В 1928 году московский искусствовед Алексей Сидоров выпустил в Берлине альбом фотографий, снятых в Москве периода НЭПа (илл. 1.1–1.5). Отбирая для немецких читателей эти фотоснимки с видами советской столицы, Сидоров старался привлечь внимание к контрастам и «противоречивым чувствам», которые вызывала у наблюдателей Москва, – это бившееся вот уже много столетий «сердце Руси»[14]. Москва как город была впервые упомянута в XII веке и оставалась столицей Московской Руси до 1712 года, когда царь Петр I перенес центр Российского государства на север, в построенный им Санкт-Петербург. В 1918 году Москва вновь стала столицей – на сей раз новообразованной Российской Советской Федеративной Республики (РСФСР), а затем после создания СССР она превратилась в столицу всего Союза. В 1917 году Москва пережила немало революционных столкновений и боев, а в последующие годы сделалась ареной новой революционной политики большевиков. И все же через десять лет после Октябрьской революции многие наблюдатели и гости по-прежнему замечали в Москве явные следы былой периферийности. В 1928 году, когда Сидоров выпустил альбом «Москва» с двумя сотнями фотографий, «социалистическая реконструкция» советской столицы еще даже не начиналась.

В конце 1920-х годов на территории Москвы сохранялись не просто следы дореволюционной жизни. Само устройство древнего города: средневековая крепость, многолучевая планировка, извилистые переулки и старые каменные стены – все служило постоянным напоминанием об очень давней, допетровской московской старине. Высокие кремлевские соборы по-прежнему говорили о том, что Москва – святое место. В XV–XVI веках московские правители, желая выделить Москву как символический центр своих владений, распорядились заменить прежние деревянные постройки на территории Кремля этими нарядными и долговечными храмами. Монументальные соборы, строительством которых московские князья заявляли о своем праве на власть, несут на себе отпечатки разнообразных стилей: это и влияние итальянского Возрождения, и особенности зодчества, характерные для земель, незадолго до того подчинившихся Москве, – например, Новгорода и Пскова[15]. В 1920-е годы в Москве сохранялись и элементы более недавнего прошлого имперской эпохи. Начиная с 1770-х годов Екатерина II пыталась превратить Москву в современный европейский город, требуя переделок в духе своей политики просвещения. Она лично наблюдала за инфраструктурными реформами, которые позволили приблизить Москву к общим европейским стандартам, но ее преемники в большинстве своем не уделяли бывшей столице должного внимания[16].

В десятилетия, предшествовавшие 1917 году, Москву сотрясала быстрая и беспорядочная урбанизация. Как и другие российские города в позднеимперскую эпоху, Москва страдала от напора индустриализации – процесса, который довольно робко начинался в России в 1860-e годы, затем в последнем десятилетии XIX века вдруг стремительно ускорился, после чего в годы войны и восстаний накануне революционного 1917 года вошел в полосу подъемов и спадов. В итоге Москва приобрела многочисленное население заводских рабочих, перебивавшихся случайными заработками, обеспеченных скверным жильем и сохранявших тесные связи с деревней. Москва этого времени была купеческим городом, и потому ее разрастание происходило не по какому-то внятному градостроительному плану под руководством государства и с привлечением общественных фондов финансирования, а главным образом стараниями частных лиц, вкладывавших капиталы в строительство. Социально-бытовое обслуживание и система общественного транспорта сильно отставали от реальных потребностей москвичей. Городским чиновникам, подотчетным Петербургу, недоставало и денег, и авторитета. И на пороге XX века Москва имела репутацию самого грязного и вредного для здоровья большого города во всей Европе[17][18].

В первое десятилетие советской власти улучшения почти не происходили. В 1928 году население Москвы выросло по сравнению с началом 1917-го ненамного, лишь слегка превысив два миллиона человек. В суровые годы Гражданской войны численность москвичей упала примерно до одного миллиона. Но начиная с 1921 года, когда большевики несколько ослабили давление и перешли от карательных декретов периода военного коммунизма к кратковременной передышке (объявили НЭП), Москва мало-помалу снова принялась расти. К 1939 году, когда «социалистическая реконструкция» Москвы шла уже полным ходом, количество жителей столицы перевалило за четыре миллиона[19]. Для Красной Москвы этот быстрый и неудержимый рост численности населения стал постоянной проблемой, и с тех пор новые городские власти сталкивались со многими из сложных задач, стоявших перед их дореволюционными предшественниками. Большевики отменили частную собственность, но это не разрешило проблем, вызванных беспорядочным строительством и постоянным притоком приезжих, переселявшихся в Москву из деревень[20]. Московские градостроители вскоре обнаружили, что, несмотря на выигрыш от установления государственного контроля над землей и зданиями, совладать с хаосом стихийного городского быта они все равно не в силах. В первые десятилетия своего существования Красная Москва была городом, в котором всякое планирование и управление встречалось с чрезвычайными трудностями.

Москва, какой увидел ее в конце 1920-х годов искусствовед Сидоров, была «грязной и захолустной»[21]. В своем фотоальбоме он постарался объяснить иностранцам, что же такое Москва. Он показывал ее как город, оказавшийся на перепутье между двумя мирами – старым и новым. Как написал Сидоров в предисловии к своему альбому, Москва была «самым оживленным местом в обширной пробуждающейся России»[22]. Он объяснял:

В альбоме Сидорова Москва представала городом, в котором только начинали появляться признаки его авангардной роли в мировой истории. В столице уже воздвигали новые здания и памятники, и в 1918 году новая архитектурная мастерская, учрежденная при Московском городском совете (Моссовете), приступила к работе над Генеральным планом, в основу которого были положены элементы британского проекта города-сада[24]. Во главе этой мастерской встали Иван Жолтовский и Алексей Щусев, оба в прошлом – действительные члены Императорской академии художеств[25]. Жолтовский и Щусев занимали важные места в московском архитектурной элите вплоть до конца 1940-х годов, однако их первоначальный план перестройки новой советской столицы так и не был осуществлен: более того, городские власти приняли первый Генеральный план реконструкции Москвы лишь в 1935 году. К числу немногих зданий, возвещавших рождение Красной Москвы, относилась лишь небольшая группа классических и модернистских построек, выросших в экспериментальные 1920-е годы. Одной из них был новый Институт Ленина – напоминающий коробку образец модернизма[26], выстроенный напротив нового монумента Советской Конституции на Советской (ранее Тверской) площади. Мавзолей Ленина на Красной площади, спроектированный Щусевым и запечатленный автором в многочисленных ракурсах (один из этих снимков был в 1929-м опубликован в New York Times), стоял в своем втором деревянном воплощении (илл. 1.1)[27].

Илл. 1.1. Мавзолей Ленина. (Alexys Α. Sidorow. Moskau. Berlin: Albertus-Verlag, 1928)

Вскоре эту временную постройку должно было сменить окончательное массивное сооружение из гранита и мрамора.

Сидоров включил в свой альбом снимки новых архитектурных сооружений в стиле конструктивизма, в том числе высокое административное здание Моссельпрома – советской организации, которая объединила предприятия розничной торговли и развернула мощную рекламную кампанию своей продукции, оформлявшуюся также в духе конструктивизма (илл. 1.2). Моссельпромовские уличные передвижные лотки соблазняли прохожих рекламой: «Нигде кроме как в Моссельпроме». Москвичей зазывали в магазины и киоски Моссельпрома за макаронами, колбасой и карамелью серии «Красноармейская звезда» в обертках с агитационными двустишиями, сочиненными поэтом-футуристом Владимиром Маяковским[28]. Авангардные здания, рекламные щиты и уличная торговля хорошо смотрелись на фотоснимках на фоне старой Москвы. Весьма красноречива фотография, на которой рекламный щит Автопромторга – недавно учрежденного Советским государством торгово-промышленного акционерного общества – размещен на улице с булыжной мостовой, где стоит телега с лошадью (намного более распространенным в те годы видом транспорта) (илл. 1.3). В 1926 году философ Вальтер Беньямин, проведя месяц в советской столице, заметил: «Москва – самый тихий из городов-гигантов, а в снегу она тиха вдвойне. Главный инструмент уличного оркестра, автомобильный гудок, представлен здесь слабо, машин мало»[29][30].

Илл. 1.2. Здание Моссельпрома. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Илл. 1.3 Тверская-Ямская улица. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Другие фотоснимки в московском альбоме Сидорова больше соответствовали давней традиции документальной городской фотографии, основы которой заложил в конце XIX века американский социальный реформатор и фотожурналист Якоб Риис. Эти снимки запечатлели прачек за стиркой белья в Москве-реке (илл. 1.4) и рабочих, ремонтирующих набережную неподалеку от Кремля после очередного паводка, от которых в ту пору еще регулярно страдал центр города. На оживленном рынке под открытым небом у подножья Сухаревой башни XVII века, где в торговых рядах сталкивались деревня и город, Сидоров обнаружил московскую старину, уживавшуюся в годы НЭПа с иностранными концессиями и частично воскрешенным капитализмом (илл. 1.5)[31]. Однако Сидоров выпустил свой альбом с видами Москвы не только для того, чтобы задокументировать имевшиеся противоречия и признаки ухудшения. Сочувствуя делу революции, он рассказывал о городе через изображения, показывавшие начальный этап революционного прогресса. Отчасти этот рассказ опирался на сравнения видов «до» и «после». Фотография бездомных детей датирована 1920–1921 годами, чтобы было понятно, что она относится к более раннему периоду и помещена в альбом по соседству с фотоснимком, запечатлевшим собрание восторженных юных пионеров. Красная Москва, представленная видами новых городских зданий и лицами новых людей, постепенно обретала очертания.

Илл. 1.4. Прачки на Москве-реке. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Илл. 1.5. Рынок у Сухаревой башни. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Мало кто в Красной Москве ценил мощное воздействие образов больше, чем Алексей Сидоров. Сидоров, родившийся в 1891 году в Харьковской губернии Российской империи, в 1909 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где изучал историю искусств и археологию. Как и многие молодые русские ученые той поры, до начала Первой мировой войны Сидоров успел поучиться за границей. В 1913 году он побывал в Италии, Австрии и Германии – странах, куда ему предстояло вернуться уже после революции в качестве представителя Советского государства. В 1917 году Сидоров приветствовал приход большевиков к власти[32]. В тот год, когда Россия пережила две революции кряду, молодой искусствовед готовил к печати свою первую научную работу – статью о картине Альбрехта Дюрера, изображавшей четырех апостолов. Размышляя о написанном в эпоху Реформации монументальном диптихе немецкого мастера XVI века, Сидоров доказывал, что образы следует толковать в их связи с идеями и творческим методами, сопутствовавшими их созданию. Иными словами, что искусство – это порождение своей уникальной исторической эпохи[33].

Когда большевики установили свою власть в Москве, Сидоров критиковал аполитичный «формализм», которого придерживались его наставники и коллеги-ровесники. Любимым художественным направлением Сидорова оставался реализм, но, стремясь во что бы то ни стало установить живую связь между искусством и политикой, он находил точки соприкосновения и со многими модернистами того времени. Подобно тому как, в понимании Сидорова, на Дюрера наложила отпечаток Реформация, и русские художники должны были откликаться на революционные события, происходившие у них на глазах. В 1918 году, рассчитывая привлечь на сторону большевиков больше художников, Сидоров выпустил брошюру под названием «Революция и искусство». «Где наша новая марсельеза? – вопрошал Сидоров. – Искусство как будто замолкло… Где художник, который бы изобразил нескончаемое величие пережитых моментов? Почему нет статуй, славящих борьбу и победу? Или потому, что революция еще продолжается, что не сказано ее последнее слово?»[34] Вскоре из публициста Сидоров стал государственным служащим, поступив на работу в Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос), где оказался среди тех, кто взращивал художественное творчество в первое десятилетие советской власти. И во время командировки 1927 года в Австрию и Германию он установил контакты с немецким издательством, которое годом позже выпустило составленный им альбом с фотографиями Москвы. Наркомпрос откомандировал Сидорова, вскоре назначенного главой отдела гравюры и рисунка московского Музея изящных искусств[35], в Центральную Европу для налаживания связей с зарубежными музеями. Вернувшись на родину в 1928 году (в то время как составленный им альбом печатали за границей), Сидоров занялся подготовкой выставки, которая должна была познакомить советскую публику с творчеством Дюрера[36]. Сидоров считал, что у прошлого еще многому можно научиться. Вопросы о пользе истории еще не раз звучали в спорах, которые разгорелись в последующие годы вокруг градостроительства и проектирования Красной Москвы.

Несмотря на безукоризненные революционные и художественные убеждения Сидорова, фотографии, вошедшие в его московский альбом 1928 года, противоречили официальным представлениям уже сталинского государства о том, как нужно показывать столицу. Хотя в рассказах о социалистическом преобразовании Москвы изредка использовались сопоставления снимков «до» и «после», в целом в зарождавшейся визуальной культуре сталинского социалистического реализма фотографиям в документальном стиле почти не находилось места. Помимо этого, вопросы вызывали и сами архитектурные памятники, мелькавшие на страницах заграничного альбома. Кроме уличных сцен, показывавших повседневную жизнь Москвы в первые годы советской власти, на десятках фотографий красовались московские церкви и дворянские усадьбы. Стиль этих фотоснимков шел вразрез с новейшими тенденциями в работе с образами. В конце 1920-х годов Александр Родченко и другие представители авангарда, экспериментируя с фотографией, создавали динамичные плакаты и фотомонтажи, опиравшиеся на находки дадаизма и служившие целям пропаганды революционного государства. В альбоме Сидорова присутствовали снимки, сделанные фотографами Юрием Ереминым, Петром Клепиковым и Александром Гринбергом – членами более традиционного Русского фотографического общества, учрежденного до революции[37]. Фотографы, чьи работы выбрал Сидоров, были пикториалистами, или фотохудожниками – приверженцами особого стиля в фотографии, подражавшего эмоциональности и красоте живописи импрессионистов. Увиденная сквозь смягчающие светофильтры и под живописными углами Москва приобретала грустный, меланхоличный флер. Показывая зыбкие картины раннего советского периода, страницы этого альбома источали ностальгию по прошлому.

Массовая культура наступавшей эры соцреализма, напротив, стремилась показывать Москву не такой, какой она была в то время или какой была прежде, а такой, какой ей только предстояло стать, и эту задачу выполняли архитектурные чертежи и умышленно сильно отретушированные или подчищенные фотоснимки[38]. Социалистический реализм, утвержденный в 1930-е годы в качестве официальной эстетики, опирался главным образом на воображение. В мечтах и фантазиях советским гражданам должны были помогать образы будущей Москвы, тиражировавшиеся в советской печати и выставлявшиеся на обозрение в самом городе. На улице Горького, расширенной и превращенной в образцовый соцреалистический проспект, устраивались в витринах магазинов настоящие выставки, знакомившие москвичей с новейшими архитектурными чертежами и планами (илл. 1.6)[39]. Альбом Сидорова, напротив, служил совсем другой цели: он знакомил иностранную публику с обликом Москвы в период, непосредственно предшествовавший социалистической реконструкции города. И хотя недавно появившиеся принципы изображения действительности вскоре вынудят показывать Москву по-новому, замеченные Сидоровым контрасты и противоречия все-таки являлись частью той городской действительности, с которой советским вождям приходилось считаться изо дня в день[40].

Илл. 1.6. Витрина на улице Горького. (Архитектура СССР. 1934. № 1)

В 1920-е годы московские съезды комсомола, первомайские парады и праздничная иллюминация происходили главным образом в культурных пространствах дореволюционной России. Не считая немногочисленных новых зданий, большинство советских учреждений разместились в бывших дворцах и купеческих особняках. Московский купеческий клуб в стиле модерн, построенный в 1907–1909 годах, сделался в 1927 году Театром рабочей молодежи. Особняк в неомавританском стиле, построенный в конце XIX века для одного из Морозовых (богатейшей династии крупных промышленников и знаменитых коллекционеров), оказался занят московским отделением просветительской и литературно-художественной организации и назывался теперь Домом Пролеткульта[41]. Здание XVIII века, бывший Дом Благородного собрания, был превращен в Дом Союзов (илл. 1.7.). В его пышном колонном зале заседали теперь не члены Дворянского собрания, а депутаты съездов Коммунистической партии[42]. В середине 1930-х здесь проводились показательные Московские процессы. Другие здания продолжали просто выполнять прежние функции. Консерватория так и осталась консерваторией, университет, как и раньше, занимал старое здание напротив Кремля, а Кремль, как и встарь, служил оплотом власти. Главная идея реконструкции Москвы, которую разделяли архитекторы и художники той поры, а также и руководство страны, состояла в том, что новая материальная реальность поможет приблизить рождение нового мира. Но по практическим соображениям полотну старого мира придется пока что послужить фоном для появления нового.

Илл. 1.7 Дом Союзов, украшенный к 1 мая. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Сталкиваясь с тем, что материальная культура порой оказывалась очень упрямой и прочной, большевики далеко не всегда огорчались. Они довольно рано поняли, что места, имевшие символическое значение в царской России и в Московской Руси, можно поставить себе на службу и иными способами, помимо сугубо практических. Вернув столицу в Москву, вожди большевиков соединили свое видение будущего с историческим нарративом многовекового российского прошлого, тем самым обеспечив себе легитимность и престиж, которых добиться иными средствами, скорее всего, не смогли бы. Обосновавшись в феврале 1918 года в Петрограде, новая власть осознала, что столица должна находиться ближе к центру страны и быть более защищенной, после чего тайно постановили перенести свое правительство в Москву. Уже в марте в новоявленную столицу прибыли два поезда с партийно-государственным руководством и членами их семей. Многим из них вскоре предстояло обосноваться прямо в Кремле, а другим – поселиться в московских роскошных гостиницах[43].

Первые празднества, устроенные большевиками, помогли им сгладить переезд в Москву: они включили старые городские пространства в пантеон революционных святынь. Осенью 1918 года, когда отмечалась первая годовщина Октябрьской революции, Москва запламенела красными гирляндами и салютами. Официальные церемонии состоялись на Красной площади, Ленин присутствовал на церемонии закладки камня на Театральной площади, где в будущем должен был быть установлен памятник Карлу Марксу[44]. Если новые памятники и новые названия побуждали москвичей ассоциировать знакомые места с новой властью, то более старые символы все же можно было использовать – пусть и выборочно – для изображения плавного и предрешенного перехода от прошлого к настоящему. В пору Гражданской войны большевистская пропаганда все чаще говорила об историческом прогрессе[45]. Как пишет Ричард Стайтс, те первые праздники помогали превращать Москву в «священный центр русской революции»[46]. Чтобы достичь своей цели, власти спешили не только наполнить старые городские пространства новым содержанием, но и приспособить к новым условиям или переосмыслить уже существующие объекты и символы.

Большевики в Москве обрели столицу, которая была весьма запущенным городом и отчаянно нуждалась в модернизации, хоть и изобиловала почтенными памятниками старины и ценными символами. Пока Сидоров всматривался в Москву 1920-х годов, между разными группами архитекторов и проектировщиков кипели бурные споры о том, как лучше всего изменить облик столицы. Масштабные градостроительные работы требовали высокого уровня координации и централизации, каковой в 1920-е годы еще не был достигнут. Зато в первое десятилетие после 1917 года буйно расцветали утопические фантазии, с которыми выступали и одиночки, и коллективы, приверженцы самых разных подходов – от академического до антиакадемического, от классики до модернизма. Моисей Гинзбург и другие члены Объединения современных архитекторов (ОСА) экспериментировали с домами-коммунами[47]. Эль (Лазарь) Лисицкий спроектировал серию горизонтальных небоскребов, которые предлагал построить на Бульварном кольце[48]. В архитектурных конкурсах и спорах того раннего советского периода принимали участие и некоторые зарубежные модернисты. Принятие первого пятилетнего плана в 1928 году открыло новые возможности для иностранных специалистов, желавших потрудиться в СССР. Ле Корбюзье, Ханнес Майер, Эрнст Май и Альберт Кан – все они в конце 1920-х годов приезжали работать в Москву, когда город еще оставался важным центром международного авангарда. А то, что утверждение первой пятилетки, нацеленной на быструю коллективизацию и индустриализацию страны, совпало по времени с крахом мировой экономики, пошло Советскому Союзу на пользу.

С приходом 1930-х годов советское руководство усилило контроль во всех областях жизни. Реагируя на «отсутствие продуманного планирования в развертывании городского хозяйства, согласованного с задачами промышленного строительства и обслуживания быстро возрастающих потребностей трудящихся масс», в декабре 1930 года Политбюро учредило специальную комиссию, работа которой со временем вылилась в составление Генерального плана реконструкции Москвы[49]. Чтобы обеспечить строгий контроль за принятием решений, была восстановлена территориальная автономия Москвы: в феврале 193¹ года город Москва был официально отделен от Московской области. Отныне Москва имела собственные органы исполнительной власти, административный аппарат и бюджетные организации, подчинявшиеся напрямую органам управления РСФСР и СССР. Но хотя автономия самого города была теперь закреплена созданием учреждений, партийные органы Московской области и Москвы оставались тесно связанными вплоть до 1949 года. Люди, стоявшие во главе московских партийных организаций, играли ведущие роли в перепланировке и перестройке города. В 1930 году Лазарь Каганович был назначен одновременно первым секретарем Московского областного комитета (обкома) и Московского городского комитета (горкома) партии, и эти посты он занимал до 1935 года, пока они не перешли к его протеже – Никите Хрущеву.

В 1931 году Центральный комитет ВКП(б) продолжил работу, начатую годом ранее специальной комиссией при Политбюро, и на пленуме в июне принял резолюцию под названием «О московском городском хозяйстве и о развитии городского хозяйства СССР». Опираясь на составленный Кагановичем отчет, эта резолюция наметила новый путь: от простого восстановления в сфере городского хозяйства к социалистической реконструкции Москвы как единого целого[50]. Каганович планировал построить жилье для полумиллиона человек и решить серьезные проблемы с поставками в Москву топлива и воды[51]. Каганович также предлагал расширить разработку Подмосковного угольного бассейна («Мы не можем все время выезжать на Донецком бассейне», – говорил он) и заасфальтировать булыжные мостовые Москвы[52]. «Ясно совершенно, – заявлял глава Московского горкома партии, – что Москву и ряд других городов мы можем и должны строить по-культурному. Это вопрос не роскоши. Асфальт, брусчатка, клинкер – это вопрос гигиены и вопрос сохранения автотранспорта»[53]. Хотя Генеральный план реконструкции Москвы был утвержден только в 1935 году, июньская резолюция, принятая четырьмя годами ранее, помогла продвинуть многие крупные строительные проекты, которые легли в основу позднейшего плана. К их числу относились канал Москва – Волга[54] и московское метро[55]. Центральным звеном в проекте городской реконструкции должно было стать новое здание – Дворец Советов. Эта «пролетарская вышка» мыслилась «как центр общественно-политической жизни страны социализма»[56].

Идея построить новое административное здание для проведения съездов и собраний в столице была впервые выдвинута еще в 1922 году, но всерьез к проектированию Дворца Советов приступили только в конце 1920-х годов[57][58]. Новый дворец призван был символизировать победу большевиков в Октябрьской революции 1917 года и их успехи в выполнении первого пятилетнего плана, как раз близившегося к завершению.

В 1931 году был объявлен открытый конкурс проектов. В инструкции, выпущенной к сведению участников, сообщалось, что идея строительства дворца была высказана еще в 1922 году, «но только в настоящее время… когда приближается осуществление пятилетнего плана… налицо все необходимые предпосылки для… создания в городе Москве Дворца Советов СССР»[59]. Благодаря успешному завершению первой пятилетки действительно сложились более благоприятные условия для осуществления масштабных градостроительных проектов. К началу 1930-х годов в распоряжении советских проектировщиков появилось намного больше материалов, оборудования и технологий, с которыми советских специалистов познакомили приглашенные немецкие и американские профессионалы. Несмотря на появление возможностей для ведения масштабного строительства, вставал и новый вопрос: что из окружающей застройки сохранить, а что – ликвидировать? В 1930-е годы за обсуждениями градостроительных планов просматривались два противоположных стремления: жажда разрушения и инстинкт сохранения.

Одновременно для нового дворца было найдено самое подходящее место – там, где стоял храм Христа Спасителя в русско-византийском стиле. Этот собор, запечатленный на фотоснимке (илл. 1.8) для альбома Сидорова с видами Москвы 1920-х годов, строился в память о победе России над Наполеоном в 1812 году и был завершен в 1883 году[60]. На это место выбор пал не сразу, но большевикам оно показалось наиболее подходящим. Если в других местах потребовалось бы сносить ценные жилые или административные здания, то разрушение стоявшего в центре города и утратившего свое функциональное значение храма не только наносило символический удар по царизму и православию, но и – по расчетам большевиков – обходилось намного дешевле[61].

Илл. 1.8. Вид с колокольни Ивана Великого на запад. На дальнем плане – храм Христа Спасителя. (Alexys Α. Sidorow. Moskau…)

Пятого декабря 1931 года, за несколько лет до утверждения окончательного проекта дворца, храм Христа Спасителя был взорван и освободившуюся площадку принялись расчищать под будущее строительство. Перед разрушением с фасада собора демонтировали большие скульптурные фризы и медальоны. Специалисты, руководившие проектированием дворца, сочли, что эти элементы декора представляют художественную ценность и передали их в Третьяковскую галерею – к ужасу ее сотрудников. Лишнего пространства для хранения таких экспонатов у галереи не было, их пришлось просто положить под открытым небом. Как говорилось в 1932 году в письме одного хранителя, хотя эти скульптуры, снятые со стен собора, и являлись «лучшими образцами русской монументальной скульптуры XIX века», теперь они просто лежали, «загромоздив весь двор… Кроме того, такая свалка вызывает нежелательное впечатление у многочисленных русских и иностранных посетителей галереи»[62][63]. Власти отозвались на эти жалобы тем, что выделили средства на возведение навеса для защиты этих произведений искусства от вредного воздействия атмосферных осадков.

Если некоторые причастные к подготовке строительства дворца стремились сохранить исторические ценности, то другие, напротив, шли на поводу у страсти к разрушению. После разрушения собора Вячеслав Молотов и Авель Енукидзе получили доклад от ликующего начальника «Взрывпрома»[64]. Он сообщал, что взрыв прошел по плану, и всячески подчеркивал важность взрывных работ для продолжения дела революции, рапортовал, что, несмотря на сильный мороз и другие сложные условия работы, «с героически проявленным энтузиазмом и большевистской настойчивостью» взрывники разрушили собор всего за месяц – вместо полутора лет, которые ушли бы (по некоторым оценкам) на разборку здания вручную[65]. Скорость, с какой удалось уничтожить здание, явно вселила в некоторых лихорадочное возбуждение, однако за этим разрушением не последовало столь же быстрого принятия какого-либо плана будущего строительства. Советское руководство еще в 1931 году решило, что памятники старины можно быстро и бесцеремонно ликвидировать, чтобы расчищать место для новых сооружений, но внятное представление о том, как должен выглядеть Дворец Советов, – и вообще о будущем облике Красной Москвы – в ту пору еще не сформировалось.

Советский писатель Юрий Олеша в рассказе «День», написанном вскоре после разрушения храма Христа Спасителя, размышлял о сложных взаимоотношениях между историей и революцией в Советском Союзе. «Можно было бы весь храм целиком перенести в музей», – говорит один герой этого рассказа. «К черту старье!» – возражает ему юноша в синей майке. Потом юноша отказывается от своего мнения, одобряет старика. «Но вы же сказали, что все старье нужно уничтожить», – напоминает ему старик. «Кроме того, что имеет историческое значение», – уточняет в ответ юноша[66].

По мере того как начиналась социалистическая реконструкция Москвы и стартовал конкурс на проект Дворца Советов, московские архитекторы и высокопоставленные функционеры приходили к сходному заключению об исторической ценности памятников старины. Большевики, хоть и иконоборцы, одновременно были и ярыми иконофилами. Они были едва ли не самыми дерзкими кумиросозидателями и самыми смелыми градостроителями XX века. В 1930-е годы на смену старым в тонах сепии видам дряхлеющего периферийного города (в духе фотоснимков из альбома Сидорова) придут новые сочные картины яркого, счастливого и монументального будущего.

Уничтожение в конце 1931 года самого большого в Москве – и во всей России – православного собора стало мощным символическим действом, но нужно было еще что-то, чтобы окончательно утвердить советскую власть над сложным городским пространством старой столицы. Хотя советские чиновники всегда стремились как-то сдержать рост Москвы, в первые десятилетия большевистской власти эта задача оказалась особенно трудной. Отчасти неуправляемость столицы объяснялась бурным ростом численности ее населения. Принятие первого пятилетнего плана привело к тому, что все больше вчерашних крестьян стекалось в большие города, и те росли с невиданной дотоле быстротой. Только в те годы численность населения Москвы увеличилась на 60 %. В 1930 году на столичных вокзалах было не протолкнуться от толп приезжих, наплыв которых, похоже, застиг власти врасплох. И, в отличие от более ранних волн внутренней миграции крестьян, многим из этих переселенцев предстояло остаться в Москве навсегда, так как на открывавшихся промышленных предприятиях и стройках для них находилась постоянная работа[67]. Разрывая связи с родной деревней, эти селяне становились горожанами и пополняли ряды новых советских людей – так, во всяком случае, считали партийные деятели.

Помимо необходимости найти выход из быстро назревавшего городского кризиса, имела значение и вера большевиков в революционную мощь больших городов. Градостроительство было главным направлением революционной программы большевиков. Советский Союз вообще мыслился как городской проект, и сталинские функционеры однозначно и открыто отдавали городу предпочтение перед деревней. А еще они тяготели к монументальной архитектуре как к средству, при помощи которого можно транслировать идеологию и укреплять власть. Как было сказано в 1935 году в журнале «Архитектура СССР», «монументальная архитектура новой Москвы будет величественна и проста. Она будет рождать новые радостные ощущения связи индивидуальной личности с коллективом»[68]. В 1930-е годы и официальные лица, и профессиональное сообщество все чаще говорили о том, что городское пространство можно осознанно использовать, чтобы вдохновлять и внутренне изменять советских граждан и даже делать их счастливыми[69]. А в большом и все разраставшемся созвездии советских городов Красная Москва играла ведущую роль в этих преобразованиях. Перестройка советской столицы обрела первостепенное значение и сделалась метафорой революционного прогресса всей страны. По мере того как воплощалась в реальность реконструкция столицы, этот процесс отражался в текстах, изображениях, фильмах и на бумажных планах, которые распространялись далеко за пределами Москвы и становились ходовой валютой в борьбе большевиков за будущее.

Наиболее конкретную форму представления сталинского государства о том, какой должна быть Красная Москва, обрели в первом Генплане реконструкции города. Об этом плане стало известно в июле 1935 года, когда Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) выпустили совместное постановление, называвшееся «О Генеральном плане реконструкции города Москвы». Начинался текст постановления с указания на имеющиеся проблемы: «Стихийно развивавшаяся на протяжении многих веков Москва отражала даже в лучшие годы своего развития характер варварского российского капитализма. Узкие и кривые улицы, изрезанность кварталов множеством переулков и тупиков, неравномерная застройка центра и периферии, загроможденность центра складами и мелкими предприятиями, низкая этажность и ветхость домов при крайней их скученности, беспорядочное размещение промышленных предприятий, железнодорожного транспорта» – все перечисленное и многое другое нарушало ритмы нормальной повседневной жизни в быстро расширяющемся мегаполисе[70]. На протяжении десяти лет Генплан должен был служить руководством для проектировщиков и архитекторов, перед которыми стояли задачи выпрямлять и расширять столичные улицы, разгружать городской центр и строить новое жилье, чтобы как-то справиться с перенаселением Москвы. Выполнение принятого плана должно было изменить облик города, чтобы он производил внятное единое впечатление, и достичь этой цели, как считали разработчики плана, могло лишь коммунистическое государство.

Генеральный план 1935 года предусматривал всеохватную программу городского развития, где связывались между собой разные строительные проекты, многие из которых уже осуществлялись на московских стройках. Разрабатывали план и Владимир Николаевич Семенов, с 1932 по 1934 год занимавший пост первого главного архитектора Москвы, и сменивший его Сергей Егорович Чернышев. Помимо включения в Генплан уже начатых существующих проектов (московского метро и канала Москва – Волга) эти архитекторы выдвинули новые идеи и подхватили некоторые международные веяния[71]. Они отодвинули границы Москвы, так что ее площадь увеличилась вдвое: на этой территории оказались окрестные села, и таким образом появилось место для будущего расширения. Генеральный план, предусматривавший рост численности населения до пяти миллионов жителей, был призван обеспечить москвичей всеми необходимыми услугами и городскими благами, одновременно снизить плотность населения в центре и создать новые жилые районы на окраинах. Жилищное строительство планировалось по всему городу, и, в частности, юго-западная часть должна была получить миллион квадратных метров жилья. Притом что городское население предполагалось распределить равномерно, центр Москвы должен был остаться обособленной зоной. Недалеко от Кремля, в самом центре обновленной Москвы, должно было вырасти новое здание – Дворец Советов.

Помимо строительства в центре Москвы и на окраинах, Генплан также предусматривал улучшение и эксплуатацию уже имеющихся объектов. Бывшие дворянские усадьбы можно было превратить в обширные зеленые массивы, доступные для всех жителей. Предполагалось использовать водные артерии и застраивать деревни, только что включенные в черту города. Московские транспортные сети следовало расширять, доводя их до окраин. А для того, чтобы задействовать недавно модернизированную благодаря строительству канала Москва – Волга водную систему, водные артерии следовало ввести прямо в структуру города – так, чтобы они проходили по открытым территориям парков и по подземным тоннелям. Москву-реку собирались укрепить гранитными набережными, улицы заново вымостить; вдоль них предстояло вырасти новым высоким зданиям, которые создадут невиданные дотоле архитектурные ансамбли и оживят виды города. Целью московского Генплана было повысить уровень жизни москвичей, обеспечив их новыми и улучшенными городскими удобствами, а еще – сделать город красивее и создать впечатление эстетической цельности.

Начиная с первых лет правления Сталина, рост централизации и координации городского планирования сопровождался одновременными попытками подчинить градостроителей более строгому государственному контролю. В апреле 1932 года ЦК ВКП(б) объявил о ликвидации всех независимых культурных организаций в СССР. Теперь для всех отраслей искусства учреждались новые объединения. Через два месяца был создан Союз советских архитекторов (ССА). Оргкомитет союза, заседавший в Москве, должен был курировать все дискуссии и все события в архитектурной отрасли по всей стране. Были созданы и республиканские, и областные отделения ССА (например, Союз архитекторов РСФСР), а на городском уровне для координирования столичных проектов была учреждена московская организация. В июле 1933 года ССА начал выпускать ежемесячный печатный орган – журнал «Архитектура СССР». Этот журнал стал важным источником информации для всех советских архитекторов, в нем публиковались обсуждения, позволявшие доносить идеи из Москвы до самых окраин, а также можно было найти сведения о событиях, происходивших далеко от столицы, в том числе на международной арене.

Под государственный контроль были поставлены и научные изыскания в области архитектуры и последипломная подготовка кадров: в 1934 году в Москве была открыта Всесоюзная академия архитектуры СССР, ставшая главным государственным научно-исследовательским учреждением в области архитектуры. Учиться в аспирантуру Академии архитектуры поступали в основном москвичи и жители других больших городов СССР. Кабинетами, лабораториями, мастерскими руководили ведущие архитекторы, а программа была составлена так, чтобы зодчие учились ценить достижения прошлого. Аспиранты первого курса анализировали образцы классической архитектуры Древней Греции, Древнего Рима и эпохи Возрождения. На втором году обучения они глубоко изучали лучшие образцы русского зодчества. В помощь аспирантам были переведены на русский и опубликованы десятки сочинений Палладио, Альберти, Витрувия и Виолле-ле-Дюка.

Благодаря тому, что была по-новому осознана важность классических образцов прошлого, в 1934 году был основан Музей архитектуры, бывший изначально отделением Академии архитектуры. Он разместился на территории Донского монастыря – одного из многих московских православных монастырей. Несмотря на враждебное отношение Советского государства к религии, сам монастырь в те годы, когда он функционировал как музей, служил объектом показа и исторического изучения. В пятиглавом Большом соборе, построенном в XVII веке, проводились выставки, а другие храмы монастырского комплекса использовались для хранения предметов искусства, спасенных из других московских церквей, над которыми нависла угроза разрушения. Хотя организаторы музея с самого начала намеревались собрать коллекцию экспонатов, которые рассказывали бы о мировой архитектуре, первая постоянная экспозиция, устроенная в музее в 1936 году, была посвящена русскому классицизму и ампиру. Годом позже открылась вторая постоянная выставка «Русская архитектура барокко», а в 1938 году музей подготовил выставку, освещавшую историю русского зодчества с XI по XVII век. Лишь в 1939 году в Музее архитектуры открылась экспозиция «Советская архитектура»[72].

Институциональные и идеологические перемены 1930-х годов положили конец плюрализму, который был характерен для 1920-х. Однако эти перемены не привели к появлению более современного и упрощенного аппарата, который ведал бы городским планированием. Советские бюрократические учреждения оставались очень сложными, и все извилистые и конкурирующие между собой линии подведомственного подчинения вели в итоге к московскому начальству. В столице оформлялись новые художественные союзы и академии наряду с многочисленными новыми проектировочными учреждениями. Например, Государственный трест по планировке населенных мест и гражданскому проектированию (Гипрогор) был создан в 1929 году путем объединения Бюро планировки городов Картоиздательства НКВД РСФСР и общества Проектгражданстрой[73].

Далее, существовали организации местного значения, отвечавшие за работу в конкретных сферах проектирования и строительства в Москве. «Метрострой», созданный в 1931 году, занимался строительством и эксплуатацией московского метро. В 1933 году Моссовет создал 20 проектно-конструкторских бюро. Изначально планировалось, что эти бюро, возглавленные ведущими архитекторами города, займутся доработкой Генерального плана. При народных комиссариатах (переименованных в 1946 году в министерства), находившихся в Москве, имелись собственные конструкторские бюро, и каждое из них поручало архитекторам работу над проектами новых административных и жилых столичных объектов. А масштабные градостроительные проекты – такие, как принятый в 1935 году Генеральный план реконструкции Москвы, – должны были (по крайней мере, по идее) объединять многочисленных участников всех этих разрозненных проектов.

Ко времени обнародования Генерального плана Советский Союз стал уже сложно организованной системой, характерными чертами которой были закрытость и строгий надзор. В 1932 году был введен внутренний паспортный режим для контроля над передвижением населения. В том же самом году национальная политика государства изменилась: кампания коренизации, поощрявшая развитие национальных культур в других республиках, кроме РСФСР, сменилась курсом на укрепление русской национальной культуры и выстраивание новых отношений между советскими народами, основанных в первую очередь на принципе «дружбы народов». Эти изменения сказались и на градостроительном процессе в Москве. Архитекторы, возводя для растущего столичного пролетариата новые, напоминавшие дворцы, Дома культуры, стали обращаться за вдохновением к историческим московским зданиям и к русскому стилю[74]. Введение внутренних паспортов также стало благом для столичных градостроителей, так как усилились возможности государства следить за передвижением населения.

Московский Генеральный план 1935 года в течение длительного времени влиял на представления об облике столицы и на идеи проектировщиков за ее пределами (они начали ориентироваться на Москву как на образец). Этот авторитетный проектный документ позволил создать тонкое равновесие между старым и новым. Он предполагал провести модернизацию отдельных московских объектов и городской инфраструктуры в целом, а еще внедрял в будущее города преданность его прошлому. Если зодчие-модернисты, работавшие в 1920-х годах, могли бы без угрызений совести разделаться и с московским Кремлем, и с радиально-лучевой сетью расходившихся от него улиц, то теперь именно эти особенности 800-летнего города стали важнейшими компонентами социалистической реконструкции. Согласно плану, дореволюционное прошлое Москвы должно было вести проектировщиков вперед, к коммунистическому будущему.

Отчасти историзм Генплана был результатом влияния одного из его разработчиков – Владимира Семенова. Архитектор вдохновлялся британской концепцией города-сада, а также американским движением City Beautiful («Красивый город»), сторонники которого на заре XX века стремились напитать граждан прогрессивными ценностями через создание монументальных и прекрасных городских пространств[75]. Помимо личного влияния Семенова, этот историзм проистекал из продолжавшихся в то время дискуссий о социалистическом реализме – новой официальной художественной доктрине СССР.

Соцреализм, о котором впервые зашла речь на Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году, был растяжимым и неясно выраженным понятием, подразумевавшим мышление (будь то в литературе, живописи, актерской игре и т. д.) одновременно в настоящем и будущем временах. Концепция соцреализма предписывала создавать «национальную по форме, социалистическую по содержанию» культуру, которая была бы близка и понятна всем жителям необъятной советской страны. Первое время социалистический реализм наиболее отчетливо проявлялся в литературе. В соцреалистических произведениях герой развивался, переходя от «стихийности» к «сознательности»[76]. Соцреалистическое изобразительное искусство в свой черед изображало реальную жизнь, однако в самой идеальной ее форме – или такой, какой она станет в «светлом коммунистическом будущем». В архитектуре же принципы соцреализма открывали пути и историзму, и монументальности.

О том, как именно должен был проявляться соцреализм в архитектуре, споры продолжались до самого конца советского периода. Но в 1930-е годы очень скоро стало понятно, что в сталинскую эпоху соцреализм должен быть тесно связан с оценкой прошлого и переосмыслением его влияния. Архитекторы 1930-х, решительно порвав с модернизмом, эстетика которого ранее преобладала в московских архитектурных кругах, обосновывали необходимость в поиске решений для нового социалистического города опираться на образцы прошлого. Этот подход вскоре нашел применение и в Генеральном плане реконструкции Москвы. Как пишет Жан-Луи Коэн, план вобрал в себя наследие, которое теперь оценивалось с других позиций. Концентрическая, радиально-лучевая планировка улиц Москвы, ранее считавшаяся достоянием феодального или капиталистического прошлого (Ле Корбюзье писал, что Москва ютится в границах «обветшалого каркаса азиатской деревни»), теперь вдруг объявлялась сокровищем, которое надлежит не просто сохранить, но и развивать дальше[77]. Это не означало, что московские архитекторы и проектировщики 1930-х годов собирались твердо стоять на страже любой старины. Как показывает судьба храма Христа Спасителя, новый план предусматривал и возможность больших разрушений.

В 1938 году, ровно через десять лет после того, как Алексей Сидоров выпустил фотоальбом с видами Москвы, Генплан Москвы уже был принят и социалистическая реконструкция столицы шла полным ходом, включая работу над ее символическим центром – Дворцом Советов. В тот год Московский горком партии посвятил Дворцу Советов специальный выпуск своего журнала «Ответы на вопросы рабочих и колхозников». На вопрос «Что будет представлять собой Дворец Советов и как идет его строительство?» официальные лица давали подробнейший ответ, помогавший любознательным рабочим и колхозникам познакомиться с проектом дворца – от первоначальной идеи его строительства, высказанной еще в 1922 году, до конкурсов, проводившихся в начале 1930-х, и вплоть до происходивших в тот момент работ над будущей высоткой. Но на этом официальный рассказ о Дворце Советов не заканчивался. Повествование велось то в настоящем, то в будущем времени, журнал описывал дворец в таких ярких деталях, что у читателя, наверное, возникало ощущение, будто он лично там побывал. Начиналось описание так: «На земном шаре нет здания, которое было бы выше и больше Дворца Советов»[78]. Храм Христа Спасителя мог бы целиком поместиться в главном зале дворца, рассказывал далее журнал, вновь возвращаясь из будущего в настоящее. Посетители приближаются к монументальному зданию по расширенному бульвару внизу, поднимаются по гигантской парадной лестнице и, войдя внутрь, оказываются в колоссальном помещении, вмещающем до 30 тысяч человек. Дворец, в котором 148 лифтов и 62 эскалатора, библиотека, насчитывающая около полумиллиона книг, амфитеатр под куполом, увенчанным стометровой статуей Ленина вместо шпиля, был настоящим чудом.

Масштаб Дворца Советов с его величественным экстерьером и пышным интерьером превосходил все, что москвичи видели когда-либо ранее. Однако о фантастичности монументального сооружения, описывавшегося на страницах журнала в 1938 году, явно говорили некоторые более приземленные подробности. Особенно сюрреалистическим выглядело решение, будто бы найденное для гардероба будущего здания. Как рассказывали авторы «Ответов на вопросы рабочих и колхозников», одна из сложнейших задач, которая встанет перед посетителем Дворца Светов, будет следующая: куда и как повесить пальто тридцатитысячной толпе? Журнал заверял читателя, что умные проектировщики предусмотрели все мелочи:

Этот автоматизированный гардероб во Дворце Советов казался почти чистой фантастикой еще и потому, что его появление потребовало бы устранения влиятельной фигуры гардеробщика. Впрочем, эти описания едва ли вызывали большое удивление у читателей «Ответов на вопросы рабочих и колхозников». К концу 1930-х годов советские граждане уже привыкли и к фантастичности всего, о чем рассказывали писатели-соцреалисты, и к пустым обещаниям государственных и партийных деятелей. Несбыточные обещания, касавшиеся дворца, давались уже не раз.

По графику строительства, опубликованному осенью 1931 года в «Советском искусстве», Дворец Советов должен был быть закончен к 1933 году Согласно календарю строительства, фундамент дворца планировалось заложить зимой 1931/1932 годов, а к февралю 1932-го довести до готовности проект. Как рассказывала в 1931 году газета «Советское искусство», проекты заказаны архитекторам из Америки и двум французским зодчим – Ле Корбюзье и Огюсту Перре. Возведение здания вчерне закончится в 1932 году, отделка интерьера завершится в 1933-м и в конце того же года монументальное здание откроется для посетителей[80]. Работа над Дворцом Советов началась в первую пятилетку – пору излишне громких заявлений и непомерных амбиций. Если, как выяснилось, новые советские промышленные города, такие как Магнитогорск, можно построить в считаные дни, то почему какие-то трудности должны возникнуть с Дворцом Советом в Москве? Но время показало, что календарь строительства, опубликованный в «Советском искусстве», сулил невозможное. В следующей главе мы расскажем о том, что конкурс на проект Дворца Советов проводился в четыре этапа с 1931 по 1933 год и окончательный проект получил одобрение лишь в 1934-м. Α в следующие годы огромный котлован на месте взорванного московского храма зиял пустотой гораздо дольше, чем планировалось.

Дворец Советов так и не был построен, и все же в 1930-е годы он существовал – в текстах и изображениях, а еще на конфетных обертках и канцелярских принадлежностях. Это сооружение должно было стать гвоздем программы социалистической реконструкции Москвы, и проект, на который в итоге пал выбор в 1934 году, свидетельствовал о тяге сталинского государства к монументальному строительству. Согласно описанию, опубликованному в газете «Правда» в 1934 году, большой зал на пьедестальном этаже Дворца Советов планировалось построить настолько просторным, чтобы на торжественных заседаниях и официальных мероприятиях в нем могло собраться до 20 тысяч человек, а в малом зале – до 6 тысяч человек. Над куполом залов планировали возвести высотную композицию (панорама революции, музейные помещения), «служащую грандиозным пьедесталом для гигантской [80-метровой. – Авт.] фигуры великого Ленина» (илл. 2.1.)[81]. Если бы это сооружение было построено согласно одобренному проекту, в то время оно стало бы самым высоким в мире.

Илл. 2.1. Дворец Советов и башни Кремля на переднем плане. П. Рябов, гравюра на дереве. (Москва. М., 1935)

В середине 1930-х годов строительство началось, но в итоге это монументальное здание так и не было построено. Однако Дворец Советов оказал огромное влияние на направление и развитие советской архитектуры. Воздействие это протянулось от межвоенных лет до послевоенного периода. В 1947 году ведомству, отвечавшему за работу над Дворцом Советов, было поручено построить две московские высотки. Хотя сам Дворец Советов так и не был возведен, созданные для работы над ним проектные бюро и коллективы зодчих руководили строительством главного здания МГУ, открывшегося в 1953 году.

Проект Дворца Советов породил учреждения, оказавшиеся необходимыми для послевоенного строительства в Москве, а также помог наладить культурные отношения Советского Союза с внешним миром в 1930-е годы. Почти с момента своего замысла амбициозный план строительства Дворца Советов привлек внимание международной общественности и даже вызвал некоторый переполох. Это здание во многом объясняло, как СССР мыслил себя в 1930-е годы, и одновременно влияло на восприятие советской страны за рубежом. Были проведены конкурсы на проект дворца, и они послужили важным поводом для контактов советских и иностранных архитекторов. В посвященной Дворцу Советов научной литературе историки, как правило, сосредоточиваются на этих архитектурных конкурсах, проводившихся с 1931 по 1934 год и изучают главным образом эстетику проекта дворца, обходя вниманием дальнейшие этапы строительства[82]. Проект-победитель действительно оказался выдающимся. В 1930-е годы считалось (как считается и сейчас), что он ознаменовал важнейший переломный этап в развитии советской архитектуры. В 1930-е – десятилетие, когда московские зодчие искали характерный именно советский подход к архитектуре и градостроительству, – проект дворца послужил им идеальным ориентиром. Равняясь на него как на образец, архитекторы взяли курс на «монументальность, цельность, простоту», сделав эту формулу своим девизом для открытия новой эры в советском зодчестве[83].

Помимо того, что дворец сыграл важную роль в прокладывании нового курса для советской архитектуры, проект этого сооружения, похоже, обозначил еще одну линию – разрыва между Москвой и Западом. Выбранный в 1934 году для воплощения проект будущего главного здания Москвы ознаменовал отказ от международного модернистского движения и отход от советского авангарда, процветавшего в Москве в 1920-е годы. При Сталине советской архитектуре предстояло развернуться в сторону более консервативной, неоклассической и реакционной монументальности. Следует отметить, что сама монументальность сталинской архитектуры побудила историков отнести ее – наряду с образцами нацистской немецкой и фашистской итальянской архитектуры – к «тоталитарному» стилю. Принадлежность к этой категории позволяет тщательно отгораживать ее от мировых течений в архитектуре и рассматривать как стоящее особняком уникальное явление[84]. В этой главе нашей книги мы докажем, что сталинский монументализм в архитектуре отнюдь не положил конец связям между советскими архитекторами и остальным миром, а, наоборот, вызвал к жизни новые формы международного сотрудничества, в частности с США.

Конечно, начало работы над Дворцом Советов, совпавшее с навязыванием принципов соцреализма советской архитектуре, заставило некоторых зарубежных архитекторов – не в последнюю очередь Ле Корбюзье – отвернуться от СССР. Но в то же время разворачивание этого масштабного строительного проекта привело к тому, что советские архитекторы и инженеры отправились за границу в поисках иностранной технической помощи. Если сместить фокус (как делается в этой главе) с проекта на строительство, то удивляет уже не изолированность СССР, а, напротив, желание и готовность зодчих, инженеров и партийных руководителей, задействованных в этом проекте, перенимать иностранные технологии и идеи. Тяга к монументальности в архитектуре сталинской эпохи приводила к тому, что для осуществления таких проектов, как Дворец Советов, требовались и взаимодействие с международными профессиональными структурами, и помощь иностранных коллег. Монументальность сталинской архитектуры отнюдь не была симптомом культурной отсталости и отлучения от мировых тенденций: напротив, благодаря советским градостроительным планам и архитектуре налаживались связи с внешним миром, в частности с США. А это означало, что отношения Советского Союза с Западом были вынуждены держать в фокусе внимания те зодчие и инженеры, чьими стараниями строилась монументальная Москва.

Для тех, кто участвовал в конкурсе на проект Дворца Советов, ставки были очень высоки. Как предстояло осознать многим участникам, этот конкурс, проводившийся в четыре этапа с 1931 по 1934 год, имел отношение не только к дворцу. Он отличался от десятков подобных архитектурных состязаний, проходивших в первые полтора десятилетия советской власти. Конкурс на лучший проект Дворца Советов стал ареной, на которой множество возможностей, открытых для советской архитектуры до сталинского времени, на глазах у всех оказались перекрыты. И в конце концов вместо множества путей, по которым ранее шло ее развитие, осталась одна главная дорога – та, что вела к монументальности и неоклассицизму.

