жара моя кожа потеет, а пламя достигает моей грудью.

Я могу кончить, просто наблюдая за этим. Размышляя о разрушениях, которые он принесет городу, о людях внутри него, о том, какой ущерб он может нанести. И в этот момент я чувствую себя единственным человеком, который может его контролировать.

Я сажусь между Алистером и Тэтчером, запрокидываю голову и на мгновение закрываю глаза, слушая, что говорят остальные.

— Вы четверо будете участвовать в сборе средств на выпускной перед началом занятий в этом году? — Наивно спрашивает Розмари.

— Возможно, — отвечает Алистер.

— Возможно, не так, как ты хотела бы, но это возможно.

Я ухмыляюсь, зная, что мы запланировали на этот гребаный сбор средств.

— Ничего противозаконного, хорошо? Мне не хочется выручать моего парня из тюрьмы.

— Как будто нас когда-нибудь поймают, — добавляет Тэтчер.

— Может быть, ты присоединишься к нам в этот раз, Роуз, — добавляю я, шутя, очевидно, из-за ее властного парня, который оказался моим лучшим другом. — Будет весело.

Я практически слышу, как он крепче сжимает ее талию и скрипит зубами из-за потрескивающего костра.

— Только через мой гребаный труп. Она не лезет в то дерьмо, которое мы делаем, когда наступает ночь в Пондероз Спрингс, — говорит Сайлас.

— Когда наступает ночь? Это здесь мы подбираемся поближе и рассказываем истории о привидениях?

— Отъебись, Рук. Ты знаешь, о чем я. Ей не нужно ввязываться в это дерьмо.

— Знаешь, я могу справиться сама, и, как сказал Рук, это может быть весело, малыш, — возражает Роуз, и я знаю, что Сайлас потом надерет мне задницу за то, что я вообще заговорил об этом, так что могу продолжать.

— Видишь? Оставь девушку в живых, Сай.

— Напомни мне еще раз, почему я с тобой дружу?

Смех раздается в ночи от четырех самых близких мне людей. Смех — такой странный звук для меня, что-то такое нормальное и человеческое. Вы никогда бы не подумали, что мы можем быть людьми, способными на то, что мы сделали, на то, что мы сделаем.

Мы плохие люди, которые делают очень плохие вещи. Очень хорошо.

Я вздыхаю, закидывая руки за голову.

— Потому что я тебе нужен, — говорю я. — Кто мы друг без друга?

Вопрос впивается в кожу. Хотя у каждого из нас есть свои секреты, которые мы унесем с собой в могилу, есть взаимопонимание, которое нас связывает. То, что другим никогда не понять.

Тьма, голод, который живет внутри каждого из нас.

По отдельности мы просто дети, рожденные с трагедией, вытекающей из наших расколотых жил.

Вместе мы — полный хаос.

— Ты ведь слышала о том что она сделала? Именно по этой причине у нас в этом году новый директор. Она была раздражительной весь второй курс! — Мэри вскидывает руки вверх, на ее губах идеальная гримаса, и клей-карандаш выпадает из ее рук на пол моей комнаты.

— А я в это время тут надрываю свою симпатичную задницу! Я сдаю все предметы, которые они позволяют, веду два клуба, не говоря уже о чирлидинге. Я должна быть президентом студенческого совета, черт возьми!

Последние две недели я только и слышу от нее, как Стейси подделывала результаты голосования в прошлом году после того, как она спала с директором — кажется, вчера это был учитель. Это начинает звучать как скрежет гвоздей на грифельной доске, и, если я не буду осторожна, из моих барабанных перепонок потечет кровь.

— Как будто это имеет значение, Мэри, — белокурый конский хвост Лиз покачивается позади нее, когда она сосредоточенно смотрит на телевизор, на какой-то футбольный матч, идущий во время кризиса в личной жизни нашей подруги. — Президент студенческого самоуправления. Это не конец света.

— Боже мой, Лиззи, я знаю, что ты не просто так сказала это мне. Девушка, которая плакала три дня после победы в отборочной игре штата, потому что не забила?

Бесконечная игра в то, кто кого переплюнет. Направление, в котором она движется, — на юг со скоростью восемьдесят миль в час. Я устала это слышать — если она продолжит в том же духе, это станет ее стимулом в этом году.

— Можете взять себя в руки на пять секунд? — говорю я, глядя на них и жуя свою жвачку с фруктовым вкусом. — Ты, блядь, Таргид, мать твою. Ты вытираешь свою загорелую задницу стодолларовыми купюрами. Смирись с этим.

Жестокая любовь не во всех случаях известна, но она подготавливает тебя к жизни, которую тебе предстоит вести в таком городе, как этот.

Они должны знать лучше.

Я знаю, что Мэри хочет огрызнуться, съязвить каким-нибудь язвительным замечанием, которое она еще даже не придумала, но она этого не сделает. Потому что какой бы злой она ни была, она знает, что я всегда могу стать еще хуже.

Потому что я Сэйдж Донахью.

Богатая сучка закачана прямо в мою пуповину в утробе матери. Я капитан группы поддержки и всеобщая любимица.

Людоедка.

Бессердечная.

Я стала всем, что мне было нужно, чтобы выжить в условиях Пондероз Спрингс, а затем и в некоторых других.

Лиззи Флэнниган и Мэри Таргид были идеальной компанией друзей для мира, в котором я живу. Поверхностные до глубины души, но отлично подходящие для создания определенного образа.

Большинство маленьких девочек ищут друзей со схожими вкусами. Они любят одних и тех же кукол или любят играть в переодевания, но когда вы приучены обращать внимание на то, как вас воспринимают другие, то ищете тех, кому есть что терять.

Моя мама рано научила меня, что образ — это все. Репутация создаст или сломает вас где угодно. Вы делаете то, что должно быть сделано, независимо от последствий.

Улыбаетесь, независимо от того, что они делают с вами. Неважно, какую боль причиняют, потому что всем наплевать.

Даже женщине, которая меня родила.

Я стала очень хорошо скрывать свое внутреннее «я» от окружающих, позволяя им видеть только то, что я хочу, и заслуживаю доверия настолько, что стала своего рода коллекционером.

Знаток тайн, костей, погребенных в чуланах под половицами. У меня есть компромат почти на всех здесь, и они знают, что, если они пересекутся со мной, мне не потребуется времени, чтобы пролить на них свет.

В седьмом классе Лиззи прибежала, рыдая, изливая свои кишки о том, что ее отец — заядлый алкоголик, который тратит слишком много лишнего времени в своих командировках, обязательно останавливаясь во всех незаконных клубах на обратном пути. Она так раскраснелась, была так расстроена, что ее мать просто сидела, зная все это, осознавая каждую неосмотрительность, и никогда не бормотала ни единого слова.

Той ночью она поклялась, что никогда не позволит мужчине проявлять к ней неуважение, отказавшись выйти замуж за того, кто так ее растоптал. Что лично я не считаю проблемой, потому что я также знаю, что Лиззи вообще не нравятся мужчины.

Во время пьяной ночевки, когда Мэри потеряла сознание, Лиз захотелось поделиться еще секретами. Я уважала ее за то, что она могла сказать это, и я ненавидела то, что она знала, что должна это скрывать. Но здесь она будет распята.

А Мэри? О, Мэри.

Она умна как гвоздь⁶, возможно, когда-нибудь станет нейробиологом, если сможет пройти тест на наркотики. Потому что в последний раз, когда я проверяла, считается нежелательным иметь в организме аддерал⁷, если вам его не прописали.

Всю свою жизнь она заботилась о своих оценках, считая свой интеллект выше, чем что-либо еще в ней. Если бы ей когда-нибудь угрожали? Мне было жаль того, кто угрожал. На первом курсе она получила тройку на экзамене по математике. Для кого-то это не так важно, но для нее? Для ее родителей? Это могло быть равносильно исключению из школы.

Поэтому, когда ее глаза отказались открываться от многочасовой учебы, она нашла свой золотой билет. Теперь она исчезает в свободное время, чтобы встретиться с сомнительными дилерами под трибунами футбольного поля.

У всех нас есть груз на плечах, каждый из нас лежит под своим маятником, который качается все быстрее и быстрее каждый раз, когда мы оступаемся.

Именно поэтому они никогда не попытаются свергнуть меня с поста Мисс Пондероз Спрингс. Они боятся, что я раскрою их секреты. Потому что Сэйдж, которую они знают, будет безжалостна, когда дело дойдет до получения того, чего я хочу.

В этом есть своя сила. Знать секреты каждого, всю истину.

Еще больше силы в том, что ни одна душа не знает ничего про меня.

Чем больше у меня секретов всех остальных, тем меньше вероятность, что они узнают мои. А мои останутся похороненными.

— Да, ты права, — она вздыхает, натянуто улыбаясь. — Просто мини-безумие. Это нервирует, — она берет свой клей-карандаш и продолжает приклеивать пластиковые буквы к тонкому белому картону, мысленно промышляя, как бы меня уничтожить. — Не знаю, попаду ли я в Холлоу Хайтс.

Я усмехаюсь.

— Тогда поступай в любой другой колледж Лиги плюща (ассоциация восьми американских университетов, располож. в семи штатах на северо-востоке США

в стране. — Прим. ред.). Он не единственный в мире, Мэри.

— Ты не хуже меня знаешь, что сможешь специализироваться там на уборке помещений и зарабатывать шестизначные суммы. Поступление — это все, Сейдж.

Мне кажется, что я вынуждена протянуть руку и физически держать свои глазные яблоки, чтобы они не выкатились.

Деньги, деньги, деньги.

Это любимое занятие всех здесь. Это все, о чем они заботятся.

Они едят, срут, дышат ими.

Деньги все исправят, потому что они покупают тишину.

—Да, да, Холлоу Хайтс, Холлоу Хайтс. Неужели никто не хочет увидеть солнце? Неужели всем так нравится жить в месте, где всегда серо и сыро? — жалуюсь я, скатываясь с кровати и направляясь в прилегающую ванную комнату.

Я кручу пальцем несколько распущенных локонов в волосах, затем открываю ящик, беру свой любимый бальзам и наношу его на губы. Несмотря на то, что уже вечер, мой макияж все еще на месте: черная подводка создает безупречный взгляд Мэрилин Монро. Красный матовый цвет ложится на мои губы, согревая кожу. Все это находится на моем лице, создавая отполированную маску.

Для девушек я выгляжу самодовольной, когда смотрю в зеркало на свое отражение, но это только для того, чтобы увидеть, могу ли я найти какие-нибудь трещины в фасаде.

— Да ладно, сучка, твоя загорелая задница сгорит, как только ты переступишь порог Орегона, — шутит Лиззи, заставляя меня ухмыляться самой себе в зеркале.

— К чему ты клонишь? — Я поворачиваюсь к ним, положив руку на бедро. — В конце концов, красный — мой фирменный цвет, — говорю я и подмигиваю для убедительности.

Мы смеемся вместе, фальшивым смехом, полным пластика. И этот звук эхом отдается так глубоко в моей груди, что я начинаю сомневаться, действительно ли она такая пустая внутри, как считают люди.

Раздается громкий гул двигателей дорогих спортивных автомобилей. Они урчат и грохочут за французскими дверями моей комнаты, что даже Лиз отводит взгляд от плазменного экрана на стене.

Глаза Мэри загораются.

— Похоже, твоя преступная сторона дома, — хихикает она, вскакивая с пола и подбегая к дверям. Она приоткрывает их настолько, чтобы слышать, что происходит внизу, и заглядывает через панели, чтобы посмотреть. — И она привела своих друзей, — поет она.

Я вытаскиваю телефон из заднего кармана, проверяя время.

— Вау, они умеют определять время. Она не опоздала сегодня к комендантскому часу.

Этого никогда не перестает происходить, и не перестает меня раздражать.

Постоянное напоминание обо всем, от чего я держалась подальше, чего меня заставляли избегать. Вся свобода, которая есть у Розмари, ведь это я нахожусь под микроскопом.

Это я пытаюсь сохранить все вместе. Чтобы не развалиться.

Лиз перемещается к окну рядом с Мэри, и поскольку я позорно любопытна, я следую за ней, заглядывая через их плечи, чтобы посмотреть вниз на мой передний двор и три дорогих автомобиля, которые припарковались по прямой линии у нашего бордюра.

— Черт, — шепчет Мэри, пока мы наблюдаем, как моя сестра выскальзывает из пассажирского сиденья, ожидая Сайласа, который обходит переднюю часть своего Dodge Challenger (маслкар производства компании Dodge. — Прим. ред.) и подходит к ней. Он обхватывает ее за плечи, направляя к нашей входной двери.

— Это чертовски несправедливо, какой он горячий, — ноет она, восхищаясь золотой кожей Сайласа Хоторна, которая безупречна в любое время дня, но ночью в этой белой футболке за нее можно умереть.

— Этому мужчине нужна предупреждающая табличка, — добавляет Лиззи, быстро переводя взгляд на меня, словно желая убедиться, что я не окликну ее.

— Больше похоже на смирительную рубашку (специальная одежда для фиксации рук, а иногда и ног. — Прим. ред.), — бормочу я, раздраженно перебрасывая волосы через плечо.

Видите ли, это происходит каждый раз, когда они приезжают, чтобы забрать Розмари. Как стая голодных собак, никогда не бывает только одного из них. Они все собираются вместе, как бродячие животные в поисках объедков. Однако мои друзья не могут удержаться, чтобы не постоять у окна, так и норовя взглянуть на преступно безумных и убийственно горячих парней Пондероз Спрингс. Конечно, мы бы не смогли заговорить с ними лично, как из-за их безрассудного поведения, так и потому, что, если нас увидят с кем-то из них, это будет черной меткой на репутации любого человека на всю вашу жизнь здесь.

Это социальное самоубийство.

Это не те мальчики, которых вы приводите домой к маме и папе. На них интересно смотреть, но ни в коем случае не трогать.

Это похоже на то, как вы любуетесь дикими животными в природе. Смотрите, оцениваете и оставляете их в покое. Вы не должны брать их домой и держать в качестве домашних животных. Тем не менее, моя сестра-близнец не возражает против того, чтобы один из них загрыз ее, когда она сорвется, потому что все знают, что некоторых существ никогда нельзя по-настоящему приручить.

Мы едва слышим, о чем они говорят друг с другом у входной двери, но прошло уже больше десяти минут, и мне уже становится скучно. Сколько бы Роуз ни пыталась объяснить, я никогда не пойму, почему именно он.

На самом деле, нет, это ложь.

Потому что он — единственный человек, которого она не должна была выбирать, а она всегда старалась делать прямо противоположное тому, чего от нее ждут, в свою очередь превращая мою жизнь в ад. Мои родители махнули на нее рукой, решив, что она не стоит того, чтобы дальше заниматься ею, поэтому много лет назад их внимание переключилось непосредственно на меня.

Я их коронное украшение.

Гудок клаксона отвлекает мое внимание. Я вижу платиново-блондинистые волосы Тэтчера за милю, даже в темноте. Это мечта любой девушки — иметь волосы такого естественного светлого цвета.

— Рози, дорогая, если я обещаю вернуть его целым и невредимым, не могла бы ты отпустить нашего друга на ночь? — его голос быстр и чист, как скальпель против кожи, рассекающий ветер.

Я слышу тихий смех моей сестры, и это почти странно, потому что похоже на то, что я слышу свой собственный настоящий смех, который не вырывался из моего горла уже очень давно.

— Я видела в документальном фильме о преступлениях, что психопатия является генетической, — говорит Лиззи, пока мы наблюдаем за ним.

— Это просто миф, он никогда не был научно доказан. Речь идет об окружении, о том, как вас воспитывали, и о некотором психическом поведении, но вы не можете передать его своим детям, — добавляет Мэри.

— И каким, по-твоему, было его окружение, Мэри? Объятия и вечера семейных игр? — говорю я. — Все знают, что Тэтчер Пирсон скоро превратится в дорогого папочку. Я просто жду, когда кто-то поймает его, сверкающего на солнце.

Они громко смеются над моим комментарием, зная, что я права. Я не верю, что серийные убийцы передают своим детям что-то, кроме психологической травмы. Но по себе знаю, каково это, когда тебя воспитывают так, будто ты чудовище. В конце концов, ты сдаешься и превращаешься в него.

Окна соседней машины опускаются, позволяя мне мельком увидеть Алистера Колдуэлла за рулем.

— Жаль, что он так ненавидит этот мир. Он был бы идеальным трофейным парнем, — говорю я, покачивая головой. Я имею в виду, что его семья владеет большей частью города — все было бы замечательно, если бы он не был пятью оттенками долбанутости.

— Потому что Истон Синклер и так не идеален? Ты видишь девушек, которые облепляют его как мухи, готовые выхватить его прямо у тебя из рук?

— Как ты, Мэри? — я выгибаю идеальную бровь, глядя на нее. Она поворачивает раскрасневшееся лицо, пытаясь придумать способ отступить и отрицать.

В средней школе меня очень раздражало, когда люди задавали глупые вопросы о нас с Роуз. Да, мы близнецы, но это не значит, что я могу читать ее мысли.

Постоянные «Где твой близнец?». Они всегда называли «близнецами», даже когда находились порознь.

Только в средней школе мы стали разными людьми. Она двигалась в одном направлении, а я к вершине пищевой цепочки. Нас больше не называли «близнецами». Просто Розмари и Сэйдж.

И бывали моменты, как сейчас, когда луна была высоко и темнота окутывала мою спальню, когда я тосковала по привязанности к ней. Мне не хватало того, чтобы быть рядом с ней на людях, чтобы меня всегда воспринимали как одну половинку целого.

Как по часам, тихие печальные крики Роуз разбудили меня. Это происходит почти каждую ночь, и я не удивляюсь, когда вижу, что зеленые часы показывают 3:34. Я вздыхаю, сажусь, потягиваюсь, затем поднимаюсь. Отработанными движениями я перемещаюсь по комнате, не включая свет, открываю дверь и направляюсь в комнату, расположенную прямо рядом с моей.

Когда-то я слышала, что наши спальни являются прямым отражением того, какие мы внутри, и если это правда, то мы с моей сестрой-близнецом настолько разные, насколько нас представляют люди.

В ее спальне плакаты музыкальных групп, растения в горшках, много одежды черного цвета и ночник, который проецирует звезды на потолок, а моя — розовая, организованная, с большим количеством естественного света и пушистым белым ковром на полу.

Часть меня, которую я держу взаперти, не хочет принимать то, что мы так далеко отдалились друг от друга.

Ее голос напоминает мне о причине, по которой я вообще пришла сюда.

С я легкостью иду к ее кровати, устраиваясь рядом с ней. Мягкие хлопковые простыни окутывают меня, запах дыма и одеколона прилип к кровати от толстовки Сайласа, которую она носит.

Кончиками пальцев я дотрагиваюсь до лица сестры, и ее мышцы на лбу расслабляются. Проводя ими по ее носу, успокаивая ее бодрствование, я даю ей понять, что от какого бы монстра она ни убегала в своей голове, он не реален.

Она шевелится от моих прикосновений, сознание на грани того, чтобы взять верх.

— Это просто сон, Ро, ты в порядке, — шепчу я, ожидая, пока она поймет, что на самом деле она в ловушке кошмара и что в любой момент может покинуть это место.

Что она и делает после еще нескольких минут рисования моего пальца на ее лице. В конце концов, она открывает глаза, и ей требуется мгновение, чтобы привыкнуть к реальности.

— Я разбудила... — зевает она. —… тебя?

Я качаю головой.

— Нет, я была на пути в ванную и услышала, как ты ворочаешься, — вру я.

Схватив верхнюю часть своего одеяла, она накидывает его нам обоим на головы. Мы оказываемся в темноте под ее одеялом, и я переношусь в то время, когда мы были маленькими девочками и отказывались спать в разных кроватях. Когда я еще не была одурманена, а мир все еще был полон возможностей. И это так, только не здесь, не в этом городе. Ночью, когда наши родители спали, мы забирались под одеяла и рассказывали друг другу истории или сны.

Под этими одеялами я могу снять маску и снова стать той маленькой девочкой. Не оглядываться через плечо, чтобы увидеть, кто за мной наблюдает, не оскорблять других, чтобы остаться на вершине. Сейчас мне нечего бояться.

— О чем был кошмар?

— То же самое, что и всегда. Темные коридоры, странные голоса.

Бывают моменты, когда я завидую тому, какая Роуз нежная и открытая. В другие моменты я ненавижу себя за то, что пытаюсь разобраться в этом, потому что я завидую.

Завидую тому, что со мной случаются плохие вещи.

Завидую тому, что у нее все еще есть способность заботиться о других. Видеть в них хорошее.

В то время как я топлюсь в чане с черной смолой, которая, кажется, не хочет меня отпускать.

— Прости меня за грубость на днях в закусочной, — шепчу я, подложив руки под голову и глядя на нее. Свет от ее звезд пробивается сквозь щели на одеяле, давая нам минимум света.

Роуз улыбается, и мое сердце немного болит от того, какая она щедрая и добрая. Как легко она прощает. Это моя самая большая проблема с ней и Сайласом. Что, если один из них причинит ей боль? Что, если он причинит ей боль? А она просто продолжает позволять ему, потому что, когда Розмари любит кого-то или что-то, она любит это так сильно, и неважно, как они к ней относятся.

Наши родители — идеальный пример.

— Все в порядке, Сейдж, — отвечает она. — Я знаю, это потому, что ты чувствуешь, что должна быть злой, чтобы выбраться из этого места, не пострадав. Я просто... я не знаю почему. Раньше ты была такой счастливой и свободной, а потом в один прекрасный день ты просто изменилась. Почему ты не хочешь рассказать мне, что с тобой случилось?

— Мы можем не говорить обо мне? Ты не можешь представить, как сильно я не хочу сейчас говорить о себе.

— Я скучаю по разговорам с тобой. О тебе прежней. Знаешь, о той, которой было все равно, быть ли ей королевой бала или что о ней думает весь мир? Та, которая носила с собой потрепанные сценарии и притворялась, что она Мерил Стрип, получающая Оскар. Ты помнишь ее?

Я помню ее, и однажды я снова стану той девушкой. В тот день, когда я покину это место, я вернусь к себе прежней, и все будет как прежде. Она просто не понимает, что, если я останусь здесь, в этом токсичном городе, он съест меня заживо.

Я буду полностью поглощена сажей, утону в черной смоле несчастья, которая просачивается сюда сквозь трещины.

— Она мертва, ясно? Почему ты не можешь просто оставить все как есть, Роуз? — огрызаюсь я с ненужным гневом, который никогда не должен был быть направлен на нее. Он всегда был направлен на тех, кто превратил меня в такую.

Встреча выпускников.

Когда весь город выходит на улицы и наблюдает за старшеклассниками, проезжающими по центру города на чрезмерно больших платформах. Спортивные команды, гости выпускного, представители местных предприятий, школьных клубов, все, кто имеет отношение к школе, сидят в них и машут руками, проезжая мимо.

Интересно, знают ли они, как глупо выглядят со стороны?

Каждому свое, но я не нахожу удовольствия в том, чтобы сидеть на обочине дороги и смотреть, как подростки машут руками и улыбаются. Просто скажи, что ты достиг пика в средней школе, и сиди дома.

Все, что они делают, это повышают и без того колоссальное эго моих сверстников и их увлеченность собственным имиджем.

Музыка звучит через наушники в ушах, текущая песня бешено скачет в моей голове. Рука крепко сжимает педаль газа, оттягивая ее еще немного назад, разгоняя мотоцикл вперед с резким воем двигателя.

Ветер откидывает мой черный капюшон, и мир окрашивается в светло-коричневый цвет из-за матово-черного козырька, технически запрещенного для использования на дороге, но я сомневаюсь, что какая-нибудь полицейская машина сможет преследовать меня на этой штуке.

Езда — это пустое место. Даже когда я под кайфом, я все равно полон мыслей и воспоминаний. Но когда я катаюсь, все исчезает. Я абсолютно белый лист, на котором ничего не написано.

Езда — это как полет без посторонней помощи.

Стрелка спидометра тикает мимо восьмидесяти пяти, с каждой секундой поднимаясь все выше. Это захватывающее чувство, когда знаешь, что если хоть на дюйм отклонюсь не в ту сторону, то стану еще одним куском асфальта. Ничто иное, как подгоревший на дороге блин.

В том-то и дело, что это страх. В основе лежит страх смерти, верно? Вы боитесь не самого процесса, а его последствий.

Поэтому страх не работает для меня. Мы рано узнали, что страх не действует ни на кого из нас. Не тогда, когда ты уже мертв внутри. Когда ты гонишься за Мрачным Жнецом (смерть, олицетворяемая человеком в плаще или скелетом с косой. — Прим. ред.) в могилу. Когда тебя не волнует, увидит ли мир когда-нибудь еще твое существование.

Адреналиновые наркоманы в огромном размере.

Для меня любой шанс причинить себе боль или поставить себя в ситуацию, которая повысит уровень эпинефрина, я сделаю в мгновение ока. Просто есть что-то в этом естественном кайфе, который заставляет меня чувствовать себя наэлектризованным. Мне кажется, что мое тело горит, и я люблю это чувство.

Мое тело изгибается, выезжая из-за высоких сосен, направляясь в город Пондероз Спрингс. Это что-то вроде площади, и прямо сейчас все жители находятся на восточной стороне этого дерьмового болота.

Парад длится до самых сумерек, то есть у нас есть еще тридцать минут, чтобы сделать то, ради чего мы сюда приехали, и уйти, пока нас никто не увидел.

Как призраки, которых можно почувствовать в воздухе, но никогда не удастся доказать.

Или демоны, которые прячутся в шкафу, выходя только тогда, когда хотят, чтобы их увидели.

Я еду по пустой улице к зданию мэрии. Конфетти, шарики и конфеты устилают асфальт — явный признак того, что по этой стороне уже все прошли.

Мой мотоцикл заносит, когда я останавливаюсь перед зданием. То, что раньше было католической церковью, превратилось в мэрию. Она находилась здесь с момента основания города и была модернизирована, чтобы выдержать испытание временем. Именно здесь пятьдесят процентов времени работал мой отец.

Я нажимаю на выключатель, носком ноги ударяю по подставке и медленно спускаюсь с мотоцикла. Сняв шлем и положив его на сиденье, я достаю сигарету и сажусь на бетонные ступеньки под фонтаном перед зданием.

Вытащив телефон из кармана, я вижу сообщение от Сайласа.

«Сейчас проезжаем мимо аптеки».

Оно было выслано три минуты назад, так что у нас есть примерно двадцать минут, прежде чем все жители города вернутся сюда, где я сейчас сижу. Парад всегда начинается и заканчивается в одном и том же месте каждый год.

Когда сигарета почти закончилась, я вижу фары новенького Range Rover, приближающегося ко мне. Нога начинает подрагивать, а пальцы гудят от предвкушения.

Добро пожаловать к вратам ада. Шоу вот-вот начнется.

— Терпеть не могу встречу выпускников, — говорит Алистер, спрыгивая с переднего сиденья машины, которая ему не принадлежит. Его внутренний контролер не позволил нам с Сайласом разобраться с этим самостоятельно.

К тому же, мы действуем в духе банды. Обидел одного. Задеваешь всех.

Я насмехаюсь над дурацкими белыми словами, написанными на окнах, к примеру: «QB1» «Штат!» «#7 Синклер».

Никогда не понимал одержимости людей школьным спортом.

— Есть что-то, что ты не ненавидишь? — спрашивает Тэтчер, слезая с пассажирского сиденья. Я знаю его давно и знаю, что он мелочен, шутит, играет на пианино и любит злить людей.

И все же кое-что в Тэтчере, чего я никогда не понимал. Части его темнее моих собственных. Когда он замолкает, мир должен бояться его.

День, когда он наконец получит свое наследие, станет днем, когда мир заплатит за то, во что его превратили.

Даже у меня мурашки по коже, когда я думаю об этом.

— Бить людей, — Алистер ухмыляется, толкая Тэтча плечом, пока они идут в мою сторону. Им двоим было поручено угнать машину Истона и встретить меня здесь, пока Сайлас следит за движением.

— Неправда, — начинаю я, бросая сигарету на землю. — Ты ненавидишь возвращение домой. У нас всегда весело.

— У тебя есть сигареты?

Я лезу в карман и бросаю пачку Алистеру, его кожаная куртка сдвигается в сторону, когда он их ловит. Моя часть работы начинается сейчас, когда я открываю свою черную сумку для книг, внутри наполненную всем, что нужно, чтобы быть брошенным в тюрьму по обвинению в поджоге, вытаскиваю две пустые бутылки из-под виски, которые взял из мусорного бака, в собственном доме.

— Зажигалка?

Я поднимаю глаза на своего темноволосого друга Алистера.

— Хочешь, я и эти выкурю? — шучу я, бросая ему свою Zippo. — Не забирай ее. Эта моя любимая!

Он осматривает переднюю часть зажигалки, выгибает бровь и закуривает, прежде чем бросить ее мне.

— Твоя любимая Zippo из всей этой огромной коллекции — та, на которой твои инициалы? Немного любвеобильно, не так ли?

Я закатываю глаза, впрыскивая изопропиловый спирт внутрь бутылок из-под виски.

—Говорит тот, кто любит оставлять отпечатки своих инициалов на лицах людей.

Мы смеемся, пока я творю свою магию маньяка-поджигателя, смачивая несколько тряпок в спирте, прежде чем засунуть их в горлышки бутылок, оставив на несколько дюймов свисать из них.

— Посмотри на него, наш маленький химик-ботаник, — Тэтчер трет мне волосы, я воздерживаюсь от того, чтобы выбить из него все дерьмо.

— Это имеет прямое отношение к химии. Можешь погуглить. Четырехлетние дети могут это сделать.

— Что ж, давайте ускорим этот процесс, — они возвращаются, и я хочу занять хорошее место, чтобы посмотреть на лицо Истона, когда он появится.

Я киваю, прислушиваясь к его предупреждению и работая быстро. Взяв обе бутылки, я вытаскиваю спички, зажигаю одну и наблюдаю, как спичка вспыхивает оранжевым огнем. Моя кровь закипает, когда я касаюсь пламенем тряпок, свисающих с горлышек бутылок. Зажигая их, я надеюсь, что каждый раз, когда Синклер посмотрит на свою машину, будет вспоминать слова, сказанные им в той закусочной.

Он дважды подумает, прежде чем в следующий раз зайти слишком далеко. Он будет следить за своим языком, когда дело касается Роуз, и моих друзей.

Это предупреждение.

Сейчас я поджигаю его машину, но в следующий раз буду смотреть, как горит он.

Проворными движениями я откидываюсь назад и бросаю одну бутылку за другой в окна Range Rover. Одна попадает на заднее сиденье, вторая на переднее. Скоро начнется.

Два громких треска, словно хлыст по мокрой коже, вспыхивают в воздухе, когда стеклянные бутылки взрываются внутри машины, окутывая ее пламенем возмездия.

— Начинаем представление, парни.

У меня текут слюнки, когда я еду на мотоцикле вверх по холму мимо ратуши, небольшого холма, где нас не увидят, но откуда открывается прекрасный вид на беспорядок, который мы собираемся устроить.

Моя нога притоптывает, когда я лезу в карман и хватаю еще одну сигарету, чтобы выкурить, пока мы смотрим. Я смотрю, как весь город собирается у сожженной машины их звездного квотербека (позиция игрока нападения в американском и канадском футболе. — Прим. ред).

— Чертовы психически ненормальные изгои!

Мой любимый парень кричит, пиная шину своего сгоревшего Range Rover. Я терпеть не могла эту машину с самого начала, так что это почти похоже, на радость.

Наш парад встречи выпускников официально провалился.

Игра слов.

Безумие и замешательство охватывают буйную толпу, собравшуюся посмотреть, как старшеклассники празднуют завтрашний футбольный матч с соперниками. Дети кричат, зовя родителей, ученики как можно быстрее уносятся прочь.

Конечно, это просто горящая машина, но все знают, кто виноват, и никто, ни одна душа не хочет ждать, чтобы посмотреть, есть ли у них в запасе ещё что-то.

Мои друзья, или их отсутствие, бросили меня, как только была обнаружена опасность, и, учитывая, что я ехала с объектом их ярости, мне нужно будет найти дорогу домой.

Даже когда люди проносятся мимо меня, а зрители перешептываются, я на мгновение оцепенела, наблюдая, как оранжевое пламя поглощает машину, глубоко внутри осознавая каждое жестокое намерение, которое имелось в виду, когда они подожгли.

Это предупреждение.

Сообщение.

Тот, который не следует воспринимать легкомысленно.

— Следи за своим языком на публике, сынок.

Голос Стивена Синклера, как всегда, говорит о делах. Так и должно быть, будучи деканом всемирно известного университета, известного тем, что воспитывает одних из самых успешных взрослых людей в мире. Он мало что пропускает или позволяет своему сыну избежать наказания.

Отношения с Истоном сильно повлияли на мою репутацию, но та же самая энергия не отвечает взаимностью, когда дело касается чего-либо за пределами публичного имиджа.

Он съеживается в различных ситуациях, когда должен стоять на своем. Всегда растворяясь в тумане. Ничто из того, что он когда-либо делал, не возбуждало меня.

Зажег меня.

Да, на него приятно смотреть, но он никогда не заставлял мое сердце учащенно биться, а ягодицы трепетать между бедер. А это значит, что расстаться с ним после выпуска будет проще простого.

А до тех пор я позволю ему носить меня с собой, как шпица, засунутого в сумку Prada.

— Пап, но моя черто… — начинает Истон, но обрывает предложение, когда глаза Стивена пронзают его. Взгляд, который говорит, что если ты скажешь еще одно ругательство, ты пожалеешь об этом.

Люди задерживаются, наблюдая с безопасного расстояния, но достаточно близко, чтобы услышать любую форму драмы, которую они могут уловить. Его отец знает это; он всегда в курсе любопытных глаз и открытых ушей.

— Моя машина уничтожена, и не делай вид, что не знаешь, кто это сделал! Я не позволю его отцу вытащить его из этого, — ворчит он. Милого мальчика, носившего галстуки в дни игр, больше нет.

Наступает момент тишины, который висит в воздухе, как маятник, раскачиваясь взад и вперед, приближаясь к горлу Истона.

С отработанной манерой Стивен подносит телефон к уху с натянутой улыбкой, а другой рукой отряхивает куртку сына, прежде чем положить на нее пальцы.

— Ты позволишь мне побеспокоиться о машине и о том, кто за это отвечает. И не смей думать о мести, понял? — предупреждает он суровым тоном, сильнее сжимая плечо Истона.

Затем, как переключатель, его улыбка становится искренней, когда он поворачивается к остальной толпе.

— Кроме того, у нас есть футбольный матч, который нужно выиграть завтра вечером, не так ли? — спрашивает он.

Люди аплодируют, огонь полностью погас и о нем забыли. Это место очень хорошо умеет прикрывать дерьмо фальшивым счастьем.

Моего парня настигает его футбольная команда, и все они взваливают его себе на плечи, как жертвенного ягненка, подстегивая его эго и возрождая и без того огромный комплекс Бога.

Солнце почти полностью село, и моя форма начинает чесаться. Есть пинта мороженого Cherry Garcia и повторный показ Шестнадцати свечей, зовущий меня по имени.

Я вытаскиваю телефон из сумочки, зная, что Роуз сюда не поедет, а моя мама проходит спа-процедуры, так что остается папа.

— Эй, что ты делаешь? — Истон подходит ко мне с ухмылкой, все еще смеясь над своими друзьями, когда они толкают его в мою сторону.

— Ну, учитывая, что твоя машина выглядит как попытка моей мамы приготовить еду, меня нужно забрать. Я написала папе, чтобы он забрал меня. — Я покачиваю телефоном перед ним, коротко улыбаясь.

— Не могла бы ты изменить планы? — спрашивает он. — Я думал, что девушки должны утешать своих парней после трагических событий, а не вести себя как избалованные девки. Я думал, ты сказала мне, что придешь на вечеринку?

—Твой Range Rover подожгли, это не смерть твоей собаки, — резко отвечаю я. Если он хочет отношений, я ему их дам. — Нет, Истон, я сказала тебе, что не поеду. У меня домашняя работа, и я устала.

— Ну же, детка, — скулит он, хватая меня за талию и притягивая к себе. — Будет весело. Это наша последняя вечеринка по случаю возвращения домой перед колледжем, и ты собираешься сдаться? —Он проводит носом вверх и вниз по шее.

— Они весёлые для тебя, — замечаю я, кладя руку ему на грудь и немного отталкивая назад. — Я всегда заканчиваю тем, что убеждаюсь, что ты сходил в ванную, прежде чем тебя стошнит, и отвожу тебя домой. Мне просто не интересно сегодня вечером. Я напишу тебе позже?

сжимается вокруг меня, как питон, готовый съесть свою добычу, его голубые глаза темнеют на несколько оттенков.

Это правда этого места.

Все носят маски. Некоторые просто более заметны, чем другие.

Я ненавижу это в нем больше всего на свете. Труднее всего с этим смириться.

Дело не в том, что секс длится три минуты или в том, что он всегда говорит о себе. Когда его отец огрызается на него, он становится худшей версией самого себя. Человек, в которого его превратил отец.

Насколько мне известно, Стивен никогда не бьет его, но он может управлять им с помощью простейших слов. Он заставляет сына чувствовать себя слабым и ниже себя.

Итак, из-за того, что Истон отказывается противостоять своему отцу, он вымещает злость на окружающих, когда не получает того, чего хочет, и в большинстве случаев это я несу на себе основную тяжесть.

— Не интересно? — повторяет он, понижая голос, чтобы другие не могли слышать. —Позволь мне кое-что прояснить, Сэйдж. Я защитник футбольной команды, будущее Пондероз Спрингс. Я у всех на виду в этом городе, и за долю секунды я могу разрушить твою репутацию, крошка, за которую ты так крепко цепляешься. Если я хочу, чтобы мою девушку видели со мной на вечеринке, она пойдёт.

Мои коренные зубы скрежещут друг о друга, пока он продолжает тереть рот.

— Так почему бы тебе не сделать то, что у тебя получается лучше всего — повиснуть у меня под рукой, улыбнуться и выглядеть красиво, хорошо?

Эти слова запускают что-то глубоко внутри меня — события, которые я заперла далеко-далеко, — вынося их на поверхность.

Сиди спокойно, улыбайся и выгляди красиво, Сэйдж. Я слышу где-то на задворках разума, шепчущийся вдоль ключицы и извивающийся под моей кожей, как черви. Я наполнена призрачными мгновениями, тысячи маленьких вспышек камеры внутри моей головы, чтобы запечатлеть все эти жалкие дни и ночи.

Я оглядываю, наблюдателей, зная, что не могу сделать ничего лишнего. Если бы я это сделала, я не сомневаюсь, что через два часа все узнали бы об этом, и это превратилось бы во что-то драматическое.

Последние новости!

Звездный актер Истон Синклер и мисс Пондероз Спрингс расстались!

Поэтому, чтобы сегодня предотвратить дальнейший ущерб от пожара, я делаю то, что умею лучше всего.

Действую.

Улыбка, сладкая, как мед, расцветает на моем лице. Я прижимаюсь ближе к нему, его химически созданный аромат доносится до меня, и нежными пальцами я провожу рукой по его груди, останавливаясь там.

Мое дыхание обжигает его шею, когда я приближаю губы к его уху, используя свои теннисные туфли, чтобы помочь себе встать на цыпочки.

Это теплые объятия, полные юной любви и бабочек. Я почти уверена, что слышу, как пара идет, бормоча о том, как драгоценны мы вместе.

— Если ты не уберешь от меня руки в следующие три секунды, Истон Синклер, я покажу тебе, как на самом деле выглядит разрушение чьей-то жизни. Не стоит недооценивать ущерб, который я могу нанести этой красивой улыбкой.

В противовес нашему внешнему виду злобной крайности мой голос смертельный.

Холодный.

Безжалостный.

Отсутствие каких-либо эмоций, кроме обиды.

Моя улыбка становится шире, когда его руки опускаются, падая по бокам, когда он прислушивается к моему предупреждению.

Что я думаю, это самый умный поступок, который он сделал за весь вечер.

— Прости, Сэйдж, — выдыхает он не потому, что серьезно, а потому, что знает, что я не блефую. Нисколько.

Повернув к нему лицо, я быстро чую его щеку, целомудренно и прямо в точку. Точка в конце этого разговора.

Хотя мой отец еще не ответил на мое сообщение, я все еще отступаю.

— Напишу тебе позже, малыш!

Мне нужно убираться отсюда. Подальше от него.

Несмотря на то, что мой дом находится в нескольких милях от Главной улицы, я с нетерпением жду прогулки.

Свежий воздух, тишина, уединение.

Пробираясь через город, я машу тем, кто смотрит мне в глаза и смотрит на то, что осталось от празднования, упавшие украшения и мусор, который исчезнет к утру.

В такие времена, если вы попадаете на Главную улицу в нужное время, она станет почти похожей на заброшенное место после апокалиптической войны.

Пустая. Уединенная. Забытая.

Десятилетия назад этот город перестал быть домом, становясь все меньше и меньше, пока не превратился в то, что он есть сейчас.

Призрак.

Одинокий с разбитым сердцем.

Призрак всего, что могло быть и чего никогда не было.

Хуже всего то, что он не преследует нас, как утверждает большинство людей.

Он не прячется в темноте под кроватью и не рисует сообщения на запотевшем зеркале.

Он присутствует, он живой, потому что мы отказываемся его отпускать. Двигаемся дальше. Забываем это.

В ушах у меня гудит от звука газонокосилки или чего-то похожего на нее.

Гудение становится все громче и громче, прежде чем мое любопытство вынуждает меня повернуться как раз вовремя, чтобы посмотреть, как серый мотоцикл проносится мимо меня, а водитель отворачивается от дороги с безрассудной самоотверженностью, чтобы посмотреть на меня, когда я стою на обочине.

Его матовый шлем не позволяет мне видеть его глаза, но я знаю, чье лицо скрыто под ним.

Я воздерживаюсь от того, чтобы бросить ему птичку как раз вовремя, как его стоп-сигналы загорелись темно-красным.

Я никогда по-настоящему не подчинялась какой-либо одной религии, хотя я посещаю воскресную мессу каждую неделю, но в эту самую секунду я была бы готова принять что угодно, если бы Рук Ван Дорен продолжал ехать.

К сожалению, какой бы Бог или Боги ни были среди нас, они не сделали прямого пути к милосердию или благодати.

— Слышал про машину твоего парня, — высокомерно говорит он, снимая шлем с головы, пряди прямых каштановых волос падают ему на лицо, — Позор, правда. Никто не должен вмешиваться в езду мужчины.

Ухмылка, появляющаяся на его лице, вызывает у меня раздражение от гнева. Раздражая, как муха, которая продолжает парить над вашим хорошо спланированным пикником.

Я стараюсь не смотреть на то, как сгибаются его бедра, когда он оседлал мотоцикл, какими большими и сильными они выглядят, когда он сжимает аппарат. Во мне есть недостаток, что я поддаюсь искушению, но я всего лишь человек, и трудно представить, что даже когда он носит эту толстую толстовку с капюшоном, можно заметить, как он сложен ниже.

— Слышал об этом? — скрещиваю руки перед грудью. — Ох, пожалуйста, дай мне передохнуть.

Если он думает, что пойдет вперед, как будто он не был позади этого, у него есть еще одна мысль. Я повелительница видеть ложь людей.

— Кажется, он кого-то разозлил. Нетрудно понять, если подумать — у него довольно длинный язык. Вероятно, на этот раз он связался не с тем.

— Бросай дерьмо, Ван Дорен. Мы оба знаем, что это был ты и твои друзья из психушки. Не нужно лгать.

Его спичка скользит по его губам, меняясь вместе с ухмылкой.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я даже не знал, что сегодня парад.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, отбрасывая свои густые кудри через плечо, и приближаюсь к его неподвижному телу.

— Тебя это забавляет? Поэтому ты все это делаешь? — давлю я, желая увидеть, насколько сильно я могу склонить чашу весов на его гнев. Посмотрим, что нужно, чтобы перейти на плохую сторону одного из печально известных парней из Холлоу.

— Я где-то читала, что причинение вреда — единственный способ отделаться от психопатов. Вы все возвращаетесь в свои жуткие особняки и дрочите друг другу, думая обо всем шизоидном дерьме, которое вы делаете?

Есть подергивание.

Оно лёгкое, и я едва улавливаю, но его рука слегка дергается, пока я говорю. Оно также мелькает в его квадратной челюсти, прямо возле скулы — он напрягается, прежде чем он отпускает ее, а это значит, что я проделала дыру в одном парнишке.

Я перехожу от девушки, которая ему не нравится, к девушке, которая ему действительно не нравится.

Мои глаза следят за его языком, когда он катится перед его зубами, его нога болтается над мотоциклом, так что он встает во весь рост.

— Осторожнее, принцесса, — он стягивает свой шлем вверх, указывая в моем направлении, и опускает его, прежде чем подойти ближе. — Твоих друзей и парня нет рядом, чтобы защитить тебя. Ты совсем одна, после наступления темноты, возле леса. Не идеальное место для таких, как ты.

То, как его глаза из-под полуопущенных век цепляются за меня, наблюдая за каждым моим движением, как грязь трескается под его ботинками — если я попытаюсь бежать, он поймает меня еще до того, как я обернусь.

И я не убегаю.

Не от него. Ни от кого.

— Мне не нужно, чтобы кто-то защищал меня. Я сама с тобой справлюсь.

— Да? — он снисходительно наклоняет голову вправо. — Думаешь, такая хорошая девочка, как ты, справится со мной? — с каждым словом его глаза опускаются на уровень моего тела. — Я подозреваю, что ты никогда не причиняла вреда даже мухе, никогда не сбегала и не делала что-то, что еще не было заложено в твоей голове. Как ты собираешься отбиваться от такого сумасшедшего, как я?

Я заметно сглатываю, когда он перестает подходить. Еще шаг, и наши колени соприкоснутся. Я отказываюсь отступать, даже когда он поднимает руку, один палец. Шершавое ощущение его кожи на мне, когда он проводит кончиком по линии подбородка, заставляет меня дернуться от него.

— Не трогай меня.

Я не удивляюсь, когда он не слушает, продолжая болтать со мной.

— Я имею в виду, ты же профессионал, верно? Ты читала об этом, обо мне? — он насмехается надо мной, его слова режут меня, пытаясь похоронить, но его прикосновение похоже на раскаленные угли. — Скажи, что говорят о садистах-поджигателях с дурным характером, которых люди называют дьяволом? В твоих книгах написано, что я с тобой сделаю, что мне нравится?

Его палец проводит путь от моей челюсти вниз по шее, подушечки его рук очерчивают вены и мышцы, образующие мое горло. Он останавливается чуть выше ключицы, его большой палец касается моего пульса. Я чую его запах, смесь всего взрывоопасного, и это сжигает меня изнутри.

Это самое близкое, что я когда-либо был к одному из них.

Есть причина, по которой вас предупредили держаться на расстоянии.

Потому что, как только вы оказываетесь в их досягаемости, вы больше ничего не контролируете.

Разум, тело, душу.

Они владеют вами.

— Ты угрожаешь мне прямо сейчас? — я горжусь тем, как ровно звучит мой голос, учитывая, что мое дыхание вырывается прерывистыми выдохами, мой язык касается верхней губы, а я продолжаю смотреть в глаза. Обычно это пугает людей достаточно, чтобы заставить их отступить, но не его. Он соответствует моей энергии, отказываясь отпускать ее.

Вынув спичку изо рта, он касается моей нижней губы красным кончиком, прежде чем зажечь пламя между большим и указательным пальцами. Оно горит высоко, вспыхивая прямо передо мной, так близко, что я чувствую его жар.

Его лицо мерцает в темноте, гордо облаченное в оранжевое свечение.

— Не-а, — именно в этот момент я осознаю серьезность этой ситуации, того, что происходит, когда рука Рука твердеет на моем горле, пальцы обвиваются вокруг меня, как виноградные лозы вокруг основания дерева.

И это не извращенный захват, когда вы нажимаете на шею по бокам, чтобы вызвать удовольствие. Нет, это больно, сжимает дыхательное горло. У его руки есть цель, и она не в том, чтобы разжечь меня, а в том, чтобы убить.

Если бы какой-нибудь другой мужчина в мире так прикасался ко мне, я бы уже убила его. Однако его хватка отличается от всего, что я испытывала раньше. Что-то в этом чувстве, как будто он тает любые следы кого-либо до него,

Создает во мне совершенно новое чувство, когда он держит меня так.

Он подносит спичку к моему лицу, глаза адского пламени горят враждебностью.

— Но если ты будешь болтать о вещах, в которых ни хрена не смыслишь, то буду.

У меня пересыхает во рту, когда я пытаюсь вырвать лицо из его хватки, но он сжимает меня крепче. Мой запас воздуха становится все тоньше и тоньше с течением времени.

Он ведь не собирается меня сжигать, не так ли?

— И я могу обещать тебе, принцесса, что со мной невозможно справиться, не обжегшись.

Ухмылка расплывается на его лице, когда он отпускает меня, отступая назад. Без страха он высовывает язык, вонзая в него еще горящую спичку. Шипящий звук прорезает мой туман.

Я травмирована и поражена тем, как он даже не вздрагивает. Как будто для него это ежедневный повод потушить спичку ртом.

Именно тогда я замечаю приближающуюся к нам машину, ту самую, которую он, должно быть, услышал, которая помешала ему продолжить то, что раньше было нападением на пути к убийству.

— Ты знаешь, где меня найти, когда поймешь, как скучно тебе в твоем стеклянном доме, Сэйдж, — говорит он со смехом в голосе, снова садясь на мотоцикл.

— Да пошел ты, придурок, — умудряюсь прохрипеть я, перекрывая рев его заводящегося мотоцикла.

После этого он не бормочет больше ни слова, только его спина ко мне, когда он выезжает на дорогу, умчавшись в темноту, и я должна спросить себя, не галлюцинировала ли я то, что только что произошло.

Поднеся пальцы к горлу, я нажимаю на те места, которых он только что коснулся, все еще ощущая его присутствие на своей коже.

Было ли мне страшно? Может быть.

Но это было больше, чем страх.

Это было похоже на свободу.

Пространство между тем, кем я должна быть и кем я хочу быть, и он толкнул меня в это место. Где-то я не знала, что будет дальше, что-то, что я не могла контролировать, где-то я могу освободиться от груза того, что люди думают обо мне.

Побег разума.

Мое тело покалывает от кончика головы до подошв ног.

Я чувствую его везде.

И точно так же, как огонь, он задерживается далеко после того, как скрылся из виду.

Я поняла, что что-то не так, как только вошла в дом Синклеров. На самом деле, я думаю, что поняла это, когда мои родители сказали мне, что мы собираемся там поужинать.

Каждый год нас приглашали на праздничные вечеринки, дни рождения, даже устраивали один из бранчей кампании моего отца на их заднем дворе. Но никогда не на простой ужин.

Истон сидит слева от меня, его отец во главе стола. Его мать сидит напротив сына, а мои родители рядом с ней. Ничего, кроме тихого грохота столовых приборов, бьющихся о тарелки, пока все едят в умиротворяющей тишине.

Я чувствую, как рука Истона скользит к моему бедру, останавливаясь там, слегка сжимая меня, когда он откидывается на спинку деревянного стула.

— Итак, Сэйдж, в этом году ты получила еще одну номинацию на встрече выпускников? Что это, четыре года подряд? — прямо спрашивает меня Стивен, и мой позвоночник напрягается, когда он произносит мое имя. Каждый раз, когда он говорит, это с дисциплинированным тоном, даже когда он болтлив.

Я вежливо киваю.

— Да сэр. Все четыре года старшей школы.

— Она скромничает, папа. Для нее это уже победа. Сэйдж каждый год выигрывает это. Как будто они выбрали бы кого-то другого, — Истон толкает меня своим плечом.

— Некоторым людям нравится быть скромными, сынок. Не всем нужно выставлять напоказ свои достижения. Ты мог бы кое-чему у нее научиться, — насмехается он, поднимая бокал и отпивая темно-красную жидкость.

Ускоренный курс того, как покровительствовать кому-то. Отец Истона в этом профессионал, настолько хорош, что все вокруг смеются над тем, что они считают удачной шуткой.

Хотя я не люблю своего парня все время, я также знаю, каково это быть заключенным в собственном доме. Чтобы с ним говорили снисходительно люди, которые должны заботиться больше всего.

Я протягиваю руку, любовно поправляя прядь выбившихся светлых волос.

— Я позволю себе не согласиться, мистер Синклер. Ваш сын научил меня большему, чем вы когда-либо знали за эти годы. Без него я не была бы той, кем являюсь.

Все это правда — он действительно помог мне показать, кем я могу быть и кем я не могу. Истон показал мне, как обрести силу; сам виноват, что я все себе забрала.

— Это мило с твоей стороны, дорогая. Я горжусь своим маленьким мальчиком, — говорит Лена.

Лена Синклер, его мать, потрясающая женщина. Возраст дарит ей все больше и больше красоты с каждым днем. Короткая светлая стрижка пикси заставляет меня завидовать ее укладке.

Я не единственная, кто заметил красоту Лены.

Самый большой семейный позор Истона заключается в том, что Уэйн Колдуэлл наслаждался красотой Лены каждую субботу в загородном клубе в течение целых двух лет, прежде чем кто-либо даже заметил.

Он убьет меня, если я хоть слово об этом пробормотаю, потому что, если Алистер Колдуэлл узнает, он с позором уведет Истона в могилу. Город улыбнется им в лицо, но они будут частью мельницы слухов на долгие годы.

Я знаю только потому, что Истон напился после вечеринки на первом курсе. Он проболтался, когда матерился о Парнях из Холлоу и их жалкой известности.

Это один из моих самых больших секретов в банке с шантажом, и он знает, что, если зайдет слишком далеко со мной, я всем расскажу.

— Я не маленький мальчик, мама.

— Я знаю, милый. Я только…

— Говоря о том, чтобы быть мужчиной, я думаю, что сейчас как раз то время, Истон, ты так не думаешь?

Я поняла, что что-то не так, когда мы вошли в этот дом.

Но, похоже, это потому, что я была единственной, кому не сказали, что должно было случиться.

— Момент для чего? — тихо спрашиваю я, отпивая воду и оглядываясь на все глаза, которые устремлены на меня.

Неудобная тишина заставляет меня ерзать на стуле. Я поставила стакан.

— Я что-то упускаю или…? — я смеюсь, пытаясь разрядить обстановку, установившееся в комнате от их откровенных взглядов.

Вы знаете, когда вы не хотите оборачиваться, потому что знаете, что там стоит слэшер из фильма ужасов, поэтому вы пытаетесь его избежать?

Это то, что я делаю, когда слышу, как стул рядом со мной скрипит. Я задерживаю взгляд на отце, который пытается смотреть куда угодно, только не на меня.

— Сэйдж? — Истон откашливается, пытаясь привлечь мое внимание.

Глаза моей мамы горят, тускнея по мере того, как я отказываюсь поворачиваться к нему лицом. Мои уши наполняются жидкостью, бурлящей громоподобными движениями. Я чувствую привкус воды в легких, который становится выше, позывы сильно кашлять, потребность дышать без ощущения груди, как будто ее сдавливает полуприцеп.

Я поворачиваюсь, мучительно медленно, сломанные часы на последнем вращении, чтобы найти парня, с которым я встречаюсь только из-за статуса, стоящим на одном колене и держащим безбожно большой бриллиант, который вызовет у меня эпилептический припадок.

Волны и волны воды погружают меня.

Темная, мутная вода, которая поглощает меня, уводит все дальше от света.

Я тону перед всеми этими людьми, и никому нет дела до того, чтобы вытащить меня глотнуть воздуха.

— Сэйдж? — снова спрашивает он. — Ты слышала, что я сказал?

Не знаю, что хуже — тишина или то, как уверенно он выглядит. На его лбу нет ни капли пота, и он не дрожит. Как будто знает, что я не откажу.

— Ты делаешь мне предложение прямо сейчас? — спрашиваю, я с тем кислородом, который остался внутри меня.

— Ну, у меня есть кольцо, и я стою на одном колене, так что…— он усмехается, кивая головой.

Я была безупречна весь вечер. Сохраняла самообладание, сделала то, что нужно было сделать, чтобы пережить этот ужин, но это? Это слишком даже для меня.

— Нам восемнадцать, Ист. Мы еще даже школу не закончили. Я не думаю, что это… — я сжимаю зубы, нервный смешок вырывается у меня. — …подходящее время для этого.

— Детка, давай, — он отмахивается от всех моих предупреждающих знаков. — Мы вместе со средней школы. В этом нет ничего страшного.

Именно тогда он хватает мою руку, прижимая ее ближе к своей груди, чтобы надеть кольцо на мой палец, но я выдергиваю ее, как будто он пытался меня обжечь.

— Мама, папа, я не могу, — я смотрю на своих родителей, наблюдаю за их лицами, вижу правду перед глазами в больших, смелых, мигающих неоновых огнях.

— Вы знали, что это произойдет сегодня, не так ли? — я направляюсь к ним, отводя взгляд от родителей Истона. Его мать нервничает, а отца раздражает отсутствие у меня волнения.

— Я не могу сделать это прямо сейчас. Я не могу этого сделать. Мне жаль, — мои ладони впиваются в обеденный стол, когда я отталкиваюсь назад, и рвота застревает у меня в горле.

Я чуть не падаю, когда встаю, мои ноги трясутся подо мной, но я не останусь здесь. Я не останусь здесь.

Это не может происходить прямо сейчас. Неужели я так хорошо сыграла эту роль, что оказалась в таком положении? Остался целый учебный год — это не должно было случиться так рано.

Я могла бы без проблем сказать нет на выпускном, но сейчас не могу. Зачем мне? Все думают, что мы одержимы друг другом — разве я не должна быть счастлива?

Мои каблуки заглушают шум двигающихся стульев и повышенные голоса, все, кроме голоса Стивена, который всаживает пулю в мой гроб.

— Тебе лучше понять это, Фрэнк. Мы договорились. Давай не будем забывать, тебе это нужно больше, чем мне.

Мои руки тянутся к входной двери, и я благодарна, что сама приехала сюда этим вечером. На свежем воздухе почти хуже. Я отчаянно пытаюсь выбраться из этого, но, похоже, все намерены удержать меня под водой.

— Сэйдж, остановись, — голос отца заставляет меня сделать именно это, как будто он хватает меня за шею и держит меня там, чтобы я умер.

Я поворачиваюсь, гравий подъездной дорожки хрустит подо мной.

— Ты не спросил меня об этом! — я обвиняю. — Мам, я бы не была шокирована, но ты? Ты всегда был честен со мной.

Мои отношения с отцом не были заслуживающими внимания. Мы говорим о его работе и школе. Мы не являемся образцом отношений отца и дочери, но, как я уже сказала, он никогда не лгал мне.

Ни разу.

Он всегда был предельно честен во всем.

— Мы на мели, — говорит он, проводя рукой по своим седым волосам, прежде чем в отчаянии спустить их по лицу. — Обанкротились. У нас ничего нет.

Я хмурю брови.

— И это как-то связано с моей помолвкой в восемнадцатилетнем возрасте?

— У нас нет денег, Сэйдж! — кричит он, прежде чем сообразить, что внутри все еще есть люди, которые могли бы слушать, и снижает уровень шума. — Ничего не осталось. Единственная причина, по которой мы можем платить по ипотеке, это Стивен. Он финансировал меня много лет как мэра. Но сейчас? Это деньги, которые мы используем, чтобы выжить. Он согласился продолжать финансирование до тех пор, пока ваши с Истоном отношения не закончатся браком.

— Что? Почему? Это даже не имеет смысла. У Истона не было бы недостатка в отношениях, если бы я сказала нет.

— Стивен знает, что нужно Истону, и это ты. Он хочет, чтобы он был с кем-то… — он тянет, пытаясь подобрать слова.

— Кого, по его мнению, он может контролировать, — заканчиваю я, недоверчиво качая головой.

— Нет, это не так.

— Как давно вы заключили эту сделку? — прерываю я.

Я была той, кто вытащил короткий конец палки. Каждый человек в этом доме знал об этом и оставил меня в гребаном разгаре зимы голой.

Они сделали это за моей спиной, лишив меня контроля.

Когда он не отвечает, я говорю громче.

— Как давно?!

—Четыре… четыре года назад. Мы с твоей мамой думали, что то, что вы начали встречаться, была воля Божья, что это не будет проблемой, Сэйдж! Вы молоды и влюблены — что плохого в том, чтобы быть помолвленным, выйти замуж, когда вы влюблены?

Я смотрю в его глаза, на ту же синеву, что кружилась вокруг моих собственных радужных оболочек, и не могу поверить, что я была создана из кого-то вроде них. Эти два человека создали меня. Что даже я, такая юная, знаю, что никогда бы не поступила так со своими собственными детьми.

Что это, независимо от того, как они это прядут или приукрашивают, является еще одним проступком, который они сделали мне.

— Что с тобой не так?! — кричу я. — Я заслуживаю выбора! Что, если Истон ударит меня? А если я не хочу замуж? Если я его не люблю? Ты все равно заставишь меня выйти за него замуж, не так ли?

Слезы текут по лицу, и я чувствую, как тушь стекает по моим щекам. Все разваливается, и хуже всего то, что для них это не имеет значения.

Там стоит мой отец, глядя на меня без капли сожаления, боли или обиды. Просто разочарование и тревога, что я не говорю ему то, что он хочет услышать.

Что я больше не играю эту роль.

— Тебе все равно, не так ли? — я кашляю и, спотыкаясь, отхожу от него, приближаясь к машине.

— Мне не все равно, Сэйдж. Я хочу для тебя хорошей жизни, и Истон может ее обеспечить, но…

Волны вздымаются все выше, существа из глубин, вгрызающиеся в мои ноги, начинают прокладывать себе путь наверх. Когда ты тонешь, твои инстинкты говорят тебе брыкаться, прыгать, делать что угодно, потому что ты так отчаянно хочешь добраться до поверхности. Я стояла неподвижно, позволяя этому случиться.

— Если ты скажешь "нет", тогда я заставлю Роуз сделать это. И ты знаешь, что она так и сделает. Рози мягкосердечна — она не расчетлива, как ты. Она сделает это, потому что любит тебя и не хочет видеть тебя несчастной. Точно так же, как я знаю, если ты любишь свою сестру, ты не поступишь с ней так же. Роуз не выживет при таком образе жизни, но ты, Сэйдж, сможешь в нем преуспеть, — то, как он это говорит, так спокойно, как будто репетировал эту речь перед зеркалом. Как будто это был план все время.

Все горит.

Уши, легкие, кожа.

Я стою снаружи, но мне нужен кислород.

Я хватаюсь за ручку двери машины. Понятия не имею, куда я поеду, но я знаю, что мне нужно выбраться отсюда.

Открыв дверь машины, вставляю ключи в зажигание. Перед тем, как закрыть дверь, я смотрю на отца.

— Я ненавижу тебя, — кричу я. — Ненавижу тебя за то, что ты используешь против меня единственное, что меня волнует в этом богом забытом городе. Я чертовски ненавижу тебя, — я киплю, буквально.

Я ударяю ногой по педали газа, мой спидометр ползет вверх, пока я съедаю гравий под машиной, не заботясь о том, достигну ли я безумной скорости и переверну эту штуку или обмотаю ею дерево.

Смерть кажется легче этого.

Я дергаю воротник рубашки, расстегивая пуговицы и почесывая горло, пытаясь отдышаться. Моя грудь болит, когда реальность моей жизни разрезает тупым лезвием. Уколы в ступнях почти отвлекают меня от пульсации в моем мозгу.

Подобные эпизоды были у меня со средней школы, и однажды я воспользовалась школьным компьютером, чтобы погуглить свои симптомы, потому что думала, что беременна, только чтобы узнать, что они называются паническими атаками.

У меня панические атаки? Конечно, нет. Пока они не повторялись снова и снова.

Я привыкла получать их сейчас, но не так. Никогда это не было таким суровым. Я чувствую, как что-то внутри моего тела заставляет меня выбраться наружу, не оставляя ничего, кроме клочьев разорванной кожи и остатков кишков, как трупы на обочине гребаной дороги.

Я схожу с ума, должно быть.

Как еще я могла бы объяснить, где я оказалась? Как еще я могла объяснить, что свернула на скрытую дорогу, чтобы найти открытое поле, где припарковано по меньшей мере семьдесят других машин.

Сумасшествие — это единственный способ, которым я могла объяснить, почему я появилась здесь, разыскивая его.

— Ты знаешь, где меня найти, когда поймешь, как тебе скучно в твоем стеклянном доме, Сейдж.

Мысли улетучились, когда я взбираюсь на травяной холм, пятки увязают в грязи с каждым шагом. Я чувствую, как люди смотрят, их шепот почти такой же громкий, как моторы автомобилей. Все они думают об одном и том же: какого черта я делаю на кладбище?

Кладбище — это заброшенный ипподром на окраине Пондероз Спрингс, место, где такие девушки, как я, не имеют права находиться. Все, что здесь происходит, незаконно, подпольно, схематично. Люди мчатся по разбитому асфальту и дерутся друг с другом до крови в центре. Наркотики обмениваются, как конфеты, а сигаретный дым заменяет кислород.

Вы приходите сюда, если ищете неприятностей.

Ветер щиплет меня за пятки, когда я проталкиваюсь мимо шаткого металлического забора, который не дает прохожим пройти по трассе. Мои глаза сканируют ямы, где автомобили и мотоциклы ждут своего тепла. Я знаю, что он будет там. Он здесь каждые выходные. Никогда не пропускает гонки и никогда не проигрывает. Нужно быть глухим, чтобы не слышать о его репутации на трассе.

Я замечаю его, даже не пытаясь. Капюшон поднят, дым идет изо рта, он совсем один и сам себе. Даже когда он пытается держаться подальше от людей, кажется, что они наблюдают за ним. Его трудно не смотреть.

Не заботясь о правилах или о том, где я должен быть, я пересекаю трассу в сторону боксов, прокладывая для него прямую, даже если несколько машин мчатся по другому повороту и возвращаются ко мне.

— Девушка, вам нельзя туда идти! — кто-то кричит на меня, но я продолжаю игнорировать всех, кроме него.

Нет никакого страха. Просто осознанное чувство, что, когда я войду в личное королевство нечестивцев Рука Ван Дорена, я застряну там на какое-то время.

Ангел ищет Люцифера для свободы.

— Ван Дорен! — я зову сквозь рев машин, мои ноги соскальзывают с трассы в сторону от приближающегося транспорта.

Рук был прав, когда сказал мне, что мне скучно в моем стеклянном замке. Я в двух шагах от того, чтобы умереть от отсутствия волнения в моей жизни. Всегда одни и те же мужчины в отутюженных костюмах и деловых разговорах. Те же сплетни на бранчах, те же лица, та же ложь. Все это перерабатываемая чушь, и я так устала от всего этого.

Я устала.

Я боюсь, потому что это была бы моя жизнь. Не только до конца года, но и до конца моего существования. Я бы навсегда застряла на карусели в Пондероз Спрингс, и все потому, что мои родители разорены, а я не хочу, чтобы моя сестра страдала.

Кроме этого момента прямо сейчас. У меня есть этот момент.

А Рук совсем не скучный.

Его глаза следуют за звуком его имени, пока не находят свою цель.

Мне.

Боже, я хочу подавить самодовольную ухмылку с его лица. Этот взгляд — я знал, что ты придешь искать меня — поглощает все его присутствие. Но я ненавижу то чувство, когда тону, больше, чем то, что он прав насчет меня.

— Какого черта ты здесь делаешь… — он резко останавливается, отталкиваясь от мотоцикла и встречая меня посредине. Его глаза изучают мое лицо, концентрируясь на моей струящейся туши и очевидных слезах. Что-то в его языке тела меняется, переходя от самодовольства к напряжению.

— Что он сделал?

То, как он придвигается ко мне ближе, изучая контуры моего лица. Я получаю еще один близкий и личный взгляд в глаза, которых все так боятся.

Это почти поэтично, как внешние края чисто-зеленые, как новая земля, но, когда ты подходишь ближе, внутренняя часть представляет собой звездообразную вспышку янтарного огня, кружащуюся и поглощающую зелень, все скручивающееся в один сплошной черный зрачок.

И это то, что увидел Люцифер, когда был изгнан с Небес. Зелень нашей планеты перед входом в адское пламя. История, стоящая за катастрофическим прозвищем Рука, все больше и больше связана с ним.

Я знаю, что он имеет в виду Истона, и это последний человек в мире, о котором я хочу сейчас говорить. Пытаясь отшутиться, я вытираю лицо.

— Нет, нет, ничего. Я…

— Тогда какого хрена ты здесь?

Я ошеломлена тем, насколько резок его голос, как он прорезает мою попытку скрыть свою боль, разрывая мой фасад в клочья.

Я сделала что-то неправильно? Я сделала что-то, что разозлило его?

Я ошиблась, придя сюда?

Я вздыхаю, пожимая плечами.

— Наверное, в поисках смены обстановки? — я слегка шутливо улыбаюсь, надеясь, что мы сможем забыть о причине, по которой я здесь.

Почему, из всех людей, к которым можно было бежать в этом городе, я искала его.

— Правду, — требует он, как и в театре, отказываясь позволить мне уйти, не украв ту часть меня, которую никто не получает.

—Правду? Кажется, я уже давно никому об этом не говорил, — говорю я, зная, что он ничего мне не даст, если я не буду с ним честной.

Мое сердце стучит клетке, дикое животное, уставшее от того, что его держат в стенах моей собственной груди, готовое обнажить зубы, показать миру, из чего оно сделано.

Когда он ничего не говорит, просто выжидающе смотрит на меня и закуривает еще одну сигарету, я говорю ему то, что ему нужно услышать.

Правду.

— Потому что ты мне нужен, — мои слова улавливаются порывом ветра, когда позади моей головы ревет двигатель. Мое тело отталкивается от нижней части поверхности, выходя из воды с глотком воздуха, когда я продолжаю. — Мне нужно, чтобы ты помог мне снять маску. Ты единственный человек, которого я знаю, не скрывающийся от мира. Ты горишь за это. Это место пожирает меня заживо, превращая в человека, которого я не узнаю. Покажи мне анархию, покажи мне что-нибудь жестокое, — я качаю головой, нуждаясь в том, чтобы почувствовать это бегство. — Покажи мне всю свою правду, Рук. А я покажу тебе свою.

Его глаза превращаются в ад, горящие так ярко, так зелено, что это гипнотизирует.

— Хочешь снять маску? — он поднимает свой шлем, придвигая его ко мне, холодный материал давит мне на живот. — Тогда отведи меня в место, которое ты ненавидишь больше всего на свете, и я покажу тебе, как заставить его задохнуться от пепла девушки, которую они бросили сжигать.

— Нет, нет, ты должен закончить это. Это лучшая часть! — ее рука хватает меня за предплечье, притягивая обратно к импровизированному тюфяку на полу, заваленному одеялами, которые, по ее настоянию, были ей нужны.

— У меня развивается катаракта (помутнение хрусталика глаза. — Прим. ред), чем дольше я сижу и смотрю это, — ворчу я, надеясь, что, когда она говорит, что все почти закончилось, это правда.

Толпа все делает неправильно. Если они хотят мучить людей, им не нужно делать это с помощью крыс и ножей. Черно-белых фильмов без звука более чем достаточно, чтобы заставить кого-то говорить, просто чтобы положить этому конец.

За два месяца я посмотрел больше фильмов, чем за всю свою жизнь. Я так близок к тому, чтобы сказать Сэйдж, что мы могли бы посмотреть «Шестнадцать свечей» в третий раз, если бы она выключила Чарли Чаплина.

— Подожди, подожди, — говорит она, впиваясь ногтями в мою кожу, и становится все более возбужденной. — Завтра птицы будут петь. Быть храбрым. Лицом к лицу с жизнью, — она читает слова, когда они появляются на потрескивающем экране.

Старая пленочная камера была на волосок от того, чтобы развалиться, и явно не была предназначена для четких снимков. Все это время мне казалось, что я смотрю на это через статический телевизор.

— Это то, чего мы ждали? — спрашиваю я, приподнимая бровь со скучающими глазами, дразня ее.

Она ухмыляется, шлепая меня по груди с некоторой силой.

— Ты такой осел! Это золото! Если бы только один из фильмов Чарли мог войти в историю, все бы согласились, что это — Огни большого города!

— Квентин Тарантино, возможно, не согласился бы.

— Тьфу, мужики и их кровавые фильмы со взрывоопасными машинами, — она закатывает глаза, поворачивается ко мне лицом и скрещивает ноги, и я готовлюсь к тому, что вот-вот произойдет. Я заметил, что она это делает, и, честно говоря, меня беспокоят не фильмы. Меня расстраивает тот факт, что они меня не беспокоят.

Как я позволил себе высидеть все это, не обращая внимания ни на что, просто чтобы посмотреть, что она собирается сделать сейчас.

Я позволил себе заботиться.

— Это настоящая сатира, умение растрогать людей даже без слов, Рук! Историческим фильмам не нужно было полагаться на эмоциональное воздействие цвета, чтобы вызвать эмоции, чтобы очаровать аудиторию. Им не нужна была алая кровь или золотые драгоценности. Мягкий свет свечей отражался от блестящих шелков и атласных платьев. Старые вестерны, где, клянусь, ты чувствуешь вкус песчаной пыли, развеваемой на ветру, солнца, отражающегося на блестящих шпорах, сигаретного дыма, отфильтрованного сепией, и страстных объятий. Люди были очарованы кино, чувствами… — она замолкает, ожидая, когда ее поразит следующая мысль о кино, двигая руками крошечные круги, как будто она пытается показать своему мозгу, как ускорить процесс собираю мысли.

— Значит, ты хочешь сказать, что лучше посмотришь их, чем «Изгоев» или ту со всеми школьными преступниками? — я вбрасываю фразу, давая ей еще одну мысль, над которой можно подумать.

Пучок из ее волос падает ей на голову, а отдельные пряди подпрыгивают, когда она говорит.

— "Клуб «завтрак»". Ты думаешь, что еще помнишь это. Я бы предпочла не выбирать — я люблю оба. Но это было совсем другое время для кино. То, что до меня ты даже не смотрел некоторые из них, это трагедия, настоящая трагедия. Старый Голливуд является основой для каждого фильма, снятого с тех пор, как его эпоха угасла. Они могут изменить жизнь и сформировать общество. Я имею в виду, «Челюсти» породили целое поколение, напуганное водой, и подарили им страх, который они будут носить с собой вечно. Малобюджетный фильм ужасов сделал имя одного из величайших режиссеров всех времен нарицательным. Говоря о низком бюджете, «Рокки», монументальная франшиза для всех, у кого есть глаза, была сделана всего за миллион долларов и выиграла номинацию «Лучший фильм»! Разве ты не видишь силу великой истории? Из отличного фильма? — она ждет моего ответа, затаив дыхание, даже не понимая, что она бормочет. За этим домом у озера она говорила о вещах, которыми увлечена, больше, чем за всю свою жизнь.

Я беру нижнюю губу в рот, пробуя на вкус запекшуюся кровь, оставшуюся с отцом, и смотрю на нее в футболке и полосатых леггинсах.

Ее обычных модных юбок и блузок в тон нигде не видно. На их месте — рубашка, которую я носил в тот день. Мне нравится раздевать ее от этих эффектных вещей до подходящего комплекта из трусиков и бюстгальтера.

Я провел все это время, замечая в ней мелочи. Изучая ее.

Все еще не понимая, почему ее ногти целый месяц были одного цвета, прежде чем она сменила цвет.

— Итак, фильмы, сценарии — это твое будущее, да? Лос-Анджелес? Голливуд?

Она дышит, глядя на бегущие титры.

— Сценарии предназначены для театра, а это совсем другая любовь для меня. Я обожаю быть на сцене, воплощая эмоции персонажа. Я превращаюсь в хамелеона. В того, кем мне нужно быть в пьесе. Я бы с удовольствием сделала это в колледже, понимаешь? Получу диплом, затем высшее образование и, возможно, перейду к экранной актерской карьере, в конце концов дойду до того, что буду снимать собственные фильмы или, по крайней мере, режиссировать.

В ее голосе звучит грусть, которую я узнаю каждый раз, когда она говорит о том, что ждет ее впереди в будущем. Как будто она никогда этого не сделает, как будто она не способна.

Это место забрало ее и подрезало ей крылья еще до того, как она осознала, что они у нее есть.

— Конечно, я могла бы поехать в Нью-Йорк и влюбиться в Бродвей. Сделать карьеру режиссёра в бетонных джунглях. Но как бы он ни старался, Нью-Йорк — не Голливуд. Нет ни Аллеи славы, ни много лет истории, заложенных в золотые века. Там все актрисы или режиссеры, но на самом деле этим занимаются? Преуспеть в этом? Какая еще у тебя может быть мечта?

Два месяца я провел здесь, наблюдая за ней, изучая ее, слушая ее. Ненавидя себя за каждую секунду, я наслаждаюсь этим. Почему я заслуживаю получать удовольствие от чего бы то ни было? Особенно от кого-то вроде Сэйдж.

Когда я встретил ее, у меня было предвзятое мнение, что она такая же жестокая внутри, как и снаружи. Маленькое забавное испытание, с которым можно поваляться в простынях, девушка, которая ненавидит меня так же сильно, как я себя ненавижу.

Вместо этого я нашел девушку, которая была заживо похоронена в ожиданиях других, и каждый день, который мы проводим вместе, она раскрывает себя все больше и больше.

Она превращается в то, что мне не нужно, заставляет меня чувствовать то, что я не имею права чувствовать.

Какое право я имею видеть ее такой? Счастливая, болтливая и уязвимая. Я не сделал ничего хорошего в своей жизни, чтобы заслужить это.

Я не заработал счастье таким образом, и брать его кажется неправильным. Это неправильно.

Но отказаться от него, сказать «нет»? Это чертовски хуже.

— Какая? На что ты смотришь? — спрашивает она меня, заставляя меня осознать, что я пялился на нее.

— Ничего такого, — я качаю головой. — Просто эгоистично рад, что я единственный человек, который видит тебя таким.

Она выгибает одну бровь, ее веснушки шевелятся, сотни из них, которые я когда-то пытался сосчитать, когда она засыпала у меня на коленях после того, как съела целую пиццу в одиночку. Она из тех людей, которым нравится ананас, что отвратительно, но что-то в солено-сладких сочетаниях — это то, что ей нравится.

— Да? Почему это?

Я наклоняюсь вперед, хватаю ее сзади за шею и слизываю шоколад с ее нижней губы, которого она не заметила, и всасываю его в рот, чтобы убрать. Из ее горла вырывается стон.

— Потому что я стал бы серийным убийцей, пытающимся отбиваться от мужчин, влюбляющихся в тебя.

Эти глаза с голубым пламенем могли согреть всю деревню своим ярким светом, а ее рот слегка приоткрылся на мне.

Это правда — люди должны быть глупы, чтобы не любить эту ее версию, и я чувствую себя дерьмом из-за того, что она дает мне это, и я никогда не смогу так себя чувствовать.

Мне не позволено любить людей.

Но думаю о том, чтобы кто-то еще пытался?

Это заставляет мою кровь шипеть.

Это мое. Ее истины. Ее причуды. Они мои.

Она моя. Не умеет любить или нет.

Ее пальцы впиваются мне в кожу, и я шиплю: «Черт возьми, почему ты всегда такая холодная?»

— Так ты можешь меня согреть. Знаешь, мне холодно, а тебе жарко. Это так работает.

Ее телефон жужжит, прежде чем я успеваю снова поцеловать ее, отводя глаза от экрана. Что-то в ней умирает, когда она читает текст, сразу же говоря мне, что это Истон или ее родители.

— Это просто глупое дерьмо, которое я прочитала в Интернете, ничего важного.

Она вырывается из моей хватки, встает и берет пустую миску, ранее наполненную попкорном, и направляется на кухню.

Моя челюсть сжимается, в груди нарастает напряжение. Я наблюдаю за ней, когда хватаю свою Zippo, щелкаю ею по пальцам и наблюдаю, как сквозь нее танцует пламя.

— Чего он хотел? — спрашиваю я, зная, что это он.

Мой рот наполняется противной горечью. Это заставляет меня хотеть курить, чтобы скрыть раздражение, растущее в моем теле.

— Хотел узнать, где я. Мы должны встретиться за ужином сегодня вечером с моими родителями.

Я смотрю на пустой экран, звук пленочной камеры начинает зудеть внутри моего мозга.

— Ты идешь?

Я снова смотрю на нее, и свет холодильника освещает выражение вины на ее лице. Ей не нужно ничего говорить, чтобы дать мне ответ. Мой живот скручивается от ярости.

— Конечно, ты идешь.

Я поднимаюсь с земли, хватаю свою толстовку и шапку, лежащую на диване, прежде чем накинуть их на себя, затем иду к двери, чтобы засунуть ноги в туфли.

У нас с Сэйдж бывали моменты, когда казалось, что во внешнем мире все замирает. Мы покинем Пондероз Спрингс, приедем сюда и закроемся в стенах этого дома. Моменты, когда она была тем, кем хотела быть, и когда я был человеком, у которого была надежда.

Но всегда есть что-то, что тянет нас обратно в ядовитую грязь, напоминая нам о правде, о нашей судьбе.

— Это несправедливо, — бормочет она, закрывая холодильник. Я слышу, как ее босые ноги шлепают по кухне к моей спине.

— Что не так? — я рявкаю, поворачиваясь к ней лицом, когда она приближается, ее тело подпрыгивает от моего внезапного движения. — Это тот факт, что я сижу здесь с тобой, читаю сценарии, смотрю фильмы через день и заставляю твою киску сквиртовать на мой член, в то время как он выставляет тебя напоказ по школе, как будто ты какой-то кусок прославленного мяса?

Мой голос раскален докрасна, обжигающий удар по ее нежной коже. Когда у нас все хорошо, мы счастливы. Мы наэлектризованы. Захватывающий, теплый огонь во время праздников, к которому можно прижаться, чтобы согреться.

Но когданам плохо, когда мы спорим, почти всегда имея дело с Истоном, это нехорошо. Буря дыма и пламени. Неуправляемый лесной пожар, который поглощает все на своем пути. Она никогда не отступает перед моим гневом, и я не балую ее.

— Ты же знаешь, я не могу с ним расстаться! Еще нет, я же говорила! Мне нужно дождаться выпускного, Рук. Ты не представляешь, что сделают мои родители, если я не подожду. Нам нужно подождать.

— Как пожелаешь. Я ухожу отсюда, — я тянусь к двери, в то время как она хватает меня, пытаясь помешать мне быть ответственным и остановить эту ссору.

— Ты делаешь это каждый раз. Ты не можешь просто уйти отсюда! — она повышает голос. — То же самое — ты расстраиваешься и вместо того, чтобы говорить со мной о своих чувствах, закрываешься от меня, уходишь! Ты сделал то же самое на прошлой неделе с заявлениями в колледж! Как я должена понять, почему ты расстроен, если ты никогда не говоришь мне об этом?

Мое тело становится жестким, моя расслабленная природа тускнеет, превращаясь в камень.

— Я никогда не просил тебя об этом. Я никогда не просил тебя что-то сделать для меня, Сэйдж. Ты та, кто пришла искать меня, — я дергаю дверную ручку, но она сунула руки в дверь, хлопнув эхом по пустому дому.

Мое сердцебиение гремит в ушах, и по коже бегут мурашки. Я никогда не просил ее рассылать гребаные заявления в колледж. Я никогда не просил ее что-либо делать, не заботиться обо мне или моем чертовом будущем. Я никогда не просил ничего из этого.

Она не имела права давать мне надежду, верить в человека, который этого не хотел.

Я всегда знал, что уеду из Пондероз Спрингс, когда закончу учебу, — это не было вопросом. Я просто никогда не думал о том, что я буду делать, помимо этого.

Но потом появляется она, с планами, говорит о возможностях на химических факультетах, идеях, ковыряется в дерьме, в котором ей, черт возьми, нечего делать.

Она приходит, пытаясь дать мне надежду на будущее, которое, как я прекрасно знаю, никогда не наступит для меня.

Вот почему я избегал отношений любой ценой. Вот почему я доверял парням и только парням. Потому что они понимают, насколько парализующей может быть ложная надежда. Они понимают, что хорошие вещи не должны происходить с такими людьми, как мы.

— Значит, я плохая? Я опять неправа? Если я такая чертовски ужасная, Рук, из-за того, что до сих пор не рассталась с Истоном, то что насчет тебя? Ты хоть упомянул своим лучшим друзьям, что балуешься с дочерью мэра? Или ты все еще лжешь им?

Теперь я знаю, что она расстроена, поэтому она бьет по больному месту. Она ищет что-то, что заставило бы меня отреагировать, и она точно знает, где это найти.

Я передвигаюсь, разворачиваюсь так, что мы стоим лицом друг к другу, и подхожу ближе.

— Я не сказал им, потому что ты все еще трахаешь врага, Сэйдж, и, если они узнают о нас, если они узнают, что ты все еще встречаешься с ним, меня это бесит, они убьют его, — мой тон пробирает до костей, пронизан ничем, кроме честности. — Никогда не сомневайся в моей верности друзьям, — я делаю паузу, скрежещу зубами, ноздри раздуваются от гневного дыхания.

Если она думает, что то, что сделают ее родители, ужасно, она понятия не имеет, что ее ждет, если парни узнают.

Им плевать на то, что мы трахаемся, или что мы там делаем. Им было бы все равно, кто она такая, в отличие от большинства людей здесь.

— Я не занималась с ним сексом с самого Хэллоуина, я же говорила тебе!

—Ага, — я облизываю нижнюю губу. — Он все еще целует тебя в губы? — насмехаюсь я, подходя ближе, а она отступает назад, своего рода танец. — Касается твоей кожи? Держит твою чертову руку, как будто он владеет тобой?

Ее задница ударяется о спинку дивана, заманивая ее в ловушку передо мной, некуда бежать, негде спрятаться.

Мой разум — мой злейший враг, поскольку он прокручивает в голове то, что мне пришлось пережить за последние два месяца. Наблюдая за ними вместе в коридорах, видя, как он дотрагивается до нее, и зная, что я не могу их оторвать.

— Ребят не волнует, что ты дочь мэра. Говорить им не об этом. Дело не во мне. Речь идет о том, чтобы защитить тебя, — подчеркиваю я, тыча пальцем ей в грудь. — От того, что они сделают. Они заботятся обо мне. Даже если бы я сказал, что меня это не беспокоит, даже если бы я солгал сквозь свои гребаные зубы и сказал им, что, увидев его с тобой, я не заставлю себя, — даже произнесение этих слов вызывает привкус крови в горле, — Сжечь всю проклятую школу после того, как я оторву ему руки от его тела, они все равно будут знать, и конечный результат не будет для тебя хорошим.

Через самое темное дерьмо мы видели друг друга через это. Видели, как друг с другом сражаются вещи, которые никто никогда не должен был видеть. Стал свидетелем того, как на самом деле выглядит Ад на Земле.

Мы защищаем друг друга любой ценой.

Нет ничего, чего бы мы не сделали друг для друга.

Включая, но не ограничиваясь, сдиранием шкуры с ее опрятного бойфренда заживо.

— Так вот что нужно, чтобы заставить тебя открыться мне? Говоря о том, как Истон заставляет тебя ревновать? Ты же понимаешь, что впервые говоришь со мной о своих друзьях?

Мне не нужно это дерьмо. Чтобы она тыкала и подталкивала ее, чтобы она могла попытаться понять меня. Мне не нужно, чтобы меня понимали. Меня не нужно спасать или исправлять.

В последний раз я поворачиваюсь, желая уйти. Я закончил с этим разговором, но она просто не сдается. Она не уйдет.

— Я тебе все сказала! Ты знаешь меня, Рук, и я доверяла тебе. Ты даже не скажешь мне, куда идешь, когда мы не вместе! Почему ты не сделаешь то же самое для меня?

— Ты должна была подумать об этом, когда начала исповедоваться в грехах кому-то вроде меня. Я не играю честно, Сэйдж. Я говорил тебе это.

— Нет, ты не уйдешь, — она встает передо мной, блокируя дверь своим телом, которое я бы без проблем вышвырнул со своего гребаного пути, но она, что я не сделаю этого. — Нет, пока ты мне что-нибудь не скажешь. Почему ты всегда появляешься с синяками? Почему у тебя разбита губа? — она продолжает толкать меня.

Моя плоть и кости горят, этот непреодолимый огонь разгорается в моей груди, становясь все выше и выше, чем больше она толкает.

— Двигайся, Сэйдж, — выдавливаю я сквозь зажатую челюсть.

— Нет!

Я поднимаю ладонь и ударяю ею в дверь за ее головой с такой силой, что одна из рамок с картин сотрясается и падает на пол.

— Перестань пытаться понять меня! Тебе там не место! — я кричу, моя грудь сжимается от силы.

Сэйдж едва вздрагивает, как будто знает, что я не причиню ей вреда. Во всяком случае, не физически.

Она доверяет мне. Она не боится.

Мне кажется, я всегда знал, что она меня не боялась, и, возможно, это было то, что я находил в ней самое интересное в первую очередь.

— Ты можешь мне доверять, — говорит она мне в ответ с такой же страстью, кладя руки по бокам моего лица и заставляя меня смотреть ей в глаза. Как они такие красивые. Они умоляют меня дать ей что-нибудь, что угодно. — Ты можешь мне доверять, Рук, — во второй раз мягче, девушка пытается уговорить дикое животное из-за угла, не будучи укушенной.

Никто, ни одна душа не делала этого раньше со мной.

Заставлял меня открыться.

Парням не нужно спрашивать, потому что они это понимают.

Раньше этого никто не делал, потому что им было все равно.

Меня тошнит от мыслей о моем отце, о том, почему я такой, какой я есть.

— Ты слышала слухи, — я поднимаю руки, обхватываю ее запястья и убираю их от своего лица. — Ты знаешь, почему я в синяках. Ты знаешь, почему я в крови.

Печаль нарастает в ее глазах, слезы лежат на поверхности ее радужных оболочек. Я даже не могу смотреть на нее, когда говорю.

— Значит, твой отец бьет тебя?

— Бьет, бьет — иногда по выходным он хлещет. Да, Сэйдж, мой отец бьет меня. Много шума. Есть дети, которые голодают, — классический Рук, пошути над этим. Пошути, чтобы справиться с тем, что ты сделал со своей семьей.

Что ты можешь сделать с Сэйдж, если она подойдет слишком близко.

— А шрамы на груди? Это тоже?

Я киваю, не желая произносить слова вслух.

— Но он, он всегда на воскресной мессе и всегда кажется таким…

— И что? Хорошим? — я поднимаю брови. — Благочестивый человек, жена которого трагически погибла? Конечно, он такой вне дома. Но внутри он заставляет меня платить за то, что я родился. Маски остаются масками, как бы крепко они ни были приклеены.

Из всех людей я ожидал, что она это знает. Независимо от того, насколько хорошо вы знаете кого-то снаружи, вы не представляете, насколько извращенными они могут быть внутри.

На что действительно способен человек.

А мой отец способен практически на все, кроме убийства. Я просто терпеливо жду того дня, когда он согласится на это.

Прекратит боль для нас обоих.

Слезы наконец текут по ее лицу, увлажняя ее темные ресницы, когда она моргает.

Я качаю головой, крепче сжимая ее запястья.

— Не жалей меня. Мне это не нужно.

— П-почему бы тебе никому не рассказать? — шепчет она, застыв передо мной, отчаянно пытаясь понять, что заставляет отца так сильно ненавидеть своего сына.

И вот он, вопрос, который открывает настоящую правду.

Почему бы мне не дать ему отпор? Почему я никому не говорю?

Любой другой изо всех сил старался бы уйти от такого родителя, как Теодор Ван Дорен.

Но они не знают его так, как знаю я. Они не знают, что я с ним сделал.

— Потому что я этого заслуживаю, — я опускаю руки, глядя в ее грустные глаза. — Я же говорил тебе, я плохой человек. Мой отец был добрым, милым. Я превратил его в монстра, и сталкиваюсь с последствиями этого. Он наказывает меня. Заставляет меня платить за то, что я сделал. Он единственный, кто может это сделать.

Я знаю, что она в замешательстве. Я знаю, что она не понимает, что я говорю не всю правду.

Но это не мешает ей говорить об этом.

— Я не могу поверить, что ты не видишь, что он с тобой сделал. Я не могу поверить, что ты действительно считаешь, что он имеет право издеваться над тобой! Никто этого не заслуживает, что бы он ни сделал. В твоей жизни есть нечто большее, чем быть боксерской грушей для своего отца. Больше в твоей жизни, чем злость или черное пятно на городе, который не тратит время на то, чтобы понять тебя. Ты заслуживаешь большего, — она умоляет меня увидеть это, как будто ее мягкие слова вылечат годы жестокого обращения или обусловленности.

Я восхищаюсь ее попытками, потому что она делает больше, чем кто-либо другой.

— Ты заслуживаешь большего, Рук.

— Мне не нужно больше, — я провожу рукой по ее щеке, обнимая ее голову, и вытираю большим пальцем слезы, которые не должны падать на меня. Зная, что однажды она оглянется назад и увидит, что они были потрачены впустую на мальчика, который их не заслуживал. — Я сделал кое-что ужасное, кое-что постыдное, и от этого нет пути назад. Я обречен вести жалкую жизнь за свои действия. Я осужден. Просто есть вещи, которые не заслуживают прощения, Сэйдж.

Она никогда не сможет заставить меня увидеть мир по-другому. Потому что единственный человек, который может простить меня, мертв. Я никогда не найду спасения, пока не окажусь на глубине шести футов.

— Я не верю в это, Рук, — она хватается за мою рубашку, прижимается к моему телу, крепко обнимая меня. Пытаясь выжать из меня все страдания.

Я гляжу на ее макушку, мое сердце делает что-то странное, бьется быстрее, но болит. Больно.

— Я отказываюсь в это верить. В тебе еще есть добро. Я вижу это. Я знаю, что оно там.

Никто из тех, кто знал меня после аварии, никогда не говорил мне ничего подобного. Волны удара проходят через меня от этой фразы, все эти чувства всплывают на поверхность. Вещи, которые я похоронил.

В тебе еще есть добро.

Все остальные говорили. Распускали слухи о моем рождении, называя меня антихристом, бесом, дьяволом. Они взяли то, что произошло, трагедию, которая жила в моих венах, как яд, и усугубили ее.

Они взяли мальчика, который уже ненавидел себя, и заставили его ненавидеть весь мир.

Я хочу верить ей, и, может быть, какая-то часть меня, давно похороненная, действительно верила, что во мне есть что-то хорошее.

Чтобы я мог надеяться и мечтать. Что, возможно, у меня даже будет Сэйдж навсегда. Что мы сработаемся в конце концов.

Но когда ты убиваешь собственную мать, все хорошее, что тебе когда-либо даровано, умирает вместе с ней.

Есть только одна хорошая вещь, на которую вы можете рассчитывать в Вест Тринити Фолс, — это устраивать легендарные вечеринки. Соседний город, расположенный в тридцати минутах от Пондероз Спрингс, является нашим самым большим соперником и нашей полной противоположностью, но они умеют веселиться.

В то время как мы выросли на тронах богатых семей и многолетних имен, которые несли нас по жизни, они боролись за каждую унцию денег, которые у них были. Это наша версия неправильной стороны пути.

Пустоши.

Место, где таких хороших девушек, как я, никогда нельзя замечать, но, когда ты вырастаешь богатым, когда у тебя есть все, ты всегда ищешь большего, слишком далеко раздвигая границы, когда дело доходит до наркотиков, вечеринок и выпивки.

Приход сюда всегда заканчивается какой-нибудь катастрофой в виде драки или вызова полиции, но студенты продолжают приходить. Детям, ищущим неприятности, трудно держаться подальше от места, построенного на нем.

Домашние вечеринки, наркотики и рейвы. Если это было весело и незаконно, Вест Тринити делала это.

Это последнее место на Земле, где я хочу быть сегодня вечером.

Наблюдая за тем, как мой «парень» нюхает кокаин, в то время как мы окружены его друзьями-варварами, которые так же облажались. Я уже была на одном из таких рейвов, когда училась на втором курсе, и пахло точно так же.

Трава, алкоголь и секс.

Они используют старый дом зеркал для мероприятия, как и раньше. Главный вход до краев заполнен телами на импровизированном танцполе, а залы заполнены зеркальными лабиринтами. Найти дорогу в туалет в пьяном виде практически невозможно.

Моя голова болит от радужных лазеров, которые мерцают в комнате, тонкая завеса тумана прямо над движущимися телами. Хаус-музыка и крики вибрируют вокруг, и, что еще хуже, я абсолютно трезва, к большому неудовольствию Истона. Он притянул меня сюда, чтобы я могла расслабиться; он сказал мне, что в последнее время я была слишком напряжена и думал, что рейв-вечеринка — это то, что мне нужно.

Короче говоря, он хотел, чтобы я была пьяна, чтобы он мог перепихнуться, учитывая, что я не прикасалась к нему еще до Хэллоуина, а это было пять месяцев назад.

Хотя не похоже, что он не получает его в другом месте. Если он думает, что я слепа к тому, что он спит с другими девушками за моей спиной, то он такой же глупец, как я всегда и думала.

Я тереблю светящиеся в темноте браслеты, которые висят на моих руках, зная, что, оставаясь здесь достаточно долго, мой разум начнет уплывать. Проверяя, занят ли Истон, я вытаскиваю свой телефон, и мой желудок переворачивается, когда я вижу имя напротив зеленого значка сообщения.

Утренняя Звезда.

Сначала Рук указал «Дьявол» в качестве своего контактного имени, но позже я изменила его без его ведома.

Утренняя Звезда: Уже готовау йти?

Я: Хотелв бы я. Должена остаться до конца. Он уже спрашивает, куда я всегда клоню в последнее время. Вытащить меня позже?

Утренняя Звезда: Уже запланировано.

Я печатаю свой ответ, когда он снова пишет мне.

Утренняя Звезда: Лучше бы ты не пахла как он.

Я фыркаю, закатывая глаза, зная, что он, вероятно, шлепнет меня за это по заднице.

Я: Как это примитивно с твоей стороны.

У меня никогда раньше не было такого большого секрета. Да, моя прошлая травма — это скрытая правда, но если люди узнают, единственный человек, которому это будет больно, — это я. Если кто-нибудь узнает о Руке, падение будет болезненным.

Какая-то часть меня ненавидит прятаться в домике у озера. Я хочу ходить на настоящие свидания, в настоящие кинотеатры, может быть, поужинать не на вынос. Я хочу от нас большего, чем страстные поцелуи в школьных чуланах. Тем не менее, какими бы скрытными и загадочными мы ни были для внешнего мира, это самые настоящие отношения, которые у меня когда-либо были.

Тем не менее, я не могу отрицать, как весело это, прятаться. Украденные прикосновения и горячие взгляды. Все всегда так заряжено, когда мы рядом друг с другом, даже если нас разделяет целый класс.

— Детка, иди потанцуй со мной, — воркует Истон, хватая меня за талию. — Тебе все равно придется поработать над этими двумя левыми ногами перед нашим первым танцем.

Мои брови складываются в букву V, когда я засовываю телефон в задний карман, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не находится достаточно близко, чтобы услышать его. Я смотрю на него, мои глаза наблюдают за тем, как его зрачки расширяются с каждой секундой.

— Ты будешь вести себя потише? Ты сказал мне, что подождешь, прежде чем что-то сказать, Истон.

Он обвивает мое тело, втягивая меня в свой сильный запах одеколона. Раньше я не возражала против этого, пока не полюбила натуральный мускус, дым и пот.

— Это даже не имеет значения, Сэйдж. До выпускного два месяца. Они все равно скоро узнают.

Мой желудок переворачивается, рвота умоляет вырваться из горла.

Мой крайний срок приближается быстрее, чем я могу понять. Я хочу больше дней с Руком, но в то же время я хочу, чтобы все застыло, как есть. Мой эгоизм вот-вот проявится.

Мой выбор солгать ему в лицо не будет воспринят легкомысленно.

Я в ужасе от того, как будет выглядеть его лицо. Как он будет искривляться и искривляться от гнева, с большей ненавистью, чем любой человек имеет право иметь. Не будет никаких объяснений, никаких разговоров с ним. Он бросит меня на растерзание волкам.

От одной этой мысли у меня перехватывает дыхание.

Я не хочу давать ему еще одну причину ненавидеть мир и людей в нем.

— Не хочу спорить, детка. Давай танцевать, — бормочет он мне на ухо, прижимаясь губами к моей шее, заставляя меня отшатнуться от него.

— Я не в настроении. Я просто пойду сяду, — мои руки упираются ему в грудь, создавая пространство между нами, хотя его руки отказываются убираться с моей талии.

Все это кажется неправильным.

Он чувствует себя не так.

Эти бледно-голубые глаза, которые все всегда хвалят, в этом свете выглядят такими мрачными, что можно подумать, что он другой человек. Он смотрит на меня сверху вниз, выглядит так же, как его отец, и ведет себя, как он.

— Ты хочешь, чтобы я держал рот на замке по поводу помолвки? Тогда ты будешь танцевать со мной.

Теперь у него есть преимущество передо мной. Он всегда будет иметь преимущество. Это только взгляд на то, каким будет наше будущее. Каждый раз, когда я отказываюсь делать то, что он хочет, он использует свою силу против меня.

Наконец-то Истон перебрался в место силы, куда я не могу до него добраться.

Я позволяю ему вытащить меня на танцпол, а он расталкивает людей, затягивая меня в яму. Как только он находит место, которое ему нравится, он притягивает меня к своей груди, моя спина прижимается к его груди.

Какой-то хаус-музыкальный плейлист направляет наши тела, в основном его, и я позволяю движениям его бедер убаюкивать свои. Я делаю как можно меньше работы, не зля его. Я не уверена, то ли это из-за тумана, то ли мне действительно хочется плакать, но мои глаза горят, когда я смотрю на все остальные пары, едва способные держать руки подальше друг от друга.

— Ты подчинишься мне, Сэйдж, — шепчет он сквозь музыку, — Я буду ломать тебя, пока ты не станешь идеальной домашней женой, которая стоит рядом со мной и следует за каждым моим шагом. Понимаешь? Ты подчинишься.

Я пытаюсь блокировать его голос, вдыхая через нос и выпуская его изо рта. Я полностью игнорирую его и заставляю себя пойти в другое место.

Это была бы моя жизнь, закрыв глаза и вспоминая все моменты с Руком, потому что это было бы все, что у меня было. Воспоминания. Я просто надеюсь, что эти месяцы, которые я провела с ним, останутся в моей голове на всю жизнь, полную страданий.

В моих ушах звучит знакомая песня.

Мое тело покрывается ознобом. Дыхание срывается с моих губ, когда я вспоминаю, когда в последний раз слышала это.

Это было что-то, что Рук включал через динамики в доме, пока я лежала на кухонном островке, его рука зарылась между моими обнаженными бедрами. Твой разум иногда может быть опасной штукой, и мой ничем не отличается.

Видение кажется таким реальным, я чувствую его, все его тело практически поглощает мое.

Когда мои глаза открываются, когда ритм падает, тяжелый и ударяющий между моими ногами, я вижу мужчину в нескольких футах от меня, наблюдающего за мной.

Его лицо скрыто от меня светодиодной маской, которая мигает стробоскопическими огнями. Глубокое оранжевое сияние пронзает мою душу, а крестики там, где должны быть глаза, словно смотрят сквозь меня.

Моя грудь расширяется от шока, волна беспокойства падает вниз по позвоночнику, но остается только на секунду, прежде чем исчезнуть.

Я думаю, что он, возможно, смотрит на одну из других девушек, окружающих меня, но его ребристое тело остается прикованным к морю людей, глаза прикованы ко мне и только ко мне, неподвижному от моего застывшего тела.

На нем черная толстовка с капюшоном и темные джинсы, и с такого расстояния я не вижу никаких отличительных черт. Но это глубокое ощущение вибрирует в моем животе, чувство волнения захлестывает меня.

Даже если он не Рук, я могу представить, что он им является. Я могла бы притвориться, что на этом танцполе не чувствую себя так ужасно.

Медленно и дразняще он слегка наклоняет голову влево, корректируя линию обзора, чтобы лучше видеть меня сквозь толпу. Но он также как будто искушает меня. Как если бы я подняла его маску и увидела, как его брови приподнялись в немом вопросе.

Ты будешь танцевать для меня?

Мое тело раскачивается в такт музыке, охваченное иллюзией, что Рук здесь, со мной. Что он и мужчина передо мной, и тот, кто позади меня. Я танцую, как марионетка на ниточках, некоторые движения маскируются стробоскопами. Я танцую так, как будто Рук смотрит, а он мой кукловод.

Описывая небольшой круг головой, я позволила своим волосам упасть на плечи, выдыхая, пока мои руки очерчивали очертания моего тела. Я смотрю на белое мини-платье, забрызганное неоновой светящейся краской, завитки и узоры, украшающие мои бедра и руки.

Я извивался взад и вперед, перемещая верхнюю часть тела так же сильно, как и нижнюю. Руки хватают меня спереди, погружаясь в мягкую плоть моего живота. Но эти руки чувствуют себя слишком нуждающимися. Они не являются прямыми и точными, зная, куда идти, не нуждаясь в карте.

Подняв голову, я ожидаю, что человек в маске все еще здесь, но, как и мое видение в моем сознании, он исчез.

Во рту у меня вдруг пересохло. Легкое, воздушное ощущение, которое у меня было, исчезло, и я снова чувствую себя камнем, который вот-вот опустится на дно океана.

— Мне нужно в уборную, — хриплю я, отталкивая руки Истона от своего тела и игнорируя его мольбы остаться.

Тела толкают меня со всех сторон, лишь вызывая неотложную потребность в воде. Слишком много всего происходит, слишком много людей, слишком много звуков. Я чувствую, что могу умереть от сердечного приступа прямо посреди этого танцпола, и никто этого даже не заметит, все они настолько поглощены своим чувством экстаза.

Я давлю на дверь, ведущую в коридор, хрипя, когда я проталкиваюсь, мгновенно чувствуя облегчение. Я чувствую в воздухе, что здесь меньше людей. Моей коже прохладнее, помогая поту, который катился с моего тела.

Мягкие стоны удовольствия достигают моего слуха, обращая мое внимание на несколько разных пар, лежащих слоями в коридоре, тела которых прижимаются к стеклу зеркал, в то время как они хватаются за плечи своего партнера.

Неоновые светодиоды, освещающие зеркала, освещают только искривленные лица блаженства, которое они все испытывают. У одной пары штаны стянуты до щиколоток, а парень так сильно толкает ее внутрь, что я даже отсюда вижу, как качаются ее бедра.

Внезапно я почувствовал себя опустошенным, нуждающимся в чем-то, что, как я знаю, мог дать мне только один человек.

— Блядь! — между панелями зеркал грохочет другой мужской голос. Его дыхание кажется горячим, когда он ударяет ладонью по стеклу. Другой мясистой ладонью он крепче наматывает волосы девушки на свою руку, ее рот открыт, когда она сидит на коленях и смотрит на него снизу вверх.

Трудно не смотреть, не быть любопытной.

Я смотрю дальше по коридору, только чтобы слегка подпрыгнуть, когда я вижу, что мужчина в оранжевой маске вернулся, высокий, твердый, когда он смотрит на меня.

Мы стоим и смотрим друг на друга, а между нашими телами рикошетом отражаются стоны.

В нем снова есть что-то знакомое, но не настолько, чтобы у меня было оправдание тому, что я стою здесь и слушаю, как люди трахаются, пока мы пялимся друг на друга.

Танец был безобиден, я думала, что это плод моего воображения. До сих пор.

Пока я не вижу, как его нога движется вперед. Это отправляет меня в реальность, напоминая мне, что я не знаю этого человека, и кто знает, чего он хочет от меня. Он мог сделать миллион разных вещей, в том числе превратить меня в кожаный костюм.

Я поворачиваюсь, направляясь в противоположную сторону, иду быстрее, чем должена, потому что не знаю, куда иду.

Мое тело сталкивается с одним из зеркал сильнее, чем мне хотелось бы признать.

— Дерьмо, — шиплю я, потирая плечо, на которое ушла большая часть силы. Отражение показывает мне, что он все еще следует за мной, так что у меня не так много времени, чтобы залечить свои раны.

Я борюсь с нарастающей паникой, отличной от утопающей, которую я обычно чувствую. Это совсем другое.

Это похоже на зыбучие пески, окружающие мои ноги, роящиеся, как муравьи на еду, затягивающие меня глубже в мягкую, зернистую землю.

Вот что делает зыбучий песок — он пожирает людей. Он пожирает их, отказываясь оставить что-либо, пока ты не окажешься в ловушке под тяжестью песка, превращающегося в осадок.

Я вижу его тело в каждом зеркале. Темная маска с оранжевыми светодиодами размножается, кажется, сотнями, и его вырисовывающаяся фигура, кажется, блокирует все мои пути к отступлению. Что еще хуже, пока я практически бегу на каблуках, он еле двигается, как будто знает, что ему не нужно пытаться меня поймать.

Как будто он уже поймал меня.

Мое горло сжимается, страх ползет вверх острыми когтями.

Повернув налево, я вытягиваю руку, продолжая двигаться быстро, но убедившись, что снова не врежусь в тупик. Ужас скручивает мой живот, когда я двигаюсь быстрее, звук его шагов эхом отдается в моей голове. Я не знаю, куда я иду. У меня нет настоящего плана.

Поэтому вместо того, чтобы продолжать паниковать, я решаю взглянуть правде в глаза. Я отказываюсь признавать поражение перед этим страхом, зная, что такие парни, как он, вероятно, получают удовольствие от того, что пугают меня. Я оборачиваюсь, бросая взгляд на чувака за маской.

— Чувак, забей. Следить за людьми — чертовски кре… — я останавливаюсь, замечая, что говорю сам с собой, потому что кажется, что он снова испарился.

Кто-то накачал меня наркотиками, а я просто не знала об этом? Это все просто какое-то ЛСД-путешествие или галлюцинация? Был ли вообще когда-нибудь человек в маске?

Я провожу рукой по волосам, смеясь над собой, чтобы справиться с тем, насколько я брежу.

— Ты официально сошла с ума. Разговор с самой собой только дополняет этот факт, — я возвращаюсь в исходное направление, мой мочевой пузырь сильно сжимается, подталкивая мою память к тому, куда я направляюсь.

Моя кровь застывает в венах, все мои функционирующие органы замирают, когда я чувствую резкое давление на свой рот. Сила этой руки, заставляет меня хныкать от боли. Я почти слишком напугана, чтобы оторвать глаза от груди человека, но, когда я это делаю, они расширяются от ужаса. Кожу головы покалывает, а кости трещат.

Оранжевая маска вспыхивает в моей душе, удерживая меня там всего одно мгновение, прежде чем отбросить назад слишком агрессивным захватом. Мое горло пытается стать домом для моих криков, но это всего лишь дом с привидениями.

Вакантно.

Дискомфорт пронзает мою спину, когда она соприкасается с чем-то твердым, и наши тела врываются в комнату с искусственным освещением. Мои глаза борются, чтобы осмотреть мое окружение.

Состаренная белая плитка на полу, зеркальная стена над раковинами и ряды киосков справа от меня. Смерть в туалете рейв-хауса — последнее, что я должна сделать, и после того, как шок от нападения проходит, мой адреналин начинает приходить в норму.

Подняв ногу, я целюсь прямо в его член, надеясь застать его врасплох достаточно долго, чтобы убежать, но он умен. Как будто он знает, что я собираюсь сделать, еще до того, как я это сделаю.

Рука, не прижатая к моему рту, схватила меня за бедро, не давая ноге соприкоснуться. С такой непринужденной силой он прижимает мою ногу к земле, поднимая один палец.

Он шевелит ею взад-вперед, как стрелки на часах, оскорбляя меня даже без слов.

Схватив меня за предплечье, он практически тащит меня к одному из прилавков. Все это время я изо всех сил стараюсь бороться с ним, как дикая кошка. Мои ногти царапают его грудь и руки, но это, кажется, только заставляет его тянуть сильнее.

Мое невысокое тело не приспособлено для этого, для того, кто может так легко одолеть меня. Он едва сопротивляется, затаскивая меня в тесную кабину.

Колючая, жгучая боль распространяется по моей щеке, когда его большие руки вдавливают мою переднюю половину в дверь. Я прижата к уродливой зеленой стене, ужас разрастается вокруг границ моего сердца, пожирая его заживо, как зыбучие пески.

Его тело опирается на мое, прижимаясь к моей спине.

— Я же говорил тебе не пахнуть, как он, — его голос раскален, как расплавленный металл, льющийся из отверстий в маске. — Теперь ты воняешь.

Облегчение затопляет меня; знакомая природа, которую я чувствовал ранее, не была чем-то, что я выдумала. Я знала его. Как будто я когда-нибудь смогу забыть, как он звучал и как он себя чувствовал.

Однако, несмотря на то, что я нахожу утешение в том, что это Рук и что я в безопасности, прямо сейчас я нахожусь на тупом конце его гнева, а он непредсказуем, когда злится.

— Рук, — выдыхаю я. — Что ты здесь делаешь?

Вместо того, чтобы ответить мне, он только сильнее прижимается ко мне.

— Ты заставила меня смотреть, как он прикасается к тебе.

— Заставила тебя? Что ты...

— Ты заставила меня. Ты сделала невозможным смотреть на кого-либо, кроме тебя. Существуя без особых усилий в комнате, полной гребаного хлама, выглядя свято, божественно и ангельски, практически заставляя меня развращать тебя. Ты заставила меня смотреть, как он трётся о тебя, вдыхая тебя, — звериный рокот вырывается из него, когда он вдыхает мой запах, чувствуя себя меньше человеком и больше монстром.

— Я с тобой, — шепчу я, имея в виду больше, чем когда-либо раньше. — Я с тобой всегда. Даже когда я с ним, я все еще с тобой.

— Я не могу не смотреть на тебя, Сэйдж. Но я больше не могу смотреть на тебя с ним. Я закончу тем, что убью его, начертав свое имя на твоей заднице как раз перед тем, как перерезать ему горло прямо перед тобой. Мне надоело видеть, как он прикасается к тебе.

Сила в его хватке потрясла меня до глубины души. Сейчас в нем столько серьезности, что я знаю, что он не шутит. Я попросила его сделать одну вещь, которую ненавидит человек вроде него: поделиться с парнем, которого он ненавидит, жадно пряча его в тени, чтобы я могла сохранить то, что у нас было, еще немного. Я знаю, что это неправильно, но так ли это плохо? Я действительно плохая, потому что хочу иметь одну вещь для себя?

Я не могу продолжать делать это с ним. Я не могу продолжать лгать.

Но и терять его я тоже не хочу.

Так что остается только один вариант.

Правда.

— Рук, я…

Буйный смех и голоса ворвались в ванную, а затем распахнулась дверь. Он стучит о стену позади него, но группе мужчин, которые только что упали внутрь, все равно.

— Ист, эта маленькая брюнетка, которая глазеет на тебя, — настоящий трах. Несколько ночей назад она была у меня между простынями.

— Я не буду обращать внимания на твои объедки, Ди. Я способен зацепить свою собственную киску.

Я благодарна Руку за давление, которое он оказывает на мою спину, иначе мои колени подогнулись бы. Я не хотел, чтобы этот разговор шел с ним так, и меньше всего я хочу, чтобы Истон нашел нас и рассказал ему, прежде чем я смогу объяснить.

— Кажется, у нас есть компания, ЛТ, — бормочет мне на ухо Рук, пластик маски впивается мне в щеку. — Как насчет того, чтобы устроить для них шоу, как раньше для меня, а?

Мое тело немного тает, когда я чувствую, как он прижимается к моей заднице, ощущая его затвердевшую длину за тканью нашей одежды. Внезапно у меня начинает что-то грызть в желудке, в результате чего у меня между бедер начинает пульсировать.

Мое платье немного задирается, достаточно, чтобы обнажить заднюю часть моих ног. Я вздрагиваю от колючего ощущения его джинсов, трущихся об меня. Я прикусываю нижнюю губу, когда его руки падают на мою нижнюю половину.

— Я хочу, чтобы ты помирилась со мной, Сэйдж. Я хочу, чтобы ты была моей хорошенькой маленькой шлюхой и опустилась на колени, — начинает он, выстраивая для меня эту фантазию, в которой мои соски напряжены, а ядро сочится. — И извинись за то, что заставила меня наблюдать за тобой и за ним. Сделай это со мной своим горячим ртом.

Хватка на моей талии усиливается, когда он плавно поворачивает меня лицом к себе. Я слышу, как позади меня все смеются над тем, что кто-то неправильно выпил кокаин. Паника возвращается, но не из-за страха перед реакцией Истона на то, что он меня найдет, — из-за страха потерять Рука до того, как у меня появится шанс по-настоящему его заполучить.

Но Рук притягивает меня обратно к нам, заставляя все остальное, кроме него, исчезнуть. Он хватает мой подбородок пальцами, удерживая меня там.

— На колени, шлюха, — из-за маски трудно разглядеть выражение его лица, но его голос не оставляет места для несогласия. Я практически вижу его горящие глаза сквозь маскировку. — И не вставай, пока я не закончу.

Я не могу сказать ему прямо сейчас. Я тоже не могу расстаться с Истоном прямо сейчас. Но я могу сделать это, и я хочу загладить свою вину перед ним. Я хочу дать ему это.

Так что я делаю, как мне говорят.

Я сползаю на корточки, опускаясь на колени по очереди, холодная плитка обжигает кожу. Я поднимаю глаза и смотрю на него сквозь маску, потому что знаю, как сильно он любит, когда я смотрю на него, пока он трахает меня в рот.

— Вот так? — невинно спрашиваю я, облизывая нижнюю губу и ожидая его ответа, пока мои ладони пробегают по его бедрам.

У меня жадно текут слюнки. Задача заставить его чувствовать себя хорошо, возможность получить его похвалу заставляет меня сжимать пальцы на ногах. Я быстро расстегиваю его пуговицу и молнию, опуская руку в его джинсы.

Разминая его застывший член через боксеров, я дразню и его, и себя. Прикосновение к нему напоминает мне о том, что я чувствую внутри, растягивая меня, массируя мои стенки, пока я не останусь лужицей блаженства.

Когда я высвобождаю его, у меня пробегает мурашки по спине, и мое тело гудит, когда я восхищаюсь им. Мой язык пробует воду, касаясь украшений с вертикальной штангой, которые только добавляют ему сексуальности. Отчетливые вены, обвивающие его ствол, пульсируют, пока я не тороплюсь.

— Сэйдж все еще не дает тебе ее сломать? — я слышу эхо снаружи.

— Эта наглая сука едва позволила мне прикоснуться к ней.

— Шалава, вероятно, трахается с каким-то другим парнем, чувак.

Рука Рука падает мне на голову, подкрадываясь к затылку, чтобы ухватиться за прядь моих волос. Моя кожа теплая и покалывает, когда я слушаю, как они говорят обо мне дерьмо, в то время как я сосредотачиваюсь на том, чтобы доставить ему удовольствие.

Соблазнительно и не отрывая глаз от его сияющего лица, я плюю на розовую головку, используя свою руку, чтобы размазать свою слюну вверх и вниз по его длине. Я смазываю его полностью, чтобы он плавно скользил по моему горлу.

— Может быть, он выбьет из нее эту суку, — шутит Истон, заставляя парней вокруг него хихикать.

Мой скальп горит, когда Рук скручивает запястье, сильнее стягивая мои локоны.

— Ты собираешься выебать из меня суку? — спрашиваю я шепотом, чтобы его мог слышать только он, широко раскрыв глаза, пытаясь заставить его сосредоточиться на мне, чтобы он не убил всю атакующую линию Пондероз Спрингс.

Я привыкла к их грубым комментариям; их слова ничего не делают для меня. Я сосредоточен только на том, чтобы Рук чувствовал себя хорошо, показывая ему, как мало я забочусь о человеке за пределами этого киоска. Как сильно я забочусь о нем.

Показывая ему, насколько он достоин этого.

Я стою на коленях, где меня легко могут поймать, и мне все равно, пока я доставляю ему удовольствие.

Моя ладонь обвивает его у основания, двигаясь вверх и вниз, пока я открываю рот, чтобы ввести его внутрь. Я полностью поглощаю его, водя языком по бороздкам.

Он стаскивает меня с себя прежде, чем я успеваю что-либо сделать, сгибаясь в талии так, что его лицо оказывается рядом с моим,

— Мне не нужно никуда идти. Я знаю, как справиться со стервой в тебе.

Румянец заливает мои щеки как раз перед тем, как я чувствую, как он прижимает мою голову к своим бедрам. Он проталкивает свой член мимо моих губ, в мой рот и вниз по моему горлу, полностью застигая меня врасплох. Его пирсинг щекочет заднюю часть моего горла, заставляя меня тихо задыхаться, но, похоже, это его не смущает, потому что он держит меня там.

Не видя никакой жалости, он отводит бедра назад, а другой рукой берется за мои волосы, снова двигаясь вперед, издавая небрежный звук, когда он запихивает свой член мне в рот.

Голова упирается в подбородок, тот самый неон из маски, освещающий наше пространство. Даже не видя его глаз, я знаю, что они смотрят прямо в мои. Мое горло сжимается вокруг него, выталкивая его с сопротивлением, и мой рвотный рефлекс набирает обороты.

— Расслабь горло, детка. Впусти меня, — он тихо стонет, используя обе руки, чтобы протолкнуть меня глубже в его член, пока мой нос не уткнется в его таз. Размер заставляет мое горло расширяться, болезненно давя на мягкие ткани горла.

Мое дыхание через нос выходит дрожащим, когда я вздрагиваю, мои глаза щурятся, когда я сосредотачиваюсь на том, чтобы не производить никакого шума, чтобы те, кто находится за пределами этой кабинки, не услышали меня. Я сглатываю вокруг него, всасывая его губами, создавая воздухонепроницаемый вакуум.

— Вот и все. Такая хорошая шлюха для меня.

Как бы трудно это ни было, это так хорошо. Чувствую, как он растягивает мой рот, чувствую, как он укоренился во мне, наблюдая, как он ищет во мне удовольствия.

Я такая эгоистичная, потому что я приму все это. Все, что он дает, я возьму, возьму, возьму. Потому что это может быть все, что у меня будет в конце концов.

Каждый раз, когда я пытаюсь отдышаться, он крадет его еще одним жестким толчком в мой рот, и у меня нет другого выбора, кроме как сделать это. И с течением времени становится только хуже. Его хватка на моих волосах обжигает силой, а его удары становятся яростными.

Я изо всех сил пытаюсь дышать, отчаянно пытаясь сдержать рвотные позывы. Хотя я ничего не мог поделать с его тихими стонами удовольствия и влажным звуком его члена, заполняющего мой рот.

Наконец судьба решает дать мне передышку, потому что я слышу, как группа парней начинает выходить из ванной. Когда дверь закрывается, я смущенно громко давлюсь, упираясь руками в бедра Рука и выталкиваю его наружу, чтобы отдышаться.

Струйка слюны изо рта стекает с его члена, стекает по моему подбородку на грудь. Я чувствую жар на своих раскрасневшихся щеках, мои глаза наполняются слезами, которые свободно падают от силы его толчков.

— Я сказал, что мы закончили, Сэйдж? — насмехается он, отталкивая меня назад так, что моя голова и его руки упираются в дверь кабинки.