Конкурс проходил в четыре тура, но самым волнующим из них оказался второй – открытый этап. Международный открытый конкурс на проект Дворца Советов в Москве был официально объявлен в июле 1931 года. Официальные лица, отвечавшие за отбор конкурсных проектов, с самого начала решили, что всего будет проведено четыре тура и что в первом, третьем и четвертом турах примут участие только приглашенные архитекторы[85][86]. Второй же тур был открыт для всех желающих. Из 160 заявок, поданных на открытый конкурс, 24 поступили от иностранных архитекторов, причем некоторые из них были приглашены к участию советской стороной и позднее им выдали за конкурсные проекты денежные призы в иностранной валюте[87]. Участие в конкурсе ряда именитых зарубежных зодчих придавало Дворцу Советов дополнительный престиж и привлекало международное внимание. И еще повышало градус ожидания.

Многие из зарубежных архитекторов, принявших участие в открытом конкурсе, принадлежали к модернистскому движению. Когда стало известно, что проекты всех трех лауреатов первой премии в открытом туре были выдержаны в неоклассическом стиле, модернисты пришли в ярость. В апреле 1932 года по инициативе Ле Корбюзье, тоже лично участвовавшего в конкурсе, от имени Международных конгрессов современной архитектуры (Congrès Internationaux d’Architecture Moderne – сокращенно CIAM) Сталину была отправлена телеграмма. В ней итоги конкурса названы «прямым оскорблением духа русской революции и духа пятилетнего плана». По словам авторов послания, «Дворец Советов в том виде, в котором он был одобрен Советом строительства, воплощает собой все ушедшие в прошлое режимы и демонстрирует полное безразличие к гигантским культурным усилиям нашей современности». Вся эта история в тексте представлена как «полное драматизма предательство», также от имени CIAM сообщалось, что для 4-го съезда организации, который ранее планировалось провести в следующем году в Москве, будет найдено другое место[88]. В итоге 4-й съезд CIAM действительно состоялся не в Москве, а на океанском лайнере, направлявшемся из Марселя в Афины, и между идеологом архитектурного модернизма и государством победившей революции, в котором прежде модернисты видели «землю обетованную», произошел окончательный разрыв[89].

Когда Бориса Иофана, главного архитектора Дворца Советов, спустя два года спросили о том, почему Ле Корбюзье уехал из СССР, тот ответил, что «советская архитектура уже переросла эру конструктивизма и функционализма»[90]. Колкий ответ Иофана, намекавший на то, что, пока Ле Корбюзье топтался на месте, Советский Союз успел шагнуть гораздо дальше, возможно, отчасти выражал личное отношение главного архитектора (он не разделял взглядов и подходов всемирно известного модерниста, который, по выражению Иофана, «приезжал в Москву эпизодически»[91]), но еще в нем отразились и перемены, постигшие судьбу модернизма в СССР.

В апреле 1932 года, в том же месяце, когда Сталину была отправлена гневная телеграмма, все независимые культурные организации в СССР были распущены и советским художникам всех направлений было предписано объединиться в новые творческие союзы. Пока в новом Союзе советских архитекторов и в новой Академии архитектуры велись споры о роли истории и о наследии модернизма, понятия «конструктивизм» и «функционализм» все чаще использовались как неодобрительные и ассоциировались с ушедшим периодом революционного развития – хаотичным и идеалистичным. Хотя многие продолжали отстаивать мнение, что советская архитектура еще многое могла бы почерпнуть у модернизма, в 1930-е годы большинство архитекторов решительно развернулись в сторону исторических образцов и неоклассических форм[92]. Пытаясь сформулировать догматы нового соцреалистического подхода к проектированию, советские архитекторы пришли к тому, что красота и счастье должны быть главными ценностями, которые необходимо выражать в архитектурных формах[93]. Этот ценностно-ориентированный подход к проектированию получал официальное одобрение. На одном из выступлений 1933 года Каганович заявил:

В московских архитектурных мастерских опытные архитекторы и их молодые коллеги формулировали новый подход к своему ремеслу: «Наша архитектура должна стать по-настоящему человечной: забота о человеке, наилучшем удовлетворении его нужд и потребностей, в том числе и потребностей эстетических…»[95] Архитекторы предостерегали друг друга от слепого копирования форм прошлого, но утверждали, что опираясь на лучшие образцы можно нащупать верный путь к новой архитектуре.

Хорошей экспериментальной площадкой для этих архитектурных дискуссий послужил открытый конкурс на проект Дворца Советов[96]. Весной 1932 года все 160 конкурсных проектов были выставлены на публичное обозрение в Музее изящных искусств, выбранном из-за его близости к строительной площадке будущего Дворца Советов (илл. 2.2)[97]. Известный писатель Алексей Толстой посетил эту выставку, и в конце февраля 1932 года в «Известиях» вышла его статья «Поиски монументальности», посвященная увиденным проектам. Толстой писал: «Выставка проектов Дворца Советов необыкновенно важна и значительна именно по постановке важнейшего вопроса: пролетариат, овладевающий историей, должен выдвинуть свои монументальные формы в архитектуре»[98]. Устроив читателю воображаемую экскурсию по архитектурным стилям разных исторических эпох и дойдя до современности, Толстой вопрошал: «По каким путям пойдет творчество новых форм? И что из прошлого наследства будет воспринято и переработано и что – отброшено как чужое и невыразительное?»[99] И сам же отвечал: этот путь не приведет ни к готике, ни к американским небоскребам, ни к «корбюзионизму». Ближе всего к тому, что нам нужно, утверждал Толстой, – классическая архитектура Древнего Рима с ее открытостью и функциональностью[100]. И пояснял: «Заимствование – не значит подражание, ведущее к эклектике, заимствование – творческий процесс трамплинирования от высот культуры к высшим достижениям»[101]. Были ли на выставке конкурсных проектов такие работы, которые полностью отвечали требованиям, предъявляемым к столь важным зданиям, как Дворец Советов? Нет, считал Толстой. Однако проведенный конкурс ознаменовал первый шаг в верном направлении.

Илл. 2.2. Карта центра Москвы в 1930-е годы. Сох Cartographic Ltd.

Познакомившись с новым направлением архитектуры, которое проступило в конкурсных работах, не все посетители выставки пришли в такой же восторг, как Алексей Толстой. В начале февраля 1932 года в кабинет партийного руководителя Авеля Енукидзе, возглавлявшего государственный специальный Совет по строительству Дворца Советов, поступила записка на печатном бланке Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, написанная известнейшим советским художником-авангардистом Владимиром Татлиным. «Многоуважаемый Авель Сафронович, тов. Енукидзе, – писал Татлин, тогдашний глава Отдела ИЗО Наркомпроса. – Ознакомившись с работами, представленными на конкурсе Дворца Советов, должен с сожалением сказать, что впечатление получил очень тяжелое. Представленные проекты несут лишь западные формы и поэтому являются агитаторами за буржуазную идеологию». Более того, сетовал Татлин, «нашей советской формы нет». Сам Татлин, загруженный другой работой, не смог принять участие в конкурсе, но был убежден, что Дворец – это здание, которое «должно характеризовать советское мышление». Далее Татлин (спроектировавший в 1919 году знаменитую башню – памятник III Интернационалу) вызывался изготовить за полтора месяца большой макет, а также эскизы к новому проекту Дворца – «сооружения совершенно новой конструктивной материало-формы»[102]. Завершая письмо, Татлин рекомендовал товарищу Енукидзе ознакомиться с биографическим очерком о нем в 8-м томе Малой советской энциклопедии. Письмо Татлина, пройдя по инстанциям, попало к Василию Михайлову, который незадолго до того был назначен начальником строительства Дворца Советов, но Михайлов так и не ответил на предложение Татлина[103].

В 1932 году по результатам открытого конкурса было вручено довольно много премий, однако выбор трех проектов-финалистов, поделивших между собой первую премию, явно говорил о том, что члены жюри отдавали предпочтение классическим формам. Иван Жолтовский получил премию за проект, навеянный откровенно ренессансными мотивами. Второй главный призер, проект Бориса Иофана, уже содержал все монументальные элементы, которые войдут в более поздний вариант его проекта дворца, но имел деконструированные и более итальянизированные формы. Жолтовский и Иофан были чрезвычайно авторитетными советскими архитекторами. Третьим финалистом открытого конкурса, удостоенным первой премии, стал родившийся в Британии 27-летний американский архитектор Гектор Гамильтон из Ист-Оринджа, штат Нью-Джерси. Конкурсный проект Гамильтона, за который ему присудили награду в размере 6 тысяч долларов (или 12 тысяч рублей), изображал низкое и длинное симметричное здание, облицованное черным и белым гранитом (илл. 2.3).

Илл. 2.3. Гектор Гамильтон, проект Дворца Советов, поданный на открытый конкурс. 1932 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Американскому журналу Architectural Forum сообщили об успехе Гамильтона заранее, чтобы коллеги успели подготовить специальное приложение к мартовскому выпуску. Как отмечали в этом приложении, Гамильтон получил лишь среднее образование и проучился два года в колледже Купер-Юнион в Нью-Йорке, однако он «отнюдь не был таким новичком в профессии, каким его представляют в газетах»[104]. Проект Гамильтона отвечал параметрам, указанным в техническом задании правительства СССР, где говорилось, что «Дворец Советов должен быть монументальным сооружением с выдающимися архитектурными особенностями и гармонично вписываться в общий архитектурный план Москвы»[105]. Следуя этим принципам, Гамильтон, никогда не бывавший в Москве, по его собственным словам, попытался «отказаться от любых стилистических приемов и черт, которые ошибочно называют „модернистскими“». Еще он говорил: «Я понимал, что России не нужны ни рельефные гирлянды, ни фризы, а нужно вразумительное, прямолинейное выражение целесообразности»[106].

Похоже, Гамильтон не совсем понял, что означало присуждение премии на открытом этапе конкурса (во втором туре из четырех) в 1932 году. Узнав о своей победе, архитектор вступил в переговоры с советской стороной через Амторг – американское акционерное общество, находившееся в Нью-Йорке и служившее посредником в торговых сделках между СССР и США. Гамильтон почему-то решил, что ему немедленно предстоит работать в Москве над строительством нового здания, и запросил, чтобы советское правительство оплатило ему дорожные расходы (в Москву и обратно), проживание в гостинице на время пребывания, а также выдало тысячу рублей дополнительно в качестве подъемных[107]. На запрос Гамильтона быстро пришел ответ – телеграмма из Москвы. Василий Михайлов, начальник строительства Дворца Советов, счел условия, поставленные Гамильтоном, неприемлемыми и велел Амторгу немедленно прекратить всякие переговоры с ним. Однако сотрудники Амторга не послушались его. Находясь в Нью-Йорке, агенты Амторга были гораздо лучше знакомы с Америкой и американцами и потому решили попросить Михайлова от имени Гамильтона выделить ему более скромную сумму на жизнь – 500 рублей. Опасаясь скандала, Амторг настоятельно рекомендовал Москве согласиться на условия Гамильтона, «так как приглашение Гамильтона в СССР широко оглашено в американской прессе»[108]. В конечном итоге все эти переговоры не имели никакого значения, потому что Гамильтон уже выехал в Москву. В середине апреля 1932 года New York Times сообщала в своей рубрике «Деловые возможности»:

Мистер Гамильтон удостоился прощального приема в Американо-русском институте… и в пятницу выехал в Россию, где ему предстоит в качестве главного архитектора воплотить свой проект гигантского сооружения. По словам мистера Гамильтона, в работе ему будут помогать два русских архитектора – И. В. Жолтовский и Б. М. Иофан, которые тоже получили первые премии в размере 6 тысяч долларов. В окончательный проект они включат некоторые элементы из других конкурсных работ, однако последнее слово останется за молодым американским архитектором[109].

Изложенная в New York Times версия событий, связанных с Гектором Гамильтоном и Дворцом Советов, очень удивила бы советских бюрократов в Москве.

Непонятно, почему Гамильтон решил, что ему предстоит возглавить команду, в которую войдут маститые советские зодчие. Как победитель второго тура конкурса на проект Дворца Советов Гамильтон действительно удостоился чести пройти в третий, закрытый, отборочный тур конкурса, назначенный на лето 1932 года[110]. Однако Гамильтон был непреклонен: он был твердо уверен, что будет главным архитектором Дворца Советов. Как он рассказывал представителям американской прессы перед отъездом в Москву, главное изменение, которое будет внесено в его первоначальный проект, – это добавление башни высотой 400 футов «наподобие американского небоскреба, современная доработка устремленных ввысь форм готической архитектуры»: там найдется «дополнительное место для различных учреждений»[111]. Такое представление о новом московском дворце действительно напоминало окончательный проект, который будет отобран в последнем туре, но, конечно же, Гамильтон никогда не был главным архитектором Дворца Советов и его слово никогда не было последним[112].

Собственно, на должность главного архитектора в 1931 году – еще до объявления конкурса, – был назначен советский зодчий Борис Иофан. Занимая эту поначалу просто административную должность, Иофан удостоился, как и Гамильтон, первой премии за поданный на открытый конкурс проект Дворца. А после того как Иофан затем принял участие в третьем и четвертом турах, его административная должность в итоге в точности совпала с его реальным положением главного архитектора, которому предстояло воплотить победивший проект Дворца Советов.

Начиная с самых ранних этапов Дворец Советов был под особым покровительством высокопоставленных руководителей Советского государства и коммунистической партии, и в конце 1930-х, когда дело дошло до строительства, некоторых из них смела волна Большого террора. В 1928 году при Президиуме Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР был создан специальный Совет строительства Дворца Советов. В состав этого Совета, возглавленного Вячеславом Молотовым, вошли в основном старые большевики, в том числе Лазарь Каганович, Климент Ворошилов, Константин Уханов и Авель Енукидзе. В принятии решений, касавшихся Дворца Советов, принимал участие и лично Сталин. В августе 1932 году он написал Кагановичу, Ворошилову и Молотову письмо, где выражал недовольство проектом, предложенным Жолтовским: Сталину показалось, что он «смахивает на „Ноев ковчег“»[113]. Не понравилась ему и идея, выдвинутая советским архитектором Алексеем Щусевым: «Проект Щусева – тот же „собор Христа Спасителя“, но без креста („пока что“). Возможно, что Щусев надеется „дополнить“ потом крестом»[114][115]. Проект же Иофана устраивал Сталина при условии, что в дальнейшем в него будут внесены некоторые изменения. Само здание следует сделать выше, писал Сталин, и, если возможно, продолжить верхушку дворца колонной. А «над колонной поставить серп и молот, освещающийся изнутри электричеством»[116]. Как считал в 1932 году Сталин, перед дворцом нужно будет поставить статуи Маркса, Энгельса и Ленина.

Попечением самого высокого руководства страны с самого начала для подготовки к его строительству привлекли опытных управленцев и архитекторов. В 1931 году было учреждено особое ведомство – Управление строительства Дворца Советов (УСДС). Бориса Иофана официально назначили главным архитектором УСДС, и, занимая эту должность, сам Иофан отвечал за организацию конкурса проектов[117][118]. В 1934 году, когда его собственный проект стал победителем четвертого конкурсного тура, Иофан продолжил исполнять обязанности главного архитектора, только теперь ему помогали в работе двое коллег из Ленинграда – Владимир Гельфрейх и Владимир Щуко. Сам Иофан оставался главным архитектором проекта, но дорабатывали окончательный вариант здания уже они втроем (илл. 2.4).

Илл. 2.4. Архитекторы Дворца Советов Владимир Гельфрейх, Владимир Щуко и главный архитектор Борис Иофан с макетом здания. 1934 г. Собрание ГЦМСИР

Иофану предстояло проработать в УСДС до самого роспуска этого ведомства после смерти Сталина в 1953 году. Но хотя он и занимал должность главного архитектора, это не значило, что он возглавлял саму эту организацию. С момента основания в 1931 году УСДС возглавляли разные управленцы, по очереди сменявшие друг друга и называвшиеся начальниками строительства. Первым из них стал архитектор Михаил Крюков, и он уже через несколько месяцев после назначения покинул этот пост, заявив, что с Иофаном работать невозможно[119]. Вторым (и более стойким) назначенцем оказался Василий Михайлов – он сменил Крюкова осенью 1931 года. Михайлов был партработником, ранее занимал должность секретаря Московского горкома партии и возглавлял Московский совет профсоюзов, а потом его услали из столицы (в порядке понижения), назначив заместителем начальника строительства Днепровской гидроэлектростанции (Днепрогэс). Вскоре Михайлова перевели обратно в Москву, где он возглавил строительство Дома правительства, известного также как Дом на набережной. Достроенный в 1933 году, этот большой жилой комплекс для советских руководителей высшего звена, также спроектированный Иофаном, стоял, отделенный рекой, прямо напротив Кремля и места будущего строительства Дворца Советов. Таким образом, Михайлов и Иофан уже хорошо знали друг друга. В начале 1930-х годов, пока проходили туры конкурса на проект дворца, они вдвоем завершали работу над Домом правительства. Когда объект был сдан, и Иофан, и Михайлов с семьями вселились в новые квартиры этого дома, построенного их совместными усилиями[120].

В 1934 году Михайлов с Иофаном переключились на Дворец Советов. В качестве начальника строительства УСДС Михайлов контролировал работу трех отделов этой организации: административно-финансового, архитектурно-проектировочного бюро (во главе которого стоял Иофан) и строительного отдела[121]. Иофан, будучи главным архитектором УСДС, председательствовал на дискуссиях, на которых обсуждались и уточнялись требования, предъявляемые к такому объекту, как Дворец Советов. Еще в феврале 1931 года Иофан встретился с двумя инженерами и тремя архитекторами для разработки плана управления всем проектом[122]. Иофан заведовал и подготовкой черновых планов для мест, выбранных для строительства дворца. Один из ранее намеченных участков находился между Охотным рядом, Тверской улицей, Георгиевским переулком и Большой Дмитровкой. Место, на которое пал окончательный выбор, – то, где стоял храм Христа Спасителя, – было предложено лишь в конце 1931 года[123]. В обязанности Иофана как главного архитектора входили также доработка окончательного проекта здания, наем и увольнение рабочих, руководство работами на стройплощадке и возведение нового жилья (в случае необходимости) для людей, которых придется выселить из зоны застройки; составление всех графиков производственных работ и рабочих планов финансирования и обеспечения строительства после одобрения начальника строительства[124].

В процессе доработки проекта, начавшейся после победы Иофана и после того, как к нему присоединились Гельфрейх и Щуко, первоначальный замысел претерпел заметные изменения: здание существенно выросло вверх. Результатом стал макет очень высокого многоярусного сооружения, увенчанного гигантской статуей Ленина с простертой правой рукой. Этот окончательный проект получил официальное одобрение 19 февраля 1934 года, и уже на следующий день изображение будущего здания было предъявлено народу – напечатано в газете «Правда» (илл. 2.5). Запланированная высота Дворца Советов составляла 415 метров. Будь он построен, он стал бы в ту пору самым высоким зданием в мире[125].

Илл. 2.5. Изображение Дворца Советов в перспективе. Работа Бориса Иофана, Владимира Гельфрейха и Владимира Щуко. (Правда. 1934. 20 февраля; Архитектура СССР. 1935. № 6)

В месяцы, последовавшие за объявлением проекта-победителя, в Музее изящных искусств была открыта выставка, где демонстрировались макеты, рисунки и чертежи будущего здания Дворца Советов. Посетителям предлагалось поделиться в книге отзывов своим мнением об увиденном, и несколько посетителей предложили внести некоторые усовершенствования в проект дворца[126]. Некоторых в основном интересовала статуя Ленина, венчавшая здание. Один посетитель, скульптор, выразил опасение, что Ленин не будет виден с земли[127]. У других сложилось иное мнение: «Фигура Ленина несколько грубовата для такого изящного сооружения, – написал один человек. – По моему мнению, фигуру следует несколько уменьшить, будет изящнее»[128]. Другой посетитель согласился с этим: «Проект хорош, только не большой ли Ленин для купола?»[129]

Помимо масштаба Ленина, у посетителей выставки вызывал сомнения другой момент: удачно ли вписано это сооружение в окружающий его ландшафт? Рабочий-метростроевец спрашивал, почему в проекте не предусмотрены ни сады, ни парки. Инженер-сталелитейщик спрашивал, нельзя ли передвинуть куда-нибудь здание Манежа (построенное в начале XIX века), чтобы объединить в единое целое дворец и новый проспект Ленина, который, как планировалось, будет начинаться от этого сооружения. Кто-то предлагал просто снести Манеж, чтобы освободить место для нового архитектурного ансамбля. Другой комментатор сомневался, правильно ли выбрано место для дворца на берегу Москвы-реки. Он замечал, что «река Москва, даже после сооружения канала Москва – Волга, слишком мала перед лицом величественного дворца», и спрашивал, нельзя ли как-нибудь поднять уровень воды, чтобы здание смотрелось красивее?[130] В глазах многих людей, пришедших в Музей изящных искусств посмотреть на долгожданный проект Дворца Советов, монументальность будущего здания слишком контрастировала с окружающим городским пейзажем. Сложная задача примирить грандиозный масштаб этого сооружения с уже имеющимися в городе зданиями и живущими в нем людьми казалась нерешенной. Один посетитель без обиняков написал об этом, прямо адресовав свое замечание главному архитектору: «Тов. Иофан, дайте простор Вашему колоссу. Ему определенно тесно на этой маленькой площадке – особенно со стороны реки…»[131]

Было, конечно, и много других – восторженных – отзывов. Студент строительного техникума написал: «Я уверен, Вы победите и создадите памятник, достойный нашей эпохи и великого Ленина»[132]. Агроном из Средней Азии, много раз читавший об этом сооружении, но еще никогда не видевший его изображений, оставил такую запись: «Восхищен красотой, грандиозностью и вместе с тем кажущейся воздушной легкостью дворца»[133]. Другой посетитель написал о своем восторге и нетерпении: «Беглый просмотр макетов оставляет незабываемое впечатление. Хочется скорее увидеть в натуре»[134]. Дворец Советов вызывал такое же волнение и такой же массовый энтузиазм, какие обычно сопутствовали масштабному строительству промышленных предприятий в годы первой пятилетки. Некоторые посетители выставки 1934 года сами подчеркивали эту связь между недавними трудовыми подвигами и победами СССР в области индустриализации и совершавшейся теперь социалистической реконструкцией Москвы. Один рабочий-ударник писал, что «выставка исключительна», и интересовался, нельзя ли устроить макету и чертежам дворца гастроли по стране, чтобы с ними могли познакомиться рабочие многочисленных заводов и фабрик[135]. А один художник предлагал выпускать специальный журнал «Дворец Советов» и регулярно передавать по радио последние известия о ходе строительных работ, а еще – обеспечить продвижение стройки в надлежащем темпе.

Представление о том, что общественный контроль за ходом работ необходим, явно сложилось благодаря тому, что посетители музея увидели (и тому, чего не увидели) по дороге на эту выставку. Ведь по другую сторону Волхонки, напротив музея, каждый мог удостовериться, что работы на стройплощадке почти не начинались. «Почему сейчас на территории дворца вид „снежной пустыни“? – возмущался один человек. – Есть какие-то причины, которые остановили стройку? Об этом так думаем не только я один, а уверен, многие тысячи… Дворец Советов нужен не только трудящимся всего Союза, а пролетарии всех стран ждут его открытия»[136]. В области советского градостроительства необходимо было проявлять ту же бдительность, что и в индустриализации страны. На некоторых явное бездействие на месте будущего Дворца Советов, да еще в сочетании с фантастическим обликом этого сооружения, производило впечатление какой-то несбыточной идеи. Некий посетитель музея так и написал: «Есть много людей, которые смотрят на эту постройку как на пустое щегольство». С этой неразберихой пора заканчивать, заявляли они и требовали внятных разъяснений, регулярных радиопередач и репортажей в прессе, которые сообщали бы народу о ходе строительства[137].

Вскоре всем предстояло узнать, как выглядит Дворец Советов. Возникнув на воображаемом горизонте, он сделался символом новой эпохи. Советские функционеры, со своей стороны, принялись изо всех сил бороться со сложившимся в народе мнением, что это – эпоха пустых обещаний. Хотя Дворец Советов так и не был построен в срок, его изображение принялись широко тиражировать, чтобы создать впечатление, будто он уже возведен[138]. Архитектурные чертежи здания демонстрировались в 1934 году по случаю годовщины Октябрьской революции на выставке, устроенной в витринах домов вдоль улицы Горького. Она стала предзнаменованием Генерального плана реконструкции Москвы, обнародованного в 1935 году Прохожим показали больше десятка видов будущего дворца, наряду с планами перестройки прилегающих участков города[139]. Станция метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»[140]) открылась одной из первых – в 1935 году. В том же году и до 1940 года в кинотеатрах демонстрировали фильм для детей «Космический рейс», в начальных кадрах которого зрители видели Москву с уже возведенным Дворцом Советов. В 1938 году кондитерская фабрика «Красный Октябрь» начала выпускать шоколадные плитки «Дворец Советов»[141]. В 1937 году макет Дворца Советов выставлялся в Третьяковской галерее[142], а в 1939 году этот макет пересек океан и был показан в спроектированном Иофаном советском павильоне на Всемирной выставке в Нью-Йорке. К концу десятилетия непостроенная башня превратилась в настоящий идол.

Не осталось в стороне и сообщество московских архитекторов: конкурс на лучший проект Дворца Советов они превозносили как великий переломный этап в развитии советской архитектуры, а само его строительство называли краеугольным элементом социалистической реконструкции Москвы. Выступая с докладом на Всесоюзном творческом совещании архитекторов в Ленинграде в мае 1935 года, московский архитектор Николай Колли заявил, что «объявление конкурса на проект Дворца Советов послужило историческим рубежом архитектурного творчества всего Союза». Для Колли и других советских архитекторов «перелом в архитектуре, вызванный конкурсом на Дворец Советов», означал наступление новой эпохи в архитектурной теории и практике: эпохи, когда архитекторы наконец смогут претворить в жизнь «историческое решение» коммунистической партии, принятое на июньском пленуме 1931 года, и выполнить задачи, поставленные Кагановичем. Колли напомнил: «Перед советской архитектурой партией и правительством были поставлены задачи создания полноценной архитектуры, сочетающей глубокую функциональность с высокохудожественной и эмоционально выразительной формой»[143]. Колли заявлял, что «конкурс открыл перед архитекторами изумительные перспективы победоносного социалистического строительства». Но, сетовал оратор, он «вместе с тем обнаружил известное отставание и неподготовленность всего архитектурного фронта»[144].

Чтобы наверстать упущенное, советским архитекторам предстояло отправиться за границу. В марте 1934 года Михайлов составил бюджет и запросил доклад у инженерного отдела УСДС, чтобы подготовить план первой командировки в США. Эта поездка, первоначально намеченная на май – август 1934 года, а затем отложенная на конец года, стала первой из череды поездок, совершенных в 1930-е годы архитекторами и инженерами УСДС в поисках профессиональных знаний и опыта, которые требовались для возведения в Москве монументального Дворца Советов.

В 1930-х годах Дворец Советов оставался главным объектом в программе грядущего превращения Москвы в социалистический город. Но представление об этом сооружении как о социалистическом символе ничуть не мешало архитекторам и инженерам, работавшим в УСДС, открыто заимствовать иностранные – несоциалистические – образцы для проекта дворца. Не мешало оно и обращаться к капиталистическим рынкам и налаживать связи с международными профессиональными организациями, чьи знания могли очень помочь при строительстве дворца. УСДС получало официальное одобрение, разрешение и даже рекомендацию выступать своего рода мостом между капиталистической строительной индустрией зарубежных стран и строительными планами в Москве, которые основывались на нерыночных отношениях.

В течение нескольких месяцев после объявления победителя в конкурсе проектов УСДС готовилось отправить за границу свою первую делегацию. Осенью 1934 года группа проехала по Европе, пересекла Атлантику и задержалась ненадолго в Нью-Йорке, где успешно установила связи с американскими инженерами и строителями. Затем делегация совершила турне по другим городам США, после чего вернулась в Нью-Йорк, чтобы подписать контракты с фирмой Moran & Proctor – одной из ведущих в мире компаний, специализировавшихся на возведении оснований и фундаментов. В 1935 году группа американских специалистов во главе с самим Карлтоном С. Проктором посетила Москву, чтобы своими глазами увидеть, как идут работы на стройплощадке Дворца Советов. Через год после первой делегации УСДС в США отправилась вторая – и подписала новые контракты с Moran & Proctor на проведение дополнительных консультаций для работы над дворцом[145]. Возведение Дворца Советов обусловило тот факт, что развитие Москвы в сталинскую эпоху оказалось тесно связано с международными профессиональными организациями и техническими достижениями. Этого требовала сама монументальность победившего проекта.

В том, что советские архитекторы и инженеры 1930-х годов налаживали связи с зарубежными коллегами, не было ничего неожиданного. Похожие контакты поддерживались и в других областях жизни – от литературы и изобразительного искусства до экономики[146]. В архитектуре и инженерном деле модель такого рода международного сотрудничества, наряду с учреждениями и связями, которые могли бы ему способствовать, была создана в годы первой пятилетки, с 1928 по 1932 год. Тогда советское руководство закрепило ту практику, начало которой было положено НЭПом, когда на работу нанимались множество иностранных специалистов и за рубежом закупались материалы и машины. Если в 1920-е годы первенство оставалось за немецкими технологиями и экономической помощью, то в 1930-е годы стали выше цениться американские технологии[147]. Американских предпринимателей не останавливала проводимая правительством США политика непризнания СССР. Напротив, им очень хотелось установить контакты с советской экономикой, особенно в период интенсивного развития промышленности и сельского хозяйства, который начался в СССР в конце 1920-х годов. Фирмы поменьше (вроде Moran & Proctor) и крупные ведущие американские компании (в том числе, General Electric и Ford) подписывали с Советским Союзом соглашения о предоставлении технической помощи, а также создавали «чистые» и «смешанные» концессионные общества, которые позволяли иностранным коммерческим организациям инвестировать в советскую экономику капиталы, технологии и ноу-хау и, в свой черед, получать прибыль[148].

В начале 1930-х годов многие из тех, кто активно участвовал в развитии советской экономики, обращались к правительству США с петициями, в которых призывали признать СССР. Например, в 1930 году «Известия» сообщили, что Мориц Кан выступал за дипломатическое признание, которое, по его словам, обрело особую важность в пору наступившего экономического кризиса, ведь США стремительно теряли позиции в мировой экономике[149]. Мориц был родным братом Альберта Кана, главного архитектора фирмы Ford в Детройте, спроектировавшего промышленный комплекс Форд Ривер-Руж в Дирборне, штат Мичиган. С 1929 по 1932 год Мориц возглавлял московский филиал созданной братом архитектурной фирмы Albert Kahn Associates и руководил рядом проектов, выполнявшихся по заказу правительства СССР. Первым из этих заданий было строительство Челябинского тракторного завода. В 1932 году, после того как Каны не смогли принять новые условия, выдвинутые советской стороной, фирма закрыла свой филиал и покинула Москву[150]. Тем не менее Кан по-прежнему поддерживал теплые отношения с Советским Союзом и стал ценным контактом для советских архитекторов и инженеров, работавших над Дворцом Советов. Еще в 1931 году, задолго до выбора окончательного проекта Дворца, начальство УСДС общалось с Каном по разным вопросам «в целях максимального использования опыта американской строительной техники как единственной в мире техники». В 1931 году именно Кан подсказал ведомству, что стоит отправить специалистов в заграничную командировку для прямых консультаций с американскими экспертами[151].

Делегация УСДС была не первой группой, отправившейся за океан в поисках технических знаний. В годы первой пятилетки в СССР приезжало множество американских промышленников и рабочих, и советские специалисты, в свою очередь, ездили в США, где посещали фабрики и промышленные предприятия[152]. Государственный департамент США пристально следил за этим обменом советских и американских специалистов. Поскольку в Москве официального представительства США не было, Госдеп получал нужную ему информацию через свою дипломатическую миссию в Риге, которая выписывала десятки газет и журналов на русском языке и могла следить за международным коммунистическим движением[153]. Кроме того, сотрудники рижской дипмиссии с огромным интересом наблюдали за социалистической реконструкцией Москвы. В конце октября 1931 года госсекретарю США пришло сообщение из Риги («ввиду интереса, проявленного американскими строительными концернами»), что создано Управление ударного строительства Московского метрополитена (Метрострой) и уже начаты работы[154]. Скрупулезный сотрудник, составлявший эту докладную записку, сообщал также, в порядке отступления, что в феврале 1930 года Павел Роттерт, назначенный теперь начальником строительства московского метро, ранее «ездил в США в качестве представителя Днепровского комбината для знакомства с методами строительства гидроэлектростанций»[155]. Хотя для Вашингтона интерес представляла прежде всего сама поездка Роттерта в США, работник миссии невольно указал на существовавшую тесную связь между строительством крупных промышленных объектов в годы первой пятилетки и более поздней реконструкцией Москвы. В 1930-е годы советские специалисты вроде Роттерта, ранее руководившие работами на крупных промышленных объектах на периферии, плавно переводились на должности, связанные с управлением масштабными инфраструктурными и политически значимыми столичными проектами.

Шестнадцатого ноября 1933 года правительство США положило конец политике непризнания. Отныне все документы, касавшиеся дел в СССР, отправлялись в Госдепартамент напрямую из Генерального консульства США в Москве. В мае 1934 года Вашингтон получил от Дж. Хансона, нового генерального консула, докладную записку о Дворце Советов. Через несколько месяцев после утверждения окончательного проекта дворца Хансон посетил начальника строительства Василия Михайлова на его рабочем месте в центре города. Михайлов показал Хансону проект и чертежи и «доверительно сообщил ему, что для успешного осуществления этого проекта потребуется получить необходимое оборудование и техническую помощь из-за рубежа»[156]. Хансон докладывал, что пока Михайлов в основном занимается не дворцом, а «управлением делами, связанными с Днепровским комбинатом»[157] – гидроэлектростанцией на Днепре. Работой на Днепрогэсе, замечал Хансон, Михайлову предстояло заниматься еще год, после чего советский руководитель собирался «съездить в Соединенные Штаты для знакомства со строительными методами». Хансон упоминал, что Михайлов обращался с ним очень любезно: «Когда мы прощались, он пригласил меня посетить Днепровский комбинат»[158]. Как и Роттерт из Метростроя, Михайлов перешел от строительства гидроэлектростанции на плотине к социалистической реконструкции Москвы. В итоге Михайлов так и не поехал в США, но весной и летом 1934 года его подчиненные составляли бюджет и оформляли визы для сотрудников УСДС, которым предстояло отправиться в первую командировку в Америку.

Команды советских архитекторов и инженеров, побывавшие в США в 1934-м, а потом и в 1935 году, искали специалистов, которые помогли бы им в осуществлении особого проекта, не имевшего отношения ни к промышленности, ни к сельскому хозяйству. Тем не менее они обратились за помощью к тем же международным организациям, которые уже привлекались для выполнения задач первой пятилетки. Давнее уважение к американским достижениям распространялось не только на технологии, но и на управленческий опыт[159]. Важнейшим связующим звеном между СССР и США служила торговая корпорация Амторг. Основанный в 1924 году и имевший головную контору в Нью-Йорке Амторг, строго говоря, являлся американской корпорацией, но в деловых сношениях с США он выступал представителем советского правительства[160]. В качестве продавца советских товаров на американском рынке Амторг конкурировал с другими американскими компаниями. Занимая здание на углу Пятой авеню и 29-й улицы в центре Манхэттена, Амторг размещал объявления с рекламой русских стеклянных изделий, бухарских ковров, а также (до 1933 года) вел кампанию, призванную убедить правительство США признать СССР[161]. Зато в качестве покупателя Амторг не имел конкурентов в лице других советских агентств. Как написал в 1943 году Э. К. Роупс из Министерства торговли США, Амторг «представлял собой единого массового закупщика, и иногда его заказы, особенно на продукцию некоторых предприятий, являются единственными крупными заказами»[162]. Именно через Амторг американские компании вели переговоры о предоставлении СССР технической помощи в годы первой пятилетки, и через Амторг представители УСДС налаживали связи с американскими архитектурными и инженерными кругами. Амторг, располагавшийся на Манхэттене, был на редкость удачным местом встречи сотрудников УСДС с американскими архитекторами и инженерами, строившими небоскребы.

В сентябре 1935 года Петр Богданов, возглавлявший Амторг в 1930–1934 годах, выступил перед слушателями из СССР с докладом о своем недавнем опыте, полученном в США. «Суть американского успеха – простота и удобство, – заявил Богданов. – Это способность решать задачи самым простым и удобным путем, с наименьшими затратами средств и труда и с наибольшими результатами»[163]. И Богданов, инженер по образованию, привел в пример Эмпайр-стейт-билдинг:

Независимо от того, верное ли представление о разумных методах работы составил Богданов, глядя с 17-го этажа Амторга, доказательство успеха американцев могли собственными глазами увидеть и Богданов, и многие другие: небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, открывшийся в мае 1931 года, был возведен в рекордный срок[165].

Перед тем как Богданова отозвали с поста в Нью-Йорке обратно в Москву, он помогал организовать визит представителей УСДС в США в 1934 году[166][167]. Под руководством Богданова Амторг провел переговоры с американскими компаниями, которые, как ожидалось, могли оказать услуги и техническую помощь при строительстве Дворца Советов. Помимо посреднической функции в переговорах и денежных расчетах с американскими фирмами, Амторг играл важную роль в передаче информации. Когда начались работы на стройплощадке Дворца Советов, Амторг помогал поддерживать связь между московской площадкой и фирмой Moran & Proctor в Нью-Йорке. И конечно же, в Амторге переводили с русского на английский важные письма, в которых советские инженеры задавали своим американским контрагентам вопросы, касавшиеся текущих работ. А затем отсылали в Москву переведенные на русский ответы. Таким образом, Амторг занимался не просто организацией переговоров – он служил еще и чрезвычайно важным узлом в передаче технических и культурных знаний.

Осенью 1934 года все три архитектора Дворца Советов – Иофан, Щуко и Гельфрейх (и с ними инженер УСДС Василий Николаев) – выехали на поезде из Москвы в Западную Европу. Они посетили Берлин, Лейпциг, Париж и Лондон, а затем продолжили путь по океану, направляясь в Соединенные Штаты[168]. Главная цель этой первой поездки состояла в том, чтобы, уже учитывая особенности проекта Дворца Советов, ознакомиться с современными американскими методами строительства[169]. Группе было поручено изучить последние достижения в области сооружения фундаментов, изготовления стальных каркасных конструкций, акустики и стройматериалов[170]. В марте 1934 года инженерный отдел УСДС составил примерный план маршрута предстоящей поездки. Согласно этому плану группа должна была проехать Америку эпохи Великой депрессии вдоль и поперек, посетить важнейшие стройки и проконсультироваться со специалистами в Вашингтоне, Филадельфии, Детройте, Чикаго, Атлантик-Сити и – самое главное – в Нью-Йорке[171]. Инженерный отдел УСДС проинструктировал делегацию (названную Архитектурно-технической комиссией): детально изучить два-три крупных строительных объекта и три-четыре предприятия, снабжающие американскую строительную индустрию материалами и запчастями. Делегация должна была провести около десяти консультаций с американскими инженерами, учреждениями и фирмами по вопросам, касавшимся материалов и методов, которые предстояло применять в строительстве Дворца Советов. В частности, инженерам УСДС нужно было выяснить, какие именно конструкции следует использовать при возведении башни дворца, которую будет венчать огромная статуя Ленина. Они также хотели удостовериться в том, что их планы сооружения фундамента, геотехнические и электротехнические расчеты и планы сборки стального каркаса будущего здания основаны на новейших строительных методах.

Архитектурно-техническая комиссия отправилась в поездку в сентябре 1934 года, имея с собой около 26 тысяч долларов (с поправкой на инфляцию сегодня это составило бы около полумиллиона долларов) на расходы: проживание в гостиницах, питание, аренду автомобилей и оплату профессиональных консультаций[172][173]. Членам комиссии был выдан список конкретных зданий, которые следовало посетить во время поездки. В округе Колумбия это были здание Капитолия и моногород Национального бюро стандартов – государственный жилой комплекс, спроектированный в годы Первой мировой войны. В Детройте им предстояло осмотреть Фишер-билдинг, здания Юнион-Траст и Дженерал-Моторс; в Чикаго – Трибьюн-тауэр и, конечно, павильоны, построенные для проведения всемирной выставки «Столетие прогресса»[174]. Первым в плане значился Нью-Йорк, именно там находилось наибольшее количество зданий, обязательных для осмотра. Перечень этих зданий возглавляли Эмпайр-стейт-билдинг и Радио-сити, в то время еще строившийся, за ними следовали Крайслер-билдинг, Вулворт-билдинг и Муниципальное здание Манхэттена. Поскольку проект Дворца Советов ставил ряд сложных задач в области акустики и освещения, в список были включены также крупные американские кинотеатры. В конце концов, Дворец Советов задумывался как главная сцена, где советское правительство будет выступать перед народом. Если в первоначальных указаниях к конкурсу говорилось, что Большой зал Дворца должен вмещать 15 тысяч человек, то затем его размеры решили увеличить – вместимость должна была составить более 20 тысяч человек. Большой зал (огромный купольный амфитеатр) мыслился как основание башни-пьедестала для колосса Ленина[175]. Как объяснял позднее руководитель УСДС, «одной из самых трудных [задач], которые предстояло решить при проектировании Дворца Советов», было «устранение эха» в Большом зале[176]. В поисках нужных образцов комиссия посетила в Нью-Йорке кинотеатры «Парамаунт», «Рокси» и «Эрл Кэррол», проконсультировалась со специалистами компаний Bell и Western Electric[177].

Однако вопросы акустики и освещения, занимавшие членов Архитектурно-технической комиссии, были на втором плане по сравнению с познаниями о возведении фундаментов, которые им предстояло раздобыть. В октябре 1934 года комиссия подписала с фирмой Moran & Proctor предварительный договор, в который вошли обзор, или «критика», плана, уже подготовленного советскими инженерами, а также наброски двух новых планов. Первый из этих двух планов предусматривал применение «новейших методов и оборудования», второй же являлся более дешевым вариантом, позволявшим «провести работы без необходимости использовать дорогое оборудование»[178]. Из отчетов московских инженеров, работавших над Дворцом Советов, понятно, что они уже обладали передовыми знаниями в своей области. В 1935 году инженерная команда УСДС отправила в Moran & Proctor пространный отчет о работах, уже проведенных на стройплощадке для исследования типов почв на участке и для определения на основе полученных данных организации и технологии предстоящих строительных работ[179]. Из документов, присланных в Нью-Йорк, явствует, что, помимо понимания механики грунтов, московский коллектив использовал современные методы инженерного руководства. Например, среди присланных в Нью-Йорк материалов были ленточные диаграммы Ганта, иллюстрировавшие графики работ. Кроме того, при рытье котлована, которое уже шло в Москве в 1935 году, использовались как иностранные, так и советские машины: рядом с экскаваторами немецкой фирмы Orenstein & Koppel там работали и экскаваторы завода «Машиностроитель»[180]. Советские инженеры не были новичками, но они были убеждены, что для возведения такого масштабного здания, как Дворец Советов, необходимы технические знания и управленческие стратегии, которые появились в США в процессе работы над объектами похожей сложности. И в США, и в СССР 1930-е годы были десятилетием больших строек. Переходя от плотин и мостов к небоскребам, американские и советские инженеры и архитекторы стремились преодолеть границы прежних достижений и брались за крупные строительные проекты, часто имевшие не только функциональное применение, но и символическое значение. Карлтон С. Проктор, привлеченный УСДС к работе над московским дворцом, принадлежал к числу лучших в мире экспертов в области масштабного строительства. В 1930-е годы его фирма, основанная в 1910 году и специализировавшаяся на строительстве оснований и фундаментов, участвовала и в работе над крупными объектами в США. Среди них был мост Джорджа Вашингтона, возведенный в 1931 году, тоннель Линкольна (1930 и 1937), плотина Гувера над рекой Колорадо (1937), зона Всемирной выставки в нью-йоркском парке Флашинг (1939), а также мост Золотые Ворота и мост между Сан-Франциско и Оклендом, построенные в 1933 и 1934 годах соответственно[181]. Помимо московского Дворца Советов, в 1935 году фирма Moran & Proctor участвовала в строительстве судоверфи для United Fruit Company в Панаме и плотины над каньоном Мальпасо в Перу (завершены в 1936 году)[182]. В сентябре 1935 года в приказе с грифом «совершенно секретно» председатель Совнаркома Молотов одобрил выплату 18 тысяч долларов фирме Moran & Proctor за помощь в строительстве фундамента для Дворца Советов[183].

На протяжении следующих месяцев Проктор и его команда консультировали относительно Дворца Советов, основываясь на определенных представлениях, сложившихся у фирмы благодаря накопленному опыту работы, прежде всего в Америке. Рекомендации Moran & Proctor основывались на знании американского оборудования, которое сотрудники компании советовали приобрести УСДС[184]. Еще они подсказали способы ускорить продвижение работ. По мнению американских инженеров, рытье котлована можно было бы закончить быстрее, если ввести в план материально-технического снабжения некоторые дополнительные шаги[185]. В Moran & Proctor исходили из предположения, что время и скорость важны, и это действительно было так, хотя в СССР, конечно, руководствовались иными соображениями, чем в Америке. Если в США инвесторы запрашивали у инженеров способы ускорить строительство, чтобы быстрее вернуть вложенные средства и получить прибыль, то в СССР эта логика не работала. Проктор, вернувшись в 1935 году из Москвы, в заявлении для прессы разъяснил эту разницу. Сообщив, что строительство Дворца является частью обширной программы модернизации и реконструкции, развернутой в Советском Союзе, Проктор заметил: «Мы [американцы] не можем позволить себе таких строек. Для них же [советских людей] возведение такого здания имеет экономическое оправдание. Им нужно преодолевать комплекс неполноценности русского крестьянина. И они это делают»[186]. Несмотря на эти очевидные различия между обстановкой в США и СССР, с точки зрения инженерного дела подход к московскому проекту не слишком отличался от того подхода, который был бы применен в Нью-Йорке. Например, в Moran & Proctor порекомендовали сделать для Дворца Советов круглую фундаментную подушку наподобие той модели, которую они использовали десятью годами ранее для строительства здания Нью-Йоркского окружного суда в центре Манхэттена[187].

Проктор был похож на многих других американских экспертов, имевших связи с Советским Союзом в межвоенный период. Он подходил к работе на СССР с сознанием превосходства и технического мастерства собственной страны по сравнению с развивающейся, но все еще «отсталой» Россией. Выступая перед американскими журналистами, Проктор лестно отозвался об Иофане и его команде инженеров. Еще до поездки в Москву в 1935 году он с энтузиазмом говорил о строительстве дворца и о том, как он продемонстрирует свой опыт на стройплощадке в Москве. «Учитывая сложность поставленных задач, с подготовительной работой по исследованию подпочвы советские инженеры справились отлично» – сообщил он газете New York Herald Tribune незадолго до отъезда в Москву[188]. Однако, будучи выпускником Принстонского университета, Проктор был связан с такими кругами, где было принято глумиться и над Советским Союзом, и над замыслом дворца. В выпуске от 1 июля 1935 года еженедельник Princeton Alumni Weekly сообщил об участии Проктора в этом проекте. «Восьмого мая Проктор отплыл в Россию, чтобы построить чудовищное здание для советского правительства, – сообщало издание для выпускников Принстона. – Совсем рядом с Кремлем, на Красной площади в Москве, Карлтон собирается воздвигнуть гигантскую махину, куда без малейшего преувеличения влезло бы несколько зданий величиной с Эмпайр-стейт-билдинг. Зачем усатым любителям водки вздумалось возвести у себя такую Вавилонскую башню – большая загадка и для Карла, и для нас»[189]. Хотя в публичных заявлениях Проктор высказывался о своем московском опыте, как правило, гораздо дипломатичнее, издевательское замечание Princeton Alumni, вероятно, было не так уж далеко от его собственного мнения. Спустя годы Проктор сделался убежденным антикоммунистом. В 1951 году в торжественной речи при вступлении в должность президента Американского общества инженеров-строителей Проктор призвал американских инженеров «бороться с этатизмом и нетерпимостью, которые делают нас уязвимыми для коммунистических идей»[190]. Объясняя свой призыв опытом пребывания в Москве в 1930-е годы, Проктор замечал:

Хотя все эти отношения после 1945 года стремительно вели к риторике холодной войны, в межвоенный период между советскими экспертами и их зарубежными коллегами еще существовало сотрудничество и, в некоторых случаях, даже дружба. И проект Дворца Советов, и советская делегация, приехавшая в США в 1934 году, вызывали значительный интерес у американцев – как в техническом сообществе, так и среди журналистов. Скандал вокруг Гектора Гамильтона, вспыхнувший в 1932 году, быстро затих, и вскоре в главных американских газетах стали выходить материалы, в которых о дворце рассказывалось в самом благожелательном и восхищенном тоне. В 1934 году, когда Иофан с коллегами находился в Нью-Йорке, New York Times сообщала, что Архитектурная лига Нью-Йорка устроила в честь советских коллег торжественное чаепитие. Группу из СССР тепло принял Ральф Т. Уокер, тогдашний председатель нью-йоркского филиала Американского института архитекторов; сам проект Дворца Советов он похвалил как «волнующий и будоражащий воображение»[192]. В 1935 году New York Times, напечатав статью под заголовком «Строительство огромного дворца в Москве осуществимо», публично объявила об участии американцев в этом проекте и сообщила, что строителей Дворца консультировал Проктор и счел их планы здравыми и осуществимыми[193]. В более позднем выпуске журнала Mechanix Illustrated Дворец Советов изображался (на рисунке Дугласа Рольфа, илл. 2.6) в одном ряду с самыми высокими в мире зданиями. Этот рисунок запечатлел дерзновенность и сенсационность, характерные для подобных масштабных и сложных сооружений межвоенного периода. Прямо над колоссом Ленина пролетает DC-4 – самолет, который часто использовался во время Второй мировой войны, но в 1939 году еще только проектировался.

Илл. 2.6. Самое высокое здание в мире. Рисунок Дугласа Рольфа

Нам трудно смотреть на замысел Дворца Советов такими глазами, ведь это здание сегодня вызывает чаще всего только смех, потому что ассоциируется с провалом советского проекта. По замечанию Сьюзен Бак-Морсс, дворец стал «типичным примером сталинской монументальности, визитной карточкой архитектуры при диктатуре»[194]. Однако в свое время Дворец Советов воспринимался как одно из многих масштабных сооружений эпохи. В 1930-е годы многим казалось, что его возведение и возможно, и даже желательно. По словам Ральфа Уокера, дворец будоражил воображение. Шумиха, окружавшая строительство этого здания, была в 1930-е годы частью общего восхищения масштабными стройками, которые демонстрировали мужество и мощь мировых цивилизаций. Не всем была по вкусу выбранная эстетика: увидев в New York Times изображение проекта-победителя, группа американских рабочих написала в ЦИК СССР письмо, умоляя «отказаться от этого чудовища… [этого] ублюдка из ублюдков», который «омрачал их веру в успех государства рабочих», но почти никто не спорил с тем, что монументальность необходима[195].

В 1935 году, вернувшись в Москву, Иофан подготовил отчет о результатах первой заграничной поездки Архитектурно-технической комиссии. Исходя из увиденного, комиссия пришла к убеждению, что «именно американская техника является для нас наиболее приспособленной по своим темпам, комплексному решению проблем и четкости проведения работ при постройке самого сооружения и на предприятиях, обслуживающих строительство»[196]. Готовясь к работам, которые УСДС должно было проделать для строительства фундамента и для решения вопросов, связанных с акустикой, лифтами и кондиционированием воздуха, а также со многими другими элементами проекта здания, Иофан продолжал переписываться с многими специалистами, с которыми он познакомился в США: обсуждал с ними конкретные темы, задавал новые вопросы, а иногда просто благодарил. В апреле 1935 года Иофан написал в Детройт Альберту Кану и спросил его совета: стоит ли нанимать одного американского специалиста по освещению? Дело в том, что до этого он получил письмо от Стэнли Маккэндлесса, преподавателя с факультета драмы Йельского университета, которого, по его словам, «очень интересовал Дворец Съездов»[197]. Кан порекомендовал ознакомиться с новыми работами по освещению, посоветовал не нанимать Маккэндлесса и обратился от имени Иофана в Национальную ассоциацию электрического освещения Кливленда, пообещав сообщить сразу же, как только оттуда ответят[198]. В мае 1935 года Иофан написал Джону Р. Тодду, управляющему из строительной империи Джона Д. Рокфеллера в Нью-Йорке: «Я с большим удовольствием вспоминаю время, проведенное в вашей компании. Сейчас проект Дворца Советов детально дорабатывается, и нам очень пригождаются ваши авторитетные и дельные советы»[199]. Иофан также передавал искрений привет и добрые пожелания от Щуко, Гельфрейха и Николаева. Со своей стороны, Тодд прислал теплый ответ из своей конторы в небоскребе Рокфеллер-Плаза[200].