Мой ответ недействителен. Я не могу говорить, когда он возвращается ко мне в рот, проникая внутрь меня глубже, чем я думал. Моя голова, прижатая к двери, дает ему щит, в который он может врезаться, так что его толчки становятся сильнее, и мне некуда отступать.

Я двигаю головой взад-вперед, пока его стержень душит меня, прижимая язык так, что он массирует нижнюю часть его члена, лаская вздувшуюся вену каждый раз, когда я заставляю себя опуститься.

Это хаотическая эйфория. Болезненный экстаз, который заставляет усомниться в своем здравомыслии.

Мое зрение затуманено светодиодами от его лицевого покрытия, слезы затуманивают его, пока он продолжает находить удовольствие. Полностью игнорируя боль в горле и челюсти, мое тело умоляет меня сделать хотя бы перерыв.

С ним всегда так бывает. Он давит, давит, давит, пока я не перестаю функционировать. Перерывов нет. С ним нелегко.

Каждый раз он доводит меня до полной грани непостижимого удовольствия.

Я хочу это.

Я хочу, чтобы он чувствовал себя хорошо, так что, если мы этого не сделаем, может быть, он подумает об этом, пока он в душе, поглаживая свой член к изображению моего лица, когда он трахал меня в рот в этой туалетной кабинке.

Я хочу эту боль.

Зная, что в грядущие дни я буду помнить об этом.

Я буду думать о боли, и мои бедра станут скользкими от жара, потому что мы помним то, что причиняло нам боль.

Количество стонов и стонов, исходящих из него, достаточно, чтобы заставить меня пройти через боль. Я давлюсь и отплевываюсь вокруг него, мое горло сжимается, когда я кладу руку на его живот. Я чувствую, как его желудок сжимается, его яростные толчки становятся небрежными и неконтролируемыми.

Другая моя скользкая рука обхватывает его яйца, вызывая у него шипение, когда он втягивает воздух сквозь скрежещущие зубы.

— Бля, детка.

С моим именем на губах он глубоко проникает мне в рот, выплескивая свою порцию в горло. Я жадно сглатываю, сосу, пока он не закончит со мной. Я чувствую, как его ноги слегка трясутся, когда он держит меня за затылок.

Он отстраняется от меня, позволяя мне впервые глубоко вдохнуть с тех пор, как это началось. Я прислоняюсь головой к двери, мои плечи опускаются, когда я расслабляю мышцы челюсти.

Я слышу, как он снимает маску с лица, обнажая блестящие глаза, тонкий слой пота на лбу. Он бросает его на пол позади нас, наклоняется и подхватывает меня на руки.

Мое тело естественным образом обвивается вокруг него, прижимая его к себе, а он прижимает меня спиной к двери, удерживая нас там.

— Теперь, когда ты уйдешь, я хочу, чтобы ты поцеловала Истона на прощание, чтобы он попробовал мою сперму, а потом ты собираешься пойти домой и ждать, пока я подкрадусь, чтобы я мог поесть, да?

По спине пробегает озноб, между ног покалывает прохладный жар.

— Я тоже по тебе скучала, — хихикаю я, мой голос хрипит и хрипит.

— Я скучал по тебе. Просто… — тихо шепчет он. — Могу я оставить тебя? — и моя душа разрывается из-за этого.

Я хочу, чтобы он держал меня. Всегда. Остаться здесь, прямо здесь, в этой отвратительной ванной рейв-хауса, потому что это кажется более безопасным, более правильным, чем где-либо еще, где я когда-либо был.

Я не верила, что у кого-то вроде Рука есть мягкая сторона до знакомства с ним. Я всегда думала, что он просто обожженные края и палящие оскорбления. Пока я не увидела, кем он был до того, как это место превратило его во что-то злое.

Он не злой.

Он смеется и улыбается. Он шутит, и его средний балл буквально выше, чем у меня. Он ненавидит дождь, но любит туман, который он оставляет, потому что он напоминает ему дым. Он ненавидит, когда я пишу на внутренней стороне его сигаретных пачек, но я замечаю, как он ухмыляется, когда читает их.

Он человек, который пострадал от мира. И все, что я хочу сделать, это быть причиной, по которой он снова поверит в это. Даже если я не могу сделать, то же самое для себя.

Даже если в конце концов мы не выживем вместе, он должен знать, что заслуживает большего, чем просто страдание.

Он заслуживает счастья.

Он все еще что-то скрывает от меня, что-то в своем прошлом, что заставляет его чувствовать себя проклятым. Я чувствую, что он все еще хранит частички себя в тени. Это мешает ему полностью сдаться мне, но мне все равно.

И, может быть, это то, что так страшно во всем этом.

Что мне все равно, есть ли у меня его секреты.

Я просто хочу его. Он тот, благодаря которому я чувствую себя живой и настоящей.

Он подталкивает меня к жизни такой, какая я есть, а не такой, какой меня хотят видеть другие.

Когда я с ним, это как каждый день знать, что завтра будут петь птицы.

Мои пальцы обхватывают пряди волос у основания его шеи, мягко играя с ними.

— Ты можешь оставить меня, Рук.

Именно в этот момент я понимаю, что сделаю для него все, что угодно. Настолько, что я собираюсь рассказать ему об уговоре, посмотреть, сможет ли он помочь мне, чтобы Роуз не оказалась в такой же ловушке. Все, что он попросит, я сделаю.

Я хочу его. Я хочу быть с ним, и не только еще несколько недель.

И это реальная власть, которую ты можешь иметь над кем-то.

У Истона есть шантаж, который я смогу преодолеть со временем. Это не является постоянным или длительным.

Но любовь — Боже, какая власть над кем-то. Это настоящее падение.

Вот почему я так долго держалась подальше от людей, почему я была злой, держала всех в страхе, чтобы у них никогда не было шанса узнать меня.

Потому что в детстве я дала миру шанс, и он уничтожил меня.

Я пообещала себе, что больше не позволю этому случиться. Я не позволю себе обижаться, доверять кому-то так, как доверяю ему.

Я пообещала себе и нарушила его, потому что теперь я думаю, что влюбилась в дьявола.

— Где Тэтчер?

Я подхожу к столику, спрятанному в углу столовой, и смотрю на Роуз, которая сидит рядом со мной.

— Угощайся, Рози, — говорю я, взъерошивая ее волосы.

Она улыбается мне, показывая мне свое лицо.

— Привет, РВД.

Чем больше мои пальцы и глаза находят тело ее сестры, тем больше они отличаются друг от друга.

— Болен или что-то в этом роде, заперся в своем доме. Он взбешен из-за этого, — отвечает Алистер, прежде чем вгрызться в яблоко, как будто оно наговорило ему дерьма раньше.

— У него просто один из моментов гермофобии. Он переживет это, — я натягиваю капюшон на голову, опускаюсь в кресло и закидываю ноги на стол, засовывая руки за шею.

— Кстати, где были люди, где, черт возьми, ты был в последнее время? Тебя не было на кладбище в эти выходные.

Я знаю, что скоро мне придется рассказать им, чем я занимался, почему меня не было так много времени, и я также знаю, что это нужно будет сделать до выпуска, что означает рассказать им, пока она все еще встречается с Истоном.

Что за дерьмовая буря будет.

Однако я не собираюсь объявлять об этом без Тэтчер или в школе. Я скажу им, когда мы будем одни; таким образом, если один из них взорвется из-за этого, это не имеет большого значения.

Как я уже сказал Сэйдж, я не боюсь, что они узнают или их реакции.

Конечно, они будут чертовски злы на меня за то, что я скрываю это от них, но они будут еще хуже, когда узнают, почему.

— Я собирался, но потом выкурил не тот сорт и вырубился в своей постели. Просто не чувствовал этого в эти выходные, чувак, — ложь — я трахал сестру Роуз на заднем сиденье ее машины возле моего дома. — Не делай вид, что я никогда не видел вас, придурков. Практически большую часть времени я живу у Сайласа.

— Лучше радуйся, что мой папа невосприимчив к тому, что ты каждое утро надеваешь боксеры на кухне, — встревает Сайлас, и я смеюсь.

— Он терпит меня только потому, что твои младшие братья любят меня. С другой стороны, твоя мама, — я прикусываю губу. — Она ненавидит меня.

— Мой папа терпит тебя, потому что ты мой друг, и моя мама не ненавидит тебя. Она ненавидит убирать пули Nerf вокруг дома после того, как ты пошел на войну с Леви и Калебом.

Я, по общему признанию, завидовал Сайласу, когда мы впервые встретились. Я думаю, именно поэтому, когда мы соединились, наша связь стала намного ближе. У него была большая семья, которая, казалось, объединяла меня, Алистера и Тэтча. Неужели его жизнь так плоха? Я имею в виду, что, учитывая все обстоятельства, у него было все: любящий отец, который не стыдился своего психического заболевания и готов был бороться за то, чтобы дать ему все, что ему нужно, просто чтобы он был счастлив, мама, которая думала, что он ходит по воде, и два брата, что смотрели на него снизу вверх.

Как он вписался в наше общество? Как он мог иметь отношение к тому, через что мы прошли?

Я узнал об этом несколько лет спустя, когда ему официально поставили диагноз шизофрения.

Не то чтобы он понял; дело было в том, что мы были единственными людьми, которые его понимали.

Мы знали, каково это, когда демоны пожирают нашу жизнь, нашу надежду, нашу плоть. Мы поняли, насколько реальными казались его галлюцинации, потому что мы жили этим. Несмотря на то, что он был выдуманными существами, появившимися в его сознании, а наши были людьми, сеющими хаос в наших жизнях, мы все равно могли общаться.

И это было то, что никто другой не мог сделать.

Ни врачи, ни психологи, ни даже его родители, которые отчаянно пытались.

Я никогда не забуду тот день, когда он рассказал мне, каково это, как иногда, особенно ночью, появлялись эти неосязаемые фигуры из тумана. Как они дергали его за ноги и шептали ему на ухо. Сколько бы раз он ни закрывал глаза и говорил себе, что это всего лишь сон, они все равно были бы там каждый раз, когда он их открывал.

Не было ни ночника, ни сказки на ночь, которые могли бы отогнать его кошмары. Они были с ним всегда.

Тогда же я рассказал ему правду о своей маме. Он был единственным, кто знал об этом или даже слышал, как я говорил об этом вслух.

После этого мы были неразлучны.

—Интересно, знает ли он, что выглядит как придурок, или ему просто все равно, — объявляет Алистер, глядя за меня. Сайлас усмехается, но этого достаточно, чтобы его черты изменились.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть назад, меня встречает вид Истона, идущего по кафетерию, обнимающего Сэйдж за плечи и обнимающего ее так, как будто он должен быть там. Как будто это его право.

—В следующий раз, когда твой папа нанесет визит маме, скажи ему, чтобы он упомянул, что Истон слишком стар, чтобы мама могла его одевать, — добавляет Сайлас.

Мне смешно, что Истон до сих пор понятия не имеет, что мы знаем о внеклассных занятиях его матери. Я почти испытываю искушение использовать это против него, просто наблюдая, как он трясется от страха, что его идеальная семейная репутация будет разрушена.

Потому что, если правда выйдет наружу, Синклеры будут единственными, кого это волнует. Как будто Алистеру по барабану, что его дерьмовая семейка сделала или кого они трахнули.

Мои коренные зубы скрежещут друг о друга, челюсть сжимается до такой степени, что становится почти больно.

Неважно, как долго мы были вместе или сколько раз я наблюдал, как разыгрывается именно этот сценарий, острое раздражение никогда не утихает. Каждый раз мой территориальный голод по Сэйдж только усиливается, и я предупредил ее, что мне надоело ждать.

Я чувствую, как у меня вспотели ладони, когда я смотрю на нее, на эту фальшивую улыбку, ослепляющую комнату, заставляющую каждого мужчину смотреть, а каждую девушку закатывать глаза от ревности. Этот номер с клетчатой юбкой творит чудеса с моим воображением.

Школьница, пришедшая исповедоваться в еще каких-то грехах, кажется.

Скручивая язык и сильнее кусая спичку, я практически ощущаю вкус ее сока, капающего в мой рот, когда я ел ее под этим тонким материалом.

Желание ее сексуально не является ненормальным для меня. Защитная потребность держать ее при себе есть.

Я не могу не задаться вопросом, знает ли Истон ее секреты. Если она разыгрывает, играет для него в нижнем белье или ест кегли, пока у нее не болит живот рядом с ним. Если он знает ее мечты и то, что ее пугает.

Вопреки здравому смыслу, я забочусь о ней. Я хочу ее.

И поскольку жизнь любит напоминать мне, какой жестокой она может быть, когда ты не обращаешь внимания, все мои опасения абсолютно верны.

Потому что, продолжая восхищаться девушкой, которой я никогда не должен был доверять, я вижу ее палец, украшенный блестящим бриллиантовым кольцом, которое обещало ей навсегда.

— Я хотел бы, чтобы она увидела, насколько лучшего она заслуживает, но говорить с ней об этом все равно, что разговаривать с голодной пираньей. Я просто ненавижу тот факт, что он будет моим братом, даже если это брак.

Голос Рози подобен белому шуму. Он трещит и шипит у меня в ухе, миллионы маленьких иголок снова и снова протыкают барабанную перепонку.

— С каких это пор они обручились? — спрашиваю я, надеясь, что мой тон получится ровным и невозмутимым.

Она пожимает плечами, откусывая стебель сельдерея.

— Моя мама сказала задолго до Рождества. Они просто хотели держать это в секрете до выпуска. Похоже, они устали ждать.

Я киваю на ее ответ, но также делаю пометку для себя.

Я был прав все это время. Я никогда не должен был прикасаться к прекрасному цветку, никогда не должен был позволять ее зубам вонзаться в мякоть моего запретного плода.

Все говорят, что дьявол — развращенный; никто не думает, что это могло быть искушением Евы неприятностями.

Все это время она была довольно ядовитой, а теперь я в нее вложился.

Мой разум терзают воспоминания о ней, о том, кем я ее считал, мое тело заражено ощущением ее.

Она во мне, везде, и я хочу, чтобы она вырвалась наружу, прямо сейчас.

Все ее слова, все ее действия были грязной, гребаной ложью. Все до последнего.

Я вспотел, дымился под одеждой, а дрожь в руках хуже, чем когда-либо. Я уверен, что от меня исходил дым.

Я выхожу из-под контроля, нисходящая спираль ведет только к хаотичному концу, и мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно уйти. Меня нужно наказать за то, что я доверился лжецу.

— Я забыл дома свою работу по химии. Собираюсь сбегать и забрать ее. Встретимся со всеми вами позже, — я опускаю ноги на землю, отталкиваюсь от стола, за которым только что сидел, и иду прямо оттуда.

Я собираюсь уйти — это то, что я говорю себе, когда мои ноги глухо стучат по коридору. Мне нужно, чтобы меня ударили, или мне нужно что-нибудь взорвать, прежде чем я сгорю.

Вот только, проходя мимо дверей театра, я останавливаюсь.

Я знаю, что Сэйдж приходит сюда после обеда каждый день из-за своего свободного времени. Я сидел здесь много дней, наблюдая за ней в заднем ряду комнаты без ее ведома, просто чтобы увидеть ее в том, что я считал ее естественной стихией.

Я сидел как гребаный щенок. Дурак. Чертов болван. С пеной у рта, как будто она была какой-то богиней или ангелом. Я сидел и смотрел, думая обо всем, что я сделаю и скажу ей позже. Так я прожила день, не выпотрошив ее парня.

Это удерживало меня, пока я не увидел ее снова, потому что, если быть честным с самим собой, единственное реальное место, где я чувствовал хоть что-то близкое к счастью, было рядом с ней. Не просто комфорт, как у мальчиков, а настоящее счастье.

Чувство, которого я не испытывала с тех пор, как умерла моя мама.

Черт возьми, как я мог сделать это с собой. Как я мог хотя бы на долю секунды подумать, что способен влюбиться.

Даже после того, что сказала Роуз, даже после кольца на ее пальце, эта сила внутри меня продолжает пытаться защитить ее. Он теряет ложную надежду, умоляя мой мозг прислушаться, быть оптимистичным. Что, может быть, все это какое-то огромное недоразумение.

В нее хочется верить.

В чем бы мы ни были.

Я распахиваю двери в театр, проклиная себя.

— Ты жалкий гребаный идиот, — мои руки тянут меня за волосы, болезненно дергая за пряди.

Даже когда у меня нет причин верить ей, я все равно жду. Я прислоняюсь к стене в темноте и продолжаю быть парнем, который верит в нее. Я верю в Сэйдж, которую я видел той ночью на Кладбище.

Она никак не могла притвориться, как ее глаза вопили о помощи.

Она не могла подделать все эти разговоры, все эти ночные болтовни и смех.

Не может быть.

Я стою здесь, ожидая, пока тикают минуты, идя на войну с самим собой, никогда не осознавая до этого самого момента, что я на самом деле начал надеяться на что-то хорошее на этот раз.

Что-то, что не болит.

Обманывала, думая, что я заслуживаю большего.

Дверь снова открывается, звук студентов снаружи стихает, как только дверь за ней закрывается.

Я не собираюсь затягивать это. Я хочу ответов.

Мне нужна правда.

— Я отдам тебе должное, Сэйдж. Ты чертовски хорошая актриса, — я отталкиваюсь от стены, приближаясь к ней. Мое тело возвышается над ее даже на этих каблуках с ремешками.

— Рук…

— Вернемся к поджигателю, хорошо? «Рук» для людей, которые не лгут нагло мне в лицо, — моя внутренняя война извергается из моих уст, мои слова даже не дают моему разуму ни секунды, чтобы выслушать ее.

Я смотрю в эти огненно-голубые глаза и ищу что-то, что угодно. Вспышка эмоции, которая могла зажечь мою надежду, чтобы она не сгорела.

Может быть, гнев, потому что я сомневаюсь в ней. Печаль, потому что она в какой-то беде.

Я бы принял сожаление. Я бы смирился с тем, что она солгала мне об Истоне и сожалела об этом, потому что она научилась заботиться обо мне.

Вместо этого я ни с чем не встречаюсь.

Пассивное лицо с непроницаемым выражением.

Я смотрю в потолок, моя грудь расширяется от глубокого вдоха.

— Как долго ты собиралась это продолжать? Ты планировала держать меня рядом до самого поступления или когда тебе нужно было выяснить, кто был папой ребенка?

Она просто стоит там, глядя на меня без какой-либо реакции. Обычно она кричала в ответ, сопротивлялась мне, потому что это была она. Вот кем она была со мной.

Во мне столько энергии, что мои руки хотят протянуться и сжать ее. Я хочу кричать на нее, чтобы она сказала что-нибудь, сказала что-нибудь.

— Скажи мне, что это ложь, Сэйдж, — говорю я резким тоном, но у меня болит грудь.

Она сказала мне, что я могу оставить ее себе. Что она была моей, а здесь я делаю прямо противоположное.

Мне никогда не удавалось сохранить то, что мне было дорого.

Я просто хочу эту богом забытую вещь.

— Пожалуйста, скажи мне, что помолвка — это розыгрыш, что это неправда. Что именно этого хотели для тебя твои родители. Скажи мне правду, и я клянусь, что разорву мир пополам, чтобы спасти тебя от него, чтобы защитить тебя, — я продолжаю. — Скажи мне, что ты, что цеплялась за мою толстовку, когда спала, — настоящая ты. Скажи мне, что я получил настоящую Сэйдж.

Надеясь, что это будет фразой, которая выведет ее из транса, я делаю шаг вперед, кладя руки по обе стороны от ее головы.

— Просто скажи мне, что это ложь, детка, — шепчу я.

В три коротких движения она уничтожает все мое доверие к ней. Она отступает назад, вне зоны моего прикосновения.

— Я не хотела, чтобы все произошло так, но я полагаю, что лучше сорвать этот пластырь, — она небрежно заправляет прядь волос за ухо, как будто я не готов взорваться. — Мне просто, мне нужно было немного… — она замолкает, подбирая нужное слово, выглядя жесткой и расчетливой. — Опасность перед выпускным, понимаешь? Ты понимаешь это, верно? — ее брови приподнимаются от риторического вопроса, и она больше похожа на робота, чем на человека. Отношение, которое пропитывает каждое слово, потрясает меня.

Девушка, которую я начал впускать, ушла. Это старая Сэйдж, и она вернулась с еще более острыми когтями.

Печально то, что я не думаю, что она когда-либо уходила куда-нибудь.

— На самом деле я не получила полного дикого школьного опыта, о котором все всегда говорят — пытаясь поддерживать образы, развеселить, учиться — и когда Истон сделал предложение… — она вздыхает, на мгновение отводя взгляд от меня, как будто она представляет его себе, затем снова посмотрела на меня. — Ну, я просто хотела поставить галочки во всех графах своего жизненного опыта, и мне показалось, что ты справишься с этой задачей.

Моя грудь сжимается. Большой нож вонзился мне в спину, наполнив легкие кровью.

Единственные слова, которые я могу произнести сквозь зубы: «Правильно ли это?»

Она кивает, показывая зубы со снисходительной улыбкой. Признаюсь, у меня были сомнения, когда я задал этот вопрос. Словно чтобы втереть похуже, словно облить бензином мои изрезанные запястья, она рассеянно вертит кольцо на пальце.

— Но! Я думаю, ты сделал это более чем очевидно, Истон Синклер — это все, что мне нужно для моего будущего. Я имею в виду, мы практически созданы друг для друга. Тебе не кажется?

Она, черт возьми, серьезно сейчас?

Я подхожу к ней ближе, хмуря брови в злобном V.

— Ты шутишь. Твое будущее — это фальшивые оргазмы и люди, которые обращаются с тобой как с надутой куклой? Это бред, Сэйдж. Это ерунда. Ты хочешь сказать мне, что все сценарии, все слезы, Лос-Анджелес, это все, что? Игра? — я никогда не слышал, чтобы мой голос был настолько эмоциональным.

Я мог звучать угрожающе. Конечно, я мог звучать смешно или саркастически. Но это другое. Каждое слово ощущается как лезвие бритвы по подошвам моих ног, потому что она почти не вздрагивает.

Как будто они ее не беспокоят, как будто ей все равно.

— Я сказала тебе то, что тебе нужно было услышать, Рук, — она поправляет ремешок на своей сумке с книгами, очевидно, ей надоел этот разговор. — Я дала тебе девушку, которую ты думал, что сможешь спасти. А ты был просто парнем из бассейна, которого я хотела намочить. Я только...

Она останавливается и ебет меня, если я думал, что она сломается и заберет все обратно.

Ее смех резонирует, впиваясь в мою кожу, как пули с близкого расстояния. Один за другим, я получаю удар за ударом, пока не стану похож на швейцарский сыр.

Остался пустым и дырявым снова и снова.

— Я просто не могу поверить, что ты действительно повелся на это, — она заканчивает хихикать, вытирая слезы радости из-под глаз.

Свежая ненависть вливается в мои вены, как адреналин, жажда возмездия. Я думал, что мой обиженный дух иссяк с тех пор, как я был рядом с ней, и это только бросает мясо на голодных зверей внутри меня.

Она лгунья. Манипулятивная сука. Предательница.

Враг.

Сейчас я никого не ненавижу больше, чем ее, и я хочу, чтобы она заплатила.

Я хочу, чтобы ей было чертовски больно, как я позволила себе.

Я посасываю нижнюю губу, ухмыляясь от враждебности, наполняющей мое тело, переполняющей меня.

— Просто знай, когда ты останешься совсем одна в конце этого, потому что ты использовала всех вокруг себя, что ты сделала это с самой собой. Никто не жалеет суку без сердца.

Она усмехается, отворачиваясь от меня и направляясь к сцене.

— Мне не нужна жалость, поджигатель.

— Ты так долго играешь в эту игру, Сэйдж, что не знаешь, играешь ли ты в нее или она играет тобой, — обращаюсь я к ней только для того, чтобы она оглянулась через плечо и улыбнулась.

— Не расстраивайся из-за того, что на этот раз тебя разыграли, Ван Дорен. Я уверена, ты справишься. Ведь завтра птицы будут петь.

Я позволил ее словам впитаться в мою кожу. Я позволяю им подпитывать мою ненависть к ней, даже если единственный настоящий человек, которого можно винить, это я сам.

Она получит то, что придет к ней. Я позабочусь об этом.

Я выбегаю из школы, пытаясь сорвать двери с петель. Я точно знаю, что собираюсь делать, но сначала мне нужно кое, о чем позаботиться.

Я иду к тому человеку, который сделает, как я просил, не требуя ответов.

Кто-то, кто жаждет безумных мук, в которых я нуждаюсь в данный момент.

Удары под дых от Алистера и грубые библейские стихи моего отца, пропитанные злобой, сегодня не смогут обуздать мою жажду боли. Этого будет недостаточно.

Мне нужно немного, чтобы извлечь этот яд.

В настоящее время.

С моим телом, трясущимся от ненависти к себе, я, спотыкаясь, поднимаюсь по каменным ступеням к входной двери. Изможденный молоток пристально смотрит на меня, когда я стучу по нему кулаком, настойчиво двигаясь.

Мой мозг кричит, кричит и бушует над бесполезным чертовым органом в моей груди.

Оно должно было остаться мертвым. Оно не должно было снова начать биться после всего, через что оно прошел. Оно знало лучше — оно видело, как устроен мир, и все же ожидало, что Сэйдж будет другой.

Что она не была лгуньей.

Когда она вонзила в меня ногти, она начала качать черную жижу по каналам, и единственная оставшаяся жидкость заполнила мои вены, борясь за работу. Оно боролось за веру в то, что снова сможет нормально биться, переносить настоящую кровь вместо токсичной жидкости.

Тяжелая дверь со скрипом открывается, солнечный свет льется в затемненный дом. Его черные оксфорды щелкают по полу, когда он прислоняется к раме и смотрит на меня тусклым взглядом.

У него живой голос, саркастическое остроумие, интеллигентная шутка и даже немного юмора, но его глаза дают понять, что все это игра.

Внутри он искривлен. Ему было все равно.

Не потому, что не хочет, а потому, что физически не может заботиться о других. Не так, как это делают нормальные люди.

Он верен, он понимает меня, но ему все равно.

Человеческие эмоции для него пусты.

Хотя Сайлас понимает эмоции, как они работают, как они влияют на других, он просто не получает от них удовольствия.

Тэтчер никогда не мог понять чувства, потому что он не может чувствовать их сам.

Как он мог?

Однако Тэтчер Пирсон может сделать для меня то, что никто другой не сделал бы.

Я смотрю на него, мои огненные глаза встречаются с его ледяными.

— Мне нужно, чтобы ты причинил мне боль.

Желудочная кислота вытекает из моего горла, брызгая в унитаз подо мной. Я хватаюсь за то, что рядом со мной, пытаясь пережить боль.

Во мне не осталось ничего, что могло бы вырвать. Каждый раз, когда моя грудь вздымается, мои органы напрягаются и смещаются, извергая лишь несколько лужиц зеленовато-желтой желчи. Я устроилась поудобнее на полу своей ванны, покинув школу и придя прямо сюда, желая избежать контакта со всей человеческой жизнью.

Никакой макияж или язвительный укус не могли скрыть того, что происходило внутри.

Я потратила всю свою энергию на то, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица с Руком, запихивая все это глубоко внутрь, а теперь оно пробивается обратно.

Мое тело наказывает меня за то, что я сделала с ним.

Еще одна волна тошноты накатывает на меня, когда теплые слезы текут по моему лицу. Все, что я вижу, это его глаза.

Как они треснули и раскололись от такой боли и злобы. Я физически видела, как он сжигал все положительные чувства, связанные со мной, в своем теле.

Все хорошее, над чем я так усердно работала, испарялось с каждой ложью, сорвавшейся с моих уст. После одного разговора я взяла то, что у нас было, и зарыла это на десять футов под воду.

Сейчас он мертв. Я мертва сейчас.

Мертва для него.

Брошенный гнить с моим собственным сожалением и жуками, без надгробия, чтобы отметить мою могилу, потому что я знаю, что он никогда не вернется. Ему незачем знать, где я остаюсь на покой.

В тот момент я доказала ему то, что он всегда считал правдой.

Эта жизнь не предназначена для него, кроме презрения и страданий.

— Готово?

Я поднимаю тяжелые глаза на дверь, едва взглянув, прежде чем попытаться притвориться, что его не существует. Я надеюсь, что, если я буду игнорировать Истона достаточно долго, он просто исчезнет с лица земли.

—Да, — я кашляю. — Теперь можешь убираться к черту из моего дома.

Его шаги приближаются, прежде чем я чувствую его присутствие рядом со своим сгорбленным телом. Его пальцы храбро убирают несколько прядей волос с моего лица на плечо. Не то чтобы это сейчас имело большое значение, так как в них уже есть рвота.

— Ты лжешь мне, Сэйдж? — он мягко мурлычет, голос успокаивает, но его рука наоборот. Он жадно сжимает мой затылок, сжимая в пригоршне волосы, откидывает мою голову назад, чтобы я смотрела на него. — Ради себя, тебе лучше не лгать мне.

— Убери от меня руки! — кричу я, глубоко упираясь руками ему в грудь. Он падает из своего положения на корточках прямо на задницу, и все это время на его лице играет странная ухмылка. — Я сказал тебе, что сделала это. Готово, самодовольный ублюдок.

— Тск, тск, — щелкает он, качая головой. — Раньше я всегда находил наши отношения довольно ванильными. Я думаю, это действительно оживит нас в будущем, детка.

— Меня от тебя тошнит, — плюю я ему с отвращением на лице.

Во мне бурлит новая волна эмоций, и мне отчаянно хочется свернуться калачиком на этом полу и заплакать.

Но я не отдам Истону этого. Он готовится взять все, что я есть; Я не доставлю ему удовольствия смотреть, как я ломаюсь, больше, чем уже.

Неужели я действительно думала, что смогу вырваться из всего этого? Уйти и остаться с Руком? Неужели я действительно позволила любви снова сделать меня такой наивной?

— Знаешь, от чего меня тошнит? — он встает с пола и отряхивает штаны. — Зная, что ты позволила этому гребаному ничтожеству прикоснуться к тебе. Это заставляет вас выглядеть жалко. Вы должны быть благодарны, что я все еще согласен на этот брак с вами. Когда я мог так же легко взять Роз…

— Не смей, придурок, — предупреждаю я его, соответствуя его позе. Забавно, что, хотя он и выше, его синдром маленького члена заставляет меня чувствовать, что я разговариваю с ним свысока. — У нас была сделка, и я выполнила свою часть.

Через несколько дней после рейва Истон украл мой телефон. Представьте, как я узнаю, что психопат пробрался в мой дом, пока я спала, чтобы сделать это. По его словам, он был внимательным парнем и принимал меры.

Ему не составило труда найти сообщения между мной и Руком или выяснить, от кого они были.

Когда он рассказал мне об этом, я подумала, как прекрасно. Разве это не глупо? Я думал, что это означает, что я могу сказать ему, чтобы он отъебался раньше, чем я ожидала. Это Рук, и я должны были быть вместе публично перед выпускным.

Я побежала раньше, чем смогла идти. Я была слишком взволнована предстоящим временем вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что стояло перед нами.

Они не могли заставить меня или Роуз сделать это. Это незаконно, а нам уже восемнадцать. Мы могли бы уйти и никогда не оглядываться назад. Сайлас сделает это за нее в мгновение ока, а я полностью доверилась Руку.

Что он будет там. Что, когда я скажу ему, он не позволит мне. Он будет драться за меня.

Истон кивает, потирая рукой подбородок и оглядываясь.

— Я просто должен знать; ты действительно думала, что могла уйти с ним? Что я не узнаю, что ты трахаешься с ним?

— Ты узнал, потому что ты сумасшедший и украл мой телефон, — я протискиваюсь мимо него, двигаясь к моей несчастной комнате, ища среди одежды на полу одну конкретную вещь. — Не приписывай себе заслуги в том, что ты сам все понял. Ты не такой умный.

Я хочу уйти. Я хочу, чтобы этот разговор закончился, чтобы я могла собрать сумку и отправиться в дом у озера. Оставаться там несколько дней и притворяться, что все в порядке.

Если я постараюсь достаточно сильно, я смогу закрыть глаза, глубже погрузиться в его толстовку, и мне будет казаться, что он там.

Я просто… я просто.

Хотела бы я знать, что последнее прикосновение к нему было последним.

Что в понедельник после рейв-вечеринки, когда он затолкал меня в заднюю часть моей машины на школьной парковке, я в последний раз чувствовала его против себя. Его бедра между моих ног, дым от его косяка и наше тяжелое дыхание запотевают окна.

Я хватаюсь за сердце, сжимая кулаком рубашку, пытаясь успокоить внутренний орган. Вода уже была мне по грудь, жадно ожидая, когда прорвется плотина, чтобы полностью потопить меня. Я боролся весь день, боролся за то, чтобы держать голову над волнами, но я так устала от борьбы.

Боль воспоминаний была плотиной, и она только что прорвалась.

Я до сих пор чувствую, как его пальцы пробегают по моей ключице, а его ухо лежит на моей груди. Его длинные волосы щекотали меня, но я не возражала. Мне понравилось, как тепло он чувствовал себя прижатым ко мне, хотя он был весь липкий от пота, который мы оба произвели.

— От чего этот шрам? — его туманный тон касался моей кожи, как бархат, подушечки его пальцев касались выступающей кожи.

Я рассказала ему историю о том, как в детстве я упала с карусели, и как после этого моя мама запретила мне играть на детской площадке. Она боялась, что я нанесу непоправимый вред своему лицу, и не дай Бог, я буду выглядить далеко не идеально.

— Рози думает, что это скажет мне, кто моя родственная душа, — закончила я. — Я думаю, она просто говорит мне это, чтобы я чувствовал себя лучше.

— Почему она так думает?

— У Сайласа есть шрам на мизинце, точно в том месте, где ее родимое пятно. Метки души. Так она их называет. — Мои руки зарылись в его волосы, накрутив несколько прядей, и я вонзила ногти в его кожу головы, зная, как сильно он это любит.

Он резко шевельнулся, немного откинувшись назад, чтобы между нами было некоторое пространство. Неторопливыми движениями он подбросил к себе горящий конец косяка, поднеся его ко мне в рот, чтобы я могла вдохнуть.

Я наполнила свои легкие, и когда я закончил, он вонзил вишенку себе в кожу. От шипения кожи я содрогнулась. Несмотря на то, что я была под кайфом, я знала, что то, что он сделал, было правдой.

Господи, он даже не вздрогнул. Он почти не двигался.

Мои глаза ненадолго расширились.

— Какого хрена ты делаешь? — я выругалась, хватая его за запястье, чтобы отвести тепло от его тела, в шоке от того, что один человек может так внезапно справиться с такой болью. Он даже не думал об этом; он просто сделал это.

Чуть выше его ключицы остался неприятный багровый ожог. Злая метка была присыпана пеплом от дыма, и я знала, что это должно быть больно, но он никак не отреагировал.

Он продолжал смотреть на меня, его глаза сверкали сквозь пар.

— Доказательство того, что Роуз права.

Нет числа глубоких вдохов, которые меня успокоили бы. Вода мчится слишком высоко, слишком быстро. Я закончил.

Я лихорадочно ищу толстовку, думая, что, если я смогу почувствовать его запах, всего лишь краткий запах, это может облегчить боль в моей груди. Такое ощущение, что моя кожа трескается, все мои нервные окончания подвергаются воздействию кислорода.

Никто не говорит тебе, насколько болезненными могут быть приступы паники.

Я чешу шею, чувствуя, как она обжигающе горяча. Моя рука скользит по шраму на шее, зная, что я больше никогда не смогу смотреть на него в зеркало как прежде.

— Ты меня слышала? — настойчиво говорит Истон, хватая меня за предплечье только для того, чтобы я попытался выдернуть его из его хватки.

— Перестань прикасаться ко мне, Синклер. Я сказала тебе, я сделала то, что ты просил. А теперь оставь меня в покое.

— Не уважай меня сколько хочешь, Сэйдж, — он крепче сжимает меня, прижимая меня к себе, отчего моя паника только усиливается. — Через несколько месяцев — это не будет иметь значения, потому что я буду владеть тобой. Я собираюсь превратить тебя в хорошенький маленький трофей, в покорную жену, и мне все равно, если мне придется разбить этот стервозный рот, чтобы сделать это.

Слюна брызжет изо рта, брызгая на мое лицо. Я стискиваю зубы, глядя на него снизу-вверх и борясь с его хваткой, но он только крепче сжимает меня.

Всхлип пытается сорваться с моих губ от нарастающей боли от давления.

— Это будет холодный день в аду, когда ты сломаешь меня, но, во что бы то ни стало, приложи все усилия, — выдавливаю я, изо всех сил пытаясь сохранить свой вид во всем, что происходит.

С болью в сердце, пылающим гневом и чувством удушья я сойду с ума.

— Да поможет тебе Бог, если ты не разобьешь ему сердце, и я имею в виду разрушить его, пока ничего не останется, — Истон агрессивно прижимается своим лбом к моему, резко сталкивая наши лица. — Я прослежу, чтобы мой отец позаботился о Роуз. Ему ничего не стоит потянуть за ниточку и пуф, — он шевелит пальцами на свободной руке. — Она ушла. Стерта с лица земли, чтобы никогда больше о ней не слышали.

Я сглатываю желчь, зная, что именно по этой причине я вообще согласился сделать это. Я не уверена, что Истон блефует, но готова ли я поставить на это жизнь Роуз?

Я не могу. Не тогда, когда я знаю, сколько денег зарабатывает Стивен Синклер. Не тогда, когда я знаю, насколько он силен. Я не могу рисковать. Я не могу рисковать тем, что она пострадает или, что еще хуже, умрет из-за моего эгоизма.

Я была эгоисткой всю свою жизнь.

Для всех будет лучше, если я просто заткнусь и сделаю, как мне говорят. Жизнь Рука станет легче, а Роуз будет счастлива.

Вот что важно.

— У тебя нет яиц, — шиплю я.

— Попробуй меня, пизда.

Моя ладонь без задней мысли ударяет по его щеке, так сильно, что заставляет его голову повернуться в противоположном направлении.

— Неважно, что ты со мной сделаешь, Истон, — я смеюсь ему в лицо так же, как сегодня с Руком, но на этот раз я серьезно. Я имею в виду этот горький, кислый смех, который льется из меня, как яд. — Неважно, сколько у тебя папиных денег или его власти. Ты никогда не будешь Руком. У тебя никогда не будет меня, как у него. Даже близко. Так что давай, сломай меня, потому что я разрежу тебе запястья, пока ты будешь пытаться.

Моя грудь вздымается и опускается, втягивая воздух и выпуская его быстрее, когда проходят моменты. Истон изменился — я изменилась. Несмотря на то, что я всегда чувствовала, что эта тьма внутри него с той секунды, как мы встретились, когда-то он был порядочным человеком.

Старшая школа, ожидания, его отец. Они превратили его во что-то совершенно другое.

Это сделало то же самое для меня.

Мы одинаковые, Истон и я.

Коварные, фальшивые, эгоистичные люди, не обращающие внимания на других.

Может быть, это судьба, что мы оказались здесь вместе.

Я ожидала этого. Честно говоря, так и произошло.

Я толкнула его слишком далеко за край, но даже сейчас я сглатываю, когда вижу, как он поднимает руку, готовый ударить меня.

Мое тело напрягается, готовясь к удару, но его нет. Вместо этого я слышу, как открывается моя дверь и голос отца.

— Сэйдж, где ключи от твоей машины… — он останавливается. — Я что-то прерываю?

Истон прочищает горло, опуская руку.

— Нет, сэр.

Я отстраняюсь от него теперь, когда мой отец здесь, обнимая меня руками.

— Зачем тебе мои ключи?

Он вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Мне нужно ехать в Портленд, а твоя мама хочет взять с собой машину. Судя по всему, кто-то поджег дом у озера. Пожарная служба ждет моего прибытия, чтобы я мог написать заявление в полицию. Тот, кто это сделал, очевидно, хотел, чтобы мы знали, что это не был несчастный случай.

И тогда все действительно разваливается. Когда вся моя душа стирается на полу передо мной.

Я позволяю слезам течь свободно. Я позволяю им проходить мимо моих протоков и обволакивать щеки своим теплом.

Он даже не мог позволить мне иметь эту вещь.

Я сломала его, поэтому он забрал у меня все. Он оставил меня ни с чем.

Дом у озера был моим до того, как стал нашим. Если кто-то и заслуживал того, чтобы его сжечь, то это должна была быть я.

Я знаю, что не имею права расстраиваться. Я сказала ему ужасные вещи; Я сказала, что должна была заставить его поверить мне, чтобы он не пытался вернуться.

Но я думала… я думала, что смогу сохранить дом у озера. Я могла бы использовать его как капсулу времени, отправляясь туда, когда мне нужно было вспомнить, каково это быть с ним.

А сейчас я даже этого не могу.

У меня ничего не осталось.

Последних из нас сожгли в этом доме.

Я ненавижу его за это, за то, что он взял то, чем мы были, и заставил это прекратить существование. Сжечь все улики, весь смех, все воспоминания.

Как будто их вообще никогда не было.

Я ненавижу его за это.

Я ненавижу его.

Я чертовски ненавижу его.

Но не так сильно, как он ненавидит меня.

АКТ 2

— Открой.

Я высовываю язык, показывая медсестре внутреннюю часть рта, проводя языком слева направо, вверх и вниз. Она светит вокруг маленькой ручкой-фонариком и, удовлетворенная, кивает.

После трех недель пребывания в психиатрической больнице «Монарх» я перестала отказываться от лекарств.

Побочные эффекты, потеря аппетита, постоянная усталость, мигрени, они лучше, чем альтернатива.

У всех есть представление о том, как, по их мнению, выглядит психиатрическое отделение. Поп-культура и кино создали довольно устрашающий образ. Клеймо, окружающее эти места, довольно ужасно. Я имею в виду, что все и их мать смотрели второй сезон «Американской истории ужасов».

Я уверена, что есть учреждения, которые сосредоточены на том, чтобы помогать пациентам, лечить их проблемы и давать им надежду на реабилитацию и, в конечном итоге, на возвращение в реальный мир.

Но это Пондероз Спрингс.

И это моя жизнь, и в любой момент судьба может бросить меня на растерзание волкам, так и будет.

Это место — все, что может вызвать в воображении твои самые безумные кошмары.

Закрытая тюрьма с мягкими комнатами и без дверных ручек.

Они говорят тебе, когда ты попадаешь сюда, добровольно или, в моем случае, неохотно, что все, что они делают, это чтобы помочь тебе.

Что ремни, удерживавшие меня на носилках, когда я приехала, должны были защитить меня. Их работа — оберегать меня своими белыми лабораторными халатами и блокнотами.

Даже когда ты отказываешься принимать лекарства и тебя тащат в одиночную камеру, где трое мужчин будут удерживать тебя и вводить нейролептики. Даже когда они держат тебя там три дня без единого слова.

Они усадят тебя на свои пластиковые диваны и скажут, что этот приют, это место было построено, чтобы помочь тебе. Все это для твоего же блага.

Все это время они спрашивают тебя снова и снова, снова и снова, почему ты пытался покончить с собой? Тебе сейчас хочется навредить себе? Ты уверен? Ты абсолютно уверен, что у тебянет плохих мыслей?

Да поможет тебе Бог, если ты ответишь «да» даже когда меня впервые приняли, я знала, что лучше не отвечать «да» на эти вопросы.

К сожалению, врачи и медсестры правы.

Они там, чтобы держать нас в безопасности.

Не для того, чтобы на самом деле лечить нас от нашего основного психического здоровья или делать что-то, что действительно требует от них изо всех сил, чтобы улучшить нашу жизнь.

Ворона парит в утреннем небе, сероватые облака цепляются за ее крылья, когда она приближается к деревьям. Мой нос начинает течь от воздуха, который кусает мою кожу. Январь здесь всегда самый холодный.

За стальными воротами, охраняющими территорию, есть река, которую вы можете увидеть из сада. Ну, это больше мертвые сорняки и сломанные фонтаны, но я уверена, что в какой-то момент здесь где-то были посажены цветы.

— Тебя ждут гости в столовой, — одна из медсестер дневной смены, кажется, ее зовут Шонда, стоит надо мной там, где я сижу на влажной земле.

Холодная роса прилипает к моему выцветшему голубому халату, но я наслаждаюсь этим ощущением. Внутри ничего не чувствуешь. Нет даже температуры. Все среднее и тупое.

Некоторое время утром я сижу здесь и действительно чувствую себя человеком. Я слышу, как кричат вороны, медленно шелестит река и воет ветер, от которого стонут деревья.

В этих стенах нет ни плохих, ни хороших дней.

Всего дней.

Бесцельный.

Время не имеет значения. Это либо размытие, либо гоночная трасса. Я никогда не знаю, когда я сплю или когда я бодрствую. Хуже всего то, что, когда я не сплю, все, чего я хочу, это спать.

Если бы я на выпускном курсе увидела, кем я являюсь сейчас, я бы, блядь, ударилась. Ногти обкусаны до быстрых, постоянных фиолетовых мешков под глазами.

Я больше не тот, кем был раньше, и, честно говоря, я так и не понял, кем хочу быть. Так что это оставляет меня зацементированным в подвешенном состоянии.

Потеренная.

Забытая.

Всякое ощущение себя испарилось.

Я стала своего рода полым колодцем. Единственные монеты, брошенные внутрь, — это пилюли, которые эхом отражаются в стенах моего ядра, напоминая мне, что единственное, что меня наполняет, — это пустота.

— Посетители? Ко мне?

Я была здесь восемь месяцев. Двести сорок три дня. Тридцать четыре недели. И пять тысяч восемьсот сорок часов.

Ни одна душа не пришла ко мне в гости.

Не мой устроенный бывший жених, мои друзья-манекены, мой отец, черт возьми, точно не входил в эти двери, и моя мама, ну, последнее, что я знала, что она была помолвлена с кем-то с большим количеством денег и небольшой продолжительностью жизни.

Нет никого, кто бы заботился о том, чтобы зайти и проверить меня. Однажды меня бросили в это место и выбросили ключ.

После того, что я узнала благодаря тому, что я знаю сейчас, я мысленно была готова провести здесь всю свою жизнь. Они не выпустят меня, и даже если я выйду, они убьют меня прежде, чем я успею что-то сделать со своей жизнью.

Печальная правда в том, что я на самом деле в порядке с этим.

Пока я здесь, по крайней мере, я могу убедить себя, что Роуз жива.

Смерть проникла в нашу жизнь и разорвала связь между нами.

В одну секунду я была близнецом, а в следующую — нет.

Тебя к этому никто не готовит. О том, каково это, когда вторая половинка твоей души умирает. Когда человек, с которым ты пришел в этот мир, уходит раньше тебя.

Это трудно объяснить, но у меня в груди постоянно звонит телефон, и никто не может взять другую линию.

Все, что у меня осталось, — это чувство вины. Это то, что преследует меня по ночам, не давая мне уснуть.

Непрекращающееся чувство вины за то, что она жива, в то время как она гниет в земле.

Каждое утро я получаю холодную овсянку, играю в шашки сама с собой, а личинки поедают то, что осталось от ее трупа.

— Сэйдж, привет? Сэйдж, ты себя хорошо чувствуешь? — медсестра щелкает пальцами передо мной. — Я сказала, да, у тебя гости. Твой отец и его друг. Они принесли тебе завтрак. Ты, должно быть, взволнована.

Мой отец? А его друг?

Это почти противоречие.

У моего отца нет друзей, и он знает, что лучше не навещать меня. Даже если бы он захотел, он знал, что я ударю его ножом.

Это было последнее, что я ему пообещала. Последнее, что я обещала Роуз, даже если она не дожила до того, чтобы услышать это.

Если бы мне когда-нибудь представилась возможность, я бы без колебаний покончила с собой, и это было бы жестоко.

Я долго думала, как мне это сделать. Эти мысли — единственное, что приносит мне настоящую радость.

Думая о том, как он будет выглядеть, умоляя о его жизни, пока я прижимаю нож к его горлу. Я бы все отдала, чтобы увидеть, как исчезнет свет в его глазах, пока мои руки сжимают его горло.

Есть миллионы способов сделать это, и сузить круг практически невозможно. Ни один из них не кажется правильным — смерть кажется слишком большой наградой за то, что он сделал с Рози.

Хотя наш доступ к Интернету здесь ограничен, мы можем читать, и я сделал все возможное, чтобы использовать библиотеку объекта, чтобы узнать, какой самый медленный способ убить кого-то. Самый болезненный, самый наглядный, самый агрессивный.

Каким бы темным или запутанным он ни был, ничто из этого, казалось, не было ответом на то, что он сделал. Даже быть съеденным собаками заживо было слишком гуманно.

— Вы уверены, что это мой отец, и вы его не перепутали?

— Есть только один мэр Пондероз Спрингс, и его лицо красуется на рекламном щите в центре города. Его не спутать с твоей семьей. Разве ты не должена быть взволнована?

Чтобы увидеть человека, убившего мою сестру?

— Вне себя от радости, — саркастически говорю я.

Она ведет меня обратно внутрь, и моя выстиранная синяя одежда натирает мои бедра, пока мы вальсируем по унылому коридору.

Здесь всегда воняет стерилизатором, резкими запахами спиртовых салфеток и латексными перчатками. Меня это больше всего бесит, это единственное, к чему я не могу привыкнуть.

В зале сегодня шумно, что-то вроде хаотичности для места, предназначенного для душевного спокойствия.

Почти все мои коллеги-пациенты более опасны для себя, чем для кого-либо еще. Представление о том, что психическое заболевание является предупредительным признаком психотического поведения, было мифом, развенчанным много лет назад. Я читала об этом, когда впервые попала сюда. Я читала о многих вещах, о которых никогда не думала, что буду читать с тех пор, как покинула внешний мир.

Однако бывают случаи, когда некоторые треморы или галлюцинации выходят из-под контроля. Обычно всегда, когда у одного человека плохой день, это вызывает тревогу у всех вокруг.

Я слышу, как Гарри Холлмарк в своей комнате постоянно напевает Шалтая-Болтая. Он получил свое имя по той же причине, по которой женщины плачут на своих диванах во время Рождества — он любит фильмы Hallmark.

Один пациент стучит в дверь, требуя принять душ; другой ругается с медсестрой из-за того, что ЦРУ (уентральное разведывательное управление. — Прим. ред.) наблюдает за ним по рациям, сломанным рациям, у которых даже нет антенн, заметьте.

Этим утром Рейган в 3Б молчит, спит после успокоительного, которым ее накачали прошлой ночью. Некоторые люди никогда не учатся, и она одна из них. Она здесь дольше, чем я, и каждую ночь я слышу ее крики.

Леденящие кровь.

От них у меня болят зубы.

Я ворочусь в бессонном состоянии, прикрывая уши тонкой простыней, ожидая, пока ночная медсестра придет на смену и вырубит ее лекарствами.

Это худший побочный эффект от лекарств.

Бессонница.

Кошмары.

Лежу без сна, слушая крики, вопли и зная, что мне здесь не место.

Пробираемся в столовую, где из кухни льется запах корицы.

Круглые столы, декорации в оттенках серого и пожилой джентльмен, чье инвалидное кресло припарковано у единственного окна.

Его зовут Эддисон, и у него шизофрения.

Его не лечили до тех пор, пока ему не исполнилось тридцать, а теперь они держат его в таком состоянии, что его мозг даже не может составить полных предложений. Бывают редкие моменты, когда он ничем не отличается от меня, но большую часть времени он сидит молча, застряв в своей голове.

Иногда мне нравится думать, что там лучше, что он счастлив и не заперт в учреждении, но я знаю, что это неправда.

Я разговаривала с ним однажды, и в том единственном разговоре я поклялась, что никогда больше не скажу «шизофрения», — даже если это будет шутка.

— Пип.

Душевная травма вонзает свои когти в мое сердце.

С моими рутинными паническими атаками это постепенное погружение в разные водоемы. Иногда это озеро; в других случаях это океан. В последнее время чаще всего меня поглощает чернильно-черная жижа, поедающая меня по кусочкам, пока я не исчезну под ней.

Это совсем не постепенно.

Я чувствую на себе ее липкие руки как раз перед тем, как она полностью засунет меня под поверхность. Резкая вода, которую вдыхают мои легкие, застает меня врасплох, настолько, что у меня начинают слезиться глаза.

Рядом друг с другом через комнату от меня сидят двое мужчин, которых я ненавижу больше всего в этом мире.

Два лица, которые я никогда больше не хотела видеть, два лица, которые я хочу стереть с лица этой гребаной планеты.

Я злюсь, что они даже сейчас могут дышать кислородом.

Один из них встает, шагая немного ближе, так что, когда он протягивает руку вперед, его указательный палец с классным кольцом вокруг него закручивает прядь моих волос.

— Что ты сделал со своими волосами, Пип? — его лицо наполнено печалью, и я знаю, это потому, что он действительно заботится об этом. Я помню, как сильно ему нравились мои волосы.

— Я украла ножницы для перевязок из аптечки и отрезала их до того, как дежурная медсестра ввела мне снотворное, — говорю я, глядя пустым взглядом. — А если ты не уберешь от меня руку, я откушу тебе палец начисто.

Кейн Маккей был тем, кого некоторые могли бы счесть благородным парнем. Когда-то он был офицером из маленького городка в Пондероз Спрингс, а потом дослужился до ФБР. Все здесь не могли бы быть более гордыми, но день, когда он ушел на тренировку, был подобен пробуждению от трехлетнего кошмара.

Сон, который я не могла контролировать. Я полностью осознавала, что застрял внутри и ничего не могла сделать, чтобы проснуться.

— Ты стала взрослее, — выдыхает он, заставляя меня чувствовать себя склизкой внутри. Наверное, думает, что я шучу насчет того, что зубами оторвал ему палец. Чего он не знает, так это того, что это не самое безумное дерьмо, которое я здесь видел. Это был бы еще один день в психиатрической больнице Монарха.

Я прикасаюсь языком к внутренней стороне щеки, замечая, что годы начали старить его лицо. Большинство женщин, которые его не знают, назвали бы его красивым в рубашке с расстегнутыми пуговицами, аккуратно завязанном галстуке и слаксах.

Большинство женщин не знают, что он вообще не любит женщин или мужчин.

Он предпочитает маленьких девочек, над которыми у него есть власть. Те, которые никому не сказали, которые не могли.

Маленькие девочки, которым есть что терять.

— С тринадцати лет? — я скрещиваю руки перед грудью, желая защитить себя. Раньше я была слишком молода, чтобы противостоять ему, слишком боялась, но теперь мне нечего терять. — Да, примерно тогда же ты перестал заходить в мою спальню, не так ли? Я думала, тебе просто стало скучно, но это потому, что я достигла половой зрелости, не так ли?

Я смотрю, как меняется его лицо, каким еще мгновение назад он был собран и выглядел как заботливый член семьи, пришедший ко мне. Я смотрю, как грязь и пауки, гноящиеся под его кожей, начинают выползать наружу.

Сколько раз я думал о моменте чистой радости, которая пронзит меня, когда он будет публично кастрирован, было бесконечно.

Маска, которую он носил, была моей наименее любимой.

Один из защитников, страж, тот, кто должен охранять тебя от монстра под кроватью.

Тем не менее, единственным бугименом, с которым я когда-либо сталкивался в жизни, был он.

— Вот как? После всего, что я сделал? Ты так любила меня, когда была маленькой.

Я наклоняю голову.

— Ты ожидал, что будет иначе?

— Сэйдж, присядь, пожалуйста. Каин проделал долгий путь, и нам есть о чем поговорить.

Мой отец говорит впервые с тех пор, как они приехали, игнорируя мое заявление о сексуальных домогательствах Каина ко мне. Впрочем, его это не смущает — с чего бы это?

Во-первых, он, вероятно, уже знал об этом.

Во-вторых, он продал свою дочь в сексуальное рабство, даже не моргнув.

В-третьих, ему все равно.

Он выглядит так же, как в день, когда меня забрали. Ни капли вины или раскаяния не повлияло на его способность улыбаться жителям Пондероз Спрингс.

Держу пари, он даже использует это в своих интересах.

Держу пари, горе в том, что мой поступок вызывает у него массу сочувствия. Человек, потерявший жену из-за измены, отец, потерявший одну дочь из-за смерти, а другую из-за психического расстройства.

Как чертовски грустно.

— Я не сяду, — я смотрю на него, действительно смотрю ему в глаза, чтобы он мог увидеть отражение того, что он сделал. Я хочу, чтобы он почувствовал это, увидел, к чему привели его действия. — Чего ты хочешь?

Я не дура — он пришел сюда не для того, чтобы проведать меня или посмотреть, как у меня дела. Он и есть причина, по которой я заперта здесь, в первую очередь. Причина, по которой я никогда не выйду.

И не потому, что я больна или мне нужна помощь. Он затолкал меня сюда, чтобы я молчала, чтобы я никому не рассказала, что узнала.

Что я знаю, что он сделал.

Фрэнк Донахью изобразил меня сумасшедшей дочерью, потерявшей рассудок после случайной смерти своей сестры-близнеца.

Даже если меня выпустят, никто не поверит ни одному моему слову, а именно этого он и хочет.

— Пожалуйста.

Озноб покрывает мой позвоночник, маленькие раздраженные бугорки на коже.

— Пожалуйста? — я плюю на него. — Я должна дать тебе по яйцам прямо сейчас за то, что ты даже подумал, что можешь произнести это слово рядом со мной. Пожалуйста? Ты не заслуживаешь ни о чем просить.

— У тебя всегда был талант к драматизму, даже когда ты была маленькой девочкой, — бормочет Кейн, вальсируя мимо меня, возвращаясь на свое место рядом с моим донором спермы. — Сидеть. Это для твоего же блага.

Одна вещь, которой меня научило это место, или, ну, чему я научилась, это то, что я действительно больше не парюсь. Меня не волнует, что люди думают обо мне, как другие смотрят на меня или что от меня ожидают. Я не уважаю никого, кроме себя.

Так что я не хочу показывать свой гнев или отвращение, когда дело доходит до этих двоих. Нет камер, на которые можно было бы играть, и даже если бы они были, я бы сделала то же самое.

Я хлопаю ладонями по столу, злясь под своей холодной внешностью. Я в шоке от того, насколько они правы на самом деле. Человек, который приставал ко мне в детстве, и человек, убивший моего близнеца, чтобы расплатиться с долгами, — как они могли хотя бы на мгновение подумать, что я сделаю что-нибудь для них обоих? Им нечего держать над моей головой, нечем меня подкупить.

Мои зубы начинают скрежетать, когда я выплевываю: «Или скажи мне, зачем ты сюда пришел, или я заколю вас обоих насмерть пластиковой вилкой».

Блефа нет. Никакой выдумки.

Папа смотрит на мои вытянутые руки. Застенчиво я тоже смотрю вниз, чтобы убедиться, что моя ужасная оранжевая толстовка на молнии прикрывает их. Потом я думаю, почему я должен скрывать шрамы, которые он оставил?

Розмари умерла двадцать девятого апреля, а почти месяц спустя меня госпитализировали в «Монарх» после «психотического срыва».

Всем говорили, что это из-за потери Роуз и внезапного развода моих родителей. Для восемнадцатилетней девушки это было слишком, и город решил, что я наконец-то сломалась.

То, что произошло на самом деле, было чем-то гораздо более зловещим. Я невинно зашла в кабинет отца с намерением напечатать газету для школы. То, что я делала миллион раз раньше, ожидая такого же увеличенного изображения нашего семейного портрета на мониторе.

Но то время было другим.

Когда я вошла в систему, там было видео, уже проигранное наполовину, и я помню, что подумал, что оно похоже на фильм Джейсона Стэтхэма.

Мой отец сидел привязанный к стулу, с растрепанными волосами и в грязной одежде, а Грег Уэст, профессор Холлоу-Хайтс, допрашивал его о деньгах, которые он должен своему боссу. Денег, которые он одолжил у секс-индустрии, а теперь у них не хватало на товар.

А когда возможности заплатить не было, он предоставил отцу выбор.

— Ты умрешь или продашь одну из своих дочерей в качестве компенсации.

Я хотела удивиться, но не успела. Я знала, что мой отец был способен на коррупцию. Готов сделать все, что нужно, чтобы соблюсти приличия. Чтобы оставаться на высоте.

С легкостью он выбрал Роуз.

Как будто она не была человеком, его собственной плотью и кровью, как будто она была просто именем.

Хотела бы я, чтобы он выбрал меня.

Мою сестру убили, чтобы расплатиться с отцовским долгом, и я никогда раньше не ощущала во рту такой горькой ярости.

Возмездие. Месть. Жажда заставить его заплатить.

Я бы сделал все, чтобы иметь его.

— Нам нужна услуга, Сэйдж, — мягко говорит Фрэнк, словно тихие слова заставят меня простить его.

Я ухмыляюсь.

— Идите на хуй.

— Я хотел быть цивилизованным, Пип. Запомни это, — Каин спокойно складывает руки вместе. — Твой отец хорошо просит. Я нет. Ты будешь сотрудничать с нами, или я отправлю тебя куда-нибудь похуже психиатрической больницы.

Пип.

Я ненавижу это имя.

— Где, например, секс-торговля? — я смеюсь, и мне не нужно скрывать ни от кого из них, что я знаю об этом. — Знаешь, я даже не удивлена, что ты в этом замешан, Каин. Я наклоняюсь ближе к нему, запах его лосьона после бритья вызывает у меня тошноту. Это тот самый, который прилип к моим простыням в домике у озера. — Ты покупаешь у них маленьких девочек? Там тоже есть видео, где вас шантажируют? Значит, у них в кармане большой злой агент ФБР?

Глаза, похожие на ямы, смотрят в мои, его челюсти сжимаются, и его самообладание медленно тает.

— Я никогда не делал тебе больно. Я любил тебя, Сэйдж.