До того как пришел ответ Тодда, Иофан получил отдельное письмо от его сына Уэбстера Б. Тодда. Уэбстер тоже работал на Рокфеллера – руководил строительством Радио-сити (который сейчас называется Рокфеллеровским центром) между Пятой и Шестой авеню в Нью-Йорке. «Прошлой осенью, когда ваша группа побывала здесь, – писал Тодд-младший Иофану в письме от 6 июня 1935 года, – мы имели удовольствие показать вам Рокфеллеровский центр». Уэбстер напоминал Иофану, что в ту пору только начиналась работа над фундаментом и стальными конструкциями 38-этажного небоскреба. «Теперь здание завершено, и я подумал, что вам может быть интересно узнать, сколько времени ушло на окончание работ и заселение контор», – писал Уэбстер Тодд. И приводил данные: 136 рабочих дней от установки стальных каркасов до введения здания в эксплуатацию. «Возможно, эти данные покажутся вам скучными, – продолжал он, – но вы и ваши коллеги проявляли такой интерес и такое воодушевление, что я позволил себе прислать вам эту информацию. Пожалуйста, передавайте сердечный привет и добрые пожелания остальным членам вашей комиссии»[201]. Иофан живо откликнулся, выразил восхищение молниеносным завершением строительства Рокфеллеровского центра и написал, что вспоминает свой визит в Нью-Йорк «с большим удовольствием»[202].

То, что Иофан и другие члены Архитектурно-технической комиссии обзавелись в Нью-Йорке (и даже в близких к Рокфеллеру кругах) друзьями и связями, вовсе не так удивительно, как может показаться. Во-первых, у делегации был там, можно сказать, «свой человек» в лице Вячеслава Олтаржевского, в США ставшего Уолтером Олтаржевски. В начале 1920-х годов Олтаржевский работал в Москве под началом Алексея Щусева, а в 1924 году уехал из СССР в Нью-Йорк изучать передовые строительные технологии. Вначале Олтаржевский нашел работу в фирме Helmie & Corbett, а затем – в мастерской Уоллеса К. Харрисона. С 1931 года он участвовал в строительстве Рокфеллеровского центра[203]. Но еще важнее то, что, несмотря на языковые трудности и некоторые довольно ощутимые культурные различия, Иофана, Щуко и Гельфрейха объединяло с архитекторами нью-йоркских небоскребов 1930-х годов главное – любовь к архитектурной работе. Все эти люди получили похожее образование, причем многим в юности довелось поучиться в Италии или Франции. Отношения, завязавшиеся между ними в 1930-е годы, оказались дружескими и были основаны на взаимопонимании. Конечно, это не значило, что Иофан и его команда смотрели на Америку некритичным взглядом.

После возвращения Иофан описал свои впечатления от поездки в Нью-Йорк и другие американские города в ряде очерков и опубликовал их в 1935–1936 годах. В них Иофан критически высказывался об американских больших городах вообще и о Нью-Йорке, торопливо и бездумно застроенном небоскребами, в частности. Однако не стоит забывать, что это мнение Иофана разделяли и некоторые из его знакомых американцев. Вернувшись в Москву в 1935 году, советский архитектор выступил с теми же антиурбанистскими идеями, которые в США высказывали известный социолог и культуролог Льюис Мамфорд и знаменитый архитектор Фрэнк Ллойд Райт.

В 1920–1930-е годы научно-технический обмен был важной частью самоформирования и самопонимания Советского Союза. Члены УСДС, многие из которых ранее работали над масштабными промышленными объектами первой пятилетки, даже не сомневались в том, что социалистическая реконструкция Москвы будет проходить с привлечением западной – в том числе американской – технической помощи. Отчасти это представление объяснялось практикой, применявшейся в 1930-х, но еще и общим культурным подходом того времени, когда власти благосклонно смотрели на иностранные идеи и связи с заграницей. Катерина Кларк называла это десятилетие эпохой Великой Апроприации. По замечанию Кларк, «Москва апроприировала различные элементы как в пространстве (поглощая современные тенденции западной, главным образом европейской, а также американской культуры), так и во времени (обращаясь к русской и европейской культуре прошлого»[204]. Наглядным примером этой двойной апроприации, как отмечает Кларк, являлся Дворец Советов, в котором слились два влияния – американское и итальянское.

В 1935 году, после поездки в США, Иофан замечал в очерке, опубликованном в «Правде»: «Куда бы я ни ездил, что бы ни осматривал, ко всему я подходил с определенной точки зрения: что из всего этого надо „завезти домой“, в Советский Союз»[205]. Похожими инстинктами руководствовался и Владимир Щуко. В статье для журнала «Архитектура СССР», тоже написанной после поездки 1934 года, Щуко заявлял: «Америка может много дать нашим архитекторам в отношении строительной техники, умения пользоваться строительными материалами и вообще в отношении смелых решений архитектурных проблем»[206]. Однако в области эстетики, предупреждал Щуко, американских веяний следует избегать. Члены Архитектурно-технической комиссии УСДС возвращались из США через Италию и провели в этой стране несколько недель, заново знакомясь с образцами классического зодчества. Например, они побывали в Помпеях и Геркулануме. В молодости, до революции, Иофану и Щуко довелось жить, учиться и работать в Италии[207]. И вот теперь, вновь оказавшись там уже в составе комиссии, они осмотрели амфитеатр в Капуе («один из самых больших» в мире, как написал потом Иофан в отчете для Молотова) и мраморные карьеры в Карраре[208]. Щуко, учившийся в Италии в 1905 году, очень радовался новой встрече с этой страной. Позднее он вспоминал: «Проезд на обратном пути через Италию, после двадцатилетнего перерыва, еще лишний раз подтвердил мое мнение, что учиться нашей молодежи архитектуре как искусству можно и должно только в Италии на лучших образцах классической архитектуры»[209]. Члены Архитектурно-технической комиссии прошлись по улицам Рима, Флоренции и Неаполя и таким образом стряхнули с себя остатки американского влияния, и в начале 1935 года вернулись в Москву. «Сердце переполнилось гордостью, – писал Иофан в заметке для „Правды“, – когда я впервые спустился в наш метрополитен. Поразительно красивое и огромное сооружение!» По его мнению, унылая нью-йоркская подземка не шла с ним ни в какое сравнение[210].

Критикуя Нью-Йорк, Иофан и другие советские архитекторы 1930-х годов обращались к идеям и средствам выражения, которые начали накапливаться в русской литературе еще несколько десятилетий назад. Подобно Иофану и его комиссии в 1934 году, русские и советские писатели давно уже восхищались американскими большими городами и одновременно ужасались им[211]. К числу этих произведений относились очерк Максима Горького «Город Желтого Дьявола» (1906), цикл стихотворений Маяковского «Мое открытие Америки» (1925) и книга путевых очерков Ильи Ильфа и Евгения Петрова, рассказывавшая об их поездке по Америке и опубликованная в 1936 году[212]. Во всех этих произведениях описания жизни в Нью-Йорке служили топливом для критики американских капиталистических ценностей вообще. На заре ХХ века Горький писал:

Двумя десятилетиями позже Ильф и Петров, всенародно любимые советские сатирики, приняли от Горького эстафету и тоже обрушились с критикой на Нью-Йорк, переживавший пору депрессии:

По этой логике, американская техническая подкованность, безусловно, впечатляла, но все портил «одуряющий общественный строй»[215]. А раз американское развитие зашло в тупик, Советскому Союзу предстояло взять на себя руководящую роль во всех областях, включая архитектуру и градостроительство[216]. Нужно было объединить классические традиции с американскими технологиями под знаменем социалистического развития, а образцом для подражания сделать Москву.

Хотя советские архитекторы 1930-х годов часто высказывали те же критические замечания, какие сформулировали Горький, Ильф и Петров, они нередко опирались на собственное знакомство с Америкой эпохи Великой депрессии и на тексты, написанные самими американцами. Высказывания о том, что американская модель градостроительства изжила себя, в то время можно было найти прежде всего в сочинениях Льюиса Мамфорда и Фрэнка Ллойда Райта, чьи имена и работы были хорошо известны советским зодчим той поры. Фрэнк Ллойд Райт был знаком с архитектурной ситуацией Москвы – он приезжал в 1937 году на Первый Всесоюзный съезд советских архитекторов[217]. Мамфорд же не имел с Советским Союзом непосредственных отношений, зато в Москве знали его книгу. В 1936 году издательство Академии архитектуры СССР выпустило перевод на русский написанной в 1924 году книги Мамфорда Sticks and Stones[218][219]. В этой работе Мамфорд осветил историю развития архитектуры в США от лесных хижин первых колонизаторов-европейцев до небоскребов. Советский историк и теоретик архитектуры Давид Аркин, написавший предисловие к русскому изданию книги Мамфорда, так характеризовал ее: «Она представляет собой прежде всего памфлет, в котором тема архитектуры служит лишь начальным мотивом для более обширной темы – для анализа и критики всей культуры американского капитализма»[220]. По всей видимости, Мамфорд подтверждал представление советских читателей о том, что именно капитализм превращает американские города в сущий ад.

В 1936 году Иофан опубликовал статью, материалом для которой послужила не только его поездка в США и Италию в 1934 году, но и более давний опыт, ведь он провел в Риме больше десяти лет, работая по специальности. (Иофан вернулся из Италии в Советский Союз в 1924 году) Целью статьи было дать исторический обзор архитектурных достижений в Америке и Италии, а также указать на «богатейший строительный опыт» современных США и отметить «ряд интересных моментов архитектурно-строительного дела в Италии»[221]. Завершая большой раздел статьи, посвященный американским небоскребам, Иофан цитировал описание небоскребов из недавно вышедшего русского издания книги Мамфорда:

Воздав должное Мамфорду («интересный и тонкий ценитель архитектуры»), Иофан использовал его проклятия в адрес американской архитектуры, чтобы подкрепить собственные суждения. Противопоставляя американский город советскому, Иофан заявлял, что главное отличие заключается не в строительных предпочтениях или методах, а в масштабе и охвате градостроительства. «Для нас [советских людей] город – это грандиозный комплекс, все части которого находятся во взаимозависимости»[223]. Как утверждал Иофан, преимущества небоскреба могли бы по-настоящему проявиться лишь в сочетании с социалистическими принципами планировки городов. Огромный потенциал, заложенный в монументальном здании этого типа, по мысли Иофана, можно осуществить лишь в условиях социалистического города.

Был в Нью-Йорке один небоскреб, о котором Иофан отзывался положительно. В своей статье 1936 года – как и в 1934 году, когда Архитектурно-техническая комиссия посещала Нью-Йорк, – он уделил особое внимание Рокфеллеровскому центру. Как докладывали позже члены комиссии, поскольку работа над строительством этого комплекса еще шла, им удалось собственными глазами увидеть его организационную сторону[224]. Хотя мюзик-холл Радио-сити, который величиной напоминал меньший из двух предусмотренных проектом залов Дворца Советов, служил важным образцом устройства акустических и осветительных систем, наибольший интерес для комиссии представлял все же высокий Рокфеллеровский небоскреб, находившийся в центре обширного комплекса и называвшийся тогда Ар-Си-Эй-билдинг. Спроектированный Реймондом Худом, этот небоскреб во многих отношениях был ближайшим аналогом Дворца Советов. В этом монументальном сооружении размещались учреждения и зрительные залы (что предусматривал и план Дворца), а также рестораны, магазины и радиовещательные студии. Уступчатый фасад, как и роскошное оформление интерьера и экстерьера – наличие скульптур, мозаик и фресок, – тоже роднили это высотное здание с московским дворцом[225]. В настенных росписях, скульптурах и фризах, которыми украшались тогда внутренние и наружные стены Ар-Си-Эй-билдинг и других зданий, входивших в комплекс, внимание Иофана, Щуко и Гельфрейха наверняка привлекла коммунистическая символика, которую исподтишка внесли туда нанятые для выполнения работ левацки настроенные художники. Члены Архитектурно-технической комиссии приехали в Нью-Йорк вскоре после того, как фреска «Человек на распутье», созданная Диего Риверой, была спешно уничтожена кувалдами. Но произошло это совсем недавно, и, можно не сомневаться, до ушей советских делегатов долетели отголоски скандала, вызванного тем, что над входом в Рокфеллеровский центр оказался огромный портрет Ленина и изображение первомайской демонстрации на Красной площади[226]. Но, что важнее всего, Иофан усмотрел в Рокфеллеровском центре резкую критику в адрес американского урбанизма. В отличие от общего облика Нью-Йорка, где небоскребы «виднеются на горизонте в фантастическом беспорядке» и «в огромном большинстве носят коммерческо-рекламный характер», в Рокфеллеровском центре Иофан заметил планировочные элементы, близкие тем градостроительным принципам, которым все больше отдавали предпочтение в СССР. Как писал Иофан в статье для «Правды» в 1939 году, в «Радио Сити… чувствуется попытка создать ансамбль»[227].

Ближе к концу 1930-х годов в архитектурных дискуссиях в Москве все чаще рассуждали об «ансамбле». Давид Аркин объяснял одному американскому коллеге в ходе бурной переписки, которая велась между США и СССР в военные годы:

В послевоенный период создание ансамбля стало, по словам советских зодчих, «одной из важнейших творческих проблем социалистического реализма»[229]. А в 1947 году, когда Совет Министров СССР выпустил постановление о возведении в Москве еще восьми небоскребов – так, чтобы Дворец Советов являлся девятым и самым высоким подобным зданием в центре столицы, – в основу этого замысла был положен именно принцип ансамбля.

После 1935 года уже ни одна комиссия УСДС не ездила в Америку – не потому, что никто не изъявлял желания. В конце 1937 года руководство УСДС обратились к Молотову с письменной просьбой отправить группу специалистов, работающих над Дворцом Советов, в трехмесячную поездку по США. Эта просьба так и не была удовлетворена[230]. Годом позже, в 1938-м, уже сам Иофан написал Молотову из Нью-Йорка, где он наблюдал за возведением спроектированного им советского павильона очередной Всемирной выставки. Иофан настоятельно просил Молотова разрешить УСДС снова откомандировать в Америку группу специалистов[231]. Но снова не было ничего сделано, чтобы эта поездка состоялась. В 1938 году внимание московских функционеров было поглощено совсем другими событиями – такими, которые, похоже, начисто исключали дальнейшую возможность международного сотрудничества.

УСДС не обошла стороной волна насилия, которая в конце 1930-х годов прокатилась по всему Советскому Союзу. Чисткам подверглись и начальники, и сотрудники из разных отделов этой организации, и после ареста Василия Михайлова в июне 1937 года УСДС на четыре месяца осталось без руководителя[232]. Через три месяца Михайлов был обвинен во «вредительстве и участии в контрреволюционной террористической организации» и расстрелян[233]. Над Андреем Никитичем Прокофьевым, сменившим Михайлова в октябре 1937 года, со временем тоже нависла угроза ареста[234]. Через несколько месяцев после того как Прокофьева поставили во главе УСДС, его подчиненные стали писать Молотову и Сталину письма, в которых обвиняли начальника в грубости, кумовстве и «зажиме самокритики»[235]. В 1938 году Молотов распорядился, чтобы в отношении Прокофьева провели негласную проверку[236]. Вскоре многие из окружения нового начальника оказались арестованы, в том числе его непосредственный помощник и другие сотрудники, которых он привел в УСДС со своего прежнего места работы в тресте «Строитель»[237]. В ноябре 1938 года Молотов получил доклад, как будто бы подтверждавший справедливость многих претензий к Прокофьеву. Согласно мнению сотрудника, которому было поручено провести проверку, Прокофьев был виновен в должностных злоупотреблениях и непотизме. Исполнитель также выяснил, что новый начальник УСДС «ведет себя грубо, своими резкими репликами запугивает работников строительства, пытающихся критиковать его плохую работу»[238]. Расследование в отношении Прокофьева затронуло и других сотрудников УСДС – от низовых служащих до самого Бориса Иофана.

Осенью 1938 года Иофан, пока в Москве кто-то разбирался в подробностях его биографии, находился за границей: как упоминалось выше, он наблюдал за монтажом спроектированного им павильона СССР для предстоящей Всемирной выставки в Нью-Йорке. Павильон Иофана был похож на тот, который он ранее создал для Всемирной выставки 1937 года в Париже. Там павильон увенчивала большая стальная скульптурная группа «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, а перед павильоном в Нью-Йорке стоял обелиск с изваянием работы скульптора Вячеслава Андреева под названием «Новый советский человек»: великан рабочий простирал к небу руку, в которой держал пятиконечную рубиновую звезду. Как сообщал в июне 1939 года американский журнал Architectural Forum, посетители выставки считали павильон Иофана лучшим среди всех иностранных павильонов. Это сооружение описывалось там как «мощный, пусть в чем-то и наивный, образец монументальной архитектуры»[239]. Среди экспонатов советского павильона особенное сильное впечатление производил выполненный в натуральную величину фрагмент станции Московского метрополитена[240]. И если в американском павильоне экспонировалась огромная диорама Democracity – «города будущего», – то советская экспозиция не отставала в этой гонке и демонстрировала принятый в 1935 году Генеральный план реконструкции Москвы. В центре этой части выставки красовался макет Дворца Советов[241]. Если советские архитекторы надеялись создать впечатление, будто в Москве уже построен социалистический город будущего, то для Иофана павильон СССР в Нью-Йорке служил прежде всего экспериментальной площадкой, где можно было достичь синтеза изобразительных искусств и зодчества, ведь именно этот эксперимент Иофан собирался осуществить при строительстве настоящего Дворца Советов[242].

Между тем в Москве, пока шло следствие в отношении Прокофьева, обнаружились компрометирующие факты из биографии Иофана: «С 1914 по 1926 г. Иофан проживал в Италии и в 1926 г. вернулся в СССР по приглашению Рыкова»[243]. Тот же расследователь выяснил, что, «кроме Рыкова, он был также близко знаком с Бухариным и Радеком»[244]. Это был намек на то, что своим взлетом на советском архитектурном небосклоне Иофан был обязан трем старым большевикам, которые незадолго до того были осуждены на Московских показательных процессах. Помимо выявления этих порочащих связей было отмечено, что Иофан избегал участия в партийной жизни, протекавшей на стройплощадке дворца. Кроме того, архитектор нанял на работу в УСДС людей, которых недавно арестовал НКВД.

В итоге ни Прокофьева, ни Иофана не тронули. Однако Большой террор подорвал работу над дворцом и оставил свой след в УСДС. Обвинения, выдвинутые против Прокофьева и Иофана, следовали шаблонам, которые тогда применялись по всему СССР. В 1937 году Центральный Комитет инициировал кампанию за «критику и самокритику», побуждавшую, по словам Венди Голдман, «любого самозваного правдоискателя выступать с разоблачениями злоупотреблений»[245]. Ожидалось, что руководители уровня Прокофьева и Иофана тоже вступят в эту игру и станут прилюдно каяться в ошибках. Хотя, скорее всего, ни Прокофьев, ни Иофан не занимались в 1930-е годы подобными вещами, в послевоенный период ритуальные выступления с «критикой и самокритикой» станут самым обычным делом на партсобраниях УСДС. И после войны оба руководителя этой организации будут регулярно в них участвовать.

С началом войны перед УСДС встал ряд новых задач. В июне 1941 года работа над дворцом была приостановлена. Как только стало известно о вторжении Германии, начала функционировать командная вертикаль военного времени, и все столичные строительные организации, а также все их работники, попали в прямое подчинение Местной противовоздушной обороне (МПВО). Множество сотрудников УСДС были призваны в Красную армию, а те, кто остался на стройплощадке дворца, отложили привычную работу и занялись совсем другими делами. Теперь они сооружали бомбоубежища и ставили огнезащитные и камуфлирующие заслоны на административные здания и производственные корпуса УСДС, а также на частично возведенный дворец[246]. Ресурсы УСДС – его заводы, стройматериалы и штат сотрудников – были также перенаправлены на нужды войны. В некоторых случаях это означало, что организация полностью утрачивает определенные активы: так, механический цех УСДС был передан Народному комиссариату авиационной промышленности[247]. В декабре 1941 года, когда немцы начали налеты на Москву, сотрудников УСДС вместе с оборудованием эвакуировали на восток – строить Уральский алюминиевый завод. Руководить строительством этого оборонно-промышленного объекта назначили Прокофьева[248]. Сохраняя на протяжении военных лет ранее собранные команды строителей и проектировщиков, руководство УСДС надеялось, что впоследствии им пригодится полученный новый опыт.

Тем временем Иофан возглавил отделение Академии архитектуры в Свердловске, крупнейшем уральском городе, и с конца 1941 года руководил строительством жилья для рабочих, занятых в оборонной промышленности, и реконструкцией заводов и фабрик, эвакуированных из прифронтовых областей[249]. В свободное время Иофан переделывал свой проект дворца, чтобы в нем отражались новые идеологические задачи, поставленные войной. В свердловском варианте проекта дворец превратился из сооружения, прославляющего Октябрьскую революцию и построение социализма, в здание, увековечивающее еще и Великую Отечественную войну. Но пусть в Свердловске Иофан и вносил изменения в свой проект, в Москве стройплощадка дворца оставалась заброшенной. Участник войны, который вел дневники под псевдонимом К. Лористон, описал свои впечатления от увиденного на том месте в начале мая 1942 года:

В таком состоянии разрухи Дворец Советов простоит всю войну и послевоенные годы. Однако проект дворца продолжил жить уже по-новому. Технический опыт, накопленный командой УСДС в межвоенные годы, сыграл важнейшую роль в осуществлении послевоенного проекта московских небоскребов. В январе 1947 года, когда Совет Министров собрался на первую серию заседаний, где планировалось обсуждать возведение в ближайшее время восьми высотных зданий в Москве, снова были подняты вопросы о монументальности и международном сотрудничестве – старые вопросы, которые в свете начавшейся холодной войны зазвучали по-новому.

Ранним утром 22 июня 1941 года Германия напала на СССР. Вторжение сил вермахта на советскую территорию было быстрым и жестоким, и война, затянувшаяся до 1945 года, привела к глубоким переменам в СССР в целом. К зиме 1941 года немецкие войска успели продвинуться до северо-западных пригородов Москвы. Но все же они так и не смогли занять советскую столицу. И Москва никогда не подвергалась таким масштабным разрушениям, какие пережили Киев и Ленинград. Тем не менее война стала переломным рубежом для жителей Москвы, а также для столичных учреждений, для советской архитектуры и эстетики.

В этой главе пойдет речь о децентрализующем воздействии Великой Отечественной войны на советскую архитектуру. Ввиду нужд военного времени московские архитекторы были переброшены из Москвы за Урал и в другие регионы в глубоком тылу. Там они занялись совершенно новыми проектами и часто, как и их коллеги за рубежом, использовали методы и материалы, разработанные для типового и промышленного строительства. Новые учреждения, созданные в годы войны, установили над советской архитектурой еще более жесткий государственный контроль. На международной арене советские архитекторы продолжали, как и в 1930-е годы, сотрудничать с зарубежными коллегами. Укреплению их связей способствовал союз, заключенный в военное время между США, СССР и Британией, хотя холодная война, последовавшая за окончанием Второй мировой, сведет эти контакты на нет.

Сильнее всего на монументальное преобразование Москвы в послевоенную пору повлияла победа в войне – точнее, ее результаты как в самом СССР, так и за рубежом. В 1945 году Советский Союз заявил о себе как о мировой сверхдержаве. Градостроительные изменения в облике Москвы стали одним из способов, которыми измученная войной страна могла сообщить миру о своем благополучии и вновь обретенной уверенности в себе. Советское руководство еще сильнее, чем когда-либо прежде, желало превратить Москву в образцово-показательную столицу. В отличие от 1930-х годов, архитекторы, работавшие в послевоенный период, уже не могли открыто заимствовать американские технические достижения. Советскому урбанизму предстояло идти своим собственным путем – об этом во всяком случае заявляли советские лидеры. Москва двинулась вперед, и теперь почетное место на чертежных досках архитекторов доставалось русским национальным формам. Война ознаменовала переломный этап в истории сталинских высоток. Этот период изменил жизнь в столице в самых разных областях и в конечном итоге дал мощный толчок монументальному преобразованию Москвы.

Большинство москвичей впервые узнали о вторжении Германии по радио. Двадцать второго июня 1941 года Вячеслав Молотов выступил в эфире и объявил о начале войны. В качестве наркома иностранных дел Молотов двумя годами ранее подписал с Германией пакт о ненападении. Теперь же ему пришлось сообщать о том, что немецкие войска нарушили границу и ступили на советскую землю. Обращаясь ко всей стране, Молотов напомнил слушателям: «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху»[251]. Молотов был не единственным советским лидером, проводившим сравнение с войной 1812 года. Сталин, рассчитывая раздуть пламя национальной гордости, в своих первых речах военного времени говорил, что Гитлера ожидает та же судьба, которая постигла всех исторических врагов России. В последующие военные годы подъем русского национализма еще даст о себе знать и в архитектуре, и в культуре вообще. Однако в 1941 году – особенно в Москве – аналогия с наполеоновским вторжением звучала пугающе, ведь в 1812 году более трех четвертей площади Москвы было сожжено дотла. Обновленный социалистический город не мог и помыслить о повторении столь чудовищной участи. Война начала менять Москву с самого дня вторжения. Из образцового социалистического города столица немедленно превратилась в центр командования армией. Социалистическая реконструкция Москвы была приостановлена, работа над Дворцом Советов и другими объектами Генплана отложена до возвращения мирной жизни[252]. В июле ввели карточную систему снабжения, витрины магазинов обшили досками, по вечерам не работало уличное освещение[253]. Хотя пройдет еще много недель, прежде чем фашистские войска приблизятся к Москве, уже через месяц после вторжения люфтваффе выбрали аэродромы для совершения авианалетов на советскую столицу. Советские отряды ПВО разместили зенитные орудия на крышах домов по всей Москве, а в небе над городом повисли огромные заградительные аэростаты – они заставляли немецкие пикирующие бомбардировщики взлетать выше и дальше от города, так чтобы по ним могли попасть дальнобойные зенитные орудия. Каждым таким орудием управляли семь-восемь зенитчиков, которые размещались на крышах (илл. 3.1). Привязанные к земле десятки заправочных газгольдеров для аэростатов лениво колыхались почти у земли вдоль широких московских бульваров и улиц (илл. 3.2).

Илл. 3.1. Оборона Москвы: советские зенитчики на крыше гостиницы «Москва». 1 августа 1941 г. Фото Олега Кнорринга. Архив «РИА Новости»

Илл. 3.2. Газгольдеры для заправки аэростатов на Большой Ордынке. Ноябрь 1941 г. Фото Олега Кнорринга. Архив «РИА Новости»

В июле начался «московский блицкриг». Во время первого авианалета на Москву в ночь с 21 на 22 июля, длившегося около пяти часов, более 200 бомбардировщиков люфтваффе сбросили 104 тонны фугасных и 46 тысяч зажигательных бомб[254]. Среди обитателей мировых столиц со звуками налетов уже были знакомы лондонцы: зажигательные бомбы издавали характерный свист, а немецкие бомбардировщики – специфическое гудение. Теперь эти звуки узнали и москвичи. Через несколько месяцев немцы разбомбили главное здание Народного комиссариата тяжелой промышленности и здание ЦК ВКП(б) на Старой площади – оно горело целую ночь с 29 на 30 октября 1941 года. Стоящее напротив Кремля старое здание Московского университета с его неоклассическим фасадом тоже серьезно пострадало от бомбежек. Ходили мрачные слухи, что за одну только ночь около 200 человек погибли от бомб, сброшенных на престижную и недавно обновленную улицу Горького[255]. В первые месяцы войны столичные улицы и здания претерпели и другие изменения. При помощи краски, фанеры и больших кусков холста советские архитекторы и инженеры маскировали важнейшие здания и площади Москвы, сооружали муляжи, издалека напоминавшие заводские корпуса и аэродромы. Это делалось для того, чтобы обмануть пилотов люфтваффе и отвлечь их внимание от Кремля и других стратегических, промышленных и культурных объектов. Большой театр, соборы и стены Кремля и многие другие здания представали теперь невзрачными двухэтажными строениями, едва узнаваемыми за маскировкой (илл. 3.3)[256]. Пока москвичи укрывались в подвалах, бункерах и на станциях метро, ожидая сигнала окончания воздушной тревоги, немцы слушали по радио сводки, в которых масштаб произведенных разрушений сильно преувеличивался. «Фабрики и заводы на окраинах Москвы разрушены. Кремль разбомблен, Красная площадь разбомблена… Москва находится на последней стадии разрушения», – сообщали немецким радиослушателям 5 августа[257].

Илл. 3.3. Защитная маскировка на здании Большого театра. 9 апреля 1942 г. Фото Александра Красавина. Архив «РИА Новости»

В действительности Кремль, конечно, не был разрушен. Однако немецкие пилоты, должно быть, высматривали его изо всех сил[258]. Первого августа московский корреспондент агентства Рейтер Александр Верт записал в своем дневнике: «Кремль замаскирован огромными черными и желтыми пятнами и затянут большими полотнищами – на них нарисованы домики с окнами, как говорят, огнестойкими красками»[259][260]. Верт, приехавший в Москву в начале июля, отметил также, что для маскировки Малого театра «используют старые декорации к постановке „Леса“ Островского»[261]. В ночь на 8 августа, согласно дневнику Верта, «на Кремль упало много зажигательных бомб, но все их потушили»[262]. В итоге оказалось, что маскировка сработала: десятки немецких авианалетов, совершенных с июля 1941-го по апрель 1942 года с целью разрушения Москвы, оставили в столице сравнительно мало заметных следов[263]. Хотя это, разумеется, нисколько не ослабило психологического воздействия вражеских налетов на остававшихся в городе жителей.

Илл. 3.4. Москвичи строят противотанковые укрепления. 15 ноября 1941 г. Фото Александра Устинова. Архив «РИА Новости»

Вскоре над Москвой нависла еще и угроза наземного вторжения. К концу сентября немцы уже заняли Киев, Минск и Смоленск. Силы вермахта окружили Ленинград и двигались к Москве. Второго октября 1941 года немецкие войска приступили к операции «Тайфун» – натиску на советскую столицу. Архитекторы бок о бок с другими москвичами работали над сооружением оборонительных заграждений. Соседи объединялись и рыли поперек улиц ямы, уродуя родной город, чтобы спасти его. Они ломали асфальт на красивых проспектах, недавно появившихся благодаря Генплану 1935 года, и сооружали противотанковые надолбы и рвы (илл. 3.4). На подступах к городу, в Подмосковье, десятки тысяч жителей были мобилизованы в отряды и тоже громоздили защитные укрепления и рыли в липкой земле рвы и ямы. Георгий Жуков, будущий маршал, а тогда командующий Западным фронтом, вспоминал позднее:

Я видел своими глазами, как в ту же самую распутицу и грязь тысячи и тысячи москвичей, главным образом женщин, не приспособленных, вообще-то говоря, к тяжелым саперным работам, копали противотанковые рвы, траншеи, устанавливали надолбы, сооружали заграждения, таскали мешки с песком. Грязь прилипала к их ногам, к колесам тачек, на которых они возили землю, неимоверно утяжеляя и без того несподручную для женских рук лопату[264].

По мере того как немецкие войска продвигались по Можайскому шоссе со стороны Смоленска к Москве, граница между фронтом и городом понемногу размывалась. Фотокорреспондентам уже не приходилось далеко ездить за материалами для репортажей: 32-летний сотрудник «Правды» Александр Устинов обнаружил, что до фронта можно добраться общественным транспортом. Впоследствии он вспоминал, как однажды редактор дал задание сфотографировать разведчиков из одной дивизии, находившейся тогда на северо-западной окраине Москвы – в Химках. «Звоню в гараж – машины нет. На Ленинградском шоссе сел в троллейбус № 12, доехал до Химок». Оттуда Устинов прошел пешком десяток километров и «оказался на передовых позициях, где были разведчики… В тяжелые дни обороны Москвы… фронт и тыл были… так близко, что иной раз мне удавалось в один и тот же день делать фронтовую и тыловую съемки»[265].

В середине октября «белые воротнички» – партийные работники, директора заводов и фабрик, сотрудники посольств иностранных государств, актеры, профессура московских образовательных и научных учреждений – получили распоряжение эвакуироваться на восток. Утром 16 октября, когда оставшиеся в Москве люди увидели, что магазины, фабрики и станции метро закрыты, началась паника. Власти, похоже, забыли об остальных – непривилегированных – жителях Москвы, не дали им никакой информации и не оставили никаких распоряжений. Поэтому горожане решили, что город вот-вот займут немецкие войска[266]. И это предположение не было совсем уж беспочвенным. Заводы и многие предприятия были заминированы, чтобы самоуничтожиться, как только фашисты войдут в город. Охрана здания ЦК ВПК(б) просто бежала, бросив в полном беспорядке огромные груды полусожженных секретных документов, а еще, как явствует из донесения НКВД, сотни противогазов и пишущих машинок, 128 пар валенок и несколько сотен тонн мяса, картофеля и другого продовольствия[267]. Как доложит месяц спустя Московский горком партии, в воцарившемся полном беспорядке сотни коммунистов – работников предприятий и различных учреждений – уничтожили свои партбилеты[268].

Октябрьская паника сильно подорвала боевой дух народа. Хотя порядок удалось довольно быстро восстановить, она обострила социальную неприязнь: ведь все увидели, что привилегированные граждане воспользовались своими преимуществами, тогда как остальных просто бросили на произвол судьбы[269]. Но 17 октября по радио объявили, что Сталин находится в Москве[270]. Вскоре Сталин как председатель Государственного комитета обороны подписал постановление о введении в Москве осадного положения, пока шоссе, уходившие на восток от Москвы, были все еще запружены автомобилями и людьми, торопившимися поскорее уехать подальше[271]. Однако если многие москвичи спешили убежать из столицы, ходили слухи и о тех, кто, напротив, пытался в нее проникнуть. Массовые проверки документов, устроенные в течение следующих недель, выявили тысячи дезертиров, уклонистов и других подозрительных личностей, скрывавшихся в столице[272]. Был быстро учрежден военный трибунал для обвиняемых в нарушении порядка[273]. Москва превратилась в милитаризованную зону со строгим надзором. Выступая с обращениями по радио, официальные лица заверяли жителей в том, что слухи о сдаче города немцам распускают вражеские агенты. Москву, торжественно обещали власти, будут защищать до последней капли крови[274].

За время войны Москву покинули две пятых ее жителей: одни эвакуировались в тыл, другие ушли на фронт. К октябрю численность населения Москвы упала с 4,2 миллиона (в начале войны) до 3,1 миллиона человек[275]. Эвакуация из столицы началась сразу же после известия о вторжении, так что к концу первого военного лета были эвакуированы более полутора миллиона москвичей[276]. Для тех же, кто оставался в Москве, 7 ноября 1941 года состоялся парад в честь годовщины революции. Такой парад впервые проводили в военную пору, и это был очень дерзкий шаг. Новые советские танки проезжали в метель по заснеженным улицам столицы, и вид их был «внушителен», как написал Леонид Тимофеев, литературовед и сотрудник Института мировой литературы имени А. М. Горького[277]. Как и многие советские граждане, в июне 1941 года Тимофеев завел дневник, потому что ощущал, как день за днем вокруг него совершается «большая историческая перемена»[278]. В день проведения парада, записал Тимофеев, авианалетов не было вовсе. По его мнению, парад был делом рискованным, учитывая угрозу со стороны бомбардировщиков люфтваффе, но и умным: «Политический эффект от этого будет равен военному успеху и сильно ударит по престижу Германии»[279][280]. Действительно, эта патриотическая демонстрация силы в осажденной столице, казалось, возымела эффект: военные цензоры отмечали подъем «положительных чувств» в письмах, которые отправлялись с фронта и на фронт в последовавшие за парадом недели[281].

Военный парад на Красной площади в годовщину революции был своего рода импровизацией – о нем неожиданно объявили, как говорится, в последнюю минуту. Фотокорреспондент «Правды» Александр Устинов вспоминал, что в то утро его разбудили коллеги: «Саша, немедленно вставай, едем на Красную площадь!» Утро было необычайно тихим. Над горизонтом низко нависли большие серые тучи, и на Москву беззвучно сыпались крупные снежные хлопья. «Просто не верилось, что в каких-то трех десятках километров идут тяжелые бои, а здесь, на Красной площади, состоится парад». Устинов фотографировал солдат, кавалерию и танки, которые потоком в течение часа с небольшим вливались в центр Москвы. Когда все закончилось, группа корреспондентов нырнула в метро и выскочила на станции «Белорусская». Устинов вспоминал, что там он увидел хвост танковой колонны и сделал прощальный кадр. «Вижу: танки, которые только что участвовали в параде, полным ходом идут по улице Горького на фронт. И чувствовалась в этом походном марше неукротимая сила – настолько решительным и грозным было их движение на запад»[282].

Великая Отечественная война оказалась быстро включена в революционный миф и осмыслена как основной этап взросления Советского Союза. Война стала, по словам Амира Вайнера, «тяжелым звеном в революционной цепи», придававшим вес советскому проекту[283]. И все же было очень трудно, порой даже невозможно, ковать революционную цепь из разнородного и трагичного опыта множества людей, чьи жизни опрокинула война. Всего за четыре года война унесла жизни 26,6 миллиона советских граждан (три четверти из них были мужчинами)[284], и, став свидетелями зверств и разрух, люди возвращались к традициям, происходило возрождение религии. Все эти изменения наверняка побудили власти Москвы переосмыслить и облик, и потребности столицы.

В 1941 году Сталин произнес несколько речей в честь годовщины Октябрьской революции, и в каждой он обратил внимание на то, что сам находится в Москве, а значит, уверен в способности СССР дать гитлеровцам отпор. Сталин выступил на Красной площади, также обратился к советскому народу со станции метро «Маяковская» – облицованной мрамором и надежной, как бункер. Если Красная площадь связывала советских вождей и русских царей (с былыми победами последних), то «Маяковская» была уже исключительно советским пространством. Эта станция, спроектированная архитектором Алексеем Душкиным и открывшаяся в 1938 году, находится на глубине 33 метров. В своде центрального нефа расположены ниши, в которые помещены светильники и яркие мозаики по эскизам Александра Дейнеки, прославляющие успехи советской авиации и другие технические достижения. По случаю выступления Сталина 6 ноября 1941 года в конце зала установили большую трибуну. Главнокомандующий и другие официальные лица прибыли на подземное мероприятие в особом вагоне метро. На платформе, превращенной на время в зрительный зал (под сводами, между арками и колоннами, покрытыми нержавеющей сталью) уже собрались 2 000 москвичей, получивших приглашения. Советский вождь поднялся на подиум, а его спутники расселись в президиуме[285].

В своей речи Сталин подвел итоги утрат, понесенных за первые четыре месяца войны, но подчеркнул, что хоть Советский Союз и пережил огромные потери, теперь не одинок – недавно его партнерами по антигитлеровской коалиции стали США и Великобритания[286]. В связи с этим Сталин заметил, что достижения техники – вот главное, что позволит СССР победить в войне. «Современная война есть война моторов», – заявил Сталин, стоя под мозаиками Дейнеки, увековечившими недавние советские достижения в авиации и других областях техники[287]. Пусть промышленная мощь Германии и велика, она не в силах тягаться с мощью СССР, США и Великобритании, вместе взятых: «Войну выиграет тот, у кого будет подавляющее преобладание в производстве моторов»[288]. Сталин также сообщил, что вскоре СССР получит помощь от Британии в виде дефицитных материалов (алюминия, никеля, свинца и олова), США предоставят заем в размере одного миллиарда долларов в твердой валюте, а позже начнутся поставки по программе ленд-лиза[289]. В первую очередь речь Сталина на станции «Маяковская» была адресована труженикам тыла – тем, кому предстояло использовать эти материалы и сырье по назначению. Относились к ним и архитекторы с инженерами. Среди солдат на передовой этих рабочих тыла вскоре начали называть «героями трудового фронта».

Речь Сталина, произнесенную 6 ноября, на следующий день напечатали в «Известиях» и «Правде» и поместили фотографии подземного мероприятия[290]. А запись передавали по радиорепродукторам, люди слушали ее дома, на уличных перекрестках, в Домах культуры, на фабриках, в кинотеатрах по всей стране, и само это прослушивание становилось темой газетных репортажей[291]. Союзы, заключенные с Британией и США, и прославление работы оборонной промышленности в тылу сразу же были включены в тематику праздничных лозунгов. Илья Эренбург записал 6 ноября: «В Москве на фасаде полуразрушенного бомбой дома висит плакат: „Да здравствует боевой союз СССР и Великобритании!“ В маленьком тыловом городе, на бывшей кузнице, где теперь разместился московский авиазавод, ветер колышет полотнища: „Да здравствуют Соединенные Штаты Америки!“ Это к завтрашнему празднику»[292]. А на самих фабриках и заводах и начальство, и простые рабочие, затаив дыхание, слушали выступление Сталина 6 ноября. Корреспондент «Известий» в Свердловске сообщал, что зал Театра оперы и балета в этом оживленном уральском городе был битком набит людьми, которые пришли послушать радиотрансляцию. Когда по громкоговорителям начали передавать заседание на «Маяковской», «радостное волнение охватило присутствующих. Сразу же в зале стало тихо-тихо. Все замерли, ожидая начала доклада. Сталин был выслушан с неослабным вниманием. Долго и громко аплодировали уральцы словам товарища Сталина», – сообщала газета[293].

Хотя корреспондент «Известий» и назвал слушателей «уральцами», большинство собравшихся тогда в зале свердловского театра вовсе не были настоящими уральцами. Многие из них лишь на днях приехали в Свердловск из Москвы и других городов c запада СССР. Среди этих новоприбывших были и сотрудники, и рабочие УСДС. К концу июня 1941 года Управление лишилось большей части своего штата из 3 600 московских работников, потому что многие были призваны в ряды Красной армии[294]. Осенью 1941 года еще 600 рабочих УСДС стали добровольцами в 5-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения[295]. Строительство дворца было приостановлено на неопределенное время, и те рабочие, что остались в УСДС, поначалу были переброшены на выполнение задач, связанных с обороной столицы[296]. Борис Иофан, остававшийся главным архитектором организации, занялся маскировкой Кремля и Красной площади[297]. Но когда немецкие войска подступили ближе к Москве, сотрудников УСДС и 560 вагонов, куда было погружено принадлежавшее организации оборудование, эвакуировали на Урал[298]. Двадцать восьмого августа 1941 года УСДС было поручено строительство в Свердловской области Красногорской электростанции, расширение Уральского алюминиевого завода в Каменск-Уральском и управление ими[299]. Получив от Молотова приказ эвакуироваться, 16 октября Иофан уехал из Москвы на Урал в компании скульптора Сергея Меркурова – автора проекта колоссального Ленина, который должен был увенчать Дворец Советов[300]. По прибытии Иофан возглавил специальное военное подразделение Академии архитектуры в быстро разраставшемся Свердловске[301].

Если советские художники, актеры и писатели были приставлены к важному делу – пропаганде и поднятию боевого духа народа в военное время, то архитекторы и их собратья по ремеслу – инженеры – обладали такими знаниями и умениями, которые превращали их в бесценных работников оборонной промышленности. Многие молодые архитекторы уходили на фронт простыми солдатами, саперами и военными инженерами и находили там применение своим знаниям, помогая закладывать мины и возводить мосты. Тех же, кто оставался в тылу, ждали другие профессиональные задачи. Студенты-архитекторы, учившиеся в московских академических мастерских, в июне 1941 года оставили свои чертежные доски и вместе со многими другими москвичами пошли строить оборонительные заграждения. Вера Бровченко, 28-летняя студентка архитектурной мастерской Дмитрия Чечулина, летом 1941-го поступила в «инженерную разведку»[302]. До войны Бровченко работала над проектами станций метро «Динамо», «Комсомольская» и «Киевская». Теперь она трудилась в небольшом отряде, разместившемся во времянке у Москвы-реки напротив Дома на набережной. Там Бровченко и ее товарищи дежурили у телефона, ожидая сообщений о разрушениях после очередной бомбежки. Приняв звонок, они выезжали на мотоциклах по указанному адресу, чтобы оценить масштаб повреждений, разобрать завалы, при необходимости спасти людей и понять, насколько целым осталось здание и можно ли его быстро восстановить[303].

Работа по защите городов опиралась на имевшиеся у архитекторов знания о свойствах зданий и материалов. Однако такого рода соприкосновение с городами чаще всего было советским архитекторам в новинку. Как выразился в апреле 1942 года на пленуме Союза архитекторов СССР Дмитрий Чечулин (возглавлявший мастерскую, где работала Бровченко), «в период войны архитекторам пришлось коренным образом перестроить свою работу»[304]. Война заставила архитекторов переобучаться, овладевать самыми разными новыми навыками, они обретали новое эстетическое сознание. Бровченко и многие другие посещали специальные мероприятия, организованные Союзом архитекторов, в том числе лекции военных специалистов по маскировке и фортификации. В выпусках советских архитектурных журналов, выходивших в военные годы, архитекторы читали о способах маскировки, применявшихся в странах-союзницах[305]. Но главное – они на лету перенимали новые методы. И учиться приходилось не только маскировочным работам. До войны студенты вроде Бровченко проходили обучение и практику в московских архитектурных мастерских, где ученики зарисовывали образцы классического зодчества Древней Греции и Рима, Италии эпохи Возрождения, а потом переходили к русским классическим образцам. Война все изменила и отменила. И теперь от архитекторов требовалось совсем другое: знакомство с материалами промышленного и заводского производства, а также с типовыми – упрощенными – методами строительства. Хотя на протяжении 1930-х годов эти области проектирования набирали важность постепенно, война вдруг выдвинула их на передний край.

К концу 1941 года московские архитекторы разъехались кто куда. Большинство получили назначения на Урале и в Сибири. В декабре Бровченко отправили в Новосибирск: ее бригаду определили в подчинявшийся армии строительный трест «Военпроект», который преобразовывал тракторный завод в танкостроительный[306]. Предприятие нужно было расширить, а рядом с ним в короткие сроки выстроить целый городок с двухэтажными типовыми жилыми бараками для рабочих. «Все это там быстро-быстро, очень быстро, организованно делалось, – вспоминала Бровченко. – И я уже увидела все осуществленное за несколько месяцев работы там»[307]. В 1943 году Бровченко вместе со строительной бригадой «Военпроекта» отправили в Киев. Работая в суровых условиях в только что отвоеванном у немцев и сильно разрушенном городе, Бровченко вместе с товарищами («несмотря на то, что архитектором считалась», как заметит она позже) строила завод из любых подручных материалов[308]: «Это все были исключительно любопытные вещи, которые ни в каких каталогах и ни в каких учебниках не значились… Это все придумывалось на ходу, чтобы все это было быстренько и из простых материалов»[309]. Архитекторы, приступившие в 1941 году к обслуживанию военных нужд, скорее всего раньше не разбирались в деталях такого строительства и не интересовались им. Но к 1945 году многие из ведущих московских зодчих получили непосредственный опыт работы в области скоростного и упрощенного строительства, столь востребованного в военное время.

Новые связи, возникшие между архитектурой и оборонной промышленностью, не всегда превращались в идеальный союз. В ноябре 1941 года Молотов получил донесение от начальства УСДС о ситуации со строительством на Урале. Андрей Прокофьев, начальник УСДС, докладывал, что хотя у Уральского алюминиевого завода хватает материалов, а рабочих на стройплощадке даже в избытке, в строительных бригадах плохая дисциплина и из-за недостаточного снабжения они не готовы выполнять работу зимой[310]. Иофан, в свой черед, обратился к Молотову, прося еще вмешаться. Он сообщал, что «здесь еще не переключились на быстрое, простое по конструкциям и основанное главным образом на местных материалах строительство заводов и жилища». Иофан докладывал, что заводские строители продолжают использовать сталь и другие металлические материалы и что жилье строится по ранее утвержденным проектам – «часто многоэтажное, кирпичное». Далее Иофан писал, особо подчеркивая свою мысль: «Как из этого видно, требуется сейчас как никогда вмешательство опытных проектировщиков и строителей[311]. Необходима быстрая перестройка проектирования и строительства»[312]. Иначе, утверждал Иофан, уральские заводы так и не смогут в полную силу работать на нужды войны.

Иофан обращался к Молотову со своего рабочего места – из Народного комиссариата цветной металлургии СССР (Наркомцветмета), перенесенного в годы войны в Свердловск. Но в ноябре 1941 года мысли архитектора не ограничивались текущим строительством, которого требовали нужды обороны. Иофан сообщал Молотову, что с начала войны он и его команда продолжают работу над проектом Дворца Советов. Хотя у них появились «некоторые новые идеи», его команде, отправленной в Свердловск, очень мешают стесненные бытовые условия: «До сих пор у нас нет рабочего места, жилья, хотя местные власти нам и обещали вначале помочь, но, очевидно, некоторые из товарищей здесь недопонимают всю важность нашей работы, и решение этого вопроса затянулось»[313]. Иофан просил Молотова выпустить официальное постановление Совнаркома, чтобы проектировщики Дворца Советов получили половину жилой площади в общежитии, недавно построенном для технического персонала Наркомцветмета. Иофан просил также, чтобы тридцать человек – названные им по именам архитекторы, скульпторы, художники и инженеры – были освобождены от призыва и вновь приписаны к УСДС[314].

Еще несколько лет Иофан продолжал работать над проектом дворца, приводя более раннюю композицию в соответствие с большевистским взглядом на войну. Скульптурные рельефы, которые должны были украсить фасад и внутренние стены, подверглись переработке, чтобы туда была включена не только «героика гражданской войны» и «героика строительства социализма», но и «героика Великой Отечественной войны»[315][316]. По существу, в новом варианте проекта дворец превращался в памятник войне, потому что Иофан стремился придать архитектурное выражение «идее призыва». По замыслу Иофана, «в вечернее время анфилада залов будет ярко освещена и через пилонаду и витражи хорошо будут читаться росписи стен, посвященные взятию Зимнего дворца в октябре 1917 г. и Сталинградской битве 1942–1943 гг.»[317]. Руководя связанными с обороной работами на Урале, Иофан никому не позволял забывать о том, что дворец – объект первостепенной важности. Архитектор писал Молотову и Сталину, хлопотал о том, чтобы в Москве в праздничные дни был устроен показ рисунков нового проекта дворца, и чтобы этот новый проект передали для одобрения советского руководства[318]. Иофан понимал, что монументальная архитектура, подобно ободряющей речи, способна поднять дух советского человека. Неужели сам факт, что советские архитекторы уже проектируют памятники войне, не вдохновит соотечественников на победы в предстоящих сражениях?

Война создала бесчисленные препятствия и перебои, которые советские архитектурные организации стремились предвидеть и преодолеть. Поскольку транспортные системы были перегружены, а такие материалы, как сталь, приберегались для нужд армии, Союз архитекторов СССР и Академия архитектуры обращали внимание на то, что в этих условиях важно учиться использовать местные стройматериалы, любые подручные инструменты, привлекать неквалифицированную рабочую силу. В новом журнале Союза архитекторов, где преимущественно печатались статьи и дискуссии, связанные с задачами военного времени, была сформулирована главная цель – «освободить транспорт от перевозок стройматериалов, целиком использовать местные ресурсы»[319]. Академия архитектуры, эвакуированная в Чимкент (на юге Казахской ССР), выпускала серию брошюр для распространения как среди архитекторов, так и среди непрофессионалов. Там освещались, например, такие темы: «Как строить здания из сырцового и саманного кирпича» (тираж 4 000 экз.), «Жилые дома и общежития из гипсовых блоков» (тираж 500 экз.), «Жилые землянки» (тираж 1 000 экз.) и «Жилые здания рамно-щитовой конструкции» (тираж 500 экз.)[320]. Кроме того, Академия архитектуры создала временные должности для своих ведущих архитекторов в крупных городах тыла, особенно в Сибири и на Урале, где началась бурная архитектурная деятельность. Возвратившись ближе к концу войны в Москву, многие архитекторы стали искать применение своему опыту, накопленному за военное время, уже в послевоенном строительстве.