— Это что за глупая ложь, которую ты говоришь себе? Так ты можешь смотреть на себя в зеркало?

Мои кишки скручиваются, я совершенно сбита с толку тем, насколько долбанным должен быть человек, чтобы оправдать то, что он сделал.

— Независимо от того, что случилось в прошлом, ты поможешь нам или пожалеешь об этом. Есть люди, которые способны на вещи намного хуже, чем я, поверь мне, — его голос звучит пренебрежительно, что-то, что он, вероятно, использует по отношению к преступникам изо дня в день. Он думает, что сможет напугать меня, чтобы я помогла ему.

— Уходите, — я смотрю. — Я ничем не могу вам помочь, и вы ничего не можете сказать, что изменит мое мнени…

— Рук Ван Дорен.

Ручка падает в углу комнаты.

И я задыхаюсь от всего, что хотел сказать до этого момента.

Мое волнение становится топливом для его памяти.

Быть запертым в мягких стенах без ничего из прошлой жизни означает, что ваш разум — ваш лучший друг, а для меня — мой злейший враг.

Я чувствую его, как ожог третьей степени. Моя кожа покрывается волдырями от воспоминаний. Мои обугленные кости гремят, когда снова превращаются в пепел.

Его имя, мысль о его лице, кошмар, каждый раз меня толкает в мусоросжигательную печь.

Хуже всего то, что он единственное облегчение от укусов.

Пламя и огнетушитель.

— Что я могу знать о Холлоу парне? — мой интерес пробудился, но я держу это при себе.

— Истон был достаточно любезен, чтобы сообщить нам о ваших… отношениях с ним в прошлом году. Мы знаем, что вы были замешаны.

Чертов укол.

— Даже если бы я… — я засовываю руки в карманы куртки. — …Я не понимаю, какое это имеет отношение к вам двоим или к вашим испорченным жизням.

Если они узнали о Руке, мне придется действовать по-умному. Они не могут узнать, как сильно я забочусь о нем. Они использовали бы его как рычаг, а он у них последний.

Он последнее, на что я обращаю внимание.

— Некоторые члены Гало…—

— Гало? Ты шутишь, верно? Ты назвал организацию по торговле людьми с целью сексуальной эксплуатации Гало? — шок был на моем лице, но никто из них и глазом не моргнул.

Все эти девушки пропали, их жизни закончились за деньги, и никто их не ищет, а эти придурки ходят вокруг, называя это Гало, как будто это просто очередной бизнес.

— Имя тривиальное, Сэйдж. Участники пропали без вести. Один из них только что был найден мертвым, — он прочищает горло, пододвигая ко мне кремовую папку, чтобы посмотреть на нее. — Грег Уэст, его тело было полностью расчленено и пропитано хлорной известью, оставлено там же, где было найдено тело вашей сестры. Кто бы это ни сделал, он пытается отправить сообщение.

Мне требуется несколько секунд, чтобы действительно услышать то, что он пытается мне сказать.

Я в замешательстве, почему это имеет какое-то отношение ко мне, почему мне это говорят. Часть меня счастлива, что он мертв — это меньшее, чего он заслуживает.

Я открываю папку, немного вздрагивая от фотографий. Ты думаешь, что потерял чувствительность к достаточному количеству вещей, и смерть не будет беспокоить тебя, пока вы не увидишь, на что способны некоторые люди.

Тело Грега лежит на прогнившем деревянном полу, идеально лежащее, хотя его конечности не прикреплены к туловищу. Ноги, руки, бедра, голова, все порезано на части.

Я морщусь от глаз, как это просто пустые глазницы с темно-красными пятнами, полностью выколотыми из глазниц.

Помимо ужасного состояния тела, я замечаю, насколько все методично.

Он срезан в первозданном виде, не порублен топором. Он выглядит почти хирургическим. И нет никакой крови; тело почти белое.

Они не торопились, и они знали, что делали, за исключением травмы глаз, которая выглядела агрессивно.

Это тогда все это щелкает вместе.

Я перевожу взгляд на отца.

— Они узнали, не так ли?

Он ничего не говорит, только смотрит на меня опухшими от страха глазами. Чем шире они становятся, тем больше они напоминают растущие плоды, созревшие для сбора.

Мой язык покалывает от предвкушения, мое тело не может остановить ухмылку, которая расползается по моим губам.

Бьюсь об заклад, он каждую секунду оглядывался через плечо. Сердце колотится, руки вспотели от предвкушения. Ожидание убивает его, постоянно задаваясь вопросом, когда они собираются снять фунт плоти с его тела.

Нет ничего более приятного, чем наблюдать, как человек, который всегда считал себя волком, становится напуганным, напуганным ягненком на пастбище.

Настоящие волки идут за ним сейчас.

— О, это действительно пиздец, — добавляю я, почти радостно смеясь.

— Да, мы считаем, что ваши друзья узнали об организации, и это создало для нас проблему, — Каин выглядит так, будто хочет начать обсуждение логистики того, что ему нужно от меня, но я не позволяю ему заходить так далеко.

— Нет, — я качаю головой, смеясь. — Они узнали, что ты сделал с Роуз. Я ничем не могу помочь никому из вас сейчас. Сайлас Хоторн — не просто бойфренд с разбитым сердцем. Он убьет любого, кто хоть немного причастен, а его друзья будут прямо за ним, — я провожу языком по нижней губе, встречаясь взглядом с отцом. — Ты убил не того близнеца, папа.

Вспышка надежды вспыхивает в моем животе, зная, что, хотя я ничего не могу сделать внутри этого места, кто-то там добивается справедливости для моей сестры.

Сайлас знал. Он знал Рози, и у нее не было передозировки, и теперь он мог это доказать.

— Никто бы и глазом не моргнул, если бы ты выбрал меня. Истон был бы женат на Роуз. Вы все равно получили бы свои деньги от Синклеров. Мама бы не бросила твою жалкую задницу. Ты бы никогда не оказался в таком положении, если бы только выбрал меня, — продолжаю я с жаром в голосе.

Ревность лечит в глубине моего желудка, завидуя, что я не могу помочь им отдать ему должное.

Что я не могу быть тем, кто покончит с человеком, давшим мне жизнь.

— Теперь у тебя адские гончие, готовые вцепиться тебе в горло, папа. И они не собираются останавливаться, что бы вы ни делали, — я смотрю на Каина, доводя свою мысль до конца. — Нет, пока все, кто причинил вред Роуз, не будут мертвы.

Они оба смотрят на меня, один боится смерти, которая, как он знает, скоро придет за ним, а другой настороженно, не зная, правдивы ли мои слова или блеф.

— Удачи, — заканчиваю я, отступая из-за стола, чтобы попросить медсестру отвести меня в мою палату на день. Нет ничего другого, что нужно было сказать.

— Не так быстро, Сэйдж, — говорит Каин, — они не станут никого убивать. Потому что ты поможешь нам посадить их за решетку.

Я качаю головой.

— О, ты думаешь?

Они, должно быть, чертовски глупы, если думают, что я помогу их остановить. Они делают работу, которую я хотела бы делать.

— Если ты хочешь выбраться отсюда, ты вернешься в Холлоу-Хайтс и будешь работать на нас. Ты заставишь их доверять тебе и раскроешь их план. Ты предоставишь нам улики, необходимые для их осуждения, и тогда ты закончишь. Ты вольна делать со своей жизнью все, что хочешь. Мы можем помочь друг другу здесь, — предлагает он, подкупая меня свободой, которой я больше не хочу.

— Я не помогу тебе. Я смирилась со своей судьбой остаться здесь.

Давление становится слишком большим. Он резко встает, кресло скрипит, медсестры странно смотрят на него. Он пытается улыбнуться им, но слишком раздражен, чтобы возместить ущерб.

Он подходит ко мне, обвивая руками мое тело и прижимая к своей груди, одностороннее объятие, от которого мне хочется блевать на его рубашку.

— Тогда мы вытащим отсюда, и я выставлю тебя на аукцион, — выдавливает он низким и опасным тоном. — В любом случае ты будешь сотрудничать. Помоги нам в нашем расследовании, или я продам тебя по дешевке тем, кому наплевать на то, как выглядят девушки. Которые заботятся только о пытках. Выбор за тобой.

Это может быть оно.

Мой путь мести за Роуз.

Все, что мне нужно сделать, это действовать, притворяться, обманывать их, заставляя поверить, что я сотрудничаю.

Когда на самом деле у меня есть шанс работать с четырьмя такими же обиженными людьми. У меня есть возможность помочь им, помочь Рози.

Единственная проблема в том, что…

— Он не собирается доверять мне. Он никогда не поверит мне.

— Ты умная девочка, Сэйдж. Разберись.

Терпение никогда не было моей добродетелью.

Честно говоря, у меня никогда не было добродетели. Я больше отношусь к противоположной стороне, которая включает в себя такие вещи, как похоть, гнев и гордость.

Ожидание — это то, что я ненавижу. Я животное, которое работает на инстинктах и адреналине. Тот, кто не делает паузу, чтобы обдумать действие, а просто руководствуется первобытным желанием все разрушить.

Тем не менее, мой первый семестр в колледже научил меня меньшему количеству химических уравнений и больше тому, что при планировании череды убийств и нападений ключевое значение имеет ожидание.

Особенно сейчас.

Мы все знали, что как только это началось, остановить было невозможно, пока каждый человек, причастный к смерти Рози, не истек кровью или не был разорван на куски. Мы также знали об опасности и последствиях, которые с этим связаны.

В последнее время ФБР усиленно обнюхивает, задает вопросы, собирает информацию. Им еще предстояло взять интервью или привлечь кого-либо из нас, но мы не дураки. Мы знаем, что думает о нас этот город, и на вопрос — Кто, по вашему мнению, способен на убийство? — все ответят, что мы. Репутация, которую мы заработали годами, одновременно и помогает, и вредит нам.

Даже с ростом осведомленности полиции, мне все равно.

Почти год я наблюдал, как мой лучший друг становится все больше и больше похожим на труп. Сайлас никогда не был суперживым с самого начала, но мы все знали, что внутри него было что-то большее, чем он показывал.

Теперь все это ушло.

Вырванный прямо из его души и измельченный в блендере.

Я прикусываю внутреннюю сторону воспаленной щеки, пытаясь не вспоминать, какими были те первые несколько месяцев. Те, где он отказывался покидать свою комнату, а я целыми днями лежал на полу перед его дверью.

Когда я услышал, как его мать плачет, боясь потерять своего старшего сына из-за самоубийства, потому что свет внутри него умер.

У меня даже не было времени оплакивать Роуз.

Не так, как я хотел.

Я был так занят, пытаясь сохранить жизнь Сайласа, что не мог полностью принять тот факт, что она ушла. Что ее забрали у него, как и у меня. От всех нас.

Не было никого, кто мог бы назвать меня РВД, и никому я не мог бы растрепать волосы.

Я потерял младшую сестру и брата в день ее смерти.

Гнев захлестывает меня, даже больше, чем когда это только началось, потому что я знаю, кто был вовлечен, чья это была вина.

Когда Алистер рассказал нам, что было на записи, которую он нашел вместе с Браяром, мне захотелось действовать немедленно. Я хотел разделать Грега Уэста, как рыбу, и превратить его в корм для собак, а затем потратить день на то, чтобы придумать самый болезненный способ мучить кого-нибудь, прежде чем проверять теории о Фрэнке Донахью.

Меня навсегда преследует то, как легко он выбрал Роуз. Как он так эгоистично мог выбирать между двумя человеческими существами, которых он создал, и теми, за которыми он наблюдал, как они росли.

Грег получил то, что заслужил. Он признался, что был тем, кто вводил ей лекарства, вызывающие у нее аллергическую реакцию. Он был тем, кто стал причиной ее смерти, и мы поступили соответственно.

Но Фрэнк, он все еще там, дышит.

Ходил, улыбался, вел себя так, будто его действия не убили его дочь. Он единственная причина, по которой все эти люди должны умереть.

Мои руки начинают дергаться из-за иррациональных искушений. Если я не буду осторожен, я позволю своему гневу разгореться настолько, что сам вытащу Фрэнка, а я знаю, что пока не могу этого сделать.

Как сказал Алистер, нам нужно набраться терпения, чтобы оставаться в безопасности.

Были времена, когда я хотел сказать ему, чтобы он засунул это в его контролирующую задницу, просто потому, что я не заботился о собственной безопасности. Тюрьма меня не пугает — что они могли мне сделать такого, чего я еще не пережил здесь?

Но парни…

Я не хочу этого для них.

Так что я остаюсь терпеливым для них.

Всегда для них.

Я наклоняюсь вперед, хватаю шланг, лежащий на столе, и кладу кончик в рот.

Я в Vervain, кальянной в Уэст-Тринити-Фолс, которая такая же невзрачная, как и город, в котором она находится. Никто не ненавидит Пондероз Спрингс больше, чем горожане Пустоши. Что-то у нас есть общее.

Я делаю ровную, долгую затяжку из кальяна, чувствуя, как дым наполняет мои легкие. Когда я выдыхаю, с моих губ скатывается густое облако дыма, и я делаю еще одну затяжку, прежде чем снова опустить шланг.

Для начала я бы предпочел родиться на этой стороне рельсов.

Здесь есть или быть съеденным, стаи диких собак дерутся за объедки, истекая кровью за шанс на лучшую жизнь. Так формируется характер, так отсеиваются слабые.

Я вырос среди богатых, где было испорчено или будет испорчено.

Но Vervain — это воплощение Западной Троицы.

Это грязно, скверно и дает мне отдохнуть от головной боли постоянного проклятого престижа. Ослепляющая чистота и модная эстетика.

Музыка просачивается из старых динамиков, сочетание броска с обрыва и рэпа.

Как раз то, что мне нравится.

Сквозь дым Fumari с ароматом амброзии я мельком вижу свою официантку.

Я откидываюсь назад в кабинку, глубже вдавливаюсь в сиденье и кладу руки на спинку. Мой взгляд из-под полуприкрытых век следует за ней, пока она обслуживает столики, а мужчины вдвое старше ее пялятся на ее задницу.

Кровь устремляется на юг, и моя челюсть сжимается.

Ее лицо скрыто в темном свете, но иногда она вступает в поток слабого света, обнажая цвет своих волос.

Это неестественно — я знаю, потому что он исчезает прямо перед тем, как она подкрашивает его, обнажая корни.

Но сегодня она свежевыкрашена в цвет шампанского и меди, клубнично-светлое пламя ниспадает каскадом по ее спине, покачиваясь, когда она ходит и поворачивается.

Я не заметил ни одной особенности этой девушки. Кажется, я даже не читал ее табличку с именем. Я не знаю ни цвета ее глаз, ни зубов. Ничего из этого не имеет значения.

Все, что мне нужно, это волосы.

Мой член врезается в молнию так агрессивно, что это причиняет боль. Он пульсирует, скручивая мои кишки, умоляя об освобождении. Мои яйца болят от тяжести, моя эрекция настолько тверда, что некоторые мужчины могут плакать.

Я не давал себе удовольствия освободиться уже несколько месяцев.

Мой член не был ни в чьем теле, ни во рту. Он едва коснулся моей руки.

Если мой отец что-то и делал в этой жизни, так это внушал потребность в последствиях.

Дисциплина.

Штрафы за то, что ты делаешь что-то не по правилам.

Он бьет меня и проповедует Писание за то, что я сделал с моей матерью.

И я делаю это, чтобы наказать себя за Сэйдж и то, кем я позволил себе стать с ней. Я позволил себе поверить, что мир не жесток, что это не чертова выгребная яма.

Я заслужил это за веру в нее.

Итак, здесь, в темном углу этого теневого, прокуренного бара, я смотрю на официантку с клубнично-светлыми волосами и думаю о Сэйдже.

Единственное место, где я позволяю себе думать о ней.

То, как она прижималась к моему телу, такая маленькая и теплая. Как мой член ощущался на внутренней стороне ее впалых щек и внутри ее плотных стенок. Я думал о ее запахе на моей одежде после, сладком, как конфеты.

Сладкий, как сироп.

Она всегда говорила о том, как ей казалось, что она постоянно тонет.

Теперь я заталкиваю ее под поверхность своей памяти.

Я блокирую ее, когда нахожусь рядом с парнями, когда мы планируем убийство или крадемся по кампусу. Я оставляю эту форму пытки на то время, когда я останусь совсем один.

Я прихожу сюда, зная, что рыжая будет работать, и наблюдаю за ней из тени, словно какой-то хищник. Я довожу себя до безумия, пока не нахожусь в таком возбуждении, что едва могу дышать, и сижу в этом страдании, пока не думаю, что с меня достаточно. Пока мое тело не перестанет играть в мои больные игры разума.

— Здесь нельзя курить травку, — говорит она, заложив руки за спину и раскачиваясь взад-вперед неловко, как будто меньше всего ей хочется указывать мне, что делать. Она указывает на кальян, который обычно состоит из ароматизированного табака, однако я набил свой кальяном с дьявольским салатом.

Видимо, им надоело, что я нарушаю правила, и они отправили ягненка в логово льва.

Я наклоняюсь вперед, поднимая бровь, бросая ей вызов.

— Мм, ты собираешься остановить меня, — я опускаю глаза на ее грудь. — Эмма?

Мое наказание испорчено теперь, когда я должен смотреть не на ее волосы, а на что-то другое. Хотя у нее красивое лицо, это не то, что мне нужно и не то, чего я хочу.

Мы устанавливаем прямой зрительный контакт примерно на две секунды, и я думаю, что она может ответить на мой вызов. Интересно, собирается ли она вызвать меня из-за того, что я постоянно смотрю на нее. Если она собирается сказать мне это тайком, ей это нравится.

Вместо этого она делает то, что делают все они. Она отступает, отводя взгляд от меня.

— Я, эм… я.

— Выкладывай, — требую я.

— Я-я сожалею. Мой босс ненавидит запах. Мне все равно, это круто, — она заикается, как будто ответ — это разница между жизнью и смертью.

— Скажи своему боссу, если у него возникнут проблемы, он может обсудить их со мной в следующий раз, хорошо?

Вставая во весь рост, я роюсь в заднем кармане в поисках наличных и бросаю на стол полтинник в качестве чаевых.

Это всего лишь жестокое напоминание о том, каким чертовски пустым и скучным оставил меня прошлый год.

Я ничего не могу сохранить. Кажется, я никогда не смогу удержать людей, которые мне небезразличны. Каждый раз, когда я впускаю женщин внутрь, они либо умирают, либо трахают меня. Я больше никогда этого не сделаю.

Роуз убивают. Катастрофа с Сэйдж. Убийство тех парней.

Не знаю, только ли я, но чем больше крови мы проливаем, тем более опустошенным я себя чувствую. Не потому, что мне не все равно, а потому, что это все еще не избавило от боли от потери Роуз.

Каждый раз, когда я смотрю на Сайласа, это очередной быстрый удар под дых.

Она мертва и не вернется, сколько бы глоток мы не перерезали и тел ни разрезали.

И я ненавижу признавать, насколько это дерьмо больно.

Она была слишком хороша для этого мира, слишком чиста, и жизнь поглотила ее своими мерзкими, гнилыми зубами.

Мне нужна более сильная травка.

Мне нужно что-то еще, чтобы выбросить меня из головы.

Забывать.

Я прохожу мимо других столов и мимо дыма, толкаю входную дверь только для того, чтобы быть встреченным холодным дождем, падающим тяжелыми каплями.

— Чертовски фантастика, — ругаюсь я, зная, что дождь будет ощущаться как пули на моем теле, когда я иду домой, даже сквозь одежду.

Накинув капюшон на голову, я бегу через улицу к тому месту, где припарковался. Я выхожу на тротуар и мгновение смотрю налево, прежде чем начать идти в противоположном направлении.

Мое тело сталкивается с другим, мое внимание приковано к человеку, с которым я столкнулся, потому что я не обращал внимания.

— Дерьмо, — ворчу я, глядя вниз и видя, что некоторые вещи выпали из сумочки.

Трава заставляет меня немного смеяться, когда я наклоняюсь, чтобы помочь ей. Я достаточно мил, чтобы быть вежливым, но все еще способен убивать людей.

Какая ирония.

Мои пальцы тянутся к нескольким случайным предметам — гигиенической помаде, адвилу и красному камню.

Но она останавливает меня, ее мокрые коричневые сапоги стучат друг о друга, когда она поднимает руку ко мне, молча прося меня прекратить мои действия.

— Как далеко ты готов отправиться во тьму, прежде чем увидишь, что там не осталось ничего хорошего?

Я отшатываюсь, нахмурив брови.

— Хм?

— Дьявол, — говорит она чуть громче, подбирая три карты, выпавшие из ее вещей на мокрый бетон. — Ты позволил миру сесть на твои плечи, дорогой, превратив себя в этот образ, потому что они этого хотели, но этого ли ты действительно хочешь? Это ты?

Она протягивает карту, украшенную золотом и черным, в центре которой изображен мужчина с рогами на обваливающемся троне.

Путаница терзает мой обкуренный разум, пока я не замечаю витрину магазина, из которой она выходила. Неоновая вывеска гласит: «Духовная Троица». Гадание по ладони, Таро, духовные потребности.

Я снова смотрю на ее белокурые, завитые волосы, выглядывающие из-под ее шапочки, и на ее остроумные глаза, которые, кажется, точно знают, как я отреагирую на то, что она мне сказала.

— Я не плачу за экстрасенсорное чтение, — бормочу я, подбирая остальные ее вещи, прежде чем отступить, готовый оставить ее сумасшедшую задницу в покое.

— Я не могу помочь, с кем или о ком говорят карты. Они не спрашивают — они предупреждают тебя.

Есть ли у меня на лбу табличка с надписью «Навязывайте вашу религию и духовность»?

— Ну, вы можете сказать им, что меня не интересует то, что они говорят. Может быть, вам стоит держать эти вещи при себе, да? Я не должен был развлекаться этим. Я не хочу им быть.

Я смотрю на нее сверху вниз. Шаль плотно обернута вокруг ее плеч, она стоит под дождем, не обращая на него внимания.

— Упрямый мальчик, — она выгибает бровь. — Говорю тебе, верховная жрица, — она постукивает по карте в середине, — идет за тобой. Ты можешь бежать так далеко, пока не окунешься с головой в свое прошлое. ятебе придется столкнуться с ней, с этой болью, с этой душевной болью. Скоро. Сокрытие этого только еще больше закапывает тебя в могилу. Встреча с ней может дать тебе необходимое искупление.

Как, черт возьми, я оказался здесь? Какого черта меня притягивает такое дерьмо?

Мой желудок горит от раздражения.

Я достаточно слышу об этом дома, просто в другой форме.

Духовность, религия. То же самое и с их самосбывающимися пророчествами. Оно не используется во благо или для помощи людям, просто для контроля над умами для того, чтобы держать людей в узде.

Оно было создано, чтобы напугать людей и заставить их следовать правилам, которых они бы не соблюдали, если бы не боялись большого человека в небе.

Она придет за тобой? Ты чертовски шутишь надо мной.

— Я закончил с этим, — я отворачиваюсь от ее глаз, кладу руки на мотоцикл и перекидываю ногу через сиденье.

Очевидно, она не получила памятку, потому что следует за мной, идя рядом.

— Мне не нужна твоя колдовская чушь. Я не куплюсь на это, — говорю я чуть сильнее, чтобы донести свою точку зрения. Я дергаю шлем через голову, возясь с ремнями.

— И я не продаю ее, — спокойным движением она протягивает ко мне последнюю карточку вместе с визиткой, бросая обе мне на колени.

— Десять мечей, малыш. Если ты не переосмыслишь путь, по которому идешь, приготовься к болезненному финалу. Полный потерь, предательства — это будет жестоко и противно. Ты не выберешься. Принимай их с осторожностью, и если ты когда-нибудь исцелишься от того, что сделала с тобой религия, приходи и дай мне прочитать твою ладонь. У меня такое чувство, что у тебя есть отличная история, которую ты можешь рассказать.

Потом она ушла, как будто она не только что вылила на меня какой-то психоделическое конское дерьмо, ушла под дождем, ее сапоги цокали, когда она исчезала.

Я смотрю на свои колени.

На одном белом прямоугольнике напечатано ее имя и номер телефона.

Блисс Сент-Джеймс.

И та, что рядом с ней, такая же черно-золотая, как и другие карты.

На этом человек лежит лицом вниз в земле, несколько мечей пронзают его спину, загоняя его еще глубже в землю. Его руки вытянуты, когда он тянется за помощью, которая, кажется, не придет.

Ветер усиливается, и дождь начинает лить сильнее. У меня мурашки бегут по рукам от горькой воды, просачивающейся сквозь мою одежду.

Я быстро соображаю, что она знала о моем отношении к религии только по языку моего тела. Такие люди, как она, умеют читать подобные вещи, улавливая мелочи. Так они успешно обманывают клиентов.

Ну, я не куплюсь на это.

Я швыряю обе карты на землю без всякого внимания, позволяя воде поглотить их, превратив в мокрое месиво.

Я быстро поворачиваю ключ на мотоцикле, и двигатель урчит между моих бедер. Сила, которая бурлит во мне, когда он гудит, согревает мое тело.

Я натягиваю защитный шлем на лицо, еще больше затемняя пространство вокруг себя.

К черту божественное вмешательство. Мне не нужно искупление.

Если у Бога есть проблема со мной, он знает, где искать меня.

А до тех пор я буду отрывать головы, пока все обидчики Роуз не сгорят заживо в аду.

Университет Холлоу Хайтс.

Они приводят к успеху.

Колледж всех колледжей.

Если ты поступишь и закончишь здесь, нет работы, которую бы ты не получил. Неважно, являются ли твои конкуренты дипломированными выпускниками Гарварда, ты каждый раз будешь получать любую должность раньше, чем они.

Потому что здесь речь идет о наследии. Это о деньгах.

Просто вход означает, что вы стоите больше, чем большинство.

Это печально известный университет, в который люди мечтают поступить всю свою жизнь, и единственное место, в которое я никогда не хотела попасть.

Я и забыла, насколько хорошо он размывает границы благородного и жуткого.

Огромный кампус представляет собой нагромождение башен и зданий, уединенных и заросших темно-зелеными соснами. Туман кажется членом школы, всегда витает рядом, задерживаясь наверху.

Странно носить мою обычную одежду, которая сидит немного свободнее из-за того, что я похудела. Однако почти голая, закутанная в одежду, которая соответствовала образу девушки, которая когда-то была королевой пчел, а теперь является просто историей о привидениях. Они царапают мою кожу в странных местах, и ощущения совсем другие, чем скрабы, которые мне приходилось наносить раньше. Мои туфли цокают подо мной, причиняя боль ушам, пока я бегу по коридорам в поисках своего первого класса.

У меня кружится голова от высоких потолков и готической архитектуры, покрытой закрученными узорами, обрамляющими темные витражи, которые разбивают то немногое, что проникло внутрь.

Я ненавижу быть здесь.

Но я не нервничаю.

У меня есть работа. У меня есть план, роль, которую нужно отыграть.

Дело не в домашней работе или получении образования; это о том, чтобы трахаться с идиотами, которые выпустили меня из моей психбольницы. Мною движет образ смерти моего отца, наблюдая, как вся жизнь уходит из его глаз, пока я смотрю на него в могиле.

Это последнее, что я могу сделать для Роуз. Единственное хорошее, что я могу для нее сделать, и это меньшее, чего она заслуживает.

После всего, через что я заставила ее пройти, пока она была жива, я могу, по крайней мере, убедиться, что ее убийца предстанет перед какой-то формой правосудия. Как бы ни было кроваво.

Ее смерть и эта психиатрическая больница изменили меня.

Раньше я смотрела в зеркало и видела девушку, готовую расправить крылья. Ожидание, чтобы жить своей правдой.

Теперь я ничего не вижу.

Просто оболочка человека.

Я понятия не имею, кто я. Что мне нравится, что делает меня счастливой. Я просто дышу, двигаясь по фазам жизни, как маленькая рябь в пруду. Незначительная.

Мои сны исчезли так быстро, что я начала задаваться вопросом, были ли они вообще.

Я потеряна, и я стала бы довольна этим чувством.

— Это ваше первое занятие на сегодня. Если вам понадобится помощь в составлении расписания или у вас возникнут проблемы с поиском чего-либо, просто зайдите в мой офис, хорошо?

Мой школьный психолог Коннер Годфри очень милый. Я провела большую часть нашего времени вместе, игнорируя его, но, тем не менее, он хороший.

— Спасибо, — я слабо улыбаюсь, прежде чем он исчезает в коридоре.

Я смотрю на таблички возле каждой двери, читаю под ними номер кабинета и имя профессора. Взглянув на свое расписание, я перевожу дух и останавливаюсь перед лекционным залом двадцать четыре.

Латинский — мой первый урок. К счастью, мне не нужно начинать в первом семестре из-за кредитов колледжа, которые я получила в средней школе. Я могла вернуться к весеннему семестру моего первого курса вместе со всеми другими студентами.

Белая блузка с воротником, кажется, сжимает мое горло, и я уже жалею, что решила надеть эту черную юбку. Воздух ощущается слишком близко к моим обнаженным бедрам, и мне слишком холодно, даже в красном блейзере, прикрывающем плечи.

Я делаю вдох, маленький вдох, как раз достаточно, чтобы подготовиться к взглядам и взглядам, которые я получу.

Сэйдж Донахью вернулась, и если раньше они считали меня плохой, то их ждет грубое разоблачение.

Потому что сейчас мне плевать.

Я распахиваю дверь, мои туфли заполняют тишину, воцарившуюся в классе. Я чувствую, как они все смотрят на меня, большинство из них студенты, с которыми я закончила школу, но есть и новые лица в толпе.

Это те, кто шепчет и задает вопросы, задаваясь вопросом, что такого во мне такого, что, казалось бы, заморозило весь класс.

Даже учительница, которая должна поддерживать профессионализм, прервала свои занятия и уставилась на меня. Я позволяю им всем открыто пялиться, позволяя им прийти к любому выводу, который они хотят, выстраивая в их голове истории о том, где я был и что произошло.

Я не могу гарантировать, что ничто из того, что сформулирует их гороховый мозг, не будет хуже правды.

— Мисс Донахью, — наш профессор прочищает горло. — Пожалуйста, садитесь и не опаздывайте в следующий раз, чтобы не мешать нашему уроку.

Кажется, это возвращает всех на землю, напоминая им о том, где они находятся и что они делают.

Они возвращаются к своим разговорам, и их взгляды падают на свои столы. Я пользуюсь этим моментом, чтобы осмотреть комнату в поисках места, обыскивая ряды заполненных стульев в поисках одного свободного. Предпочтительно один, уединенный от остальных.

Вместо этого я встречаюсь с полуприкрытыми пылающими глазами.

Которые не дают мне спать по ночам.

Я знала, что увижу его. Я знала, что моя работа состоит в том, чтобы встать на его пути, и я думала, что буду к этому готова.

Я думала, что подготовилась к тому, как он будет выглядеть, к тому, что с ним сделали последние несколько месяцев. Я прокручивала в голове столько ситуаций, но ничто не могло подготовить меня к Руку.

Никогда не было.

Время пошло ему на пользу.

Раньше он был худым, но сейчас, теперь он намного крупнее. Его грудь шире, растягивая материал его черного длинного рукава. Руки, плотно обтянутые тканью, кажутся толще, и он добавил татуировки на руках в свой список украшений для себя.

Моя грудь сжимается, когда я смотрю, как его волосы выбиваются из-под плоской прически, которую только он может уложить. Свет ловит маленький серебряный пирсинг в его брови, создавая щель в волосах.

Он под кайфом — я могу сказать, как медленно его глаза скользят по мне. Не с интересом или похотью, а с отвращением. Ненависть.

Даже травка не может смягчить его чувства ко мне.

И это то, что делает это больно.

Не видеть его лица или то, что он изменился.

Я вижу, как он смотрит на меня с такой враждебностью, что я физически чувствую, как он касается моей кожи. Я заново переживаю тот разрыв, переживая горе от того, что снова разрушила его доверие.

Я знаю, о чем он думает, как он жалел, что никогда не встречался со мной, никогда не позволял себе делать то, что сделали мы. Боль, пронизывающая меня, почти невыносима, потому что я знаю, что он ненавидит меня не меньше, чем самого себя за то, что доверял мне. А я никогда не хотела этого для него.

Подсознательно я тянусь к ключице, потирая шрам, лежащий под одеждой. Я проделывал это так много раз прежде, чтобы успокоиться, пытаясь увидеть, смогу ли я вызвать в воображении хорошие воспоминания и чувства, прикоснувшись к метке, которую мы теперь разделяли.

Он наблюдает, как я делаю это в течение секунды, и это похоже на жесткую пощечину, когда он снова поднимает глаза.

Они тревожно пусты, лишены всяких чувств ко мне. Я больше не могу обнаружить в них отвращение или ненависть. Он потерял все чувства по отношению ко мне, и это больнее всего. Зная, что он абсолютно ничего не чувствует ко мне.

Рук, которого я когда-то знала.

Тот, кто так отчаянно хотел меня удержать.

Мальчик, который, как я думала, может полюбить меня…

Ушел.

— Есть ли причина, по которой ты сегодня такой угрюмый, Рук?

Лезвие топора проходит через центр дерева, отбрасывая два куска в противоположные стороны. Пот стекает по моей обнаженной спине, когда я поднимаю глаза на Тэтчера, который сидит на своей чрезмерно одетой заднице.

Я бросаю оружие на землю, вытирая мокрые руки о джинсы. Я работал изо всех сил, коля дрова для этого гребаного костра, который нам предстояло развести. Сидим сложа руки, как будто все вернулось на круги своя и все в порядке.

Как будто мы вернулись в старшую школу, делая это каждые выходные, просто чтобы скоротать время, как будто наша жизнь не изменилась с тех пор.

— Я не в настроении, — ворчу я, поднимая бревна и бросая их в яму. — Мне просто нужно выпустить пар. Ожидание и возня с большими пальцами, по-видимому, только беспокоят меня.

— Это неправда, и ты это знаешь, — встревает Алистер, вставая со своего места. — Мы хотим насадить его голову на пику так же сильно, как и ты. Перестань вести себя так, будто мы этого не делаем.

Я провожу рукой по влажным волосам и отрицательно качаю головой.

— Тогда почему мы не говорили об этом? Думал о плане? Ни разу с тех пор, как Тэтчер резал Грега на мелкие кусочки. Прошло два месяца, и перерыв закончился. Два гребаных месяца, Алистер.

Мой гнев закипает до предела, достигает предела возможностей и готов взорваться на ближайшей цели. Внутри меня происходит слишком много всего. Слишком много вещей, которые в последнее время приводили меня в ярость.

— Или ты был слишком занят, засунув голову в киску Браяр, чтобы заметить?

Три секунды.

Это все, что требуется, прежде чем один из моих лучших друзей оказывается передо мной, его рост чуть больше моего, вероятно, заставляет его чувствовать себя выше, так близко друг к другу, что наши груди сотрясаются от силы.

Я перешел черту. Я знал, что делал, когда говорил это, и это именно то, чего я хотел. Чтобы он что-то сделал, ударил меня в живот или ударил меня по лицу. Я хочу это. Мне это нужно прямо сейчас.

— Следи за своим гребаным ртом, Рук. Я предупреждаю тебя, — он кипит, карие глаза приобретают невозможный оттенок черного. — Я не раскачиваю твое дерьмо, потому что я знаю, что мы все на взводе из-за этого, и я держу пари, что часть тебя хочет, чтобы я это сделал. Не думай, что тебя больше волнует справедливость для Роуз, чем меня.

Я сжимаю челюсть, кладу руки ему на грудь и толкаю его назад с такой силой, что он спотыкается.

— Перестань пытаться контролировать все на микроуровне. Меня реально тошнит от твоих приказов, Колдуэлл.

Во мне бурлит вихрь эмоций, слишком много, чтобы их контролировать. Я не силен в этом, держать все в страхе и под крышкой. Я существо взрыва и низкого импульса. Я не могу продолжать это. Этого всего становится слишком чертовски много.

— Ты уверен, что злишься на меня? Или ты устал быть тряпкой своего отца?

Плотина внутри меня рушится. Он трескается прямо посередине, и весь мой безудержный гнев вырывается наружу, готовый нанести ущерб всему, что встречается на моем пути.

Я бросаюсь на него, обвивая руками его талию и утыкаясь плечом ему в живот. Из его рта вырывается поток воздуха, когда я вбиваю его в землю и швыряю наши тела в ледяной снег.

Холод впивается в мою обнаженную кожу, когда Алистер использует свой вес, чтобы перекатить нас. Заживляющие порезы на моей спине жалят болью, когда он прижимает меня к земле. Мы кувыркаемся друг с другом.

Но он еще не нанес мне ни единого удара, что только усугубляет ситуацию. Я хочу, чтобы он причинил мне боль. Мне это нужно прямо сейчас.

— Рук, — хмыкает он, но я просто продолжаю, толкая его тело, и мой кулак наносит первый сильный удар ему по ребрам.

Я подвел свою мать, а теперь я подвожу Рози. Я подвожу Сайласа.

Почему я не могу просто помочь тем, кто мне дорог? Почему я не могу их сохранить?

С каждым днем Сайлас ускользает все дальше и дальше, а мне остается только наблюдать. Неважно, сколько раз я говорю ему принять лекарства, он все равно ускользает от меня, и это чертовски убивает меня.

Они все…

Покидают меня.

— Рук! — на этот раз говорит он громче, и обеими руками он хватает меня за плечи и поднимает со снега, прежде чем швырнуть обратно. Мое тело содрогается, кости гремят внутри меня, а голова отскакивает от твердой земли.

— А, — я кашляю, чувствуя, как мои порезы начинают открываться, струйки крови и растаявшего снега стекают по моей спине. Эти порезы были сделаны всего несколько дней назад, и теперь они заживают дольше.

Одна большая рука хватает меня сзади за шею и тянет вперед. Моя голова упирается ему в грудь, и он держит меня там. Мое тело жесткое и напряженное. Я борюсь с его хваткой, но он только усиливает ее.

— Черт побери! — я рычу.

Перед тем, как добраться до Пика, я остановился на заправке, чтобы купить жидкость для зажигалок, и у этого чудовищного мудака Фрэнка Донахью хватило наглости заговорить со мной в очереди. Спрашивать, хорошо ли идут дела в колледже, имея совесть бормотать имя Сайласа в связи с тем, как у него дела.

Все, что я мог представить, это вырвать его язык прямо изо рта за то, что он даже подумал о Сайласе или Роуз. Я никогда раньше не практиковал самоконтроль, и было почти невозможно уйти, не взорвав бензоколонку с ним внутри.

Это была вишенка на дерьмовом торте.

Я больше не могу этого терпеть.

Я не могу больше ждать.

— Я понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь, — бормочет он. — Я тоже скучаю по ней. Я знаю, кажется, что мы ничего не делаем и просто позволяем этому куску дерьма беззаботно разгуливать, но у нас будет время. Его время придет, я обещаю тебе, Рук.

За те годы, что я знала Алистера, он ни разу не нарушил данного мне обещания. Всегда.

Даже когда я подходил к нему и просил его сильно надавить на меня на ринге, когда мы спарринговали. Первые несколько раз на матах я мог сказать, что он относился ко мне полегче, а я этого не хотел.

Мне это было не нужно.

И он был первым, кто это заметил. Тот, кто знал, что мне нужно, это боль и наказание, чтобы пережить дни. Особенно сейчас, неважно, сколько ударов я принимаю, мне не остановить постоянное чувство вины, которое переполняет мой организм каждый момент, когда я жив, а она нет.

Алистер, кажется, всегда знает, что кому нужно.

Но чего он не знает, так это того, что кто-то, кто должен был остаться мертвым и похороненным, только что воскрес — прямо вошёл на мой урок латыни со своими клубничными волосами и веснушками, посыпанными корицей, выглядя на десять фунтов легче и на двадцать раз смертоноснее.

У нее здесь ничего нет, так что вопрос в том, какого хрена она вернулась? Я знал, что ее поместили в психиатрическую больницу «Монарх» не то чтобы меня это волновало, просто это то, о чем все говорили в первое время. Но если ее выпустили, какого черта она вернулась сюда?

Разве она не должна быть сейчас в Лос-Анджелесе?

Почему, черт возьми, она не могла просто уехать?

— Вы двое когда-нибудь ладили? — вмешивается Тэтчер.

Я кладу руки ему на грудь, прижимаюсь к нему, и он соскальзывает с моего тела. Он протягивает мне руку, и я беру ее, позволяя ему помочь мне подняться. Мы часто проверяем друг друга, больше, чем другие ребята.

Наши эмоции слишком сильны, наша кровь слишком горяча.

Сайлас и Тэтчер легко могут скрывать свои эмоции. Черт, Тэтч их даже не чувствует.

Алистер и я, мы живем в гневе. В ощущении. Мы используем их для топлива.

— Не совсем, но это работает, — говорю я. — Извини, — обращаюсь я к Али.

Он замахивается на меня раскрытой ладонью, ударяя по голове.

— Никогда больше не говори так о Браяре. Ты ей на самом деле начинаешь нравиться.

— В отличие от кого? Меня?

Мы оба смотрим на Тэтчера, который имеет наглость прикидываться тупицей, когда знает, что Браяр Лоуэлл терпеть его не может, и по какой-то причине он без проблем следит за тем, чтобы так и продолжалось.

Я слышу приближающиеся шаги позади меня, уже зная, кто это, еще до того, как он появляется в моем периферийном зрении.

Сайлас стоит, уставившись на стул к востоку от костровой ямы, тот самый, на котором он обычно сидел с Розмари на коленях. Его руки засунуты в карманы, он рассеянно смотрит в пространство. Я бы сказал, что отдал бы все, чтобы узнать, о чем он думает, но мы все понимаем.

Всегда она.

— Эй, мужик, — окликаю я его. — Ты был с родителями?

Именно тогда он обращает свое внимание на нас, стягивая с головы капюшон и обнажая свою голову.

— Ага.

— Все еще пытаются подкупить тебя и увезти отсюда?

— Никогда не останавливаются. После Роуз стало только хуже.

Я знаю, что они любят его, особенно его отец, но ему не нужно уезжать. Ему даже не нужна поддержка. Ему просто нужно, чтобы они поняли, что он сейчас никуда не денется, и приняли это. Постоянные придирки по поводу того, что он переходит в другой штат или школу, только усугубляют ситуацию.

Только больнее ему. Он знает, что рано или поздно ему придется покинуть Пондероз Спрингс, но сейчас это похоже на то, как если бы он оставил ее. Учитывая, что он не может передвинуть ее могилу вместе с ним — поверьте мне, он попытается это сделать — она останется здесь, пока он будет двигаться дальше.

Это последнее, чего он хочет сейчас. Он не готов к этому.

Никто не готов.

— Хорошо, Бог Огня, дай нам немного света, — Тэтчер настаивает, садясь обратно теперь, когда страсти улеглись.

Я киваю, делая глубокий вдох. Я иду к куче дров, которые сложил, используя жидкость для зажигалок и спичку изо рта, чтобы разжечь пламя. Наблюдение за тем, как пламя поднимается выше, успокаивает боль внутри меня, даже если это всего на несколько секунд.

Откинув голову назад, я позволяю огню нагревать мою кожу, вдыхая густой дым, который поднимается из ямы. Стоя так близко, я чувствую, как маленькие угольки потрескивают о него, маленькие бензиновые поцелуи у моей груди, от которых у меня сгибаются пальцы на ногах.

Мы все четверо занимаем свои места и молчим.

Нам не нужно говорить — у нас никогда не было необходимости. Мы появляемся здесь не для того, чтобы поболтать о наших днях или поговорить о парикмахерских сплетнях.

Мы приходим сюда, чтобы существовать.

Это единственное место в этом городе, где мы можем просто быть. Маленький кусочек того, каким будет мир за пределами этого места. Когда мы уйдем, люди не будут останавливаться на улице, чтобы пялиться и шептаться. Родители не будут крепче сжимать руки своих детей, когда увидят нас. Никто не будет заботиться, потому что они не знают нас.

Для всех остальных мы просто случайные ребята, живущие жизнью.

Здесь мы всего лишь паршивые яблоки, на которых они могут свалить вину за свои проблемы.

И, в конце концов, все, чего мы действительно хотим, — это существовать в мире, который не рисует нас злодеями.

Свет фар пробивается сквозь деревья, отбрасывая отсвет на Тэтчера, который сидит передо мной. Я поворачиваюсь на стуле, как будто хочу увидеть человека, который выходит из машины и направляется к нам в темноте.

— Ты пригласил питомца? — Тэтчер спрашивает Алистера.

— Я сказал тебе, что, если ты продолжишь звонить ей, я проломлю тебе череп, Тэтч. Кончай с этим, — ворчит он. — И нет, сегодня вечером она с Лирой занимается в ее общежитии.

Я встаю и смотрю на лес, через который им придется пройти, мой разум переключается в режим защиты.

Ты не просто случайно наткнешься на это место. Ты должен знать, что он здесь, чтобы найти его. Это означает, что кто бы ни направлялся в этом направлении, знал, что мы будем здесь.

Мы ждем, мой кулак сжимается в тишине. Лишь потрескивание костра наполняет воздух, пока мы не слышим хруст снега, и вскоре наш гость выходит из-за деревьев на свет и выходит из тени.

— Ну, я этого не ожидал, — выдыхает Тэтчер, вероятно, так же потрясен, как и все мы.

Светло-рыжие волосы появляются из-за деревьев, ее стильное каре развевается прямо под подбородком. Ее руки глубоко засунуты в карманы куртки, когда она подходит ближе к краю Пика, где мы все стоим, почти слишком ошеломленные, чтобы говорить.

Вскоре этот шок проходит, и я быстро разогреваюсь от раздражения.

— Как, черт возьми, ты сюда попала?

Сэйдж даже не вздрогнула от голоса Алистера, просто подняла голову и продолжила идти в нашем направлении.

После всего, через что она прошла, приют все еще не сломил ее боевой дух. Та, кто отказывался позволить ей отступить от кого бы то ни было.

Хорошо. Я рад, что у нее все еще есть стержень.

Будет еще приятнее, когда я вырву его прямо из ее плоти, сломив этот дух раз и навсегда. Я полностью раздавлю ее своими ногами, пока она не превратится в прах, который я смогу бросить в землю.

— Мне нужно поговорить с Сайласом, — просто говорит она.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Твоя девушка, Браяр, сказала мне, что вы, ребята, здесь. Хотя она не знает, что я пришла. Это достаточно хороший ответ, Алистер?

Когда ей никто не отвечает, она поворачивается к Сайласу, который все еще сидит на своем месте и смотрит на нее. Глаза стеклянные, застывшие в каком-то трансе.

— Я знаю, что вы, ребята, замышляете, — выдыхает она, как будто это облегчение, наконец, произнести это вслух. — И я хочу помочь.

Я открываю рот, чтобы возразить, выплевываю какой-нибудь неприятный комментарий о том, что она ни хрена не понимает, о чем говорит, но я недостаточно быстр.

— Ничего не происходит, — бормочет Сайлас, напряжённо качая головой. — Уходи, Сэйдж.

—Нет, — она выпрямляется. — Я знаю о секс-круге. Я знаю о том, что на самом деле случилось с Розмари, и я знаю, что вы четверо режете тела в отместку. Я знаю, что сделал мой отец, и я заслуживаю того, чтобы он пролил за это кровь.

Мои зубы скрежещут, пока они почти не ломаются.

— Нажми на гребаные тормоза, Нэнси Дрю. Ты заслуживаешь это? — Алистер сплюнул, из его горла вырвался резкий стон. — Ты обращалась с Роуз как с дерьмом, когда все, что она когда-либо делала, это заботилась о тебе. Ты не заслуживаешь этого только потому, что чувствуешь себя виноватой.

— И ты не думаешь, что это не съест меня заживо? — ее голова поворачивается в его сторону, глаза горят, как те синие языки пламени, которые когда-то опалили мою кожу. — Конечно, я чувствую себя виноватой, но это не значит, что ты знал о моих отношениях с моей сестрой. Ты даже не представляешь, как сильно я заботилась о ней. Она была моей гребаной сестрой-близнецом.

— Извини, ты забыла упомянуть, откуда именно ты знаешь обо всем этом? — острые глаза Тэтчер анализируют каждое ее движение, просто ожидая, когда она соврет.

— Я видела запись, — шепчет она. — Полагаю, это было на его компьютере для шантажа. Я случайно увидела его, и я-я… — ее голос заикается, когда ее пальцы тянутся к ключице, потирая место, где находится ее шрам, там же, где у меня есть собственный шрам.

—Ты, ты, что? У меня нет времени на весь день.

— Я пригрозила, что обращусь в полицию, а на следующий день меня надели наручники и отправили в психбольницу. Фрэнк трус, но он умен. Он знал, что если люди сочтут меня сумасшедшей, даже если я выберусь, они никогда мне не поверят, — ее глаза возвращаются к Сайласу, и они смягчаются, умоляя его.

— Пожалуйста, я могу вам помочь. Я могу сблизить тебя с моим отцом, а это то, что тебе сейчас нужно, верно? Способ, который не поднимет тревогу перед всеми здешними копами? Я могу помочь вам, ребята, если вы готовы помочь мне.

Я стою с напряженной челюстью.

Когда-то я попался на это — еще один поступок, еще одна маска, которую она натянула на себя, чтобы получить от людей то, что она хочет. Ничто из этого не является подлинным. Настоящей Сэйдж нет, потому что она даже не знает, кто она.

Это она пытается сплести свою паутину вокруг Сайласа, вокруг всех нас, но теперь я знаю лучше, и что бы Сайлас ни сказал ей, я больше никогда не подпущу ее к мальчикам, ко мне.

— Нам не нужна твоя помощь, и тебе не нужно вмешиваться, — отвечает он, пристально глядя на нее.

— Но я…

— Я сказал нет, Сэйдж.

— Почему? — кричит она, ее поза устойчива, хотя ее глаза мокрые, она отказывается плакать.

Наступает пауза, прежде чем Сайлас встает, смотрит на небо и снова опускает глаза.

— Потому что это не то, чего хотела бы Роуз.

Никто больше ничего не говорит, и она быстро понимает, что не переубедит его. Она переключает внимание на других парней, умоляя, не говоря ни слова, но все они стоят твердо, не поддаваясь ее желаниям.

Затем она впервые смотрит на меня.

До этого момента она полностью избегала меня по уважительной причине. Я тот, кто должен поговорить с ней. Я был бы слишком резок и груб, и ребята бы заметили, что что-то не так.

Я держал то, что сделал со мной Сэйдж, близко к груди. Никто не знал об этом, потому что я не хотел, чтобы они знали, что меня разыграли. Что меня, блядь, предали.

— Рук? — мягко говорит она, и мой желудок переворачивается.

Ее рот слегка приоткрыт, ветер треплет ее волосы, и, клянусь на секунду, я чувствую ее запах. Она выглядит так же, как и в доме у озера.

Просто девушка с мечтами.

Девушка с крыльями, которые подрезал этот город.

Но я знаю, что скрывается под маской.

Какая же она ядовитая и гнилая на самом деле.

— Почему ты еще здесь? Ты просто позоришь себя, — я стараюсь говорить ровно, монотонно, стараясь не показывать никаких эмоций.

В отличие от ее реакции на Сайласа, на Алистера ее броня трескается. Я смотрю, как мои слова разбиваются о ее лицо и из трещин льется боль. Мои слова сделали именно то, чего я хотел, — они причинили ей боль.

Я хочу, чтобы меня охватил прилив возбуждения, чтобы адреналин струился по моим венам. Я хочу чувствовать себя хорошо, отомстив, отдав ей хоть немного того, что она сделала со мной.

Я ничего этого не чувствую.

Я чувствую то же самое, что и наблюдая за горящим домом у озера.

Пусто и так чертовски больно.

Но к черту это.

Трахни ее. Я знаю, что у нее есть скрытые планы — она всегда так делает, — и я не позволю ей испортить то, ради чего мы работали.

— Убирайся отсюда. Возвращайся туда, откуда, черт возьми, ты пришла. Ты здесь не нужна.

Я всегда любила снег.

Он холодный, но нежный, и у людей такие вещи не ассоциируются.

Холодные вещи никогда не считаются нежными. Его всегда считают жестоким и горьким, в отличие от солнца, которое всегда описывается как веселое и сияющее.

Холодные вещи впиваются в вашу кожу, жалят своей низкой температурой и оставляют ощущение пустоты.

Но мне это всегда нравилось.

Мне нравится, как холод замораживает все, сохраняя об этом неизгладимое воспоминание.

Когда я была молода, я просыпалась раньше всех. Прямо перед тем, как солнце поднялось из-за туч, я на цыпочках подкрадывалась в комнату Розмари, мягко будив ее простой просьбой: «Давай выйдем на улицу и поиграем в снегу».

Втайне я сидела у своих окон, отчаянно ожидая, когда первая снежинка слетит вниз и растает на земле, и я смогу выбежать из своего дома и упасть на снег. Ощущение жжения на щеках, когда ветер обдувал их, боль в пальцах, когда холод пропитывал мои перчатки. Это было то, чего я с нетерпением ждала каждый год, или, может быть, это было из-за Роуз.

Она всегда делала такие вещи лучше, превращая маленькие моменты в большие воспоминания.

Снег уже не тот.

Я смотрю, как он падает с неба на мое нагретое лобовое стекло и почти сразу растворяется. Сияние неоновых огней пробивается сквозь белые хлопья, падающие на мое заднее окно. В зеркале заднего вида я вижу «Тилли» во всей красе зимней страны чудес.

Сейчас февраль, и я гарантирую, что внутри у них все еще горят гирлянды, а из динамиков все еще играет Jingle Bells. Владелец считает, что Рождество длится с первого ноября, пока клиенты не начнут жаловаться на всякую ерунду.

— Ты слышала, о чем я тебя спросил, Пип?

Я киваю, все еще глядя на закусочную в зеркало, чувствуя себя достаточно плохо, находясь в одной машине с этим мужчиной. Взгляд на него может быть пальцем в моем горле, который вызывает у меня рвотный рефлекс. Запах его лосьона после бритья прилипает к моей машине; мне придется часами выветривать это.

— Да. Я просто не сочла нужным тебе ответить. Я уже говорила тебе, я здесь только месяц. Я ничего не видела и не слышала. Ни ебаного писка, — как будто я сказала бы тебе, если бы знала, чертов идиот.

Я хочу, чтобы он перестал называть меня Пип. Я возненавидела это гребаное прозвище, когда он впервые произнес его вслух, отвратительно дав его мне, потому что я была маленькой. Я не видела его с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, а теперь я встречалась с ним дважды менее чем за два месяца.

— Ты меня не обманываешь? Никто не говорил о том, что видел их рядом с Грегом Уэстом перед его смертью? Или Крис Кроуфорд, которого все еще нет? Это очень маленький городок, наполненный сплетнями, Сэйдж. Я знаю, я тоже вырос здесь, и мне просто трудно поверить…

— Ничего не было, Каин. Я не собираюсь повторять. Либо верь мне, либо нет. Для меня это не имеет значения, — перебиваю я, желая, чтобы этот разговор закончился.

Он прислал мне сообщение с просьбой встретиться здесь, чтобы проверить мои успехи.

После того, как Сайлас отослал меня, как собаку с поджатым хвостом между ног, а Рук фактически сказал мне, чтобы я пошла на хуй, дальше у меня ничего не вышло.

Интересно, заметили ли его друзья, как враждебно он относился ко мне. Какими резкими были его слова, как будто они укоренились в чем-то более глубоком. Это была первая вспышка эмоций, которую он показал мне с тех пор, как я вернулась. Эти глаза горели и трещали. Я пробудила все чувства, которые он оставил ко мне, даже если они были плохими.

Это было похоже на зажигание спички. Маленькое пламя, но лучше, чем ничего.

Я ненавижу себя за то, что цепляюсь за его обиду. Это заставляет меня чувствовать себя слабой и жалкой, но я не могу отрицать — по крайней мере, себе, — что я бы ни за что не приняла его гнев и его ненависть. Потому что даже это, всего лишь это означает, что я существую внутри него, пусть даже немного.

После той ночи больше не было возможности поговорить ни с кем из них, на самом деле.

Сайлас всегда с одним из мальчиков, и я знаю, что остальные трое не будут уделять мне времени дня. Что также означает, что быть рядом с Лирой и Браяр бессмысленно.

Но я не прекратила эти отношения.

Я начала получать удовольствие от их компании. Даже если Лира немного… странная. У нее есть коллекция насекомых, от бабочек до жуков. Они закреплены внутри стеклянных витрин, которые она вывешивает на стене, или внутри прозрачных куполов на ее полках. На столах разбросаны изображения кузнечиков и богомолов. Это ее хобби, и я его уважаю. Но не буду врать, это все меня немного пугает. Тем не менее, я также лучше вижу людей после пребывания в этой палате. У каждого есть что-то, что помогает справиться с нанесенным ему ущербом.

К тому же, мне нравится, что она странная. Она понимает, какая она другая. Они обе, и иногда я не могу не ревновать. Когда они сидят и говорят о том, что им нравится, чего они хотят в жизни, всегда поворачиваются, чтобы задать мне одни и те же вопросы, а я просто сижу с пустыми мыслями.

Что мне нравится? Чего я хочу? Помню ли я, каково это — наслаждаться вещами? Быть страстной?

— На этот раз я приму этот ответ, Сэйдж. Но в следующий раз лучше приготовь что-нибудь для меня, слышишь? Ты здесь не контролируешь ситуацию. Я.

Я чувствую, как он двигается, чувствую, как его рука приближается к моему лицу. Его пальцы тянутся к выбившейся пряди моих волос.

— Мне было неприятно видеть, как ты стрижешься. Она всегда была такой красивой, когда была длинной.

Я отталкиваюсь от него.

— Убирайся из моей машины, пока я тебя не убила, — я до сих пор отказываюсь смотреть на него. — И перестань называть меня Пип, или я оторву тебе яйца.

Он жестоко смеется.

— Ты нежный цветок, Сэйдж. Фарфоровая кукла. Вы все лаете и не кусаетесь. Что бы ты ни говорил, ты и мухи не обидишь.

На этом разговор заканчивается. Он вылезает из моей машины, закрывает дверь и идет через парковку к своей тонированной машине.

Только когда он выезжает с парковки, я выдыхаю. Я упираюсь руками в кожу головы, впиваясь черепом в плюшевый подголовник, и начинаю чувствовать, как ледяные слезы текут по моему лицу.

Каждый раз, когда он уходит, меня трясет.

Я бы никогда не позволил ему или кому-либо другому увидеть это, но он прав. Я могла огрызаться на людей, могла им угрожать, но внутри я слишком мягка. Вот почему я хочу держать всех как можно дальше — я знаю, как легко было бы причинить мне боль.

Видя его, я всегда возвращаюсь к тому времени, когда никого не было, чтобы мне помочь. Назад к одиноким ночам, когда он пялился на дверь, надеясь, что кто-то, кто угодно, войдет внутрь и остановит его, только чтобы его подвели.

Теперь я отчаянно пытаюсь собрать крошечные осколки себя, сильно порезав пальцы. Осколки застряли у меня в руках. Больше нет ни клея, ни скотча, чтобы собрать меня обратно.

Поэтому я просто собираю все это в свои руки и прижимаю осколки к груди. Возможно, они были бы бесполезны для кого-то еще, но я так отчаянно цепляюсь за то, что осталось от меня, за то, что осталось от того, кем я была, потому что без этих разбитых осколков у меня ничего нет.

Говорят, самое дно — лучшее место для восстановления фундамента. Где вы восстанавливаете, когда нет дна? Когда это просто постоянное падение, все глубже в нескончаемое забвение, навеки погружающееся в бескрайние воды.

Что вы делаете тогда?

Глухой удар. Глухой удар.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть в окно со стороны водителя, и вижу, как кто-то машет рукой в перчатке без пальцев. Я опускаю его вниз, позволяя порыву холодного воздуха перехватить дыхание.

— С днем Святого Валентина. Это была твоя валентинка? — Браяр приветствует меня с легкой ухмылкой, шевеля бровями, приветливо и доброжелательно. — Если это вообще имеет значение.

— Знаете ли вы, что День святого Валентина на самом деле существует из-за римлянина по имени Валентин, который считал несправедливым, что император запретил брак, поэтому он начал устраивать свадьбы тайно, венчая любовников в тени, пока его не разоблачили. Так что прямо перед тем, как его убили, как вы догадались, четырнадцатого февраля, он написал последнее письмо своей возлюбленной и подписал его: «От твоего Валентина», — сообщает нам Лира, снег застрял в ее растрепанных волосах. — По сути, мы все празднуем человеческую смерть. Это как один большой мемориал. Немного угнетает, когда думаешь об этом.

Она раскачивается взад-вперед, пока мы открыто смотрим на нее, поджимая губы, прежде чем обратиться к ней.

— Какая? Почему ты так смотришь на меня?

Я хихикаю, когда Браяр начинает смеяться.

— Я не знаю, где ты все это хранишь. Ты как энциклопедия.

Пожав плечами, она отвечает: «Мне нравится думать об этом как о шкафе для документов, и мой мозг просто посылает рабочих забрать нужную мне информацию».

— Конечно, знаешь, — говорю я, улыбаясь, — И нет, он был никем, — отвечаю я на предыдущий вопрос Браяр.

— Ну, позволь мне купить тебе гамбургер или… — она осматривает меня с ног до головы в машине. — Ты любишь салат?

— День святого Валентина для девочек! — Лира высказывает свое мнение.

Я перебираю пальцами на коленях. Не потому, что я не хочу в этом участвовать, а потому, что я действительно хочу сказать «да». Я хочу, и это заставляет меня нервничать. Желание вещей. Когда ты чего-то хочешь, ты оставляешь себя уязвимым, когда это у тебя отнимают.

Может быть, когда я уйду, мне будет не так больно. Было бы нормально хотя бы насладиться дружбой, прежде чем все это закончится, не так ли?