Война заставила советскую архитектуру сделать шаг в сторону индустриализации и стандартизации, но необходимость этого шага была вызвана не только войной. Подготовленный Академией архитектуры еще в конце 1940-го план на 1941 год содержал призыв вести новые поиски в области промышленного проектирования: «В первую очередь в план работ Академии включаются проблемы массового строительства жилищ, общественных и промышленных зданий в современных условиях возрастающей индустриализации строительства и связанной с этим необходимостью его рационализации и архитектурного совершенствования типов зданий и их элементов»[321]. Наглядным примером такого нового типа строительства должна была стать застройка юго-западной части Москвы[322]. Война нарушила эти планы, но она же и ускорила поиски советских архитекторов в области стандартного проектирования, обретение ими соответствующего опыта и непредвиденным образом способствовала расширенному и ускоренному его применению.

Советские архитекторы в годы войны не были одиноки в этом стремлении к стандартизации и индустриализации. Их искания стали частью общего интернационального сдвига. В начале 1940-х годов во всем мире бурное развитие оборонной промышленности подталкивало архитекторов к поиску новых методов. В США такие ведомства, как Администрация по защите фермерских хозяйств и Федеральное управление трудоустройства, применяли в строительстве военного времени заводские строительные заготовки, появившиеся в пору реализации Нового курса Рузвельта. Эти и другие организации, зачастую привлекая к работе архитекторов-модернистов, строили массовое дешевое жилье для рабочих, занятых в американской оборонной промышленности. Предвидя послевоенный строительный бум, американские компании, работавшие на оборонные нужды страны, также стремились приспособить строительные методы, применявшиеся в военное время, к условиям обычной жизни в надежде, что они будут востребованы американскими обывателями после победы над Гитлером. Некоторые компании даже пытались превратить армейские металлические сборные модули в гражданское жилье. Например, сборочный завод Beech Aircraft в Уичите, штат Канзас, после войны переориентировался на выпуск дома «Димаксион Уичита» – футуристического круглого купольного сооружения, внешне напоминавшего крышу силосной башни. Спроектированный архитектором-мечтателем Р. Бакминстером Фуллером, этот дом стоил недорого, легко транспортировался и монтировался из деталей, изготовленных из применяемой в самолетостроении легкой стали. Несмотря на шумную рекламу, эта модель так и не нашла спроса[323]. Хотя эксперимент с «Димаксионом» так и остался на стадии производственного образца, в целом инновации, разработка которых ускорилась благодаря военным нуждам, после подгонки и трансформации находили применение в мирной жизни США.

В Америке переход от военного к послевоенному строительству сопровождался параллельным процессом: утверждавшаяся в американской культуре эстетика модернизма проникала в широкие массы. Применение в военное время произведенных на заводе типовых строительных заготовок приближало «победу модернизма» в Америке[324]. Американские компании, такие как Beech Aircraft, Revere Copper and Brass или US Gypsum Company, стремились перейти от работы по оборонным контрактам к строительству жилья и, продвигая свою продукцию на рынок, старались, по замечанию Эндрю Шэнкена, «исподволь связать облигации военных займов с современным дизайном и представить модернизацию наградой за жертвы военной поры»[325]. И в СССР, и в США в годы войны воплощались в жизнь такие модернистские идеалы, как мобильность и модульность. А в первые послевоенные годы градостроители обеих стран стремились обмениваться знаниями в области потенциального применения промышленных строительных заготовок в мирной жизни. Но пройдет еще десятилетие, прежде чем советские архитекторы снизойдут до заготовок заводской сборки и до сопутствующей им модернистской эстетики и найдут им применение в таких масштабах, в каких они использовались в первые послевоенные годы в Западной Европе и в США. Американская же тяга к модернизму сохранится еще многие десятилетия и в итоге вымостит широкую дорогу интернациональному стилю, расцвет которого начнется в США после 1945 года[326].

В послевоенные годы для советской архитектуры был характерен неоклассический стиль, одновременно возрастал интерес к национальным, народным традициям. Однако стойкое пристрастие советских зодчих к традиционным стилям не мешало им применять современные строительные методы и материалы заводского производства. Большинство советских архитекторов просто не видели никакого противоречия между неоклассическим подходом к проектированию и использованием новейших строительных методов. Более того, доктрина социалистического реализма, принятая в середине 1930-х годов, даже предписывала совмещать современные технические достижения с верностью классическим формам. В 1930-е годы советские архитекторы принялись организованно черпать вдохновение в «лучших образцах» классического прошлого, параллельно используя новые достижения строительной отрасли. Московская улица Горького (Тверская), в 1930-е годы предпоследний оплот сталинского классицизма и высокой культуры, была застроена с применением ускоренных конвейерных методов строительства, а также перекрытий, стен и декоративных панелей блочно-сборного типа[327]. Одно архитектурное бюро вполне могло придерживаться сразу множества разных подходов, так что какие-то проекты явно тяготели к классике, а другие – к модерну. Именно так дело обстояло с московской мастерской Дмитрия Чечулина.

В 1944 году Вера Бровченко уже вернулась в Москву и снова трудилась у Чечулина. В последний год войны в его мастерской кипела работа. Некоторые из занятых здесь архитекторов возобновили разработку довоенных проектов, которые пришлось бросить в 1941 году Другим – как и Бровченко – поручили новые задачи, в которых суровые принципы, освоенные в военное время, применялись уже к нуждам Москвы. Проект, которым занималась Бровченко, предусматривал использование гипсовых блоков: по ее словам, так строился «первый в истории Москвы микрорайон»[328]. В 1944 году в Москве уже возобновлялось гражданское строительство, и жилой район, в разработке которого участвовала Бровченко, – на Октябрьском Поле на северо-западе столицы, – стал экспериментом в области быстрого массового возведения малоэтажных домов[329]. Пока осуществлялся этот проект, другие архитекторы занимались решением другой задачи – монументальной и мемориальной. Ленинградский путепровод (вскоре переименованный в мост Победы) стал одним из первых сооружений в Москве, увековечивавших память о войне. Этот мост, спроектированный Чечулиным в сотрудничестве со скульптором Николаем Томским и достроенный еще до окончания войны, был возведен в память о Битве за Москву, состоявшейся осенью 1941 года. Перед въездом на мост вырастали фигуры двух бойцов – мужчины и женщины. Женщина держала в поднятой руке винтовку, рука мужчины указывала на запад, откуда пришли немецкие захватчики[330]. Эти фигуры олицетворяли защитников города, отразивших атаку немцев на советскую столицу, и возвещали ту большую победу, которая вскоре будет одержана и в реальности.

К концу войны советские архитекторы оказались в подчинении у ряда новых государственных учреждений, созданных в силу необходимости в военные годы. Двадцать девятого сентября 1943 года, предвидя масштабные задачи грядущего периода восстановления страны, Президиум Верховного Совета СССР учредил Комитет по делам архитектуры при Совнаркоме СССР. Этот комитет создал более прочные связи между архитекторами и советским государством[331]. Он подчинялся высшему органу государственной власти – Совнаркому СССР (переименованному в 1946 году в Совет Министров, или Совмин). Как это было и в многоуровневой системе творческих союзов, учрежденных в начале 1930-х, этот всесоюзный комитет контролировал разветвленную систему нижестоящих управлений республиканского и городского уровня, а те, в свою очередь, стояли над областными и районными профессиональными объединениями внутри каждой из советских республик. Комитету при Совнаркоме предстояло стать самым главным органом, управлявшим архитектурными учреждениями страны в послевоенный период; с 1943 года ему подчинялась даже Академия архитектуры СССР. В течение первых четырех лет этот комитет возглавлял московский архитектор Аркадий Мордвинов[332]. Он выступал главным посредником между зодчими и властями. Он также курировал работу новых главных архитекторов страны. Пост главного архитектора Москвы с 1944 года занимал Дмитрий Чечулин. Другие выдающиеся московские зодчие были назначены главными архитекторами других городов СССР. Они получили эти назначения в последние месяцы войны вместе с заданием разрабатывать генпланы восстановления городов и управлять их осуществлением[333].

По мере того как становился яснее масштаб разрушений, нанесенных за время войны крупным городам Советского Союза, роль архитектора обретала все большее значение. В октябре 1943 года Михаил Калинин писал Мордвинову: «В настоящее время в связи с восстановлением разрушенных городов, из которых некоторые, как, например, Сталинград, строятся заново, необходимо, чтобы в этом деле приняли горячее участие и проявили широкую инициативу советские архитекторы»[334]. Их инициативу должны были тщательно координировать и контролировать недавно учрежденные ведомства. Архитектурные советы были встроены в новую систему, созданную вокруг Комитета по делам архитектуры. Их задачей было следить за тем, чтобы каждый строительный проект, затевавшийся в конкретном городе, представляли на рассмотрение главному архитектору и экспертной комиссии этого города. В Москве этих экспертов привлекали из рядов ведущих столичных архитекторов и инженеров. Московский архитектурный совет, состоявший из десятка периодически сменявшихся экспертов и главного архитектора, собирался для рассмотрения строительных проектов примерно два раза в год. В первые послевоенные годы среди экспертов Московского архитектурного совета были такие известные личности, как Борис Иофан и Владимир Гельфрейх, Лев Руднев, Николай Колли и Сергей Чернышев[335]. Совет осуществлял надзор и служил площадкой для регулярного обсуждения архитектурных вопросов главными профессионалами этой области. По идее, Комитет по делам архитектуры должен был рационализировать процесс реконструкции. На деле же комитет и несметное множество подведомственных ему учреждений зачастую лишь привносили хаос в и без того запутанную систему, состоявшую из множества архитектурных и строительных учреждений с их конкуренцией и разными сферами компетенции[336].

С момента учреждения Комитета по делам архитектуры ему поручалась охрана и реставрация архитектурных памятников: в последние годы войны эта задача обретала все большее значение. В числе первых городов, которые подверглись реконструкции, оказалась Истра, сильно пострадавшая во время массированного продвижения немцев на Москву осенью 1941 года. В начале 1942 года московский зодчий Алексей Щусев уже приступил к работе над проектом восстановления Истры, руководствуясь принципами города-сада[337]. Что примечательно, в центре этого проекта оказалась реставрация Новоиерусалимского монастыря – православной обители, построенной в XVII–XVIII веках[338]. В первом выпуске журнала «Архитектура СССР» за 1942 год поместили статью о восстановлении этого монастыря, который был назван «одним из уникальных произведений русского искусства»[339]. Статью иллюстрировали фотографии, на которых были запечатлены разрушения, нанесенные монастырским зданиям войной: после взрыва, устроенного захватчиками, с ротонды главного собора обрушился громадный шатер. Фотоснимки были взяты из материалов, собранных реставраторами Комиссии Академии архитектуры по охране и восстановлению архитектурных памятников.

Ведущие архитекторы, среди них, например, Алексей Щусев, осознавали необходимость срочно спасать архитектурное наследие старины. Дискуссии об охране памятников старины начались в Академии архитектуры уже в 1941 году, когда стали видны масштабы причиненных разрушений. Часть работы взял на себя Музей русской архитектуры, созданный при активном участии Щусева, который и стал его директором в 1943 году[340]. Новоиерусалимский монастырь под Истрой был лишь одной из множества православных обителей и церквей, в которых Щусев и его коллеги видели лучшие образцы русского зодчества. Тщательное изучение и восстановление традиционных русских сооружений в начале 1940-х годов во многом стало продолжением работы, начатой в 1930-е. Соцреализм открыл путь широкому и эклектичному применению классических форм, в том числе традиционных образцов русского зодчества. После войны диапазон допустимых образцов существенно сузился, и почетное место заняли в нем русские формы. На Всероссийском совещании главных архитекторов в 1945 году Щусев заявил: «Подобно тому, как зодчие Ренессанса строили с оглядкой на памятники Древнего Рима, так и нашим архитекторам следует учиться на великолепных памятниках русского зодчества»[341]. Русский национализм стал мощной силой, влияние которой нарастало вместе с течением войны. И все-таки, подобно «зодчим Ренессанса», большинство крупных советских архитекторов и художников продолжали с трепетом относиться к памятникам итальянского зодчества, которые они видели собственными глазами во время учебно-ознакомительных путешествий еще до революции и позже, в 1920–1930-е годы.

В официальных заявлениях, с которыми выступали советские лидеры во время и после войны, они утверждали превосходство русской национальной формы. Девятого мая 1945 года, когда Красная армия заняла Берлин, Советский Союз одержал окончательную победу над нацистской Германией и война закончилась. А через две недели, на торжественном приеме в Кремле в честь верхушки Красной армии, Сталин провозгласил последний военный тост: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа». При этих словах зал взорвался аплодисментами и раздались возгласы «Ура!» Сталин продолжал: «Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»[342]. В глазах тех, кто руководил страной во время войны, той силой, которая спасла всех остальных от краха и гибели, был великий русский народ. Эта речь Сталина возымела масштабные и длительные последствия. В архитектуре это проявилось в еще более отчетливой ориентации на русское историческое наследие[343].

Когда война подошла к концу, советские архитекторы оказались на распутье, от которого две дороги вели к восстановлению. Одну выбирали архитекторы, которые отдавали предпочтение монументальным престижным проектам, символизировавшим несгибаемую мощь народа, и реставрационным проектам по воссозданию исторических памятников, разрушенных во время войны. Другая дорога ждала архитекторов, готовых браться за приземленные задачи: строить жилье, промышленные предприятия и другие городские объекты. Конечно, можно было выбрать и оба пути сразу. Но в стране, обескровленной и разоренной войной, с подорванными хозяйственными ресурсами, понесшей тяжелые человеческие потери, сочетать работу сразу на двух этих направлениях в архитектуре было очень трудно. Взаимодействие между монументальностью и будничным строительством оказалось особенно напряженным в советской столице – символическом сердце страны.

Хотя война и подпитывала национализм, одновременно это была пора решительного интернационализма. Как и в начале 1930-х, советские архитекторы энергично обменивались идеями с зарубежными коллегами. Союз США и СССР превозносился и в популярной культуре, и в высоких дипломатических кругах, и именно США как военный союзник СССР оказались особенно важным ориентиром для советских градостроителей в начале 1940-х годов. В военные годы между американскими и советскими архитекторами велась бурная переписка. Помимо выражений солидарности в борьбе против общего врага, архитекторы обменивались новинками профессиональной литературы о градостроительстве. По обе стороны океана архитекторы вовсю готовились к выполнению задач, которые неизбежно должны были встать перед ними в пору послевоенного восстановления, и обмен знаниями становился для партнеров важной частью этой подготовки. Большая часть этой переписки проходила при посредничестве Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС). Англо-американский отдел этой организации – в частности, его специальная архитектурная секция, которой в те годы руководил Каро Алабян, возглавлявший тогда и Московский союз архитекторов, – получал и переводил сотни писем от американских градостроителей и пересылал обратно ответы их советских коллег. Кроме того, в военные годы архитектурная секция ВОКС выпускала собственный журнал на английском языке – Architectural Chronicle, и этот журнал, переправлявшийся через Атлантику, попадал в руки американских архитекторов[344].

Международные связи поддерживались в военное время и организациями, и отдельными архитекторами, писавшими друг другу по личной инициативе. В 1943 году Американский институт архитекторов по собственному почину прислал в Академию архитектуры СССР материалы о планировании городов в США. В ответ Виктор Веснин, президент Академии, выслал институту несколько новых публикаций, выпущенных издательством Академии, а также письмо с выражением благодарности и добрых пожеланий: «Наш дружеский обмен письмами и литературой продолжится к взаимной пользе нашего общего дела»[345]. Библиотекари из Колумбийского университета и из Суортмор-колледжа писали в ВОКС, надеясь пополнить свои фонды новейшими выпусками советских архитектурных журналов[346]. Приходили и письма от американских архитекторов, трудившихся над связанными с обороной проектами. В 1943 году в ВОКС обратилась Кэтрин Бауэр Вурстер – архитектор, работавшая по заказу Федерального управления трудоустройства над строительством массового жилья. Она сообщила, что «снова занимается исследованиями и пишет работы на темы, связанные со строительством и проектированием жилья, и с большой благодарностью получит любые материалы», которые пришлют ей из СССР. «Прекрасная книга» о Генплане реконструкции Москвы, которую Кэтрин купила в 1939 году, когда приезжала в Москву, все еще «представляла огромный интерес» для нее. Еще она писала, что «больше всего [ее] радует и обнадеживает улучшение советско-американских отношений». Ей бы «очень хотелось возобновить прежние контакты, вновь побывать и поработать в СССР». Кэтрин выражала надежду, что вскоре после окончания войны она приедет в Москву: «Быть может, нам удастся совершить перелет над Аляской и Сибирью!»[347]

Комитет по делам архитектуры имел отдел, специально занимавшийся сбором новейших зарубежных публикаций и вообще любой информации, которая могла бы служить справочным материалом для советских архитекторов. С 1943 по 1947 год этот отдел возглавлял Вячеслав Олтаржевский. Он родился в начале 1880-х в Москве в дворянской семье, учился в Петербурге и Париже[348]. В 1920–1930-х жил и работал в США, в Нью-Йорке, и часть этого периода провел в фирме Харви Уайли Корбетта. В 1935 году Олтаржевский вернулся в Москву, чтобы занять видный пост и работать над планом Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, но вскоре угодил в мясорубку Большого террора. В 1938 году был арестован, после чего, будучи заключенным, трудился начальником строительства и главным архитектором Воркутлага[349]. Когда архитектора внезапно освободили в 1943 году, ему было уже за шестьдесят. По утверждениям некоторых, Олтаржевского выпустили потому, что за него заступился лично Уильям Аверелл Гарриман. В сентябре 1941 года Гарриман приехал в Москву на переговоры о поставках по ленд-лизу, а в 1943 году он был назначен послом США в СССР[350]. Независимо от обстоятельств, скрывавшихся за освобождением Олтаржевского, архитектор вернулся в Москву, где его зарубежные знакомства и владение иностранными языками обеспечили ему хорошее положение в недавно созданных архитектурных учреждениях.

Вскоре Олтаржевский возглавил отдел научно-технической информации Комитета по делам архитектуры, где как раз занимались связями с иностранными специалистами. Олтаржевский собирал из Англии, США и Швеции материалы о восстановлении городов, о строительстве жилья в военное время, а также проекты реставрации[351]. Еще он налаживал контакты с архитекторами по всему миру. Олтаржевский написал мексиканскому архитектору-модернисту Карлосу Обрегону Сантасилье, намереваясь наладить обмен информацией об архитектуре и строительстве. По мнению Олтаржевского, мексиканских зодчих должна была особенно заинтересовать архитектура Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР[352]. Связался он и с бывшими наставниками и работодателями в США. Олтаржевский писал Уоллесу К. Харрисону: «Наверняка Вы удивитесь, получив от меня весточку спустя столько лет, ведь война и ее последствия оборвали нашу переписку»[353]. Далее он сообщал, что будет очень рад узнать, как поживает его адресат, а также хотел бы «познакомиться с интересными направлениями и событиями последних лет в области архитектуры и строительства в Америке». Олтаржевский просил Харрисона присылать ему американские архитектурные журналы и обещал, в свой черед, направить ему свежие выпуски изданий о советской архитектуре. Для начала он передал Харрисону пачку брошюр, посвященных старинным памятникам русского зодчества[354].

Олтаржевский также возобновил общение со своим бывшим нью-йоркским работодателем Харви Уайли Корбеттом. Как выяснилось, Корбетт был теперь председателем Архитектурного комитета основанного в 1941 году Национального совета американо-советской дружбы (NCASF). Входили в него главным образом «попутчики», иные из которых имели отношение к более или менее радикальным группировкам, выступавшим в 1930-е годы за дружбу между США и СССР. Своей главной задачей NCASF называл «просветительскую деятельность». В 1943 году эта организация объясняла своим потенциальным членам, что намеревается «содействовать лучшему взаимопониманию и укреплять дружеские отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом» и что она считает эту задачу «очень важной для победы в войне и установления прочного мира»[355]. Поскольку СССР и США видели в фашизме общего врага, NCASF посчитал, что можно открыть членство для самого широкого и пестрого круга попечителей, куда входили дирижер Бостонского симфонического оркестра, вице-президент и проректор Калифорнийского университета, судья из Питтсбурга, президент Международного союза шахтеров, фабричных рабочих и металлургов и даже Альберт Эйнштейн[356]. В 1946 году, когда деятельностью NCASF заинтересовались Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, большинство жертвователей этой организации растеряли былой энтузиазм и потребовали, чтобы их исключили из списка членов[357]. Но в тот короткий период, пока еще длилась война, NCASF поддерживал искреннее желание американских и советских специалистов поближе познакомиться друг с другом[358].

Архитектурный комитет NCASF был создан в 1943 году, его возглавлял Корбетт и поддерживала довольно большая группа видных американских архитекторов. Второго мая 1944 года Корбетт написал Каро Алабяну в ВОКС, чтобы известить его о появлении этой новой американской организации, задача которой – содействовать «обмену технической информацией между профессиональными архитекторами в США и СССР»[359]. К своему письму Корбетт приложил список основных членов Архитектурного комитета – некоторые из них и раньше имели связи с советскими коллегами, общались с ними по работе в 1930-е годы. Например, Саймон Брейнс был лично знаком с Алабяном, Иофаном и другими, потому что приезжал на Первый Всесоюзный съезд советских архитекторов, состоявшийся в Москве в 1937 году Ханс Блюменфельд, теперь сотрудник Жилищно-строительной ассоциации Филадельфии, до войны работал в Государственном тресте по гражданскому проектированию (Гипрогоре)[360]. В своем первом письме Корбетт расспрашивал Алабяна о планах послевоенного восстановления городов, о подготовке советских архитекторов, о том, как в СССР обстоят дела с финансированием и с собственностью, какие организации занимаются в Советском Союзе строительным проектированием[361]. Корбетт писал, что материалы можно присылать на русском языке, поскольку NCASF располагает возможностями переводить все, что получает, на английский[362]. Первым мероприятием Архитектурного комитета, как сообщил Корбетт в том первом письме Алабяну, была организация в Нью-Йорке выставки, показывавшей «трагическое разрушение нацистами исторических памятников» в СССР[363]. В свой черед, Архитектурный комитет (в сотрудничестве с Отделом военной информации США) готовил выставку американского жилья из готовых элементов заводского производства для показа в Москве[364].

В марте 1945 года в Москве открылась организованная Национальным советом американо-советской дружбы выставка «Сборное жилье в США». Но прежде чем попасть в советскую столицу, эта экспозиция была официально представлена Павлу Михайлову, генеральному консулу СССР в Нью-Йорке. Произошло это на большом приеме, устроенном в конце 1944 года, куда прибыли сотни представителей различных американских компаний, предоставивших материалы для выставки. Выступая перед собравшимися, Корбетт приветствовал эту затею и посетовал на то, что «многовековое наследие взаимной изоляции и отсутствия контактов сделало нас призрачными чужаками друг для друга, хотя в нашем развитии и характере есть много общего»[365]. В ответной речи советский генконсул, взяв столь же дружественный тон, отметил особую важность об мена техническими знаниями ввиду того, что СССР готовился к восстановлению после разрухи. По его словам, советский народ «намеревался не просто воссоздать в стране довоенные условия, а построить гораздо лучшие, более красивые и удобные для жизни города по сравнению с тем, какими они были до войны»[366]. Совместными усилиями США и СССР одержат победу в войне, сказал он, и сообща будут отстраиваться в мирные годы, которые скоро наступят.

Пятнадцатого марта 1945 года выставка «Сборное жилье в США» официально открылась в большом зале московского Дома архитекторов. На открытие пришли советские архитекторы и чиновники, президент ВОКС Владимир Кеменов и Аверелл Гарриман, ставший к тому времени послом США в СССР. Об этой выставке в конце марта Алабян написал Корбетту и сообщил, что она привлекла большое количество посетителей, и «с 15 по 26 марта ее осмотрели 4 200 человек»[367]. Помимо обычной публики, по словам Алабяна, экспозицией заинтересовался ряд организаций – от Московского строительного института до Наркомата по строительству, – оттуда на выставку приходили большие группы. Экспонаты знакомили советских посетителей с инновациями военного времени, которые показались бы диковинками и новинками даже американской публике. Среди выставленных образцов были сборные дома фирмы Sears-Roebuck, проекты Альберта Кана и похожий на силосную башню дом «Димаксион» Бакминстера Фуллера[368]. «Мы не сомневаемся, – писал Алабян Корбетту, – что вслед за этой первой выставкой, знакомящей советскую публику с развитием сборного жилья в Америке, мы, с вашей любезной помощью, продолжим знакомить советских архитекторов и строителей с применяемыми в США строительными методами»[369]. Со своей стороны, продолжал Алабян, советские архитекторы сообща готовят небольшую фотоэкспозицию «Русское зодчество прошлого и настоящего», которую надеются показать американской публике.

Через два месяца после того, как в Москве прошла выставка, посвященная американскому сборному жилью, в начале мая 1945 года группа советских инженеров и проектировщиков отправилась в Нью-Йорк на еще одно мероприятие, организованное Национальным советом американо-советской дружбы, а именно – на Американо-советское совещание по строительству. Совещание открыл торжественный ужин, состоявшийся 4 мая в отеле Biltmore. В роскошных интерьерах эпохи джаза гости собрались обсудить послевоенное восстановление. Американцы с особенным жаром расхваливали преимущества сборки домов из готовых частей заводского производства. С речами выступили Джон Б. Бландфорд-младший из Национального агентства по жилищным вопросам и Э. Роупс, глава русского отдела Министерства торговли США, а затем был показан советский фильм «Урал кует Победу»[370]. На следующий день американские и советские эксперты объединились в пары для обсуждения различных тем – от организации строительной индустрии до механических систем и коммуникаций, необходимых для небольших домов и промышленных зданий. Обсуждалось, конечно, и заводское производство деталей для сборного жилья. С советской стороны, помимо инженеров и технических специалистов, присутствовал и новый президент Амторга М. М. Гусев, что свидетельствовало о том, что Советский Союз не только озабочен укреплением дружбы между советскими и американскими архитекторами, но и намеревается поддерживать торговлю между двумя странами.

Вскоре после нью-йоркской конференции, учитывая, что ее участники живо интересовались вопросами, выходившими за пределы архитектурной и проектировочной областей, архитектурный комитет Национального совета американо-советской дружбы решил сменить название и превратился в Комитет строительной индустрии[371]. Узнав о переименовании, Алабян с воодушевлением написал Корбетту: «Ваше сообщение о реорганизации Архитектурного комитета в Комитет строительной индустрии совпало с нашим решением расширить полномочия и состав архитектурного отдела ВОКС». В нем был создан строительно-инженерный подотдел – для того, чтобы все советские специалисты по стройматериалам, водо проводным системам, теплоснабжению, вентиляции и другим смежным областям могли выиграть от связей с американскими коллегами[372]. Неиссякаемое желание советских архитекторов заимствовать и применять американские технологии не только объяснялось текущими потребностями послевоенного восстановления, но и было продолжением их более ранней деятельности.

Ожидалось, что Архитектурный комитет NCASF с момента его основания в 1943 году будет содействовать отношениям между советскими и американскими градостроителями, возрождая то взаимодействие, что уже существовало между двумя странами в 1930-е годы. Иными словами, американские архитекторы по-прежнему видели в советских коллегах профессионалов, ищущих иностранной помощи, которая компенсировала бы отставание в развитии СССР. Многие американские архитекторы, особенно Корбетт и Брейнс, явно руководствовались самыми доброжелательными чувствами по отношению к советским коллегам и искренне мечтали о «взаимопонимании и дружбе между профессионалами в области строительства и проектирования» в США и СССР[373]. Но в рамках этой дружбы они мыслили передачу технологий и знаний как процесс однонаправленный. По их мнению, в советских городах следовало применять американские технологии – но не наоборот. Цель деятельности Архитектурного комитета формулировалась в 1943 году так: «Знакомить приезжающих советских специалистов с достижениями в американском строительном деле в соответствии с нуждами восстановления СССР», а также «знакомить американских архитекторов, инженеров и производителей с торговыми требованиями в советской строительной отрасли»[374]. США готовы были предоставлять экспертную помощь и, возможно, даже материалы, а в разоренном войной СССР они видели целину, готовую перенимать и внедрять американские методы строительства.

В США собирались придерживаться именно такого плана действий, ведь они уже оказывали экспертную помощь Советскому Союзу в годы первой пятилетки, а также совсем не давно – во время войны, осуществляя поставки по ленд-лизу. Вскоре должен был вступить в силу план Маршалла – программа американской помощи Европе. Со своей стороны, советские архитекторы тоже готовились к возобновлению завязавшихся еще в межвоенный период связей с американскими экспертами. Но уже через несколько лет все это здание транснационального сотрудничества с грохотом рухнуло: хрупкая связь не выдержала напора сразу двух реакционных кампаний – «красной угрозы» в США и ждановщины в СССР.

В сентябре 1945 года корреспондент «Правды» Лазарь Бронтман посетил один из многочисленных приемов в ВОКС. После 1945 года ВОКС оставалось важной организацией и продолжало стимулировать отношения между бывшими союзниками даже после начала холодной войны. Бронтман записывал в дневник содержание множества бесед. Так, он поговорил с Вано Мурадели о новой песне, которую тот сочинил о Лаврентии Берии, выпил вместе с директором Института Маркса, Энгельса и Ленина, а потом с архитектором Каро Алабяном, который рассказал Бронтману о своем проекте восстановления Сталинграда. Пообщался Бронтман и с Борисом Иофаном, уже вернувшимся в Москву. Журналист вспомнил, как несколько лет назад интервьюировал Иофана для «Правды», расспрашивал о проекте Дворца Советов. «Сейчас я его еле узнал: маленький, сухой и очень постарел», – записал Бронтман в 1945 году Однако Иофан не утратил былого воодушевления: «Сказал он мне, что сейчас в проект внесены некоторые изменения. Когда Молотов вернется из Лондона с конференции министров иностранных дел, он посмотрит и утвердит»[375]. Теперь, когда война осталась позади, Иофан был уверен, что строительство Дворца Советов возобновится.

В 1945 году период расправ и нестабильности, который переживали Иофан и его коллеги, длился уже около десяти лет. В конце 1930-х УСДС попало под каток репрессий, который безжалостно проехал по всем советским учреждениям. А вскоре подоспела и другая катастрофа – война. Но, хотя война и оборвала работу над дворцом, она же дала проектировщикам УСДС дополнительное время для экспериментов. В Свердловске они экспериментировали с новыми стеклянными системами освещения, мозаичной техникой, декоративными напольными покрытиями из дерева, текстилем. В военные годы Иофан внес изменения в чертежи, так что здание стало чуть приземистее, однако ничуть не утратило той монументальности, что была видна в довоенных вариантах проекта (илл. 3.5). Именитый художник Павел Корин тоже не оставлял работу над огромной мозаикой, которая должна была украсить внутреннюю часть купола в большом зале Дворца. Корин, привлеченный к проекту в 1940 году, в военную пору делал эскизы динамичных, мускулистых фигур для мозаики «Марш в будущее». Искусствовед Владимир Толстой вспоминал, как в 1946 году Корин пригласил его к себе в мастерскую и показал фрагмент (половинного размера) целой мозаики, которая к тому времени уже была собрана в ангаре в нескольких кварталах от стройплощадки Дворца Советов[376]. Прежде всего Толстого поразили огромность и странность увиденного образа: от самого пола до потолка под двускатной крышей полутемного ангара куда-то шагали в ряд нагие гиганты «с патетически раскинутыми руками»[377]. Толстой отметил и контраст между канонично героическими позами этих фигур и их слишком уж знакомыми «современными» лицами. По мнению Толстого, Корин превосходно изобразил решительный марш «нашего народа» навстречу светлому и счастливому будущему[378]. Разве это не лучшее время для возведения Дворца Советов после того, как Советский Союз победил в войне и собирался продолжить свое движение к коммунизму?

Илл. 3.5. Макет Дворца Советов. Борис Иофан, 1947 г. (В. Шквариков. Советская архитектура за XXX лет РСФСР. М., 1950)

В первые же месяцы после победы СССР над Германией в мае 1945 года Иофан обратился к правительству, прося разрешения возобновить работу над Дворцом Советов. Прежде всего Управлению строительства Дворца Советов нужно было вернуть своего начальника, переведенного в военное время на выполнение других задач. Второго июня 1945 года Иофан написал Молотову и попросил освободить Прокофьева от его обязанностей – наблюдения за строительством военно-промышленного объекта на Урале. Эти обязанности, писал Иофан, уже и так подорвали здоровье Прокофьева, к тому же теперь, когда нужно было возобновить строительство Дворца Советов, срочно требовалось его присутствие в Москве[379]. Далее Иофан обратился в инстанции по вопросу о восстановлении связей с зарубежными коллегами. Тридцатого июня он написал Клименту Ворошилову в надежде получить для своего коллектива разрешение снова съездить за границу. На сей раз Иофан обосновал необходимость для группы из приблизительно 20 сотрудников УСДС – планировщиков, архитекторов, инженеров и проектировщиков – побывать в Вене, Бухаресте, Дрездене, Будапеште, Лейпциге и других городах для знакомства с последними техническими и материальными достижениями в строительной отрасли[380]. По-видимому, в 1945 году Иофану так и не удалось отправить своих специалистов в Центральную и Восточную Европу. Однако первая просьба архитектора была удовлетворена – летом Прокофьева отпустили в Москву.

Иофан и Прокофьев пытались снова обеспечить своему проекту государственную поддержку. В первую очередь нужно было, чтобы Госплан создал для строительства дворца особую статью в бюджете четвертой пятилетки. Вскоре Иофан и Прокофьев убедились, что это задача не из легких. Государственного финансирования требовало в тот момент бесчисленное множество других проектов строительства и восстановления. Кроме того, Управление строительства Дворца Советов успело стать незаменимой организацией, которой высшее советское руководство привыкло поручать работу над объектами, не имевшими ни малейшего отношения к дворцу. УСДС оказалось настолько полезным, что в 1946 году его сотрудники были заняты восстановлением Кремля и других важнейших сооружений в Москве и Подмосковье, в том числе Большого театра и Театра им. Вахтангова. На УСДС было также возложено строительство Библиотеки им. Ленина – комплекса зданий, спроектированного еще в 1920-е годы Владимиром Гельфрейхом и Владимиром Щуко – они же работали над проектом дворца[381]. К 1946 году УСДС превратилось в большое строительное учреждение, его штат вырос до 5 500 человек. Однако чтобы вернуться к работе над Дворцом Советов, организации нужно было получить от правительства официальное разрешение.

В январе 1947 года Иофан и Прокофьев оставили эти попытки. Тогда УСДС получило задание построить в Москве два из восьми новых высотных зданий. Как прекрасно понимало руководство управления, работа над этими огромными сооружениями займет все рабочие руки и прочие ресурсы, так что о Дворце Советов придется забыть еще на много лет. Однако проект не был отменен, и многие преданные сторонники идеи дворца предпочитали думать, что строительство небоскребов – просто репетиция, которая позволит лучше подготовиться к возведению самой монументальной высотки, которая в конце концов вырастет в центре кольца из других московских высоток. В 1950 году Иофан распекал на партсобрании в УСДС подчиненного, забывшего упомянуть о проекте Дворца в докладе о продвижении работ на площадке строившегося в то время здания университета на Ленинских горах:

Тов. Обшивалов в своем обширном докладе не нашел места для работающих над Дворцом Советов, он ни словом не обмолвился об этой работе, она выпала из сферы его внимания. Это – неправильно. В настоящее время основная наша цель – построить университет, но это не снимает главной цели нашей организации – строя университет, набрать силы и подготовиться, таким образом, к строительству Дворца Советов. Нам нужно быть готовыми, потому что от нас могут в любой момент потребовать ответа по проектированию Дворца Советов и будет очень тяжело, если мы не будем готовы[382].

Иофан подытожил свои критические замечания как оратор, уже поднаторевший в «критике и самокритике» – риторической тактике, которой в позднесталинскую эпоху придавали всё бóльшую важность на партсобраниях. Начав свое выступление с выпадов в адрес коллеги, под конец он обратился к себе самому, как бы задумался о собственных ошибках: «Тут есть и моя большая вина, я должен больше, неустанно бороться за признание важности нашего дела. Нужно мобилизовать все силы нашего пока что небольшого коллектива, нужно добиться и места, и людей и по-настоящему готовиться к развороту работы по Дворцу Советов»[383].

Желание Иофана непременно построить здание, за проект которого он взялся еще в 1931 году, не расходилось с намерениями, декларировавшимися советским руководством. В 1949 году на заседании Политбюро, посвященном новому Генплану послевоенной реконструкции Москвы, первый секретарь Московского городского совета Георгий Попов записал замечания Сталина, касавшиеся Дворца. Если верить Попову, на том заседании Сталин заявил: «Дворец Советов будем строить обязательно». И потом пояснил: «Как закончим многоэтажные дома, так возьмемся за строительство Дворца Советов»[384]. Теперь в Москве разворачивался масштабный проект строительства небоскребов. Когда заходила речь о Дворце, он напоминал о дне вчерашнем, ведь с тех пор представления советских лидеров о том, какой должна стать возрожденная от военной разрухи столица, сильно изменились: планы стали еще более амбициозными. После 1945 года советское руководство решило, что в Москве нужно построить не один небоскреб, а целых девять.

Тринадцатого января 1947 года Совет Министров СССР издал постановление, где говорилось о намерении возвести в Москве восемь многоэтажных зданий[385]. Еще продолжалась демобилизация, оставались частью повседневной жизни очереди за хлебом и продуктовые карточки. Ощущались в столице и последствия неурожая предыдущего года; из пострадавших от голода глубинных областей в Москву съезжались селяне с исхудалыми, изможденными лицами[386]. На этом фоне изданное постановление о строительстве небоскребов в Москве казалось неуместным. Те немногие, кто увидел этот указ, поняли из него, что сталинскому государству не терпится вернуться к первоочередным довоенным задачам и одновременно подняться на новую ступень, больше отвечающую новообретенному статусу могучей державы. Желая достойно отметить свою победу в войне, Советское государство брало решительный курс на монументальное строительство. Попутно Москву следовало пересоздать заново, превратить в столицу мирового уровня: она должна была, как тогда выражались, стать «знаменосцем новой советской эпохи»[387].

В этой главе будет рассказано о том, как пересоздавался и переосмыслялся облик Москвы в послевоенные годы. Мы посмотрим, как эти новые формы обсуждались на заседаниях и проступали на бумаге – в проектах и постановлениях, иногда становившихся достоянием общества. Планы строительства небоскребов на бумаге заметно выходили за рамки осуществимого и достижимого. То первое, январское постановление 1947 года содержало обязательство: «Принять предложение товарища Сталина о строительстве в течение 1947–1952 гг. в Москве многоэтажных зданий: одного 32-этажного дома, двух 26-этажных домов, пяти 16-этажных домов»[388]. Уже этот пункт было чрезвычайно трудно воплотить в жизнь. Шестилетнего срока оказалось недостаточно, и строительство большинства растянулось надолго, захватив и послесталинские годы. В итоге построены были семь из восьми зданий, о которых говорилось в документе. Невозможность выполнить весь изначальный план отчасти проистекала из самой его монументальности.

Целью данной главы является не перечисление различных неудач, которыми ознаменовались попытки выполнить постановление Совмина о строительстве небоскребов. Утверждение о том, что реальность сталинской эпохи сильно отставала от плана, конечно, верно, и московские небоскребы не были исключением. Из архивных документов, которые остались от этого амбициозного и дорогостоящего эксперимента в области городского переустройства, явствует, что чиновники, архитекторы, инженеры и руководители строительных работ, задействованные в этом проекте, никогда не воспринимали то первое постановление как некую окончательную директиву. Напротив, они относились к перестройке Москвы как к текучему процессу. Постановление о многоэтажных зданиях, принятое в январе 1947 года, стало лишь первым из сотен других, которые издавал впоследствии Совет Министров, стремившийся превратить небоскребы из идей и чертежей в реальные городские объекты. За исключением одного (или двух, если считать Дворец Советов) эти здания были построены. В настоящей главе развернется рассказ о том, как и почему возводились эти дома. Следя за спорами и скандалами, разгоравшимися в процессе работы (начиная с издания постановлений), мы увидим, какие колоссальные силы и средства были брошены в годы зрелого сталинизма на превращение Москвы в город с монументальными чертами.

В начале 1947 года ни рядовые москвичи, ни представители элиты еще не говорили о небоскребах. В столице, как и по всему Советскому Союзу, в первый месяц нового года на первом плане на газетных полосах и в общественной жизни находился политический ритуал выборов в Верховные Советы союзных республик. Вне партсобраний и предвыборных мероприятий, проводившихся в учреждениях, а также на заводах и фабриках по всей Москве, в неофициальной обстановке (в магазинах, на кухнях коммунальных квартир, на лестничных площадках) люди чаще всего говорили совсем о другом – об очередях за хлебом и ценах на товары, которые можно было приобрести по карточкам в стране, охваченной голодом 1946–1947 годов. Между тем среди представителей правящей верхушки в разговорах преобладала другая тема – военные трофеи: ходили слухи о ценностях, тайно вывезенных из Германии в Советский Союз в 1946 году. Если верить корреспонденту «Правды» Лазарю Бронтману, который побывал на закрытом показе трофейных коллекций, попавших в Музей изобразительных искусств им. Пушкина, весь город только и говорил, что о немецком искусстве[389]. Сотни тысяч бесценных сокровищ – от «Сикстинской Мадонны» до ящиков с троянским золотом – были переправлены в Москву и спрятаны в музейных хранилищах. Голодный город таил в своих закромах конфискованные сокровища[390].

Лишь в конце февраля 1947 года новость о новых московских небоскребах появилась на страницах «Правды»[391]. Но вместо того чтобы торжественно объявить о проекте монументального строительства на первой полосе, редакция газеты поместила первое сообщение о высотках на третьей странице, где оно практически затерялось в пространной расшифровке стенограмм недавнего заседания, посвященного обсуждению государственного бюджета на 1947 год. Именно оттуда наиболее внимательные читатели «Правды» узнали о решении Сталина в ближайшие годы возвести в Москве многоэтажные здания[392]. Передавая содержание постановления, «Правда» сообщала, что «намечено построить 32-этажное здание для гостиницы и жилья на Ленинских горах»[393], два 26-этажных здания – для гостиницы и жилья в районе стадиона «Динамо» и административное здание в Зарядье. Шестнадцатиэтажными зданиями будут две административные башни (на Смоленской площади и Каланчевской улице) и три жилых дома – на Котельнической набережной, на площади Восстания и у Красных Ворот. Как сообщала «Правда», эти «монументальные многоэтажные здания явятся подлинным украшением города и большим вкладом в дело реконструкции Москвы»[394].

В марте 1947 года новость о строительстве московских высоток достигла и американских читателей. New York Times поместила на первой полосе материал под броским заголовком: «Небоскребы получают одобрение Сталина»[395]. Автор статьи приводил слова главного архитектора Москвы Дмитрия Чечулина, который рассказал представителям международной прессы о предполагаемой высоте и местоположении будущих зданий. В статье также ошибочно сообщалось, что «во всех зданиях разместятся жилые квартиры, так как нехватка жилья – одна из самых первоочередных потребностей столицы»[396]. На деле же строительство небоскребов никогда не мыслилось как возможное решение жилищной проблемы, хотя, конечно, Москва испытывала острую нехватку жилья, а условия в существующем жилом фонде уже можно было назвать невыносимыми. Словом, и читатели «Правды», и читатели New York Times получили довольно скупые и отчасти неверные сведения о будущих московских небоскребах. В первые месяцы 1947 года советские функционеры, руководители строительных работ и архитекторы имели лишь приблизительные представления о том, какие очертания и размах примет в ближайшие месяцы и годы вверенный им проект.

Постановление о небоскребах, принятое 13 января 1947 года, не содержало почти ничего определенного относительно будущих зданий. В этом документе едва ли что-то предвещало ту огромную роль, которую им предстояло сыграть в жизни СССР. В постановлении лишь указывалось предполагаемое количество этажей, местоположение каждого здания и уточнялось, что держаться они будут на стальных каркасах, интерьеры будут комфортабельными и современными, а облицовка «выполнена из прочных и устойчивых материалов»[397]. Говорилось и о том, что строительство новых московских башен поручается шести ведомствам. Этими ведомствами, весьма различавшимися своими полномочиями и профессиональными сферами, были: Управление строительства Дворца Советов (УСДС), Министерство внутренних дел (МВД), Министерство путей сообщения (МПС), Министерство строительства предприятий тяжелой индустрии (Минтяжстрой), Министерство авиационной промышленности (Минавиапром) и Министерство строительства военных и военно-морских предприятий (Минвоенморстрой)[398]. Таким образом, январское постановление очерчивало основные параметры проекта, но для того, чтобы превратить этот документ в план, который можно было воплотить в жизнь, требовались новые указания. Прежде чем новые московские монументальные сооружения вырастут над поверхностью земли, чиновники изведут еще горы бумаги. Когда вышло постановление о строительстве многоэтажных зданий в Москве, в СССР полным ходом шла крупная идеологическая кампания, начавшаяся годом ранее, в 1946 году. Ждановщина, получившая впоследствии такое название в честь партийного деятеля Андрея Жданова, но затеянная самим Сталиным, изначально была направлена против некоторых советских писателей. Через год попытки властей добиться идейной чистоты в советской культуре, искоренив модернизм, либерализм и все «западное», быстро перекинулись с художественной литературы на другие сферы – от оперы и архитектуры до языкознания и даже биологии[399]. На этом фоне постановление о строительстве высоток выглядело странно. Ведь небоскребы были, бесспорно, западным явлением, и план построить в советской столице восемь таких зданий явно шел вразрез с проводившейся в ту пору кампанией против американизма и прочих иностранных культурных влияний[400]. Авторы постановления о небоскребах наверняка отдавали себе отчет в этом несоответствии. В тексте постановления они подсказали московским архитекторам способ устранить противоречие, скрытое в самой идее нового градостроительного проекта.

В постановлении было четко сказано: «Проектируемые здания не должны повторять образцы известных за границей многоэтажных зданий»[401]. Никакими дополнительными пояснениями этот пункт не сопровождался, однако в 1947 году советские архитекторы в них и не нуждались. Если бы к постановлению прилагался список конкретных зданий, которые запрещалось брать за образец, туда бы непременно вошли нью-йоркские и чикагские небоскребы – те самые здания, к которым в 1930-е годы обращались за вдохновением Борис Иофан и его коллеги из УСДС. В предыдущие десятилетия советские архитекторы, по замечанию Кристины Кроуфорд, «рассматривали продукцию американских технологий как нечто идеологически нейтральное»[402]. Но в 1947 году, когда страну захлестнула ждановщина, те же архитекторы ступали здесь на скользкую почву. Вынужденные доказывать свою неколебимую верность партийной линии, архитекторы волей-неволей тоже примыкали к развязанной повсюду кампании против «формализма» и «идолопоклонства перед Западом». Повсеместно проводились публичные ритуалы – так называемые суды чести, а значит, в новой культурной атмосфере никто не был застрахован от беды и ничто не могло считаться идеологически нейтральным[403]. Советские архитекторы прекрасно понимали, что времена изменились. Прежде они обильно заимствовали все, что хотелось, из богатого разнообразия зарубежных моделей, но теперь диапазон дозволенных источников сильно сузился. Наряду с навязанными сверху стилистическими ограничениями появились и ограничения языковые. В январском постановлении на советском официальном языке новые московские здания были названы не небоскребами, а многоэтажными или высотными зданиями.

Когда стартовал новый строительный проект, перед столичными архитекторами была поставлена задача провести четкую границу между зарубежными небоскребами и советскими высотными зданиями. Новые научно-методические пособия и новое издание Большой советской энциклопедии (БСЭ), выпущенное в начале 1950-х, тоже помогали советским читателям избавиться от путаницы и усвоить верные термины. Исправленная статья в БСЭ услужливо определяла небоскреб как «название высотных многоэтажных сооружений, возводимых в капиталистических городах, главным образом в США»[404]. В обновленной статье «Архитектура» тоже проводилось разграничение между высотными домами и небоскребами. В первом издании БСЭ, вышедшем в 1927 году, зодчий Алексей Щусев заключал аналогичную статью рассказом о последних достижениях в строительстве американских небоскребов[405]. А кульминацией отредактированной статьи 1950 года стали изображения еще не построенного нового здания МГУ. Эта новая история архитектуры превращала тип здания, теснейшим образом связанный с капитализмом, – небоскреб – в некий символ торжества коммунизма. А еще в новой истории архитектуры, разворачивавшейся на страницах БСЭ, коммунизм сплавлялся с русскими национальными формами. Как было написано в послевоенной статье об архитектуре в энциклопедии, «высотные каркасные здания развивают на совершенно новой основе национальную традицию русского, в частности московского зодчества», а также «архитектурно выражают величие Москвы – столицы первого в мире социалистического государства»[406]. Русский национализм шагал теперь в ногу с советской коммунистической идеологией, и сообща они соревновались с Западом[407]. И подобно тому, как А. С. Попов первым изобрел радио, а А. Н. Лодыгин изобрел лампу накаливания, советские архитекторы под предводительством Сталина изобрели «высотное здание»[408]. И точно так же, как советские архитекторы и инженеры ездили в 1930-е годы за границу, чтобы учиться у строителей нью-йоркских небоскребов, теперь, как заявлялось, иностранцы устремятся в Москву изучать советские высотные здания. Пришла пора меняться ролями.

Чаще всего московские архитекторы принимали эту игру и делали вид, будто строят вовсе не небоскребы, а высотные здания. Но, как бы старательно ни избегали в официальных распоряжениях и в газетах слова «небоскреб», оно все равно с самого начала то и дело звучало в закрытых обсуждениях, и чиновники ничего не могли с этим поделать. В конце февраля 1947 года группа инженеров получила приглашение на «первое заседание Комиссии по теплоснабжению, вентиляции и кондиционированию высотных зданий (небоскребов)»[409]. А в начале марта 1947 года архитектор Аркадий Мордвинов во всеуслышание говорил о проекте 26-этажного небоскреба в Зарядье[410]. В том, что люди, причастные к новому московскому строительному проекту, продолжали употреблять слово «небоскреб» в первые месяцы своей работы, не было ничего удивительного: ведь согласно любому определению, сталинские высотные дома – это и есть небоскребы. Эти сооружения, высота которых значительно превышает ширину, и сегодня возвышаются над Москвой, прочно держась благодаря стальным каркасам, и этажи, на которых живут и работают люди, связаны между собой лифтами. Возможно, в тех первых дискуссиях слово «небоскреб» использовали еще и в риторических целях – чтобы подчеркнуть всю важность и новизну работы, которая предстояла московским архитекторам в 1947 году. И все же, каким бы выразительным и героическим, каким бы точным ни было слово «небоскреб», отрицать его американское происхождение было невозможно. А потому ему, опороченному тесной связью с враждебной экономической системой, в первые годы холодной войны не было места в лексиконе социалистического градостроительства.

В постановлении о небоскребах, изданном Советом Министров в 1947 году, отразилось явное желание партийного руководства поставить крест на советском интернационализме более раннего периода. Остались позади те дни, когда советские архитекторы ездили за рубеж и искали иностранную помощь в работе. Со времени поездки Иофана в Америку прошло уже десять лет. Когда принималось решение строить в Москве небоскребы, Советский Союз был уже более могучим и более уверенным в себе государством. Москва уже давно должна была стать объектом градостроительных усовершенствований, но после 1945 года эта задача стала безотлагательной. Советскому Союзу требовалась такая столица, которая символизировала бы власть и влияние и куда специалисты со всего мира приезжали бы изучать последние достижения урбанизма. Высотные здания явились результатом современного представления о месте СССР в мире нового послевоенного интернационализма, который помещал Москву в самый центр всемирно-исторического развития. В то же время они стали порождением обновленного антиамериканизма.