— Я ем гамбургеры, — я поднимаю окно, вытаскиваю ключи из замка зажигания и открываю дверь. — Ты не проводишь этот дурацкий день с Алистером? Что, если подумать, он не похож на парня с розами и шоколадом.

Вместе мы заходим в «Тилли». Как я и подозревала, внутри все еще царит Рождество. Тепло ударяет меня в лицо, и Лира стонет от жары, потирая руки и ища столик.

— Алистер не очень любит праздники, — говорит Браяр, немного ухмыляясь. — Вместо этого мы играем в игры.

Я поднимаю брови, когда мы проскальзываем к нашему столу.

— Игры?

Мне нравится, что она даже не краснеет. Она владеет их отношениями во всех аспектах. Нечего стесняться; она гордится ими. Я хочу спросить, знает ли она, насколько грязны его руки. Она знает, чем он занимался? Чем они все занимались?

— Ага. На этот раз в прятки. И он позволил мне быть искателем этого круга.

— Как благородно с его стороны, — Лира игриво закатывает глаза, толкая Браяр локтем.

Это забавное движение привлекает мое внимание к нижней части тела Браяр, я замечаю темные чернила, нанесенные на ее средний палец. Инициалы Алистера смело вырезаны на ее тонком пальце. Шрам на ключице болит, когда я смотрю на него.

— Я так понимаю, он уже рассказал тебе о Перчатке? — спрашиваю я, сбрасывая куртку с плеч и кладя ее рядом с собой. — Вы, ребята, вы играете в этом году?

— Что?

Я поднимаю взгляд.

— Перчатка? Он никогда не говорил тебе? Это как самая большая игра года. Холлоу мальчики играют каждый год — подождите, нет, они выигрывают каждый год.

Когда она все еще выглядит сбитой с толку, я продолжаю.

— В первый день весны Вест Тринити Фолс и Пондероз Спрингс начинают войну. С детства ее называли Перчаткой. Обычно старшеклассники и студенты колледжа играют тех, кто живет ради соперничества, которое существует между нами. По сути, если вы здесь не местные, вы можете выбрать место игры, а если нет, вы можете выбрать саму игру. Я думаю, что это было в прошлом году. Лира, не могу поверить, что ты не упомянула об этом.

Она стягивает кепку, ее волосы разлетаются в миллион направлений, статика выходит из-под контроля.

— Это был… насыщенный событиями год. Этого не было в моем списке приоритетов. Наверное, потому, что я никогда не играла.

Насыщенный событиями год.

Я хочу, чтобы она уточнила, чтобы увидеть, насколько Алистер доверяет Браяр — знают ли они о том, что случилось с моей сестрой, знают ли они об убийствах и пропавших девочках. Однако я знаю, что не могу просто спросить их прямо, не выглядя подозрительно.

— Я тоже никогда не играла. Только слышала об этом.

— Тогда мы все должны сыграть в этом году. Для каждого из нас это будет впервые, — говорит Браяр, ухмыляясь. — Кто-нибудь знает игру этого года?

— Это самое приятное — никто не узнает, пока ты не появишься ночью. Мы принимаем гостей в этом году. Меня, ммм, не было какое-то время, поэтому я мало что слышала об этом месте.

— Локлан Дэниелс. Я слышала, как он хвастался на биологии, что получил ключи от Роринг Спринг (район в Блэр Каунти, штат Пенсильвания, США. — Прим. ред.) от своего отца. Ну, украл их, но, судя по тому, что я слышала, именно там это и происходит, — делится Лира, всегда так хорошо подмечая мелочи. Всегда слушаю, всегда наблюдаю.

— Тогда давайте сделаем это. В первый день весны мы сражаемся с Перчаткой, — Браяр ухмыляется, уже взволнованная вызовом.

— Уверена? Я слышала, что люди в Пустоши играют грязно. Люди попадают в больницу из-за травм в этих вещах.

Она пожимает плечами.

— После прошлого года, я думаю, мы справимся практически со всем.

Ее глаза встречаются с моими, и я знаю, что, когда она сказала «мы», она имела в виду всех нас. Они знают о смерти Розмари и о том, что я была в психушке, даже если это все, о чем они в курсе.

— Я в деле, — говорю я.

— Ты ведь понимаешь, что если эта игра требует бега, то я облажалась, верно? — Лира смотрит на нас обоих, прежде чем вздохнуть.

— Хорошо, давайте сделаем это.

Мы празднуем ее решение, заказывая слишком много еды. Я макаю картошку фри в молочный коктейль, глядя на группы подростков внутри этого заведения. Несколько месяцев назад я бы сидела за столом с самыми влиятельными людьми, теми, кто делал меня лучше, в окружении разговоров, которые меня не интересовали, и друзей, которые проводили больше времени, осуждая других людей, чтобы на самом деле сблизиться.

Это чувствуется так по-другому. Лучше.

Формируется настоящая связь, и я боюсь за себя, боюсь навредить им, как я ранила Рука, навредить себе.

Потому что я знаю, что я могу сделать с людьми, которые подходят слишком близко.

— Поэтому я сказала себе, что не буду спрашивать, но ничего не могу поделать. Странно держать это при себе, когда ты более вовлечена, чем я или Лира. Ты не обязана отвечать, если не хочешь, но… — говорит Браяр, кладя свой бургер. — Что случилось на скале прошлой ночью с парнями? Алистер сказал мне, что ты появился.

Проходит пауза в молчании, и я смотрю на них обоих.

— Вы двое знаете, не так ли?

Лира кусает щеку изнутри, я заметила, что она делает это, когда чувствует тревогу или дискомфорт.

— Ага. Мы знаем.

— Как?

— Это вышло случайно. Мы оказались не в том месте и не в то время, или, я думаю, в зависимости от того, как ты на это посмотришь, в нужном месте. Но как только мы увидели, что они сделали, мы были вовлечены, нравится нам это или нет. Это было не красиво в начале. Я думала — мы думали — они стояли за исчезновением девушек. Что они просто собирались убивать. Я имею в виду, кто мог обвинить нас в их репутации?

Заправляя прядь волос за ухо, она продолжает.

— Но как только мы узнали о твоей сестре и о том, что с ней на самом деле случилось, все изменилось. Чувства изменились и…

— И мне пришлось участвовать в поджоге дерева. Значит, Браяр связана любовью, а я поджогом с посторонней помощью, — встревает Лира, отрывая вишенку от моего напитка и засовывая ее себе в рот.

Браяр закатывает глаза.

— Это не всегда здорово. Тем более, что мне приходится мириться с Тэтчер, но мы сейчас пробуем. Пути назад нет, и было трудно не сказать тебе об этом, но мы здесь. Я уверена, что тебе было одиноко, Сэйдж. Держать все это в себе, знать все эти вещи и некому рассказать об этом. Было неправильно не сказать тебе.

И впервые после возвращения я чувствую, что могу дышать. Это не много, немного глотка воздуха, но этого достаточно. Достаточно, чтобы напомнить мне, что поверхность находится за пределами моей досягаемости, и если я постараюсь, если я буду плыть достаточно активно, я смогу преодолеть ее.

Это чувство, что меня понимают, что рядом со мной есть люди, которые не только знают о моей ситуации, но и каким-то образом могут относиться к ней,

Я никогда не испытывала этого ни с кем, кроме Розмари и Рука. Это были люди, которые связались со мной настоящей. Кем бы ни был этот человек, они привязались к ней, и теперь эти две девушки связываются с тем, кем я являюсь сейчас.

— Спасибо, — бормочу я хриплым голосом. — Я подошла к утесу, чтобы спросить их, могу ли я им как-то помочь. Я имею в виду, это мой отец сделал это с нами. Роуз, Сайласу, мне. Я хотела участвовать. Я хотела заставить его заплатить за то, что он сделал.

Информацию о Каине и моем отце я держу при себе, только ненадолго. Я не хочу, чтобы они волновались, и пока держу это под контролем. Будет лучше, если обе стороны останутся в неведении о том, что делает другая. Кроме того, это не будет иметь значения, потому что парни — Рук — никоим образом не позволят мне быть частью этого.

Они не доверяют мне.

Он мне не доверяет.

— Но Сайлас сказал — нет, — и мальчики прикрывают его. Никто не может повлиять на их мнение. Он говорит, что это потому, что Розмари не хотела бы, чтобы я вмешивалась, но я знаю, что это потому, что они мне не доверяют, и я их не виню.

— Я знаю, что ты, вероятно, не веришь в это, но, может быть, это и к лучшему. Это может быть твое время исцелиться, и я понимаю, что не знаю тебя так хорошо, но ты, наверное, не хочешь, чтобы убийство было на твоей совести, — говорит Браяр.

— Я не собираюсь лечиться. Это открытая рана навсегда, но я смогу двигаться вперед, как только мой отец умрет, — честно говорю я.

Воздух, который они мне дали, был приятным на вкус для моих усталых легких, но ничто не могло быть лучше, чем знать, что Фрэнк Донахью находится в шести футах под землей.

Меня в детстве крестили бензином.

Рожденный зажигать. Рожденный, чтобы жить и сгореть.

Воспитанный в доме Господнем, но крещенный оттенком бунта.

Слух о моем происхождении, о том, что я отпрыск Владыки Ада, появился после одного случайного дня в воскресной школе. Я был достаточно взрослым, чтобы понять, но слишком юным, чтобы сообразить, что слухи сделают с моей жизнью.

Нас попросили поделиться чем-то с классом — интересным фактом, крутым талантом, странным сочетанием продуктов, которое нам понравилось. Фрагмент себя, чтобы наши сверстники могли узнать нас лучше, и мы могли подружиться.

У одного ребенка была домашняя рыбка по имени Флиппер с одним плавником. Мальчик, который был дальтоником, и девочка, которая любила есть бутерброды с арахисовым маслом и майонезом, что, я думаю, было еще более кощунственным, чем все, что я сказал.

Когда подошла моя очередь, я встал и задрал рубашку, обнажив нижнюю часть спины, где было родимое пятно. Сейчас он меньше, но для моего крошечного тела он был довольно большим. Окраска создала эту форму X или то, что я думал, было той формой.

Для меня это было довольно круто, как X отмечает точку, понимаете? И как ребенок, которому нравились «Пираты Карибского моря», я подумал, что этим забавным фактом будет здорово поделиться со своими одноклассниками.

Но они не считали его указателем зарытого сокровища или даже двадцать четвертой буквой алфавита.

Они видели в нем перевернутый крест.

Антихрист.

Метка зверя.

Наша учительница воскресной школы пыталась угомонить детский шепот и шутки, которые они отпускали, но ущерб был нанесен. После этого урока эти дети побежали к своим родителям и рассказали им все о моем родимом пятне.

Он рос, рос, рос, пока не стал таким монстром, каким является сегодня. Пока я не стал монстром, которым я являюсь сегодня.

От простого окрашивания кожи до того, что мама молилась не тому божеству. Они говорили об этом, как будто это была какая-то легенда или страшная история у костра.

Поэтому, когда я поддался хаосу и стал именно тем, кем они хотели, они все вели себя так, как будто предвидели это. Я был отмечен дьяволом; имело смысл только то, что я вел себя как он.

Как и у моих друзей, в моей жизни наступил момент, когда я отказался от попыток быть чем-то другим, кроме их слухов. Я поддался репутации и превратился в нечто гораздо худшее, чем они могли себе представить.

Я не просто стал сыном дьявола. Нет, я отказывался склоняться под чьими-либо ногами. Уже нет.

Они хотели этого, верно? Они хотели уничтожить то, что осталось от безнадежного мальчика, и превратить его в монстра, которого они могли бы ненавидеть.

Они хотели зла, поэтому я стал его королем.

Правителем всего этого.

Я стал бы самим Люцифером.

Я пролил дождь из адского огня и жил во грехе.

— Смени эту гребаную музыку, братан. Это хуже, чем крики Алистера, — жалуюсь я, сжимая переднюю часть деревянного стула, на котором сижу верхом. Мои короткие ногти впиваются в материал.

Тэтчер усиливает давление на мою спину. Он бьет резкими ударами. Жестокая боль заставляет мои зубы пульсировать. Это остро, и я чувствую, как моя кожа открывается, кровь стекает вниз. Странно, как тепло.

— Мой подвал. Мои правила. Моя музыка, — говорит он.

Я дышу через нос, закрывая глаза. Прилив экстаза от причиненных пыток заставляет меня дрожать от удовлетворения, достигая, наконец, предела наказания.

Каждая новая срез — это плата. Возмещение вытекает из разорванной кожи в виде крови. Все сдерживаемое сожаление и вина выпадают из меня. Стресс моей жизни, чувство вины, мои неудачи, Сэйдж. Все это стекает вниз по моему позвоночнику и покидает мое тело.

Я думал о том, чтобы сделать это для себя в течение многих лет.

Резка. Причинять себе вред. Как бы, блядь, терапевт это не назвал.

Я мог бы сделать это сам, поднеся лезвием бритвы к бедрам или запястьям. Но я знал, что Тэтчеру нужно резать меня. Было бы эгоистично с моей стороны держать это в себе. Импульс, который подпитывает мою душу сжигать вещи, тот же самый, что течет внутри него. Вместо того, чтобы нуждаться в огне, ему нужно видеть малиновое.

Ему нужно надеть свою классическую музыкальную чушь в подвале американского психопата, где пахнет больницей и ломтиками. Так зачем мне делать это самой, если я могу отдать это Тэтчу?

У всех нас есть разные мотивы того, почему нам нужны эти вещи, чтобы справиться с нашей жизнью.

Дело не в том, чтобы знать причину или даже понимать ее. Это не о чем-то из этого. Это о том, чтобы быть рядом друг с другом. Быть тем, что друг другу нужно, чтобы выжить. Мы дали негласную клятву, когда были молоды. Что не имеет значения, как далеко или как темно мы должны идти, если кому-то из парней что-то понадобится, мы всегда будем рядом. Мы были бы этим для них, чего бы это ни стоило.

У остального мира было на нас дерьмо. Выкинули нас, как мусор. Забыли нас. Оставили нас разлагаться и гнить.

Все, что у нас есть, — это друг у друга, и этого всегда будет достаточно.

— Хорошо, всего десять, — говорит он, поднимая лезвие с моего тела. Я слышу, как он отталкивает от меня свое кресло на колесиках.

— Еще два.

— Мне придется спуститься ниже. Те, что наверху, еще не зажили после нашего последнего сеанса.

— Тогда спускайся ниже. Просто делай больше.

Я делал это в меньшем масштабе с тех пор, как начал спарринговать с Алистером. Подвергая себя агонии и мучениям, я все еще делаю это. Но в прошлом году было жизненно важно, чтобы у меня было больше.

Я пришел к Тэтчеру в тот день, после Сэйдж, после того, как я по глупости поставил себя в положение, в котором никогда не должен был быть, пытаясь дисциплинировать себя, чтобы я никогда больше не доверял кому-то подобному.

Удары Алистера не дали бы мне того, что мне нужно. Они были только поверхностными, как и у моего отца. Испортили только внешний вид. Я ничего не выпускал, и мне нужно убедиться, что я выпустил все.

Мое тело было в отчаянии. Мне нужно было полностью очистить свой кровоток от Сэйдж Донахью, и он был человеком для этой работы. Я знаю Тэтчера и знаю, на что он способен.

Он может вонзиться в мое тело и извлечь ее. Он опытный хирург, использующий скальпели для удаления вируса, захватившего весь мой организм, и с каждым сеансом он вытаскивает ее все больше и больше.

Но она проклятая опухоль. Каждый раз, когда он отрывает от меня кусочек ее, она вырастает в десять раз больше.

— Мне всегда было любопытно, почему ты появился у моей двери в тот день, Ван Дорен, — внезапно говорит он, проводя еще одну широкую линию с одной стороны моей спины. — И я полагаю, что теперь у меня есть солидная теория. Ты хочешь, чтобы я поделился? Или ты сам мне скажешь?

Я слегка поворачиваю голову, оглядываясь через плечо.

— Я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать, Тэтчер. Не об этом. Это правило — никаких вопросов.

— О, это не вопрос. Это заявление, — музыка меняется на другую мелодию на фортепианную тему, пасмурную и мрачную. — Я просто даю тебе шанс признаться в этом самому себе.

— К чему ты клонишь, мужик?

— Ну, — начинает он, ударяя по особенно чувствительному месту и заставляя меня шипеть от дискомфорта. — Это никогда не имело смысла. Не было ничего, что могло бы сбить тебя с толку. Ты был доволен тем, что был боксерской грушей Алистера и твоего отца. Какой гвоздь в гробу привел тебя ко мне? К этому?

Вкус клубничной водки и предательства.

Я опускаю голову на руки перед собой, глядя на бетонную землю.

Моя последняя надежда на человечество была подожжена парой неоново-голубых глаз и хорошеньким ядовитым ртом.

— Что-то не сходилось. Только в ту ночь.

Мое тело замирает, застывает. Он никак не мог заметить. Он не мог.

Сзади я слышу, как он бросает скальпель в миску, лязгая по металлу. Резка закончена, теперь начинается уборка. Звук рвущейся бумаги отдается эхом, когда он готовится перевязать меня.

— Милая Сэйдж Донахью, — говорит он проницательно, всегда такой самодовольный, особенно когда знает, что в чем-то прав. — Как долго ты собирался удерживать ее от нас?

Я бледнею, и не только от потери крови.

Он проводит мокрой тряпкой по моей спине, заставляя меня втягивать воздух сквозь зубы. Я немного наклоняю позвоночник, позволяя моей голове запрокинуться, пока он вытирает меня спиртом, очищая рану.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — холодно говорю я, слегка качая головой, надеясь, что моя спокойная натура оттолкнет его.

— Не оскорбляй мой интеллект или мои инстинкты, Рук. Я видел, как ты смотрел на нее, когда она появилась на скале. Как бы она продолжала спрашивать нас, не заботясь о своей гордости или нашем противодействии. Но как только ты что-то сказал, она была готова. Я знаю, каково это, когда человек сломлен, а твои простые слова разрушили ее.

Тэтчер знает человеческое тело и его реакции лучше, чем большинство населения. Он знает артерии и вены, проходящие через твои конечности, по названиям, органам и их функциям, но он также единственный человек, который понимает их только на химическом уровне.

Он наблюдателен; нет ничего, что он пропускает. Он улавливает язык тела, изменение тона, то, как определенные манеры отличаются от человека к человеку. Он наблюдает и может почти безупречно воспроизвести это, но это не реально.

Он может подделать. Он даже может заставить других поверить в это.

Однако реальность такова, что у Тэтчера нет сочувствия.

Очевидно, эта часть его мозга не получила записку, потому что он абсолютно ничего не чувствует. Ничего не понимает в эмоциях сердца или эмоциях вообще. Ему не с кем сравнивать.

Поэтому, хотя он мог часами рассказывать о том, как работает дыхательная система в мельчайших подробностях, он никогда не поймет, каково это дышать другому человеку. Никогда бы не смог понять, насколько сильны предательство и разбитое сердце.

Вот почему, да, я думаю, он ценил Роуз как человека так же, как и нас. Он связан верностью, и только этим. Он самый трезвый в этой ситуации, потому что у него нет эмоциональной привязанности. Это просто деловая сделка. Роуз забрали, и он собирается сделать все, что ему нужно, чтобы заменить этот актив или, по крайней мере, заполнить его пробел.

Так что он самый последний человек, с которым я хочу вести этот разговор. Но почему-то я знал, что это будет он.

— Итак, я спрошу тебя еще раз, и только еще раз, Ван Дорен, — предупреждает он холодным и отстраненным тоном. — Какое отношение к этому имеет Сэйдж? За что ты наказываешь себя на этот раз?

— К черту это, чувак, — я резко отскакиваю от него, срываясь со стула и отбрасывая его вперед. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, а я не подписывался на твою болтовню.

Я хватаю свою рубашку, лежащую на блестящем стальном столе посреди комнаты, натягиваю ее на плечи и заставляю ленту тянуться к моей коже, раны под ней пульсируют от приглушенной боли.

— Если она собирается стать для нас проблемой, если она подвергает нас риску из-за того, что мы делаем — если она твоя проблема — тогда это мое дело знать. Я не позволю тебе все испортить, потому что ты не можешь контролировать свои импульсивные гормоны.

Я оборачиваюсь, подступая к его лицу, но он едва моргает, закатывая белые рукава рубашки на руки. Так технично, так точно, что на нем нет ни капли крови.

— Не ходи туда, блядь, претенциозная шлюха, — откусываю я. — Я бы никогда не сделал ничего, что подвергло бы вас всех риску. Она никто, всегда была никем.

Кислота разъедает мои внутренности, способ моего тела назвать меня лжецом. Врать кому-то, кого я называю другом, одним из моих самых близких друзей.

Я хочу в это верить, что она ничто. Черт, я бы все отдал за то, чтобы она была никем.

Но она все еще живет во мне, как паразит, питаясь мной.

Спокойствие в его движениях чуть ли не больше меня бесит. То, как он лениво скользит глазами по моим, устанавливая прямой контакт.

— Я не говорю, что ты будешь, Рук, — он делает паузу. — Не намеренно.

— Что это должно значить?

— Это значит, что ты импульсивен. Ты действуешь поспешно, и тобой движут твои желания. Я доверяю тебе. Я не доверяю твоим эмоциям.

Я провожу языком по зубам, саркастически кивая.

— Иди съешь еще один словарь, гребаный ублюдок, — ворчу я. — Мне не нужно быть роботом, чтобы все контролировать.

Я закончил с этим разговором. Я закончил с этой сессией.

Отойдя, я оборачиваюсь и направляюсь к ступеням, ведущим в верхнюю часть дома, где все тепло и по-домашнему, в отличие от того, что живет под ним — этого холодного, безэмоционального места, в котором обитает Тэтчер.

— Если я понял это, это не будет задолго до того, как это сделают другие. Не позволяй им, нам, узнать это от кого-то другого, Рук. Если у нас нет доверия, то у нас ничего нет, — говорит он мне в спину, заставляя меня остановиться наверху лестницы.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы посмотреть через плечо на хорошо сложенного мужчину внизу.

— Тэтчер, какого хрена тебя это волнует? — я спрашиваю. — Давай будем честными — тебя ничего не волнует. Это верность для тебя, вот и все. Так какого черта тебя волнует я и мое личное дерьмо?

Я не единственный, у кого есть секреты, и меня тошнит от того, что он ведет себя так, как я. Они есть у Алистера, у Сайласа, и у Тэтча тоже. У него, наверное, больше, чем у любого из нас. Однажды в нашей дружбе он открыл хранилище и рассказал нам о своем отце.

О том, как он узнал, что видел маленьким ребенком.

Как он наткнулся на гараж своего отца и все вещи внутри. И как только это случилось, как только отец поймал его, Тэтчер стал его протеже. Генри Пирсон — умный человек, и он создал для себя и своего наследия способ жить вечно, превратив своего невинного ребенка в вундеркинда серийного убийцу.

Тэтч никогда не рассказывал нам, что отец заставлял его делать, что заставлял смотреть, но я могу гарантировать, что это были не мультфильмы.

Тишина продолжается до тех пор, пока я не слышу его голос, спокойный и ровный:

— Я причиню тебе боль. Алистер может навредить тебе. Даже Сайлас может. Но никто другой, — он останавливается, за мгновение до того, как продолжить. — Никто другой не причинит тебе вреда, Ван Дорен. Никто.

— Алистер собирается убить меня.

Я с ней не соглашаюсь. Когда он узнает, что она лгала о том, где она была, он может просто убить нас всех.

— Он будет в порядке. Это не твоя проблема, что в этом году он выкручивается. Это не значит, что мы должны пропустить веселье, — говорю я.

По словам Браяр, Парни из Холлоу отказываются от участия в игре этого года. У Браяр хватило смелости солгать ему, сказав, что она будет в своем общежитии с Лирой всю ночь. Я надеюсь, ради нее и ради меня он никогда не узнает правду.

— Ребята, вы уверены в этом? — спрашивает Лира. — В прошлом году люди попали в больницу.

— Не волнуйся. Это всего лишь игра. Насколько это может быть плохо?

Я позволила вопросу Браяр повиснуть в воздухе.

Я не знаю, что ответить, потому что знаю, что как только Пустоши узнают о том, что ребята не участвуют, они станут еще более яростными в своем стремлении к победе.

Ветер резко бьет мне в лицо, заставляя меня дрожать. Это может быть первый день весны в календаре, но цветения в такую холодную погоду не будет. Снег прекратился несколько недель назад, но холод задержался и продлится еще несколько недель.

Весна — это яркие краски и свежий солнечный свет. Здесь это просто означает другой оттенок серого.

Я иду посередине между Браяр и Лирой, все мы одеты в теплую одежду: ботинки, шапочки — у Лиры даже темно-красный шарф. Мы понятия не имеем, как долго длятся эти игры, но мы знаем, что чем дольше мы будем на улице, тем ниже будет температура.

Мы наблюдаем, как несколько человек перед нами толпятся через неактивные ворота безопасности, которые обычно сканируют вас на наличие незаконных предметов. Сегодня они просто еще одно препятствие. Я прижимаю руки к холодному металлу, перепрыгиваю через веретена на другую сторону, готовясь последовать за небольшой толпой внутри парка.

Меня сильно толкает в бок группа буйных парней, которые перепрыгивают через меня и толкают друг друга.

— Смотри, придурок, — шиплю я.

Один из них поворачивается ко мне, ухмыляясь, и медленно осматривает мое тело.

— Эта задница тебе сегодня не поможет, принцесса. Если этот толчок для тебя слишком силен, я думаю, тебе лучше уйти, пока ты и твои богатые друзья не пострадали.

Я щурю глаза.

— Как жаль, что вы, мальчики, пришли только для того, чтобы проиграть. Опять-таки.

Он кудахчет, полный злобы, полный обещаний.

— Это довольно крупный чек, который ты обналичиваешь. Лучше иметь что-то, чтобы поддержать это. Не хотелось бы, чтобы это дерьмо подпрыгивало.

Они отступают все дальше в темноту, их тела исчезают, но слова остаются. Это похоже на игру, но, в конце концов, это битва. Та, за которую будут бороться кровью и агрессией, накопленным негодованием, которое подпитывало столетнее соперничество.

Богатые против бедных.

Пустоши против папиных денег.

— Я ненавижу дерзких засранцев, — фыркает Браяр, когда она перепрыгивает.

— Ты буквально встречаешься с одним таким, — шучу я, слегка улыбаясь.

Лира громко смеется, поднимая настроение, снимая тяжесть ситуации. Я ненавидела, что Браяр приходилось лгать Алистеру. Я знаю, что это убило ее, но он бы ее не отпустил. И я думаю, она чувствует то же, что и я, — то, что чувствуем все мы.

Это особенное.

Это другое.

Наш способ укрепить нашу связь. Что-то для нас и только для нас.

— Они правы, ты же знаешь, — звук гвоздей по классной доске наполняет мои уши. — Тебе не следует быть здесь.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать, кто это, или даже спрашивать, кому было адресовано это заявление. Тот самый напыщенный баритон я слышала еще с детского сада. Единственное, что было хорошо в заключении в психиатрической больнице, — это побег от Истона.

Я испытываю к нему одну исключительную эмоцию: чистую ярость. Я ничего не хочу больше, чем смотреть, как он рушится подо мной. У меня есть список людей, которых я собираюсь уничтожить, прежде чем покину Пондероз Спрингс в этом году, и прямо под моим отцом сидит мой бывший парень и его коррумпированная корона.

— Тогда как неудобно для тебя, потому что я здесь, — говорю я, разворачиваясь и оказываясь лицом к востоку впервые почти за год. — И я планирую остаться.

У него больше нет ничего, чтобы властвовать надо мной. Не Рук, не Роуз. Я уступила его желаниям, желаниям его отца, чтобы спасти мою сестру. Чтобы защитить Рука. Теперь, когда мне больше не нужно этого делать, я отказываюсь кланяться мудаку, который ниже меня.

Кто всегда был ниже меня.

— Рад снова тебя видеть, Сэйдж, — он внимательно смотрит на меня, и мне становится физически плохо от того, что я когда-либо позволяла ему прикасаться ко мне. Впустила его в мое тело.

— Слишком рано, если ты спросишь меня, — отвечаю я.

Я почти смеюсь над ним, как даже в джинсах и футболке от него все еще пахнет той престижной позицией, которой он так гордился. Его небольшая группа друзей следует за ним, и на секунду я ненавижу себя за то, что однажды позволила себе сделать то же самое.

Следовать.

Думаю, больше никогда. Никогда.

— Я вижу, ты завела себе новых друзей. Твой папа знает о том, с кем ты тусуешься? — он поднимает бровь, слишком совершенную, чтобы быть естественной. — Я полагаю, теперь это уже не имеет значения, не так ли? Ты уже испорченный товар — можешь тусоваться с теми, кто разделяет эту черту.

— Испорченные товары, которые ты пытался надуть в прошлом семестре, — встревает Браяр, стоя рядом со мной. Лира подходит ближе, ее челюсти напряжены, а глаза суровы.

Похоже, я не единственный человек, у которого неприятный привкус во рту после общения с Истоном Синклером. Тепло разливается по моему телу, зная, что у меня есть люди, которые поддерживают меня, даже в этой небольшой ситуации конфронтации. Я знаю, что могла бы справиться с этим самостоятельно, но все равно приятно, что они рядом.

Чтобы кто-то был.

— Твой отец знает, что ты нарушаешь границу, собираешься нарушить бог знает сколько законов сегодня ночью? Я знаю, что ему нравится держать тебя на коротком поводке.

Он скрипит зубами.

— Следи за собой.

— Что? Я задела больное место дорогого папочки, Ист? — я злобно дуюсь.

Он делает целеустремленные резкие шаги, прежде чем приблизиться, глядя на меня сверху вниз. Я стою на своем, вздернув подбородок. Я никогда раньше его не боялась и не собираюсь этого делать сейчас.

Влиятельным людям не нужно ничего доказывать, но слабые мужчины набрасываются, когда их репутация находится под угрозой. А Истон всегда был слабым, выполнял приказы отца, заботился о его грязном белье, диктовал ему.

— Тебе следовало остаться в стороне, — шипит он. — Я должен убедиться, что ты умрешь, как твоя сестра, чтобы я мог избавиться от тебя.

Моя рефлекторная реакция — дать ему пощечину даже за то, что она упомянула ее. Меня тошнит от того, что люди напрасно произносят ее имя. Говорить о ней так небрежно, используя ее смерть как оружие против меня. Я бы все отдала, чтобы вырвать это у них изо рта, чтобы отомстить им всем, пока они не превратятся в прах.

Я просто хочу, чтобы парни это увидели. Что у нас один и тот же мотив.

Алистер, Тэтчер, Сайлас и Рук.

Много лет назад я бы сказала, что мы совершенно разные, а теперь мы очень похожи. Но они никогда не поверят этому — даю слово.

Я собираю всю свою ярость, всю свою скрытую злость, все то, чего никогда не говорила ему раньше, и плюю ему на ботинки. Моя белая слюна прилипает к его дорогим дизайнерским кроссовкам.

— Ты хочешь избавиться от меня? Тогда сделай это, киска, — выдавливаю я. — Но тебе лучше убедиться, что ты сначала убьешь меня, Синклер. Потому что я иду за твоей чертовой головой.

Я годами ждала, чтобы высказать свое отвращение к золотому мальчику Пондероз Спрингс на открытом воздухе, где меня мог услышать любой. Я хочу, чтобы они все знали, как сильно я ненавижу того, кому они поклоняются. Я хочу, чтобы они все знали, что он всего лишь жевательная резинка под моими ногами. Что он всего лишь пешка в шахматной игре своего отца.

Все больше людей заполняют ворота, вызывая суматоху вокруг нас, но мы стоим как вкопанные, глядя друг на друга сверху вниз. Моя угроза висит в воздухе, как маятник, раскачивающийся из стороны в сторону.

Браяр мягко хватает меня за предплечье.

— Он того не стоит. Не дай ему испортить сегодняшний вечер. Ну давай же.

Я смотрю на него еще немного, прежде чем позволить ей увести меня прочь, не потому, что я не хочу стоять с ним лицом к лицу весь день, а потому, что она права. Он не испортит это.

— Боже, я ненавижу его. Я бы с удовольствием скормила его огненным муравьям, — говорит Лира, качая головой.

— Лира, я говорю это как комплимент, — мягко говорю я, — но иногда ты меня пугаешь.

Она слегка приподнимает рот, давая мне улыбку.

— Спасибо.

Мы беремся за руки, оставляя Истона и его щенков позади. Я стараюсь не думать о том, что мы все в одной команде, и в какой-то момент нам, возможно, придется поработать вместе с ними сегодня вечером.

Это признак чего-то нового, чего-то хорошего. Возгорание огня, которого я не чувствовала уже давно. Браяр и Лира кажутся настоящей связью, настоящими друзьями, и мне стыдно признаться, что у меня никогда не было этого раньше. И чем больше я с ними, тем больше я этого хочу.

Странно, какими обычными были вещи, какими простыми они казались в последние несколько недель — совместные прогулки на занятия, занятия, вечера кино. Я даже записалась на театральный класс, страсть, которую я похоронила, думая, что она умерла, когда меня отослали, но обнаружила, что все это время она ждала моего возвращения.

Я стала членом их Общества Одиночек, и это было хорошо.

Я продолжаю жить, существовать, и я стараюсь не чувствовать себя виноватой, когда получаю от этого удовольствие, не опасаясь, узнают ли они мои секреты или нет, потому что все обо мне, по сути, было раскрыто.

Я не могу прожить и двух дней, не думая о том, как Роуз бы это понравилось. Как бы она преуспела в колледже и с этими девушками. Они бы полюбили ее. Она бы их любила. Есть так много вещей, которые Рози не успела полюбить.

Истон, Каин, моя семья, они испортили достаточно хорошего в моей жизни, и я не позволю им отобрать у меня что-либо еще.

Музыка рикошетит в парке, несколько аттракционов загораются, пробуждаясь от спячки. Это только усиливает всеобщее волнение, напоминая всем нам, зачем мы вообще пришли.

Побеждать.

Одна только мысль вызывает у меня выброс адреналина. Нервы жужжат в моем животе, когда я пытаюсь угадать, в какую игру мы будем играть. я готова играть; хоть я и знаю, что Вест Тринити играет грязно, я готова.

Даже при свете фонарей, освещающих часть парка, все равно темно. Зимой здесь нет проточной воды, и это место кажется пустынным и жутким, готовя почву для заведомо коварной игры, в которую мы не можем не играть. Ветер воет, как предупреждение сирены, деревья нависают над головой, и туман начинает оседать.

Летом он переполнен местными жителями и их детьми, но теперь это просто похоже на еще одну забытую вещь, которую Пондероз Спрингс отмела в сторону. Еще один призрак.

Вместе мы добираемся до места, где собралась остальная часть группы, собравшись вокруг небольшой деревянной сцены, где они иногда устраивают представления на водную тематику для маленьких детей. Сегодня вечером это отправная точка, где мы узнаем, с чем мы столкнулись.

Мы стоим сзади, и когда музыка стихает и ее сменяет звук ботинок, мы наблюдаем, как на платформу выходят четыре фигуры в плащах. Они стоят неподвижно, все смотрят вперед, а один из них держит в правой руке факел.

Они смотрят на нас сверху вниз, ожидая. Все успокаивают свои голоса, масса замолкает. Все они в противогазах, их личности скрыты от нас. Мое сердце стучит в ушах, кровь быстро бежит по моему телу.

— Добро пожаловать в Перчатку, — говорит один из них громким голосом. Это не что-то громкое или неприятное; это непрозрачно и угрожающе. Он прислушивается к негласному предупреждению, что, хотя это может быть весело, это будет непросто.

В моей крови просачивается предчувствие, я оглядываюсь и на наших противников, и на товарищей по команде. Некоторые из них снабжены сумками для книг, внутри которых черт знает, что, что заставляет меня чувствовать себя неподготовленной.

Это ощущение прямо перед тем, как ты войдешь в дом с привидениями — это звучит как забавная идея, когда ты находишься в конце очереди, но теперь, когда ты стоишь рядом, это кажется намного страшнее.

Одна из фигур зажигает спичку, и шипение пламени отдается эхом, как раз перед тем, как они зажигают конец факела и целеустремленно поднимают его в воздух.

— По традиции Пондероз Спрингс выбрала место, и теперь Вест Тринити должна поделиться выбранной игрой, — говорит он.

На этот раз говорит другой.

— Игра этого года будет — Захват флага.

— Давайте, черт возьми!

— Черт возьми!

Слышны крики и крики. Энергия в этой области заряжена, электризуется, как будто ты держищься за провод под напряжением. Он проходит через всех нас.

Я смотрю на Браяр и Лиру.

— Достаточно просто, верно?

— Легко, — успокаивает Браяр.

— Флаги уже спрятаны в указанных вами районах. Вы можете играть как командой, так и по отдельности, но цель одна и та же. Получите флаг другой команды, прежде чем они получат ваш. Вест Тринити начинает на севере, а Пондероз Спрингс на юге. Когда вы доберетесь до места старта, сирена сообщит вам о начале игры.

Тридцать пять акров водных аттракционов в окружении сосен — все это честная игра. Они могут быть где угодно.

Было много места, чтобы покрыть. Почти слишком.

— Все идет. Без правил. Никаких правил, — заявляют они. — Победитель получает все, и, как всегда, постарайтесь не умереть.

Я знал, что ее возвращение будет не чем иным, как опасностью.

Это ничего не даст, кроме как отвлечет нас и подвергнет большему риску. Сэйдж всегда был дикой картой. Медленный яд, который развратил тебя еще до того, как ты узнал, что заражен.

Беда.

— Алистер, подожди, Алистер, пожалуйста, я в порядке… — умоляет Браяр, безуспешно пытаясь его замедлить. Кровь капает с его рук, костяшки пальцев разбиты. Ущерб, который он нанес лицу того чувака, будет необратимым.

Сэйдж сидит на тротуаре, накинув на плечи куртку, и пытается бороться с холодом. Ее мокрые волосы касаются подбородка, когда она поднимает голову к грузовому поезду, направляющемуся в ее сторону.

Алистер тянет Сэйдж за переднюю часть ее куртки, крепко сжимая ткань руками, когда он агрессивно прижимает ее к боку своей машины.

— О чем, черт возьми, ты думала? — рычит он, тряся ее тело, пока она говорит. — Ты просто чертовски эгоистична. Из-за тебя ее чуть не убили.

Ее голубые глаза такие размытые, губы того же цвета. Она, наверное, даже не понимает, что сейчас происходит, все еще кружится голова от нехватки кислорода. И теперь перед ней неуправляемый монстр.

Когда Браяр не было в ее спальне, как она сказала Алистеру, он входил в боевой режим.

После всего, что произошло в прошлом семестре с похищением его брата Дориана и Браяр, он предполагал самое худшее. Алистер никогда не боится, если только это не связано с ее потерей. Это единственное, чего он боится в жизни. Даже смерть не имеет над ней приоритета.

К счастью, Сайлас установил трекер на ее телефон для спокойствия Алистера, и когда он увидел, где они были, ничто не помешало ему найти ее.

Мы появились сразу после того, как Браяр получила хоккейной клюшкой по задней части ног и удар в рот. Наблюдать за этим было жестоко не только мне, но и моему другу. Я собирался схватить одного из придурков, ударивших ее, чтобы помочь ему, но отвлекся.

Девушка с порванными крыльями.

Она упала сильно, так быстро, что я даже не был уверен, что заметил это.

Я смотрел, сжав кулаки, ожидая, когда она вынырнет, и когда она не всплыла, я пошел за ней.

Она выглядела такой бледной, когда мы вышли на поверхность, такой разбитой. Как будто она уже поддалась смерти, когда погрузилась в воду. И это меня взбесило — ей нельзя умирать. Не так, не без боя.

Я не мог смотреть, как она умирает, не в тот момент. Потому что все, что я видел, было фальшивыми моментами.

Все, что я мог видеть, была девушка, которой она притворялась, когда была со мной, подо мной, вокруг меня, а не то, кем она была на самом деле. Я поддался этой слабости, ее слабости. Я снова поддался искушению и тупо нырнул за ней.

Я сдался так же, как и когда узнал, что она была предана. Когда я совершенно случайно поехал в психиатрическую больницу «Монарх» и убедился, что она там. Что она жива и не мертва.

Я был жалок.

Жалкое оправдание для мужчины, потому что я не мог отпустить ложь. Даже когда она показала мне свою правду, всю гадкую, уродливую правду, я все еще хотел этой лжи. Вся эта довольно ядовитая ложь — я хотел ее и не мог позволить ей умереть.

И черт возьми, я ненавидел себя за это.

— Мне жаль. Я не ожидала…

— Чего ты не ожидала? Моя девушка, чтобы выбить из нее все дерьмо, пока ты беспокоишься о победе в игре?

— Алистер! — кричит Браяр, дергая свою кожаную куртку. — Отпусти ее! Это я была виновата. Я был тем, кто хотел пойти! Это была я, а не Сэйдж.

Его челюсть твердеет, мышцы дергаются несколько раз. Его темные глаза смотрели в пустые голубые глаза Сэйджа.

— Если ты еще раз подвергнешь ее опасности, я тебя убью.

Мои ноги двигаются раньше, чем мой мозг успевает сообразить, и я подхожу к ним ближе. Угроза непростая — Алистер никогда не говорит того, что не имеет в виду.

И мне не нравится то, что я сейчас чувствую.

Заставляет меня чувствовать что-то кроме уважения к моему лучшему другу.

Вызывает у меня неприязнь к нему.

Я подхожу к нему сбоку, кладу руку ему на грудь.

— Расслабся. Браяр в порядке. Сосредоточься на своей девушке.

Он смотрит на меня, подозрительно склонив голову. Я стою на месте, прижимаясь к его груди, чтобы он понял, что ему нужно отпустить ее.

Бросив последний горячий взгляд на Сэйдж, он отпускает ее и тут же поворачивается к Браяр, отходя от машины и обхватывая ее лицо руками. От него все еще исходит столько гнева, что я практически вижу пар, идущий из его ушей, но он немного смягчается, когда смотрит на нее. Подняв окровавленный большой палец, он проводит по ее распухшей нижней губе.

— Это еще не конец, Маленький Разбойник.

Она кивает, принимая его гнев, прежде чем обнять его за талию и погрузиться в его тело.

— Прости, — слышу я ее шепот, прежде чем ее голос превращается во что-то, что могут слышать только они.

Я поворачиваюсь к Сэйдж, которая привалилась к машине и смотрит в землю.

Я засовываю руки в мокрые джинсы, надеясь, что липкая ткань не даст моим пальцам сделать то, чего я не хочу.

Что-то идиотское, как дотянуться до нее.

Как она цеплялась за меня в воде, как отчаянно искала меня, крала мою энергию. Как будто она умрет, если я отпущу ее.

Это трахнуло меня в голову.

Месяцы воздержания, которые я пережил, были ничто по сравнению с болью того момента.

Мне просто приходится постоянно напоминать себе и своему бестолковому сердцу, что все это мираж. Она была помолвлена с другим парнем все то время, пока я трахал ее, изучал ее, вдыхал ее. Я был экспериментом.

Ты был игрой, Рук.

Вот оно.

— Похоже, ты веселился без нас, — Тэтчер захлопывает пассажирскую дверь Сайласа и идет к нам.

— Что случилось? — Сайлас спрашивает, глядя на Браяр, затем делает паузу, чтобы посмотреть на Сэйдж. Глядя намного дольше, чем я бы сказал, необходимо.

Ее возвращение было тяжелым для меня, но я также знаю, что это было тяжело для него по совершенно другой причине.

Сэйдж и Розмари были близнецами, так что сходство есть. Это всегда было так, но когда одна из них мертва, а Рози мертва уже почти год, сходство становится более очевидным.

— Они играли в Перчатку. Сэйдж упала в бассейн с волнами, а Браяр попала под удар, — сообщаю я им обоим, скрипя зубами. Насколько они были наивны? Они должны были знать лучше. Каждый год люди покидают Перчатку ранеными. Это не то, во что ты играешь без опыта.

Мы бы знали. Мы обычно те, кто причиняет вред.

— И ты? — Тэтчер указывает на сидящую Лиру. Спрятавшись на асфальте, положив голову на колени, она вздрагивает, когда он говорит с ней. Его голос вырывает ее из ее собственного маленького мира, в котором она была, и его глаза проникают в ее взгляд. —Что с тобой случилось?

— Ничего такого. Угу, — заикается она. — Я… я в порядке.

Он продолжает смотреть, прежде чем коротко кивнуть и сосать зубы.

— Мы хотя бы выиграли?

— Тэтчер, заткнись.

— Да, — одновременно отвечают Браяр и Алистер, еще раз доказывая, почему они так хорошо подходят друг другу.

— Хорошо, — Тэтчер подходит к Браяр, паря над ее телом. Ледяная рука движется вперед, хватая ее за подбородок и наклоняя голову влево и вправо. — Заморозь это, и ты должна жить… к сожалению, — добавляет он для ровного счета.

Их разговор отходит на второй план, потому что именно в этот момент Сайлас подходит к Сэйдж. Он смотрит на нее сверху вниз, глядя слишком долго, и начинает снимать свою толстовку. Как только это с его рук, он делает паузу.

— Подними руки, — хмыкает он.

Тревога оседает в моем животе, когда она, наконец, поднимает на него взгляд.

Какого хрена он так на нее смотрит? Я знаю, что он, вероятно, делает это из уважения к Рози, но это меня беспокоит.

Это меня злит.

На себя. На нее. На него.

—Я не хочу, — отвечает она, глядя пустым взглядом.

— Ты замерзнешь насмерть. Надень это, — он сует толстовку ей в грудь, настаивая. Тем не менее, она отказывается реагировать.

Я могу только смотреть это. Я не могу сказать ни слова, потому что мой лучший друг говорит с ней больше, чем с кем-либо за год.

Ревность бурлит у меня в животе.

Видишь, что она делает со мной? Разрушая мою жизнь снова и снова. Настраивая меня против моих собственных проклятых друзей. Из-за нее я злился на Алистера, лгал Тэтчер, а теперь завидую Сайласу.

Завидую тому, что у них есть связь, которую я никогда не смогу понять, и я ничего не могу сказать об этом.

Что я должен сделать? Подойти к ним и обоссать ее, как какая-то территориальная собака?

Сэйдж Донахью был кем угодно, но мой никогда не был одним из них.

Я не имею права говорить о том, что смотрю, но это не значит, что я не хочу.

— Почему? Так ты можешь спасти меня? Почувствуешь себя лучше? — холодно говорит она, в ее голосе нет ни следа эмоций. Вот она, жестокосердая сука, которую я так хорошо знал. Та, которая может сломать тебя сразу после того, как ты восстановишь ее. — Значит, ты можешь компенсировать отсутствие Роуз?

— Я просто пытаюсь убедиться, что ты не умрешь, — отвечает он.

— Ага? И почему ты не сделал того же для моей сестры?

Я знал, на что она была способна, когда дело касалось этого серебряного языка. Как безрассудно она кидалась словами, когда была расстроена. Как легко она могла причинить кому-то боль одним своим голосом.

Я не позволю этому случиться с ним. Не тогда, когда он этого не заслуживает.

— Сэйдж, стой, — предупреждаю я, приближаясь к ним, стоя рядом с ними.

— Нет, — она игнорирует меня. — Ты должен был быть там, но позволил ей идти домой из библиотеки в одиночестве.

А вот и она, таща за собой сломанные воспоминания, о которых Сайласу не нужно напоминать, потому что он никогда их не забывает. Когда Сэйдж причиняют боль, ей приходится причинять боль всем окружающим.

— Ты должен был быть там! — ее голос перерос в крик, когда она тычет его в грудь. Тем не менее, он стоит твердо, как статуя, не двигаясь, позволяя ее словам осыпать его жесткую внешность.

— Мы должны были защитить ее! — первая слеза течет по ее лицу, из глаз течет боль, которую никто не может исцелить.

И если кто это понимает, так это Сайлас.

Они смогли найти общий язык в своем горе, потеряв одного и того же человека. Они смогут понять эмоции друг друга, чего я никогда не смогу сделать ни для одного из них. Особенно Сайлас.

Неважно, насколько близко я был к Роуз; У меня не было с ней такой связи, как у него. Я не могу помочь ему так, как хочу. Я не могу сделать это лучше для него, независимо от того, сколько раз в день я пытаюсь утешить его.

Я ничего не могу сделать, чтобы помочь ему исцелиться от этой боли, но я могу сделать так, чтобы он отомстил за это.

— А теперь смотри, она мертва! Она умерла, Сайлас, совсем одна! Почему ты не защитил ее? Почему мы не смогли ее спасти?

Его броня ломается — одна из резких пуль пробивает металл и вонзается в кость. Я вижу это по тому, как он съеживается, как будто это больше, чем эмоциональная травма. Это физический дискомфорт, который циркулирует по нему.

Закрыв глаза на короткую секунду, прежде чем снова открыть их, он наклоняется вперед, чтобы коснуться Сэйдж.

— Рози, я…

— Что? — она вздрагивает, пораженная его словами. — Ты только что назвал меня Рози?

В мой мозг поступает сигнал бедствия. Всеобщая паника.

Я пытаюсь подавить страх. Пытаюсь убедить себя, что это была честная ошибка, путаница. Он принимал свои лекарства — я наблюдал за ним каждый божий день.

Он в порядке. Это был просто пиздец. Вот и все.

Но с его диагнозом трудно отмахнуться от таких вещей, когда я постоянно в курсе его симптомов и когда все становится хуже. Я хочу, чтобы это было совпадением. Я хочу верить, что это была ошибка.

— Достаточно, — перебиваю я, шагая между ними двумя. Я просто не уверен, кого я защищаю. Я останавливаю Сэйдж? Или я прикрываю Сайласа?

Все, что я знаю, это то, что Сэйдж в настроении причинить кому-то боль. Когда ей плохо, она срывается на окружающих. Она никогда не справляется с болью в одиночестве.

Так что, если она хочет навредить кому-то, она может сделать это со мной, а не с Сайласом.

Никогда.

— Да пошел ты, — выплевывает она, глядя на меня. — К черту вас всех. Ведешь себя так, будто заслуживаешь расплаты больше, чем я. Как будто она ничего для меня не значила. Как будто она не была моим чертовым близнецом!

— Это не имеет к этому никакого отношения. Мы знаем, что не заслужили этого, но мы также знаем, что ни хрена тебе не доверяем, — возражаю я, не отступая от ее возмущения.

Если она хочет быть противной, тогда хорошо, мы можем быть противными.

— Нет, ты, — она тычет меня в грудь указательным пальцем, — не верь мне, Рук. Какое богатство исходит от того, кто лжет своим друзьям, — она смотрит мне прямо в глаза, предупреждая меня. Предупреждая меня, что, если я не буду осторожен, она может нанести серьезный ущерб.

Она могла бы нас разоблачить прямо здесь, прямо сейчас. Я бы тоже не стал ее обижать — ей все равно, как глубоко ей придется копать, чтобы кого-то погубить.

Она играет с огнем, возвращается сюда и снова пытается испортить мне жизнь.

Но я не позволю этому случиться снова.

На этот раз я сожгу не дом у озера. Это будет ее бледная кожа, оставленная в куче пепла.

Я дышу через нос, моя челюсть сжимается.

— Я знал, что спасать тебя было пустой тратой времени. Я должен был просто позволить тебе утонуть.

— Если ты это знал, то зачем? Хм? — она поворачивает ко мне нос, сжав кулаки по бокам. — Для парня, который ведет себя как злодей, тебе действительно нравится играть героя, не так ли? Это то, что тебе нравится, верно, Рук? Спасать сломанных? Хочешь быть героем?

— Разве я похож на проклятого героя? — я хватаю ее за талию обеими руками, крепко сжимая ее плоть, когда тяну ее вверх, затем перекидываю ее влажное тело через плечо, так что она свисает у меня за спиной.

— Все закончено, — говорю я ей, пока она борется со мной всю дорогу, как я и знал.

Ей нужно закрыть свой рот, чтобы понять, что ее комментарии имеют последствия.

Я позволил ей бить мне в спину, отталкиваясь, чтобы вырваться из моей хватки, причиняя боль под рубашкой.

Обхватив ее одной рукой, другой я хватаюсь за ручку дверцы ее машины, рывком открываю ее и грубо швыряю ее на заднее сиденье. Ее тело растягивается на плюшевом материале, ее грудь вздымается и опускается от необузданных эмоций, которые я готов впитать.

Я возьму ее гнев, ее иррациональные чувства — я возьму их все.

Я кладу обе руки на дверной косяк, напрягаюсь, отчаянно пытаясь игнорировать воспоминания о том, когда в последний раз видел ее такой. Лежала на заднем сиденье, голая. Курит свой косяк, глядя на меня своими ебущими глазами.

Теперь это просто ебанутые глаза.

Трудно сказать, какие из них мне нравится больше.

Как дикая кошка, она двигается быстро, садится на колени и толкает меня ладонями в грудь, используя умеренную силу, чтобы попытаться сдвинуть меня с места.

— Выпусти меня к черту, — кричит она, все больше и больше волнуясь из-за моего неподвижного тела.

Да, это так. Выпусти это, Сэйдж.

Сделай больно.

— Нет, — хриплю я, только ухудшая ситуацию. Я смотрю на ее мокрые волосы, покачивающиеся взад-вперед от ее движений.

Ее давление превращается в избиение, ее крошечные кулачки ничего не делают со мной, когда она бьет меня в грудь, заставляя меня двигаться. Ей удается только утомить себя и заставить меня жаждать большего. Это мелочь по сравнению с тем, что мне нужно. Предварительный просмотр того, что нужно, чтобы утолить голод.

— Это все, что у тебя есть? Ты действительно весь лаешь и ни хрена не кусаешься, не так ли? — я подгоняю ее. — Давай, ударь меня.

Я говорю именно то, что сказал бы на месте Алистера, подталкивая ее к собственной ярости, нанося более сильные удары. Они начинают генерировать больше силы, и она падает ниже, несколько раз ударяя меня в мягкую плоть моего живота, перехватывая дыхание из моих легких. Нет ничего, с чем бы я не справился. Этого недостаточно, чтобы заставить меня двигаться.

— Ударь меня! — я кричу ей в лицо, полный ядовитого безумия и сдерживаемых эмоций, с которыми я так и не справился. Вещи, которые я похоронил глубоко, глубоко, когда мы расстались. Их всех выкапывают, и мне хочется сделать то, о чем я не перестаю думать с тех пор, как она вернулась.

Погубить ее.

Сломать ее.

Заставить ее задаться вопросом, кто она такая, как она сделала это со мной.

— Черт возьми, ударь меня!

Плотина прорывается. Это спичка в пороховой бочке. Последняя капля для нее.

Она наносит один сильный удар мне в челюсть, при этом зацепив мою губу. Моя голова с силой отклоняется вправо, и я сразу же чувствую, как кровь приливает ко рту. Острый металлический привкус обволакивает мои вкусовые рецепторы, а от кусочка разреза у меня болят губы.

Я откидываю голову назад, впиваюсь в ее глаза и вижу, как они широко распахнуты и полны слез, когда ее руки закрывают рот. Она потрясена тем, что была способна на что-то подобное, что ее довели до такого состояния.

Каждый способен на что-то подлое. Все дело в правильном времени, правильной мотивации и эмоциях.

— Что с тобой не так, — бормочет она. — Почему ты позволил мне это сделать?

Я не ожидаю, что этот вопрос вызовет у меня реакцию.

Я не ожидаю, что он перережет мне горло, как лезвие бритвы, и сожжет все в моей душе, не оставив ничего, кроме нефильтрованной честности.

Со мной много чего не так.

Но прямо сейчас есть только одна вещь, которая меня действительно бесит.

Мои пальцы хватают ее за затылок, захватывают прядь волос и притягивают ее лицо к моему. Наши носы резко сталкиваются, так близко, что у меня нет другого выбора, кроме как почувствовать ее запах, вдохнуть ее впервые за несколько месяцев.

— Ты, — откусываю я, ненавидя вкус этой правды на языке. — Ты — это то, что со мной не так. Ты вернулась сюда. Ты гуляешь по кампусу, появляешься на скале. Ты, черт возьми, существуешь.

Мое дыхание обволакивает ее лицо, заставляя ее задыхаться. Заряд трения щелкает между нашими ртами.

— Ты не должна этого делать. С тобой покончено, — говорю я ей. — Хочешь погрустить? Хочешь оплакать свою сестру? Ты делаешь это, но ты не можешь сеять хаос среди остальных, Сэйдж. Ты не можешь причинить вред Сайласу или кому-то еще, потому что ты зла и ранена. Мы тоже потеряли ее. Мы все потеряли ее.

Я не оставляю ей ни времени, ни места, чтобы ответить мне. Я хочу, чтобы она смирилась с этим, чтобы почувствовать это, чтобы в следующий раз, когда она будет скучать по Роуз, она не выместит это на людях, которые этого не заслуживают.

Потому что она лучше этого.

Я знаю, каково это быть объектом чьего-то горя и скорби. Я знаю, каково это быть козлом отпущения, быть боксерской грушей для того, кто потерял часть себя.

Я отказываюсь позволить ей превратиться в моего отца, потому что она лучше.

Она падает на сиденье, когда я отпускаю ее, высвобождаясь из ее пространства. Я смотрю на толстовку Сайласа у нее на коленях, ее руки нервно теребят ее.

— И ты, блядь, это не наденешь, — добавляю я лишь для того, чтобы помочь своей иррациональной ревности, выхватывая материал из ее рук и захлопывая дверь.

Я зол, мне холодно, и я хочу убраться отсюда к черту. Мне нужно уйти от нее, от того сумасшедшего дерьма, которое она заставляет меня хотеть делать, и от того, что она заставляет меня чувствовать. Глубоко вдохнув воздух, я грубо чешу затылок.

Я знаю, что мне нужно. Мне нужно выпустить немного агрессии. Я хотел поспарринговать с Алистером. Прокатиться. Порезаться Тэтчер. Все, что заставит ее уйти, даже если это всего на секунду.

Браяр и Лира прощаются, отправляясь вместе с Сэйдж обратно в общежитие и оставляя нас здесь, чтобы разобраться во всем, что только что произошло.

— Что, черт возьми, это было, Ван Дорен? — обвиняет Алистер, когда я завожу мотоцикл, позволяя двигателю прогреться в такую холодную погоду.

— Это я защищал Сайласа, что еще могло быть? — я огрызаюсь в ответ, слишком раздражительный, чтобы добавить его отношение к списку вещей, с которыми мне приходится иметь дело.

— Мне не нужно, чтобы ты защищал меня.

— Ага? Так же, как я тебе не нужен, чтобы убедиться, что ты принимаешь лекарства? Или ты не против называть кого-то именем своей покойной девушки? — мои глаза прикованы к Сайласу, когда я отбрасываю назад его толстовку.

Разве он не понимает, что все, что я делал после смерти Роуз, это защищал его? Наблюдал за ним? Тратил каждую секунду бодрствования на то, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, что он жив?

— Все успокойтесь, — вмешивается Тэтчер. — Это была длинная ночь, и всем просто нужно расслабиться, хорошо?

Он прав. Как всегда. Единственный голос разума, когда наши нравы начинают вспыхивать.

Но невозможно контролировать себя, когда дело касается ее. Каждое мое чувство, каждая эмоция обостряются, когда она рядом, когда ее упоминают. Сколько бы раз я ни пытался вырвать ее из своего организма, она просто находит способ уползти обратно, превращая меня в кого-то, кого я не узнаю, в кого-то, кто злится на своих друзей, потому что они смотрят на нее определенным образом или угрожают ей.

Это должно было стать для меня игрой, сломать хорошенькую маленькую чирлидершу. И я был тем, кто облажался в конце.

К черту чувства.

К черту все это.

— Здесь, — Алистер бросает мне пачку сигарет. — Нам всем нужно одно.

Я вытаскиваю одну из белых палочек изнутри, подношу ее к губам и передаю Сайласу. Я поджигаю конец своей Zippo и вдыхаю в легкие успокаивающий дым.

— Шесть минут, — говорит Тэтчер. — Каждая сигарета отнимает у вас шесть минут жизни, вы знали об этом?

Я не могу не смеяться.

— На шесть минут ближе к цели.

Дым выходит кольцами, клубясь в ночи. Голова заложена от легкого головокружения и прилива никотина. Бывают времена, когда я думаю о том, когда мы были моложе, когда нам было четырнадцать, и мы курили у скалы, думая обо всех хаотических вещах, которые мы хотели сделать в Пондероз Спрингс, прежде чем уйти.

Думаешь, как, черт возьми, мы здесь оказались?

Все мы еще более измучены, чем когда-то, проводя каждый день все ближе и ближе к могиле.

— Немного опоздали на сегодняшнюю игру, мальчики. Единственное, в чем вы, ребята, были хороши, и смотрите, теперь мы можем победить и без вас. Похоже, это место таким образом говорит тебе, что пора убираться к черту.

Как только я подумал, что вечер начинает успокаиваться, король помешивания горшка решает поднять свою престижную голову.

Последний человек, которому сегодня нужно говорить со мной дерьмо.

Наша история длинная и запутанная, начиная с начальной школы, и да, тогда он был таким же надоедливым, как и сейчас.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как Истон вальсирует на парковке, как будто он тоже владеет этим. Он везде так ходит, как будто все, на что он наступает, принадлежит ему, как будто это уже принадлежало ему.

Чувство права, которое он несет, воняет за много миль.

— Кажется, единственная причина, по которой ты выиграл, — это девушка. Тебе нужен не только твой папа, чтобы поддержать тебя, теперь тебе нужны дамы, чтобы сражаться в твоих битвах? Если ты ищешь вид жалкой траты пространства, ты попал в точку, Синклер, — комментирует Тэтчер, прислоняясь к машине Сайласа и засовывая руки в брюки.