Изменился не только СССР. И ждановщина, и «красная угроза» в США, и начало холодной войны – все это разрушало атмосферу доброжелательности и плодотворную систему обмена, которые удалось создать советским и американским гражданам в межвоенные и военные годы. Взаимодействие советских специалистов с зарубежными коллегами и их идеями в послевоенный период не прекратилось окончательно. Однако их отношения выстраивались теперь по другому сценарию, на который наложила заметный отпечаток новая советская идеология. Начиная с 1946 года советские архитекторы участвовали в создании и развитии Международного союза архитекторов, и, выступая за рубежом, они использовали порожденные ждановщиной шаблонные фразы и обороты, из-за чего их иностранные собеседники часто смущались и обижались[411].

Строительство небоскребов в Москве подкрепляло притязания СССР на величие. С другой стороны, этот проект тормозили антиамериканские настроения, которые шумно проявлялись в те годы в советской культуре. Если бы Иофан и его команда из УСДС в конце 1940-х снова съездили в Америку, они познакомились бы с последними тенденциями в строительстве небоскребов и увидели бы, что фасады цвета терракоты и неоклассические детали, характерные для архитектуры межвоенного периода, уже устарели. В послевоенные годы в американских городах повсюду строили гладкие стеклянные башни. В 1947 году в США был в большой моде интернациональный стиль. Здание штаб-квартиры ООН, строившееся в Нью-Йорке с 1948 по 1952 год, – блистающая стеклом громада – свидетельствовало о том, что времена изменились. В хрущевскую эпоху СССР и США вновь сойдутся ближе в области строительства и архитектуры. Но в годы позднего сталинизма, когда в Москве начали вырастать новые монументальные здания, американцы видели в них нечто безнадежно устаревшее. Тогда советская и американская архитектура разошлись в разные стороны – и не только по политическим, но и по стилистическим причинам.

С точки зрения тех людей, которые приступили в начале 1947 года к работе над проектами московских небоскребов, было совершенно не существенно, как называть новые здания – небоскребами или высотными домами. Будут ли они подчинены диктату интернационального стиля или, напротив, будут созданы по неоклассическим канонам соцреализма – этот вопрос тоже не имел для них первостепенной важности. Независимо от выбранного стиля для возведения этих зданий требовались опыт работы со стальными каркасами и знакомство с новейшими лифтовыми и вентиляционными системами, а также с другими современными технологиями. Из всех советских организаций, которым было поручено строительство московских высоток, наиболее компетентны были сотрудники УСДС, более десяти лет проработавшие над проектом Дворца Советов. Пять министерств, привлеченных к строительству, умели управлять, занимались промышленным строительством, но они не обладали именно тем опытом, который требовался для возведения небоскребов. И потому с момента выхода постановления о небоскребах экономической системе СССР и управлявшим ею министерствам пришлось приложить не мало усилий, чтобы угнаться за планами властей по послевоенной перестройке Москвы.

Организации, на которые было возложено строительство небоскребов в столице, приступали к работе с волнением и замешательством. Что знали они, изнуренные войной управляющие промышленной экономикой советского государства, о строительстве небоскребов на стальных каркасах? Через неделю после выхода постановления Георгий Попов, первый секретарь Московского городского совета, решил выяснить это[412]. В надежде с самого начала согласовать все вопросы, связанные с проектом небоскребов, Попов провел 20 января 1947 года заседание, куда были приглашены представители всех ведомств, имевших отношение к затевавшемуся строительству.

Первое заседание, посвященное небоскребам, началось со спора между Илларионом Гоциридзе, заместителем министра путей сообщения, и Поповым. В постановлении от 13 января говорилось, что Министерство путей сообщения возглавит строительство 16-этажного жилого дома у Красных Ворот – на участке, которым распоряжалось (фактически владело) само это министерство. Гоциридзе выступил с просьбой построить этот небоскреб в каком-нибудь другом месте. Он стал объяснять Попову, что Министерство путей сообщения уже решило построить на этом участке у Красных Ворот новое административное здание для самого себя, да и в любом случае из-за рыхлого грунта и уже существующей под землей станции метро это место совсем не подходит для строительства такого высокого и тяжелого здания.

Гоциридзе был вправе выступать с подобными экспертными оценками. Инженер по образованию, он занимался в 1930-е годы строительством московского метро, в том числе станции «Красные Ворота». И тем не менее Попов велел Гоциридзе сесть и не мешать заседанию[413]. Получен приказ – и на этом заседании предстоит не вносить изменения в постановление, которое уже одобрено и подписано, а выработать общие принципы строительства московских небоскребов. После утомительного спора с Гоциридзе Попов раздраженно заметил: «Это свидетельствует о том, какая любовь у Министерства путей сообщения к жилстроительству. Построить административный корпус они не против, а построить жилой дом они против»[414]. Попов, которому явно не давал покоя жилищный вопрос, еще вернется в этой проблеме чуть позже, но пока он предоставил слово Василию Бойцову, заместителю министра авиационной промышленности.

В отличие от своего коллеги из Министерства путей сообщения, Бойцов высказался коротко и по существу: в строительном отделе его министерства уже ознакомились с постановлением, но они все еще ищут архитектора, и – нет, руководство еще не побывало на месте будущей стройки на площади Восстания, где ведомству поручено возвести 16-этажное здание. Попов пожурил Бойцова: «Нужно, чтобы на площадке побывали сами товарищи из Министерства. Я уверен, что через месяц товарищ Сталин потребует отчет, так что нужно Вам самим там побывать»[415].

Попов был важным начальником: он занимал сразу две руководящие должности – в Моссовете и в Московском горкоме партии. Попов, родившийся в 1906 году в семье бухгалтеров, был человеком вспыльчивым и честолюбивым. В партию он вступил в двадцатилетнем возрасте, занимался комсомольской работой, выучился на авиаинженера и быстро продвигался по партийной карьерной лестнице в Москве[416]. Сталин увидел в Попове «дельного человека» и в 1941 году лично выдвинул его кандидатуру в Центральный комитет[417]. В декабре 1944 года Попов был назначен председателем исполнительного комитета Московского городского совета депутатов трудящихся. А в мае 1945-го, в возрасте 38 лет, стал одновременно и первым секретарем московской партийной организации. Занимая две эти должности, Попов являлся, по сути, мэром Москвы.

Однако эти полномочия еще не наделяли Попова такой властью, чтобы навязывать свою волю могущественным союзным министерствам, находившимся в столице. На том заседании, которое Попов созвал в январе 1947 года, он занял оборону и демонстрировал собравшимся собственную важность, постоянно подчеркивая свою близость к особе Сталина. То и дело ссылаясь на мысли и планы вождя, Попов подкреплял собственные доводы и заодно разъяснял участникам заседания, какой монументальный замысел стоит за постановлением Совмина о многоэтажных зданиях. По словам Попова, идея строительства небоскребов в Москве принадлежала самому Сталину. Он твердил: «Ведь товарищ Сталин что сказал. Он говорит – ездят у нас в Америку, а потом приезжают и ахают – ах какие огромные дома! Пускай ездят в Москву, также видят, какие у нас дома, пусть ахают»[418]. Забегая вперед, Попов призывал присутствующих представить себе такую картину будущего: «Вот приезжает в Москву человек с вокзала. Он будет видеть большое здание, поднимется к Красным Воротам – он будет иметь прекрасный большой жилой дом… Все участки выбраны такие, которые придадут городу силуэт, и будет подчеркнутая архитектура»[419].

В расшифровке стенограммы того заседания у Попова в январе 1947 года можно найти сочные фразы с яркими лирическими подробностями, которыми он описывал будущие впечатления людей от небоскребов. Это доказывает, что партийному руководителю приходилось всеми силами убеждать недоверчивых функционеров в важности поставленной перед ними задачи. Попов отвечал за жизнь большого, сложно устроенного города, в котором не было единого сильного планировочного ведомства, а потому царила вечная неразбериха из-за множества разных учреждений, занимавшихся градостроительными проектами и зачастую мешавших друг другу. Как прекрасно знал Попов, градостроительство в Москве никогда не шло простыми и прямыми путями. На том первом заседании, посвященном небоскребам, Попов подчеркивал, что важно учитывать нужды города в целом, однако представители министерств смотрели на дело иначе. Министры и их заместители, на которых непонятно почему взвалили новые строительные проекты, не имевшие почти (или вовсе) никакого отношения к их прямым ведомственным обязанностям, упирались как могли и искали способы примирить свои текущие задачи с внезапно поступившим приказом заняться монументальным строительством. Чтобы высотки могли воплотиться в жизнь, нужно было преодолеть мощный ведомственный эгоизм и побороть соперничество между интересами многочисленных московских организаций.

Прочитав собравшимся товарищам целую лекцию об эстетических и идеологических задачах, которые призваны выполнять сталинские небоскребы, Попов вскоре вернулся к практическим вопросам. На том первом заседании состоялось продолжительное обсуждение технических проблем, которые, как предвидели участники заседания, возникнут, например, при закладке фундаментов. Тревожил их и возникший в послевоенные годы дефицит стали, непромышленных подъемников, стройматериалов и необходимого оборудования. Образ идеального города, просматривавшийся за всем этим проектом, был, конечно, привлекательным, но в реальной жизни он сулил колоссальные трудности – не в последнюю очередь из-за недостатка слаженности, профессиональных знаний и конкретного опыта.

Многие из участников того заседания, созванного Поповым в январе 1947 года, впервые столкнулись с задачей столь масштабного высотного строительства. Были, конечно, и исключения: прежде всего в лице Бориса Иофана и Андрея Прокофьева – главного архитектора и начальника УСДС соответственно (оба они тоже присутствовали на заседании). УСДС получило задание построить 32-этажный небоскреб на Ленинских горах и 26-этажное здание в Зарядье. МВД тоже имело опыт высотного городского строительства. Собственно, МВД как раз и возводило в то время 12-этажный дом, начатый еще до войны на том самом участке на Котельнической набережной, который был выбран для будущего небоскреба. Как объяснял на том заседании представитель МВД, война прервала строительство, но фундамент был уже заложен и работы на стройплощадке заметно продвинулись.

МВД пыталось убедить Попова, что, внеся лишь небольшие изменения в более ранний проект, можно подогнать его под новые требования. Хотя довоенные планы и не предусматривали высоты в 16 этажей, рассуждал представитель МВД, можно ведь сделать так, что вместе с «башней будет 16 этажей». Попов отнесся к его доводам скептически. «Нам нужно, чтобы сплошной был 16 этажей», – отрезал он. Коллега из МВД уверял, что здание построят хорошо: «Низ дома – гранит, облицовка будет керамикой, которой имеется 16 разных цветов… Строительство этого дома закончим в 1948 году»[420]. Хотя Дмитрий Чечулин и Андрей Ростковский – архитекторы, спроектировавшие более раннее здание, – были оставлены при строительстве на Котельнической набережной, в итоге выросший там небоскреб не имел уже ничего общего с первоначальным домом. Достроили его в начале 1953 года, незадолго до смерти Сталина.

Обсуждали участники того заседания и сотрудничество с коллегами из-за рубежа. В частности, у УСДС имелись тесные связи с американским архитектурным сообществом, установленные еще в 1930-е годы, и говорилось о том, что сейчас они могли бы вновь пригодиться. Другие ведомства, чьи представители присутствовали на заседании, в межвоенный период тоже участвовали в международном обмене знаниями – и просто использовали иностранные технические руководства, и напрямую общались со специалистами-иностранцами. Учитывая долгую историю советского международного сотрудничества в сфере строительства, вопрос о помощи иностранных специалистов напрашивался с такой очевидностью, что Попов, скорее всего, предвидел его. Но здесь он стоял насмерть и даже слушать не желал о том, что советским архитекторам и инженерам необходимо ехать за границу и учиться строительству небоскребов у иностранцев.

Тема возможного участия иностранных экспертов возникла при обсуждении лифтового оборудования. Изначально в постановлении о небоскребах говорилось: «Внутренняя планировка зданий должна создавать максимум удобств для работы и передвижения внутри здания. В этих же целях при проектировании зданий должно быть предусмотрено использование всех наиболее современных технических средств в отношении лифтового хозяйства, водопровода, дневного освещения, телефонизации, отопления, кондиционирования воздуха и т. д.»[421]. Однако, как подчеркнули некоторые участники заседания, без типовых размеров таких элементов, как лифты, процесс проектирования окажется слишком трудным[422]. «Нужно будет с Анастасом Ивановичем [Микояном] поговорить, чтобы он помог нам закупить образец лифта за границей, в Америке», – предложил Иннокентий Онуфриев, заместитель министра тяжелого машиностроения (его ведомству поручили строительство небоскреба на Смоленской площади)[423]. Но Попов был несгибаем: «Имейте в виду, – отрезал он, – что наша страна делает шахтные подъемники, с точки зрения скорости они гораздо лучше, они спускают на двести метров за сорок секунд, а наши дома будут примерно метров семьдесят»[424]. Несколько позже они еще вернулись к вопросу о лифтах, и другие участники заседания тоже отметили важность американских достижений в этой области: похоже, никто, кроме Попова, не считал, что в сталинских небоскребах действительно можно было использовать шахтные подъемники.

Несмотря на то что Георгий Попов с самого начала активно участвовал в организации строительства небоскребов в Москве, он никогда по-настоящему не руководил этим процессом. На высшем уровне власти за работу над зданиями отвечал Лаврентий Павлович Берия. Входивший в ближний круг Сталина Берия приехал из Грузии в Москву в 1938 году, в разгар чисток, и возглавил НКВД. В послевоенные годы Берия продолжал руководить органами государственной безопасности, но начиная с 1945 года он курировал главным образом создание советской атомной бомбы. Ловкий манипулятор и умелый администратор, Берия умудрялся сохранять близкие отношения со Сталиным в неспокойные последние годы его правления[425]. В Москве он жил недалеко от площади Восстания, где планировалось возвести один из небоскребов. И когда началось строительство высоток, о ходе работ на каждой из стройплощадок Берии регулярно докладывал один из двух его главных секретарей. В свою очередь Берия регулярно отчитывался о продвижении работ Сталину и, советуясь с ним по некоторым вопросам, получал его одобрение[426].

Сам Сталин считал строительство небоскребов очень важным делом, поэтому неудивительно, что контроль над выполнением проекта осуществлялся на высшем управленческом уровне. Берия не был специалистом по высотному строительству, однако нельзя сказать, что этот новый проект, начатый в 1947 году, так уж сильно отличался от другого проекта, который он курировал. В СССР послевоенной поры между небоскребами и атомными бомбами наблюдались некоторые общие черты. Как и атомный проект, московские небоскребы были тесно связаны с советской внешней политикой, а также с построением и централизацией государства. С точки зрения Сталина, небоскребы должны были прославить Москву на весь мир, чтобы она стала «всем столицам – столица» (как он выразился на одном закрытом заседании в 1949 году)[427]. Если верить Попову, который делал на том заседании подробные записи, Сталин заявил тогда: «Без хорошей столицы нет государства»[428]. Еще он говорил: «Нам нужна столица красивая, перед которой бы все преклонялись… Центр науки, культуры и искусства. Во Франции Париж – это хорошая столица»[429]. Сталин продолжал: «У нас исторически складывалось так, что не всегда считали столицей Москву. Столицей считали Ленинград. Было время, когда даже Сибирь хотела иметь тоже столицу. Это складывалось так, потому что Россия не была собрана»[430]. В глазах Сталина перестройка Москвы была неразрывно связана с единством страны и с ее высоким международным статусом.

Несмотря на свою второстепенную роль в руководстве проектом небоскребов, Попов остается для нас пусть и не всегда надежным, но одним из важнейших источников сведений о том, чтó думал Сталин, когда принимал решения о послевоенном восстановлении Москвы. В частности, мемуары Попова, написанные примерно через двадцать лет после описываемых событий, дают нам редкую возможность познакомиться с архитектурными идеями и устремлениями советского лидера. По свидетельству Попова, именно Сталин предложил взять небоскребы за образец при послевоенной реконструкции всего Советского Союза. «Москва, как столица СССР, в этом отношении шла впереди, – объяснял Попов, – и она призвана была задавать тон, служить примером для других городов». В своих мемуарах Попов представил все так, будто находился в центре событий:

Представление о том, что создателем – буквально архитектором – московских высотных зданий был сам Сталин, служило мощной идеей, которая вдохновляла и направляла всех участников этого проекта на всех уровнях. Рассказ Попова о рисунке Сталина напоминает типичный анекдот о каком-нибудь гениальном зодчем, который в миг внезапного вдохновения быстро набрасывает чертеж своего очередного шедевра на бумажной салфетке. У Попова эта история должна была не просто поведать о творческом гении Сталина, но и развеять всякие домыслы о хаосе и неопределенности, создать впечатление, будто послевоенное преображение Москвы имело четко предопределенный и даже священный характер. В воспоминаниях Попова Сталин-зодчий предстает провидцем, наделенным прометеевой способностью постичь будущий образ Москвы как единого целого и воплотить его в жизнь. Таким образом небоскребы свидетельствовали о могуществе вождя.

Советские архитекторы приписывали себе такое же всесилие. Уже сама способность вообразить – а значит, и спроектировать – сразу целый город была, по утверждениям советских архитекторов, главной чертой социалистического урбанизма. Освободившись от оков частной собственности, индивидуальных интересов и капиталистических инвестиций, советский архитектор заявлял о своем праве не просто проектировать отдельные дома, но и создавать и украшать целые города. Однако такое внимание к облику города и желание формировать его как единое пространство не было чем-то совершенно новым и не родилось в условиях социализма. Еще на заре ХХ века американский архитектор Дэниел Бёрнем бросил клич: «Не стройте мелких планов – в них нет волшебства, которое горячит кровь»[432]. В работах Бёрнема, основателя движения City Beautiful («Прекрасный город»), гражданская вовлеченность, ставшая целью в эру прогрессизма, получила архитектурное воплощение. Он создал масштабные, монументальные планы городов Чикаго, Вашингтона, Сан-Франциско и Манилы. И подобно Бёрнему, к опыту и риторике которого обратились советские архитекторы, они тоже столкнулись с тем, что масштабные планы не так-то легко воплотить в жизнь. Сама идея построить в послевоенной Москве небоскребы, быть может, и была смелым планом, родившимся в голове одного человека, однако эти сооружения могли появиться в реальном мире лишь благодаря множеству мелких планов и усердной работе многих, очень многих людей. Проект небоскребов складывался в единую картину лишь постепенно – шаг за шагом, постановление за постановлением. Строительство небоскребов в послевоенной Москве оказалось титаническим, почти неподъемным делом. И как вскоре поняли Попов и другие, этот проект, начатый в 1947 году, был настолько необъятен, что никому не под силу было в одиночку уследить за всеми его подвижными частями и тем более в одиночку руководить им.

После заседания, собранного Поповым в январе 1947 года, министры и их заместители, а также архитекторы и инженеры, которым предстояло сообща строить небоскребы, продолжали встречаться и переписываться весной и летом. Под руководством Берии официальные лица и специалисты пытались выработать общие принципы и нормы, рассматривая широкий круг вопросов: от лифтов до отопления и вентиляции, от стройматериалов до рабочей силы. Результатом этих многомесячных обсуждений и споров стало новое постановление, выпущенное Советом Министров 17 августа 1947 года и называвшееся «О мероприятиях по строительству многоэтажных домов в г. Москве» – намного более подробное и ориентированное на решение технических задач, чем первое. Оно занимало 17 страниц и содержало 55 пунктов с подпунктами и 12 приложений. В отличие от январского, августовское постановление уже не было заоблачной мечтой – оно больше походило на план.

Документ прояснял важные вопросы: финансирование, кадровый состав и даже подробности, описывавшие, кто, кому и когда будет поставлять кирпичи, гипс и известняк. Например, в постановлении уточнялось, что стальные каркасы для будущих зданий будут изготовляться под надзором Министерства тяжелого машиностроения на заводах в Раменском (городе на юго-востоке Московской области). В постановлении также отмечалось, что в Москву с Дальнего Востока, Северного Кавказа, из Армении, Азербайджана, Грузии и Киргизии нужно будет привезти древесину белой акации, грецкого ореха, каштана, лавра, платана, самшита, тиса. По становление предписывало Министерству промышленности строительных материалов обеспечить поставку 5 200 раковин, 4 385 ванн и 5 260 унитазов. Предусматривался и вклад города в проект: Мосгорисполком должен был предоставить к концу 1947 года 2,7 миллиона кирпичей, 1 600 тонн извести и 700 тонн алебастра[433]. Августовское постановление, подытожив семь месяцев заседаний и переписки, охватило почти все вопросы.

Тогда же были напечатаны десятки экземпляров этого подробного документа и разосланы во все министерства и организации, причастные к выполнению проекта. Мало кто из получателей был посвящен во все пункты постановления – большинству достались частично отредактированные варианты, где три пункта не содержали никакого текста, кроме одного слова – «секретный». Те же, кто занимал достаточно высокое положение, чтобы прочитать документ полностью, узнали, что первый (секретный) пункт содержал распоряжение, согласно которому Никита Хрущев – тогда первый секретарь ЦК КП(б) Украинской ССР – должен поставить с Украины в Москву 4 миллиона квадратных метров гипсокартона. Вторым секретным пунктом был приказ МВД, Мосгорисполкому и Мособлисполкому разрешить 23 тысячам рабочих с семьями въехать в Москву и законно зарегистрироваться для работы на стройках небоскребов. Здесь же уточнялось, что министерства и УСДС, нанимающие этих рабочих, будут отвечать за строительство жилья для них, и Попову поручалось найти на окраине Москвы участки, чтобы разместить новые жилые кварталы. Наконец, третьим секретным пунктом было распоряжение отправить на полгода десять инженеров за границу – в Англию, США и Швецию[434]. По-видимому, оно так и не было выполнено.

Августовское постановление отнюдь не стало последним словом в проекте строительства московских небоскребов. В десятках последующих документов были изменены многие из пунктов, обозначенных летом 1947 года. Сроки строительства вскоре были продлены, распоряжения об использовании стройматериалов и рабочей силы скорректированы. И все же это постановление стало всеобъемлющим документом с конкретными инструкциями и помогло превратить туманное видение в осуществимый план. И теперь, когда этот план оказался перед руководителями строительства, оставалось найти ответ на последний вопрос: как же все-таки будут выглядеть эти здания на стальных каркасах, с внутренней отделкой древесиной грецкого ореха и с современными лифтами?

Весной и летом 1947 года, пока представители министерств продолжали совещаться по вопросам управления и строительства, московские архитекторы и инженеры обсуждали проблемы проектирования. Вели эти дискуссии Андрей Прокофьев, начальник УСДС, и два виднейших московских зодчих – Аркадий Мордвинов, возглавлявший до 1947 года Комитет по делам архитектуры СССР, и Дмитрий Чечулин, главный архитектор Москвы с 1944 года. Впервые они собрались 6 февраля 1947 года, заодно пригласив на встречу делегатов из разных министерств, и начали определять важнейшие требования к проектам зданий. По окончании этой работы в Москве началось сооружение восьми зданий, настолько похожих одно на другое, что можно было подумать, будто их создал один архитектор.

В действительности путь к единообразию был весьма сложным. Вначале Прокофьеву, Мордвинову, Чечулину и другим необходимо было решить, будет ли проект новых монументальных московских домов поручен архитекторам, специально отобранным для этих закрытых встреч, или же будут проводиться конкурсы на проекты каждого из зданий по отдельности. В мае 1947 года Берия получил предварительный список имен архитекторов, избранных для работы над проектами всех восьми зданий, но в итоге было разрешено работать без конкурса над проектами только трех небоскребов[435]. Летом 1947 года Чечулина назначили руководить коллективами специалистов, которым предстояло строить ближайшие к Кремлю небоскребы: здание на Котельнической набережной и высотку в Зарядье. Борису Иофану, остававшемуся главным архитектором УСДС, поручили проектировать небоскреб на Ленинских горах (хотя уже через год этот заказ передали Льву Рудневу). Что касается остальных пяти зданий, то на их проекты были устроены конкурсы, к участию в которых пригласили заранее отобранных архитекторов. Передав каждому коллективу перечень определенных требований (высота, объем, количество комнат, удобства), министерства принялись ждать конкурсных заявок[436].

Вопреки надеждам на то, что московские небоскребы вырастут на горизонте уже совсем скоро, процесс проектирования занял довольно много времени. Весной 1947 года Прокофьев, Чечулин и Мордвинов сказали Берии, что на рассмотрение конкурсных проектов уйдет от четырех до семи месяцев. За этим, как ожидалось, последует рассмотрение соответствующих технических проектов, составленных инженерами[437]. В общей сложности до того момента, когда можно будет приступать к строительству, пройдет не меньше года. В итоге процесс затянулся настолько, что лишь в январе 1949 года Совет Министров издал очередное постановление – «Об утверждении эскизных и технических проектов многоэтажных зданий». Но тогда, в 1947-м, многие воображали, будто новая монументальная Москва вырастет чуть ли не в одночасье.

В конце лета и осенью 1947 года, когда были представлены первые архитектурные проекты московских небоскребов, их приняли в штыки. Рассмотрение конкурсных заявок на проекты 16-этажных высотных зданий началось в середине августа и продолжалось до начала сентября. Каждая команда архитекторов подала свои проекты на экспертную оценку в Комитет по делам архитектуры СССР. Заседания комиссий, рассматривавших и оценивавших проекты, проводил председатель этого комитета – архитектор Григорий Симонов. В состав экспертных групп он включил лучших московских архитекторов, инженеров и специалистов по строительству. В их числе были Иван Жолтовский, Николай Колли, Алексей Щусев, Каро Алабян и Борис Иофан. К работе привлекли также скульптора Веру Мухину и художника Александра Герасимова[438].

Илл. 4.1. Николай Колли, Лев Руднев, Каро Алабян и Григорий Симонов. 1947 г. Собрание ГЦМСИР

На первом этапе оценивания комитеты по приемке отнеслись к представленным проектам прохладно. Чечулин, работавший в соавторстве с Андреем Ростковским, представил три разных варианта порученного им проекта 16-этажного дома на Котельнической набережной. Члены экспертной комиссии забраковали все три по разным причинам – от слишком большого количества квартир с окнами на север до отсутствия типовых элементов[439]. Наибольшее же неудовольствие экспертов вызвало то, что во всех проектах Чечулин с Ростковским нарушили заранее заданные параметры высоты, объема здания и количества квартир. В том варианте, который больше всего отклонялся от предписанных нормативов, архитекторы увеличили количество квартир более чем вдвое: вместо 300, оговоренных в инструкции, они спроектировали 616. Кроме того, архитекторы стремились достичь монументальности за счет величины: как отмечали эксперты, «преувеличенный объем здания послужил одной из причин того, что здание развилось вширь и утратило характер „высотности“, которое оно должно было иметь»[440].

Конкурсные заявки архитекторов, проектировавших другие здания, получили столь же неодобрительные отзывы. Проекты небоскреба на площади Восстания были поданы тремя разными коллективами архитекторов. Однако один проект был сочтен «примитивным», другой – «громоздким». Особенно не понравился экспертам один вариант – с «грубым» силуэтом и «архаичными» деталями фасада[441]. Проекты высотного здания у Красных Ворот, представленные четырьмя работавшими порознь зодчими, также были сочтены неприемлемыми[442]. Один автор нарушил предписанные нормы высоты – у него вышло не 16-, а 18-этажное здание; другой как следует не отделил жилую часть здания от административной; еще в одном проекте здание смотрелось «грузным невыразительным массивом»[443].

В конце 1948 года, когда уже новая экспертная комиссия рассматривала переделанный проект высотки на Котельнической набережной, выявленная ранее излишняя массивность была устранена и, по мнению экспертов, была «достигнута… живописность силуэта»[444]. И все же они отмечали, что «чрезмерное число и развитие больших и малых башен и вышек, увенчанных целыми гроздьями малых башенок, открытых наподобие звонниц, слишком усложняет силуэт зданий и придает высотному дому несвойственный ему вид». Этот облик они характеризовали как «исторический», а кто-то потом внес правку от руки в отпечатанный на машинке отзыв: вычеркнул слово «исторический» и заменил его на «готический». При этом члены экспертной комиссии ничего не имели против истории как таковой. Скорее им не понравилось привнесение зарубежных исторических – а именно готических – элементов в русский городской пейзаж. В этом подходе, проявившемся в закрытом экспертном отзыве, отразилась идея, часто высказывавшаяся в те времена в откры том публичном пространстве: между новыми московскими небоскребами и глубокой русской стариной должна существовать крепкая связь.

В конце лета 1947 года, пока московские архитекторы собирались для обсуждения предварительных проектов небоскребов, столица готовилась к празднованию своего 800-летия. День города, учрежденный по инициативе Георгия Попова, был намечен на воскресенье, 7 сентября, но москвичи рассчитывали, что торжества продлятся все выходные[445]. Совсем свежие воспоминания о недавней войне и о тяготах первых послевоенных лет на время померкли и уступили место общему прославлению далекого прошлого. По случаю юбилея Москвы газеты должны были с подобающей торжественностью объявить о проекте московских небоскребов: послевоенное строительство в столице следовало привязать к более ранним периодам ее истории.

В недели, предшествовавшие празднованию 800-летия Москвы, за происходившим в советской столице наблюдал приехавший в СССР американский писатель Джон Стейнбек. Он уже бывал в Москве в 1936 году и потому во второй приезд сразу же заметил ряд изменений. В 1947 году его сопровождал в поездке венгерский фотожурналист Роберт Капа. Гуляя по столичным улицам, Стейнбек отмечал: «Исчезли целые районы узких и грязных улочек старой Москвы, и на их месте выросли новые жилые кварталы и новые учреждения». Город стал чище. Прежде грязные улицы Москвы теперь были вымощены, выросли «сотни высоких новых жилых домов и новые мосты через Москва-реку, улицы расширяют, статуи на каждом шагу»[446].

Заметил Стейнбек и то, что город спешно ремонтировали. Многие дома стояли в лесах, их красили или перекрашивали, а Кремль, мосты и общественные здания увешивали гирляндами электрических лампочек. «Работа не останавливалась вечером, она продолжалась ночью при свете прожекторов, город прихорашивался, приводился в порядок: ведь это будет первый послевоенный юбилей за многие годы»[447]. Стейнбек узнал, что все силы сейчас были брошены на подготовку к торжественному празднованию 800-летия Москвы, после чего уже в ноябре страна собиралась отмечать 30-ю годовщину Октябрьской революции.

Стейнбек и Капа увидели результаты выполнения Генплана 1935 года. Хотя война и прервала ход работ, за последние годы межвоенного периода из этой программы по украшению столицы все-таки успели сделать многое: проложили широкие проспекты, возвели мосты и новые общественные здания. Но два иностранца наблюдали и за обществом, переживавшим в 1947 году медленный и тяжелый переход от войны к мирной жизни. Помимо многочисленных изменений и улучшений, которые произошли в Москве, Стейнбек замечал и следы измождения на лицах: «Несмотря на предпраздничную суматоху, люди на улицах выглядели усталыми. Женщины очень мало или совсем не пользовались косметикой, одежда была хоть и опрятной, но не очень нарядной»[448]. Мужчины же, явно демобилизованные, ходили в военной форме, часто без знаков различия, – из чего Стейнбек заключил, что другой одежды, кроме этой, у них, наверно, просто не было[449].

В Советском Союзе послевоенные годы стали порой больших надежд, но и глубоких разочарований. Физические и психологические раны заживали еще долго, и мирная жизнь оказалась суровым испытанием как для простых граждан, так и для чиновников. СССР победил в войне, расширил территорию, распространил свое влияние на Восточную Европу и заявил о себе как о сверхдержаве на мировой арене. Но что именно принесла эта победа советскому обществу, как она сказалась на культуре и политике, оставалось поначалу не совсем ясно. При том что многие советские государственные служащие и огромное количество рядовых граждан рассчитывали теперь на заметные послабления и возобновление сотрудничества с Западом, советское руководство, напротив, явно скатывалось к возвращению репрессивной и изоляционной политики 1930-х годов. Сталин, идейный вдохновитель победы СССР, обратившись к задачам восстановления, снова призывал к бдительности и борьбе с врагами Советского государства[450].

Празднование юбилея Москвы подарило людям короткую передышку, позволило ненадолго забыть о всегдашней удушливой атмосфере. Физик Сергей Вавилов, который, будучи президентом Академии наук, в ту пору постоянно находился в центре жарких научных дебатов, записал в дневнике, что в день праздника в Москве стояла «сияющая погода»[451]. На небе не было ни облачка, и толпы людей гуляли по улицам и паркам Москвы, наслаждаясь теплом и наблюдая за бесконечными праздничными мероприятиями. Ветерок колыхал красные шелковые знамена, на которых красовались лозунги, выведенные славянской вязью. Толпы народа устремились на улицу Горького и там, на Советской площади, как записал в дневнике Вавилов, почтили память Юрия Долгорукого, легендарного основателя Москвы. А именно – торжественно открыли закладной камень на месте будущей конной статуи князя XII века, которую было решено воздвигнуть напротив здания Моссовета. С 1918 года там стоял революционный монумент Советской конституции, но с 1941 года он не ремонтировался и находился в плачевном состоянии[452]. Теперь же, в пору празднования 800-летия Москвы, власти сочли нужным заменить обветшалый памятник большевистской революции статуей, которая увековечит давнее дореволюционное прошлое.

Безусловно, празднества по случаю 800-летнего юбилея Москвы производили несколько странное впечатление. Георгий Попов торопил подчиненных с подготовкой к сентябрьскому торжеству, но был не в силах унять тревогу, которую выражали и чиновники, и простые граждане, находившие праздник если не откровенно кощунственным, то неуместным. В мае 1947 года Попов получил свежие доклады районных властей о том, как они готовятся к юбилею. Глава города узнал о самых разнообразных запланированных мероприятиях – от выставок на исторические темы и циклов лекций до проекта восстановления домов Грибоедова и Гоголя и даже намерения местных фабрик выткать традиционное полотно. Запущенные Чистые пруды обещали очистить, а еще поговаривали, что власти собираются отреставрировать некоторые старинные особняки и монастыри. Власти Сталинского района[453] Москвы с ликованием рапортовали, что выбрали главной фигурой запланированных праздничных мероприятий Петра I.

Не все были довольны этой исторической карнавальщиной. Один районный функционер высказал такое мнение: «Мы нашли, что имеется серьезная ошибка, когда говорят больше о 770-летнем [дореволюционном] периоде и меньше всего касаются вопроса, как жила Москва в течение советского времени»[454]. На протяжении следующих месяцев, пытаясь переломить упрямство местных городских чиновников (которые артачились, говоря: «Наша работа будет нас тянуть в глубокую историю»), Попов вновь и вновь напоминал им, что важнее всего – последние 30 лет в жизни столицы[455]. Журнал «Крокодил» высмеивал идейные споры, воспринимавшиеся в 1947 году весьма серьезно, – поместил на обложку августовского номера карикатуру, на которой была изображена улица столицы с подписью: «Подумать только: Москве восемьсот лет, а на вид ей не больше тридцати!»[456]

Пышное празднование 800-летия Москвы смущало не только городские власти. В конце августа 1947 года Попов получил замечания рабочих, записанные в преддверии праздника. Некоторые из них клялись работать вдвое усердней по случаю юбилея любимого города, но у других это событие не вызывало особого восторга. Помимо неудобного вопроса о том, какую эпоху или какого исторического деятеля собираются чествовать в сентябре, возникали и другие, затрагивавшие идеологическую иерархию. «Не может ли получиться так, – размышлял один рабочий, – что праздник 800-летия Москвы несколько затмит праздник 30-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции?»[457] По его мнению, юбилей Москвы следовало отложить, отметить его уже после 7 ноября. Власти тоже задумывались о чрезмерной близости нового праздника к годовщине революции, но, вероятно, сильнее их тревожило то, что этот юбилей дает повод для еще более суровой критики.

Пока шла подготовка к празднику, москвичи видели, какие здания ремонтируют и какие стены красят, и в них закипало недовольство. «Когда снизятся цены на картофель и овощи?» – спрашивала работница текстильной фабрики рядом с Курским вокзалом. «Будет ли к 7 сентября увеличена норма выдачи хлеба или отменена карточная система?» – продолжала она. Другие рабочие тоже надеялись, что по случаю 800-летнего юбилея Москвы государство примет меры, чтобы на прилавках магазинов появилось достаточно хотя бы самого необходимого продовольствия – вроде хлеба, сахара и круп. Но желания москвичей не исчерпывались только отменой карточной системы: они видели, что столичные власти из кожи вон лезут, чтобы приукрасить город, и думали о жутких бытовых условиях, в которых приходится жить им самим. Работницы фабрики «Красная швея» спрашивали, можно ли обратиться к тем самым чиновникам, которые занимаются подготовкой к празднику, «по вопросу ремонта квартиры», потому что, похоже, больше никому нет до них дела[458]. С особенно жесткой критикой выступил инженер Сенадский, заявивший, что «праздновать 800-летие Москвы сейчас преждевременно. После войны мы никак окрепнуть не можем. Хорошей жизни не видим. Не хватает продуктов питания, обуви, сырья, все дорого. А тут образовали Правительственный Комитет, который затратит большие суммы денег на празднование, и это явится большим накладным расходом на наш бюджет»[459]. Попов, на чей стол легли записи жалоб граждан, продолжал выполнять намеченную программу. Быть может, в надежде на то, что в отсутствие хлеба толпа удовольствуется зрелищами.

Илл. 4.2. Георгий Попов на праздновании 800-летия Москвы. Сентябрь 1947 г. Собрание ГЦМСИР

Восьмисотлетие Москвы послужило поводом для официального объявления о проекте небоскребов. Первый тур заседаний, на которых рассматривались конкурсные проекты, еще только начался, однако будущие высотки уже стали важными участниками юбилейных торжеств. Накануне праздника редакция «Правды» поместила на страницах газеты интервью с Дмитрием Чечулиным, который на правах главного архитектора Москвы рассказал, что идея построить в столице 16-, 26- и 32-этажные высотные здания принадлежит самому товарищу Сталину. Почти в точности повторяя тезисы январского постановления, Чечулин добавил, что «эти здания должны быть оригинальными по своей художественной композиции и не должны повторять зарубежных образцов»[460]. Новые подробности были раскрыты в радиопередаче, вышедшей накануне праздника: приглашенный в студию Борис Иофан в течение четверти часа рассказывал о «многоэтажных зданиях Москвы», после чего в эфире прозвучала музыка и чтение отрывков из романа «Война и мир»[461].

Важную роль в организации юбилейных празднеств играла архитектурная элита: Союз архитекторов СССР организовал и провел в 25 районах столицы 200 лекций на темы, освещавшие недавнее и далекое прошлое Москвы. Кроме того, Союз готовил выставки и составлял брошюры – например, «Москва в прошлом, настоящем и будущем» и «Архитектура СССР за 30 лет»[462]. Помимо просветительской деятельности, московские архитекторы летом 1947 года занимались реставрацией важных памятников в разных местах города. Откликнувшись на постановление «Об охране памятников архитектуры», выпущенное Советом Министров РСФСР в мае 1947 года, Чечулин составил список из трех московских церквей, нуждавшихся в реставрации[463][464]. Подобно тому как несколько лет назад война дала импульс сохранению памятников русской старины, оказавшихся под угрозой, приближение юбилея Москвы позволило широко развернуться архитекторам-реставраторам.

В сентябре 1947 года прошлое и настоящее Москвы прославлялось в выставках, экскурсиях, реставрационных работах, но не забыли и о будущем: на него указывали особые таблички в тех местах, где предстояло вырасти московским небоскребам, – подобно тому, как на месте будущего конного памятника Юрию Долгорукому поместили закладной камень. Во всяком случае в сознании общества выходные, когда отмечалось 800-летие Москвы, должны были стать символическим исходным рубежом, откуда началось строительство высоток. Официально сообщив о старте проекта именно в юбилейные дни, власти показали, что новые здания призваны украсить собой городское пространство. Однако как бы ни стремились архитекторы сохранить в своих проектах некую преемственность, восемь новых высоток неизбежно конфликтовали с историческим обликом Москвы.

Внешние очертания и расположение этих зданий как бы освобождали центр Москвы от цепкой хватки Кремля и наделяли 800-летний город новой «социалистической» наружностью, в которой задавали тон черты сталинского времени. Проект небоскребов не перечеркивал многовековую историю Москвы. Его цель состояла в том, чтобы поставить древнерусское прошлое на службу советскому настоящему. В первом постановлении о строительстве небоскребов говорилось: «Пропорции и силуэты этих зданий должны быть оригинальны и своей архитектурно-художественной композицией должны быть увязаны с исторически сложившейся архитектурой города и силуэтом будущего Дворца Советов»[465]. Хотя главной целью всего замысла было создание определенно социалистического городского пейзажа, благодаря которому Москва могла бы смело соперничать с другими мировыми столицами, не менее важной в ту послевоенную пору представлялась и другая задача: крепко привязать новые здания к историческому прошлому. В ближайшие годы о московских небоскребах будут говорить как о высшем достижении зодчества, достойном продолжении длинной череды архитектурных памятников России.

Московские небоскребы стали самым обсуждаемым и чрезвычайно влиятельным архитектурным проектом послевоенного периода сталинской эпохи. Эти здания, которые за границей насмешливо окрестили «свадебными тортами», будут воспроизводиться в советской и постсоветской архитектуре еще многие годы[466]. Уже в сентябре 1948 года Комитет по делам архитектуры СССР запросил передачу всех материалов, относившихся к проекту, и все эскизы будущих зданий в Музей архитектуры. В докладной записке, поданной Берии, отмечалось, что «указанные материалы представляют большую ценность для изучения творческого развития советской архитектуры и в музее архитектуры будут сохранены надлежащим образом»[467]. Вскоре к знакомству с коллекцией допустили профессионалов, и после этого в дипломных работах студентов Московского архитектурного института и других учебных заведений всего Советского Союза, а также разраставшегося социалистического мира бесконечно тиражировались характерные сталинские шпили и многоярусные ступенчатые силуэты. Как это уже происходило с Дворцом Советов в 1930-е годы, изображения московских небоскребов постоянно воспроизводили и для широкой публики. Но, в отличие от более раннего проекта, здания, задуманные в 1947 году, вскоре действительно начали подниматься на городском горизонте и обрастать стальной и каменной плотью.

По мере того как архитекторы, инженеры и работники министерств обсуждали в конце 1940-х годов вопросы проектирования, их представления о новых московских зданиях менялись. В январском постановлении 1947 года говорилось о строительстве 26-этажного здания на Ленинградском шоссе (возле стадиона «Динамо»), предназначавшегося для гостиничных номеров и жилых квартир[468]. Через несколько месяцев для этого здания было выбрано другое место – на Дорогомиловской набережной рядом с Киевским вокзалом, и поменялось его назначение: всю площадь решено было отдать под гостиницу «Украина». Как сообщал в июле 1947 года Берия в письме Сталину, Николай Булганин, тогдашний министр обороны, и Константин Вершинин, главнокомандующий ВВС СССР, обратились к Совету Министров с просьбой выбрать место подальше от стадиона «Динамо» ввиду его близости к аэропорту и авиационному заводу[469].

Со временем изменения были внесены и в проекты 16-этажных домов. Например, здание у Красных Ворот стало не просто жилым, как предполагалось изначально, а административно-жилым. Высотка на Смоленской площади выросла до 22 этажей и была целиком отдана под министерство, хотя вначале там планировали строить и квартиры. Административное здание в 16 этажей на Каланчевской площади (называвшейся с 1933 года Комсомольской)[470] в итоге стало 17-этажной гостиницей[471]. В 1948 году существенные изменения были внесены в проект здания на Ленинских горах. Изначально оно задумывалось как гостиница и жилой дом, но в 1948 году власти решили отдать его Московскому университету[472].

По свидетельству Георгия Попова, решение строить университет на Ленинских горах принял лично Сталин. Попов вспоминал, что перед тем как внести изменения в прежний план, советский вождь выразил удивление: «Значит, в Москве у нас – жалкий, нищий, неавторитетный храм науки? И мы терпим это?»[473] Если это важное решение принял лично Сталин, то ответственность за отстранение Бориса Иофана с должности архитектора этого проекта Попов взял на себя. В мемуарах он писал: «Затем я предложил собрать более сильную группу архитекторов и инженеров для проектирования комплекса зданий МГУ»[474]. В 1948 году на должность, которую занимал Иофан, назначили Льва Руднева. Потрясенный своим смещением, Иофан в июле 1948 года написал Сталину с просьбой вернуть его к работе над проектом: «Обращаюсь к Вам в трудную минуту моей жизни. Сегодня мне сообщил начальник строительства Дворца Советов товарищ Прокофьев, что есть решение проект нового здания Московского государственного университета, который я заканчиваю через две недели, передать на ходу архитектору Рудневу»[475]. Сталин просьбу не удовлетворил. И хотя Иофан оставался главным архитектором Дворца Советов, он больше не имел прямого отношения к строительству ни одного из послевоенных московских небоскребов.

Илл. 4.3. Главный архитектор здания МГУ на Ленинских горах Лев Руднев (второй слева) за работой в своей мастерской. 1951 г. Собрание Музея Москвы

Пятнадцатого марта 1948 года Совет Министров издал новое постановление, которое опиралось на предыдущее, выпущенное в августе 1947-го, и содержало поправки к нему. В новом документе московским властям предписывалось на первом этапе начать строительные работы на Ленинских горах, на Смоленской площади, у Красных Ворот и на Котельнической набережной. Строительство высоток в Зарядье, на Дорогомиловской набережной, на Комсомольской площади и на площади Восстания было отложено до 1950 года[476]. Это решение стало ответом на высказанные многими официальными лицами опасения, что, если приступить к строительству всех восьми зданий сразу, могут возникнуть большие сложности. Через год после начала работы над проектом стало ясно, что монументальную перестройку Москвы физически невозможно осуществить так быстро, как планировалось изначально. Советский Союз еще не успел оправиться от войны, сильно подорвавшей его трудовые и материальные ресурсы. Притом что мартовское постановление 1948 года предполагало определенную степень сотрудничества между разными ведомствами, которым было поручено возведение московских небоскребов, этот документ не устранял конкуренцию из-за ресурсов, неизбежно возникавшую при выполнении столь масштабного строительного проекта. Никакое постановление не могло помешать некоторым министрам «припрятывать» трудовые и материальные ресурсы; никакой приказ не мог полностью сгладить неравенство сил между разными министерствами, занимавшимися проектами небоскребов.

Отсутствие согласованности между разными ведомствами, занимавшимися строительством небоскребов в разных местах советской столицы, удивительно контрастирует с эстетическим единством внешнего облика всех восьми зданий, которого удалось добиться к 1949 году. В июне того года широкую публику наконец познакомили с эскизами московских небоскребов, опубликовав их в журнале «Архитектура и строительство» (илл. 4.4–4.11). Глядя на эти эскизы, представляющие здания впечатляющей высоты и монументальности, легко подумать, будто их создал один и тот же зодчий. В течение следующих лет в проекты вносились изменения с целью сделать все эти здания еще более похожими друг на друга. Например, в 1951 году министерства путей сообщения, авиационной и тяжелой промышленности обратились к Берии с предложением дополнить их небоскребы шпилями. Объяснялось это тем, что остроконечные навершия не только добавят высоты зданиям, но и усилят их сходство с остальными многоэтажными «сестрами». Берия удовлетворил их просьбу, согласившись с тем, что без этой венчающей все здание вертикальной детали высотки у Красных Ворот, на площади Восстания и на Смоленской площади будут смотреться незаконченными[477].

Илл. 4.4. Проект 26-этажного здания МГУ на Ленинских горах. Архитекторы Л. В. Руднев, С. Е. Чернышев, П. В. Абросимов, А. Ф. Хряков. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 4)

Илл. 4.5. Проект 32-этажного административного здания в Зарядье, возвышающегося над Красной площадью и Кремлем (слева). Архитектор Д. Н. Чечулин. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 9)

Илл. 4.6. Проект 26-этажной гостиницы на Дорогомиловской набережной. Архитектор A. Г. Мордвинов. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 10)

Илл. 4.7. Проект 20-этажного административного здания на Смоленской площади. Архитекторы В. Г. Гельфрейх, М. А. Минкус. (Архитектура и строительство. 1949 Июнь. С. 14)

Илл. 4.8. Проект 17-этажной гостиницы на Комсомольской площади. Архитекторы Л. М. Поляков, А. Б. Борецкий. (слева – Казанский вокзал, архитектор А. В. Щусев). (Архитектура и строительство. 1949. Июнь 1949. С. 17)

Илл. 4.9. Проект 17-этажного жилого дома на Котельнической набережной. Архитекторы Д. Н. Чечулин, А. К. Ростовский. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 18)

Илл. 4.10. Проект 16-этажного жилого дома на площади Восстания. Архитекторы М. И. Посохин, А. А. Мдоянц. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 20)

Илл. 4.11. Проект 16-этажного административно-жилого здания у Красных Ворот. Архитекторы А. Н. Душкин, Б. С. Мезенцев. (Архитектура и строительство. 1949. Июнь. С. 22)

Послевоенные годы стали для советских архитекторов беспокойным и неопределенным периодом. В разгар ждановщины они были вынуждены участвовать в горячих спорах на идеологические и стилистические темы. Но и более серьезные драмы, разворачивавшиеся в это время на политической сцене, не обошли советских архитекторов стороной. Именно тогда Сталин провел в высших государственных и партийных рядах новые чистки. Наибольшую известность получило так называемое ленинградское дело: в 1949 году руководители партийных организаций Ленинграда были арестованы, подверглись допросам, им предъявили обвинения в заговоре с целью создать региональную компартию в противовес всесоюзной[478]. Волна репрессий выплеснулась за пределы бывшей столицы, когда в связи с «ленинградским делом» арестовали и расстреляли Николая Вознесенского – начальника Госплана в Москве. Это, в свой черед, привело к чисткам уже внутри Госплана[479]. И в октябре 1949 года (в том же месяце, когда арестовали Вознесенского) в центре другого витка репрессий, связанного с первым и названного «московским делом», оказался Георгий Попов[480].

«Московское дело» началось в октябре 1949 года с анонимного доноса трех «инженеров-коммунистов» из Москвы, решивших разоблачить Попова перед Сталиным и членами Политбюро. Эти трое сообщали, что у Попова «самокритика зажата так, что и пикнуть никто не может на начальство, стоящее на ступеньку выше»[481]. Они также обвиняли молодого партийного руководителя Москвы в злоупотреблении служебными полномочиями, в кумовстве, в том, что он, «ленивый по природе, безграмотный в ленинизме», устроил настоящую «эпидемию дачного строительства» для представителей советской элиты, а самое главное, что он возомнил, будто когда-нибудь сам сделается высшим руководителем СССР. В качестве доказательства непомерных амбиций Попова инженеры приводили такой пример: на банкете, устроенном в честь 800-летия Москвы, один из прихвостней Попова поднял тост «За будущего вождя нашей партии Георгия Михайловича». Присутствовавший Попов, – доносили анонимные инженеры, – «пропустил мимо ушей и будто согласился с прогнозом»[482].

Прочитав заявление инженеров, Сталин распорядился провести в отношении Попова официальное расследование. В конце октября, излагая собственные критические замечания в адрес Попова, Сталин написал: «Я считаю своим долгом отметить два совершенно ясных для меня серьезных факта в жизни Московской организации, вскрывающих глубоко отрицательные стороны в работе тов. Попова». Во-первых, соглашаясь с безымянными инженерами, Сталин находил, что в московском партийном аппарате действительно давно «зажимается самокритика». Во-вторых, продолжал Сталин: «Для меня ясно, что партийное руководство Московской организации в своей работе сплошь и рядом подменяет министров, правительство, ЦК ВКП(б), давая прямые указания предприятиям и министрам, а тех министров, которые не согласны с такой подменой, тов. Попов шельмует и избивает на собраниях»[483].

Министры и заместители министров, которые присутствовали на заседании у Попова в январе 1947 года, наверняка поддержали бы второе обвинение.

Уже в начале декабря 1949 года Попова сняли с обоих руководящих постов – в Моссовете и в Московском горкоме партии. Он был понижен до должности министра городского строительства СССР и еще некоторое время был причастен к проекту строительства московских небоскребов, но вскоре его ожидало новое понижение до министра сельскохозяйственного машиностроения СССР, после чего его перевели из Москвы в другой город[484]. Постановление Политбюро, в котором сообщалось об отстранении Попова от работы, а также заявления по этому поводу от московской партийной организации широко распространялись и обсуждались на партсобраниях[485]. Особенно заинтересовало снятие Попова с должности тех, кто работал над проектами московских небоскребов.

В январе 1950 года более трехсот коммунистов и кандидатов в члены партии, работавших в УСДС, собрались для обсуждения «московского дела» и недавнего заявления Московского горкома партии «Об ошибках в работе т. Попова Г. М. и бюро МК и МГК ВКП(б)»[486]. Попов с самого начала имел прямое отношение к проекту небоскребов, и многие из сотрудников УСДС, привлеченных к работе над будущей высоткой в Зарядье и новым зданием МГУ, лично общались с попавшим в опалу московским градоначальником. Наверняка ни для кого не было секретом, что Попов навлек на себя недовольство министерских чиновников, отвечавших за возведение небоскребов, ровно тем, в чем его и обвиняли: тем, что он, по словам самого Сталина, «сплошь и рядом подменяет министров». На первых заседаниях, посвященных небоскребам, Попов без стеснения распекал министров и их помощников. Он прилюдно насмехался над ними и пытался нагнать на них страху, намекая на свои неформальные связи со Сталиным. На том январском партсобрании сотрудники УСДС одобрили принятое Московским горкомом партии решение о снятии Попова и, выступая по очереди, призвали повысить уровень критики и самокритики в собственной организации. Однако тогда, в 1950 году, у сотрудников УСДС были и другие заботы: Попов был не единственным, кого постигли неприятности в связи с «московским делом». Рвануло и гораздо ближе.

Советские архитекторы видели в снятии Попова часть целой цепи событий, которая завершилась падением самой видной фигуры в московских архитектурных кругах – главного архитектора Москвы Дмитрия Чечулина. Руководивший строительством сразу двух небоскребов – в Зарядье и на Котельнической набережной, Чечулин обладал в послевоенной Москве огромным влиянием. Он входил в ближний круг Попова, и в 1949 году эта близость дорого ему обошлась. Дело Чечулина началось в июне 1949 года, когда работа над проектом небоскребов длилась уже около двух лет. Недовольный и обиженный инженер Л. М. Гохман написал Сталину письмо. Гохман был главным инженером небоскреба на Котельнической, и его утомила привычка Чечулина произвольно менять проект и планы. И вот Гохман решил обратиться к Сталину и доложить ему о бесхозяйственности и самоуправстве Чечулина.

Начиналось письмо Гохмана Сталину с выражения благодарности и восхищения: «Вам пишет коммунист, инженер, главный конструктор высотного здания МВД СССР. Счастливая задача, нет большего счастья для советского человека, как работать по лично Вами данному указанию, Вами, спасшему нашу Родину, наших жен и детей от позора и рабства, и счастья для советского инженера выступить в соревнование с „хваленой“ американской техникой и доказать миру, что мы не только духовно и морально выше „американского образа жизни“, но и технически выше их»[487]. Прямо опираясь на первое постановление о небоскребах и вообще прибегая к доводам в духе ждановщины, Гохман заверял Сталина в том, что «принципиальная конструктивная схема здания решена оригинально и ни в какое сравнение не может идти со стандартными американскими решениями»[488]. Гохман с гордостью добавлял, что тот метод, который он применяет для здания на Котельнической, не только сэкономит стране полторы тысячи тонн стали: «самое главное, что при этом жесткость здания, что является самым ценным для высотного сооружения, в четыре раза больше любого другого из утвержденных к строительству в Москве высотных зданий и в восемь раз больше любого американского небоскреба»[489]. Заверив таким образом вождя в своей идейной преданности, Гохман перешел к сути. Инженер изобличал Чечулина и заодно Андрея Ростковского – второго главного архитектора, отвечавшего за небоскреб на Котельнической. И Чечулину, и Ростковскому было в ту пору за сорок, они учились уже при советской власти, и обоих в 1948 году удостоили Сталинской премии за проект дома на Котельнической набережной[490].

По словам Гохмана, Чечулин и Ростковский, хоть официально и являлись авторами здания на Котельнической, редко сами появлялись на стройплощадке. Архитекторы показывались там (если верить Гохману) только раз в несколько недель, поскольку оба одновременно занимались проектами многих других зданий, возводившихся тогда в столице. Инженер был недоволен тем, что Чечулин слишком мало внимания уделяет каждой из вверенных ему площадок. Но хуже всего, по мнению Гохмана, было то, что в те редкие дни, когда Чечулин появлялся-таки на работе, он пытался задавить всех своим авторитетом. Приходя туда, он принимался раздавать направо и налево указания, которые только мешали строительству. Порой распоряжения Чечулина приводили к долгим простоям, и иногда – к пустой трате огромного количества стройматериалов. Особенно тревожил Гохмана перерасход стали. Он продолжал: «Естественно, что такие „наскоки“ на ход проектирования, вместо деловой совместной работы с коллективом, приводят к многим ненужным переделкам чертежей»[491]. Гохман был не первым инженером, упрекавшим Чечулина в лишнем расходовании средств и неподобающем стиле руководства. Однако в данном случае недовольство инженера объяснялось и личными счетами.

Перед тем как написать это письмо Сталину летом 1949 года, Гохман уже обращался в другие вышестоящие инстанции и умолял принять меры против Чечулина. В своем письме Сталину Гохман упомянул о том, что уже пытался привлечь внимание партийного руководства к поведению Чечулина и Ростковского. «Как коммунист, – писал он, – я обязан был довести до сведения партийной организации об этом безобразном поведении авторов-архитекторов, особенно, ЧЕЧУЛИНА, который, используя свое положение начальника, делает все что ему вздумается»[492]. Но после обращения в вышестоящие органы Гохман заметил: «ЧЕЧУЛИН начал всячески травить меня». Пытаясь дискредитировать Гохмана в глазах других, Чечулин явно стремился выдавить его из коллектива[493]. Далее Гохман сообщал: «Мне старшие товарищи-коммунисты заявили, что: хотя по существу я безусловно прав и правильно отстаиваю государственные интересы, но тактически я не прав, ибо, мол, для ЦК партии дороже авторитет ЧЕЧУЛИНА, а не правота коммуниста ГОХМАНА, поэтому для пользы дела мне нужно стиснув зубы работать и не „злить“ ЧЕЧУЛИНА жалобами в ЦК»[494]. Садясь писать Сталину, Гохман находился уже на грани помешательства: «Я буквально в отчаянии от этих слов и готов убить себя, если в них есть хоть один процент правды. Я не могу и не хочу даже слышать о такой „тактике“»[495]. То ли благодаря горячности Гохмана, то ли просто потому, что «сигнал» от него поступил вовремя, его старания оказались вознаграждены: летом 1949 года в отношении Чечулина и Ростковского было начато официальное расследование.

Когда власти взялись за расследование коррупции и ненадлежащего руководства на стройплощадке на Котельнической набережной, вскрылись многочисленные случаи «небольшевистских» поступков и методов. Следователи обнаружили, что Чечулин подходил к проекту необдуманно, был невнимателен к работе и получал слишком большое вознаграждение. Метод «наскоков», который практиковал архитектор, приводил к различным просчетам и ошибкам. В одном случае, как рассказы вали, Чечулин велел демонтировать 63 стальных столба, на которых должны были держаться первые четыре этажа вдоль фасада здания, потому что их высота превышала нужную согласно плану на 35 сантиметров. Выполнение этого распоряжения обошлось государству в миллион рублей[496]. Такой просчет был сочтен возмутительным и, надо заметить, именно этот случай побудил Гохмана написать Сталину.

Подозрения в том, что Чечулин уделял недостаточно внимания объектам, вверенным его руководству, подтверждал тот простой факт, что в 1949 году архитектор отвечал за выполнение семи не связанных между собой строительных проектов в разных местах Москвы. Все они являлись крупными государственными заказами: помимо двух небоскребов, это были два жилых дома для Госплана, гостиница для МВД и жилой комплекс для военных и их семей на Октябрьском Поле[497]. Помимо того, что такая рабочая нагрузка явно накладывала на архитектора обязательства уделять каждому из них достаточно внимания, она еще и сулила ему немалое денежное вознаграждение. А расценки на архитектурные заказы в Москве послевоенного периода были таковы, что за все свои заказы Чечулин получал в месяц приблизительно от 25 до 30 тысяч рублей[498]. По сравнению со средним месячным заработком рабочих, занятых в строительной отрасли в СССР в 1950 году, – а она составляла 565 рублей, – это была очень приличная сумма[499]. Хотя сама эта практика – брать заказы на строительство отдельных объектов – была для советских архитекторов нормой, в данном случае комиссия, проводившая разбирательство в отношении Чечулина, сочла необычными и количество взятых одновременно заказов, и общую сумму гонораров, причитавшихся за их выполнение[500].

Дело Чечулина сказалось и на столичных градостроительных планах в целом: власти приняли к сведению, что их главный архитектор пренебрег своими прямыми обязанностями. Чечулин возглавил московскую архитектуру в 1944 году Его основная служебная задача состояла в том, чтобы контролировать осуществление генерального плана в своем городе и возглавлять комитет по делам архитектуры городского уровня. Но к концу 1949 года, как раз тогда, когда обнаружилось, что Чечулин отлынивает от дела и уделяет мало времени вверенным ему стройплощадкам небоскребов, выяснилось также, что он едва ли наблюдает за Генпланом реконструкции Москвы. С учетом того, что с 1947 года все силы оказались брошены на московские небоскребы, никто, наверное, не удивился сделанному в 1949 году заключению: «Трестом Мосгорпроект т. Чечулин руководит только в части проектирования высотных зданий»[501]. Как оказалось, в различных отделениях столичного Комитета по делам архитектуры – от Мастерской типового проектирования до Отдела районных архитекторов – дела были пущены практически на самотек[502]. Хотя в московских небоскребах и видели проект, объединявший столицу, в действительности эти сооружения отбирали и ресурсы, и время у остальных проектов.

Проводя расследование в отношении Чечулина, официальные лица столкнулись с тем, что московский Генеральный план пробуксовывает. В июле 1949 года они установили, что «за два последних года весь аппарат Управления ни разу не собирался и никаких задач перед ним никто не ставил»[503]. В отсутствие должного контроля инспекция Архстройконтроля – надзорного органа, отвечавшего за строительные работы в городе, – брала взятки. Еще больший материальный ущерб нанесли столице последствия проводившейся в годы войны политики, позволявшей горожанам самостоятельно возводить жилые и хозяйственные постройки. Благодаря программе государственного кредитования, вступившей в силу в 1944 году, советские граждане получили право строить собственные дома на земле, взятой в аренду у местных советов[504]. Однако и в конце 1940-х годов аппарат инспекции Архстройконтроля документировал многочисленные случаи самовольного строительства. В 1948 году таких случаев было насчитано 146, из них 34 приходились на незаконно построенные новые жилые дома и 56 – на административные здания и детские учреждения[505]. В первом квартале 1949 года было отмечено 37 случаев самовольного строительства, в том числе 27 индивидуальных жилищ, гаражей и детских яслей. В отсутствие руководства со стороны Комитета по архитектуре во главе с Чечулиным, который должен был управлять всем сверху, Москва сама отстраивалась снизу.

Расследование в отношении Чечулина и Ростковского было завершено в сентябре 1949 года, его результатом стало постановление Совета Министров «O работе архитекторов Чечулина и Ростковского». Проверка была выполнена так быстро, что даже встречные доводы, которыми сам Чечулин ответил на обвинения Гохмана, запоздали[506]. В сентябрьском постановлении и Чечулину, и Ростковскому вынесли суровое порицание за непрофессионализм, проявленный ими при работе над небоскребом на Котельнической[507]. Чечулина сняли с должности главного архитектора Москвы, а Ростковского освободили от обязанностей главы проектного бюро. (Судьба распорядилась так, что со временем все трое стали соседями по дому на Котельнической набережной. В 1952 году Гохман и Ростковский получили квартиры в этом небоскребе: Гохман с семьей из четырех человек – на восьмом этаже, а Ростковский с семьей из шести человек – на втором[508]. Чечулин поселился там же.)

Дело Чечулина широко обсуждалось на собраниях организаций, занимавшихся строительством московских небоскребов. Там судьбы Чечулина и Попова рассматривались как звенья одной цепи. На партсобрании в УСДС в январе 1950 года Борис Иофан осуждающе высказался об обоих: «Для их деятельности характерно самодовольство, самоуспокоенность»[509]. В 1948 году Иофана бесцеремонно отстранили – вероятно, по настоянию Попова – от работы над небоскребом на Ленинских горах. Теперь Иофан как активный член президиума парторганизации УСДС публично заявил, что оба – и Попов, и Чечулин – никогда «не считались с критикой, с мнением масс, они забыли о том, что советский строй мощен силой народа, силой коллектива»[510]. Разбирательство в отношении Чечулина произошло за несколько недель до снятия Попова: его сместили с должности главного архитектора Москвы как раз тогда, когда «московское дело» только начиналось. Однако совпадение двух этих событий по времени отнюдь не было случайным. В конце 1949 года в Московском горкоме партии сочли, что Попов давно покрывал Чечулина и сознательно заглушал любую критику в адрес главного архитектора[511].

То, что выявило расследование деятельности Чечулина, бросило тень не только на конкретных архитекторов, но и на архитектурное сообщество в целом. И все же дело Чечулина, похоже, имело лишь незначительные последствия как для самого Чечулина, так и для всей советской архитектуры. Он сохранил за собой положение одного из самых востребованных зодчих Советского Союза и в дальнейшем спроектировал самые значительные здания периода позднего социализма. В 1950-х годах Чечулин построил гостиницу «Россия» (на том самом месте, которое в 1947 году было выбрано для строительства по его же проекту небоскреба в Зарядье, так и не поднявшегося выше фундамента). Еще он спроектировал московскую гостиницу «Пекин» и бассейн «Москва» – огромный открытый плавательный бассейн, возведенный на фундаменте недостроенного Дворца Советов. С 1965 по 1979 год Чечулин руководил строительством Дома Советов РСФСР (теперь это здание, известное как Белый дом, занимает правительство Российской Федерации). Чечулин был плодовитым и талантливым зодчим, ему удалось сохранять авторитет и известность в течение многих десятилетий, несмотря на политические и культурные потрясения.

Тем не менее разбирательство в отношении этого тяжеловеса от архитектуры ознаменовало новый этап в градостроительной истории Москвы. В 1949 году на московскую политическую и архитектурную сцену шагнули новые действующие лица. Должность первого секретаря Московского горкома партии, которую ранее занимал Попов, перешла к Никите Хрущеву, которого Сталин специально отозвал с Украины. Позднее Хрущев вспоминал: «Мотивировка отзыва меня с Украины в Москву в 1949 году – на мой взгляд, результат какого-то умственного расстройства у Сталина». Хрущев был «абсолютно уверен, что Попов… не заговорщик». Вместе с тем будущий советский лидер находил, что молодой московский партийный руководитель «неумно вел себя. Бесспорно, оказался не на должной высоте»[512]. Хрущев прибыл на новый пост в Москву как раз вовремя, чтобы заменить Чечулина своим назначенцем. Главным архитектором Москвы Хрущев сделал Александра Власова, вызванного из Киева. Хрущев с Власовым уже работали вместе над реконструкцией главной улицы Киева – Крещатика[513]. Власов обладал достаточным опытом: в 1920–1930-е годы он работал в Москве, а с 1944 по 1950 год занимал должность главного архитектора Киева. Вернувшись в столицу, Власов обнаружил, что комитет, во главе которого его поставили, занят разработкой нового Генерального плана реконструкции Москвы.

Как уже было сказано, занимаясь «делом Чечулина» в 1949 году, советские функционеры обнаружили, что метод «наскока» он практиковал и в качестве главного архитектора Москвы. Привычка Чечулина вносить внезапные изменения в проект небоскреба на Котельнической набережной и явные промахи, допущенные им в комитете по градостроительству, были общими симптомами того масштабного хаоса, который творился в этой сфере Москвы в послевоенный период. Расследование деятельности Чечулина дало властям повод обсудить недостаток централизации и беспорядочный характер проектирования в столице. Из-за того, что повсюду трубили о строительстве небоскребов, возникало впечатление, будто это четкий и слаженный план, – на деле же на стройплощадках Москвы, не говоря уж о градостроительных ведомствах, царила полная неразбериха.

«Дело Чечулина» ясно показало, что градостроительная система Москвы нуждается в более строгом надзоре и координации. Но уже летом 1949 года московские архитекторы и планировщики дорабатывали то, что так и оставил незавершенным главный архитектор: создавали новый Генеральный план реконструкции столицы. Толчком к его разработке стало еще одно совместное постановление Совета Министров СССР и ЦК партии, выпущенное в феврале 1949 года. Изначально новый Генплан Москвы мыслился как документ, на основе которого можно будет работать ближайшие 20–25 лет, хотя к августу 1949-го этот срок сократили уже до 10 лет[514]. Коллектив, собранный чтобы довести этот план до конца, состоял из главных членов Комитета по делам архитектуры СССР, среди которых были Аркадий Мордвинов и Григорий Симонов. Им дали всего несколько месяцев, после чего новый Генплан следовало представить государственным и партийным деятелям для одобрения[515].

Чтобы разработать новый план реконструкции советской столицы, московские власти должны были для начала оценить удачи (и неудачи) первого Генплана, принятого в 1935 году Прежний Генплан представлял собой всеохватную градостроительную программу: расширение границ Москвы, системы ее водных артерий, транспортной и энергетической инфраструктуры, благоустройство главных магистралей и проспектов. Он задумывался как рассчитанная на 10 лет программа роста и развития Москвы, однако в 1941 году из-за войны начатое пришлось остановить, а потом многое так и оставалось незавершенным. В старый план не вносились никакие коррективы с учетом изменившихся обстоятельств и новых технологий, появившихся уже в послевоенные годы, и до конца 1940-х он оставался руководящим документом для московских планировщиков. Московские небоскребы хорошо вписывались в уже существующую схему, однако с приближением нового десятилетия становилось ясно, что Москва нуждается в разработке нового Генплана.

Вышедшее в феврале 1949 года постановление о создании нового плана реконструкции Москвы не давало планировщикам почти никаких указаний, однако в нем был сформулирован официальный взгляд на Генплан 1935 года: он одобрялся, и упоминалось также, что во многом его задачи оказались «перевыполнены». Строительство Московского метрополитена, расширение газопроводной системы, возведение мостов – все это отмечалось как важнейшие успехи. Заявляя, что «в ближайшие 3–4 года основные задания десятилетнего плана реконструкции городского хозяйства Москвы будут выполнены», государственные и партийные чиновники теперь, в 1949 году, явно воспринимали второй Генплан как программу, которая во многом будет опираться на крепкие основания, уже заложенные выполнением первого Генплана. Этот бравурный тон вполне годился для перепечатки в «Правде», но за закрытыми дверями столичные архитекторы и градостроители предлагали произвести более трезвую оценку того, что действительно было достигнуто с 1935 года.

И вот, принявшись в 1949 году за работу, команда архитекторов и планировщиков очень скоро обнаружила, что обширные части программы 1935 года остались неосуществленными. Работавшие над черновым планом собрали свои находки и рекомендации в брошюры с грифом «секретно», и среди них есть документ под названием «Достижения Генерального плана реконструкции Москвы». Слева в этом документе перечислялись пункт за пунктом все задачи плана 1935 года. Справа же располагались комментарии, пояснявшие, в какой мере выполнен соответствующий пункт. Глядя на эти столбцы, легко было понять, сколько обещаний так и остались на бумаге. Хотя в строительстве метро, прокладке газовых труб и возведении мостов наблюдался прогресс, напротив десятков других пунктов Генплана 1935 года значились пометки «не выполнен», «полностью не выполнено» или «не осуществлено». Некоторые улицы – например, Садовническая набережная – не были вымощены заново, а другие – как часть Волхонки – не были расширены. Знаменитую улицу Горького расширили и застроили, но не до конца. На других столичных магистралях, например, на Ленинградском шоссе и Садовом кольце, работы тоже не были завершены[516]. Городской парк трамваев, троллейбусов, автобусов и такси недотягивал до количественного показателя, обозначенного в качестве цели в 1935 году. А главный объект Генплана 1935 года – Дворец Советов – так и не был построен[517]. Однако для среднестатистического горожанина важнее всего было другое последствие недовыполнения плана – острая нехватка жилья. Из тех жилых площадей, о которых говорилось в Генплане 1935 года, удалось построить лишь 20 %[518]. Со строительством больниц и школ дело обстояло еще хуже.

По мере того как обретал очертания второй Генплан, городские власти пытались наверстать упущенное время. Главным стержнем послевоенной программы реконструкции стало жилищное строительство. В предварительных рекомендациях архитекторы, работавшие над новым планом, призывали построить 115 тысяч новых квартир лишь за первые пять лет, а к 1959 году довести их количество до 300 тысяч[519]. Хотя это, конечно, не может сравниться с размахом кампании жилищного строительства, во всесоюзном масштабе развернутой Никитой Хрущевым в 1957 году, во втором сталинском Генеральном плане реконструкции Москвы признавалось, по крайней мере, на бумаге, что власти видят самую безотлагательную потребность столицы – потребность в жилье[520]. В марте 1950 года Хрущев в качестве нового первого секретаря Московского горкома партии выступил с речью о новых шагах к созданию второго Генплана. Будущий лидер страны объявил: «Жилищное строительство выдвигается сейчас как одна из важнейших задач партийных и советских организаций»[521].

Новый Генплан был обнародован в 1952 году, и произошло это совсем буднично, без каких-либо торжественных заявлений. Выступая на XIX съезде партии в октябре того года, официальные лица повторяли обещание Хрущева сделать важной задачей нового плана строительство жилья, а также школ и больниц[522]. В итоге московский послевоенный план оказался рассчитан на десять лет, охватывая период с 1951 по 1960 год. По замечанию Тимоти Колтона, «этот документ не содержал тех славословий монументальному строительству, каких от него, быть может, ожидали»[523]. Зато во втором и последнем сталинском Генплане реконструкции Москвы нашли широкое отражение реальные нужды и заботы города и его жителей.

И все же то представление о будущем облике Москвы, которое формулировалось в конце 1940-х – начале 1950-х, складывалось под воздействием двух противоположных сил: приземленных потребностей и тяги к монументальности. Сделав главной задачей послевоенного Генплана жилищное строительство, власти признали, что горожане существуют в ужасных бытовых условиях. И в то же время планировщики не отрекались от прежних клятв в верности монументальной архитектуре. Точно так же, как образцово-показательным объектом Генплана 1935 года был Дворец Советов, во втором сталинском Генплане главными элементами градостроительной программы стали восемь небоскребов. В результате жилищное строительство было противопоставлено монументальному, и перевес в этой борьбе намечался в сторону идейных, а не практических соображений.

Как и в Генплане 1935 года, в послевоенном плане выделялась юго-западная часть столицы: там планировалось развернуть особенно масштабное жилищное строительство. Когда был обнародован новый Генплан, на юго-западе сооружалось высотное здание МГУ. Университетский небоскреб должен был стать центральной точкой нового жилого района. Вокруг высотки планировалось возвести единообразные, выдержанные в неоклассическом стиле жилые кварталы, причем потребности жителей ставились на второе место, а на первое – верность монументальной эстетике. В конечном итоге, колоссу на Ленинских горах и остальным его высотным собратьям предстояло оттягивать на себя ресурсы от жилищного строительства.

В апреле 1950 года Лев Руднев, главный архитектор высотки на Ленинских горах, встретился с коллегами в московском Союзе архитекторов. Руднев описал, как недавно поднимался на вершину строившегося здания, и сказал, что его поразил вид, открывшийся с недавно возведенного 16-го этажа. «Я никогда не видел, как развернулась Москва в своем величии», – сказал архитектор[524]. Руднев не стал вдаваться в подробности и описывать открывшиеся ему виды, но наверняка он заметил неприглядность и запущенность раскинувшегося внизу города. Московские небоскребы увеличивали беспорядок, который воцарился в столице задолго до них. Виды, открывавшиеся теперь благодаря появлению высоток, обнаруживали непреднамеренные последствия монументализма сталинской эпохи: хаотичные сети дорог и рельсовых путей, проложенных для подвоза стройматериалов на стройплощадки, бараки и общежития, на скорую руку возведенные для вольных и заключенных строителей (илл. 4.12), а вдалеке – еще строившиеся новые жилые кварталы для множества москвичей, выселенных с тех мест, где теперь воздвигались небоскребы. Московские монументальные здания, призванные привнести в советскую столицу порядок, на деле сами порождали хаос.

Илл. 4.12. Вид из главного здания МГУ на Ленинских горах. Вокруг еще строящегося здания университета разбросаны бараки-времянки. 1951 г.

В первом постановлении о небоскребах, изданном в январе 1947 года, не упоминалось о том, что места, выбранные для строительства московских высоток, не свободны. К решению очень сложной задачи выселения и переселения тех людей, которые жили на этих местах, власть приступила лишь после того, как проект возведения небоскребов одобрили и начали разрабатывать. Таким образом, в ближайшие несколько лет каждое из министерств и ведомств, шефствовавших над строительством новых высотных башен в Москве, оказалось ответственно еще и за возведение жилья, школ, поликлиник и прочих необходимых учреждений для переселенных москвичей. В 1949 году устройством судьбы жителей, лишившихся прежнего жилья из-за строительства небоскребов, занимались уже чиновники на всех уровнях бюрократической системы – от служащих в конторах, специально для этого созданных, до самого Лаврентия Берии, курировавшего проект небоскребов вплоть до своего ареста в июне 1953 года. С самого начала своего осуществления в 1947 году проект небоскребов привнес в столичное проектирование и управление постоянный конфликт между символическими требованиями советской власти и практическими нуждами городской жизни. В оставшихся главах мы рассмотрим разнообразные формы, в которые выливался этот конфликт. Здесь же мы проанализируем непримиримое противоречие, обозначившееся между (условно) Москвой плановой и Москвой теневой. Эти два города – идеальный и реальный – были связаны между собой неразрывными узами. Монументальная Москва, какой она представала в идеализированных планах градостроителей, могла обрести материальную форму лишь при поддержке обширного теневого города – города, состоявшего из рабочих, каналов поставок и переселенных москвичей.

Архитектурные рисунки с изображением будущего облика Москвы – например, работы Дмитрия Чечулина и Михаила Посохина – делали почти невидимым это несовпадение идеальной Москвы с реальной. Однако этот конфликт отчетливо проступает в сохранившихся обращениях, которые писали в те годы горожане, пытавшиеся выразить недовольство: простые граждане добивались того, чтобы государство обеспечило их жильем надлежащего качества. Многие жаловались и на то, что их переселяли из центра Москвы в новые районы на самой окраине. В следующие несколько лет сотни привилегированных советских семей получили от проекта небоскребов пользу: вселились в роскошные квартиры в трех жилых высотках в центре столицы. Но в те же годы, в конце 1940-х – начале 1950-х, десятки тысяч их соседей, напротив, оказались переселены из центра на окраины. Из-за этого социальное расслоение и сословное неравенство обрели новое измерение: жители советской столицы начали соотносить собственную жизнь и судьбу с развернутым строительством небоскребов.

Словом, появление небоскребов поставило вопросы о том, кто же в Москве «свой» и что значило быть москвичом в последние годы сталинского правления. Но одновременно на первый план вышли и другие вопросы о принадлежности, исторические по своей сути. Когда при рытье котлована оказались подняты артефакты из далекого прошлого, советские зодчие и власти были вынуждены решать вопрос о принадлежности к Москве уже не людей, а предметов. Какие здания, памятники и улицы следует сохранить, а какими пожертвовать? Особенно остро эти дилеммы встали в связи с определенным под небоскреб участком в Зарядье – исторической части Москвы неподалеку от Кремля. Археологические раскопки, затеянные в Зарядье, прервали уже начатое там строительство высотки: тщательно подготовленный план пришлось отложить, подчинившись желанию сохранить историческое наследие. Хотя многие жилые здания в Зарядье только что бесцеремонно снесли, расчищая место для будущего небоскреба, материальные остатки более давнего прошлого бюрократы сочли более достойными бережного сохранения. Идеология позднего сталинизма, высоко ценившая места, которые можно было отнести к русскому национальному наследию, одновременно и формировала, и усложняла монументальное преображение Москвы.

Переселение десятков тысяч людей стало одним из наиболее значительных последствий проекта московских небоскребов. Но в 1947 году, только приступая к работе над этим строительным проектом, советские власти даже не помышляли ни о каком переселении. И руководители советского государства, и архитекторы ставили на первое место в дискуссиях вопросы стиля и символику и едва ли уделяли внимание более будничной подоплеке своих монументальных планов. Конечно, восемь московских небоскребов всегда мыслились как нечто большее, чем просто отдельно стоящие здания. Их должны были возвести в особых местах на определенном расстоянии друг от друга, чтобы они изменили облик города в целом. Авторы проектов прекрасно понимали, что эти здания станут элементами обширного архитектурного ансамбля – такое понимание общей задачи хорошо удалось запечатлеть архитектору Михаилу Посохину в перспективном рисунке, изображавшем будущий небоскреб на площади Восстания (илл. 5.1).

Илл. 5.1. Высотка на площади Восстания. Рисунок М. В. Посохина. 1951 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Жилая высотка Посохина в центре и ее «сестра» – гостиница на Дорогомиловской набережной на другом берегу реки – смотрятся опорными точками на городском плане, складывающемся из неоклассических зданий, садов, парков и проспектов, которые уходят вдаль до видимого горизонта. В пору Октябрьской революции Посохин был еще ребенком, а главным архитектором небоскреба на площади Восстания он стал в возрасте чуть за тридцать. Позднее, с 1960 до 1982 года, Посохин занимал должность главного архитектора Москвы, но начиналась его профессиональная карьера далеко от столицы – в сибирском городе Томске. Там юный Посохин, когда не читал романы обожаемого Джека Лондона, учился живописи у Вадима Мизерова – акварелиста, работавшего в стиле импрессионизма. Позже, учась уже в Академии художеств в Ленинграде, он «один с альбомом бродил по городу и впитывал гармоничный характер его архитектурного окружения». Посохин вспоминал, как впервые «остался один на один с большим городом с его неповторимыми красотами, архитектурой и масштабом жизни»[525]. Хотя изначально Посохин учился художественному мастерству, будущему зодчему, как и многим представителям его поколения, довелось в годы первой пятилетки практиковаться в области промышленного строительства. В начале 1930-х Посохин вернулся в Сибирь, где работал в команде топографов и геодезистов на Кузнецкстрое. Это была стройка большого металлургического завода и в придачу к нему – социалистического микрорайона (Соцгорода) в городе Сталинск.

Переехав в 1935 году в Москву, Посохин решил стать архитектором. Он рассчитывал найти в этой области применение и своему таланту художника, и уже обретенным научным познаниям. Дверь же в профессию Посохину открыли его акварельные рисунки, которые он показал Алексею Щусеву. Благодаря тому, что в середине 1930-х годов в Москве был взят курс на монументальную архитектуру, выбор сферы деятельности обещал особенно привлекательные возможности. Позже Посохин вспоминал, что ехал в Москву «с уверенностью и мыслью о том», что когда-нибудь ему предстоит «проектировать обязательно что-то вроде Дворца Советов»[526]. И действительно, Посохина ожидал большой успех: всего через десять лет его проект высотки на площади Восстания победил в конкурсе.

На рисунке, изображавшем этот небоскреб (илл. 5.1), городской ландшафт послевоенной Москвы представал совершенно неузнаваемым. Но пусть реальность мало интересовала Посохина, зато реализм был для него важнее всего. Работая над этим рисунком, Посохин прибег к ряду приемов, призванных убедить зрителя в том, что перед ним точное изображение городского пейзажа: этой цели служат фотографичные детали первого плана и размытый дальний план, а еще присутствие мелких подробностей, так и приглашающих зрителя вглядеться попристальнее – крошечные автомобили, едущие по Садовому кольцу, микроскопические фигурки людей, скопившихся неподалеку от колоссального здания в центре, драматичные тени, отбрасываемые уступчатым силуэтом высотки.

Мастерство Посохина как рисовальщика, тщательная передача им геометрических форм и ювелирная проработка деталей заставляют забыть о сказочности изображенного им города. Архитектор сознательно поместил свой небоскреб не в самый центр и показал его немного под наклоном, приглашая зрителя вначале задержать взгляд на сквере перед зданием, и лишь затем перевести его выше и пробежаться по всем шестнадцати этажам небоскреба до самой звезды, венчающей шпиль. Неподвижный лист с рисунком обретает динамизм благодаря мощной диагональной оси и извилистой петле реки. Чуждый всякой приземленности, Посохин изогнул, искривил, исказил реальность, и беспорядочная, живая стихия московской уличной жизни оказалась заслонена рациональным, расчерченным по линейке идеальным планом. Имея мало общего с тем, что действительно находилось на выбранном для небоскреба месте у площади Восстания (илл. 5.2), и даже с тем, что можно было бы там построить, архитектурный рисунок Посохина изображал чистейшую фантазию – ничем не запятнанную, будто обеззараженную.

Илл. 5.2. Небоскреб на Площади Восстания, архитектор М. В. Посохин, июнь 1952 г. Фото И. Петкова. Собрание Музея Москвы

По мнению же самих советских архитекторов той поры, они вовсе не были утопистами. Напротив, в послевоенные годы они чурались всякого утопизма. В сентябре 1947 года, когда праздновалось 800-летие Москвы, зодчие из Академии архитектуры СССР собрались, чтобы торжественно отметить этот юбилей. Произнося праздничные речи, присутствующие хвалили многие проекты, уже осуществленные в рамках «социалистической реконструкции» Москвы. Во многих юбилейных выступлениях упоминался Генплан 1935 года. Сам разработчик этого Генерального плана, Сергей Чернышев, заявил: «Есть особенность глубокого значения, характеризующая Генеральный план реконструкции Москвы и отличающая его от планов переустройства городов в зарубежных странах: это его реальность в противоположность их утопичности»[527].

По поводу послевоенных планов реконструкции, осуществлявшихся тогда в Англии, Франции и других странах, советские архитекторы высказывались так: «При ближайшем рас смотрении эти проекты представляют собой в одних случаях наивную маниловщину или откровенную утопию, а в других – типичную социал-реформистскую демагогию»[528]. И все же московские архитекторы сами порой охотно пускались в «наивную маниловщину», на что ясно указывает рисунок Посохина. Они были не меньшими утопистами, чем архитекторы в других странах. Нацеливаясь на идеал и не желая думать о последствиях его достижения, московские архитекторы лишь с большим запозданием осознали, как осуществление их проектов повлияет на облик советской столицы и на жизнь горожан.

Архитектурные рисунки вроде работ Посохина делали невидимыми те линии, которые уже начали обозначаться между московскими небоскребами и тем теневым городом, существования которого требовал проект небоскребов. Но если советские архитекторы о многом, похоже, забывали, то функционеры, работавшие в других городских ведомствах, начинали замечать, что строительство новых монументальных зданий оказывает на жизнь города в целом непредвиденный волновой эффект. В начале 1949 года надзорный орган республиканского (РСФСР) уровня докладывал: в связи с начатым в предыдущем году строительством пяти будущих высоток уже строится «целый ряд поселков для строительных рабочих и для переселяемых из домов, подлежащих разборке, а также [ведется] строительство различного рода подсобных баз»[529]. Одновременно с вертикальным ростом города происходило и его расширение по горизонтали.

После войны Москва стремительно расширялась в Подмосковье – до тех лесов и деревень, что подступали к городу, но еще не входили в его черту. Начиная с 1948 года в постановлениях правительства, касавшихся строительства московских небоскребов, замелькали названия подмосковных поселков, таких как Люблино и Черемушки, Кунцево и Текстильщики. Вскоре там начнут возводить жилье для рабочих-строителей и для переселяемых москвичей, а также заводы и фабрики, склады и прочие предприятия, необходимые для снабжения столичных строек материалами и оборудованием. Между тем московские архитекторы почти не замечали и не принимали во внимание эти обстоятельства, имевшие первостепенную важность для возведения небоскребов.

В 1930-е годы архитекторы сталинской поры выработали новый подход к городскому пространству, который Хизер ДеХаан назвала «иконографическим» проектированием. В отличие от более научного подхода, преобладавшего в 1920-е годы – когда, по словам ДеХаан, «планировщики применяли инструменты научного восприятия и рассматривали город как объект, подлежащий изучению, исследованию и осмыслению», – новый подход 1930-х годов побуждал избирать «иную форму зрительной трансцендентности». «Настоящее, – пишет ДеХаан, – улетучивалось, отстранялось и развеществлялось, уступая место образам светлого будущего»[530]. Такой способ видения практиковался и в послевоенную пору: архитекторы продолжали всматриваться не в тот город, что был перед их глазами, а в тот, который им предстояло творить.

К началу 1948 года советскому руководству стало ясно, что работа над небоскребами движется слишком медленно. Согласно плану, все восемь высоток должны были сдать к 1952 году, но прошел уже год, а отведенные под строительство участки еще не были расчищены и строительные работы не начинались. Надеясь ускорить процесс, в марте 1948 года Совет Министров издал постановление, где шла речь о сносе старых домов и строительстве нового жилья, чтобы после этого могло начаться строительство высоток. В указе говорилось, что к концу года УСДС должно построить около 3 500 квадратных метров жилья для людей, пока живших на Ленинских горах – там, где запланировано возведение высотного здания МГУ. Министерство тяжелого машиностроения должно было построить 1 200 квадратных метров жилья для людей, живших на месте будущего небоскреба на Смоленской площади. Министерство внутренних дел – 1 000 квадратных метров жилья для тех, кто жил на месте будущей башни на Котельнической набережной. А Министерства путей сообщения и авиационной промышленности – 1 500 и 1 200 квадратных метров соответственно для людей, обитавших на двух выбранных под строительство высоток участках на Садовом кольце – у Красных Ворот и на площади Восстания[531]. В следующие месяцы похожие инструкции получили Министерство строительства военных и военно-морских предприятий, отвечавшее за 16-этажное здание на Каланчевской площади, и УСДС, отвечавшее за небоскреб в Зарядье.

Однако это новое жилье для переселяемых москвичей было лишь малой частью тех дополнительных объектов, которые необходимо было построить, чтобы осуществить основной проект. Возведение небоскребов в социалистическом городе требовало сопутствующего создания обширной инфраструктуры для поставок стройматериалов и рабочей силы. Например, в придачу к 1000 квадратных метров жилья для людей, переселяемых из-за строительства высотки на Котельнической набережной, на МВД, возводившее данный объект, также накладывались обязательства построить заводы для производства бетонных и керамических конструктивных элементов, а также механическую мастерскую. Все три предприятия нужно было построить в Лихоборах – местности к северо-западу от центра города[532]. А еще МВД строило металлообрабатывающий завод в Ховрине (тоже к северу от города), кирпичный завод в Истре (к западу от Москвы) и в Гучкове – завод по производству керамической плитки и алебастра для облицовки фасада здания на Котельнической. Оно построило механический завод в Рыбинске и содержало строительно-монтажную площадку в Лужниках, в черте города[533]. Наконец, нужны были новые рельсовые пути от этих заводов в центр города – например, от станции «Лихоборы» до Котельнической набережной[534]. Эти пути тоже предстояло построить.

Создание новой инфраструктуры для производства и транспортировки стройматериалов было рассчитанной на длительное время и сложной задачей, которая существенно замедляла выполнение плана. Однако выселение и переселение горожан, живших на местах будущих небоскребов, было задачей не менее сложной и куда более деликатной. Для ее решения были учреждены специальные органы, чьи секретари и начальники вскоре оказались на передовой линии жарких споров между советским государством и его гражданами о сущности и характере Москвы. Наиболее густонаселенный из всех выбранных под застройку высотками участков находился в Зарядье, в самом центре столицы, где в конце 1940-х проживали почти 10 тысяч человек. Как и Дворец Советов, этот небоскреб – тоже так никогда и не построенный – оказал весьма ощутимое воздействие на будущий облик советской столицы.

Если бы идея строительства московских небоскребов родилась в другое время, то, пожалуй, советское руководство постаралось бы привлечь внимание к сносу старых городских кварталов и воспользовалось бы им как поводом продемонстрировать мощь, величие замыслов и человеколюбие Советского государства. Сталин мог бы выставить себя новым Османом или потягаться с Муссолини, позировавшим с киркой в руке, и наглядно показать всем, что он готов очистить Москву от старых развалюх и превратить ее в современный, рационально устроенный город[535]. Или, если прибегнуть к другому сравнению, советские лидеры могли бы последовать примеру своих заокеанских современников и преподнести строительство небоскребов как борьбу с трущобами – вроде тех градостроительских проектов, которые в послевоенные годы затевались в Нью-Йорке Робертом Мозесом и в Питтсбурге – Дэвидом Лоренсом и Р. К. Меллоном[536].

Зарядье, как ни одна другая часть Москвы, предоставляло возможность публично объявить войну городской разрухе и одновременно вознести хвалу городскому возрождению. Расположенное к востоку от Кремля в непосредственной близости к нему, Зарядье славилось как одно из самых неприглядных, запущенных мест города. Но, поскольку война закончилась совсем недавно и нехватка жилья по всему СССР ощущалась очень остро, из сноса старых домов никак не получилось бы захватывающего зрелища. Поэтому в популярных статьях конца 1940-х, посвященных росту Москвы ввысь, рассказывалось прежде всего о новых огромных зданиях, которым предстояло вырасти на столичном горизонте, а всем прочим объектам, которые необходимо было снести или возвести, чтобы появились на свет эти высотные сооружения, уделялось ничтожно мало внимания.

Зарядье было древнейшей частью Москвы. В 1947 году к нему все еще примыкали каменные стены XVI века (илл. 5.3). К северу и востоку от Зарядья тянулся Китай-город, а южной границей служила Москва-река. С XIV века Зарядье отделяли от Кремля и Красной площади Верхние и Средние торговые ряды[537]: собственно, это и объясняет название Зарядья как места «за рядами». До Октябрьской революции там жили ремесленники и мелкие торговцы, среди которых одно время было довольно много евреев[538]. Нижние этажи домов, стоявших вдоль узких улочек, были отведены под портняжные, сапожные, прядильные, шляпные, меховые, пуговичные мастерские и лавки, под печатни и товарные склады, а сами мастеровые и их семьи жили на вторых и третьих этажах[539]. Эти улицы существовали уже много веков, и большинство здешних домов были построены задолго до революции.

Илл. 5.3. Въезд на площадку в Зарядье. Проломные ворота. 1950 г. Фото из архивной папки с фотографиями Зарядья. Собрание ЦГА Москвы

Зарядье – каким оно было накануне революции – описано в романе Леонида Леонова «Барсуки» (1924). «Тонконосым в Зарядье лучше и не ходить», – замечает писатель[540].

А запахов здесь много… То пальнет в прохожего кожей из раскрытого склада – запах шуршащий, приятный, бодрый. То шарахнет в прохожего крепким русским кухонным настоем из харчевенки… То обдаст его, заметавшегося, как помоями из дудинского подвального окошка, а Дудин – скорняк[541].

Леонов хорошо знал Зарядье, потому что там вырос. О Москве своего детства он написал и в рассказе «Падение Зарядья», опубликованном впервые в 1936 году и переизданном в 1947-м. Приведем начало рассказа:

Пройдите вдоль Красной площади, мимо праздничных трибун и ленинского мавзолея, мимо цветистых и великолепных нагромождений Василия Блаженного, мимо двух именитых бронзовых российских граждан, переменивших нынче свое местожительство; идите по Варварке до первой улички направо, остановитесь в стороне, чтоб не сшибло вас грузовиком, и глядите вниз. Позади вас будут греметь шумные улицы пролетарской столицы, двигаться манифестации или скользить длинные и нарядные машины. И если вам интересно взглянуть на то, как сменяется жизнь великой столицы, спуститесь вниз по щербатой старомосковской мостовой. Лет двадцать назад вы увидели бы осевшие, окосолапевшие дома, церковки, перегородившие проезды, облезлые стены[542].

В действительности, многие из этих «осевших» домов, церковок и «облезлых» каменных стен и в 1947 году никуда не исчезли. Генплан реконструкции Москвы 1935 года обещал освободить Зарядье от «мелких построек», однако этого освобождения еще приходилось дожидаться[543]. К концу 1940-х – началу 1950-х состав населения Зарядья заметно переменился, но улицы и многие из старых зданий сохраняли прежний вид.

Власти и раньше нацеливались на перестройку Зарядья: в 1930-е годы эта часть города подверглась частичному сносу, но задуманный тогда объект так и не был построен[544]. И как сообщали позже жители Зарядья, как только было принято решение о грядущих переменах, московские власти перестали производить там хоть какие-то инфраструктурные улучшения (илл. 5.4). В 1930-е годы жителям Зарядья, конечно, выпали и более суровые испытания, чем просто ухудшение бытовых условий. Когда по всей Москве прокатился Большой террор, десятки обитателей Зарядья были арестованы и расстреляны[545]. За террором последовала война, и район приходил во все больший упадок.

Илл. 5.4. Мокринский переулок, дом на углу Псковского переулка. Зарядье, 1930-е гг. Собрание Музея Москвы

Несмотря на обветшание домов, в послевоенные годы Зарядье оставалось густонаселенным и оживленным. Согласно переписи, которую в сентябре 1949 года провела строительная контора, созданная на территории Зарядья при подготовке к возведению небоскреба, там проживали 9 512 человек[546]. В марте 1950 года, когда произвели пересчет, оказалось, что численность населения района увеличилась до 9 650 человек. В этой второй переписи указывалась и принадлежность жителей к разным профессиям. Самую многочисленную группу составляли рабочие (2 245 человек), однако, помимо пролетарского большинства, в Зарядье жили четыре лауреата Сталинской премии, два писателя, 58 работников искусства, 51 научный сотрудник, один депутат Верховного Совета и один спортсмен-чемпион. Кроме того, в 1950 году в Зарядье жили десятки врачей и других медицинских работников, а также сотни пенсионеров. Но самой многочисленной категорией жителей Зарядья были дети: их насчитали там больше 4 500, и их голосами наверняка с утра до ночи наполнялись здешние улицы и дворы[547]. Чтобы возвести в Зарядье небоскреб, всех этих людей нужно было переселить, а их дома снести. На решение вопроса о том, как именно выполнить эту задачу, ушло немало времени.

С октября 1949 года по август 1950-го сотрудники УСДС пытались разработать приемлемый план переселения из Зарядья всех жителей и перемещения оттуда всех объектов. Результатом их работы стало короткое (4-страничное) постановление, выпущенное Советом Министров 25 августа 1950 года. За его скупыми строками стоят месяцы дискуссий между УСДС и Советом Министров[548]. В центре споров оставался правовой вопрос: каким образом УСДС должно возмещать переселяемым жителям потерю жилплощади? После этого вопроса неизбежно возникали другие: все ли категории жителей имеют право на равную компенсацию, или нет? Следует ли предлагать компенсацию в виде нового жилья или, может быть, просто выдавать выселяемым людям на руки крупную денежную сумму? Независимо от того, какие именно ответы были в итоге найдены, все участники обсуждения изначально сходились на том, что УСДС и другие ведомства, строившие небоскребы, должны найти жилье для переселяемых людей. Это обязательство никто не ставил под сомнение[549].

К. Д. Винокуров, заместитель начальника УСДС, начал это обсуждение в октябре 1949 года, отправив черновой вариант распоряжения о переселении Константину Соколову, министру городского строительства СССР. Через несколько месяцев, рассмотрев этот черновик, Соколов внес в него существенную правку. УСДС предлагало разделить жителей Зарядья на разные категории и затем определить, какого рода компенсации получат представители каждой группы. В первую категорию должны были войти семьи военных, раненых солдат, инвалидов Великой Отечественной войны, а также рабочие не ниже шестого или седьмого разряда[550]. В качестве компенсации за потерю жилья в Зарядье представителям этой высшей категории планировалось передать жилье равной площади в домах, специально построенных либо в черте Москвы, либо в Московской области. Ко второй группе были отнесены инвалиды труда, пенсионеры и одинокие пожилые люди. Их ожидала примерно такая же компенсация, как и членов первой группы: предоставление жилья равной с утраченным площади в жилых кварталах или поселках, построенных не далее, чем в 40 километрах от Москвы. Наконец, выделялась третья категория жителей: в нее входили все те, кто не попал в первую и вторую группы, и их ожидало выселение без предоставления какого-либо нового жилья. Зато представители третьей категории получали денежную компенсацию в размере 5 000 рублей на человека[551].

В этом решении, предложенном Винокуровым, отразилась советская действительность с ее особым социальным расслоением, когда принадлежность к привилегированной группе означала доступ к товарам и услугам, предоставляемым государством. Однако предложение Винокурова, как выяснилось, не соответствовало букве закона. После изучения чернового варианта решения, присланного из УСДС, Соколов посовещался с юристом из своего министерства и получил ответ, что проект данного документа «находится в противоречии… с действующим законодательством»[552]. В решениях государства, принимавшихся в 1930-е годы, были обнаружены прецеденты, защищавшие права всех без исключения жильцов на получение в качестве компенсации нового жилья[553]. Предложенный Винокуром вариант также оказался несовместим с советскими нормами в том, что выделял ветеранов и членов их семей в особую общественную группу. Если бы все это происходило несколькими годами (или даже месяцами) раньше, его могли бы счесть справедливым – и в самом деле, в вышедшем в мае 1949 года распоряжении УСДС о переселении жителей из домов на Ленинских горах, где собирались строить небоскреб, ветераны войны и члены их семей тоже выделялись в особую общественную группу[554]. Но, как отмечает Марк Эделе, после массовой демобилизации в 1948 году советское государство прекратило предоставлять ветеранам особые привилегии[555]. Так что составленное Винокуровым распоряжении о переселении пришлось переписывать.

Когда в августе 1950 года вышло окончательное постановление Совета Министров СССР о переселении жителей Зарядья, они уже не подразделялись ни на какие группы, более или менее привилегированные. В итоге никому из жителей не предлагали денежного возмещения – всех ожидало переселение в новостройки с предоставлением жилплощади, равной той, которую они занимали раньше. (Хотя в соответствии с законом, это новое жилье не должно было превышать санитарную норму в 9 квадратных метров, притом что на человека должно было приходиться не менее 5 квадратных метров.) Кроме того, в постановлении говорилось, что для переселяемых жителей Зарядья новое жилье будет строиться и в черте Москвы, и в близлежащих поселках – Кунцеве на западе и Текстильщиках на юго-востоке[556]. После того как в вопрос о компенсации внесли ясность, сотрудники УСДС могли приниматься за дело: им предстояло расселить почти 10 тысяч жителей Зарядья.

Пока Винокуров и Соколов обсуждали эти вопросы, начальники строительства в УСДС решали, как им сносить Зарядье. В марте 1950 года они составили карту района (илл. 5.5). На ней было видно все, что к тому моменту оставалось от него: кривые улочки, тесные переулки, уводящие в лабиринт связанных между собой дворов, хаотично стоящие дома – все это было обозначено на карте красным, синим, желтым и зеленым цветами. Разные цвета указывали на очередность сноса. Жители Зарядья не были изображены на этой карте, однако их судьбы все равно были привязаны к помеченным разными цветами зонам. Тех, кто жил в домах первой и второй групп (обозначенных красным и синим), должны были переселить в декабре 1950 года. Жителям домов из третей и четвертой групп (зеленых и желтых) предстояло оставаться в старых домах и после начала строительства поблизости. Такой порядок представлялся «целесообразным», как написали в начале 1950 года руководители стройки, так как позволял перенести на более поздние сроки переселение 3 445 человек, продолжавших жить в Зарядье[557].

Илл. 5.5. Грегори Т. Вулстон. Воспроизведение карты переселяемого района Зарядье, составленной в 1950 г. На основе оригинального цветного документа, хранящегося в РГАЭ. (Ф. 9510 Оп. 1. Д. 107. Л. 163)

А вот сами обитатели домов из третьей и четвертой групп, не видели ничего «целесообразного» в необходимости оставаться в ветхом жилье, к тому же оказавшемся внутри строительной площадки. В мае 1952 года жители Зарядьевского переулка из домов № 3, 4, 5 написали коллективное письмо Сталину с вопросом, когда же их переселят. Они спрашивали: «Когда, наконец, мы вздохнем в настоящем людском жилище»?[558] Эти люди жили в коммунальных квартирах примерно в таких же условиях, в каких в послевоенные годы прозябали в Москве очень многие, но у них не было даже общей кухни, отсутствовало отопление, и на всех соседей, занимавших около 30 комнат, имелась всего одна уборная и один умывальник[559]. Авторы коллективного письма Сталину сообщали, что полы в их домах прогнили, трубы протекают, а от вечной сырости и недостатка солнечного света у людей сильно портится здоровье – вплоть до заболевания туберкулезом. С тех пор как началось строительство небоскреба, бытовые условия заметно ухудшились – ведь стройка идет прямо у них под окнами. Шум стоит невыносимый, канавы, ямы и электрические провода представляют опасность для детей, повсюду оседает сажа, а на стройплощадке уже двое рабочих насмерть отравились газом.