Истон усмехается, не наслаждаясь тем, что кто-то угрожает его эго.

— Правильно, я забыл спросить, как Сэйдж? Нам повезло, и она сделала нам всем одолжение, утонув? Или то, что я слышал, правда: Рук прыгнул, чтобы спасти свою девицу, попавшую в беду?

И тут начинается подергивание в руке.

Настойчивое и непреодолимое желание сделать что-то безрассудное. Что-то жестокое.

У меня в животе шевелится, захватывая меня, импульс серьезно повредить его спинной мозг или записать его крики, пока я сжигаю его заживо для своего нового рингтона.

То зло, которым я был проклят в детстве, начинает смешиваться с моим неуравновешенным характером, превращаясь в страшную смесь.

Динамит просто ждет, пока загорится фитиль.

Он не является главной целью нашего возмездия — он никогда им не был, — но каким-то образом он всегда оказывается прямо в гребаной гуще событий, сует свой нос не туда, куда ему следует, и несет всякую чушь о вещах, которые ему не следует делать.

Я смотрю на него, не зная, знает ли он о нас с Сэйдж. Зная, что, если мальчики узнают об этом от такого подонка, как он, Тэтчер снова будет прав — они не будут доверять мне. А это значит, что мне скоро придется рассказать им или продолжать надеяться, что те, кто знал, будут держать рот на замке.

Но в том-то и дело, что в Пондероз Спрингс ничего не остается похороненным. Ни черта.

— В полном одиночестве сегодня, Ист? Нет тупоголовых, которые бы тебя поддержали? — спрашиваю я, недоумевая, как он может быть уверен в своей безопасности, когда ступает прямо в логово льва. Группа львов, которые месяцами ничего не ели и готовы питаться чем угодно.

Даже опрятные мудаки в кроссовках.

— Мне не нужно путешествовать в постоянной группе, как девочки-подростки, идущие в туалет, знаете ли. В отличие от вас, — он начинает проходить мимо нас, нажимая кнопку разблокировки на своей машине, которая случайно припаркована рядом с моим мотоциклом, но решает добавить еще одно остроумное замечание на всякий случай: —Достаточно скоро я зачищу от вас этот город. Вы все. Выносить мусор, как мы делали с твоей шлюхой-подружкой. Роза.

Мои пальцы ног покалывают, моя дрожь усиливается. Я кусаю сигарету во рту, быстро постукивая большим пальцем по бедру. Мои импульсивные желания начинают брать верх, начинают побеждать.

Услышав, как он произносит ее имя, услышав, как он намекает на какое-то участие, я теряю наш план ожидания. Я могу контролировать себя только до тех пор, пока не сломаюсь.

Сайлас молча движется в его направлении, неся на своих плечах тяжесть незавершенных дел и вины. Я следую не потому, что ему нужна поддержка, а потому, что я хочу кусок плоти, которую Сай вырывает из него.

Стоят впритык.

— Если я узнаю, что у тебя есть какое-то отношение к Роуз, Истон, я заставлю тебя на коленях умолять меня убить тебя.

Адамово яблоко Истона подпрыгивает у него в горле, когда он глотает, его рот не соответствует его нервному телосложению.

— Пустые гребаные угрозы. Вы все чертовски полны ими. Всегда были. Когда вы собираетесь сделать что-то, кроме того, чтобы болтать из своих задниц? — он наклоняется близко к лицу Сайласа, заставляя кремень внутри меня ударить. Сейчас это не потушить, пока я не получу то, что мне нужно.

— Знаешь, если бы я имел какое-то отношение к смерти маленькой Рози, — шепчет он, — я бы сначала попробовал продукт, чтобы убедиться, что оно того стоит.

Тик, тик, бум.

Я не особо задумываюсь о последствиях своих действий, когда хватаю Истона за шею, удерживаю его, как кролика, попавшего в капкан, чувствуя, как его сердцебиение учащается сквозь мои подушечки пальцев.

Все, что я вижу, это яркое оранжевое пламя и чарующую тьму, контролируемая ничем иным, как первобытным инстинктом.

В моей голове проносится кинолента обо всем, что он когда-либо говорил или делал мне, моим друзьям. Жестокость по отношению к Роуз, гадкие замечания, время, когда я видел, как он лапал Сэйдж прямо у меня на глазах.

Это все бензин для моего пламени.

Теперь мир увидит его таким, какой он есть на самом деле. Он будет таким же отвратительным снаружи, как и внутри. Больше не нужно прятаться за своим имиджем золотого мальчика.

Пришло время наказать Истона.

— Какого хрена ты делаешь? — он вопит достаточно громко, чтобы разбить стекло, пытаясь оттолкнуть меня, но моя хватка держится.

— Выполняю все эти пустые гребаные угрозы.

Я вонзаю колено ему в живот, заставляя его согнуться пополам от боли. Я делаю это не для того, чтобы причинить ему боль, а просто для того, чтобы получить рычаги воздействия.

Он тянется к моему предплечью, его ногти впиваются в мое тело, его слабая попытка защитить себя. Я подтягиваю его тело ближе к своему мотоциклу, практически волоча его на несколько дюймов, которые мне нужны. Для кого-то настолько жесткого, он, конечно, слабак.

— Рук.

Не знаю, кто произносит мое имя, но уже слишком поздно. Слишком поздно для разговоров. Я прошел этот этап, и меня не остановить. Я не закончу, пока не накормлю зло внутри. Пока я не дам ему то, что он заслуживает.

Дьявол получает свою дозу, наказывая.

Я прижимаю левую сторону его лица прямо к выхлопной трубе, прижимая его к горячему металлу. Мое тело гудит от удовольствия, когда я чувствую, как он пытается вырваться, и слышу, как он начинает кричать в отчаянии.

Запах заставляет меня глубоко вдохнуть, и я поднимаю голову к небу, закрывая глаза, упиваясь этим ощущением силы. Мышцы и ткани, поглощаемые теплом, издают аромат, не похожий ни на что другое. Древесный уголь и обожженные волосы смешиваются вместе, создавая этот серный запах плавления кожи.

Я слышу шипение мяса на сковородке чуть ниже его криков страдания, когда он бессвязно умоляет о какой-либо форме милосердия, но здесь он ничего этого не получит. Не этой ночью.

Я даю ему еще несколько хороших секунд, прежде чем ослабить хватку, его ноги подгибаются, и он с глухим стуком падает на асфальт. Я смотрю, как его лицо очищается от выхлопных газов, куски его плоти все еще прилипают к блестящему металлу.

Я делаю мысленную пометку почистить его.

Дрожащими руками он тянется, чтобы попытаться оценить ущерб. Его кожа выглядит как расплавленный волокнистый пластик, расщепленная ткань и сочащаяся желтая жидкость расщепляются. Сильные ожоги третьей степени покрывают всю его щеку. Нанесен неисправимый урон.

Он будет носить этот шрам вечно, как напоминание о том, насколько он чертовски грязен под поверхностью. Он увидит это и поймет, что пустых угроз больше нет.

И просто так…

Подергивания прекращаются.

Я почему-то думала, что, когда потеплеет, это место станет менее жутким. Думаю, чем дольше я здесь, тем подозрительнее это становится. Скрипы стен по ночам, тени, которые, кажется, появляются в залах, когда заходит солнце — трудно не поверить, что это место населено привидениями или есть секретные проходы, ведущие в комнату для собраний культа.

Я иду через общественные места, ступая на влажную ухоженную лужайку, где студенты собираются между уроками или на обед. Мои глаза натыкаются на срубленное дерево в центре, то самое, которое было повалено после того, как оно таинственным образом загорелось в прошлом семестре.

Как только мои ноги снова ступили на мощеную дорожку, я направилась в театр.

Место, которое когда-то казалось домом.

В последние пару дней у меня были сильные панические атаки, а кошмары были еще хуже. Теперь, когда я знаю, каково на самом деле тонуть, мой разум использует это против меня. Теперь все кажется намного более реальным.

Потребовалась минута, чтобы встретиться с Браяр и Лирой, и, хотя Браяр настаивала, что с ней все в порядке, что в случившемся не моя вина, я до сих пор чувствую этот тяжелый укол вины в животе каждый раз, когда мельком вижу ее желтоватый синяк.

Я пытаюсь забыть ту ночь напрочь, но это не кажется возможным.

— Это как раз та девушка, о которой я говорил, — слышу я, хватаясь за дверь здания. —Финн, познакомься с Сэйдж Донахью. Это дочь Фрэнка. И, Сэйдж, это Финн, мой напарник.

Каин подходит ко мне. Ближе, чем мне хотелось бы. Я крепко прижимаю свой сценарий к телу, когда мужчина рядом с ним обращается ко мне.

— Приятно познакомиться, — говорит он, протягивая руку. — Мне жаль слышать о кончине вашей сестры.

Я беру его рукопожатие, любопытно, не раздражает ли его, как и во всех сериалах о криминальных полицейских, быть в паре с более молодым детективом. Его белые усы касаются верхней части губы, изгибаясь к краям и напоминая мне человека-арахиса.

У него такая поношенная кожа. Как будто он многое повидал, прошел еще больше, но все еще хорош в том, что делает. Знает ли он, что его партнер не только грязный и работает с секс-рингом, но еще и педофил?

Будет ли он по-прежнему работать с ним? Этот полицейский такой же негодяй, как и тот, что стоит рядом с ним?

— Спасибо. Приятно познакомиться, — просто говорю я, не уверенная в том, как много он знает, если он замешан.

— Я уверен, что ты идешь на урок, но я хотел дать тебе свою визитку, — он лезет внутрь своего костюма. — На тот случай, если вы услышите или увидите что-нибудь, что может помочь нам в расследовании смерти Грега Уэста и исчезновения Криса Кроуфорда.

Я беру белый прямоугольник, смотрю на слова, напечатанные на нем, и кусаю нижнюю губу, пытаясь держать свои мысли при себе, но ничего не могу с собой поделать.

— Нежный беловатый оттенок, плотный картон. На нем даже есть водяной знак, — я кручу карточку между пальцами, засовывая ее в карман. — Пол Аллен был бы впечатлен.

Суровый вид Финна ломается, когда на его место приходит ухмылка, из-за чего он больше похож не на полицейского из полиции Майами, а на чьего-то дедушку.

— Любитель «Американского психопата»?

Я качаю головой.

— Киношный человек. Вольности, взятые из романа, были необходимы, что нечасто случается в экранизациях. Сатира была вне своего времени, стилизованная комедия, действие которой происходило в предательском, охотящемся за прибылью городе Манхэттене, — я махаю руками. — А Кристиан Бэйл, ну, нужно ли мне говорить больше о его портале Патрика Бейтмана?

— Умная девушка.

Я пожимаю плечами.

— Все как в кино. Я дам вам знать, если что-нибудь услышу.

Ложь.

— Спасибо, Сэйдж, — отвечает он.

Я смотрю на Каина, кивая головой в знак признания.

— Каин.

— Пока ты не ушла, Пип, — он хватает меня за предплечье, и моей рефлекторной реакцией становится отстранение, но я остаюсь неподвижной. — Твой папа сказал мне, что ты не звонила с тех пор, как пошла в школу. Я знаю, что ты занята, но он скучает по тебе. Заходи скорее, ладно?

Я воздерживаюсь от закатывания глаз.

— Да, я сейчас займусь этим.

Вырвавшись из его объятий, я исчезаю в театральном зале, прижимаясь спиной к закрытой двери и делая несколько глубоких вдохов. Вдох через нос, выдох через рот, не торопясь и перестраиваю мысли.

Сегодня мое время, и я не позволю этой грязи испортить его для меня. Я ходила на театральные курсы, но прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я переступала порог одного из них. Изучать сценарии и писать пьесы за письменным столом — ничто по сравнению с реальным занятием.

Я расправляю плечи и молча иду по проходу мимо деревянных рядов сидений. Высокие потолки украшены сложными узорами, созданными для того, чтобы доносить звуки до конца зрительного зала. Я достигаю боковой лестницы сцены, мои шаги отдаются эхом, когда я шагаю по полу.

Освещение тусклое, достаточное, чтобы увидеть первые несколько рядов с того места, где я стою, но это не имеет значения. Дело не в центре внимания и даже не в самом театре.

Это ощущение виниловых полов под подошвами моих ног. То, как вибрирует дерево от моего голоса, когда я погружаюсь в персонажа. Быть полностью захваченным ролью, сценарием. Это затягивает тебя в совершенно новый мир, вдали от реальности.

Я отбрасываю сумку в сторону и снимаю куртку, оставляя себя в черном платье с зубчатым вырезом, которое прекрасно сочетается с моими красными замшевыми ботинками. Когда-то они мне очень нравились. Это был мой фирменный цвет, и Рози купила их на мой день рождения много лет назад.

Она всегда умела дарить подарки, умела замечать и запоминать мелочи, которыми наслаждались люди, даже не говоря об этом.

Я стою посреди сцены, шевеля пальцами ног в туфлях, опуская голову вправо и обратно влево, и потягиваюсь, прежде чем взглянуть на свой сценарий и посмотреть, где я остановилась вчера вечером.

«Сон в летнюю ночь».

Шекспир.

Король в стенах театра, он образец для подражания. Тот, кем люди стремятся быть, превзойти, когда дело доходит до написания пьес. Тот, кем люди стремятся быть, чтобы превзойти, когда дело доходит до драматургии.

Я перечитывала сцену несколько раз, впитывая структуру, желая охватить все эмоции, всего персонажа. Закрыв глаза, я сбрасываю с себя частички и воссоздаю Гермию. Я забываю о существовании Сэйдж и становлюсь девушкой, которая всем сердцем любит Лисандра, хотя ее отец хочет, чтобы она вышла замуж за другого.

Я воплощаю эту эмоцию девушки, столь яростно увлеченной мужчиной, которого она считает идеальным, тем, о котором ей не позволено мечтать. Я чувствую эту боль в животе, тоску по душе человека, больше, чем просто его физические качества или то, что они дают мне материалистически.

Когда я снова открываю глаза, я больше не безумный близнец.

Я Гермия.

Как теперь, любовь моя? Почему твоя щека такая бледная? Как получилось, что розы там так быстро вянут?

Я слышу Лисандра в своей голове, играющего свою роль, его тело больше похоже на свободную фигуру, чем на реального человека.

— Вероятно, из-за отсутствия дождя, который я вполне могла бы скрыть от бури моих глаз.

Древнеанглийский язык прост, если ты достаточно тщательно его прочтешь для нее так просто сказать, что цвет исчез, потому что я говорю, что это так, но я могла бы заставить розы снова вырасти из слез, которые я пролила из-за нашей любви. Но намного веселее кодировать это, читать между строк романтической лексики.

Ай мне! Что бы я ни читала, ни слышала из сказок или историй, путь истинной любви никогда не был гладким. Но либо в крови было по-другому…

— О крест! Слишком высоко, чтобы восхищаться низким, — я драматично вскидываю руки, на моем лице появляется хитрая ухмылка, пока мы подшучиваем над требованиями любви друг к другу. Правила для сердца, когда, по правде говоря, единственное, что никогда не должно иметь правил, — это любовь.

Или еще ошиблась в плане лет.

О, злоба! Слишком стар, чтобы быть помолвленным с молодым.

«Или же это зависело от выбора друзей».

О черт! Выбирать любовь чужими глазами.

Сцена идет сложнее, говоря о том, как быстро любовь может быть разрушена окружающими. Ожиданиями, установленными вашей семьей и друзьями. Как мы должны жениться в соответствии с нашими собственными социальными стандартами. Что, если ты должен быть с кем-то, кто подходит тебе в глазах всего мира. Не слишком молодой, не слишком старый.

Это история о несчастных влюбленных в другой обстановке, в другом пространстве. Но боль, она все та же. Жало желания того, чего у тебя никогда не будет.

Это укус, я знаю. Укус настолько острый, что я начинаю ломать характер Гермии. Моя боль, как Сэйдж, течет внутри действия.

Укради завтра вечером дом отца твоего; И в лесу, в лье от города, где я встретил тебя однажды с Еленой, чтобы отпраздновать майское утро, — там я останусь для тебя.

Лисандр планирует встретиться со мной, чтобы мы могли сбежать вместе. Свободны быть друг с другом всю оставшуюся жизнь, вдали от того, чего все хотят, вдали от моего отца, которому нужно, чтобы я вышла замуж за Деметриуса, человека, который даст мне богатство и статус. Человек, которого моя душа отказывается любить.

Я больше не на этой сцене. Я все еще в аудитории, но это в моей старшей школе. Я там с Руком, сталкиваюсь с его гневом после того, как он узнал обо мне и Истоне, о помолвке. Все то же самое, ножи в моей груди, как он умолял меня сказать ему, что я вру, что это какое-то недоразумение. Все эти чувства здесь и живы, кружатся вокруг меня.

За исключением того, что это другое. На этот раз вместо того, чтобы солгать, вместо того, чтобы разорвать его сердце в клочья своей злобной ложью, я говорю ему правду. Я говорю ему то, что всегда хотела сказать, — что я была вынуждена заключить помолвку, чтобы защитить свою сестру, и все напрасно.

— Мой добрый Лисандр! Клянусь тебе сильнейшим луком Купидона, его лучшей стрелой с золотым наконечником, простотой венерианских голубей, тем, что связывает души и укрепляет любовь, и тем огнем, что сжег Карфагенскую царицу, — я делаю паузу, сцена настолько интуитивна, слишком реальна. У меня перехватывает дыхание.

Я качаю головой, переводя дыхание и продолжая.

— Когда был замечен лжетроянец под парусом, клянусь всеми клятвами, которые когда-либо нарушали мужчины, числом больше, чем когда-либо говорили женщины, на том же самом месте, которое ты назначил, — я снова делаю паузу, мой голос ломается. — Завтра я действительно встречусь с тобой.

Гермия обещает встретиться с ним, чтобы они могли вместе сбежать, обещание, которое я хотела бы дать Руку. Слова, которые я хотела бы сказать. Мне больно, что я не могу сказать, что я на самом деле чувствую, что я не могу сказать ему свою правду, когда это важнее всего.

Говорят, что никогда по-настоящему не осознаешь, насколько ты заботишься о человеке, пока он не ушел.

А когда его не стало? Он взял меня с собой.

Но дым остался.

Он задерживался, заполняя пустоты.

Та, кем я всегда хотела быть, принадлежала ему, и я знаю, что никогда не верну ее.

Когда я думаю о нем, возвращаюсь туда, мои чувства трепещут. Я снова чувствую его запах, точнее, дым. Я чувствую запах травы, фруктовый и мускусный, ударяющий мне в нос.

Внезапно раздается хлопок, громкий громовой звук, который уносит меня со сцены, прочь от прошлого и возвращает обратно в реальность.

— Рад узнать, что ты все еще умеешь лгать, — его голос заставляет меня дрожать. — Извини, продолжай.

Я щурюсь, ища его лицо на сиденьях, нахожу его тень возле спинки, но он идет по проходу, приближаясь к свету.

У меня скручивается живот, когда я вижу порез на его губе. Тот, который не от Алистера или его отца, а от меня. Я сделала это с ним. Пока я тонула в жалости к себе и в ярости, я выместила это на нем, на Сайласе. И Рук, он позволил мне. Он позволил мне причинить ему боль.

Свернутый косяк у него на губах, дым клубится вокруг его головы, когда он стоит перед сценой и смотрит на меня. То, как отросли его волосы, вызывает у меня желание измерить их пальцами. Они аккуратно заправлены за уши, но все равно выглядят дико.

— Чего ты хочешь от нас?

Откровенно и прямо в точку.

Глупо с моей стороны думать, что он будет здесь по какой-то другой причине, кроме как усомниться в моих мотивах.

— Я уже говорила тебе. Я хочу помочь поймать Фрэнка. Я сделаю все, что вам нужно, ребята. Я хочу, чтобы он ушел. Как только это закончится, я уеду отсюда, — честно отвечаю я.

— И что? Я просто должен поверить тебе на слово?

— Сайлас поверил.

Это заставляет его остановиться.

После Перчатки Сайлас появился в моем общежитии, чтобы поговорить. Я извинилась за то, что сказала о Роуз. Я знаю, что это не его вина, но в тот момент мне нужно было кого-то обвинить. Это было эгоистично с моей стороны. Он продолжал говорить мне, что я уже вовлечена, даже если ему это не нравится. Что он предпочел бы, чтобы я помогла им, чем сделала бы это сама и позволила себя убить. Потому что очевидно, что люди, с которыми мы сталкиваемся, не заботятся об убийстве невинных женщин.

Он согласился на мои условия, позволил мне участвовать в будущих планах. Но он ясно дал понять, что после смерти Фрэнка я должен уйти. Он не хочет видеть меня здесь.

Я тоже не хочу, чтобы я находилась тут.

И хотя я уверена, что Тэтчер и Алистер были недовольны этим, они поддержали его решение. Но не Рук.

— Сайлас позволяет чувству вины затмить его разум, — уверяет он меня. — Сайлас не знает, что ты змея в траве. Что ты всегда играешь роль. Он не знает тебя. Не так, как я.

Я знаю, что нет никакого способа исправить то, что было сломано между нами двумя — ущерб был нанесен. Но я устала притворяться, что ненавижу его, даже если он действительно презирает меня.

Я до сих пор злюсь, что так и не получила его, а я отдала ему всю себя. Но я не ненавижу его. Никогда такого не было.

Я никак не могла.

Долгое время я думала, что ненавидеть его будет проще. Это был способ держать его огонь близко к моему сердцу. Способ для меня не оплакивать потерю его, нас. Я просто слишком устала, чтобы притворяться. Что-либо подделывать.

Я не хочу вцепляться друг другу в глотки все время, пока я в деле, особенно если учесть, что он по-прежнему непреклонен в том, чтобы скрывать то, чем мы были, от своих друзей.

Я тяжело вздыхаю и подхожу к краю сцены, где опускаюсь в сидячее положение. Мои ноги свисают за борт, и я провожу руками вверх и вниз по бедрам, прежде чем сказать: «Что тебе нужно услышать от меня, Рук? Что мне нужно сказать, чтобы это было как можно безболезненнее?»

Он вытаскивает косяк изо рта, облизывая пересохший рот языком.

— Ничто между нами никогда не будет безболезненным, Сэйдж, — его глаза обжигают меня. — Но ты могла бы начать с того, что рассказала бы мне, с кем ты разговаривала перед тем, как войти сюда.

Я хихикаю, качая головой.

— Преследуешь меня? — я вопросительно выгибаю бровь.

— Нет, я случайно оказался рядом. Я просто нахожу подозрительным то, что ты снова появляешься здесь, волшебным образом высвобождаясь из психбольницы, куда тебя поместил твой отец, — он выпускает кольцо дыма в мою сторону, наклонив голову. —Теперь ты болтаешь об этом с двумя парнями, которые очень похожи на федералов.

Я думаю о том, чтобы сказать ему прямо сейчас, но даже если бы я сказала, он бы мне не поверил. Думаю, этой истории он поверил бы меньше, чем той лжи, которую я собираюсь рассказать. Все, что я скажу Руку Ван Дорену, никогда не будет воспринято как правда.

Еще когда-либо.

— Они друзья моего отца. Я думаю, что они здесь в совете директоров. Мы просто столкнулись друг с другом, и они поздоровались. Тебя это устраивает? Могу ли я поздороваться с людьми? Или ты просто завидуешь?

Я не должна была быть с ним такой язвительной, не тогда, когда я знаю, почему он спрашивает, но я ничего не могу с собой поделать. Я не могу не проверить эту иррациональную теорию о том, что его просьбы проистекают из какой-то формы ревности.

Он облизывает щеку, глубоко дыша через нос и приближаясь ко мне. Его тело касается моих коленных чашечек.

— Ревную? Кого? Девушку, с которой я когда-то трахался? Если бы это было так, я бы ревновал практически к каждой женщине в кампусе

Сквозь пелену дыма я вижу его радужки.

Адские глаза.

Такая чертовски яркая и всегда горящая.

Это делает его комментарий еще более болезненным. Зная, что он смотрел на других девушек такими глазами, был внутри них, и более того, они трогали его. Это делает мне больно.

Думая о том, как они водили пальцами по его ключице и спрашивали, откуда у него этот шрам. Интересно, правду ли он им говорит?

Что в какой-то момент он подумал, что мы родственные души, и пытался заставить судьбу согласиться с нами. Что на девушке, которая была ему небезразлична, есть такая же.

— Ну, если это все, то можешь уйти. Я ответила на твой вопрос, — я упираюсь руками в пол, готовясь подняться, чтобы схватить свои вещи, но он останавливает меня.

Его ладонь прижимается к моему бедру, пальцы пробираются сквозь мое платье и погружаются в мою кожу. Я ахаю от того, как высоко он стоит, его средний палец касается внутренней части моего обнаженного бедра под платьем.

В опасной близости от места, к которому он не прикасался почти год.

— Я уйду, когда захочу, а ты уйдешь, когда я скажу, да? — он сжимает челюсти, кладя выцветший косяк рядом со мной. — Я пришел сюда, чтобы дать тебе знать, что я слежу за тобой.

— Ты смотришь на всех девушек, которых трахал?

— Только те, кто представляет угрозу для моей семьи.

В моей груди неописуемая пульсация. Я разбила его так чертовски сильно, что он искренне верит, что я сделаю что-нибудь, чтобы навредить его друзьям. Когда он говорит о семье, он имеет в виду парней. Это единственная семья, которую он когда-либо знал.

И я опасна для них.

— Рук…

— Поджигатель, помнишь? — перебивает он, медленно оглядывая меня с головы до ног. — Так ты называла меня, когда думала, что я псих с проблемами насчет мамы, который собирается тебя убить.

Это все еще может быть правдой, думаю я про себя. На самом деле, это определенно все еще верно.

— Теперь я знаю лучше, — бормочу я. — Я знаю тебя лучше.

Его хватка усиливается в гневе, его тело приближается к моему, когда он пробирается между моими бедрами. Они инстинктивно сжимаются, мое тело начинает болеть от жара, который он излучает. Вспышка его Zippo ловит свет, и через несколько секунд сверху вырывается горячее оранжевое пламя.

Я напрягаюсь. С Руком ты никогда не знаешь, что проносится у него в голове, что он сделает по прихоти, просто потому, что ему так хочется.

— Ты думаешь, я не убью тебя? — риторически спрашивает он, его левая рука ползет выше по моему бедру, поднимая ткань моего платья и обнажая мои красные трусики. Тонкий кружевной материал — единственное, что скрывает от него мой и без того мокрый центр. — Думаешь, я не сожгу тебя заживо, если почувствую хоть капельку предательства с твоей стороны?

— Я...

— На этот раз я без колебаний похороню тебя навсегда, Сэйдж. Из такой чертовски глубокой ямы ты никогда не сможешь вылезти, — продолжает он, имея в виду каждое слово.

Я дергаюсь от него или пытаюсь сделать это, когда он стягивает боковую ткань моего нижнего белья с моего тела. Он остается на месте, его рука мучительно неподвижно держит меня. Он так близко, его запах окружает меня. И Боже, его глаза — они испепеляют меня, не отводя взгляда от моего озабоченного взгляда.

Что он делает? Что он делает со мной?

Мой разум и тело противоречат друг другу.

Мое тело, которое в прошлом не получало от него ничего, кроме удовольствия, доверяет ему, но мой разум знает, как далеко он готов зайти ради мести.

— Что ты...

Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда он подносит обжигающее пламя Zippo к материалу, едва коснувшись его пламенем, прежде чем оно разорвется надвое. Я чувствую тепло от огня на чувствительной коже бедра. Он успокаивается почти мгновенно, когда он убирает его, прохладный воздух помогает укусу.

— Если ты обманешь нас, если ты подвергнешь риску моих друзей, если ты поставишь их под угрозу, я погублю тебя. Так же, как я должен был сделать это год назад. Я позволил тебе уйти целой и невредимой в прошлый раз. Но никогда больше.

Я думаю, с ним покончено. Я хочу, чтобы он покончил с этим — меня убивает, что он так близко. Я чувствую его вкус на своем языке, и все же я не могу прикоснуться к нему. Но я также скучала по тому, чтобы он был так близко. Я столько ночей думала о том, что он так близко.

— Я… — выдавливаю я, когда он перемещает пальцы на другую сторону моего тела, опуская один палец между моим телом и нижним бельем, играя с ним. — Я уже не тот человек, которым была тогда. Я переоделас внутри там. Это было...

Щелчок.

Он отпускает ткань, заставляя ее треснуть на мне. Я втягиваю нижнюю губу в рот, сильно прикусывая ее.

— Избавь меня от слезливой истории. Бедняжка Сэйдж заперта в психушке — к черту. Добро пожаловать в клуб травм, — его слова едва ли не сильнее его действий.

Он играет со мной, притягивает меня только для того, чтобы бросить меня лицом вниз.

Я знаю это. Я знаю, что он делает.

Но я все еще хочу этого.

Я хочу все, что он мне дает, потому что это приятно. Даже когда я знаю, что это закончится его уходом, все равно испытываю горечь по отношению ко мне.

Это так хорошо. Слишком хорошо.

То, как его сердитое дыхание скользит по моим губам, как его пальцы возвращаются к моим трусикам, касаясь моей плоти ровно настолько, чтобы мне стало жарко, и я задыхалась.

Он может подумать, что не знает меня, что я соврала. Но Рук знает мое тело.

Это была единственная вещь, которая никогда не могла ему солгать, даже если бы захотела.

Но я также не та девушка, которая когда-либо ляжет и возьмет это. Когда дело доходит до него, моя борьба всегда заканчивается игрой с его демонами.

— Ты понятия не имеешь, через что я прошла в этом месте, Ван Дорен. Не веди себя так, будто мне там было легко. Пока тебя не было дома, ты пытался выкинуть меня из своей памяти.

Этот Zippo опасно приближается к моей коже, так близко, что ожог начинает болеть. Он агрессивно прижимается лицом к моему лбу, проводя языком по зубам.

— А кто теперь ревнует?

Я чувствую, как материал моих трусиков поддается, и теперь обе стороны вяло лежат на сцене. Мое ядро обнажено и так близко к его телу. Я вздрагиваю, когда воздух касается моего чрезвычайно чувствительного клитора.

— Ты плакал, когда была там? — он спросил. — Тебе было страшно, ЛТ? Окруженная всеми этими сумасшедшими людьми, запертыми где-то, где тебе не место? Это было ужасно?

Теперь он покровительствует мне.

Быть снисходительным ублюдком.

Я стискиваю зубы, немного приподнимая голову, касаясь его носа своим.

— Держу пари, ты хотела выйти. Умоляла сбежать и когда не смогла. Ты бы лежала в этих четырех белых стенах, смотрела в потолок и фантазировала о тех временах, когда я был на девять дюймов глубоко внутри твоей киски, не так ли?

Его тело двигается, соприкасаясь с моим центром, и я пытаюсь заглушить стон, но это не очень хорошо получается. С моих губ срывается слабый стон, бедра дергаются, ища от него большего трения, нуждаясь в какой-то форме разрядки.

— Да, я знаю, что ты это делала. Бьюсь об заклад, ты даже просунула эти пальцы между своих бледных бедер и заставила себя кончить, думая о моем языке на твоей киске.

То, как он говорит, так вульгарно, но из его уст это звучит как музыка. Все тело лаская, страстно обволакивая,

Рук является афродизиаком. От его жесткого взгляда до дымящегося запаха он опьяняет.

Секс на прогулке.

Ты смотришь на него, и ему не обязательно это говорить, но ты знаешь, что он знает, как тебя трахнуть. Как добраться до этого места, до которого никто другой не может.

Я пытаюсь придвинуть бедра ближе, но именно тогда он решает отступить, полностью удаляясь от меня, оставляя меня снова чувствовать себя опустошенной. Он выхватывает косяк рядом со мной, снова зажигает его, прежде чем сунуть в карман Zippo.

— Хорошо, — говорит он, вдыхая, — Рад, что ты помнишь. Я рад, что ты думала об этом, потому что это все, что ты когда-либо получишь от меня, Сэйдж.

Выпуская дым из легких, он пристально смотрит на меня, удаляясь по проходу.

— Воспоминания.

Только когда он выходит из дверей, я снова дышу.

И я также понимаю, где мои порванные трусики?

Их нет.

— Что ты здесь делаешь?

Я отворачиваюсь от своего открытого чемодана и вижу двух двойников Сайласа пониже ростом, со светло-коричневой кожей и темными волосами, уложенными по-разному у каждого. У одного под мышкой засунут баскетбольный мяч, а другой смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Ну, похоже, я вламываюсь в вашу гостевую спальню, — шутливо говорю я, надеясь, что моя шутка каким-то образом растопит лед между мной и этими подростками, которые наблюдают за мной, как ястребы.

Когда они не смеются и не ухмыляются, я заправляю прядь волос за ухо.

— Я, э-э, — выкручиваюсь я, — Подружка Сайласа. Я просто останусь здесь, пока моя комната в общежитии не будет отремонтирована. Плесень — это сука.

Я решаю, что лучше всего сказать им ту же ложь во благо, что и родителям Сайласа. Я уверена, что они не поймут, если я скажу им, что останусь здесь, чтобы за мной могли следить. Что меня считали обузой, и теперь они принимают меры предосторожности, когда дело доходит до моих мотивов.

— У Сайласа нет друзей, — говорит тот, что с баскетбольным мячом. — Во всяком случае, не такие друзья, как ты.

— Я тронута, — признаюсь я. — Мы недавно стали друзьями. Это был медленный процесс.

— Ты близнец Рози, не так ли? — спрашивает другой. — Ты похожа на нее.

Я думаю, что этого зовут Калеб, а другого Леви. Но я не уверена, потому что они очень похожи, только один всего на несколько дюймов выше другого.

Прошло много времени с тех пор, как кто-то задавал мне подобный вопрос.

Ты близнец? Ты близнец Розмари?

Я киваю.

— Да, я.

Их плечи, кажется, расслабились, оставив их менее напряженными, как будто они поняли, что я не представляю угрозы, и все из-за моей сестры.

— Раньше она брала нас с собой на свалку, когда искала материалы, необходимые ей для своих скульптур.

— А потом мы получали замороженный йогурт. Это намного лучше, чем мороженое, — добавляет Леви, ослепительно улыбаясь при воспоминании.

— Она показала вам нашу супер-сверхсекретную комбинацию замороженного йогурта?

Их глаза немного светятся.

— Нет!

— Ну, я полагаю, это означает, что мы должны уйти в ближайшее время, чтобы я могла передать традицию.

Я думаю, что наш секрет — это довольно распространенное сочетание, но мы, маленькие девочки, думали, что мы просто гении. Это замороженный йогурт со вкусом теста для торта и мармеладными мишками. Раньше мы могли есть галлоны этой дряни.

Этот дом напоминает мне о более простых временах между мной и Розмари. Когда мы были маленькими детьми и возможности мира были безграничны.

Все в доме Сайласа для меня неожиданность. Он такой тихий, задумчивый и злой человек, в то время как его дом — полная противоположность. Когда я вошел, его мать готовила ужин на кухне, а отец как раз спускался по ступенькам, снимая костюм. Они были теплыми и гостеприимными.

Зои и Скотт всегда были милы со мной мимоходом. На мероприятиях, в школе, когда они были рядом, на футбольных матчах. Я с грустью думала, что они такие же, как и все остальные, играют роль, притворяются. Но я чувствую, что в этом доме настоящая любовь.

И мне было обидно, что Сайласу пришлось солгать им о том, почему я остаюсь здесь. Им сказали, что мой сосед по комнате заболел, а мой отец был так занят на работе, что я не хотела оставаться дома одна. Возможно, они подумали, что это из-за Роуз и моей матери. Что мне было грустно, потому что там было одиноко, а не потому, что я замышляю смерть собственного отца.

— Ты скучаешь по ней? — спрашивает меня Леви.

— Да, — я мягко киваю, на моем лице улыбка. — Сильно.

Леви поджимает губы.

— Мы тоже.

Казалось, что у всех мальчиков в семье Хоторнов есть две общие черты. Они были людьми очень немногословными. А также, как их старший брат и все остальные, они любили Розмари.

Что не является неожиданным. Этого никогда не было.

Роуз всегда была из тех людей, в которых невозможно не влюбиться. Ее эмпатическая энергия и спокойная душа словно звали людей. Любой, кто знал ее, действительно знал, осознавал, насколько она была особенной.

— Калеб, Леви, оставьте ее в покое.

Сайлас поднимается по лестнице, подходит к ним сзади и возвышается над их растущими телами, и то, как они смотрят на него, это больше, чем просто из-за его роста.

Они действительно смотрят на него.

Они восхищаются им.

— Увидимся, — говорят они оба одновременно, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Сайлас идет по их следу, когда они уходят, прежде чем сосредоточиться на мне. Пройдя всего несколько шагов по комнате, он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. Я никогда не знала, что у него есть татуировки, потому что большую часть времени он носит одежду с длинными рукавами. Совсем как я в последнее время.

Вот только я прячу шрамы, а он просто прячется.

Мне не нравится неловкое молчание, которое устанавливается между нами, поэтому я пытаюсь завести простой разговор. Мне нужно, чтобы это был безболезненный процесс. Несколько недель в его доме, чтобы доказать, что я не стукачка, несколько недель, пока мой отец не умрет, и мы все сможем пойти своей дорогой.

Это будет кончено.

— Они близнецы? — спрашиваю я, обращаясь к его братьям, доставая из чемодана часть своей одежды и направляя ее к комоду у стены.

— Нет, у них разница год с небольшим. Калеб — старший, он просто никогда так себя не ведет.

— Это Леви увлекается баскетболом? Или это только для вида? — я засовываю одежду в ящик, оглядываюсь через плечо и вижу, что он уже смотрит на меня.

— Да, и он порядочный. Он поправится, как только научится дисциплинировать себя и когда поймет, что победа над нескоординированным братом не делает его великим.

Я смеюсь, не особо задумываясь, прежде чем говорить.

— Ты знал, что Розмари пыталась заниматься чирлидингом, когда мы были маленькими? Мы не спали всю ночь, повторяя упражнения, и на следующий день она все равно забыла каждое движение.

Не знаю, почему я ожидал, что он рассмеется или даже улыбнется. Просто приятно говорить о ней в позитивном свете. Чтобы помнить ее такой, какая она была, а не тем, что с ней случилось.

Но она всегда больная тема, зияющая рана, и разговоры о ней, вероятно, только усугубят его положение.

— Извини, я не хотела ее поднимать.

— Все в порядке. Я не против. Мне нравится слушать воспоминания других людей о ней.

Но это не так просто, не так ли? Это никогда не бывает так просто.

— Я знаю, что тебе, наверное, тяжело, — говорю я. — Присутствие меня здесь. Увидев меня. Я знаю о нашем сходстве. Я могла бы остаться в отеле или в общежитии. Мне не обязательно быть здесь, если это слишком для тебя.

Он ничего не говорит сразу, сводя меня с ума от мысли, что, черт возьми, сейчас происходит у него в голове.

Я живое напоминание о том, что он потерял, и для человека в трауре я не та, кого он хочет видеть каждый день. Я знаю это.

— Все тяжело. Просыпаться. Дышать, — он вздыхает. — Ты здесь, все нормально. Это единственная легкая вещь в моей жизни. Потому что я смотрю на тебя и знаю, что частичка ее души уцелела. Что часть ее живет в тебе.

У меня пересыхает в горле, как будто мне в рот набивают вату. Я наполовину потеряла дар речи, наполовину встревожена. Я знаю, что такое мышление не может быть здоровым, по крайней мере для него. Но у меня нет сил сказать что-то другое.

— Я…

Я резко останавливаюсь, оборачиваюсь и вижу там Сайласа. Его скрытые движения меня удивляют, но его расстояние от меня заставляет меня чувствовать себя некомфортно. Я ударяюсь спиной о ручки комода, чувствуя, как дерево впивается в мою кожу, когда я пытаюсь увеличить расстояние между нами.

Он близко.

Слишком близко.

— И я сделаю все, чтобы защитить этот кусок, — го голос щекочет мне лицо, и я пытаюсь решить, как лучше всего выбраться из этой ситуации, в которой оказалась.

— Сайлас, что ты делаешь? — тихо спрашиваю я, беспокоясь за него, беспокоясь о нем.

Эти ожесточенные глаза тают, черты его лица заметно смягчаются, и на мгновение я думаю, что это потому, что он может плакать из-за моей сестры.

Я была неправа.

— Малыш, — говорит он, и само слово звучит так, будто его вырвали из груди. Так гортанно и болезненно, но я не его ребенок. — Я сильно скучал по тебе.

Он прижимается ближе к моему телу, уводя себя все дальше от реальности и глубже в фантазию, которая никогда не станет реальностью.

Я паникую, крепко кладя руки ему на грудь и отталкивая его от себя со всей силой, которую только могу придумать.

— Сайлас! Я не Роуз! — я кричу.

Говорить ему вслух кажется жестоким; Я чувствую себя жестокой, просто находясь в одном пространстве с ним прямо сейчас. Я не собираюсь притворяться, что понимаю, с чем он борется внутри, но я знаю, что это не он. Это его разум играет трюки, его мозг подвергает его медленной пытке.

Он несколько раз моргает, хватаясь за голову и сжимая ее слишком сильно, чтобы чувствовать себя комфортно.

— Стоп, стоп, стоп, — бормочет он. — Нет! Это неправильно. Это не так. Вы не можете этого сделать…

Я знаю, что он говорит не со мной; это нечто гораздо более темное.

Я никогда не думала, что мое пребывание в «Монархе» будет чем-то иным, чем кошмаром. Я хочу забыть, что вообще была там, но прямо сейчас это помогает мне в этой ситуации.

Потому что я думаю об Эддисоне, старике, который сидел у окна.

Когда он страдал от сильных галлюцинаций, медсестры делали так называемое заземление. Они пытались помочь ему сосредоточиться на вещах, которые были реальными, а не на вещах, которых не было, чтобы предотвратить психотический эпизод.

Я держусь на расстоянии, чтобы он не чувствовал себя в ловушке еще больше, чем сейчас.

— Сайлас, это я, Сэйдж, — тихо говорю я, — Мы в твоем доме, и ты в безопасности. Я знаю, что это кажется реальным, но это не так. Они ненастоящие.

Его дыхание прерывистое, он стискивает зубы и начинает ходить взад-вперед.

Я знаю, насколько разрушительным для него был бы полный эпизод. Он может оказаться в ловушке внутри него на несколько месяцев, даже лет. Я не хочу, чтобы это зашло так далеко, но все, что я могу сделать, это попытаться вернуть его. Чтобы напомнить ему, что это его болезнь, а не реальный мир.

— Мы в твоем доме, Сайлас. С твоей мамой, папой, Калебом и Леви. Мы настоящие, и мы здесь с тобой, понимаешь?

Сайлас Хоторн — яркий пример того, что любви недостаточно.

Если бы любви было достаточно, он не стал бы искать неприятностей и темноты. Любви его родителей должно было быть достаточно, чтобы держать его на земле. Держать его в узде. Но это не так.

Если бы любви было достаточно, Рози была бы жива. Потому что, даже если ты заберешь всю любовь к ней в моем сердце, всю любовь Рука, Тэтчер и Алистера, Сайлас будет хранить в себе достаточно, чтобы продержаться бесконечное количество времени.

Этого было бы достаточно, чтобы спасти ее.

Лишь бы любви хватило.

Мне физически больно смотреть, как он борется с этим. И я ничего не могу поделать, кроме как смотреть и надеяться, что он сможет вырваться из этого. Что он может прийти в себя и не принять свое заблуждение как реальность.

Шаг замедляется, и он вдыхает через нос, выдыхает через рот, снова и снова, пока его дыхание не стабилизируется. Умственное истощение на его лице очевидно, и я вижу, насколько он устал.

— Сайлас, — мягко говорю я, нахмурив брови.

— Я в порядке, — выдыхает он. — Я в порядке. Мне просто, мне нужно… — он перестает тереть виски.

— Могу ли я помочь? Что тебе нужно?

— Спать. Мне просто нужно немного поспать. Который сейчас час? — он залезает глубоко в передний карман, вытаскивает телефон и включает экран. — Мне нужно принять лекарства.

Я выпускаю затаившийся воздух из легких, чувствуя облегчение от того, что он все еще принимает лекарства. Я знала, что галлюцинации были частью его повседневной жизни, и иногда они были хуже, чем другие, но я все еще обеспокоена.

— Может быть, тебе следует подумать о том, чтобы поговорить со своим врачом о новом лекарстве или другом графике? Или даже поговорить об этом с родителями. Руком?

Он поднимает голову ко мне, устанавливая зрительный контакт.

— Дело не в лекартсвах.

— Тогда…

— Я просто устал. Я не спал много времени. Галлюцинации усиливаются, когда я не отдыхаю. Дело не в лекарствах, Сэйдж. С ними все хорошо. Я в порядке, — уверяет он меня. — Извини за это. Это было не… — он делает паузу. — Я знаю, что ты не Роуз. Я знаю это.

Мешки под его глазами частично подтверждают эту историю, и я понятия не имею о деталях его диагноза. Я знаю, что непреодолимый стресс от всего этого может сделать их хуже, и я хочу признать, что с ним все в порядке.

Но я боюсь за него.

Все, что нужно, это одна плохая галлюцинация.

— Все в порядке, я понимаю, — говорю я, чувствуя, как быстро бьется мое сердце в груди. — Иди поспи немного.

Он кивает, засовывая руки в карманы и направляясь к двери. Он делает паузу, хватая рамку.

— Сэйдж, — бормочет он. — Я бы хотел, чтобы это осталось между нами. У всех сейчас достаточно забот, и я не хочу, чтобы они беспокоились обо мне из-за одной галлюцинации. Особенно Рук. Он достаточно бесится.

Мне кажется неправильным скрывать это от него. У меня было достаточно секретов от Рука, и я не хочу делать это снова.

Он едва верит мне в том виде, в каком я есть сейчас. Мне не нужно давать ему еще одну причину не доверять мне. Я бы не простила себе, если бы что-то случилось с Сайласом, зная, что я ничего не сделала, чтобы предотвратить это. Рози никогда не простит мне этого.

— Я не скажу ему, — говорю я. —Ты сам скажесь. Даю тебе несколько дней, Сайлас, но, если ты ему не скажешь, я скажу.

— Давай, Сэйдж!

Ее голос щекочет мне уши, ее смех разносится по деревьям. Я оборачиваюсь, глядя на тяжелый слой снега, покрывающий землю.

— Рози? — шепчу я, щурясь, пытаясь приспособиться к яркости света, отражающегося от снега. Я обхватываю себя руками, рубашка с короткими рукавами и шорты — единственное, что прикрывает мое тело от непогоды.

Мое дыхание вырывается видимыми облачками, когда я смотрю прямо за линию деревьев и вижу Рози, стоящую посреди реки Тамбридж. Я была здесь всего несколько раз, в основном летом на дневных вечеринках, когда училась в старших классах.

Я, спотыкаясь, подхожу к берегу и вижу толстый слой льда над обычно бурлящей рекой. Мои брови хмурятся в замешательстве, и я поднимаю глаза.

— Ро! Вернись сюда. Там небезопасно!

Но она ничего не говорит. Она стоит неподвижно, свесив руки по бокам. Ее темные волосы выделяются на фоне бледного платья, которое она носит. Вскоре она начинает вращаться по кругу, сначала медленно, но потом набирает скорость.

— Розмари! — я зову ее снова, но она все еще не слышит меня.

Я резко вдыхаю, когда земля поддается под ее вращающимися ногами, и она падает в воду внизу. Я слышу, как ее тело падает в реку, и адреналин струится по моим венам.

Не заботясь о собственной безопасности, я перебираюсь через замерзшую реку, только сейчас заметив, что мои ноги босые. Холодный воздух обжигает мои легкие с каждым вздохом, когда я двигаю руками быстрее, чтобы двигаться вперед.

Я чувствую, что бегу на месте. Как бы я ни старалась, я все еще так далеко от нее.

Она утонет.

Она умрет.

— Рози! — я кричу, наконец достигая проруби во льду, не находя ничего, кроме кромешной черной воды. Мое сердце стучит в ушах, пот течет по лбу. Я падаю на колени, лихорадочно ползая в поисках того места, куда ее могло затащить течение.

Начинается паника, колющая мою кожу, как иглы.

Мои руки горят, когда я провожу ими по инею, ища ее под поверхностью.

Не дай ей утонуть.

Не дай ей умереть.

Надежда мерцает, когда я мельком вижу ее волосы. Одна из ее рук поднимается и прижимается ко льду, как будто она заперта по другую сторону стеклянной стены.

Я начинаю навязчиво стучать кулаками по замерзшей воде. Кровь льется из моих суставов, малиново-красный яркий контраст с ярко-белым, и она просто продолжает литься.

— Ты можешь это сделать. Ты можешь спасти ее.

Я поднимаю оба кулака над головой, затем опускаю их вниз. Мои руки начинают болеть и сводить судорогой. Мои легкие не могут вдохнуть достаточно быстро, и жгучая боль в руках пронзает все тело. Но я продолжаю, хлопая руками снова и снова, пока он, наконец, лед не разбивается.

Вода пузырится, и я сразу же опускаюсь в холодный поток, рубя вокруг, чтобы дотянуться до нее. Я даал ей знать, что я здесь, и я собираюсь спасти ее. Что она будет в порядке.

Но я не чувствую ее тела.

Нет, пока она не выскакивает из воды, волосы прилипают к голове, а глаза не похожи на человеческие. Они сгнили и почернели, из глазниц вытекает темная жижа, и все, что я могу делать, это кричать, когда ее ногти впиваются в мои руки, как кинжалы.

— Это должна была быть ты, — шипит она с полным ртом черной сажи, сочащейся, как смола.

— Роза! — я задыхаюсь, вскакивая с подушек, моя рука сжимает футболку прямо над сердцем.

Мое дыхание прерывистое, и я чувствую, как пот стекает по нижней части спины. Я агрессивно сбрасываю одеяло с тела, прижимаю ладони к глазам и растираю лицо. У меня не было кошмаров с тех пор, как я была в психушке.

Я смотрю на часы и вижу, как мигают зеленые цифры, давая понять, что сейчас три часа ночи.

Я думала, что мое подсознание, наконец, дало мне передышку. Что мой мозг покончил с повторяющимися кошмарами, к которым, независимо от того, сколько раз они мне приснились, я все еще не была готова.

Видимо, я ошиблась.

Перебрасывая ноги через край, я шевелю пальцами на холодном деревянном полу. У меня во рту такое ощущение, будто я полоскала горло песком, и мне отчаянно не хватает воды. Я просто надеюсь, что не разбудила никого из Хоторнов.

Я хватаю кардиган, который носила сегодня утром, на случай, если кто-то еще не спит. Я слишком устала, чтобы пытаться объяснить шрамы на моих запястьях отцу Сайласа, если он начнет собираться на работу.

Моя дверь скрипит, когда я открываю ее, заставляя меня съеживаться. Я бреду по коридору, поднимаюсь по лестнице и иду через гостиную, пока не дохожу до их кухни открытой планировки. Так тихо, как только могу, я открываю почти каждый шкафчик, пытаясь найти стакан, хватаясь за дверь самого последнего, прежде чем нахожу его.

— Конечно, — шепчу я. Почему все в моей жизни должно быть таким чертовски сложным? Я даже не могу найти посуду без проблем.

Я открываю кран, прежде чем наполнить стакан до краев, убеждаюсь, что она холодная. Поднося ободок к губам, я смотрю в окно перед собой и глотаю половину воды из стакана. Дождь мягко барабанит по стеклу, и я надеюсь, что это продолжится, потому что я всегда сплю лучше всего, когда идет дождь.

Я снова наполняю чашку и поворачиваюсь на подушечке стопы, чтобы сделать шаг, но потом вижу, что он стоит там. Рук, окутанный тьмой, прислоняется к дверце холодильника и смотрит на меня. Моя хватка на стакане ослабевает, чашка падает на землю и падает на кафельный пол. Большие и крошечные осколки стекла разлетаются по пространству, а звук вкупе с его присутствием в тенях заставляет меня подпрыгивать.

Игольчатый щипок заставляет меня оторвать ногу от земли, выругавшись от дискомфорта. При том скудном свете, что на кухне, я вижу, как кусок блестящего стекла разрезал подошву моей подошвы.

Я слышу, как его шаги приближаются ко мне, зная звук его ходьбы. Я поднимаю глаза и вижу, как лунный свет отбрасывает тусклое сияние на его лицо, и все мое существо начинает болеть.

Его каштановые волосы взъерошены после сна, глаза прикрыты и затуманены, но каким-то образом его взгляд остается острым и пронзительным. Ночные тени контрастируют с его обнаженной верхней частью туловища, подчеркивая каждый порез и каждую бороздку. Эти узкие линии его тела кажутся выгравированными на камне. Все, от его плеч до нижней части живота, которая изгибаются каждый раз, когда он вдыхает, твердо и отчетливо.

Мое ядро пульсирует так сильно, что я скоро заплачу.

Я провожу языком по своим потрескавшимся губам, когда он начинает приближаться, моя рука тянется, чтобы остановить его, прежде чем он наступит на острые осколки, лежащие между нами.

— Нет, — шепчу я, но он делает то, что умеет лучше всего.

Игнорирует меня.

Он делает еще один шаг, не обращая внимания на стекло, и обнимает меня за талию, притягивая меня вверх и в свое теплое тело. Мои глаза следят за татуировкой змеи, которая украшает его шею и исчезает на спине.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, физически сдерживая себя, чтобы не прижаться носом к его коже и не вдохнуть его запах. Остатки одеколона дня и землистый запах марихуаны липнут к нему как влитые.

Его толстовки раньше были моей любимой вещью для сна из-за запаха, из-за тепла и комфорта. С удивительной мягкостью он кладет меня на остров, мои ноги свисают с края.

— Оставайся здесь, — приказывает он хриплым голосом, вероятно, потому, что только что проснулся или потому, что курил. В любом случае, я бы хотела услышать больше об этом.

Когда он отворачивается от меня, лунный свет падает на его спину, и на этот раз меня застают врасплох не накачанные мышцы.

Это даже не татуировка от лопатки до лопатки. Крылья ангела, целующего каждый кончик его плеча, и тело привязанного человека, к которому они прикреплены, нанесены чернилами по центру его позвоночника.

Нет, дело не в том, что оно красиво облегает его тело.

Это шрамы.

Некоторые из них полностью зажили, впали и слегка обесцвечены. Другие — пыльно-розовые, указывающие на то, что они только что начали процесс починки. Но есть несколько, которые все еще багрово-красные от раздражения, едва покрыты коркой, и выглядят так, будто могут лопнуть в любую секунду.

Они идут чуть ниже татуировки, вплоть до впадины на позвоночнике. Несколько, некоторые из которых выглядят так, как будто их открывали слишком много раз, чтобы быть здоровыми.

Когда он возвращается, он несет аптечку, которая уже открыта, и кладет ее рядом со мной, пока берет кое-какие материалы изнутри.

— Я в порядке. Тебе не нужно этого делать.

— Замолчи. Это моя вина, что ты уронила стакан. Позволь мне это исправить, — он тянется вниз, обвивая пальцами мою лодыжку и поднимая ее вверх, чтобы лучше рассмотреть повреждение.

Между нами повисает тишина. Это не неловко и не натянуто. Это удобно.

Зубами он разрывает тампон со спиртом, от резкого запаха у меня тут же начинает гореть нос. Я так ненавижу этот запах, что меня бросает в дрожь.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Ага. Просто ненавижу этот запах. Напоминает «Монарха». Клянусь, они пропитывали коридоры этим дерьмом каждую ночь, — он трется подушечками о мою кожу, вызывая укол в моей ноге. Я смотрю на него сверху вниз. — Что ты здесь делаешь?

— Убедиться, что ты в безопасности.

Мое сердце немного стучит.

— Не знал, что тебе не все равно.

— Хотел бы я этого не делать.

Ой. Думаю, я это заслужила.

— Кажется, ты неплохо разбираешься в этом. Привык промывать раны?

На его лице появляется ухмылка.

— Алистер несколько раз ломал себе суставы пальцев за те годы, что мы были друзьями. В какой-то момент пришлось научиться, иначе он, вероятно, истечет кровью.

— А шрамы на спине? Ты их тоже чистишь? — спрашиваю я, зная, что не имею абсолютно никакого права знать правду о них, но все равно желаю этого.

Он сильнее давит на мою свежую рану, заставляя меня немного дернуться.

— Не задавай вопросов, на которые ты не готова услышать ответы, Любитель Театра.

Моя грудь сжимается, когда я слышу, как он меня так называет. В какой-то момент я ненавидела это слышать, но когда я была в тех четырех стенах, я бы отдала все, чтобы снова услышать, как он это скажет.

— Кто сказал, что я не готова к ним? Я умоляла тебя о них в какой-то момент и почти ничего от тебя не получила. Я всегда была готова к твоей правде, Рук.

Чем ближе мы становились в прошлом году, тем больше мне казалось, что он прячется от меня, отдавая только то, что хотел, в то время как я показывала ему все свои скелеты в шкафу. Я не думаю, что он когда-либо действительно доверял мне с самого начала.

Но все, что я хотела, это лучше понять его. Знать его, а не только его имя, как все. Я хотела знать, что заставило его тикать. Его мечты, если они у него остались на данный момент. Его кошмары.

Я просто хотела узнать его.

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я, надеясь, что он даст мне что-нибудь. Что-либо.

— Со мной ничего не случилось. Я сделала это для себя, — хмыкает он, хватая лежащую рядом со мной марлю, — Ну, резал Тэтчер, но я напросился.

— Зачем? Почему? — я смущенно хмурю брови.

Когда я впервые увидела их, я подумала, что насилие со стороны его отца переросло в нечто большее, чем просто разбитые губы и синяки под глазами. Я не ожидала, что он назовет одного из своих лучших друзей.

Их отношения друг с другом представляют собой загадку. Неважно, сколько они тебе расскажут, ты все равно никогда не сможешь понять, на какие глубины они готовы пойти ради друг друга.

И Рук самый хитрый из всех.

Головоломка, которая становится еще более запутанной с добавлением кусочков.

Но все же, я хочу его разгадать. Испытывать и расшифровывать каждую его часть, каждый день искать ответы на его тайну, потому что это то, чего он заслуживает.

Кто-то, кто никогда не бросит поиски, чтобы найти его.

Нежными движениями он несколько раз оборачивает марлю вокруг моей ноги, связывая концы вверху, когда заканчивает.

— Это было наказанием, — говорит он, все еще борясь со мной, прежде чем вернуть аптечку туда, откуда взял ее ранее. Он возвращается на кухню, прислоняется к стойке напротив меня, скрестив руки на груди.

— Зачем Тэтчу наказывать тебя? Что ты с ним сделал?

— Помимо того, что раздражаю его до усрачки? Ничего такого, — он наклоняет голову влево, яростно ломая шею. — Я хотел наказать себя. Я хотел, чтобы он порезал меня. Я мог бы сделать это сам, но это было эгоистично. Поэтому я позволил ему это сделать.

Холодный озноб сотрясает мои кости, по коже бегут мурашки.

— Для чего?

Он смотрит мне прямо в глаза, и даже в темноте они все еще чертовски светятся.

— Ты.

Пустота в груди пульсирует. Я не думала, что что-то еще внутри меня может сломаться, но что-то сломалось. Он разбился.

— Я попросил его порезать меня, потому что мне нужно было наказать меня за то, что я доверился тебе. За то, что позволил себе быть слабым.

— Рук, я не понимаю, — бормочу я.

— Если мой отец чему-то и научил меня, так это тому, что у всех нас есть грехи, за которые мы должны отвечать. Последствия наших действий. Я предпочел бы контролировать наказание, которое постигнет меня за то, что я сделал.

Просто есть вещи, которые не заслуживают прощения, Сэйдж.

Все это время он причинял себе боль за что? Потому что он доверял мне? Из-за того, что он сделал?

— Вот почему ты позволил ему бить себя?

— Мне нравится боль. Я живу ради этого, — он пожимает плечами, и его признание ранит меня до костей. Всю свою жизнь он причинял себе вред только для того, чтобы заплатить за ошибки, которых он сам даже не совершал. Он так изранен, так сломлен, что боль была единственным выходом, который у него была.

— Я не верю в это. Это не может быть причиной…

— Потому что я убил свою мать, — его ноздри раздуваются. — Это то, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Хочешь эту уродливую, горькую гребаную правду, Сэйдж? Я убил свою маму.

Он выпускает трезвый вздох, проводя пальцами по волосам.

— Мы ехали домой из школы. Она разговаривала по телефону с моим отцом и говорила о тайской еде на ужин. Это был обычный день, я никогда не думал, что в такой день может случиться что-то плохое, — он качает головой. — Этого не должно было случиться. Не для таких, как она.

Я сижу, замерев, впитывая каждое слово, ощущая каждую частичку его прошлого своими костями.

— Я был мудаком, пиная спинку ее сиденья. И она повернулась, чтобы отругать меня за это, — его хриплый голос немного ломается. — Она никак не могла увидеть, как машина впереди нас затормозила. Не было достаточно времени, чтобы замедлиться. Все было неясно, потому что у меня болела голова, но я помню, как кто-то вытащил меня из автокресла и унес в безопасное место как раз перед тем, как вся машина загорелась. Оно было поглощено оранжевым пламенем и дымом так сильно, что я даже не мог видеть ее внутри. Я думал, она выбралась. Что кто-то спас ее.

Это то, что он носил на своих плечах большую часть своей жизни. Грех, который, как он думал, он совершил. В этом корень всей его боли, в том, что он винит себя в смерти своей матери.

— Я это сделал, — он тыкает себя в грудь. — Я забрал жизнь своей матери, и я заслуживаю того, чтобы расплачиваться за это. Так что да, я позволил ему победить меня. Но это небольшая цена, когда я стал причиной того, что он потерял любовь всей своей жизни.