В своем письме жители Зарядьевского переулка задавались вопросом: «Почему мы, всю жизнь прожившие в центре Москвы, пережившие безвыездно лишения и невзгоды войны, после всех мытарств должны ехать жить за город, а многие приезжающие из других городов получают жилье в центре города?»[560] Этим людям отчаянно хотелось улучшить свои жилищно-бытовые условия, но одновременно они не желали уезжать из центра Москвы куда-то на окраину или за город. «Ждем по возможности, – писали они, – положительного ответа в части выселения нас в новые дома и именно в Москве»[561].

На обращения такого рода советские чиновники откликались не без сочувствия. Коллективное письмо из Зарядья, адресованное Сталину, пройдя по инстанциям, попало в итоге к Михаилу Помазневу, управляющему делами Совета Министров, и тот вскоре перенаправил его прокурору РСФСР Павлу Баранову, приписав: «Направляется для проверки и принятия мер анонимное письмо»[562]. Спустя месяц Баранов доложил о результатах проверки: он подтвердил, что жители Зарядьевского переулка действительно живут в аварийных и антисанитарных условиях, о чем и говорилось в их письме. Выяснилось также, что процесс переселения затянулся на более долгий срок, чем планировалось. По мнению Баранова, этих людей следовало расселить как можно скорее. Однако просьба жителей о том, чтобы им отвели жилье «именно в Москве», осталась без внимания. Летом 1952 года обитателей Зарядьевского переулка переселили в Кунцево – новый жилой массив на запад ной окраине Москвы[563]. Дачный поселок Кунцево, некогда являвшийся частью родового поместья Нарышкиных, в последние предреволюционные десятилетия превратился, по словам Стивена Ловелла, в «анклав московской купеческой элиты»[564]. Кунцево, известное в 1940-е годы тем, что там находилась ближняя дача Сталина, вскоре приняло тысячи переселенных москвичей, многие из которых еще долгое время продолжали писать в различные инстанции, надеясь как-то улучшить свой быт теперь уже на окраине Москвы.

Выселение и переселение тянулись слишком медленно для жителей Зарядья, которым не терпелось поскорее распрощаться со старым жильем, быстро приходившим в полную негодность. И все же многих нисколько не привлекала перспектива жизни на окраине столицы или за ее чертой. Пригороды эпохи позднего сталинизма ничуть не напоминали появившиеся в послевоенные годы благоустроенные американские пригороды, а скорее были их полной противоположностью. Новые жилые кварталы, куда переехали в начале 1950-х годов изгнанные из центра Москвы горожане, возводились наспех и без четко продуманного плана. Эти новостройки, вклинившиеся между подмосковными деревнями, которым предстояло войти в черту города лишь годы спустя, никогда не появлялись на рисунках архитекторов, где изображалось монументальное, величественное будущее Москвы, и все-таки они являлись неотъемлемой, пусть и теневой, изнаночной стороной сталинского проекта небоскребов.

В выпущенном в августе 1950 года постановлении правительства о расселении жителей Зарядья не было деления жителей на разные категории с разными правами. Вместо этого власти приняли единое решение, согласно которому каждый выселенец, независимо от социального статуса или опыта армейской службы в военные годы, обеспечивался новым жильем или в черте Москвы, или в Подмосковье. Однако сами жители Зарядья пытались подорвать этот эгалитарный подход и обращались к властям, прося особых условий лично для себя. В письмах отдельные граждане прибегали к понятиям привилегий и социального расслоения, которых так старательно избегали чиновники. Чаще всего в подобных посланиях говорилось о самопожертвовании в годы войны, приводились другие похожие доводы. Например, интеллигенты и художники считали, что имеют особое право на получение жилья: эта привилегия, по их мнению, связана с их деятельностью и достижениями на профессиональном поприще.

Тридцать первого декабря 1952 года Михаил Арутчян, советский армянский художник-орденоносец, и его жена Тамара Беджанян, певица и заслуженная артистка Армянской ССР, написали письмо Берии. Супруги все еще жили в старой квартире в Зарядье (по адресу Елецкий переулок, дом № 6) и с ужасом думали о том, что их могут переселить куда-то далеко от центра – в Кунцево или Текстильщики (илл. 5.6). Беджанян пела в оперных театрах Еревана и Тбилиси, потом выступала в театрах и концертных залах Москвы, а Арутчян, театральный декоратор, график и карикатурист, с 1949 года работал в Москве главным художником павильона «Армения» на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. «Живем мы в Зарядье, – писали Арутчян и Беджанян, – в самом центре Москвы, в отдельной квартире из 3-х комнат… Для нас это [переезд в Кунцево или Текстильщики] означает полную потерю связи с организациями, где мы обеспечиваемся работой, т. к. жительство в этих районах сопряжено с огромными затруднениями в транспорте (особенно, в ночное время, связанное со спецификой нашей работы) и полным отсутствием телефонной связи и др. удобств»[565]. Кроме того, переехав на окраины, они окажутся вдали от московских медицинских учреждений (Арутчян страдал гипертонией). Как было известно супругам, УСДС строило в Москве ряд «высотных зданий» (об этом они написали в скобках). Они хотели бы получить жилье в одном из этих зданий[566].

Илл. 5.6. Карта развития Москвы к середине 1950-х. Cox Cartographic Ltd.

Арутчян и Беджанян принадлежали к московской культурной элите, и их предположение о том, что по этой причине они могут обладать особыми правами, основывалось на юридических и культурных нормах, в соответствии с которыми в сталинское время распределялись привилегии. Начиная с 1930-х годов, представители определенных профессий, например, ученые и писатели, получали намного более просторное жилье, чем среднестатистические горожане. Арутчян и Беджанян многие годы вносили заметный вклад в культурную жизнь Советского Союза и потому полагали, что заслужили большую благоустроенную отдельную квартиру в центре Москвы. Уже сам факт, что они и так жили в отдельной трехкомнатной квартире, ясно свидетельствовал об их высоком социальном положении. Но чтобы придать своей просьбе еще больший вес, супруги приложили к письму записку от главного архитектора Москвы Александра Власова, в которой сообщалось, что в 1941 году Арутчян работал над маскировкой Москвы и в 1947 году, по случаю празднования 800-летия столицы, был награжден за эту работу медалью[567]. В итоге же прошение супругов не возымело действия: в конце января 1953 года их переселили в Текстильщики в двухкомнатную квартиру[568].

И свое название, и свой характер район Текстильщики получил от текстильных фабрик, появившихся к юго-востоку от Москвы в конце XIX века, и от рабочих поселков, выросших рядом с ними. Застройка этой местности началась за десятки лет до расселения Зарядья, но, как хорошо знал Арутчян, район был все еще плохо связан с центром города. В 1947 году в Текстильщиках проживали около 25 тысяч человек, занимавших 1 359 квартир. Но решение о газификации Текстильщиков и других отдаленных районов Москвы власти приняли лишь в 1948 году[569]. Тогда же УСДС было выделено семь гектаров земли для постройки жилья для людей, выселяемых из Зарядья[570]. В 1949 году УСДС продолжало присоединять район, отданный под жилищное строительство, к городским энергосетям[571].

Жилой массив в Текстильщиках, построенный УСДС на окраине Москвы, по плотности населения и быстроте возведения предвосхищал массовую застройку, которая развернется уже в хрущевскую эпоху. Новый жилой квартал тянулся к юго-востоку от пересечения Остаповского шоссе (ныне Люблинской улицы) и Проезда № 1906 (ныне Саратовской улицы). Составили новый квартал более десятка четырех-и пятиэтажных домов разной величины из силикатного кирпича[572]. В каждом из домов насчитывалось от 36 до 59 квартир. Полукруглые фронтоны над окнами первых этажей и над дверьми и прочие неоклассические архитектурные детали делали Текстильщики похожими на другие жилые районы сталинской застройки, но все равно считалось, что этот новый район не согласуется с градостроительным планом Москвы. Поскольку в 1949 году на стадии разработки находился новый Генеральный план, по мере разворачивания строек в Текстильщиках архитекторы из Министерства городского строительства выражали обеспокоенность тем, что новый жилой массив не только создается вне связи с более ранними проектировочными документами, но и противоречит их представлениям о будущем развитии Москвы[573]. Жители Зарядья тоже понимали, что поспешное возведение этого нового жилого района явно не входило в изначальный план.

Московские переселенцы, в отличие от граждан других стран, оказавшихся в аналогичном положении, не могли образовать какие-нибудь объединения жителей для борьбы с ползучими стройками, захватывавшими их родные районы. Не могли они и публично протестовать или коллективными стараниями смещать с властных должностей местных функционеров, поддерживавших алчных застройщиков в ущерб интересам местных жителей. Зато в распоряжении советских граждан имелся другой инструмент воздействия – письмо к представителям власти. Сочинение таких писем в позднесталинскую пору (как и раньше, и позже) являлось вполне приемлемым способом выражения недовольства. Перспектива переселения побуждала рядовых граждан писать высшему руководству страны и добиваться, чтобы местные бюрократы обеспечивали переселяемых новым качественным жильем, причем своевременно. Многие авторы облекали свои жалобы, просьбы о помощи и обличения в форму эмоциональных автобиографических рассказов, какие по меньшей мере с 1930-х годов сделались в Советском Союзе своего рода нормой для открытых писем[574]. Таким образом, отправляя властям послания с жалобами или обличениями, жители Зарядья подхватывали обычай, успевший перерасти в настоящий ритуал[575]. Обращение к властям и в газеты, чтобы сообщить о невыносимых жилищно-бытовых условиях и коррумпированных чиновниках, отвечающих за распределение жилья, в самые разные годы существования СССР для многих граждан было совершенно обычной практикой[576].

В конце 1940-х – начале 1950-х годов переселяемые москвичи общались с советским государством при помощи пространных посланий, где описывалось прошлое и настоящее их семей и выражались искренние надежды на лучшее будущее. При помощи этих рассказов граждане взаимодействовали с государством, а государство, в свой черед, так или иначе реагировало. Эти письма получали, читали, обсуждали и отвечали на них – порой резко, а иной раз и доброжелательно. Поскольку для обработки обращений граждан существовал обширный аппарат, понятно, что и советское государство извлекало из этой переписки определенную пользу. Разумеется, обмен письмами служил важной формой сбора информации, которая позволяла верхушке следить за тем, как справляются с работой управленцы среднего звена. А еще возможность писать письма в органы власти побуждала людей проявлять себя как граждан, играть активную роль в политической жизни своей страны.

В то время как москвичи, вроде Арутчяна с женой, обращаясь к государственным чиновникам, упирали на свои профессиональные достижения и заслуги и рассчитывали на поддержку влиятельных покровителей, другие полагались главным образом на личные рассказы о подвигах в годы войны и описания собственных каждодневных мытарств. В ноябре 1950 года письмо Сталину написала Анфиса Вихорева, которая надеялась получить в Кунцеве отдельную квартиру, а не одну комнату, которую ей отвели в квартире, где должны были поселиться еще три семьи. Когда Вихорева писала письмо Сталину, она все еще жила в Зарядье недалеко от Арутчяна с Беджанян по адресу Елецкий переулок, дом 12. Муж Вихоревой, рабочий, умер еще в 1929 году, оставив ее одну с тремя сыновьями. Один сын умер в 1939 году, второй погиб на фронте в 1944-м. Третий сын, ушедший служить в армию в 1943 году, вернулся домой совсем недавно – в октябре 1950-го. И вот Вихорева, сев в ноябре за это письмо, просила предоставить им с сыном отдельную квартиру.

Вступив во взаимодействие с советским государством, Вихорева продемонстрировала осведомленность, типичную для жителей Зарядья, не имевших связей с влиятельными людьми. Она постаралась показать, что знакома с действующими жилищными законами и точно знает, на какую жилплощадь имеет право в соответствии с официальными распоряжениями о переселении граждан: «А по постановлению Совета Министров должны дать такую же площадь, которую мы занимаем сейчас, – писала она, – или по 9 метров на 1 чел. плюс 4½ кв. метров санитарных, или коммунальных, итого 22,5 кв. метра должны нам были предоставить». Хотя площадь ее отдельной квартиры в Елецком переулке составляла 33,6 квадратных метра, она соглашалась даже на квартиру площадью 21 квадратный метр – лишь бы не жить в коммуналке: «Так как сын мой, вернувшись из Советской Армии, где он пробыл 7 лет, сейчас поступает учиться и работать и ему очень трудно будет заниматься, когда в квартире будут находиться 3 семьи»[577]. Получатель письма подчеркнул эти последние строки. Но в итоге старания Вихоревой обеспечить себя и сына жильем получше оказались напрасны: им выделили не отдельную квартиру, на которую она так надеялась, а комнату площадью 17,3 квадратных метра в коммунальной квартире в Кунцеве. Если верить заместителю начальника УСДС, Вихорева смирилась со своей участью («претензий не имеет»)[578].

Распоряжения о переселении, выпущенные Советом Министров, вызвали резонанс далеко за пределами породившего их тесного бюрократического мира. Содержание этих документов вскоре стало общим достоянием, из-за чего сложные и неопределенные обстоятельства расселения москвичей обрели хотя бы некоторую предсказуемость. Независимо от того, подразделялись ли жители в этих государственных постановлениях на отдельные группы с разными правами или же всех ожидала одинаковая судьба, в народе эти документы воспринимали как юридически обязывающие договоры между государством и гражданином. Хотя отдельные граждане и шли на хитрости и пытались вытребовать себе особого отношения, многие их соседи, напротив, добивались того, чтобы жилье распределялось строго по справедливости, в соответствии с буквой закона. Когда же действительность расходилась с порядком, описанным в официальных постановлениях (а это происходило довольно часто), граждане изливали гнев и возмущение в письмах к властям. В то время как одни авторы прибегали к автобиографическому приему и рассказывали о своих личных обстоятельствах и привилегиях, другие пускались в обличения и поименно указывали виновных в попрании справедливости и законности. Особенно часто практиковался обличительный подход в письмах тех граждан, кого побудил взяться за перо личный опыт общения с бюрократами среднего звена. Больше всего обвинений в служебных злоупотреблениях обрушивалось на головы сотрудников Управления по переселению, созданного при УСДС.

Многих жителей Зарядья тревожила мысль о переезде из центра Москвы на далекую окраину, еще толком не освоенную. В октябре 1951 года Берия получил отпечатанное на машинке коллективное письмо от 26 недовольных жителей Зарядья. Согласно распоряжению Совмина, всех их должны были еще в декабре 1950 года переселить из дома № 8 в Елецком переулке в новые квартиры в Текстильщиках. Они сообщали Берии, что некоторых их соседей действительно переселили в срок, но больше сотни людей по-прежнему оставались в Зарядье, хотя на дворе уже давно 1951 год. Они устали из месяца в месяц слышать от чиновников из Управления по переселению о переезде «в ближайшие дни» и потому решили обратиться к Берии, чтобы поскорее эвакуироваться из района, который с каждым днем все больше напоминал зону боевых действий[579]. Их старый дом ходил ходуном от взрывных работ на стройплощадке, прохудившаяся крыша не защищала от непогоды, в нижние квартиры лавиной обрушивались куски потолков, а в водопроводных трубах уже много месяцев не было воды. Приближалась очередная зима, и жители аварийного дома – а среди них многие были или инвалидами войны, или родственниками погибших фронтовиков, – не находили себе места от тревоги. К тому же они слышали, что в трех новых домах, построенных в Текстильщиках, получили комнаты люди, вообще не имевшие отношения к Зарядью[580].

Эти жители Елецкого переулка зашли дальше, чем осмеливалось заходить большинство авторов подобных писем: они попросили Берию «выслать комиссию», которая изучила бы их текущие жилищные условия, для «немедленной и тщательной проверки выполнения постановления», а также чтобы расследовать ненадлежащее выделение жилья посторонним лицам, не являвшимся переселенцами из Зарядья[581]. Эти просьбы были удовлетворены, и вновь к расследованию привлекли Павла Баранова, прокурора РСФСР. После этого УСДС больше не мешкало. Как докладывал Баранов, в конце ноября 1951 года 26 жителей Зарядья и члены их семей были переселены в новое жилье[582]. Что же касается сообщения о недолжном распределении жилья в Текстильщиках лицам, не связанным с Зарядьем, то Баранов подтвердил, что и оно оказалось правдивым[583].

Все это Баранову доводилось наблюдать и раньше. Незадолго до этого, в июле 1951 года, прокурору поручили проверить сигнал, полученный от другой группы граждан, и он выяснил, что жильем обеспечили не тех людей, кому оно полагалось. В тот раз расследование началось из-за письма Сталину от жителей Кунцева. Тогда обстоятельства были иными: авторов письма переселили в Кунцево годом ранее, и «таким образом они оказались загородными жителями»[584]. Не все авторы письма (две женщины и четверо мужчин) переехали в Кунцево из Зарядья – некоторых переселили с Ленинских гор, где УСДС вело строительство другого небоскреба. И вот, эти новоиспеченные соседи по Кунцеву, перебравшиеся туда из разных мест Москвы, сплотились, чтобы вывести на чистую воду коррумпированное руководство Управления по переселению, которое «искажало и систематически нарушало… постановление, предоставляя площадь не по принципу законности, а по собственному усмотрению»[585]. «После переселения мы выяснили, – писали кунцевские новоселы, – что аппарат СДС состоит из ненадежных людей»[586].

В своем письме эти граждане жаловались на В. М. Брежневу – сотрудницу МВД, которая получила отдельную квартиру. Еще они жаловались на служащего УСДС товарища Петракова – его переселенцы обвиняли во взяточничестве, но тут же предупреждали, что «дело оказалось не в одном товарище ПЕТРАКОВЕ. Этой болезнью заражен весь аппарат руководства УСДС»[587]. Но больше всего нареканий вызвал у этих жителей Кунцева чиновник, отвечавший за переселение, – Е. П. Попов. Он вел себя грубо, держался заносчиво, дурно обращался с жителями Кунцева, но, хуже того, он отдал своему брату (недавно приехавшему в Москву с Урала) квартиру, предназначавшуюся для московских переселенцев. «Наша Партия и наше Правительство проявляют повседневную заботу и чуткость к переселенцам, создавая им все условия для улучшения быта, но отдельные „чиновники“ из УСДС, как тов. ПОПОВ, извращают и опошляют столь важное государственное дело»[588]. Мало того, что новоявленных обитателей Кунцева против их воли превратили из горожан в «загородных жителей», у них на глазах еще и происходило несправедливое распределение жилья, подрывавшее закон и порядок. Наверное, авторов этого письма несколько утешило известие о том, что за неправомерные действия в Кунцеве Е. П. Попова исключили из партии[589].

Пока одни граждане пытались искоренять коррупцию среди государственных служащих, другие писали советскому руководству письма, где привлекали внимание к более приземленным сторонам нелегкой жизни на окраинах. В июле 1952 года Берия получил письмо от майора Рекина, который поселился в Кунцеве и своими глазами наблюдал за застройкой и развитием этого района. Свое послание Рекин начал с похвал: «Сделано большое государственное дело, тысячам москвичей, переселяемым из Зарядья, предоставлены новые жилые дома, комнаты и отдельные квартиры со всеми удобствами»[590]. Рекин описывал новый жилой квартал в Кунцеве – с асфальтированными улицами и тротуарами, зелеными газонами, прачечными, новым кинотеатром. «Трудящиеся, проживающие в этом новом поселке, благодарят Партию и Правительство за внимание и создание им хороших условий в связи с переселением», – заверял своего адресата Рекин[591]. Но была одна неприятность: слишком далеко добираться до железнодорожной станции, откуда можно уехать в Москву. «Новый поселок стоит как остров вдалеке от платформы, – писал Рекин, – и чтобы пройти из поселка к платформе и обратно, нужно иметь спецобувь (мужчинам резиновые сапоги, а женщинам – высокие боты)»[592]. По словам автора письма, доехать в Москву из Кунцева в чистой одежде было почти невозможно. Все это очень негигиенично, да «подчас просто стыдно появляться в Москве в таком виде»[593].

Непролазная грязь в жилых пригородах Москвы вызывала беспокойство не только у жителей этих новых поселков и окраинных районов. В конце 1952 года к Берии обратились медики, работавшие в Кунцевском районном отделе здравоохранения. Начальник отдела направил Берии просьбу, чтобы Министерству здравоохранения позволили вмешаться в строительство, ведущееся в Кунцеве, для решения важных санитарно-гигиенических вопросов. Дело в том, что хотя в новом поселке уже достраиваются школа, детский сад, ясли, Дом культуры, баня и прачечная, строительство поликлиники много раз откладывалось. Тем временем обустроили временный медпункт на четыре койки, но этого категорически недостаточно. Берии доложили, что жители Кунцева массово жалуются на отсутствие полноценной больницы для лечения туберкулеза, дизентерии и других серьезных заболеваний. В этом недосмотре при строительстве поселка медицинские чиновники винили Александра Комаровского – наделенного большими полномочиями начальника УСДС, который руководил строительством сразу двух высоток – в Зарядье и на Ленинских горах[594]. Служащие отдела здравоохранения, видевшие, что больные лишены доступа к медицинской помощи, не могли сдержать негодования: «Строить жилые дома, но совершенно не строить социально-культурные учреждения в огромном новом поселке, оставлять детей трудящихся без обслуживания невозможно и несправедливо»[595].

Кунцевский отдел здравоохранения и раньше пикировался с Комаровым. Эти же сотрудники отдела, писавшие в 1952 году Берии, уже обращались к нему годом ранее, и возможно именно благодаря тому письму к 1952 году строительство в Кунцеве пошло быстрее, появились школы, баня и прачечная. В том первом письме кунцевские медики называли Комаровского холодным и странным человеком. Они неоднократно обращались к нему лично и сетовали на недостаточное медицинское обслуживание и плохие санитарные условия в новом районе. «На наши просьбы мы получали отказ и очень странный, бездушный ответ», – сообщали они[596]. По их словам, Комаровский ответил: «Не ловите журавля в небе, поймайте синицу»[597]. Иными словами, Комаровский предлагал не требовать невозможного, а довольствоваться тем, что уже есть: временным медпунктом с четырьмя койками на район с 20-тысячным населением. Возможно, Комаровский, отвечавший за строительство небоскребов в послевоенной Москве, и сам устал от несбыточных надежд и перестал мечтать о «журавле в небе».

Комаровский сменил Прокофьева на посту начальника УСДС в октябре 1948 года. К тому времени Прокофьева, которому было немного за шестьдесят, стало подводить здоровье, а через год он умер[598]. Комаровский был моложе своего предшественника лет на двадцать и проявил себя в 1930-е годы, когда руководил строительством канала Москва – Волга. Пойдя по стопам своего отца, инженера путей сообщения, Комаровский окончил Московский институт инженеров транспорта и в 1931 году был направлен на строительство канала. Там он быстро продвигался по службе. В 1944 году, будучи членом партии и имея воинское звание, Комаровский был назначен начальником Главного управления лагерей промышленного строительства НКВД. Возглавив УСДС, генерал-майор Комаровский оставался начальником Главпромстроя МВД СССР[599]. В этом качестве он занимался в те годы и масштабным строительством, имевшим отношение к советской атомной программе[600]. Два эти проекта – небоскребы и атомная бомба – были тесно связаны: при всей внешней красоте университетского небоскреба главными достопримечательностями этого здания в глазах многих советских функционеров были его новые физические и химические лаборатории.

Позже, возвращаясь мыслями к этому периоду своей жизни, сам Комаровский с гордостью описывал, как руководил строительством главного здания МГУ. «Университетским ансамблем на Ленинских горах восхищаются и многие зарубежные гости Москвы», – писал он в 1972 году. Но не забыл Комаровский и о выраставшем вокруг Москвы теневом, призрачном городе – побочном продукте проекта небоскребов: «Рассказывая о строительстве МГУ, необходимо сказать и о переселении граждан с территории, прилегающей к МГУ и подлежащей благоустройству, а также с территории строительства в Зарядье, занятой старыми домами»[601]. Комаровский вспоминал, что это была очень сложная, трудоемкая задача: «Ведь всем переселяемым надо было предоставить новое благоустроенное жилье, которое следовало построить заново со всеми коммуникациями, дорогами и т. д.»[602]. Комаровский вспоминал, что один жилой массив был возведен к северу от Москвы, неподалеку от железнодорожной станции «Лобня», другой – в Текстильщиках, и еще один – в Черемушках. К 1972 году Комаровский как будто напрочь забыл о Кунцеве.

Больше всего Комаровскому запомнилось строительство района Черемушки. Там жилье давали в основном рабочим-строителям, а не переселенцам из Зарядья, но застройка этого района велась примерно так же хаотично и непродуманно, как в Кунцеве и Текстильщиках. Как отмечал сам Комаровский, позднее московские Черемушки прославились на весь Советский Союз как образцовый микрорайон нового типа, и на него стали равняться после того, как в 1957 году Никита Хрущев развернул по всей стране массовое строительство жилья. К концу 1950-х свои «Черемушки», названные так в честь московского района, появились во многих больших городах СССР. Возвращаясь мыслями к более раннему периоду сталинской эпохи, Комаровский писал: «С улыбкой вспоминаю сейчас, какой жесткой критике был подвергнут за то, что „вместо реконструкции центральной части Москвы строители лезут в какие-то Черемушки“». Но тут же оговаривался: «Должен, конечно, сознаться, что выбор таких районов, как Черемушки и Текстильщики, для строительства жилых районов тогда определялся не столько стремлением к созданию новых микрорайонов Москвы, сколько невозможностью строительства нового жилья в центре»[603]. Хотя при Хрущеве все изменилось, в позднесталинский период вытеснение части москвичей на окраины было не частью основного плана, а следствием его непродуманности.

Собственно, на окраине Москвы строился и один из восьми небоскребов. Это было самое образцовое здание из всех, всем небоскребам небоскреб – Московский государственный университет. Если Зарядье было густонаселенным районом, то участок, выбранный для строительства высотки на Ленинских горах, представлял собой зеленую, пасторальную местность. Большинство обитателей этого уголка Москвы, больше напоминавшего деревню, жили в деревянных домиках. Юго-западную часть столицы, где суждено было вырасти высотному зданию МГУ, собирались застраивать еще в середине 1930-х, когда разрабатывался Генплан реконструкции Москвы, но основательная подготовка к застройке началась только в послевоенные годы. По официальным подсчетам УСДС, на территории, где планировалось возводить новое университетское здание, проживали более 4 000 человек[604]. Среди построек, которые предстояло снести, чтобы расчистить место для будущего комплекса МГУ, были деревянные бараки, относившиеся к заводу «Красный пролетарий», кирпичные дома, принадлежавшие золотодобывающему центру НИИ МВД, и два сельскохозяйственных предприятия – колхоз имени 12-летия Октября и совхоз «Ленинские горы»[605].

Многие из домов, расположенных на Ленинских горах, оказались во вполне пригодном состоянии. Поэтому УСДС решило не ломать эти дома, а перевезти их вместе с жителями на новое место неподалеку от станции «Лобня». С одной стороны, такое решение избавляло УСДС от необходимости строить новое жилье для этих людей, а с другой вынуждало чиновников УСДС вникать в различные тонкости жизни советских домовладельцев и их съемщиков. Многие из деревянных домов на Ленинских горах были, по сути, коммуналками: один жилец, он же владелец, сдавал комнаты другим жильцам. К числу съемщиков относилась, например, Мария Калинкина – она снимала для себя и двух сыновей одну десятую дома в Воробьевском переулке. Владела этим домом Агафья Козлова, пожилая мать-героиня, у которой два сына погибли на фронте. Козлова жила исключительно огородом, пенсии не получала, ее семья – дочь, двое сыновей, две невестки и четверо внуков – занимали остальные девять десятых дома[606].

Семье Козловых предстояло переехать вместе со своим домом в Лобню, а Мария Калинкина попыталась найти другой выход из положения. В январе 1951 года, после того как чиновники УСДС предложили ей финский домик к северу от Лобни у станции «Катуар», Калинкина написала Сталину и попросила его придумать что-нибудь, чтобы ей остаться в Москве. «Перенос дома на ст. Лобня меня не устраивает по многим причинам», – писала Калинкина. Она обучалась машинописи, и до окончания курса оставалось еще пять месяцев. «А после учебы работать, будет много уходить время на дорогу, дети будут совершенно заброшены», – объясняла она. Кроме того, ее сын-семиклассник уже три года изучал в школе французский язык, а в лобненской школе дети учат немецкий, ребенок не сможет сдать экзамен и останется на второй год. Наконец, Калинкина в качестве довода, обосновывающего ее право на жилплощадь в черте Москвы, сообщала Сталину, что ее муж, скончавшийся в 1947 году, прослужил 25 лет в советской армии. Он воевал и в Гражданскую, и на фронтах Великой Отечественной, участвовал в «освобождении Южного Сахалина от японских захватчиков» и имел «ряд наград и благодарности от Советского Правительства, личную благодарность от генералиссимуса, от Вас, товарищ Сталин»[607]. В итоге Калинкина получила новое жилье в Кунцеве.

В отличие от Зарядья, управление, занимавшееся расселением москвичей, разделило жителей Ленинских гор на несколько категорий, наделенных разными правами: тут были и владельцы домов, и арендаторы, и колхозники, и рабочие различных министерств, построивших жилые дома в этой местности[608]. Личная собственность на жилье была отчасти результатом законов военной поры, а позже ее закрепило государственное постановление 1948 года, согласно которому, городские и районные власти по всему СССР обязаны были выделять участки земли лицам, желавшим построить для себя одно-или двухэтажные дома[609]. Пытаясь разобраться во всем разнообразии типов здешних домов и их жильцов, в мае 1949 года Совет Министров выпустил постановление под названием «О переселении граждан, проживающих на участке строительства Московского государственного университета на Ленинских горах и прилегающей территории». Помимо того, что в этом постановлении жителям, являвшимся владельцами, предлагалась возможность перевезти дома (которые они, скорее всего, построили сами) на новое место, еще и делались уступки тем, кто предпочел бы переселиться в новое жилье. Арендаторы же получали компенсацию не в виде нового жилья, а в виде денежной выплаты (по 5 000 рублей на человека), если только они не принадлежали к следующим группам: семьи военных, раненых солдат и инвалидов войны, а также инвалиды труда, пенсионеры и одинокие старики[610]. Съемщики, попадавшие в эту группу (а туда как раз попадала Мария Калинкина, получавшая пенсию за мужа), получали новое жилье в другой части города[611].

Процесс выселения и переселения людей с Ленинских гор и из Зарядья затянулся и продолжался после смерти Сталина. Еще в июне 1953 года чемпион по лыжным гонкам и тренер Дмитрий Васильев и его жена Вера Евгеньевна, врач, написали Берии письмо, где сообщали, что недовольны перспективой переезда в Кунцево[612]. Супруги, все еще жившие в Зарядье, писали Берии: «Переселение на далекую окраину города или за черту города создаст более трудные условия для работы и жизни и потребует много времени на переезды к месту службы»[613]. Васильевы, явно мечтавшие о «буржуазном» комфорте, который в послевоенные годы государство обещало деятелям культуры, врачам и другим представителям советской элиты, писали: «Очень просим Вас, товарищ Берия, помочь нам в получении благоустроенной квартиры в центральных районах города, а если возможно, – в высотном доме»[614]. В то время, когда супруги собрались написать Берии, как раз был достроен небоскреб на Котельнической набережной, который был хорошо виден из Зарядья на другом берегу Москвы-реки. Но все квартиры в этой новой жилой башне были уже распределены. Да и в любом случае, обращаться за помощью к Берии в июне 1953 года было совершенно бесполезно: в том же месяце Берия, долгое время контролировавший проект строительства московских небоскребов, был арестован.

В расширении Москвы и ее наползании на Подмосковье не было ничего удивительного. Подобные процессы происходили со многими большими городами. Быстрая урбанизация московских пригородов в середине ХХ века, наверное, напоминала рост Рима во II веке н. э. или Лондона – в веке девятнадцатом. Тогда Уильям Блейк наблюдал за тем, как северная часть Лондона постепенно поглощала ближайшую сельскую округу, и отголоски его тревожных мыслей об этом вошли в стихотворение «Иерусалим». Как пишет Элизабет Маккеллар, «прошлое и настоящее сливались в сознании Блейка с северной окраиной города, которая представилась ему неким идеальным пейзажем, олицетворением пасторального совершенства, как раз в тот момент, когда она стала навсегда исчезать под натиском городской застройки»[615]. В сознании советских людей расширение города больше связывалось с положительными явлениями – модернизацией и прогрессом. И все-таки быстрота расширения Москвы в послевоенные годы не могла не тревожить жителей самих окраин.

В 1951 году эти страхи в юмористическом виде оказались изображены на карикатуре в журнале «Крокодил» (илл. 5.7). Старушка, собирающая в лесу грибы, восклицает: «Батюшки! Грибы растут, как новостройки!» Строительные краны и небоскребы так близко подошли к подмосковным лесам, что теперь уже они задают темпы живой природе. В Подмосковье природная и городская среда поменялись местами: небоскребы стали мерилом, на которое равняется все растущее.

Илл. 5.7. Крокодил. 1951. 30 июля

В свою очередь, советские архитекторы и официальные лица изначально почти не видели в проекте московских небоскребов противоречия между традицией и прогрессом. Спроектированные так, чтобы стилистически напоминать кремлевские башни, высотки мыслились не как орудие разрушения, а как памятники, которые своей формой и символикой незаметно соединяли далекое русское прошлое с советским настоящим. И все-таки прошлому и настоящему суждено было наскочить друг на друга: в 1949 году рабочие, рывшие котлован для небоскреба в Зарядье, раскопали материальные следы московской старины. Хотя возведение высоток и было, безусловно, первостепенной задачей послевоенной Москвы, к задачам того же порядка относилось и обнаружение исторических корней советской столицы. С 1949 по 1950 год на стройплощадке в Зарядье были развернуты масштабные археологические раскопки шести экспедиций.

С начала 1940-х годов большой интерес к Зарядью проявляли археологи из Института истории материальной культуры[616]. С 1941 года этот институт вместе с Академией архитектуры начал уточнять сведения о домах в Зарядье и собирать материалы на месте уже снесенных зданий, стоявших ближе к реке. Постановление 1947 года о небоскребах открывало невиданную дотоле возможность провести в этом месте полноценные раскопки. В 1949 и 1950 годах Институт истории материальной культуры и Музей истории и реконструкции Москвы сообща организовали раскопки в Зарядье (илл. 5.8). Они стали одним из нескольких этапов раскопок в Москве, объединенных в одну Московскую археологическую экспедицию, которую с 1946 по 1951 год возглавлял молодой археолог Михаил Рабинович (ему было тогда чуть за тридцать).

Илл. 5.8. Раскопки в Зарядье. 1950 г. Собрание ЦГА Москвы

Археологическая повестка хорошо вливалась в культурную атмосферу послевоенных лет. Изучение Зарядья археологами стало частью общего курса того времени на возвеличивание русской национальной культуры[617]. Хотя в 1930-е годы возможности для раскопок открывались на многих московских стройплощадках, советские археологи уделяли городу мало внимания[618]. Но благодаря идеологическим кампаниям, развернутым в конце 1940-х, отношение ученых к Москве переменилось. Торжества в честь 800-летия Москвы по всему Советскому Союзу стали для многих одним из первых послевоенных праздников, но еще это событие ознаменовало более глубокий политический и культурный сдвиг. Юбилей явился частью обширной программы, призванной сделать Москву символическим центром не только Советского Союза, но и расширявшегося социалистического мира. Как вспоминал Михаил Рабинович, у директора Института истории материальной культуры Александра Удальцова празднование 800-летия Москвы вызвало чувство некоторой неловкости. «В этом первом городе мира еще ни разу не было настоящих раскопок, тогда как в десятках других больших и малых городов – начиная с Киева и кончая Звенигородом», их институт раскопки провел. «Выход, казалось бы, прост: организовать раскопки в Москве», – писал Рабинович[619].

В послевоенные годы Рабинович возглавлял работу Московской археологической экспедиции: вначале вдоль реки Яузы, затем в Подмосковье (в Сокольниках, Черемушках и Филях) и наконец в самом Зарядье[620]. Как вспоминал Рабинович, именно там его команду ждали самые интересные находки. Под Зарядьем, на глубине пяти или шести метров, залегал слой, в котором сохранились фрагменты глиняных блюд, датировавшихся X–XIII веками. Еще среди откопанных предметов старины была керамика, стеклянные бусы и шиферные пряслица. Но эти раскопки позволили найти не только мелкие предметы старины. Под землей хорошо сохранились остатки жилого квартала с домами, улицами и стенами. Это поселение, много веков скрывавшееся под Зарядьем, оказалось очень древним – оно было старше легендарного основателя Москвы Юрия Долгорукого[621].

Хотя Рабинович весьма успешно справлялся с возложенной на него задачей, вскоре он стал жертвой тех самых сил, которые, собственно, и инициировали археологические раскопки в Москве. В 1951 году директор института пригласил Рабиновича к себе в кабинет. Как вспоминал археолог, Удальцов сообщил ему неприятную новость, испытывая явную неловкость. Он объяснил, что понижение Рабиновича в должности – по существу пустяк, и новый начальник, кого бы ни назначили, «будет чисто номинальный». Сам же Рабинович, как выяснилось, не подходил на роль начальника Московской экспедиции, потому что требовался кто-нибудь «из крупных ученых». Он сразу же оговорился, что работой Рабиновича все «очень довольны», и «никто [его] не снимает». Несмотря на все заверения Удальцова в обратном, тот понял, что дело в его еврейском происхождении: «Между тем было ясно, что дело именно в фамилии»[622]. Археологические работы, проводившиеся в Зарядье в последние годы сталинского правления, оказались неразрывно связаны с тогдашней борьбой с космополитизмом[623]. Разрушительная мощь ждановщины была такова, что даже историческое прошлое превращалось в опасную территорию для тех, кто на нее ступал.

То, что археологи находили под землей в Зарядье, позволяло с большей уверенностью вписать в многовековую историю Москвы новые страницы. Специалисты стали обращаться к государству с просьбами о проведении исторической работы другого рода – уже над землей. То же Зарядье послужило полем боя для защитников памятников старины: они изо всех сил отстаивали необходимость изучить и сохранить архитектурное наследие Москвы перед тем, как его снесут, расчищая место для сталинских высоток. Отдел изучения архитектурных памятников, являвшийся частью московского филиала Союза архитекторов СССР, устроил в 1951 году заседание, на котором обсуждалась необходимость включения более старых архитектурных памятников Советского Союза в новые городские ансамбли. Собравшиеся указывали на «примеры недопустимого отношения некоторых градостроителей к архитектурному наследию прошлого» и призывали архитекторов к сознательности, чтобы проектируемые ими объекты не разрушали уже существующие городские пространства, а гармонично вписывались в них[624]. Основными площадками, где следовало проводить такого рода работу, были как раз участки, выбранные для строительства московских небоскребов: например, вопрос о том, что делать с остатками Китайгородской стены в Зарядье, пока оставался без ответа.

Позже, при Хрущеве, когда происходил снос целых кварталов вблизи Арбата, защитники старины открыто выражали недовольство. Они требовали участия общества в том, что касалось сохранения памятников и важнейших решений в этой сфере[625]. Тогда благодаря начавшейся оттепели и смене курса их голоса уже звучали громче и смелее. Но в годы позднего сталинизма попытки сохранить исторические памятники столицы предпринимались в основном известнейшими московскими архитекторами. Чаще всего они старались увязать сохранение старины с проводившейся социалистической реконструкцией. Например, в постановлении о выселении жителей из Зарядья, принятом в августе 1950 года, фигурировал список находившихся в этом районе старых зданий, которые рекомендовалось оставить в неприкосновенности. Среди них были палаты бояр Романовых, а также церковь Святой Варвары, церковь Максима Блаженного, Знаменский монастырь, церковь Святого Георгия и церковь Зачатия Святой Анны, что в Углу[626]. Эти культовые постройки, которые советские архитекторы и чиновники признали в 1950-х годах ценными памятниками русского исторического наследия, по сей день стоят на своих местах[627].

Возводя в Москве целое кольцо современных небоскребов, архитекторы в то же время желали сохранить прошлое. Попытки раскопать и сберечь материальные свидетельства и памятники русской истории были устремлены совсем не туда, куда был направлен общий вектор масштабных преобразований советской столицы. С одной стороны, осколки истории, выкапывавшиеся из-под земли, бережно сохранялись как достойные обозрения материальные памятники прошлого; а с другой, и архитектурные журналы, и массовая пресса умалчивали о выселении десятков тысяч москвичей из центра Москвы на окраины и в пригороды. Вчерашние горожане в одночасье становились сельскими жителями. Разрывая свою связь с центром столицы, переселенцы двигались против потока модернизации, как бы плыли назад, в прошлое. И там, на окраинах и в пригородах, к ним присоединялись десятки тысяч строительных рабочих, многих из которых свозили в столицу специально для возведения небоскребов. В отличие от своих новоявленных соседей, многие из этих рабочих видели Москву впервые в жизни.

Молодой сварщик Е. Мартынов навсегда запомнил свой первый рабочий день на стройплощадке здания университета. Пробираясь между свеженаваленными кучами земли, Мартынов взглянул на металлические столбы, которые недавно были вбиты в землю и теперь устремлялись высоко в небо. Был ясный весенний день, все вокруг содрогалось от оглушительного лязга, грохота и скрипа работающей поблизости техники. Мартынов протянул документы товарищу Федорову – прорабу, награжденному Сталинской премией, и тот, внимательно просмотрев бумаги, искоса смерил молодого человека взглядом, а потом поручил ему для начала легкую работу. Позже Мартынов вспоминал, что немного нервничал в тот первый день[628]. Все-таки это была не просто какая-нибудь стройплощадка. Здесь предстояло вырасти 32-этажному зданию Московского государственного университета, которое именовали тогда Дворцом науки. И люди, работавшие здесь, были не просто рабочими-строителями – их называли «высотниками».

Рассказ Мартынова о жизни на стройплощадке МГУ, конечно же, идеализирован. Он вышел в 1952 году в сборнике, написанном рабочими, прорабами и архитекторами. Эту тонкую книжку выпустило Издательство профсоюзов за год до того, как новое университетское здание распахнуло двери для первого потока студентов. Тираж сборника, прославлявшего достижения строителей МГУ, составил 15 тысяч экземпляров, и они были охотно раскуплены читателями в самой Москве и за ее пределами. О выходе книжки сообщалось в августовском номере сатирического журнала «Крокодил»: «Молодые строители высотного здания Московского университета написали книгу, в которой делятся опытом своей работы»[629]. Сопровождал эту новость рисунок: пожилой гражданин сидел на скамейке в сквере перед новой высоткой и держал в левой руке вышедшую книжку (илл. 6.1). Глядя на молодую парочку (наверное, тоже рабочих), он сообщал им: «Редкое произведение! В нем так много придумано и в то же время ничего не выдумано!»[630]

Илл. 6.1. Крокодил. 1952. 20 августа

Публикация и прославление в 1952 году рассказа Мартынова и подобных ему были частью более масштабного проекта, призванного сделать из строителей московских небоскребов своего рода народных героев. В настоящей главе мы познакомимся ближе с этими «героическими рассказами» и с той идеологической работой, которую они проделывали в послевоенную пору, а еще мы поговорим об умолчаниях и пропусках в подобных текстах. В той книжке 1952 года не было рассказов об ошибках в управлении или о злоупотреблениях начальства, о халатности или браке на производстве, о несчастных случаях или недостатках, – обо всем том, что неизбежно каждый день происходило на большой стройплощадке. Рабочие сталинской эпохи повествуют о реальных трудностях, сопровождавших осуществление столь монументальных строительных проектов, однако задача подобных текстов – показать читателю, как эти трудности преодолевались: рабочие сплачивались, чтобы до победного конца бороться за успех. Опубликованные произведения о строительстве университета следовали знакомым литературным шаблонам, выработанным на заре соцреализма и за десятилетия его господства отшлифованным до блеска.

Понятно, что рядом с рассказом Мартынова не публиковались впечатления строителей-заключенных или бывших лагерных зеков, которым сократили срок в обмен на работу на стройках. Там же, где и Мартынов, работал Исмаил Садаров, но он пришел туда не по своей воле. В 1947 году его приговорили в Северной Осетии к семи годам заключения за дезертирство, а в 1950-м освободили досрочно за работу на стройке МГУ[631]. Садаров внес свой скромный вклад в историю строительства университетского здания, хотя его тихий шепот почти заглушен зычным голосом Мартынова. И все же эти люди, наряду с тысячами других мужчин и женщин, жили на стройплощадке МГУ в одном тесном мирке. Сплести их голоса в единую ткань – вот цель настоящей главы. Мы узнаем, как идеализировались высотники в советской популярной культуре и как они жили и работали в реальности.

Термин «высотник» применялся ко всем рабочим, занятым на стройплощадках московских небоскребов. В эту категорию попадали и квалифицированные специалисты, и чернорабочие, – всех их в послевоенную пору причисляли к героям. На каждой из стройплощадок восьми московских небоскребов трудились самые разные высотники – от тех, кто действительно работал на большой высоте, до тех, кто был занят на рытье котлована для фундамента и крепил стальную арматуру для связывания бетона. Но, как и подсказывает само это слово, высотников прежде всего знали и ценили за работу на большой высоте. С начала 1950-х годов в Москве можно было наблюдать, как эти мужчины и женщины – сварщики, гранитчики, штукатуры и верхолазы – поднимаются по высоким металлическим каркасам будущих огромных новых зданий и выполняют свою работу. Мастера вроде Е. Мартынова закрепляли, формировали и украшали лепниной шпили на московских небоскребах (илл. 6.2). И попутно они становились первыми, кто видел Москву с новых выигрышных точек обзора, появлявшихся вместе с высотными зданиями.

Илл. 6.2. Сварщик Е. Мартынов на стройке МГУ. (Дворец науки: Рассказы строителей нового здания Московского государственного университета. М., 1952)

Когда высотники смотрели на город издалека, с вершины башни на Ленинских горах, или ближе к центру, со шпиля здания на Смоленской площади, Москва виделась им совершенно по-новому. И в рассказах высотников сама эта новизна часто становилась основой для метафоры, как это происходит в рассказе Мартынова, напечатанном в 1952 году. Кульминационный момент настает, когда молодой рабочий в упоении смотрит на городской пейзаж, расстилающийся внизу, под золотой звездой, которую недавно водрузили на шпиль университетского небоскреба. «Туман растаял, и вся Москва стала видна как на ладони», – писал Мартынов. С вершины здания он увидел, как «советские люди строят свое прекрасное будущее! Они мечтают не о войне, а о мирной, счастливой жизни!»[632] Высотник как будто наделялся особенно острым восприятием: он видел не только городскую среду, но и советское общество в целом. Заняв там, в поднебесье, уникальную выигрышную позицию, строитель небоскребов обретал умение постигать и оценивать происходящее внизу. Конечно, не все высотники смотрели на мир таким же оптимистичным взглядом, как Мартынов.

В массовой культуре позднесталинской поры московских высотников идеализировали и прославляли почти так же, как до них чествовали других советских героев. Этот термин уже применялся раньше: в 1930-е годы это слово чаще всего употреблялось по отношению к советским авиаторам – их называли «летчиками-высотниками». Как и в США, в Советском Союзе межвоенные годы были порой великих летчиков-испытателей. В СССР авиаторы 1930-х годов покорили воображение народных масс своими отважными полетами в Арктику. (В 1937 году в разгар чисток советские летчики впервые высадились на Северном полюсе, а затем побили мировой рекорд по полетам большой дальности, совершив перелет из Москвы в Соединенные Штаты через Арктику[633].) С 1941 года и в течение всей войны советские граждане постоянно слышали о военных подвигах летчиков-высотников. Но к концу 1940-х слово «высотник» уже стало употребляться – по крайней мере, в Москве – по отношению к рабочим, занятым на строительстве небоскребов. Как летчики в прежние годы, эти строители тоже вызывали народное восхищение тем, что бесстрашно штурмовали новые высоты.

Неудивительно, что летчики и строители небоскребов так тесно связывались в сознании советского общества: ведь достижениям тех и других сопутствовала очень похожая символика. Их общая цель – покорение новых высот (при помощи самолета или небоскреба) – вырастала из одного устремления. И это не было исключительно советским феноменом. Как пишет Аднан Моршед, с начала до середины ХХ века «небоскреб часто мыслился городским двойником аэроплана»[634]. И в самолетостроении, и в строительстве небоскребов проектировщики рассчитывали на сочетание технологий с живой человеческой силой и отвагой: от них зависела красота зрелищ, которым предстояло развернуться на фоне неба. И самолеты, и небоскребы были одновременно прекрасны и возвышенны, они внушали и восторг, и ужас.

Людей, строивших эти здания, можно было описывать похожими словами. В 1930-е годы в Нью-Йорке газетчики день за днем следили за возведением Эмпайр-стейт-билдинг и публиковали очерки о смелых рабочих, называя их «небесными парнями» и «строителями-поэтами»[635]. Эти люди, которых обессмертили фотографии Льюиса Хайна, отличались таким же этническим разнообразием, какое будет типично для их советских коллег двумя десятилетиями позже. И любой житель Нью-Йорка, оказавшись в послевоенной Москве и услышав рассказы о здешних высотниках, обязательно вспомнил бы похожие репортажи, которые публиковали в американских газетах в межвоенную пору. Однако советская пресса непременно подчеркивала разницу между монументальными стройками в СССР и заокеанскими небоскребами. Если американские рабочие трудились ради капиталистического «прогресса», то советские – во имя грядущего коммунизма. Но, пожалуй, главное различие заключалось в том, что высотники воспринимали свою работу на стройках как продолжение военных подвигов.

В конце 1940-х московских высотников быстро ввели в пантеон советских героев революционных и военных лет. Уже в восприятии 1930-х годов рабочие-строители были важными фигурами, однако из-за колоссального размаха послевоенного восстановления страны после разрухи эта категория рабочих вышла на первый план. Писатели и власти старались создать прочные ассоциативные связи между послевоенным строительством и героизмом в военную пору. Рабочий, изображенный на обложке майского номера журнала «Крокодил» за 1953 год, заявлял: «Мой отец отстаивал Сталинград, а я отстраиваю» (илл. 6.3). Многие из молодых московских высотников могли бы рассказать нечто похожее о геройстве своих отцов и матерей, а другие и сами воевали на фронте. Этому военному опыту придавали большое значение на стройплощадках: поперек стальных каркасов будущих зданий натягивали большие транспаранты с лозунгами на военные и патриотические темы, например: «В мирные дни» и «Слава великому Сталину» (илл. 6.4).

Илл. 6.3. Крокодил. 1953. 20 мая

Илл. 6.4. Высотка у Красных Ворот, апрель 1950 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Работавший на стройплощадке МГУ мастер-бетонщик Федор Лагутин вспоминал в 1952 году, как девять лет назад его вместе с батальоном отправили на позиции далеко от Москвы – на север, на полуостров Рыбачий. Однажды сослуживцы, знавшие, что до войны Лагутину довелось поработать в столице, но сами ни разу там не бывавшие, попросили его описать Москву. «Я заговорил о Кремле, о чудесных станциях метрополитена, о широких просторных улицах и площадях, новых красивых зданиях», – вспоминал Лагутин. Но вскоре его рассказ о Москве прервал артобстрел с немецких позиций. «Все бросились к своим местам. Когда вражеские орудия умолкли, кто-то из бойцов громко сказал: „Погоди, окончим воевать, такие дворцы выстроим, что ахнешь“»[636]. Для Лагутина, потерявшего на войне ногу, одним из этих «дворцов» стал университетский небоскреб на Ленинских горах. После войны Лагутин твердо решил, что продолжит работать на стройках, хотя увечье сильно ограничивало его возможности. «Буду опять строить!» – сказал он себе. Если уж летчик-ас Алексей Маресьев с двумя протезами ног смог вернуться в небо, значит, и он, мастер-бетонщик, тоже сможет. В 1949 году Лагутин возглавил бригаду бетонщиков на стройке МГУ[637].