Я соскальзываю со стойки и иду к нему, не заботясь о том, что я ему сейчас не нравлюсь. Не заботясь ни о чем, что произошло до этого момента прямо здесь.

Когда я была в «Монарха», в одной из моих групп была молодая девушка. Она боролась с депрессией и тяжелым самоповреждением, используя свои бедра и запястья, чтобы справиться с внутренними проблемами.

Это неприятная битва, особенно когда ты один.

Рук, он собирался воевать против него, даже не зная, кто враг.

Но то, что он позволил отцу ударить себя, заставил Алистера драться с ним, заставил Тэтчер резать его, это то же самое, что он сидит в своей комнате с бритвенным лезвием, воткнутым в кожу. Он хочет, чтобы внутренняя боль отражалась снаружи.

Он пристрастился к нанесенным себе ранам, чтобы справиться со смертью матери, со всем, что он когда-либо терял. Включая меня.

— Рук, — почти шепчу я, протягивая пальцы, чтобы коснуться его. — Ты не убивал свою маму. Это был ужасный несчастный случай? Да, но это было именно так. Несчастный случай.

С быстрыми рефлексами он хватает мое запястье своей рукой, крепко сжимая,

— Не оправдывайся передо мной. Я знаю, что я сделал, — его челюсть дергается, когда он скрипит зубами, и я замечаю одинокую слезинку из уголка его глаза. — Я знаю, кто я.

Я касаюсь ее другой рукой, мокрая капля намокает на кончике моего пальца. Презренный ангел, наполненный гневом и ненавистью, но внутри он все тот же ангел. Тот, кто потерял все, когда был изгнан с небес из-за благосклонности своего отца.

Потому что Рук потерял не только маму, но и отца в тот день. Все, что он когда-то знал, сгорело вместе с этой машиной, и он сделал все, что мог, с тем, что у него было.

Он построил себя в хаосе и боли, чувствуя, что лучше править во тьме, чем быть проклятым при свете.

— Ты человек — вот кто ты. Тот, кто чувствует боль и печаль. Тот, который не заслуживает того, через что ты позволяешь другим заставлять тебя проходить. Ты не дьявол, Рук.

Стены рушатся, и впервые я не вижу ничего, кроме его уязвимости. Его глаза такие чистые и такие живые, что у меня перехватывает дыхание. Я вижу его таким, какой он есть, и это так красиво.

Он опускает мое запястье, хватая меня сзади за шею. Он собирает мои волосы у основания и прижимает кверху, пришивая туда руку. С небольшой силой он притягивает меня к своей груди, удерживая там, окутывая своим запахом.

— Я никогда не хотел быть таким, — шепчет он.

Тихо.

Впервые за долгое время.

Нет ничего, что нужно было бы сказать. Нет аргументов для победы. Я знаю суровую реальность, которая ждет нас за пределами этого пространства, но она не должна наступить до утра. Сейчас я позволяю ему держать меня. Я позволила себе влюбиться в него.

Беззастенчиво влюблена, даже если никогда не смогу сказать об этом вслух.

И это не идеально. Это уродливо, сломано, и когда солнце пронзает облака, он вполне может снова ненавидеть меня. Я знаю это.

Но это мы, и сейчас, в этот жестокий момент отчаяния, этого достаточно.

Кладбище.

По выходным здесь оживленно и пахнет незаконными действиями. Именно здесь богатые дети получают свою дозу, живя так опасно, как только могут, не пожиная никаких последствий. Крики толпы ревет почти так же громко, как двигатели на трассе.

Это живой, дышащий зверь, питающийся адреналином.

Бои. Наркотики. Секс.

Единственное место, где можно найти проблемы, когда ты активно их ищешь.

— Я не подписывался быть вьючным мулом, — тяжело говорит Тэтчер, помогая Алистеру вытащить бесчувственное тело Каина на пустую колею.

— Перестань ныть, — ругается Алистер сквозь стиснутые зубы.

Вместе они бросают его на асфальт, его голова без поддержки ударяется о твердую землю, его глаза дергаются, когда он начинает становиться более бдительным. Удара, нанесенного Алистером сбоку по голове, было достаточно, чтобы вырубить его, что дало нам достаточно времени, чтобы доставить его сюда без проблем — ну, кроме того факта, что он мертвый груз и тяжелый.

Сегодня кладбище пустует. Но у него все еще есть тот стойкий запах жженой резины и масла, который я так люблю. Это обычная среда, и все живут своей упорядоченной жизнью, жаждут, когда придет время сбежать отсюда, в анархию, но для нас беспредел сосуществует в нашей повседневной жизни.

Сегодня Кладбище — это алтарь монстра, который ответит за свои преступления. Даже если он не хочет признаваться в них добровольно. Он заплатит цену за прикосновение к ней своей жизнью.

Когда он просыпается, он сразу же осознает свое затруднительное положение. Веревки, связывающие его руки и ноги вместе, удерживают его на земле. И я сомневаюсь, что он сможет ускользнуть от меня достаточно быстро. Ему и так слишком долго сходило с рук его больное преступление.

Алистер подходит ко мне, кладя руку мне на плечо.

— Он весь твой.

Я кусаю спичку во рту, постукивая большим пальцем по бедру. Мне не нужно его одобрение, но я ценю его поддержку.

Тэтчер делает глубокий вдох, потом плюет Каину на грудь, прежде чем посмотреть на меня.

— Лучше заставить его истекать кровью за то, что он пытался меня застрелить.

Я усмехаюсь, слегка ухмыляясь, и качаю головой.

Ладно, возможно, захват Кейна из его квартиры прошел не так гладко. Он наставил пистолет на Тэтча как раз перед тем, как тот потерял сознание. И у меня такое чувство, что Тэтчер не собирается сдаваться в ближайшее время.

Каин пытается закричать из-за изоленты на губах, но ему удается только напомнить мне, что он все еще дышит тем же воздухом, что и она. Я разрываюсь между желанием его быстрой смерти и продлением его пыток до тех пор, пока его человеческое тело может их выдержать.

Я поворачиваю голову и вижу Сайласа. Он долго стоит неподвижно, просто наблюдая за мной, прежде чем поднять с земли несколько цепей и протянуть их ко мне.

— Заставь его молить о смерти, — просто говорит он, бросая мне в руки здоровенные звенья.

Я киваю, зная, что он говорит мне, и не нуждаясь в полном объяснении. Глубоко вздохнув, я ломаю шею, сосредоточившись на теле Каина.

Он не глупый — я вижу, как он пытается просчитать, как выбраться из этого. Для меня это даже лучше, потому что неважно, какое решение он предложит, от меня никуда не деться. Я его расплата.

Каждый раз, когда я смотрю на него, безумие внутри меня только усиливается. Давление в моей голове нарастает, и все, что я вижу, — это уменьшенная версия Сэйдж. Ее крошечное тело свернулось в тугой кокон, и она тихо плачет в свои простыни, чувствуя себя испорченной и опустошенной.

Все ее мечты о будущем, вся радость от блаженного неведения о мраке, ожидающем тебя в жизни, — все это было у нее украдено.

Ей нужен был спаситель.

А когда никто так и не появился, она стала сама по себе, выкованная из зла, которое с ней сотворили. Она стала тем, кем должна была стать, чтобы обеспечить это.

Я — мы — из всех людей знаем, что это такое.

Лучше, чем кто-либо.

Сэйдж не нуждается ни в ком, чтобы убить ее демонов. Я знаю это.

Но ее внутренний ребенок сделал это, и, хотя она, вероятно, молила ангела вместо разгневанного человека с рогами, я все равно собираюсь сделать то, что никому другому не удавалось.

Защитить ее.

Мои ботинки глухо стучат по дорожке, когда я подкрадываюсь к его телу. Прежде чем заговорить, я не тороплюсь, чтобы осмотреть его с ног до головы.

— Прежде чем я сниму эту пленку с твоего рта, я хочу убрать с дороги несколько вопросов, — я присаживаюсь на корточки слева от его головы. — Почему я здесь? Ну, во-первых, Кейн Маккей, ты гребанный педофил.

Его глаза расширяются, голова тут же трясется, когда он пытается опровергнуть мои претензии к нему.

— Нет-нет, — я наклоняю голову, щелкая языком. — Ложь тебе не поможет. Ничто не поможет тебе. Так что, когда я сниму это, не трать свои последние слова на попытки убедить меня в обратном.

Я лезу в задний карман и достаю два предмета, которые специально прихватил с собой. Одна из них — моя Zippo, а другая — набор плоскогубцев, которые я вытащил из коллекции инструментов Тэтчер.

Он не обрадуется тому, что они вот-вот станут очень, очень грязными.

— Посмотрим, что еще… Не делай этого, бла-бла. Тебе не нужно этого делать, бла-ой! — я ударяю его по груди плоскогубцами. — Что ты собираешься сделать со мной? Хороший вопрос, Каин. Это мой любимый.

Я щелкаю своей Zippo, воздух наполняется приятным свистом, заставляя мои пальцы покалывать от предвкушения.

Пламя горит ровно, не колеблясь, терпеливо.

— Я собираюсь убить тебя, — я смотрю ему прямо в глаза, когда говорю это, потому что, хотя он и не заслуживает того, чтобы уйти как мужчина, я хочу, чтобы он увидел, насколько темна моя душа. Я хочу, чтобы он знал, что это будет болезненно. — Теперь, когда мы ответили на все эти вопросы… — я резко отрываю изоленту от его рта. — Давай приступим к работе.

Как я заметил, он начинает кричать так высоко и гнусаво, что у меня звенит в ушах.

— Значит, мы кричим, да? — я открываю рот, расширяя легкие и издавая громоподобный крик. Мой полон ярости и голода, а его источает страх. Смесь в воздухе заставляет меня ухмыляться. — Ты вырос здесь, Каин, не умирай глупо. Ты знаешь, что не имеет значения, насколько громко ты кричишь на кладбище. Никто за тобой не придет.

Ему нужно время, чтобы перестать кричать, но сегодня вечером я в настроении потерпеть. Я смотрю на значок на его груди, прикрепленный к серебряной цепочке, и поднимаю его, дергая ожерелье, пока оно не сорвется с его шеи.

—Ты не будешь брать мужской значок, ты, гребаный панк, — шипит он, его голос сорвался от слишком частых криков.

— Ты не чертов мужчина. Ты отвратительная свинья, которая охотится на маленьких девочек, — выплевываю я. — Так что я возьму все, что захочу.

Я засовываю его в свою толстовку, оставляя там вместе с мыслью о том, что я буду с ним делать после того, как все это закончится.

— Это она тебе сказала? — он смеется дрожащим голосом. — Она сделала почти все, чтобы привлечь больше внимания, чем Роуз. В том числе ложь. Вот что она делает, она лжет. Устраивает большое шоу, чтобы весь мир ел у ее ног. Ты всего лишь еще одна пешка в ее игре.

Я стискиваю зубы, перестаю говорить плохо о жертве, над которой он издевался. Я не позволю ему так о ней говорить.

Он больше никогда не сможет даже произнести ее имя.

— Что я говорил о лжи, Каин? — я ударяю его ладонью по лбу, ударяя его головой об асфальт.

— Они придут за ней. Неважно, убьешь ты меня или нет. Они знают, что она замешана. Никого из вас отсюда живым не уйдет.

Я использую плоскогубцы, чтобы вырвать его язык, надавливая на рукоятку, чтобы она сжала влажную губку, прежде чем вытащить ее изо рта.

— Позволь им. Их постигнет та же участь, — шиплю я. — И я надеюсь, что в следующий раз они пришлют не только тебя.

Снова подбрасывая Zippo, я подношу пламя к его языку. Естественно, он начинает сопротивляться, пытаясь убежать от огня, но я опускаю колено ему на грудь, так сильно впиваясь коленной чашечкой в его тело, что я знаю, что ему трудно дышать.

Zippo быстро сжигает его слюну, высушивая ткань до того, как начнется процесс обжига. Прямое пламя на розовую мышцу заставляет ее гноиться, меняя цвет на вялый белый. Он воет в мучительном страдании.

— Я прямо сейчас поджариваю тысячи нервных окончаний, и это даже не малая часть того, что ты причинил ей, — добавляю оскорбление к ране, мое тело остается неподвижным, пока я поджигаю его плоть.

Запах резкий, но мне нравится.

Гнойные карманы начинают закипать, их желтая жидкость начинает слишком быстро вытекать из-за слишком сильного жара. Он просачивается ему в горло, задыхаясь от собственной инфекции. Слезы текут из его глаз, когда он пинается ногами, все еще борясь со мной.

Но он ничего не может сделать.

Я пламя, которое никогда не погаснет, и я не остановлюсь, пока он не превратится в пепел.

Как только мышца начинает чернеть, я оттягиваю Zippo назад, чувствуя, насколько горячий металл касается моей собственной ладони, но я использую этот короткий всплеск боли, чтобы подпитывать свое стремление к мести.

Кусочки его языка падают на подбородок, буквально кусочки расплавленной ткани капают на шею.

Я встаю, бросаю плоскогубцы и засовываю Zippo обратно в джинсы. Оставив его страдать, пока я неторопливо иду к цепям и единственному замку, я тихонько насвистываю, хватая их с земли.

Они звенят и звенят, когда я тащу их по дорожке за собой.

Каин скулит и пытается откатиться, борясь с судьбой, еще не понимая, чем все это кончится. Я полагаю, что могу понять; когда ты смотришь смерти в лицо, вполне естественно отвернуться.

Я просто не могу поверить в этот город и людей, которых они возвели на троны. Коронование убогого и злого.

Между тем, они унижали меня в детстве.

Спрятать насильника. Сокрыть секс-торговцев, черт возьми.

И все же мальчик, который видел, как его мать сгорела заживо прямо у него на глазах, был антагонистом. Он был Люцифером. Он был злодеем.

Не этой ночью.

— Б-боже, пожалуйста, — ворчит он, прося помощи у святого духа, пока он совершал такие адские действия.

Это лицемерно, и это меня бесит.

— Он не слышит, — хмыкаю я, беру один конец кандалов и начинаю наматывать восьмерку на его скрещенные ноги. — Он оставил тебя, чтобы теперь я мог разобраться с тобой.

После того, как я обматываю их достаточное количество раз, я надеваю замок на скобы, фиксируя их на месте. Я смотрю на свою работу, как гордый разведчик-орел, который только что получил свой первый значок узла.

Я встаю над ним еще раз, мои ноги по обе стороны от его тела. Просто наблюдаю, как он трясется от слез, качает головой взад и вперед, молча умоляя меня, моя бровь поднимается, и я усмехаюсь, когда вижу большое мокрое пятно, растекшееся по его джинсам.

— Ты готов? — спрашиваю я, игриво наклонив голову. — Ад ждал тебя.

Отступая от его тела, я оборачиваюсь, держа другой конец цепи в левой руке, чувствуя каждую каплю зла, пока иду к своему мотоциклу.

Как только я добираюсь туда, я щелкаю крюком, который соединен с концами звеньев на раме моего мотоцикла, оглядываясь на него, чтобы в последний раз увидеть, как он выглядит целым, прежде чем я взберусь на него и заведу двигатель.

Адреналин стучит по моему черепу, как барабан. Мои ноги вибрируют от силы того, что находится подо мной. Я быстро бросаю взгляд в сторону и вижу всех парней, прислонившихся к сетчатому забору и немигающих взглядов.

Я смотрю вперед, на четыре поворота трассы, зная, что Кейн, вероятно, не переживет один круг, но молча надеясь, что он это сделает, так что его страдания продлятся.

Поворачивая запястье назад, топливо выстреливается прямо в двигатель, и мой байк едет вперед. Проходит всего несколько секунд, прежде чем цепь ослабевает, и я чувствую, как вес тела Каина тянется за мной.

Его крики длятся дольше, чем я ожидал, но я заглушаю их мыслями о ней.

Прошлой ночью я позволил себе быть мягким. В безмолвном пространстве того момента моя бдительность полностью упала перед Сэйдж, и часть меня хотела остаться там подольше. Внутри трещины хаоса, где было ощущение покоя.

Я все еще чувствовал ее теплую кожу, плотно прижатую к моему телу, пока мы стояли на кухне. Это не было сексуальным. Это даже не ощущалось физическим.

Это было что-то глубоко-глубоко внутри меня, что уговаривало выйти наружу, утешаясь запахом ее свежевымытых волос. Это было самое близкое, что когда-либо было к моему прощению. И хотя потребовалась бы не одна темная ночь на кухне, чтобы залечить мои внутренние раны, помочь мне побороть своих демонов и научиться прощать себя, в тот момент этого было достаточно.

Однако я не мог оставаться там. Не навсегда. Я не живу в мире, где это было возможно.

Неважно, кем мы были. Что случилось той ночью или каким мягким я был. Потому что прямо сейчас я каждая частица моей репутации. Гротескная, мерзкая душа, жаждущая мести. Это все, что меня волнует.

Убедившись, что никто никогда больше не испортит ее крылья.

Мое дыхание становится прерывистым, когда я пересекаю финишную черту, замедляясь до остановки там, где я когда-то стартовал. Мой пульс подскакивает в горле, когда я опускаю подножку, оставляя двигатель урчать.

Тело Каина покатилось, когда я ехал, подпрыгнуло и срикошетило от тротуара из-за силы натяжения. Я удивлен, увидев, что все его конечности все еще прикреплены к его туловищу. Подойдя поближе, я вижу, какой ущерб нанесла неумолимая плата.

Длинный, толстый след из крови и кожи отмечает тропу позади него, петляя по всему пути вокруг дорожки. Части его кожи головы отделены от черепа, застревая в волосах. Я наклоняюсь, рассматривая его дрожащее и изуродованное тело.

Его одежда была сорвана и изодрана из-за дорожной сыпи; обнаженная плоть была опалена от трения. Часть его большеберцовой кости прорвала кожу, мясистая белая кость торчала наружу. Обширные участки разорванной ткани и мышц разбросаны по всему его телу, но я все еще вижу, как его грудь пытается подняться и опуститься.

Кажется, что этого недостаточно, но человеческое тело может выдержать не так много. Если бы я мог, я бы чинил его снова и снова, просто чтобы найти новые способы разорвать его на части.

— П-п-п-ожалу… — булькает он, задыхаясь и давясь малиновой жидкостью, вытекающей из его легких. Утопление.

Волна победы омывает меня.

Сайлас спросил меня об одной вещи.

Заставить его умолять об этом, и я сделал именно это.

Я причинил ему столько страданий, что он умоляет о смерти, но, как любит говорить Тэтчер, смерть нужно заслужить.

— Последний круг.

Это всего один день. Ты можешь справиться с одним днем.

Я говорю себе это, зная, что я прошла через более тяжелые вещи, чем это. Я провела месяцы своей жизни в ловушке в психиатрической больнице, где со мной плохо обращались и издевались. Я потеряла свою сестру-близнеца в результате ужасного убийства и пережила худшее, что только можно вообразить, будучи молодой девушкой.

Я пережила все эти травмирующие вещи, и все же этот весенний обед в честь моего отца кажется мне последней каплей.

— Сэйдж, — слышу я, готовясь к очередному скучному разговору с другим человеком, которого не волнует ни одно слово, которое я скажу.

То же самое для каждой новой группы людей.

Как дела?

Как к вам относятся в колледже? В чем вы специализируетесь?

Некоторые из них вставляют шутку, которую они считают оригинальной, о том, что колледж — это лучшие годы вашей жизни. Отец время от времени хвалил меня за успехи в учебе и говорил о том, каким светлым будет мое будущее.

Но я вижу в их глазах то, что они на самом деле хотят у меня спросить. Им все равно на все это.

Они хотят знать, здорова ли я психически, как я отношусь к исчезновению Рози, как потеря моей матери повлияла на меня как на женщину. Я могу их читать; они тонкие как бумага в этом свете. Но вместо того, чтобы на самом деле спросить меня, они молчат, ожидая, чтобы сделать свои собственные выводы, когда я уйду.

Я моргаю, поворачиваю голову и вижу Коннера Годфри, моего школьного психолога, стоящего рядом со мной с улыбкой на лице и бокалом шампанского.

— Ты выглядишь несчастной, и я подумал, что это может помочь.

— Спасибо, — просто говорю я, прижимая край бокала с шампанским к губам.

Посещение этого нелепого мероприятия было не моей идеей. Это было условием, когда я разговаривала с Каином в церкви. Я не узнала никакой новой информации, и, чтобы оставаться в его благосклонности, я должна была появиться, надеть что-нибудь красивое и сыграть роль поддерживающей дочери.

— Я не знала, что вы дружите с моим отцом, — говорю я, завязывая разговор, не желая ничего догадывать о нем, но также не понимая, почему он здесь. Насколько мне известно о нем, он спокойно живет с женой и двумя детьми, переехав сюда всего несколько лет назад.

— Мы поболтали мимоходом. Мы со Стивеном вместе учились в аспирантуре, — говорит он, очаровательно улыбаясь. — Он фактически устроил меня на работу в Холлоу Хайтс. Я не происходил из семьи с таким богатством.

— Я бы никогда не подумала, что с фамилией Годфри.

— Я слышу это чаще, чем ты думаешь.

Не в силах остановить себя и не заботясь ни о чем, я высказываю свое мнение.

— Стивен всегда был напыщенным мудаком? — я смотрю на него, наблюдая, как он сохраняет улыбку на лице и хихикает.

— Он всегда был… — он на мгновение задумывается. — Ведомый. Но нет, были времена, веришь или нет, что он натыкался на нашу общую квартиру пьяным в мочу. Но его отец был очень строг с ним в отношении того, чтобы взять на себя семейный бизнес. Я думаю, что за эти годы он только что сделал то, к чему мы все стремимся, — заставил наших родителей гордиться.

Он прав. Я не верю, что Стивен способен на что-то, кроме самообладания и дисциплины. Однако, похоже, он передал эту традицию своему сыну, превратив его в другого мужчину, подпитываемого ядовитой мужественностью и властью.

— Не все к этому стремятся, — честно говорю я. — Иногда наоборот.

У меня нет причин лгать или поддерживать имидж. И хотя я не стала бы бегать и кричать, что мой отец замешан в махинациях с целью сексуальной эксплуатации и является причиной смерти моей сестры, чтобы защитить Рука, я не буду притворяться, что он мне нравится. Уже нет.

Это заставляет его задуматься на секунду, прежде чем кивнуть, принимая мой ответ и принимая его намного лучше, чем кто-либо другой.

— У всех нас есть что-то, что движет нами, и неважно, что это такое, главное, чтобы в итоге это сделало нас лучше.

— Это хороший совет. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы стать консультантом? — я приподнимаю бровь, ухмыляясь, и он ухмыляется, демонстрируя свою белоснежную улыбку.

Я могу не знать полностью, кто я и чего я хочу для себя — я не думаю, что это больше важно, потому что мы должны расти, меняться, исцеляться, — но я знаю, что мной движет.

Чтобы я никогда не стала такой, как они, все те люди, которые меня окружают. Я отказалась стать той, кем они хотят, чтобы я была. Я никогда больше не позволю никому пытаться слепить из меня образ, который они себе представляют.

И это кажется гораздо более важным, чем незнание того, кто я такая.

— Вот ты где, — слышу я голос отца. — Моя прекрасная дочь. Я купил это платье для тебя в Париже на твое шестнадцатилетие, не так ли?

Я бросаю взгляд на черное шифоновое платье в стиле Хепберн. Оно тает на мне, потому что было сшито специально для моего тела, а также из-за жары, вызванной пребыванием на улице весь день. Я знала, что длинные рукава заставят меня потеть, но я полагаю, что, когда о коротких рукавах и тонких бретелях не может быть и речи, ты выкручиваешься так, как можешь.

Кроме того, я надела это платье не просто так.

— Не приписывай себе такого рода кредитов. Розмари купила это для меня, — я снова смотрю на него таким суровым взглядом, что готова перерезать ему горло.

— Я оставлю вас двоих наедине, — говорит Коннер, прежде чем откашляться. — Сэйдж, было приятно поговорить с тобой.

Я смотрю, как он исчезает на вечеринке, оставляя меня наедине с отцом впервые за год.

Я смотрю на Фрэнка в его пыльно-розовом блейзере и кремовых брюках, и мне стыдно, что я вообще в родстве с этим человеком. Мне кажется неправильным стоять рядом с ним, показывая мою поддержку, в то время как я знаю, кто он внутри.

Убийца. Мошенник. Жадный до денег свинья.

Это единственная роль, которую я больше не хочу играть. Моя семья умерла в день смерти Рози, и когда все это будет сказано и сделано, я хочу разорвать все связи с моей родословной Донахью.

— Не надо все так усложнять, Сэйдж, — выдыхает он, открывая дверь на задний двор. — Я все еще твой папа.

Я смотрю на него, не в силах избавиться от отвращения.

— Мой папа? — я усмехаюсь. — Отец — это человек, который сделает все, чтобы защитить семью, которую он сделал. Ты дешевый, слабый человек, абсолютно бесхребетный. Ты для меня никто, кроме человека, убившего мою сестру.

Я ищу в его глазах какую-либо форму сожаления или печали, но ничего не вижу. Он ничего не сделал, только отдал мне половину своих хромосом и разрушил мою жизнь. Вот и все. А скоро он и им не станет.

Он будет трупом.

— А, я вижу, ты нашел ее! — появляется Стивен Синклер с улыбкой на лице, когда он входит в мое пространство, как будто ему позволено, и целует меня в щеку. — Я так рад тебя видеть, это было слишком давно. Извини, что не зашел поболтать в кампусе. Со всеми сбоями в прошлом семестре я тушил пожары направо и налево.

Я поднимаю левую часть рта в полуулыбке, не пропуская подразумеваемого утверждения о буквальном пожаре, который начался. Я не уверена в причастности Стивена ко всему этому, но было бы наивно полагать, что он, по крайней мере, не знал о том, что замышляли Рук и его друзья.

— С большой силой приходит большая ответственность, — насмешливо говорю я.

— Цитата Вольтера. Я всегда говорил Истону, что ты слишком умна для своего же блага. Я огорчен, что между вами двумя ничего не получилось. Вам было так хорошо вместе.

Не получилось? Это то, что он собирался сказать?

Я имею в виду, если кто-то и был благодарен за разрыв отношений с Истоном, так это я, но ничего не вышло?

Он ведет себя так, как будто не внес меня в черный список, как только утащили в психушку. Эпизод с моим психическим здоровьем был бы пятном на репутации его семьи, а он не мог этого допустить.

— Вообще-то это из Человека-паука, — я наклоняю голову, делая глоток своего напитка. — Мэри намного умнее меня. Я думаю, что они подходят друг другу гораздо лучше, чем мы. Она намного послушнее.

Я знала, откуда эта цитата, но я в настроении быть умником. Он и его семья не заслуживают ни капли моего уважения.

Стивен не единственный человек в этом пространстве, который может играть грязно. Если он хочет копать, пусть возьмет чертову лопату, потому что я гарантирую, что в конце моя яма будет глубже, чем его. Я потеряла много вещей в этом году; мой острый как бритва язык не был одним из них.

Он смеется, и это действительно звучит правдоподобно. Как и я, бросить ему вызов — это самая забавная вещь, которую он испытал за последние годы.

— Может, ты и права, — говорит он, немного протрезвев. — Однако у меня есть кое-какие дела на Восточном побережье, которыми нужно заняться в ближайшие несколько недель. Я попросил твоего отца присоединиться ко мне и Истону. Я думаю, тебе действительно стоит подумать о том, чтобы пойти с нами. Это может быть хороший небольшой отпуск, и, может быть, вы с Истоном могли бы снова зажечься.

Мой мозг переходит в режим повышенной готовности. Это больше не игра, кто кого перехитрит.

Что он делает с моим отцом?

Я подозрительно скрещиваю руки перед собой.

— Бизнес? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко, когда я смотрю на них двоих. — Какое дело? Вы декан колледжа. Я думала, что ваш бизнес будет состоять из бюджета на обучение и планирования школьных обедов.

Он внимательно смотрит на меня.

— Я не знал, что ты так интересуешься внутренней работой того, что я делаю, Сэйдж. Планируешь когда-нибудь занять мою работу?

— Просто держу свои догадки открытыми.

Я хочу сказать, что раскусила тебя.

И по тому, как язык его тела немного меняется, я могу сказать, что он это знает.

Так что помоги мне, Боже, если я узнаю, что он причастен к тому, что случилось с Рози, мне не придется ждать того, что мы сделаем с моим отцом.

Я убью его перед отделением полиции и надену на себя наручники.

— Если хочешь знать, — выдыхает он, — Это возможность финансирования. Мы изучаем дополнительные пожертвования на стипендии, чтобы талантливые молодые студенты из неблагополучных семей могли посещать занятия, не беспокоясь о финансовом бремени. Как твая подружка Браяр.

Я прищуриваю глаза, когда он произносит ее имя. Он так набит дерьмом, что начинает течь из ушей. Мужчины Синклеры — горстка придурков из поколения в поколение.

— Как очень гуманно с вашей стороны, Стивен, — говорю я. — Это было хорошо, наверстать упущенное, но мне нужно отойти в уборную, — я опрокидываю свой бокал с шампанским на них обоих, прежде чем развернуться на подушечках стопы и пойти в противоположном направлении.

Я отхожу от него и направляюсь к стеклянным дверям, через которые просачиваются все официанты.

Все они выглядят несчастными в своих белых жилетах и серебряных подносах. Я узнаю в одном из них одного из парней, которые поймали меня, Браяр и Лиру во время Перчатки.

Люди из Уэст Тринити Фолс нередко работают на жителей Пондероз Спрингс. Для них они просто наши слуги, люди, которые убирают наши объедки. Странно, что я раньше этого не замечала, сколько же из них работало на богачей, пытаясь обеспечить себе жизнь.

Я могу только представить, что они думают о нас. Бьюсь об заклад, они сидят и говорят о том, как нам повезло, как легко у нас это получается, и в какой-то степени они, вероятно, правы.

Но трагедия не делает различий между бедными и богатыми. Она приходит ко всем, и ей все равно, живешь ли ты в особняке или в квартире, наполненной тараканами. Она ест нас всех.

Не торопясь вернуться на вечеринку, я брожу по залам. Я знаю этот дом как свой собственный, ведь я провела здесь больше времени, чем мне хотелось бы.

Я иду в кабинет, мои пальцы скользят по пыльным книгам, прежде чем я выхожу на террасу. Я стою на месте, глядя вниз со своего места на втором этаже на всех гостей, толпящихся на лужайке за домом. Четкое представление всего, что я презирала в своем воспитании.

Я чувствую запах свежих цветочных композиций на ветру, букетов гортензий, фиалок и орхидей. Все они элегантно расположены вокруг просторной зеленой лужайки, а заходящее солнце отражает цвет на их лепестках.

Большие белые балдахины стратегически установлены, чтобы защитить гостей, пока они едят. Круглые обеденные столы были безукоризненно украшены каким-то дизайнером, который так и не получил за это должного признания. Все женщины в огромных шляпах и мужчины в пиджаках дополняют эстетику, словно идеально подобранные украшения.

Все в порядке. Здесь нет радостно бегающих на солнце детей или слишком громкого смеха.

Все это организовано так, чтобы звучать и выглядеть как богатство.

Все эти знакомые лица, среди которых я выросла, но никогда ни с кем из них не разговаривала по-настоящему. Я вижу Лиззи, стоящую рядом со своими матерью и отцом, и задаюсь вопросом, не ввалился ли он накануне вечером пьяный и пахнущий духами другой женщины. Мне любопытно, скрывает ли она все еще, кто она на самом деле, под этим сшитым на заказ белым платьем.

Сегодня присутствуют все влиятельные лица в Пондероз Спрингс, и все здесь, чтобы отпраздновать переизбрание моего отца.

То место, которое он получил с помощью жалости и пропитанных кровью денег.

Когда я смотрю на них с их украшениями и дизайнерской одеждой, мне кажется, что я впервые вижу их такими, какие они есть. Один большой мираж успеха и счастья. Издалека можно увидеть жизнь, о которой мечтают люди, но на самом деле, когда подходишь ближе, картина становится яснее.

Это все игра.

Шоу, которое они устраивают, копая ямы глубиной шесть футов, чтобы спрятать в них свои секреты. Запихнув все свои скелеты, кривые пути и неприятные скандалы в могилу, оставив землю впитывать всю эту злобу.

Я не верю в призраков и духов.

Но если какой-то город и проклят злодеяниями его жителей, то это Пондероз Спрингс. Он заставляет почву поглощать их зло, обогащая землю зловещим удобрением. Теперь это настолько очевидно для меня, что я могу чувствовать это, когда хожу.

— Я поцеловал тебя в первый раз прямо здесь.

Отвращение бьет меня, как автобус.

— Ты угрожал подстричь меня ножницами, если я этого не сделаю, — говорю я, поворачиваясь и глядя на Истона. Он одет в накрахмаленную рубашку и темно-синие брюки, его светлые волосы аккуратно зачесаны назад, создавая непринужденный вид красавца, который я могла бы признать, если бы еще не знала, каким ужасным человеком он был.

— Кажется, мы помним вещи по-разному, — шутит он, засовывая руки глубоко в карманы.

— Мы многое помним по-разному.

Между нами двумя так много истории, сочетавшейся с отношениями еще до того, как мы поняли, что это значит. Когда мы были молоды, он был другим. Мы сошлись как друзья. Он был веселым и умным, всегда придумывал, чем заняться. Лазать по деревьям, кататься на велосипедах, есть мороженое.

Мы выросли вместе.

И я не уверена, когда он изменился, когда стал тем, кем он является сейчас.

Мы из друзей с рождения превратились в врагов.

Может быть, все пошло бы по-другому, если бы я смогла полюбить его. Может быть, я бы не боролась с этой жизнью так сильно, как раньше. Может быть, я бы сдалась и стала тем, в чем он нуждался, но даже будучи подростком, я знала, что не хочу этого для себя.

Я делаю глоток игристого напитка.

— Что случилось с твоим лицом?

К левой стороне его лица прикреплена яркая повязка, защищающая какую-то рану от инфекции.

Он скрипит зубами, дотрагивается до марли и сосет зубы.

— Я думал, ты устала прикидываться дурочкой, Сэйдж?

Я хмурю брови, не понимая, о чем он говорит.

— Ты действительно не знаешь? — спрашивает он, немного насмехаясь. — Рук, твой психопат, приятель, сжег мне половину лица. Потребовалось два кожных трансплантата, чтобы исправить, и все равно я буду ходить как урод.

— Почему у меня такое чувство, что ты сделал что-то, чтобы заслужить это?

Я начинаю уходить, когда чувствую, как рука Истона хватает меня за предплечье, притягивая меня ближе к себе. Мой баланс слегка нарушается, и я прислоняюсь к его груди.

Вспышки наших прошлых отношений поражают меня, как хлыст, и инстинктивно я хочу сломать ему пальцы за прикосновение ко мне.

Он не имеет права.

Он никогда не имел права, и мне стыдно, что в какой-то момент я так и думала.

Его рот приближается к моему уху, от чего меня начинает тошнить.

— Раньше нам было хорошо вместе. Мы были счастливы. Ты все еще можешь получить это, Сэйдж. Образ жизни, которого ты всегда хотела, внимание, известность. Ты все еще можешь иметь все это. Все, что тебе нужно сделать, это вернуться ко мне.

Мне не к чему возвращаться, потому что я никогда ничего не оставляла. Все, что у меня было с Истоном, было подделкой. Мошенничество. Человеком, которым я должна была быть, чтобы выдержать давление жизни в этом городе.

— Отпусти меня, Истон, — я вытираюсь.

На секунду я вижу мальчика, которого знала раньше. С которым я когда-то дружила. До того, как однажды он проснулся другим человеком, человеком, который считал меня собственностью, тем, кого заботило только то, как его воспринимали.

— Было время, когда ты умоляла меня прикоснуться к тебе, Сэйдж Донахью. Время до Рука, до всего этого. Ты знаешь меня, ты выросла со мной. Я знаю, что мы могли бы быть счастливы, если бы ты просто впустила меня. Позволь мне показать тебе.

Паника охватывает меня, когда он приближается, моя рука пытается вырваться из его хватки, но его она становится только крепче.

— Лучше убери от нее руки, Синклер, — я знаю этот голос. — Пока ты не расплавишь другую сторону лица.

Рук.

Его присутствие — темное облако в этот теплый день, и я удивляюсь, как сильно скучаю по тени. То, как он прислоняется к входу, скрестив руки, бросая вызов моим ожиданиям относительно того, как далеко он готов зайти, чтобы вызвать хаос.

Хотя отец Рука присутствует на большинстве этих собраний, его сын ни разу не показывался среди такой толпы. Он не соответствует тому обществу, в котором они все живут. Тому, в котором жила я.

Я отдергиваю руку от Истона, отступая от него.

— Слышал о твоей аварии, Поджаренный. Надо научиться быть осторожнее с мотоциклами — они сильно нагреваются, — Рук ухмыляется, лишь подливая масла в уже бушующее пламя.

Мое сердце немного подпрыгивает, когда я смотрю на него.

Его серебряная цепочка блестит на солнце, мое внимание приковано к его обнаженной груди, где несколько пуговиц на его рубашке расстегнуты. Татуировки, украшающие его кожу, частично видны, этого достаточно, чтобы я облизала губы, достаточно, чтобы мне захотелось большего.

Он выгибает одну темную бровь, давая мне понять, что прекрасно понимает, что я трахаю его глазами.

Темно-фиолетовая классическая рубашка на его широких плечах, черные брюки в тон подтянутым мышцам бедер — это не то, к чему я привыкла на нем. Но это начинает становиться чем-то, к чему я могу привыкнуть.

— Ой, — дуется Истон. — Все еще ревнуешь, что я трахнул ее первым, или ты все еще расстроен тем, что она здесь, где ей самое место, вместо того, чтобы притворяться с тобой?

Рук отталкивается от дверного косяка, двигаясь в пространство, заполняя комнату своим присутствием. Я не скучаю по тому, как Истон отступает назад.

— Вот в чем ты ошибаешься, Синклер, — говорит он. — Ей никогда не приходилось притворяться, что ей что-то нравится со мной.

Его бунт причиняет мне боль.

Ему всю жизнь говорили, что он дьявол. Это была роль, которую он принял, та, которая могла защитить его от боли и остального мира. Он всегда будет таким; это никогда не изменится.

И я научусь принимать демонов внутри него.

Однако это не значит, что он не способен на большее.

Истон поворачивается ко мне.

— Это та жизнь, которую ты хочешь? Трущобы? Это? Быть изгоем? Я знаю, ты не хочешь этого для себя, Сэйдж. Выбери меня, ты знаешь, что я прав. Если ты выберешь меня, все твои проблемы исчезнут, но, если ты пойдешь с ним, я не могу гарантировать, что ты не попадешь под перекрестный огонь.

С тех пор, как я вернулась, мне говорили, что я впала в немилость. Как я стала кем-то совершенно другой, чем была раньше. Но я думаю, это потому, что я становлюсь той, кем всегда должна была быть.

И я хочу сделать это, стоя рядом с человеком, с которым мне всегда суждено было быть.

Этот момент — моя вечная проклятая история происхождения. Вместо того, чтобы скрывать это, я впервые публично признаю, чего я хочу. Я показываю ему именно то, что я хочу для себя.

Я тихо прохожу мимо Истона, зная, что моих действий будет достаточно, чтобы дать ему ответ. Я чувствую, как его осуждающие глаза бьют меня, когда я снова изгнана из их самодовольных небес.

Но они не могли сбросить меня с того места, откуда я добровольно спустилась. Не в этот раз.

Я стою рядом с Руком, не зная, что означает мое место рядом с ним, но зная, что я хочу быть там в любом случае.

Я смотрю на него, глаза полыхают адским пламенем, зная, что, если он снова упадет с небес, упадет, как молния, с неба, я стану громом, преследующим его. Я останусь там с ним, в вечном огне, пока его огонь лижет мое тело.

Он мой Люцифер, и мне пора показать ему, что я могу быть его Лилит.

Я никогда ничего не боялся.

Я сказал себе, что, если когда-нибудь возникнет страх, я встречу его лицом к лицу с улыбкой и спичкой.

Но как только на меня накатила капля трепета, я поступил с точностью до наоборот. Я повернулся в другую сторону и побежал.

Я никогда ничего не боялся.

До нее.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Дверь бильярдной громко захлопывается за ней, запирая нас внутри пропахшего тиковым деревом помещения. Я слышу треск камина, который нужно затопить, но я проигнорировал его.

— Что я за человек, если позволю тебе прийти на празднование твоего отца без пары? — спрашиваю я в шутку.

— Рук, — ругается она, скрестив руки перед собой в обороне.

Я не планировал появляться.

Но этот страх начал гноиться. Это настолько редкая эмоция, что я узнал ее почти сразу.

Я думал о том, что здесь был ее отец, Истон, все люди, которыми она когда-то окружила себя, как щитом, отвернулись от нее, и я не боялся того, что они сделают с ней. Они слабы. Трусы.

Я нервничал из-за того, что она могла с ними сделать.

Что случилось бы, если бы ее отец зашел слишком далеко, если бы Истон продолжил то, что, как я знаю, он хотел сделать в той комнате? Я знаю, какие приливные волны эмоций захлестывают ее, как много ее терпения испытывается здесь. Достаточно одного крошечного кремня, и она превратится в неудержимый лесной пожар.

Сжигая все и вся на своем пути.

Я чувствую это.

Ее гнев. Ее надломленное самообладание. Ее отчаяние.

Поэтому я подумал, что может быть лучше, чтобы подпитать враждебность внутри нее, чем дать ей именно то, чего она жаждет.

— Есть кое-что, что я должен тебе сказать. Несколько вещей.

Я иду в ее направлении, не торопясь, заставляя ее догадываться о том, что я задумал. Она смотрит на меня скептически, что меня не удивляет. Я известен своей непредсказуемостью.

— И это не могло подождать допоздна?

Ухмылка появляется на моем лице, мои ноги останавливаются, как только они касаются кончиков ее каблуков. Запах ее духов бьет мне прямо в лицо, вызывая боль в паху.

— Это все, чем мы занимались, ЛТ, — приглушенно говорю я, вытаскивая спичку изо рта. — Ждем, чтобы сделать свой ход, ждем федералов, ждем, чтобы убить твоего отца.

Я подношу красный кончик спички к ее коже, проводя грубым концом по ее ключице, как раз там, где находится ее шрам. Такой же, который я ношу сам.

Тот, который я дал себе, чтобы судьба знала, что мы были в этой жизни вместе.

Она нервничает.

Я чувствую, как это волнами скатывается с нее, пока она стоит и задается вопросом, чем я мог заниматься на этот раз. Я причиню ей боль? Покончу ли я с этим раз и навсегда? И мой личный фаворит, я прикоснусь к ней?

— Я устал ждать.

—А как же полиция? А Каин? — ее брови тревожно хмурятся, но глаза горят от волнения.

— С этим разобрались, — выдыхаю я, проводя линию от ее шрама к центру ее груди. — Теперь нас ничто не остановит.

— Это то, что ты пришел сказать мне?

— Это одна из вещей.

— А другие?

Я наслаждаюсь моментами, когда я мог поймать ее вот так.

Щеки раскраснелись, и она не уверена в себе. Только я могу ее так тревожить. Я хочу, чтобы мир увидел в ней сильную женщину, которой она является. Как гребаная сила, с которой нужно иметь дело.

Мне тяжело смотреть, как люди съеживаются вокруг нее. Даже если она сама этого не видит, я вижу. Независимо от силы, которую, по ее мнению, она потеряла, люди все еще боятся ее, и мне чертовски нравится это в ней.

Мне нравится, что я единственный, кто может ее сломать. Единственный, кто способен пролезть под ее кожу и зарыться в нее.

Мои руки опускаются на ее тело, скользя под ягодицами ее задницы и плавно поднимая ее, подтягивая к моей талии.

Ее рот едва приоткрывается, с губ срывается вздох.

— Что ты делаешь?

Я подвожу ее к бильярдному столу, кладу ее на край мягкого зеленого войлока.

— Извиняюсь, — бормочу я, оставляя между нами расстояние в дюйм и пристально глядя на нее.

— Рук, тебе не за что извиняться.

Не торопясь, я с глухим стуком опускаю одно колено на пол, второе вслед за ним, готовясь к тому, что мне нужно сделать. Я провожу руками вниз по ее ногам, беру ее икры в ладони и нежно массирую ее большим пальцем.

— Есть, — говорю я, глядя на нее со своего места на земле.

Мой алтарь.

Мое спасение.

— За то, что не верил в тебя, за то, что не верил в нас. За то, что не разглядел ложь и не боролся за тебя, как должен был. Я расстегиваю пуговицы на рубашке, стягиваю ее с плеч и позволяю ей упасть на пол.

— Сделай мне больно. Заставь меня заплатить.

Я был так поглощен собственным страхом быть преданным, обиженным, потерять ее, что позволил себе ненавидеть. Я не согласился с тем, что мое сердце все время пыталось сказать мне, что она была другой.

Что она была моей.

Я позволил себе ненавидеть ее, и из-за этого она прошла через ад в одиночестве.

Это единственный известный мне способ загладить свою вину.

Я жду секунду, прежде чем чувствую кончик ее каблука под своим подбородком, поднимая голову. Я смотрю на нее, приподняв бровь, и смотрю ей в глаза.

Она источает контроль, ее плечи расправляются, когда она смотрит на меня сверху вниз.

Мой феникс.

— Мне не нужна твоя боль, Рук Ван Дорен. Я хочу, чтобы ты дал мне слово.

Я никогда не хотел ничего больше, чем хочу ее прямо сейчас. Я хочу, черт возьми, сожрать ее. Я бы сделал все, чтобы иметь его.

— Скажи мне, что это, — говорю я, — И оно твое. Это все твое, детка.

Словно соблазнительница, она подтягивает обе ноги к столу, широко раскрывая их, отчего ее платье задралось до бедер, оставляя ее полностью открытой для меня.

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что перестанешь причинять себе боль.

Воздух густой и тяжелый в моих горящих легких. Ее сладкого аромата достаточно, чтобы утонуть в нем, вызывая у меня головокружение. Я следую взглядом за ее бледными пальцами, когда они находят ее центр, дразняще проводя вверх и вниз по ее прикрытой щели.

— Ты хочешь загладить свою вину передо мной? Хочешь прикоснуться ко мне, поджигатель?

Я бы помолился Богу, чтобы иметь возможность прикоснуться к ней прямо сейчас.

— Тогда обещай мне. Больше никаких порезов. Не будет больше боли, — она сильнее давит на свою киску, из ее рта вырывается тихий стон. — Обещай, что придешь ко мне. Мы можем помочь друг другу. Я могу помочь тебе.

На ее тонких трусиках появляется темное мокрое пятно, и у меня текут слюнки, грудь ноет. Ее груди двигаются вверх и вниз в устойчивом ритме, а дыхание становится более хаотичным.

Похоть и душевная боль кружатся вокруг моей головы.

Может ли ее быть достаточно, чтобы привести меня к прощению? Может ли ее быть достаточно, чтобы помочь мне отпустить?

Я не дурак. Я не верю в сказки и долгое время отказывался потакать извращенному бреду о том, что она любит меня в ответ.

Но боль, которую я преследую, ничто по сравнению с болью от невозможности прикоснуться к ней. Не иметь возможности иметь ее. Я мог бы научиться прощать себя, но я не хочу быть без нее.

Не снова.

— Это будет не очень красиво, — говорю я хриплым голосом. — Моя боль — уродливый, пожирающий зверь, Сэйдж. Ты можешь справиться с чем-то подобным?

— Ты не единственный человек, который причиняет себе боль, когда ее становится слишком много, Рук.

Я следую за ее руками, когда она убирает их из своего центра, протягивая руку назад, чтобы расстегнуть платье, которое защищает ее от меня. Она не торопится раздеваться, вытаскивая руки из рукавов и стягивая черную ткань вниз, пока она не стягивается вокруг ее талии.

Я провожу языком по нижней губе, а она соблазнительно вытаскивает его из-под ног и швыряет его на пол, когда заканчивает. Мои глаза не могут понять, куда смотреть в первую очередь. Зажигательная голубизна ее глаз, изыщные изгибы ее бедер или ее мягкие сиськи идеального пыльно-розового цвета просят моего рта.

Она была моей величайшей душевной болью. Того, кто проделал во мне такую глубокую дыру, что я никогда не думал, что смогу ее заполнить. Я привык к пустоте в своей душе.

Но она также мое единственное спасение.

Единственный алтарь, которому я осмелился поклониться.

Я наконец нахожу, куда хочу смотреть, потому что она опускает руки перед собой, обнажая не совсем белые шрамы, находящиеся там.

Они начинаются у основания ее запястья, двигаясь вертикально вверх по рукам, пока не останавливаются чуть ниже сгиба ее локтя.

— Мой папа сделал выбор, и я тоже, — выдыхает она. — Он хотел оставить меня, но я хотела убедиться, что он не получит ни одну из нас. Мы не должны страдать в одиночку, Рук.

Я встаю.

Она никогда не сможет привести меня к Эдемскому саду или жемчужным вратам рая. Слишком поздно для этого.

Но мы могли бы создать свой собственный мир. Наше собственное спасение на наших условиях. Наш собственный небесный город в царстве вечного огня.

Я хватаю ее за запястья, скручиваю пальцы, изучая впалую кожу. Все эти швы, вся эта кровь, которую она, должно быть, потеряла. Она была совсем одна, такая чертовски несчастная, что хотела покончить со всем этим. Я бы никогда не увидел ее снова. Я бы потерял ее навсегда.

Это похоже на быстрый удар по яйцам, резкий удар в живот.

— Ты больше не нелетающая птица, Сэйдж. Ты феникс. Они пытались задушить тебя, но ты не позволила им. Ты построила себя из этого пепла без моей или чьей-либо помощи. Только ты.

Я лезу в передний карман, вытаскивая изящную золотую цепочку, и птичка посередине ловит свет.

— Умереть легко. Ты можешь гореть для меня?

Я не просто так спрашиваю.

Я умоляю.

Она протягивает руку, хватая висящий амулет, и проводит пальцем по покрытому металлом крылатому существу.

— Где ты это взял? — шепчет она, одинокая слеза течет по ее щеке, и у меня возникает плотское желание слизнуть ее с нее. Чтобы поймать ее печаль и проглотить ее, чтобы она никогда не чувствовала ее снова.

— Я выплавил его из значка Каина, — говорю я. — Как напоминание о том, что он больше никогда не сможет прикоснуться к тебе. Никто не будет. Нет, если ты им не позволишь.

Я вижу вопрос в ее глазах. Она хочет знать, что случилось, что я сделал, но она знает, что сейчас лучше не говорить об этом.

Я беру металл и надеваю его на ее шею, зацепляя сзади так, чтобы он идеально ложился на центр ее ключицы. Она смотрит на него сверху вниз, какое-то время смотрит, и сначала я не уверен, нравится ли он ей. Это ужасный подарок.

Но когда она снова смотрит на меня, ее губы слегка приоткрыты, она дает мне свой ответ:

— Рук, я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне сейчас.

Мне не нужно, чтобы она говорила что-то еще. Это единственное разрешение, которое мне нужно.

Я приближаю свое тело к ней, заползаю на стол и забираюсь на нее. Моя талия находится между ее молочно-белыми бедрами, и я опускаю свой рот на ее, впитывая красный цвет ее рта, пока она не распухнет от моих поцелуев.

Она стонет в меня, когда наши языки сплетаются вместе, пожирая друг друга, изливая каждую крупицу чистых эмоций в рот друг другу. Все муки, все страдания одни, вся любовь.

Моя грудь болит. Мое сердце трепещет, оживляясь впервые за год. Приятно вознаграждать себя, а не наоборот. Эти расплавленные горячие цепи, которые годами цеплялись за мое тело, начинают распутываться.

Нуждающийся, желающий, и каждый кусочек мой.

Я двигаю ртом вниз, не зная, на вкус ли чувствительная кожа на ее шее больше похожа на клубнику или на мед, но в любом случае, вкус на моем языке — это то, что я никогда не хотел забыть.

Чем дальше я работаю, тем больше фиолетовых и красных следов оставляю на ней. Я хочу отметить каждый ее квадратный дюйм, пока она не будет полностью покрыта мной. Я бы ни дня не прожил так, чтобы весь проклятый мир не узнал, что она моя.

— Твой рот такой приятный, — хнычет она, когда мои руки ощупывают ее груди. Гладкие и упругие, теплые и манящие к моим любопытным пальцам. Я мучительно играю с ее сосками.

Я слишком долго отрицал правду о том, что она всегда была моей. И теперь я схожу с ума при мысли о том, чтобы владеть ею полностью, владеть каждым дюймом.

— Скоро станет еще лучше, — шепчу я, оставляя затяжной поцелуй прямо над ее трусиками. — Черт, я пропустил это.

— Я или?

— Ты. Я скучал по тебе, — я двигаю ртом вокруг ее обнаженного тела, — Я скучал по тебе, я не думал ни о чем другом с тех пор, как ты ушла. Я больше никого не трогал. Нет никого лучше тебя.

Я скатываю пояс вниз, одним махом сбрасывая нижнее белье с ее ног.

Я абсолютно голоден для нее. У меня текут слюнки при виде ее блестящей розовой киски, влажной и готовой для меня. Я слишком долго отказывал себе в ее влагалище на моем языке. Я хочу исправить это.

Поместив свое тело между ее ног, заставляя ее бедра раскрыться, чтобы освободить место для моих плеч, я провожу языком от вершины ее холмика к ее отверстию. Она дергается возле меня, пытаясь прижать свой центр к моему лицу, гоняясь за трением, гоняясь за удовольствием.

С радостью подчиняясь, я опускаю рот к ее клитору, посасывая чувствительный бутон с достаточным усилием, чтобы она могла это почувствовать. Я медленно обвожу вокруг него кончик языка, дразня нас обоих. Я могу играть всего несколько секунд, прежде чем начинаю пожирать запретный плод между ее бедрами.

Ее пальцы погружаются в мои волосы, прижимая меня к центру, жаждая большего. Мой горячий язык скользит по ее скользким складкам, и я вдыхаю ее, как будто она моя последняя еда на земле.

Двумя пальцами я использую ее соки, чтобы легко вводить их в ее узкую дырочку, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, когда я ввожу их в ее влагалище и выталкиваю из него.

— Все эти непристойные звуки для меня? — я стону в ее лоно, мой голос вибрирует на ее чувствительном бутоне. — Как чертовски мило с твоей стороны, детка.

Я прижимаю язык к ее клитору, позволяя ей тереться об меня, позволяя ей контролировать давление и ритм. Позволить ей использовать меня, пока она не будет готова сломаться.

На ее лбу образуются маленькие морщинки, стоны становятся громче, все ее тело извивается, а позвоночник поднимается над столом. Мой член тяжел и пульсирует, отчаянно желая почувствовать, как ее стенки сжимаются вокруг меня.

Я знаю, что она близко.

Я всегда знаю.

Потому что я знаю свою девочку.

Я чувствую, как ее соки стекают по моему подбородку, покрывая меня ее жидкостью, такой святой, что ее может быть достаточно, чтобы очистить мир от грехов. Свободной рукой я размазываю ее смазку по направлению к ее заднице, массируя узкое отверстие подушечкой пальца.

— Ты будешь хорошей шлюхой и позволишь мне трахнуть и эту дырку?

Часть меня поддразнивает.

Другая часть меня дико претендует на каждую дырку без ограничений.

Она хнычет, кивая, пока я продолжаю играть, просовывая кончик пальца внутрь и стону от того, насколько она тугая.

— Скажи это. Попроси меня.

Приподнявшись на локтях, с красным от удовольствия лицом, она смотрит на меня между своих бедер.

— Я хочу, чтобы ты трахнул мою задницу, — в ее голубых глазах столько желания, что я не могу ей отказать. —Пожалуйста.

— Бля, — стону я, возвращаясь к ее губам, засовывая свой язык ей в рот и позволяя ей попробовать свои соки на моем языке. — Я чертовски болен тобой, Сэйдж.

Я провожу рукой вниз по телу, высвобождаюсь из штанов и сажусь на колени. Обхватив себя ладонью и натирая всю длину, я наблюдаю, как с кончика вытекает несколько капель предэякулята.

— Рук, пожалуйста, малыш. Ты мне нужен, — стонет она, прижимаясь ко мне.

Осторожно, я раздвигаю ее ноги намного шире, прижимая ее к своим бедрам, затем просовываю руки под ее задницу, чтобы поднять ее ко мне.

Инстинктивно ее ноги опускаются на мои плечи, ее каблуки все еще украшают ее ступни.

Я использую ее гладкость, чтобы смазать свой член, прежде чем направить себя к ее анусу.

— Ты позволяешь кому-то еще трахать тебя здесь, шлюха? — спрашиваю я, скрежеща зубами, когда облегчаюсь внутри нее. Я чувствую, как ее стены пытаются вытеснить меня, отвергая мой размер, но я продолжаю давить.

— Н-нет, только ты, — она агрессивно качает головой, зажмурив глаза, изо всех сил пытаясь приспособиться ко мне. — Бля, горю.

Я использую большой палец, чтобы стимулировать ее клитор, пытаясь помочь ей открыться.

— Тебе нужно расслабиться, малышка. Впусти меня, — шепчу я, продвигаясь внутрь все дальше и дальше, чем больше я трахаю ее клитор своим большим пальцем. — Все, это моя девочка. Черт, ты чувствуешь себя невероятно. Ты чувствуешь, как я растягиваю твою задницу? Сжимаешь стенки для моего члена?

— Я чувствую… — ее настигает стон, который охватывает все ее тело. — Так наполнено, так хорошо.

Как только я полностью оказался внутри ее задницы, я не знаю, как смогу вырваться из-за того, как сильно она сжала меня.

Но постепенно я начинаю работать бедрами, двигая большим пальцем чуть быстрее. Я не могу сдержать ухмылку, расплывающуюся по моему лицу, ощущение того, что она расслабилась вокруг меня настолько, что я могу двигаться быстрее.

— Ты такая хорошенькая маленькая шлюха, Сэйдж. Принимаешь меня так хорошо.

Вскоре я вхожу в нее с большей силой и вижу, как на ее лице нарастает напряжение. Мои бедра снова и снова шлепают ее по коже, когда я все глубже проникаю в нее.

Мое собственное освобождение лижет мне пятки, скручивает живот, но мне все равно. Я просто хочу посмотреть, как оно придет к ней.

Я хочу видеть, как эйфория вспыхивает на ее коже, взрываясь с головы до ног. Мне было бы все равно, если бы я больше никогда не приходил, если бы это означало, что я смогу видеть это лицо до конца своей жизни.

Как раз этого было бы достаточно.

— Бля, блять, — ругается она, впиваясь ногтями в мои бедра. — Рук!

— Так туго, чертовски хорошо, — ворчу я, когда мои движения становятся все более беспорядочными, неконтролируемыми, чувствуя ее спазмы подо мной.

Этого недостаточно. Я хочу больше. Я хочу все это.

Я хочу, чтобы ее сломали и тщательно трахнули. Настолько слаба, что мне приходится уносить ее с этой дурацкой вечеринки, где ее никто не понимает.

В окружении всех этих людей, которые посадили ее в клетку, потому что боялись того, что она может сделать, если они дадут ей полную свободу действий.

— Давай еще, — рычу я, хватая ее ноги за лодыжки и раздвигая их так, что они падают на стол, оставляя ее открытой для себя.

Я погружаю средний и безымянный пальцы в ее киску, продолжая долбить свою длину в другую ее дырочку.

— Слишком много, — выдавливает она. — Черт, это слишком.

Двигая пальцами внутрь и наружу, ускоряя темп, я обязательно провожу ими в заветной точке ее влагалища.

— Я сказал, кончай, — приказываю я, чувствуя, как мои органы прорезают меня, когда она начинает беззвучно кричать, и удовольствие полностью захлестывает ее.

Ее спина выгибается над столом, пытаясь отстраниться от меня, но я продолжаю закачивать свое семя в ее глубины, все еще шевеля пальцами.

Прозрачная жидкость выплескивается на нижнюю часть моего живота, ее влагалище омывает меня, когда ее второй оргазм разрушает ее. Я резко стону, когда она напрягается.

Комната наполняется прерывистым дыханием, пока мы оба остаемся в этом состоянии блаженства, ее тело переживает афтершок ее оргазма.

Я держу себя внутри нее, наклоняясь, оставляя нежные поцелуи на истерзанной коже ее шеи. Эмоции смешиваются с приливом вожделения, когда мой язык кружится вокруг следов, которые я оставил, пробуя соленый пот на ее коже.

Вместо того, чтобы спросить, как в прошлый раз, я делаю заявление, которое не подлежит обсуждению.

— Я держу тебя, — говорю я сухим голосом, отчаянно нуждаясь в увлажнении.

Ее пальцы погружаются в мои волосы, слегка дергая концы, и я чувствую, как ее губы изгибаются в улыбке.

— Я всегда была у тебя, Рук. Всегда.

Еще один день.

У нас был план, и наконец пришло время его выполнить.

Этого ждали долго, и окончательность этого события висит в воздухе, как гниющее мясо. Это преследует меня повсюду, докучает мне.

Я хотела сделать это сегодня, но нам пришлось ждать Алистера, который проводил день с Браяр у своего дяди на его день рождения. Нужно было убедиться, что существует баланс между местью и любовью.

За то время, что я была рядом с ними, я поняла, что Алистеру нужно быть рядом, когда что-то идет не так. Не только потому, что у него были проблемы с контролем или ему нужно было взять на себя ответственность, но и потому, что, если дела пойдут плохо, он хотел быть тем, кто понесет поражение. Чтобы быть тем, кто бы вывел их из беды и от любого вреда. Вот кто он для них.

Старший защитник.

Защитник.

Их постоянная тень.

И я уважаю его за это, даже если он до сих пор не проникся ко мне симпатией. Собственно, никто из них толком не разогрелся, особенно Тэтчер. Он ясно дал понять, что не является моим поклонником.

Но это нормально, потому что Рук является.

Рук горит во мне, и я намерена быть кислородом, чтобы продолжать разжигать это пламя.

Прошло несколько дней после Весеннего Обеда, и я не думаю, что он хоть раз провел время вне моего тела. И меня это более чем устраивало.

Даже среди всей суматохи и хаоса, которые творились вокруг нас, мы нашли свою маленькую гавань между трещинами, живя и дыша в моменты, когда были только мы.

Раньше я не осознавала, как многого мне не хватало из-за того, что мы не могли вместе появляться на публике. Теперь я могу открыто пялиться на него, когда он входит в комнату, или сидеть рядом с ним в классе, если захочу.

Мы вместе.

И я никогда не чувствовала себя более живой, даже в то время, когда я переживала столько горя. Я знаю, что он у меня есть, и мне больше не нужно сталкиваться с тьмой в одиночку, потому что он — свет, который никогда не гаснет. И все это мое.

Меня поражает, как мы все еще живем такой нормальной жизнью, в то время как такие зловещие планы находятся в процессе разработки. Что, несмотря на то зло, которое происходит, мы можем сделать из этого что-то прекрасное.

— Это займет всего минуту, обещаю. Мне просто нужно переодеться, — говорю я Лире, которая идет позади меня по тротуару к дому Сайласа.

Рук все еще хочет, чтобы я осталась там, пока Фрэнк не умрет.

— Что не так с одеждой, которая сейчас на тебе? Мы просто идем в «Тилли».

— Я ношу эту юбку весь день и отчаянно нуждаюсь в леггинсах. Это займет две секунды.

То, что я нашла в шкафу Лиры, было чем-то, что я унесу с собой в могилу. Это была ее тайна, которую она должна была хранить, ее правда, которую нужно было сжечь. Я знал, что рано или поздно это выйдет наружу, но пока это время не придет, я буду держать ее одержимость при себе, как и обещала.

Последние несколько дней все шло так гладко, что я должна была ожидать, что что-то пойдет не так.

Я должна была предвидеть это.

Но не было ничего, что могло бы подготовить меня к тому, что нас ждало, или к тому, как резко это изменит ход всего.

Когда дверь открывается, происходят три вещи.

Один.

Мать Сайласа, Зоя, сидит на диване, а Калеб и Леви стоят по бокам от нее, утешая ее, а крупные слезы текут по ее лицу.

Два.

Скотт Хоторн, утонченный, кроткий отец, прохаживается по полу. Кто бы ни был на другом конце телефонного звонка, он выдерживает бурю, в которой я не хочу участвовать.

Три.

Кровь на полу, ведущем к двери. Недостаточно, чтобы оправдать чью-то смерть, но достаточно, чтобы заставить вас волноваться.

— Сэйдж! — Зои задыхается, вставая. — Ты слышала что-нибудь от Сайя?

— Нет, что происходит? Он в порядке? — спрашиваю я, беря верх над беспокойством.

О, нет.

Нет, нет, нет.

Только сейчас я заметила, что у Скотта на руке белая повязка, из которой просачивается кровь.

— Что случилось? — говорю я, почти боясь услышать ответ.

— Сайлас находится в середине психотического эпизода, одного из первых с тех пор, как он был маленьким мальчиком. Он поддался своему психозу и начал верить, что это его реальность.

— Но его лекарство, я думала, оно помогает…

— Помогало, — всхлипывает Зои. — Но он перестал их принимать. Мы понятия не имели до сегодняшнего дня, когда его отец заявил ему об ухудшении симптомов, и он признался, что заменил таблетки на витаминную добавку. Мы никак не могли знать.

Я поворачиваюсь к Лире. Мое первое побуждение — позвонить Руку — он ведь знает, что делать, верно?

Чувство вины плавает в моем животе.

Это частично моя вина. Я дала ему слишком много времени, чтобы рассказать Руку о том, что произошло между нами. Но последние несколько дней он был в порядке. Он казался в порядке, и теперь мы здесь.

Все, что для этого потребовалось, — это щелчок пальца.

— Я пытался помешать ему уйти, но он был слишком глубоко в своей голове. Я боролся с ним, пытаясь удержать его в доме достаточно долго, чтобы вызвать скорую помощь, но он… — Скотт поднимает израненную руку, говоря это не словами, а действиями. — Он просто продолжал говорить о том, как голоса говорили ему, что ему нужно сделать, чтобы он мог… — он задыхается от слов, печаль беспокойного отца овладевает им. — Чтобы он мог вернуть Роуз.

Есть так много вещей, которые могут означать, и в то же время мы не можем иметь ни малейшего представления, потому что то, что сейчас происходит внутри Сайласа, находится между Сайласом и его демонами, чего никто из нас не может понять.

Шизофрения — непредсказуемое психическое заболевание, которое не щадит своих жертв, и Сай — не исключение.

Мои руки трясутся, когда я вытаскиваю телефон из кармана.

— Мы не знаем, где он, куда направляется, на что способен наедине с собой, — Скотт раздраженно проводит рукой по лицу.

— Мой малыш, — плачет Зои, продолжая течь слезами, когда она идет к мужу за утешением, которое может исходить только от того, что Сайлас находится дома в безопасности. — Скотт, наш малыш.

Он притягивает ее к своей груди, крепко прижимая к своему телу, как будто его руки могут защитить ее от боли снаружи.

— Я позвоню Руку, — нервно говорю я. — Может быть, он лучше поймет, где находится.

Я нажимаю на его имя на своем телефоне, все еще под названием Люцифер.

— Мы уже звонили ему. Он был первым, с кем мы связались, — говорит Скотт, когда я слышу, как прекращается гудок.

Я слышу дыхание Рука на другом конце провода.

Я чувствую его панику. Его беспокойство. Его боль.

— Мы собираемся вернуть его, — говорю я им, не зная, что еще я могу сказать, чтобы сделать это лучше.

— Не говори им того, в чем ты не уверена, ЛТ, — говорит Рук мне на ухо, заставляя мою грудь пульсировать.

Мы с Лирой выходим из дома и направляемся к машине.

— Рук, я должна тебе кое-что сказать, — бормочу я, — Я должна был сказать что-то раньше, я знаю, и это моя вина. Я знаю, что это моя вина…

Я боюсь сказать, что мне нужно.

Потому что я знаю, что, когда я это сделаю, он возненавидит меня.

И я не могу сделать это снова. Он не может меня ненавидеть.

Я только что вернула его.

Одной из последних вещей, о которых Роуз говорила со мной, был ее страх перед Сайласом, который ее ненавидит, и я подумал, какое это безумие. Что она боится такой глупости.

Но теперь я понимаю.

— Мне очень жаль, но Сайлас…

— Он сказал мне.

Облегчение и замешательство охватывают меня.

— Обо всем? — я хриплю.

— Все. Он даже включил часть о том, что ты поставила ему ультиматум, — он выдыхает. — Это не твоя вина.

Я проскальзываю на пассажирское сиденье машины Лиры, желая только оказаться перед ним, чтобы он мог видеть, как я говорю это.

— И это не твоя вина, Рук. Ты думал, что он принимает лекарство. Ни ты, ни кто-либо другой не могли знать, что он их подменил.

Я знаю, где он мысленно. Я знаю, что он только и делает, что винит себя за то, чего не мог предвидеть. Он наказывает себя, желая навредить себе за то, что не заметил признаков или не распознал этого раньше.

— Это не твоя вина, — бормочу я в динамик, надеясь, что он сам это поймет.

— Он мой лучший друг, Сэйдж. Я понимал, что что-то не так, но просто не хотел этого принимать. И сейчас…

На заднем плане слышен громкий удар кулаком по чему-то твердому, после чего голос Тэтчер бормочет что-то о том, чтобы успокоиться.

— Сейчас мы ничего не можем с этим поделать, Рук. Но ты прав, он твой лучший друг. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой. Куда он направляется? Куда бы он пошел прямо сейчас?

Это далеко не так, потому что мы не знаем, кто такой Сайлас, когда он в своем психозе, но, если кто-то и знает, так это Рук. Я готова принять все, что исходит от боли, в которой сейчас нуждается Рук, но мне нужно, чтобы он сначала сосредоточился на поиске Сайласа.

Потому что да, он его лучший друг.

Но он также единственная любовь моей сестры. Она никогда не простит меня, если с ним что-то случится, и я никогда не прощу себя.

— Рук, — говорю я чуть сильнее. — Куда мог пойти Сайлас?

Наступает пауза тишины.

— Фрэнк. Он идет к Фрэнку.

Я сижу у стены многочисленных свободных спален Пирсона. Наивно я думала, что внутри это место будет больше похоже на морг, чем на дом. Я полностью ожидала найти гроб в спальне Тэтчера. Было бы логично, что он будет спать внутри одного из них. Это соответствовало бы существу, с которым люди любили сравнивать его.

Я была неправа.

В экстравагантном доме, который он называл домом, было все, что можно ожидать от человека с такими деньгами, как у него. В первый раз, когда я находилась здесь несколько недель назад, я была слишком рассеяна, чтобы обращать внимание на то, сколько денег было у Пирсонов.

Пока мы все были в достатке, Тэтчер купался в богатстве. Тяжелая работа его прадеда по созданию компании по продаже недвижимости обеспечила жизнь его семьи намного дольше его лет. Даже если бы Тэтчер, его дети и внуки не работали ни одного дня в своей жизни, они никогда ни в чем не нуждались бы.

Чрезвычайно высокие потолки и архитектура, вдохновленная Гэтсби, сделали дом моей семьи похожим на комнату для прислуги. Как и Алистер, Тэтчер жил в поместье.

Мы находимся в западном крыле, где, как нам сказали, останавливалось большинство гостей. И было странно оставаться в таком небрежно дорогом доме после того, что мы только что сделали.

Закрывая глаза, я прислоняюсь головой к стене, не видя ничего, кроме дыма и водоворота оранжевого пламени. Я застыла на лужайке перед своим домом, а вспыхивающие сирены просто глухо выли в глубине моего сознания.

Моя рука была сжата между пальцами Рука, мы оба стояли, а синие мигающие огни отражались от наших лиц. Мои соседи вышли наружу, чтобы осмотреть хаос. Это будет притчей во языцех в течение добрых трех месяцев.

Слезы текли по моему лицу не из-за того, что я потеряла внутри, потому что, пока горел этот огонь, казалось, что все кончено. Впервые после смерти Рози во мне воцарилось это умиротворение, хотя все вокруг видели полную противоположность.

Мой отец, детектив Брек, все болезненные воспоминания, которые этот дом принес мне на протяжении всей жизни, теперь превратились в пепел и прах. Копоть, которую пожарные утром смоют сапогами.

Теперь, сидя здесь, я все еще не могу найти в себе силы сожалеть о содеянном.

Я знаю, что убийство кого-то должно стать отметиной в твоей душе, которая останется с тобой навсегда, чем-то, что разъедает человечность внутри тебя, пока ты, наконец, не сломаешься и не расскажешь миру о том, что ты сделал.

Но это не так.

И, может быть, это делает меня какой-то психопаткой или что-то в этом роде, но все, что я чувствую, это облегчение от того, что его больше нет. Что человек, ответственный за самую острую боль, которую я когда-либо испытывала, больше не дышал, а был лишь грудой обугленных костей и обожженной кожи. Его тело было уничтожено, и я надеялась, что его душа отправится на какие-то пытки. Где он проведет свои годы, страдая за то, что он сделал со своей плотью и кровью.

Рук сослался на «Ад Данте», когда я спросила его, думает ли он, что мой отец был в аду. Он сказал, что те, кто выбирает грех жадности, отнесены к четвертому кругу Ада. Те, кто копят слишком много денег или предпочитают богатство всему остальному. Но он считал, что это слишком просто для него.

Он сказал, что будет в самом последнем кольце, в девятом круге, среди тех, кто предает своих родных. Где внутри мой отец проведет вечность, поселившись в замерзшем озере льда головой вперед. Вопреки большинству религиозных учений, Данте говорил, что бездна ада холодна и лишена любви.

Рук сказал мне это, пока мы ждали прибытия полиции и пожарных, и я отчетливо помню, как улыбалась, вспоминая времена, когда мой отец включал термостат в нашем доме, потому что не мог терпеть холод.

— Почему ты на полу?

Я открываю глаза и вижу, что на Руке нет ничего, кроме белого полотенца вокруг талии. Его волосы мокрые и свисают на лоб, капли воды падают на грудь.

Мое тело было усталым, морально истощенным от всего, что мы только что пережили за последние несколько часов. От пожара до полиции, потом до больницы. Но каким-то образом мои ноги находят в себе силы встать и двинуться к нему.

Его кожа пылает красным. Он позволял себе стоять под потоком обжигающе горячей воды, пока она не стала холодной, я уверена. Мои пальцы тянутся к верхней части его лопаток, в моих глазах грусть.

— Рук… — бормочу я,

— Не надо, Сэйдж, — он прерывает меня, сжимая челюсть. — Я держусь за свое обещание на волоске.

— В том, что сегодня произошло с Сайласом, нет твоей вины, — все равно говорю я ему, хотя он и не хочет этого слышать.

Разгневанный моими словами, он проходит мимо меня, направляясь к нашей кровати на ночь, и падает на край матраса. Со вздохом он опускает голову на плечи, глядя в землю.

Я знаю, что он не сердится на меня. Не совсем. Он зол на себя, потому что чувствовала, что если бы кто-то и мог остановить это, то это был бы он.

— Тогда чья это была вина? Хм? — он хмыкает, эмоции переполняют его. Рук был таким сильным в больнице. Стоял на своем, даже когда мать Сайласа, Зоя, расплакалась у него на руках.

Он крепко держал ее, его позвоночник напрягся. Впервые с тех пор, как я встретила его, он смог убрать из себя все эмоции. Эмоция, которая двигала им, исчезла.

Я знал, что в конце концов ему придется сломаться. Он мог быть сильным только так долго. И когда он наблюдал, как его лучшего друга закатывали в машину скорой помощи для перевозки в лечебное учреждение, я видела трещину в его глазах.

Это сломало его.

— Я знал, что он не в порядке, — он прижимает пальцы к груди. — Я, черт возьми, знал это и ничего не делал. Это мой лучший друг, Сэйдж, и я чуть не позволил ему покончить с собой.

Его пальцы превращаются в твердые кулаки, он несколько раз ударяет ими себя в грудь. В погоне за облегчением, которое приходит от причинения себе вреда.

Я встаю на колени между его ног, хватаю его за запястья, ненавидя видеть его таким.

Мой бог огня.

Тот, что горит так ярко и так яростно, таял с каждой секундой.

— Рук, посмотри на меня, — шепчу я, — Посмотри на меня, — говорю я снова, пока он, наконец, не поднимает слезящиеся глаза на мои.

Внутри них сейчас нет адского огня. Только блестящий оттенок карего. Нет ни дьявола, ни Люцифера. Только человек с разбитой душой, который не знает, как ее починить.

— Шизофрения, — говорю я. — Вот чья это вина. Ни твоя, ни моя, ни чья-либо. Сайлас болен, и ему просто нужна помощь. Ты ничего не мог сделать, чтобы помешать ему прекратить прием лекарств.

Я пытаюсь объяснить ему. Чтобы он увидел, что это была болезнь, которая жила внутри Сайласа. Та, с которой он слишком устал бороться. Но я должна была знать, что это невозможно, не тогда, когда рана была такой свежей.

Все, что я мог сделать сейчас, это держать давление и надеяться, что он не истечет кровью, прежде чем я смогу зашить его.

— Мне нужно сделать больно, ЛТ, — он задыхается. — Мне нужна боль. Черт, мне это так нужно прямо сейчас. Кто-то должен заставить меня заплатить за это. Иди за Тэтчером. Позвони Алистеру. Что-нибудь. Пожалуйста, детка, мне нужно сделать себе больно.

Я чувствовала себя так, будто меня обмотали колючей проволокой, которая медленно стягивалась вокруг меня, чем больше он говорил. Не было выхода, не разорвав себя на куски. Я не могла позволить ему навредить себе. Я не могла позволить ему выйти из этой комнаты в подвал Тэтчера и позволить ему резать его.

Я застряла между тем, чтобы позволить кому-то другому навредить ему, позволить ему навредить себе или взять это в свои руки. Но мысль о том, чтобы причинить ему физические или душевные страдания, заставила меня сжаться.

Опуская руки, я кладу их ему на бедра, облизывая пересохшие губы, и приближаю свой лоб к его, наши носы касаются друг друга. Запах его средства после бритья — смесь дыма и мяты наполняет мою голову. Мои глаза блуждали по его лицу, отслеживая оставшиеся капли воды, пропущенные полотенцем.

Он поворачивается ко мне, расстояние между нашими телами сокращается до нескольких дюймов, и внезапно воздух становится обжигающим. Как будто вдох только наполнит твои легкие дымом — жаром, который сожжет тебя изнутри.

Мои руки медленно поднимаются вверх, скользя под полотенцем. Мои пальцы тянутся к его промежности, и я слышу, как он втягивает воздух сквозь зубы.

— Что ты делаешь? — он стонет, и от этого звука у меня в животе вспыхивает искра.

— Единственное, что я могу сделать для тебя прямо сейчас, — бормочу я, — Доверься мне.

Эти слова заставляют меня нервничать. Просить его сделать это, зная, через что мы прошли.

Я обхватываю пальцами его полувозбужденный член. Тепло его тела, тепло от душа, согревает мою руку. Мое сердце подскакивает к горлу, когда я чувствую, как он твердеет в моих объятиях.

— Это противоположно тому, что мне сейчас нужно, — он резко вдыхает, когда мой большой палец проводит по кончику. — Дерьмо, — он шипит от удовольствия.

Я не могла причинить ему боль. Не так, как он хотел, но я знала, что ему нужно что-то, чтобы снять остроту, что-то, что заземлит его. Я просто хочу быть тем, что ему сейчас нужно. Может, это мой способ отомстить ему за то, что меня не было рядом раньше.

Я быстро убираю полотенце, открывая его член воздуху, перестраиваюсь на коленях, чтобы мне было удобнее между его ног. Я подношу пульсирующий член к своим губам, позволяя моему языку лишь кружиться вокруг серебряных шариков, пронзающих верхушку. Я постоянно прослеживаю их узор, пока не узнаю, что он несчастен из-за поддразнивания.

Мои пальцы на ногах подгибаются, когда он зарывается руками в мои волосы, и они оба хватают мои короткие локоны. Я чувствую страсть в его объятиях. Он исходит от моего черепа до пальцев ног.

— Сэйдж… — говорит он мне осторожно, я чувствую, как он пытается прижать мою голову ниже, я чувствую, как сильно он жаждет всего моего горла. Желание наполнить его и растянуть, пока я не задохнусь.

Но сегодня этого не произойдет, хотя я отчаянно этого хочу.

Я слегка отстраняюсь, убирая язык. Моя хватка на его члене крепчает. Я проверяю воду, сколько он может выдержать, прежде чем он застонет от извращенной смеси дискомфорта и удовольствия.

— Ты получаешь только то, что я тебе даю, понял? — говорю я ему, поднимая взгляд, чтобы он мог видеть мои глаза. За этими глазами бурлит вихрь, вращающийся так быстро и так жарко, что он поглотил бы меня целиком, если бы я позволил ему. Я знал, что если мы собираемся это сделать, то это будет по моим правилам. Я пока возьму его под свой контроль.

Как бы мне ни нравилось стоять на коленях у его ног, отказываясь от контроля ради удовольствия, было что-то мощное в командовании.

— Что…

Я выкручиваю запястье, грубо сжимая его.

— Ты хочешь боли? Тогда мы сделаем это на моих условиях.

У него нет возможности ответить, потому что я беру кончик его члена в рот, играя с шариками его пирсинга. Дразню еще один мучительный момент, прежде чем опускаюсь ниже на его член, беря в рот еще больше его члена.

Я чувствую, как набухшие вены щекочут мое горло, когда мои руки и язык работают в унисон. Работаем в быстром темпе, от которого кружится комната. Звуки его стонов посылают волны желания по всему моему телу.

Моя челюсть расширяется, когда я полностью втягиваю его в свое горло, мой нос прижимается к его лобковой кости, и я изо всех сил пытаюсь дышать. Борясь с желанием кашлянуть, но наслаждаясь этим чувством. Заставляю себя убедиться, что я даю ему то, что он хочет. Что ему нужно.

В глубине моего желудка ощущается голод. Стремление доказать свою точку зрения. Чтобы он понял. Я продолжаю работать вверх и вниз, ускоряясь, когда моя свободная рука обхватывает его тяжелые яйца, катая их вокруг пальцев, прежде чем сжать.

— Черт, — ругается он, — Сэйдж, я собираюсь…

Я знала, что это будет трудная часть. Потому что, когда я смотрю вверх, он выглядит чертовски красивым, когда гонится за освобождением, как его голова запрокидывается, а вены на шее вздуваются из-под кожи. Его напряженная челюсть заставила всю мою душу гудеть от волнения. Я постоянно восхищаюсь тем, насколько хорош Рук Ван Дорен.

Мне физически больно делать то, что я замышляю, но я все равно это делаю. Я слишком сильно посасываю кончик, прежде чем полностью убрать прикосновение. С громким хлопком отстраняюсь от его члена.

Слюна тонкой струйкой стекает с его члена и моего рта, мой язык прокатывается по нижней губе, чувствуя, насколько она распухла.

— Что за… — он смотрит на меня, нахмурив брови, разочарованный потерянным оргазмом.

Кончик моего пальца преднамеренно дергает пирсинг. Осознание этого должно быть как минимум неудобным, но с его терпимостью к боли это, вероятно, почти не беспокоит его.

— Это была не твоя вина. Ни в чем из этого не было твоей вины. Ты ничего больше не мог сделать, Рук, — говорю я ему. — Ты меня слышишь?

— Черт возьми, Сэйдж, это не тот разговор, который мне нужен, когда мой член в твоих руках, — он пытается придвинуться ко мне, его бедра дергаются, все еще нуждаясь в расслаблении.

Воздух внезапно обжигает. Как будто вдох только наполнит мои легкие дымом — жаром, который сожжет меня изнутри. У меня перехватило дыхание, запертое в легких.

Я тяну металл чуть сильнее.

— Скажи мне, что ты понял. Скажи мне, что ты знаешь, что это не твоя вина, и я позволю тебе прийти к оргазму.

Волна силы омывает мои кости. Я заставлю его увидеть правду, правду, которая всегда была прямо перед ним. Что он наказывал себя за вещи, в которых не был виноват, чтобы справиться с причиняемой ими болью.

Вместо того, чтобы обвинять мир, как и все мы, Рук всегда выбирал себя.

— Бля, — говорит он, опуская голову, так что он смотрит на меня.

Его грудь постоянно расширяется и опускается. Я вижу глубоко укоренившуюся в нем хрупкость, о которой я всегда знала. Ту самую, которую он так отчаянно пытается задушить и морить голодом, пока она не умрет. Сейчас он хрупкий кусок стекла. Если бы я сжала его слишком сильно, он мог бы расколоться в моей хватке, расщепив меня своими зазубренными краями.

И дело в том, что я бы позволила ему.

Я разрезала себе пальцы, пока ладони не стали мокрыми, просто чтобы собрать осколки. Просто чтобы я могла помочь ему собрать все обратно. Я сделаю для него все, даже если это будет означать причинение вреда себе.

Он был моим богом огня.

И я живу, чтобы гореть для него.

— Хочешь продолжения, Рук? — я поднимаю бровь, опасно приближаясь к кончику его члена.

Я чувствую, как он дергается.

— Да, детка, пожалуйста. Мне нужно… — он задыхается от стона, от которого вибрирует все его тело. — Пожалуйста, позволь мне.

— Позволю, — бормочу я, — Я хочу, чтобы ты кончил, малыш. Просто скажи мне правду. Скажи мне, что ты знаешь.

Всю мою жизнь эта сокрушительная тяжесть одиночества давила на мою душу. Вынося годы одиночества, хотя я была окружена людьми. Бремя одиночества, когда я могу полагаться только на себя, так долго удерживало меня под водой.

Я почти забыла, каково это дышать.

Такова была сила одиночества на человеке. Это заставляет тебя так отчаянно нуждаться в человеческом контакте, в душе, за которую можно цепляться.

И здесь, с ним, я знаю, как дышать. Впервые я знаю, что значит быть желанной. Все, что я хочу сделать, это вдохнуть его. Вдохнуть в легкие только его, пока это все, что останется.

— Это… — он скрипит зубами, — Я знаю, что это не моя вина. Я знаю, что ни в чем не виноват.

— Хороший, хороший мальчик, — я мурлычу, немного ухмыляясь словам, которые я употребила, возвращая рот к его стволу.

Я двигаю рукой вверх и вниз, концентрируясь на кончике, вращая языком. Его хватка на моем затылке усиливается, и я чувствую, как его бедра поднимаются в мой рот, заставляя себя протискиваться к моему горлу.

Мы снова находим наш ритм, и вскоре он громко стонет мое имя, а я глотаю все, что он дает. Слегка соленый вкус проникает в мое горло, не успокаивая мою жажду к нему.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и вытираю слюну со рта тыльной стороной ладони, падая на заднюю часть ног. Наблюдая за тем, как он успокаивается с момента кульминации.

Жар пронзает мое сердце, когда он смотрит мне в глаза, левая сторона его рта слегка приподнимается.

— Моя очередь, но, как ты сказала, — говорит он, — Тебе придется довериться мне.

Он стоит в полный рост; полотенце падает на пол, и я смотрю на него, любуясь изгибами его тела. Когда он тянется ко мне, я позволяю ему помочь мне подняться с пола. Только для того, чтобы Рук развернул меня и прижал к кровати, а моя задница свисала с края.

Я чувствую, как его пальцы скользят по моему позвоночнику сквозь ткань рубашки. Мое лицо гоняется за прохладной тканью одеяла, нуждаясь в облегчении от жара, который течет по моим венам.

— Сними штаны. Мне нужно кое-что захватить, но оставь трусики. Я хочу сам снять их с тебя, — бормочет он, оставляя поцелуй на моем затылке, прежде чем пойти в ванную.

— Ты собираешь коллекцию моего нижнего белья, Ван Дорен? — спрашиваю я, имея в виду пару пропавших без вести трусиков из театра, высвобождаясь из штанов и отшвыривая их через всю комнату, когда они спадают с ног.

— Может быть.

Мне нравилась мысль, что он так же одержим мной, как я им. Я хотел, чтобы мы ели, спали и дышали друг другом. Пара, которая по своей сути стала раздражать тем, как мы были без ума друг от друга.

Я хотела быть стыдливо влюбленной в него всю оставшуюся жизнь.

Когда он возвращается, я нахожусь в том же положении, в котором он меня оставил. Свисаю с края кровати, моя задница в воздухе к нему.

Его рука скользит по моей бедренной кости, притягивая меня ближе к его телу. Его пальцы играют с материалом моих трусиков, прежде чем стянуть их.

— Ты доверяешь мне, Сэйдж? — он спрашивает, басы его голоса бьют аккорд глубоко внутри меня.

— Всегда, — бормочу я, нуждаясь в нем так же, как и в человеке.

— Хорошо, — его рука скользит по внутренней части моего бедра, заставляя меня шире раздвинуть ноги для него, — Потому что то, что я собираюсь сделать, будет чуть-чуть не приятным. Но потом все узнают, что ты моя. Пондероз Спрингс, судьба, не будет вопроса о том, кому ты принадлежишь, ЛТ.

Мой разум мечется, пытаясь понять, что это значит, но внезапно все становится пустым. Потому что удовольствие вылизывает мой мозг начисто, когда его пальцы проникают между моих ног.

Он раздвигает мои губы пальцами, а их кончики осторожно обводят мой клитор, преднамеренно, но мягко. Я стону, вращая бедрами от его прикосновения, призывая его дать мне больше. Я так нуждаюсь. Я хотела его так сильно, что могла плакать. Нужно заполнить, пока не останется ничего, кроме Рука.

Я позволяю ему играть со мной, дразнить меня, разбрызгивая мои соки, пока я не превращаюсь в неряшливую кашу. Все мое ядро находится на грани, мне нужен всего лишь небольшой толчок, чтобы я мог погрузиться в омут электрической эйфории.

— Рук, пожалуйста, — умоляю я дрожащим голосом.

— Я знаю, детка, я знаю.

Именно тогда он вводит два пальца внутрь меня, и мои стенки мгновенно сжимаются вокруг него. Вторжение приветствуется, когда я прижимаюсь к нему бедрами, порывисто и отчаянно.

Мои ногти вдавливаются в простыню подо мной — дыхание застряло в легких. Нет такого ощущения. Нет ощущения, как он.

Мое тело дрожит, когда Рук входит и выходит из меня, нанося удары только в то место, на которое способен только он. Разум, тело, душа, все это было отправлено в перегрузку.

— Ты так сильно сжимаешь меня, хотел бы я почувствовать это на своем члене, детка, — он рычит. — Ты скоро кончишь, не так ли? Да, я чувствую, как ты становишься мокрее, твои бедра качаются быстрее, ты так близко.

Я стону, долго и отрывисто

— Да, Рук. Черт возьми, да.

Мое сердце могло бы сдаться в спешке этого.

Я так близко, прямо здесь, когда он убирает пальцы. Я думаю, что это его способ отплатить за то, что я сделала ему раньше, но вместо этого я чувствую его губы на своем ухе.

— Помни, будет больно только несколько мгновений, а потом ты будешь моей навсегда, — он рычит.

Вот когда я это чувствую.

Сильная внезапная вспышка жара обжигает кожу на задней части моего бедра. Я издала гортанный крик, уткнувшись лицом в матрас, пока он удерживал тепло моего тела, прежде чем убрать его, когда закончил.

Холодный воздух усиливает ожог. Он чем-то помечал меня, но я чувствовала это всей душой.

Как только боль стала слишком сильной, его пальцы вернулись к моему телу. Погружаясь глубоко в мой канал, где они продолжались в том же темпе, что и раньше. Его палец несколько раз задирает мою точку G, пока я снова не нахожусь на грани.

Словно чертова магия, он выманивает мой оргазм из моего тела.

— Кончай всеми моими пальцами, детка. Будь моей хорошей девочкой, будь хорошей для меня, — шепчет он, толкаясь внутри меня сильнее, пока мои ноги не трясутся.

Все кажется таким сильным.

Жало прямо контрастирует с волнами блаженного удовольствия, которые вибрируют в моем теле. Я не могу сосредоточиться на одном или другом из-за того, как хорошо они сочетаются друг с другом. Вот кем Рук, и я всегда были.

Постоянная смесь боли и удовольствия. У нас никогда не было бы одного без другого, потому что без боли мы бы никогда не поняли, насколько хорошо ощущается блаженство.

— Вот так, милая, вот так. Пережди это, — его голос щекочет меня, когда он зарывается лицом в мою шею, осыпая кожу теплыми поцелуями.

Последствия моего оргазма заставляют меня дрожать, и я чувствую острую боль от того, что он сделал. Мое тело и душа были настолько истощены, что это даже не имело значения.

Я чувствую, как он на мгновение покидает мое тело, чтобы вернуться через несколько секунд. Я чувствую, как холодная тряпка прижимается к моей коже, заставляя меня шипеть.

— Черт, как больно, — бормочу я, поворачиваясь к нему через плечо полуприкрытыми глазами, — Что ты со мной сделал?

Он смотрит на свою работу, и что-то вроде гордости плывет в его глазах. Затем он берет кусок сломанной Zippo. Это просто латунная крышка зажигалки, и я вижу его инициалы, выгравированные на ней.

— Большинство людей назвало бы это брендом, — бормочет он, — Но это нечто большее.

Что-то вцепилось мне в грудь и зажгло мое сердце. Любовь, которую я испытываю к нему, съедает меня заживо изнутри.

— Это мы.

Наши взгляды встречаются, и, хотя я чуть не потеряла сознание от истощения, я не упускаю из виду, как вспыхивает огонь в его глазах, устойчивое пламя внутри них снова горит.

Зажжен и готов гореть вечность.

— Да, детка. Это мы.

Рук,

Если ты читаешь это, значит Фрэнк мертв, и я последовал его примеру.

Я только одно предложение в этом, и это уже сочно. Я даже не хотел оставлять записку. Я полагал, что мое самоубийство будет довольно простым.

Я несчастен без нее, и знание того, что ее убийца в земле, что-то успокоило меня, но этого недостаточно.

Я не оставил записку ни для кого, кроме тебя, и я должен сказать тебе, почему.

Во-первых, ты единственный, кто действительно нравится моим родителям. Они бы никогда не сказали этого вслух, потому что любят и поддерживают мой выбор в дружбе. Мой папа до сих пор не простил Алистера за то, что он пробил дыру в гипсокартоне, а Тэтчер доводит маму до мурашек (ее слова, не мои).

Но ты им нравишься, и я знаю, что, когда меня не станет, ты будешь рядом с ними. Я хочу, чтобы ты напомнил им, что они все сделали правильно.

Они подарили мне любовь. Дом. Жизнь.

Они сделали все, что могли, чтобы помочь мне с моей шизофренией, и я благодарен за это. Скажи им, что я люблю их, и это решение не было эгоистичным.

Я искренне верю, что они будут процветать без меня. После того, как они будут оплакивать меня и начнут отпускать, они почувствуют, что тяжесть моей душевной болезни спала. Никаких больше врачей, никаких запланированных лекарств или постоянного беспокойства. Они будут свободны.

Так же, как я.

Тебе не обязательно, но я знаю, что ты будешь следить за Леви и Калебом. Просто следи за тем, чтобы они не слишком влезали в дерьмо, а если попадут, научи их, как не попасться в следующий раз.

Тэтчер и Алистер не получили письма, потому что знали, что это произойдет, и я думаю, что они уже подготовились к этому.

Ты пробовал все, чтобы отказаться от этой мысли. Чтобы предотвратить это.

Они не получили письма, потому что, хотя они будут горевать и страдать из-за моей утраты, они не будут винить себя.

Не так, как ты.

Так вот почему это должен был быть ты, потому что я хочу, хочу, чтобы ты знал, что это не твоя вина.

Не по твоей вине у меня была шизофрения, не по твоей вине Роза умерла, и я знаю, что ты будешь бороться с этим, но ты ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это.

Вы сделали все, что могли, и, хотя этого было более чем достаточно, ты все равно будешь думать, что сделал мало.

Не наказывай себя за мою смерть. Ты был единственным, который делал мою жизнь достойной, и если ты испортишь мне память своим чувством вины, я надеру тебе задницу.

Знай, что я спокоен. Что я счастлив. Я свободен, Рук, и я с ней.

И однажды, когда тебе будет далеко за девяносто, я все равно буду с тобой.

Не теряй себя, пытаясь найти почему, особенно после того, как я написал всю эту безвкусную вещь.

Никогда не теряй свой огонь.

Встретимся в Стиксе.

— Сайлас

Я перечитал письмо еще раз, радуясь, что мне никогда не придется дорабатывать что-либо внутри него.

Взмахнув Zippo, я подношу оранжевое пламя к бумаге, наблюдая, как оно хватается за тонкий материал и начинает подъедать края.

Он сгорает быстро, даже быстрее, когда я бросаю его в мусорное ведро рядом с кроватью.

Одна неделя.

Вот как долго Сайласа не было. Все еще живы, но все же ушли.

Я отказался позволить его семье отправить его на базу Монарха после того, что Сэйдж рассказала мне об этом месте, и они охотно согласились отправить его куда-нибудь недалеко от Портленда. Не для того, чтобы уберечь его от унижений в Пондероз Спрингс, а для того, чтобы он получил надлежащую заботу, которую заслуживал.

Мы не были уверены, сколько времени потребуется Сайласу, чтобы оправиться от психоза, или сколько времени ему потребуется госпитализироваться. Это может быть несколько недель, это может быть несколько месяцев, это может быть год. Все, что мы знали, это то, что мы были готовы поддержать его, пока он не получит необходимую помощь.

Врачи надеялись, что с когнитивной терапией и новым набором лекарств он быстро вернется к своему прежнему «я», но всегда оставался шанс, что он может потерять себя из-за галлюцинаций и бреда, которые терзают его разум.

Я стараюсь не думать об этом слишком много.

Когда огонь погас и от письма не остается ничего, кроме мусора и пепла, я хватаю с кровати куртку и спускаюсь по ступенькам.

Отец сидит за столом, перед ним разбросаны несколько бумаг, слева от него стоит стакан с виски.

Звук моих шагов привлекает его внимание к моему присутствию.

— Куда ты идешь? — спрашивает он, хриплость в его голосе говорит мне, что он в настроении излить свое горе.

— Вон, — хмыкаю я.

— Если я задам тебе вопрос, Рук, я ожидаю реального ответа. Не умничай, — он отодвигает стул со своего места на столе, встречая меня на полпути к двери.

— Я иду на похороны Фрэнка, отдаю дань уважения, оплакиваю мертвых, выполняю свой христианский долг.

— Не проявляй неуважения к Богу в этом доме, сынок. Не тогда, когда я знаю, что ты сделал, что ты продолжаешь делать.

— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать твою самодовольную чушь, — бормочу я, отступая в сторону от его тела, чтобы уйти без боя, но, похоже, сегодня он настроен именно на это.

— Ты будешь стоять здесь столько, сколько я захочу, — он хватает меня за рубашку спереди, притягивая ближе к себе, чтобы я почувствовала запах спиртного в его дыхании.

Я мог позволить ему ударить меня. Я мог позволить ему причинить мне боль за то, что я не предпринял что-то раньше с Сайласом. Я мог бы стоять здесь и позволить ему излить свою боль на мое тело и продолжать быть козлом отпущения за смерть нашей матери.

На минутку, я хочу. Жажда ощутить острую боль все еще живет прямо под моей кожей, ожидая, когда ее обнажат.

Но я не делаю этого. Потому что она ждет меня, и я дал ей слово. Я борюсь с этим желанием, потому что хочу быть тем, кто ей нужен. Человек, к которому она бежит, когда мир причиняет ей боль, а не наоборот.

— Я больше не позволяю тебе наказывать меня за то, что было случайностью, — я обхватываю руками его запястье, болезненно сжимая, отрывая их от ткани рубашки. — Ты не можешь играть в Бога только потому, что скучаешь по маме.

Выражение его лица можно было описать только как крайнее потрясение в сочетании со страхом. Он знает, что я убью его в драке; он знает, что делал со мной все эти годы, что я позволял ему делать без последствий.

— Несчастный случай? Если бы ты вел себя нормально, хотя бы раз, она все еще была бы здесь! — усмехается он. — Даже в детстве ты не мог следовать правилам, так что помоги мне и ты научишься дисциплине в этом доме.

Он поднимает руку, чтобы дать мне пощечину.

— Тебе лучше быть готовым к тому, что произойдет после того, как ты приземлишься. Я знаю, что могу выдержать твой удар — ты уверен, что выдержишь, когда я ударю тебя в ответ? — предупреждаю я. — Или я дам своим друзьям разрешение, которого они так ждали.

— Ты бы не стал, — выдыхает он.

— О, я бы сделал это, — ухмыляюсь я. — И тебе следует знать, что они не любят отцов, которые обращаются со своими детьми как с дерьмом. Так что, прежде чем ударить меня снова, спроси себя, папа, готов ли ты ответить за свои грехи?

На этот раз, когда я прохожу мимо него, он отпускает меня, стоя в собственном страхе перед наказанием.

Я думал о том, что произойдет, если он изменится, если я смогу заставить себя простить его за все оскорбления за эти годы. Я думаю, что это займет время, но я бы это сделал, потому что слишком долго позволял ему это делать. Я почти дал ему разрешение сделать это. Я позволил ему.

Но тигры не меняют свои полосы за одну ночь, и я бы перешел через этот мост, если бы он когда-нибудь был построен.

Когда за мной закрывается дверь, я оставляю все там.

Потому что есть кое-что гораздо более важное, требующее моего внимания.

Сэйдж прислоняется к капоту своей машины, скрестив руки перед собой, а на носу у нее сидят черные солнцезащитные очки. Юбка обёрнута вокруг её талии, демонстрируя её красивые ноги, которые я люблю чувствовать, когда она сжимает меня во время того, как я погружаюсь в неё.

Мой рот наполняется слюной при виде ее губ, окрашенных в ярко-красный цвет.

Ядовитое яблоко.

У меня такое опрометчивое желание съесть его. Оставить его размазанным по всему ее подбородку от моего поцелуя, от всех грязных вещей, которые я хотел бы сделать с этим покрытым ядом ртом.

Вот что я делаю, потому что у меня уже низкий импульсный контроль, а рядом с ней он кажется абсолютным.

Я прижимаюсь к ее губам, не беспокоясь о пятне, которое это оставит на моей собственной коже. Я пью ее, как воздух, чувствуя, как она оживает под моим прикосновением. Мой адский огонь и святая вода. Иногда она милая, а иногда может сжечь мир дотла.

И я люблю просыпаться, не зная, какую из них я получу.

Мои руки забираются под ее юбку, массируя большими пальцами, прежде чем подняться вверх, мои пальцы задевают приподнятую кожу прямо над ее левой ягодицей. Гордость переполняет меня.

— Как это заживает? — бормочу я, отстраняясь настолько, чтобы позволить ей ответить.

Мои пальцы на ногах сгибаются, зная, что она отмечена мною не только физически.

Мои инициалы отпечатались прямо на ее заднице, как я и обещал ей. Она носит изящный готический шрифт, словно сверкающий драгоценный камень, и каждый раз, когда я вижу его, мой живот наполняется эмоциями.

— Отлично. Все еще немного болит, но мне это нравится, — она прикусывает мою нижнюю губу, игриво оттягивая ее.

— Ага? Тебе нравится немного боли, не так ли, ЛТ? — я ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз, поднимаю одну руку и поднимаю очки, чтобы они легли ей на макушку, чтобы я мог видеть ее глаза.

— Только когда я знаю, что ты будешь лизать лучше.

Я всегда думал, что влюбиться в Сэйдж было худшей ошибкой в моей жизни. Что она сделает меня слабым. Что она погасит пламя, которое всегда так горячо горело во мне.

Но она кислород, постоянно подпитывающий меня, к лучшему или к худшему. Она сделала меня выше, заставила гореть сильнее, придала сил.

Я прошел через ад — мы прошли через ад, — и я ценил это. Потому что я никогда не мог распознать ее благодати, никогда не знал, что такое грех.

Ты никогда не узнаешь, насколько поврежден, пока не попытаешься полюбить кого-то.

Ее глаза сияют ярко-голубым, и это заставляет меня наклонить голову,

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я, практически видя, как крутятся колесики.

— Твои глаза, — бормочет она. — Это было первое, что я заметила, когда вернулась сюда. Они выглядели такими пустыми, но теперь они другие. Менее безжизненные.

— В том-то и дело, детка, — я заправляю прядь волос ей за ухо. — Когда мы закончили, ты напомнила мне, какой я пустой. Каким чертовски пустым я всегда был. Единственное, что меня наполняет, — это ты, и это видно.

Это так.

Каждый кусочек.

— Как это прошло? — спрашивает она, обвивая меня руками за талию.

— Я не истекаю кровью, так что это начало, — смеюсь я. — Хотя я не беспокоюсь о себе. Готовы ли ты к этому?

Мягкими пальцами она тянется к моим волосам.

— Я злюсь, что его похоронят рядом с моей сестрой, но я думаю, что готова на все, когда ты рядом со мной.

Ухмылка расползается по ее щекам, когда она наклоняется ко мне ближе, ее губы касаются моих.

— Мой бог огня.

— Бог огня, да?

— Ага, — мычит она, улыбаясь мне из-под длинных ресниц. — Всегда готов сгореть. Настолько яркий. Если что-нибудь случится, я знаю, ты будешь там, чтобы передать мне спичку.

Золотое ожерелье, которое она носит, блестит на солнце.

— Я всегда буду рядом. Всегда. Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

— Потому что ты решил оставить меня? — шепчет она.

Впереди горы, вещи, которые находятся вне нашего контроля, и, хотя мы обо всем позаботились со своей стороны, есть люди, которые знают о нас. Кто знает, что мы за ними.

Вскоре они пошлют новые препятствия, чтобы остановить нас. Чтобы попытаться разлучить нас. Мы больше не охотники; скоро мы станем жертвой охоты. Но мы все готовы ко всему, что грядет.

Даже если они не придут за нами, мы позаботимся о том, чтобы семьи этих пропавших девочек получили ответы. Что, как бы ни было неприятно, мы позаботимся о том, чтобы нужные люди узнали о том, что здесь происходит, и смогли остановить это. Даже если это означало покончить с собой в процессе.

Это была маленькая победа. Покончить с жизнью человека, который бросил Роуз в эту передрягу, но это был не конец. Не со всем, что мы знали сейчас. На кону было слишком много жизней, и, хотя я никогда не считал себя героем, я был порядочным человеком, несмотря на свою репутацию.

Какой бы ад они ни принесли, мы всегда приносим еще. Нет никого, кто мог бы изгнать нас из хаоса. Ни тогда, когда мы родились из него, никогда мы жили в нем.

Я бы сделал все, чтобы защитить свою семью. Какими бы ебанутыми и нефункционирующими они были. И нет ничего, чего бы я не сделал для них.

И, черт возьми, я знаю, что Сэйдж и я собрались вместе в урагане опрометчивых решений и похотливого беспорядка, но то, что мы нашли под всей этой болью, всей ложью, всей правдой, было чем-то реальным.

Это любовь, которая будет изображена в ужасном свете, и шепот будет говорить о том, насколько она греховна, повествование изложено просто как злое дитя сатаны, развращающее самого заветного ангела Пондероз Спрингс. Они бы сказали, что я пробрался в ее комнату ночью и украл ее в свое царство вечного проклятия, оставив ее здесь навсегда.

Наша история будет злодейской, пока мы живем здесь.

Но они не знают, что мы сделали.

Они не знают, что она больше, чем просто хрупкий ангел.

Она сила, способная уничтожить все на своем пути. Феникс из пепла.

Лилит моему Люциферу.

Ради которой я бы сжег всю чертову планету.

В непрозрачной темноте мы нашли любовь, которую невозможно было сдержать.

Итак, кому-то наша любовь показалась бы нечестивой, актом против самого Бога, но для нас?

Это больше.

Это наше.

Она была права. Завтра птицы будут петь, и они будут петь, пока мы вместе.

— Потому что ты единственный, кто достоин остаться.

Я смотрю вниз на вырытую во влажной земле яму, наполненную каштаново-коричневым гробом и покрытую тонким слоем цветов.

Я думала, что хоронить человека, которого уже бесплатно кремировали, было пустой тратой денег, но в его завещании было написано, что он должен быть похоронен на участке, который он уже купил много лет назад.

Похороны — это место, где ты должен чувствовать эмоции. У Розмари я чувствовала себя разбитой и опустошенной, во мне было столько печали, что я едва могла дышать.

Но сегодня я ничего не чувствую.

Еще одна пятница в Пондероз Спрингс.

Может быть, потому что мой отец умер для меня задолго до того, как перестал дышать. Я давным-давно убила все, что к нему привязывалось, возможно, еще до того, как узнала о заключенной им сделке.

Сегодня люди оплакивали человека, которого считали героем. Тот, кто умер после того, как заснул во время приготовления пищи.

Сегодня плохой парень проиграл. Двое из них.

Но для города это был трагический случай, который детектив Финн Брек храбро пытался предотвратить, но оказался в ловушке пламени, пытаясь спасти моего отца. По крайней мере, так я сказала полиции, когда они появились.

Я сказала в точности то, что сказал мне Рук, что мой отец пригласил Финна вместе с Каином, который не смог прийти, и я получила предупреждение на свой телефон от домашней системы безопасности, что обнаружен пожар.

Мы ехали так быстро, как только могли, но к тому времени, когда мы прибыли, дом был охвачен пламенем. Мы ничего не могли сделать.

Я беспокоилась о том, что может показать вскрытие, но, очевидно, доктор Говард Дисил, гробовщик нашего города, был в долгу перед мальчиками. Ни о каких травмах тупым предметом или ножевых ранениях не сообщалось.

У меня на глазах выступили крокодиловы слезы, и я зарыдала, как будто собиралась на премию Оскар за лучший фильм.

Я сегодня не играла, всю службу сохраняла пассивное выражение лица, а Рук стоял рядом со мной, держа меня за руку. Для других он был поддерживающим бойфрендом, стоящим рядом с шокированной девушкой. Я имею в виду, я потеряла все в их глазах.

Моя мать, мой отец, моя сестра.

Все они ушли; они могли понять мое оцепенение. Я была девушкой, у которой ничего не осталось.

Но они ошибались.

Рук не держал меня за руку для поддержки.

Я держала его.

Потому что мне было приятно стоять перед всеми людьми, которые прокляли его, и заявлять, что он мой. Каждый сломанный, скрученный кусок. Это было мое.

И да, я потерял все. Но я приобрел гораздо больше.

— Ты в порядке?

Я смотрю на Браяр и Лиру, видя их дружбу, в которой я так давно отчаянно нуждалась. Два человека, которые стояли рядом со мной, которые поддерживали меня. Одна из них ударила мужчину ножом в шею. Если это не было доказательством лояльности, то я не была уверен, что именно.

Я киваю.

— Вы в порядке?

Лира не подписывалась ни на что из этого, и все же теперь ее руки были в крови, она вечно жила с тем фактом, что отняла жизнь, чтобы защитить людей, о которых она заботилась.

— Я едва моргнула, — бормочет она, кусая щеку изнутри. — Я даже не думала об этом до того, как сделала это. Я только....

— Ты сделала то, что должна была сделать, — успокаиваю я ее, хмуря брови. — Тебе не нужно извиняться за то, что ты сделала, чтобы выжить, Лира.

— Я не извиняюсь. Я не сожалею об этом. Я просто была удивлена… — она вздыхает. — Как это было легко.

Лира всегда изображала себя застенчивой ботанкой, которая наслаждалась своей невидимой жизнью. Она была призраком, и для всех остальных так оно и было. Плывут вокруг, парят, сливаются.

Но я начала понимать, что это было только то, что она хотела, чтобы люди думали.

— Не могу поверить, что Пирсон даже не поблагодарил тебя за это, — фыркает Браяр, скрестив руки на груди. — Я понимаю, у него немного ебанутая голова, но нетрудно сказать: — Эй, спасибо за спасение моей жизни.

— Это Тэтчер. У него нет эмоций. Было бы странно, если бы он все-таки сказал спасибо, — смеюсь я, переживая этот странный момент счастья, хотя стою над могилой отца.

— Да, — говорит Лира, немного покачиваясь на пятках. — У смерти есть сердце, когда она забирает тех, кто страдает, или тех, кто плох. Если у смерти есть эмоции, то и у него тоже.

На мгновение наступает тишина.

— Ну, он все еще мудак, — бормочет Браяр себе под нос, и все мы делаем что-то, что кажется таким чуждым, но таким хорошим.

Мы смеемся.

Странно, что один из моих единственных настоящих смехов происходит, когда я стою над могилой моего отца. Но это и есть наша дружба.

Счастье даже в моменты тьмы.

Я верчу в пальцах цветок, который должна была бросить в его могилу, но вместо этого делаю несколько шагов вправо, стою перед могилой Роуз и смотрю на ее надгробие. Я провожу пальцами по верху и вздыхаю.

Несмотря ни на что, единственным, что оставалось неизменным, было мое желание, чтобы Рози была здесь. Я так много хотела ей сказать, так много вещей, которые не успела. Лира была права — смерть может быть милосердной, но она также холодна.

Он забирает тех, кого мы не готовы потерять без сострадания.

Я осторожно кладу белую розу на ее надгробие, потому что другая могила этого не заслуживает.

Пальцы переплетаются с моими, и я не утруждаю себя отдергиванием, потому что знаю это прикосновение. Наша кожа плавится, как глина, превращаясь в единое произведение искусства.

— Роуз знала, что я тебе нравлюсь, — говорю я, поворачиваясь к красивому лицу Рука.

— Ты рассказала ей о нас? — его брови хмурятся, и меня пронзает боль.

— Нет, я никогда… — я прикусываю нижнюю губу. — У меня не было возможности сказать ей об этом. Я думала, что у меня будет больше времени.

Я ненавижу то, что я думала, что у меня есть больше времени. Что она никогда не знала, как я к нему отношусь. Человек, который вернул к жизни старую Сэйдж и дал цель новой.

— Но она знала, что я тебе нравлюсь. После того дня в «Тилли» она сказала, что ты не проявляешь интереса к вещам, которые тебя не волнуют. Думаю, она знала все раньше нас, — я смотрю на ее надгробие. — Она хорошо знала, что нужно людям, прежде чем они сами это осознали.

— Да, знала, — выдыхает он, крепко сжимая мою руку.

Мы стоим там, и я чувствую, как он вспоминает ее, как и я. Мы греемся в ее памяти, позволяя ее свету окутать нас в секунду счастья. Я знаю, что она не рассердится на меня за то, что случилось с Сайласом, но я знаю, что она хотела бы, чтобы я была рядом с ним.

Что я и планирую сделать, будь то ад или паводок.

Сайлас Хоторн не умрет печальным человеком.

Она бы не хотела, чтобы он был один до конца своей жизни, и как бы прекрасно они ни были вместе, я знала, что есть кто-то, кто мог бы любить его, как любила Рози. Я позабочусь о том, чтобы ее просьба была выполнена, несмотря ни на что.

Что несмотря ни на что, даже если без нее, он будет счастлив.

— А как насчет всех этих пропавших девушек, Рук? Мы не можем просто сидеть здесь со всем, что знаем, и ничего не делать. Они просто будут продолжать продавать их. Девочки, как Роуз, лишены их жизни, — я дышу, представляя, сколько семей никогда не смогут обрести покой, пока их дочери не будут найдены.

— Мы собираемся что-то сделать. Нам просто нужно выяснить, кому мы можем доверять, ЛТ. Когда мы это сделаем, мы раскроем все, что знаем.

— Но что насчет…

— Даже если это означает, что нас поймают за то, что мы сделаем. Мы не позволим этому сойти с рук. Я обещаю тебе, — он говорит мне, и его глаза горят единственной правдой, которая мне когда-либо понадобится.

Я доверяла ему. Несмотря ни на что, я доверяла.

— Когда мы умрем, можно ли нас похоронить вместе? — я спрашиваю.

Взгляд шока омывает его черты.

— Ты собираешься умереть в ближайшее время?

Я смеюсь.

— Нет, но, когда мы в конце концов умрем, можно ли нас похоронить вместе с руками вот так? — я поднимаю наши соединенные ладони вверх.

— Как бы я ни хотел поваляться в гробу, меня кремируют, Любитель Театра.

Конечно, он хочет уйти в пламя огня.

Я бы не хотел по-другому, хотя…

— Что ж, тогда я хочу, чтобы нас смешали вместе. Как обо мне позаботятся после того, как я умру, не имеет значения, я просто не хочу быть одна. — я смотрю на него, сердцем ловя угольки в его глазах. — Я больше всего сожалею о том, что Рози умерла в одиночестве. Мы пришли в этот мир вместе и ушли из него порознь. Я не хочу быть одна.

Он подносит наши руки ко рту, оставляя жгучий поцелуй на кончиках моих пальцев.

— Ты больше никогда не будешь одна. Никогда. Наш прах будет объединен, — он притягивает меня к себе своей хваткой, и я чувствую запах его дыма на своем языке. —Чтобы, где бы мы ни поднялись из них, мы сделаем это вместе. Судьба, возможно, не выбрала меня, чтобы носить твою метку души, но я позабочусь о том, чтобы она знала, что в этой жизни и во всех последующих я всегда буду твоим. Я всегда был.

Где-то я слышу, как Шекспир плачет, что мы бросили вызов его надеждам. Мы несчастные влюбленные, обреченные с самого начала, и вот мы стоим.

Рука об руку.

Все мертвые поэты, писавшие о сладкой, нежной любви, взывают от отвращения к нашей болезненной, извращенной версии чувства.

Но это мы.

А мы вечный огонь.

Навсегда.

Отец пишет мне письма.

Четкие, хорошо структурированные отчеты о том, на что похожи его дни. Как они тянутся и чем он занимается в свободное время. Иногда кажется, что он просто в отпуске на затерянном острове.

Вот такие регулярные разговоры.

Если бы кто-то другой поднял их и проследил за его рукописным письмом до самой последней строки, он бы никогда не заподозрил, что он заперт в бетонной коробке, выжидая своего часа в камере смертников.

Вот такой он нормальный. Каким он всегда был нормальным.

Когда общество узнает, что монстры мира не те, у кого желтые зубы и острые когти? Сколько документальных фильмов мы должны посмотреть, пока не увидим правду, не увидим себя такими, какие мы есть на самом деле?

Мы лидеры свободного мира. Ваш сосед, устраивающий летние барбекю, мужья с семьями, политики, врачи.

Мы не живем под твоей кроватью или в шкафу — это слишком просто. Для нас это недостаточно сложно.

Нет, мы стоим в дневном свете ваших домов, на открытом воздухе. Изучая свою жизнь, каждый божий день учась тому, как превратить себя в того, кого ты считаешь «хорошим человеком». Человек, которому ты доверяешь, человек, которого ты впускаешь в свой дом на кофе, человек, от которого ты меньше всего ожидаешь, что он безжалостно убьет тебя на полу в спальне.

Чем больше времени требуется человечеству, чтобы понять эти вещи, тем больше у нас преимуществ перед ними.

Земля прогибается под тяжестью моей ходьбы. Грязь окрашивает бока моих туфель дерби от Dior, и я уже планирую выбросить их, как только смогу снять их с ног.

Я не люблю, когда меня загрязняют. Беспорядок и грязь физически отталкивают меня.

Я живу ради чистоты. Организация. Структура.

Белые атласные простыни, белое одеяло, которое выбеливают по воскресеньям ровно в десять утра. Строгая тренировка, которая проводится каждый день перед восходом солнца. Тот же завтрак, тот же распорядок, непоколебимый план, от которого я никогда не отклоняюсь.

Моя жизнь — это череда умело спланированных мгновений. Все, что я делаю, все, что я говорю, имеет цель.

Зачем тратить время, дыхание, деньги на то, чего нет?

К моему большому отвращению я все равно пробираюсь сквозь деревья. Потому что мне нужно кое-что… проанализировать.

Я чувствую, как летний ветерок касается моего лица, намек на цветочный аромат, переполненный мускусным ароматом сосны. Это вещи, которые я замечаю, но не чувствую. Не так, как большинство людей.

Лес начинает открываться, старый мавзолей ловит солнце. Все эти люди забыты, гниют внутри. Жалко, что тела так и не убрали.

Сразу за дверью в жуткое строение я вижу, зачем я пришел сюда.

Она стоит на коленях на мокрой земле, из-под нее выглядывают маленькие желтые резиновые сапоги. Эта ужасная рыбацкая шапка, которую она носит, украшает ее макушку, ужасно справляясь с непослушными кудрями, которых она явно не поддерживает.

Меня тошнит от Лиры Эбботт.

Вечно ходит в грязной одежде, с липкими пальцами от тех вишен, которые она вдыхает дюжинами, и у нее странная фиксация на насекомых, от которой мне становится плохо. Все, что она делает, все, чем она является, противодействует мне.

Она натриевая, а я калиевый.

Она гидроксид аммония, а я уксусная кислота.

Видя, как она гордо живет со своими грязными привычками и загрязненными интересами, мне хочется утопиться в отбеливателе. Потри мне глаза, пока я не перестану ее видеть. Пока она не будет стерта с меня полностью.

Мне не нравится, как она смотрит на меня и как каждый раз это заставляет меня чувствовать себя испорченным.

То, как она стояла надо мной, когда кровь Финна хлынула из его яремной вены, заставило меня чувствовать себя неуверенно, пропитывая меня густой, декадентской, малиновой жидкостью, которую я так люблю. Я мог бы насладиться этим моментом, если бы не увидел выражение ее лица.

У людей не должно быть такой реакции после убийства кого-то.

Она должна была впасть в шок, заплакать, потерять сознание.

Не она.

Нет, Лира вздохнула с облегчением. На ее лице искрился восторг, а на плечи опустилось чувство спокойствия. Ей понравилось убивать его, и я думаю, что, если бы у нее была возможность, она бы сделала это снова. Это было то лицо, которое заставило меня нуждаться в ответах.

Я проделал достаточно хорошую работу, открыто игнорируя ее, даже когда я мог обнаружить ее рядом со мной, чувствовать ее взгляд на своей коже. Я слишком любопытен, чтобы игнорировать ее сейчас.

Может ли она быть на другой стороне моего спектра?

Мог ли мой отец создать другую версию меня из-за гнусного преступления, которое он совершил против ее матери?

Я был прирожденным психопатом. Я это уже знал. Я давно это принял.

Но она, могла ли она противодействовать этому?

Состоявшийся социопат.

Природа против воспитания.

Превратило ли ее пребывание в течение целого дня рядом с безжизненным и окровавленным телом ее матери в какую-то форму аномалии? Мой отец невольно связал нас своим ужасным хобби?

Под моими ногами трещит ветка, и она оборачивается, чтобы прислушаться к звуку.

Ее тело замирает, и я холодно улыбаюсь.

Мы все находимся в шести минутах от смерти каждый раз, когда просыпаемся.

Дыхание сбрасывает эти часы.

Я руки, которые останавливают это.

— Думаю, пришло время нам наконец поговорить, мой дорогой призрак.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Notes

[←1]

прим. пер.

[←2]

[←3]

прим. пер. Дьявол

[←4]

прим. пер. Католическая молитва

[←5]

прим. пер. Инициалы Рук Ван Дорен

[←6]

идиома: умная; сообразительная

[←7]

прим. пер. используется при лечении синдрома дефицита внимания и гиперактивности и нарколепсии

[←8]

прим. пер. бренд сигар