У рабочих постарше, вроде Лагутина, на стройплощадке возникал в памяти фронтовой опыт, а вот людей помоложе – таких, как Мартынов, – подстегивали воспоминания об увиденных в военные годы разрушениях в тылу. Мартынов был еще мальчишкой, когда началась война, и он вспоминал 1941 год, когда отец ушел на фронт, а мать поступила на завод. Незадолго до этого семья переехала на окраину Москвы. Они поселились в маленьком доме с небольшим садом, а рядом строили новую школу. И ребенком Мартынов выходил со своего двора прямо на стройплощадку по соседству и наблюдал за работой строителей. Иногда рабочие разрешали мальчику помочь им – он подавал кирпичи или держал инструменты. Каждый день Мартынов возвращался домой весь в грязи, пока наконец школу не достроили, а потом он пошел в нее учиться. В первую же зиму войны немцы уничтожили школу. Мартынов был подавлен: «Ее разрушила бомба, сброшенная прорвавшимся в пригород Москвы фашистским самолетом, – вспоминал он в 1952 году. – Слезы навернулись на глаза при виде нагромождений битого кирпича»[638]. Через несколько месяцев Мартынов поступил в строительное училище, готовясь восстанавливать свой разрушенный город. Еще через десять лет он отдаст дань уважения уничтоженной родной школе, помогая строить главный университет страны.

Советские небоскребы стали средством, при помощи которого в послевоенную пору и государство, и человек могли отстроить себя заново. Часто на обложках периодических изданий и в публикациях фигурировал здоровый, крепкий строитель-мужчина. Но, как можно понять даже из самых идеализированных рассказов о высотниках, на стройплощадках небоскребов было множество вчерашних контуженных, раненых и покалеченных солдат, потерявших на недавней войне не только руки или ноги. Во многих рассказах рабочих-строителей, напечатанных рядом с рассказами Лагутина и Мартынова в том небольшом сборнике 1952 года, затрагивается тема причиненных войной травм. Хотя московские небоскребы возвышались как памятники победе СССР в войне, их возведение служило еще и средством, при помощи которого строители преодолевали чувство потери и горя. Любой, кому была близка эта метафора, мог, включившись в эту работу, восстановить самого себя и возродиться к жизни одновременно с городом. Примером для высотников, желавших пересоздать себя на стройплощадке, могли послужить советские производственные романы 1920–1930-х годов. Только если в романе «Цемент» Глеб Чумалов вернулся домой с Гражданской войны строить цементный завод, то теперь ветераны, увешанные наградами, возвращались с Великой Отечественной строить небоскребы в Москве[639]. И в 1952 году в журнале «Огонек» писали: «На наших глазах преображается Москва, поднимаются к небу огромные светлые здания, и вместе с Москвой, вместе с ее домами растут простые советские люди – рядовые строители коммунизма»[640].

Идеализированные рассказы, фотографии и картинки, публиковавшиеся в прессе, чаще всего представляли стройплощадки небоскребов как преимущественно мужское пространство. В действительности же недавно демобилизованные бойцы и другие мужчины трудились на стройплощадках высоток бок о бок с женщинами (илл. 6.5–6.8). Количество женщин, занятых в строительной отрасли, заметно выросло еще в годы первой пятилетки и оставалось высоким во время войны и в послевоенную пору[641]. В отличие от Англии или США, в СССР женщин не выдавливали с рынка труда и после 1945 года. На архивных фотоснимках видно, как женщины на стройплощадках московских небоскребов роют котлованы, кладут кирпичи, проверяют вертикальность столбов и поднимают плиты из армированного бетона при помощи тельферных подъемников[642]. На стройках Москвы женщины выполняли и квалифицированную, и черную работу, но сталкивались с трудностями особого рода. Как заметил в 1950 году один чиновник из жилищного управления при стройплощадке МГУ, на всех работниц, занятых на стройке университетского здания, не хватало детских садов и яслей: «У нас большое количество женщин сидят дома, по 6 месяцев не работают, потому что некуда девать детей»[643]. Матери, жившие вдалеке от родни и не получавшие государственной поддержки, подвергались особенно сильному давлению. В позднесталинский период женщинам предъявляли несовместимые требования: ожидалось, что они будут восстанавливать страну и в то же время восстанавливать ее население[644].

Илл. 6.5. Строительство высотки на площади Восстания. 1951 г. Собрание Музея Москвы

Илл. 6.6. Строительство здания МГУ. 1949 г. Собрание ЦГА Москвы

Илл. 6.7. Строительство здания МГУ. 1951 г. Собрание ЦГА Москвы

Илл. 6.8. Строительство здания МГУ. 1951 г. Собрание ЦГА Москвы

Плакаты и газетные статьи послевоенных лет редко показывали (если вообще показывали) женщин, рывших котлованы для небоскребов. Зато показывали, как они укладывают кирпичи или, чаще всего, выполняют штукатурные или лепные работы, нанося на фасады зданий завершающие декоративные штрихи. Изображая женщин у фасадов московских небоскребов, художники и писатели стремились заново закрепить традиционное распределение гендерных ролей после того, как война перемешала эти роли: тогда одни женщины сражались на передовой или в партизанских отрядах, а другие трудились на заводах в тылу. Например, на картине конца 1940-х художник Георгий Сатель изобразил молодую девушку на строительстве одного из московских небоскребов: она стоит на лесах в туфельках и чистом белом рабочем халате поверх платья и слушает указания бригадира. Эта картина, называвшаяся «Комсомольцы – строители Москвы. Лепщики», была показана на Всесоюзной художественной выставке 1949 года, и спустя год ее репродукцию напечатали в «Огоньке». На картине Сателя мужчины раздают указания и выполняют тяжелую работу, поднимая готовые акантовые листья – детали декоративной капители колонны. А женщина в белом внимательно смотрит на спиральный завиток коринфской колонны, который ей предстоит прилаживать. Ее чистый халат совсем не похож на стеганые телогрейки или даже на более легкие спецовки и комбинезоны для более теплой погоды, какие носили обычные высотницы. Но дело даже не в этом. Как и многие другие женщины в белом до нее, фигура на картине Сателя – аллегория мира и чистоты, ждущих советских людей впереди.

Лепщиками на фасадах московских небоскребов работали и женщины, и мужчины. На фотографиях, сделанных на стройке МГУ в 1951 году, показана группа рабочих, укладывающих керамическую плитку на кирпичную стену. Один из рабочих собирает медальон в виде цветка. На всех темные рабочие комбинезоны (илл. 6.9–6.10). Архивные фотоснимки, сделанные в других местах стройплощадки МГУ, как будто бы подтверждают правдивость явно идеализированных картин (вроде картины Сателя). На фотографии, снятой в 1950 году, мы видим женщин в светлой легкой одежде, в обуви на каблуках, с заколотыми волосами (илл. 6.11); у женщины в белой блузке на переднем плане на руках нет перчаток. Однако контраст между двумя женщинами на переднем плане и остальными семью на заднем (слишком по-разному они одеты, слишком разные у них выражения лиц) создает впечатление постановочности. И даже неважно, по своему ли желанию эти женщины переобулись из рабочих сапог в туфли и сняли косынки, или же их попросили сделать это по случаю визита фотографов на стройплощадку: фотографии вроде этой показывают, что обозначать присутствие женщин на стройках было важно, пусть даже оно изображалось совершенно нереалистично.

Илл. 6.9. Строительство здания МГУ. 1951 г. Собрание ЦГА Москвы

Илл. 6.10. Строительство здания МГУ. 1951 г. Собрание ЦГА Москвы

Илл. 6.11. Строительство здания МГУ. 1951 г. Собрание ЦГА Москвы

Идеализированные изображения жизни высотниц обычно шли в паре с рассказами о тех правах и привилегиях, которые Москва предоставляла молодым рабочим. По словам М. Наконечной, которая в феврале 1951 года устроилась лепщицей на стройку МГУ, жизнь женщины-строителя сулила большие перспективы и открывала широкую дорогу в будущее. Она пришла в бригаду строителей МГУ, уже имея некоторый профессиональный опыт. Однако в этой работе она видела просто ступеньку, с которой можно подняться выше и достичь большего. В 1952 году девушка написала: «Мы строим – мы учимся! Эти слова стали девизом для многих молодых строителей… В нашей бригаде почти все мечтают об учебе в университете и в институтах». Наконечная писала, что уже понемножку учится заочно, а когда университетское здание будет достроено, собирается перевестись на географический факультет МГУ[645].

В позднесталинский период мысль о том, что молодые рабочие со временем станут студентами университета, находила широкую поддержку[646]. Рисунок, опубликованный в 1950 году в журнале «Крокодил», развивал эту тему: молодая женщина (вроде Наконечной) укладывала кирпичи на стройке МГУ (илл. 6.12). «Когда вы окончите?» – спрашивал ее молодой человек. «Здание – в 1951 году, а университет – в 1956!» – отвечала та. Создавая типаж высотника, стремящегося подняться вверх и по социальной лестнице, писатели и художники проводили параллели между строителями небоскребов в послевоенной Москве и выдвиженцами начала 1930-х – рабочими, которые непрерывно росли и быстро продвигались в начальство на больших стройках первой пятилетки[647]. Однако обещания, которые скрывались за этим сравнением, оказывались на поверку пустыми. Стремительный карьерный рост, наблюдавшийся повсеместно в 1930-е, в послевоенные годы просто не требовался в таких масштабах. Теперь Советскому государству было выгоднее укреплять свои отношения с теми, чей профессиональный взлет произошел десятилетием раньше, чем впускать в ряды управленцев и интеллигенции новое поколение рабочих. По замечанию Веры Данэм, «большая сделка», заключенная между послевоенным сталинским государством и советским средним классом, пошла во вред рабочему классу[648]. К низким окладам и убогим жилищно-бытовым условиям, с которыми рабочие мирились в 1940-е, добавлялись все более суровые законы, вносившие в разряд преступлений прогулы и смену мест работы[649]. Так что в реальной жизни восхождение по социальной лестнице в годы позднего сталинизма было задачей не из легких даже для московских высотников.

Илл. 6.12. Крокодил, 30 сентября 1950 г.

Помимо того, что Великая Отечественная война стала стимулом для строительства советских небоскребов, она же нанесла столь обширные потери и разрушения, что осуществление масштабных строительных проектов становилось маловероятным. Послевоенный дефицит приводил к сильной конкуренции из-за стройматериалов, оборудования и рабочей силы между коллективами управленцев, руководившими стройками в разных местах Москвы. Стройматериалы часто поставлялись с опозданием или вовсе не поставлялись, а оборудования и инвентаря вечно не хватало. Начальники строительства всех небоскребов жаловались и на нехватку квалифицированных рабочих.

Некоторые начальники строительства так привыкали к дефициту и поставкам с опозданием, что когда внезапно все шло по плану, они оказывались к этому совершенно не готовы. В октябре 1947 года Андрей Прокофьев, начальник УСДС, в панике обратился к Молотову из-за нехватки сапог. Прокофьев, отвечавший за строительство одновременно МГУ и небоскреба в Зарядье, был так удивлен своевременным прибытием рабочих на стройплощадку, что сразу же сообщил Молотову об отсутствии необходимой экипировки. УСДС срочно требовались дополнительные 500 пар сапог[650]. А потом, всего через несколько дней после того как вопрос с нехваткой сапог был решен, Прокофьев написал Берии и попросил, чтобы МВД выделило для строек в Зарядье и на Ленинских горах 4 900 заключенных ИТК (их еще называли «спецконтингентом»). УСДС все еще не хватало рабочих рук, хотя оно с трудом могло одеть и обуть тех, кто уже работал на стройплощадках. В данном случае рабочие требовались Прокофьеву не для строительства небоскребов, а для возведения жилья для высотников в Кунцеве и для тех, кто работал на промышленных и деревообрабатывающих предприятиях УСДС за пределами Москвы[651].

Борьба за рабочую силу, столь необходимую для строительства высотных зданий в Москве, не прекращалась. Одним из следствий войны стало резкое уменьшение количества мужчин трудоспособного возраста, поэтому в советской строительной отрасли ощущалась острая нехватка рабочих рук. Помимо демографического кризиса, наблюдавшегося в СССР, людей было просто очень трудно завлечь на стройки. Как отмечает Дональд Фильцер, в первые послевоенные годы почти никто не хотел идти в строители. Например, Министерство промышленности строительных материалов сообщало, что «почти невозможно уговорить солдат, которым предстояла скорая демобилизация, пойти работать на стройку»[652]. Труд был тяжелый, а платили мало. И все-таки у начальников строительства московских небоскребов имелся доступ к особым трудовым резервам, на какие в те годы мало кто из других начальников мог рассчитывать.

Московские небоскребы относились к числу приоритетных строительных объектов послевоенного периода. Совет Министров неоднократно подчеркивал, какое значение придается монументальному строительству в столице, упоминая о большом количестве рабочих, привлекаемых к сооружению небоскребов. Постановление Совета Министров, выпущенное в августе 1947 года, разрешало в 1947–1948 годах въезд в Москву и проживание в ней 23 тысячам новых рабочих и членов их семей[653]. За этим в марте 1948 года последовало распоряжение, призывавшее Министерство трудовых резервов обеспечить приезд 6 тысяч рабочих, набранных из сельского населения[654]. А в августе 1948 года вышло постановление «О мероприятиях по ускорению строительства нового здания МГУ», в котором Министерству трудовых резервов поручалось обеспечить УСДС двумя тысячами рабочих, набранными среди сельского и городского населения Владимирской области и в Белорусской ССР[655]. В 1949 году появилось новое распоряжение, обязывавшее Министерство трудовых резервов поставить для объекта МГУ дополнительную рабочую силу. На сей раз речь шла об отправке рабочих в лесозаготовительные поселки УСДС в Костромской и Горьковской областях, а также о привозе приблизительно сотни молодых новичков, только что окончивших ремесленные училища[656].

Как хорошо знал любой советский управленец, обещания, дававшиеся на бумаге, не всегда выполнялись в жизни. Уже в апреле 1948 года Прокофьев, все еще возглавлявший УСДС (его освободят от этой должности в октябре того года), написал Берии письмо с жалобами. Прокофьев сообщал, что Министерство трудовых резервов не только не прислало 2 000 новых рабочих из сельской местности на строительство МГУ, но и вовсе отказалось поставлять рабочую силу хоть в каких-нибудь количествах[657]. В 1950 году Второй строительный отдел УСДС, занимавшийся в основном небоскребом в Зарядье, доложил, что испытывает «острый дефицит в рабочей силе»[658]. Хотя этот отдел начинал год, имея излишек рабочей силы (745 рабочих вместо требовавшихся 616), к концу года в его распоряжении имелось менее 40 % от требовавшейся рабочей силы (965 рабочих вместо 2 516). В отделе жаловались и на то, что от отчаяния приходится нанимать низкоквалифицированных или вовсе не имеющих профессиональных навыков работников. Несмотря на все трудности, УСДС в целом снабжалось лучше, чем большинство других ведомств, отвечавших за строительство небоскребов.

Хотя в архитектурных рисунках проект московских высотных зданий и мыслился как единый, охватывающий весь город план, в действительности ресурсы распределялись неравномерно, и некоторые стройплощадки снабжались лучше других. Если в середине 1949 года на стройплощадке МГУ трудились более 10 тысяч рабочих, на стройках на площади Восстания и Комсомольской было задействовано в общей сложности менее 1 000 человек[659]. В 1950 году на стройке МГУ работали уже более 14 тысяч человек, а жилое здание на площади Восстания строили чуть больше 900 рабочих, гостиницу на Комсомольской площади – менее 700[660]. Строительству МГУ был предоставлен приоритет, и его руководство получало больше рабочей силы и стройматериалов. Но, помимо официальной поддержки этого проекта в ущерб остальным, главной характерной особенностью, отличавшей одну стройплощадку от других, была возможность использовать труд заключенных. Подневольный труд использовался на стройплощадках МГУ и здания на Котельнической набережной, которое возводило МВД. Однако даже на этих объектах начальство неоднократно жаловалось на нехватку рабочих рук.

Конкурируя друг с другом из-за дефицитных материалов и трудовых ресурсов, начальники строек одновременно пытались компенсировать нехватку рабочей силы, мобилизуя уже имеющихся рабочих, а именно – устраивая между ними соревнования. Например, высотники, работавшие на одном объекте, привычно вступали в социалистическое соревнование с коллегами, трудившимися на другом объекте. Цель этих состязаний была простая: увидеть, кто возведет свой небоскреб быстрее. А еще объявлялись соревнования между бригадами, работавшими на одной стройплощадке, – чтобы добиться невероятно высоких производственных показателей. И на этой сцене главную роль играла компартия.

Как выразился в 1952 году Яков Цицаркин – каменщик, работавший на стройке МГУ, – университетский небоскреб был «построен для счастья народа, во имя лучезарного будущего – коммунизма»[661]. Местная (действовавшая на стройплощадке МГУ) парторганизация наверняка одобрила бы такое высказывание. Ведь она неустанно трудилась, чтобы укрепить связь между стройплощадкой и коммунизмом. Но, к огорчению партработников, таких энтузиастов, как Цицаркин, было мало. На деле мало кто из рабочих походил на образцового строителя коммунизма, да и не все члены партии подавали остальным хороший пример. В последние годы сталинского правления совмещать строительство небоскребов с коммунистическими идеями становилось все труднее.

Местные парторганизации вели активную работу на каждой стройплощадке, и начальники строительства, так же как архитекторы и инженеры, постоянно пытались мобилизовать рабочих (илл. 6.13). Начальники и архитекторы приходили и на регулярные партсобрания для обсуждения широкого круга вопросов – от морального состояния рабочих до их жилищно-бытовых условий. Одной из главных проблем, с которыми сталкивались руководители строительства небоскребов, было почти полное отсутствие у рабочих реальных стимулов к выполнению и, тем более, перевыполнению производственных нормативов. Конечно, можно было предлагать более высокие заработки и улучшенные жилищные условия стахановцам, ударникам и высококвалифицированным инженерно-техническим работникам (ИТР)[662]. Эта практика, восходившая в 1930-м годам, широко применялась на стройках УСДС, где зарплата стахановцев достигала в 1950 году уровня 1 400 рублей в месяц, что превышало среднюю зарплату рабочего приблизительно втрое[663]. Но начальники строек уповали и на местные партийные ячейки, надеясь, что те сумеют воодушевить, перевоспитать и сплотить разобщенных, неподготовленных и вечно чем-то недовольных рабочих. В 1947 году Прокофьев назвал центральной задачей парторганизации УСДС «работу по политическому воспитанию наших кадров, и прежде всего поднять партийную пропаганду на уровень стоящих перед ним задач, воспитывать любовь и патриотизм»[664].

Илл. 6.13. Архитектор Лев Руднев выступает с трибуны на стройплощадке МГУ. На переднем плане справа – начальник УСДС Александр Комаровский. 1949 г. Собрание ЦГА Москвы

Несмотря на активную работу парторганизаций на всех стройплощадках, лишь незначительное меньшинство самих высотников состояли в рядах компартии. В 1951 году на строительстве высотки на площади Восстания работали 704 рабочих, из которых коммунистами были только 38; на стройплощадке небоскреба у Красных Ворот доля коммунистов среди рабочих составляла всего 3 %[665]. На стройплощадке МГУ соотношения были примерно такими же: в 1951 году в местной парторганизации состояли 656 человек из общего числа – 23 495 трудившихся там рабочих[666]. И потому помимо проведения регулярных партсобраний, местные партийные руководители старались политически и идейно просвещать беспартийных рабочих в надежде, что те тоже пожелают вступить в ряды коммунистов.

С этой целью прямо на стройплощадках и в местах проживания рабочих устраивались различные мероприятия. В 1949 году парторганизация небоскреба у Красных Ворот отчиталась о создании учебного кружка для рабочих, где они читали «Краткий курс истории ВКП(б)». В кружке занимались 15 коммунистов и 14 беспартийных – управленцы и стахановцы. В итоге двое из посещавших занятия в кружке, «повысив свой политический уровень, вступили… в кандидаты членов ВКП(б)»[667].

По идее, принадлежность рабочего к коммунистам была напрямую связана с качеством его работы. В 1949 году один функционер, работавший при стройплощадке небоскреба у Красных Ворот, писал: «Коммунисты нашей парторганизации занимают авангардную роль на производстве и служат примером для всего коллектива»[668]. Но на практике четкая взаимосвязь между партийностью и рабочей этикой наблюдалась далеко не всегда. В частности, парторганизация строительной площадки у Красных Ворот отчаянно боролась за то, чтобы ее (процитированное выше) заявление соответствовало действительности. Работавший на этой стройке член партии Хабаров каждый месяц перевыполнял ожидаемые показатели на 140–180 %. Другой коммунист, Овчинников, тоже перевыполнял план на 120–160 %. Но, хотя их трудовые показатели заслуживали похвал, по мнению парторгов, эти двое все же «плохо работали как агитаторы»[669].

Хабаров и Овчинников были не единственными, кто плохо справлялся с агитационной работой. Еще один член партии, работавший на стройке небоскреба у Красных Ворот, товарищ Малышев, регулярно перевыполнял план, однако партработники видели в нем не просто никудышного агитатора, а ходячий позор. Высокую производительность труда перечеркивало грубое, агрессивное поведение Малышева. Парторганизацию до того обеспокоило обхождение этого рабочего с товарищами, что она применила к нему «строгое партийное взыскание». Но и эта мера не подействовала. Малышев не только продолжал оскорблять своих товарищей прямо на рабочем месте, но и «перешел на другой метод грубого нарушения партийной и трудовой дисциплины, стал систематически пьянствовать на производстве в рабочее время»[670]. В 1949 году парторганизация стройплощадки у Красных Ворот жаловалась, что все попытки приструнить Малышева были безуспешны. Но не только здесь выяснялось, что рабочие, добивавшиеся лучших трудовых результатов, оказывались плохими коммунистами.

И на стройплощадках, и за их пределами местные партийные работники пытались воздействовать на рабочих при помощи «агитационно-массовой работы»: обустраивались особые места с коммунистической символикой, помимо лекций и кружковых занятий партбюро проводили агитационные беседы и выпускали многотиражки. В придачу к агитации на рабочем месте, в общежитиях и временных рабочих поселках устанавливали стенды для газет, устраивали «красные уголки» и, по возможности, рабочие клубы. Первого мая и 7 ноября местные парторганизации проводили торжественные мероприятия. В другие праздничные дни коммунисты тоже не сидели сложа руки. Например, в 1949 году к 70-летию Сталина парторганизация УСДС подготовила ряд мероприятий, в том числе доклад «И. В. Сталин. Великий продолжатель Ленина», который был прочитан в «красном уголке» общежития для рабочих в Зарядье. В рабочем клубе УСДС состоялись молодежный вечер и читательская конференция «Образ тов. Сталина в художественной литературе». По этому случаю партработники зачитывали вслух фрагменты из биографии Сталина в «красных уголках» временных рабочих поселков в Зарядье, Измайлове и Лужниках[671].

Несмотря на все старания и хлопоты, партработникам все равно не удавалось достучаться до сердец рабочих. Хотя партия и вмешивалась как могла в повседневную жизнь рабочих, чаще всего она держалась в стороне от их бытовых забот. Когда же партийные начальники проявляли настойчивость, то обнаруживалось, что те, кому была поручена агитационно-массовая работа, старательно избегали мест проживания подопечных. В 1948 году парторганизация УСДС отметила, что агитация в общежитиях рабочих, трудившихся на стройплощадке в Зарядье, «поставлена неудовлетворительно»[672]. В общежитиях не было ни радио, ни газет или журналов, ни игр, ни передвижных библиотек, и даже «красный уголок» – главнейшее место «для проведения массово-политической работы» – там отсутствовал[673]. В 1949 году парторганизация УСДС докладывала о похожих недочетах, выявленных во временных рабочих поселках по всей Москве. В целом в созданных УСДС общежитиях не только не проводилась массово-политическая работа и отсутствовали «красные уголки»: оказалось, что там совершенно ужасающие бытовые условия.

Вину за организационные провалы на всех фронтах, допущенные в общежитиях УСДС, возложили на двух руководителей: Г. И. Гулынина, начальника жилищно-коммунального отдела (ЖКО) УСДС, и товарища Евстигнееву – главного парторганизатора, прикрепленного к ЖКО. В конце 1949 года партбюро объявило Гулынину и Евстигнеевой выговор. «Секретарь цехпартбюро тов. Евстигнеева, зная о невероятной скученности в общежитиях, не подавала сигналов в Партбюро, не ставила на обсуждение эти вопросы на своих собраниях, не входила в нужды рабочих и не интересовалась их бытом – жилищными условиями, покрывала недостатки тов. Гулынина»[674]. Однако выговоры сами по себе проблем не решали, и перед УСДС снова и снова вставала трудная задача – поддерживать элементарную чистоту в местах проживания рабочих (не говоря уж о партийной агитации).

Как раз в области массово-агитационной работы на стройплощадках партийные организации добивались наибольшего успеха (по их собственным меркам). К лету 1950 года рабочие довели стальной каркас, на котором должно было держаться здание университета, до высоты 100 метров. Как вспоминал В. Грушкин, теперь перед строителями встал вопрос, как поднимать кирпичи и другие стройматериалы на самый верх этого сооружения. Грушкин возглавлял парторганизацию при стройплощадке МГУ. Согласно его рассказу о тогдашних событиях, опубликованному в 1952 году, именно строители-коммунисты нашли правильный выход: попросили разрешения позаимствовать один из башенных кранов, занятых на другом участке стройплощадки[675]. Крановщики согласились одолжить свой кран – но ненадолго, так что с работой нужно было справиться быстро. «Многие строители помнят огромный плакат, появившийся на рабочем месте монтажников, – писал Грушкин. – „Товарищи строители! Став на стахановскую вахту мира и уплотнив свой рабочий день, мы, бригады монтажников Жаворонкова, Скомарова и Репецкого, обязуемся высвободить кран в течение одной смены и подавать не меньше 20 тысяч штук кирпича ежедневно. Мы призываем строителей обеспечить укладку этого кирпича в стены Дворца науки!“» По воспоминаниям Грушкина, этот призыв напечатали и в многотиражке «Строитель университета», выпускавшейся здесь же, при стройплощадке. Каменщики отлично справились с задачей. А потом, как писал Грушкин, «они взяли обязательство к концу года закончить кладку стен двадцати шести этажей и успешно выполнили свое обещание»[676].

Большое распространение получило стахановское движение, и в честь какого-нибудь важного события (или во имя высокого дела) часто объявлялись стахановские вахты. Это была изнурительная форма трудовой мобилизации. От рабочих требовался героический труд на пределе сил для достижения рекордных производственных показателей. В данном случае вахта непосильного труда, которую объявили в 1950 году каменщики на стройке МГУ, была посвящена деятельности Всемирного совета мира – международной организации, основанной Информационным бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ) в 1948 году На стройплощадке высотного здания у Красных Ворот рабочие также выступили в поддержку этой организации (илл. 6.14). Летом 1950 года о деятельности Всемирного совета мира трубили все советские газеты, и в ту пору по всему СССР на заводах, фабриках и стройплощадках объявлялись стахановские вахты в его честь[677].

Илл. 6.14. На стройплощадке высотного здания у Красных Ворот. Сбор подписей под обращением Всемирного совета мира о заключении Пакта мира между пятью великими державами. 8 сентября 1951 г. Фото В. К. Хухлаева. Собрание Музея Москвы.

Существовали и другие способы стимулировать сверхурочную работу. Между бригадами, работавшими на одной стройплощадке, или между целыми коллективами, трудившимися на разных объектах, устраивались социалистические соревнования. В июле 1949 года высотники, строившие небоскреб на Котельнической набережной, вступили в соцсоревнование с высотниками, работавшими над зданием на Смоленской площади. О начале соцсоревнования объявили в торжественной обстановке, цели обозначили в документе, который затем подписали начальники строек, партийные руководители и бригадиры: «Мы, строители МВД СССР – рабочие, ИТР и служащие – гордясь почетной задачей, возложенной на нас Правительством по строительству одного из первых высотных зданий в городе Москве…»[678] Рабочие с Котельнической брали на себя обязательства выполнить не только годовой план, но и дополнительный объем работы. К концу года они обещали довести стальной каркас здания до высоты не десяти этажей, как значилось в плане, а двенадцати.

С одной стороны, такая мобилизация ускоряла строительство московских небоскребов. С другой, отрицательно сказывалась на здоровье и настроении рабочих. В конце 1949 года Берии доложили, что лишь с июля по октябрь того года на стройплощадке высотного здания на Смоленской площади рабочие 21 раз получали телесные повреждения или увечья. А еще пришло анонимное письмо, где упоминались «несчастные случаи со смертельным исходом» (хотя секретарь Берии не мог подтвердить указанный факт)[679]. Хотя о несчастных случаях и увечьях редко докладывали самому высокому начальству, опасные условия производства представляли серьезную проблему, так как непосредственно затрагивали здоровье, безопасность и моральный дух рабочих на стройплощадках всех небоскребов.

Возможно, рабочие, чьими стараниями в позднесталинский период Москва становилась монументальной, отчасти и руководствовались желанием внести свой вклад в строительство коммунизма, но многим просто хотелось заработать побольше денег. Хотя строительство и являлось после войны одной из приоритетных сфер, заработки в этой отрасли оставались низкими по сравнению с другими секторами хозяйства: например, в металлургии и добыче угля средние зарплаты были вдвое выше[680]. Хотя труд строителей оплачивался плохо, рабочим все равно нужно было как-то добывать пропитание.

Функционеры из парторганизаций, разбросанных по всем стройплощадкам Москвы, изо всех сил старались сплотить высотников под знаменами коммунизма, однако мало что помогало объединить коллектив, кроме вопроса об оплате труда. Двенадцатого октября 1948 года три строительные бригады – в общей сложности 48 человек – не вышли на работу. Это произошло на стройке в Кунцеве, где возводился рабочий квартал для УСДС. А через два дня, когда партбюро УСДС собралось для обсуждения ситуации, одна бригада так и не появилась на рабочем месте. На партийном заседании возникли споры о том, как квалифицировать этот случай. Как «массовый невыход»? Или, быть может, использовать более серьезный термин – «забастовка»? Сомнений не вызывала лишь причина этого коллективного действия: рабочим не выплатили причитавшихся им денег.

Бухгалтер УСДС месяцами допускал ошибки и значительно уменьшал и без того невысокую заплату строителей. Группы рабочих приходили с жалобами к начальству, но никакие меры не принимались. Напротив, начальник, некий товарищ Юнг, встречал жалобы в штыки, откровенно грубил людям, ругал нецензурными словами, которые было стыдно повторить на партсобрании[681]. Руководство УСДС постаралось быстро разрешить проблему, чтобы рабочие снова вышли на стройплощадку. Однако их действия показали, что люди, строившие важнейшие сооружения сталинской эпохи, порой готовы были идти на большой риск, чтобы улучшить свою незавидную участь, особенно когда можно было постоять за себя не в одиночку, а коллективом.

О московских высотниках писали в массовой прессе. Всех их собирательно называли героями неба – отважных мужчин и женщин, которые бросали вызов стихиям и брали штурмом немыслимые высоты. В начале 1950-х воображение советских журналистов особенно будоражила мысль о том, что глазам этих рабочих открываются сверху совершенно новые виды на Москву – и вообще на Советский Союз. За этим стояло представление о том, что гигантские небоскребы, день за днем поднимавшиеся над Москвой все выше, должны расширить видимые горизонты. Пока вся остальная Москва глазела на небоскребы, высотники всматривались с небес вниз – и видели собственную страну по-новому.

В 1952 году журнал «Огонек» напечатал очерк о Якове Усове, интервью с которым состоялось прямо на его рабочем месте – на вершине здания на площади Восстания, где он трудился вместе с молодым учеником. В «Огоньке» на фото, где запечатлены они оба, Усов держит в правой руке молоток каменщика и смотрит на город, расстилающийся внизу. На заднем плане проступает из тумана силуэт второго небоскреба. Небольшой рассказ, сопровождавший фотографию, начинался так:

Каждое утро, приступая к работе, Яков Григорьевич Усов видит перед собой Москву, кипучую, шумную, несмотря на ранний час. И дома-великаны, как дозорные, высятся над ней. Они стоят в разных концах великого города – на Смоленской, Ленинских горах, Котельнической набережной, площади трех вокзалов, у Красных Ворот. Сам Усов работает на вершине еще одного высотного здания, что поднялось на площади Восстания[682].

Перед тем как приехать в Москву и стать высотником, Усов четыре года провел в Сталинграде, восстанавливая его из руин. Здесь, на площади Восстания, он начинал каменщиком, а когда каменщики закончили свою работу, Усову предложили изучить новую для него профессию и стать облицовщиком. Он прошел обучение у облицовщиков Московского университета и вернулся к работе над фасадами здания на площади Восстания. Работая в эти годы высоко над землей, Усов каждый день любовался Москвой.

Притом что о высотниках вроде Усова регулярно писали в государственных и партийных газетах послевоенных лет, при стройплощадках всех небоскребов выпускались многотиражки, освещавшие исключительно жизнь и работу высотников. Стройплощадка здания на площади Восстания ежемесячно печатала многотиражки «Высотник» и «Молодой высотник»[683]. На стройплощадке у Красных Ворот, как отмечалось, газету в 1949 году выпускали от случая к случаю, хотя партийные деятели и обещали делать это почаще[684]. На стройплощадке МГУ, где было занято наибольшее по сравнению с остальными высотками количество рабочих, главная газета называлась «Строитель университета». А еще в зонах общего пользования для рабочих, возводивших МГУ, вывешивались на стендах и другие газеты. Как инструменты пропаганды местных парторганизаций, эти посвященные стройке издания были призваны мотивировать и вдохновлять рабочих. Так, в 1951 году сообщалось: «Значительная роль в деле распространения передового опыта лучших стахановцев стройки принадлежит нашей многотиражной газете „Строитель университета“»[685]. Изредка с материалами этой газеты знакомилась и более широкая публика, когда их перепечатывали другие советские издания.

Редакция «Строителя университета» находилась прямо на стройплощадке высотки МГУ во временной постройке на территории так называемого Пятого поселка – неприглядного скопления административных зданий, которому предстояло исчезнуть после завершения строительства небоскреба. Редакция помещалась в приземистой, невзрачной одноэтажной избушке, которая смотрелась спичечным коробком на фоне выраставшего тут же исполинского сооружения. В «коробке» имелись крошечные оконца, вставленные в коричневые деревянные рамы. Но хоть редакционная избушка была совершенно неприметной, высотники знали, где она находится, и периодически наведывались туда, чтобы рассказать о своих успехах и передать для публикации стихи или очерки собственного сочинения. Вот что писали об этом в 1953 году в газете «Советская культура»:

Редакция была небольшая, и рабочие часто делились рассказами о своих достижениях и приключениях с Матвеем Крюковым, главным редактором газеты.

Газеты вроде «Строителя университета» печатали не только статьи, прославлявшие достижения рабочих: к числу их задач относилось и выявление халатности и бесхозяйственности на стройках. Писавшие в многотиражки авторы считали своим долгом – в духе «критики и самокритики», какой обычно занимались коммунисты на партсобраниях, – доложить о недочетах, ошибках в управлении и коррупции. Журналистам и не нужно было далеко ходить за информацией подобного рода, они получали ее прямо от рабочих, которым не терпелось высказать недовольство. В частности, этим славился «Строитель университета», и в одном партийном докладе отмечалась популярность этого издания: «Живой и доходчивый материал… привлек к газете значительное количество читателей». «Строитель университета», получавший примерно по двести писем в месяц, помогал разрешать споры, связанные с жалобами рабочих, и предавать огласке случаи коррупции и халатности, о которых сообщали читатели[687]. В 1952 году В. Грушкин, начальник парторганизации при МГУ, отметил, что существующие при стройплощадке газеты рассказывают высотникам о «товарищах по труду», но в то же время служат средством распространения критики в адрес «нерадивых работников»[688].

Пресса для высотников обрушивалась с критикой не только на рабочих. Один обличительный материал, напечатанный в «Строителе университета» в начале 1950 года, привел к немедленному партийному расследованию в отношении Марии Гоберман, работавшей в проектном отделе УСДС. Местное партбюро подтвердило справедливость ряда обвинений, выдвинутых в газете: Гоберман оказалась виновной в том, что допускала серьезные ошибки при расчетах заработной платы, отправляла служебного курьера покупать продукты лично для нее, а также поручала мыть полы в ее собственной квартире уборщице из штата УСДС[689]. Партбюро возложило вину и на Бориса Иофана, главного архитектора УСДС. Он не только не находил недостатков в работе Гоберман, но и регулярно награждал ее незаслуженными премиями[690]. От внимания разоблачительной прессы не мог укрыться никто из работавших на стройплощадках небоскребов.

Подобные издания, выпускавшихся при стройплощадках, должны были прежде всего побуждать рабочих выполнять план, тем самым приближая превращение Москвы в монументальный город. Помимо ритуального прославления успехов строителей, журналисты и редакторы этих газет переворачивали привычные иерархии и тем давали читателям-высотникам ощутить собственную значимость. В статьях вроде той, где рассказывалось о Марии Гоберман, авторы прибегали к нравоучениям, чтобы подчеркнуть недостатки излюбленной мишени сталинской эпохи – бюрократа. Работа на стройплощадке изматывала и считалось полезным для поднятия духа простых людей публиковать такие материалы, где управленцев и даже партийных руководителей ставили на место.

В конце 1951 года университетское здание уже обретало очертания. Осенью того года на Ленинских горах с большой помпой отпраздновали 34-ю годовщину Октябрьской революции. Сам небоскреб украсили иллюминацией, венчающая его золотая звезда впервые ярко загорелась, а на фасаде здания вывесили огромный портрет Сталина. В статье, написанной по этому случаю для «Строителя университета» и перепечатанной затем в «Крокодиле», авторы и рабочие подводили итоги – вспоминали успехи строителей и недостатки самого монументального проекта. Героическое предприятие приближалось к завершению: небоскреб был почти достроен. И все-таки у высотников было ощущение, что работа делается недостаточно быстро. В этой статье, озаглавленной «На должную высоту», авторы объясняли: «Мы решили прежде всего выяснить вопрос, что такое должная высота и что такое не должная»[691].

Статью «На должную высоту» написали редактор «Строителя университета» Матвей Крюков, его коллега Б. Туровецкий и популярный писатель-сатирик Леонид Ленч[692]. В их статье обличительные элементы, характерные для «Строителя университета», объединились с типичным «крокодильским» юмором. Для этих авторов ответ на первую часть их вопроса – что такое должная высота на стройплощадке МГУ – был очевиден. Конечно, это само университетское здание: «Вот она, должная высота – тридцативосьмиэтажная центральная часть грандиозного домища, увенчанная шпилем с блистающей звездой!» Эта звезда, продолжали они, видна всем, о ней все знают «как о символе труда и миролюбия»[693]. Достойны похвалы и стахановцы, работающие на университетской стройке. Именно к ним – к знаменитому монтажнику-верхолазу Петру Жаворонкову и к облицовщику Александру Патрикееву, который работал над звездой МГУ, – обратились авторы статьи, желая узнать, что такое «не должная высота». И стахановцы-высотники ответили: «Тут все зависит от точки зрения».

Если сами новые монументальные здания Москвы громко взывали к людям внизу, то и лепщикам, и облицовщикам, работавшим над этими сооружениями, тоже было что сказать со своей высоты. И с той точки зрения, на которой находились Патрикеев и другие высотники, в этой сложной коллективной работе имелось много недочетов. «Нам с нашей тридцативосьмиэтажной „горы“, например, видно многое, – рассказывали высотники. – Мы видим и московских наших поставщиков, и украинских, и белорусских: ведь здание МГУ строит вся страна, и строит отлично! И мы отчетливо замечаем, какой завод-поставщик находится на должной высоте, а какой не на должной».

По словам высотников, поставщикам МГУ часто не хватало ни энтузиазма, ни способностей. Например, Московский завод асфальтовых плит получил большой заказ от МГУ, но, увидев план, «руководители завода сразу ударились в слезы: „Не справимся! Где уж нам?! Они хотят нестандартные плитки… и вообще!.. Освободите, пожалейте!..“» В результате, как рассказали стахановцы, в Министерстве промышленности строительных материалов пожалели «плакальщиков» и снизили им план в несколько раз. Высотники пожаловались в Министерство, но никакой реакции не последовало. По словам стахановцев, «совершенно напрасно в Министерстве промышленности строительных материалов забывают хорошую русскую поговорку: „Москва слезам не верит“»[694].

В этой же статье 1951 года приводились слова стахановцев и о других предприятиях, которые оказались «не на высоте» и подвели МГУ. Их перечень оказался столь велик, что корреспонденты вынуждены были остановить рабочих. «Хватит! – сказали мы. – Пока хватит. Но какое же мы с вами отсюда сделаем заключение, вывод?»[695] По словам высотников, вывод напрашивается простой: нужно работать всем сообща честно и качественно. Итак, статья «На должной высоте» заканчивалась на радостной коллективистской ноте, но показанные в ней нелестные портреты поставщиков и бюрократов-нытиков позволяли догадаться, что на всех восьми стройплощадках небоскребов имелись довольно серьезные проблемы.

Высотники, проводившие дни на стройках новых московских небоскребов, жили на городских окраинах, и их быт явно не вписывался в рамки тех аккуратных рисунков, на которых архитекторы изображали образцовую советскую столицу. Многие из высотников, строивших гостиницу на Комсомольской площади, обитали в состоявшем из горстки двухэтажных деревянных домиков маленьком поселке в Люблине, к юго-востоку от Москвы. Другим рабочим, трудившимся на той же стройплощадке, отвели жилье в десятках двух- и трехэтажных домов в Измайлове – восточном пригороде столицы[696]. В Измайлове жили и рабочие, строившие небоскреб на Котельнической набережной, а также некоторые из строителей МГУ и высотки в Зарядье[697]. Другие высотники, работавшие на Ленинских горах и в Зарядье, поселились в Хлебникове (на севере), в Кунцеве (на западе), в Черемушках и Раменках (на юго-западе)[698]. Остатки тех поселков можно увидеть в Москве и сегодня: например, ДК «Высотник» на улице Раменки (его портик и фронтон недавно отреставрированы).

Если в строительстве небоскребов в столице, как всюду уверяли, применялись новейшие методы и технологии строительного дела, то при возведении жилья для рабочих, напротив, использовались самые простые материалы и методы ускоренного строительства, опробованные в военные годы. Рабочих селили в деревянных домиках (каких было построено около сорока в Черемушках), в каменных домах (как в Текстильщиках) и в юртах (в Лужниках)[699]. В целом высотники жили в ужасных условиях, и многие обращались в инстанции с просьбами вмешаться в работу строительных и жилищных учреждений, чтобы добиться хоть каких-то улучшений.

Надежда Шуляковская жила в рабочем квартале УСДС в Черемушках на юго-западе от Москвы, прямо за городской чертой. Это было сравнительно недалеко от стройплощадки МГУ, и там построили жилье специально для семейных рабочих. В районе имелись (по крайней мере, согласно документации) Дом культуры, баня, поликлиника и детские ясли. Построили там и школу, рассчитанную на 400 детей[700]. Но эта школа стала больным местом для многих высотников, в том числе и для семьи Надежды Шуляковской.

Школу в Черемушках построили в 1950 году, но наступило уже лето 1952 года, а она так и не открылась. Здание использовалось как склад для высококачественной, дорогой мебели, купленной для МГУ. Вместо четырехсот учеников она приняла в свои стены 4 530 стульев, столов и мебельных гарнитуров для кабинетов[701]. К 1952 году терпение у высотников лопнуло. В августе Шуляковская с мужем написали Берии. «Я имею четверых детей, которые ходят в школу в город – в разные школы», – сообщала Надежда. В Черемушках школу построили, но она еще закрыта. «Что за причина?» – задавали риторический вопрос супруги. И сами же отвечали: «А она закрыта потому, что МГУ приспособили ее под склад мебели, и из-за того наши дети опять должны ходить в зимнюю стужу в город в разные школы за несколько километров». «Родители Шуляковские» (как они подписали свое письмо) просили Берию сделать все от него зависящее, чтобы из школы вывезли мебель и открыли ее для детей в наступающем новом учебном году[702].

Другой житель Черемушек, Сергей Верзилин, тоже не в силах был сдерживать возмущение. Он написал Берии в тот же день, что и Шуляковские. Сын Верзилина, Леонид, тоже был вынужден ходить в школу за несколько километров от дома, причем в резиновых сапогах – на пути было два оврага, в них вечно стояла вода, рассказывал Верзилин Берии, и домой мальчик возвращался поздно, часов в десять вечера, весь промокший и перепачканный. «Не один раз тонул в воде и грязи, – жаловался Верзилин. – И не только мой ребенок», а еще и сотни других детей, которые не имели возможности учиться в ближайшей к дому школе из-за того, что ее использовали как склад мебели для МГУ[703]. Пока высотники усердно трудились, возводя главный университет Советского Союза, их дети месили грязь на окраинах Москвы, подолгу добираясь до далеких школ. И в блужданиях по топким окрестностям рабочих поселков им наверняка служил ориентиром хорошо видный издалека высокий стальной каркас МГУ.

Жаловались не только родители школьников. Письмо в Кремль пришло и от директора черемушкинской школы: он просил сделать так, чтобы школа открылась в 1952/1953 учебном году. В конце концов все жалобы были переданы начальнику УСДС Александру Комаровскому. Но тот и слушать ничего не желал. Мебель останется в школе, заявил он, пока не появится возможность перевезти ее в здание МГУ, а произойдет это, самое раннее, в конце 1952 года. В своем докладе, представленном Совету Министров, Комаровский предлагал такой выход из ситуации: детей помладше можно определить в средние школы для девочек и мальчиков, расположенные недалеко от рабочего поселка в Черемушках[704].

Как и москвичи, выселенные из Зарядья, строители небоскребов, жившие в Черемушках, возмущались в связи с целым рядом проблем – от недоступности школ до отсутствия чистоты и элементарных удобств. Рабочие жаловались высшему руководству страны и на управленцев среднего звена, часто прибегая к давней традиции «челобитных доброму царю». Двумя руководителями, отвечавшими за обеспечение жильем строителей МГУ, а значит и главными виновниками всех безобразий, по мнению рабочих и членов их семей, были начальник УСДС Комаровский и Г. И. Гулынин, начальник жилищно-коммунального отдела УСДС. Как было известно строителям московских небоскребов, Берия и другие высокопоставленные официальные лица могли отменять решения, принятые Комаровским и Гулыниным (и действительно иногда это делали). Это вмешательство могло принимать правовую форму: тогда высшее руководство передавало обращение рабочего на рассмотрение государственного прокурора, который имел право действовать от имени закона. Иногда же вмешательство могло быть импровизированным и неформальным, если чиновник, имевший право отменить уже принятое ранее решение, просто желал проявить милосердие.

Вот на этот второй, более личный, подход, и рассчитывала Наталья Готовская. Во всяком случае, поначалу. В конце декабря 1952 года Готовская написала Берии, прося помощи в улаживании разногласий, которые возникли у нее с жилищным отделом УСДС. Она нелегально поселилась в Москве вместе с мужем, Иваном Королевым – заключенным, которого в 1950 году направили из Караганды в Москву на строительство МГУ. Готовская, сама бывшая лагерница, в 1951 году привезла с собой из Караганды в Москву двоих детей, чтобы воссоединиться с Королевым[705]. Готовская приехала в столицу без разрешения, на свой страх и риск. Ее муж работал здесь лепщиком, и она тоже пыталась найти себе работу на стройке МГУ – такую, вместе с которой предоставляли бы и жилье. Рассказывая все это Берии, просительница взывала к его жалости: «Прошу Вас как родного отца не сиротить детей, и дети просят вас, чтобы вы разрешили им жить с отцом и чтобы наши дети были счастливы…»[706] Берия переслал ее письмо Комаровскому, и тот согласился подыскать Готовской работу на стройплощадке и жилье для семейных в Черемушках[707]. Казалось бы, на этом ее мытарствам должен был прийти конец.

Но через несколько дней после принятия этого решения заместитель Комаровского в УСДС, Алексей Воронков, поделился с начальником своими соображениями. Воронков, уже знакомый с Готовской, сообщил Комаровскому, что этой женщине не стоит доверять. Во-первых, писал Воронков, ее брак с Королевым не зарегистрирован, а значит, с точки зрения закона они не являются семьей, которую следует обеспечить соответствующим жильем. Во-вторых, у Готовской нет действующего разрешения на проживание в Москве[708]. Собственно, она не работала и нигде не была прописана уже больше года. Но, помимо этих установленных фактов, Воронков сам выяснил еще кое-что. Он встретил среди рабочих, занятых на стройке, еще одного заключенного из того же карагандинского лагеря и узнал от него, что у Готовской в Казахстане остался «настоящий» муж, а еще – что она дочь кулаков, сосланных в Караганду еще в 1929–1930 годах[709]. И Комаровский, приняв к сведению полученную информацию, отменил свое прежнее решение.

Готовская мечтала остаться в Москве, но удача, похоже, отворачивалась от нее. Теряя надежду, она снова написала Берии. Во втором письме она пустила в ход типичную советскую риторику и, называя Берию «родным отцом», умоляла его оставить ее в Москве. Готовская знала о том, что Комаровский поначалу разрешил ей остаться в столице и дал ей работу и жилье, но потом в дело вмешались его подчиненные, настроенные против нее. Рассказывая о своем негативном опыте общения с работниками жилищного отдела УСДС, Готовская жаловалась на их бессердечие. По ее словам, они насмехались над ее малограмотностью и ругали ее за то, что она с чего-то взяла, будто достойна жить в Москве. Она писала: «Разве я не советская женщина, разве нельзя приехать в нашу прекрасную столицу Москву, в которой живет наш любимый отец всему народу Иосиф Виссарионович Сталин?»[710] Готовская хорошо понимала, что высылка из Москвы означала бы, что в глазах советского государства она – ничтожество. В итоге Берия, похоже, согласился с той характеристикой, которую дали бывшей заключенной в жилищном отделе УСДС. Ее с детьми выслали из Москвы обратно в Караганду[711].

Наталья Готовская была одной из многих, чьи письма служили ниточкой, связывавшей стройплощадку небоскреба с миром вокруг. Эта женщина из Караганды, мать и жена, пересекла те черты, которые, как считалось, нельзя было переступать, и попутно показала, насколько проницаемы были границы между Москвой и остальным миром, между рабочими и властями, между лагерем и волей. Хотя начальники строительства и чиновники, отвечавшие за распределение жилья, всячески старались удержать контроль над вверенными им сферами, проект московских небоскребов был слишком монументален, чтобы контролировать все до мелочей. Каждый небоскреб был похож на смерч: он и втягивал в столицу новые силы, и расшвыривал вокруг себя ошметки не пригодившейся материи.

В 1948 году на стройплощадках московских небоскребов УСДС начало использовать труд заключенных. Уже в октябре 1947 года Андрей Прокофьев, тогдашний начальник УСДС, написал Берии и попросил, чтобы МВД выделило 4 900 человек из спецконтингента на строительство МГУ. Прокофьев сообщил, что УСДС испытывает «острый недостаток рабочей силы» и напомнил, что небоскребы должны быть возведены очень быстро[712]. По представлению Прокофьева, большинство этих зеков, привезенных в качестве рабсилы, должны были жить и работать вблизи Москвы: 2 000 человек в Кунцеве и 1 500 – у станции «Водники» в Московской области. Остальным предстояло работать в лесозаготовительных лагерях УСДС в Кировской и Костромской областях. Эта первая просьба Прокофьева о подкреплении для стройки на Ленинских горах ознаменовала начало длительных межведомственных отношений между УСДС и ГУЛАГом. В октябре 1948 года Прокофьева сменил Комаровский, и с того момента УСДС оказалось еще крепче привязано к советской тюремно-лагерной системе. Собственно, эту связь воплощал сам Комаровский: возглавив УСДС, он сохранил за собой и прежнюю должность начальника Главпромстроя (Главного управления лагерей промышленного строительства) – части ГУЛАГа[713].

Конечно, труд заключенных использовался на стройках Москвы и вокруг нее и намного раньше. Синтия Рудер в книге Building Stalinism («Строительство сталинизма») писала о том, как в начале 1930-х годов канал Москва – Волга строился силами почти двухсот тысяч заключенных, или «солдат канала» из Дмитровского лагеря (Дмитлага)[714]. В послевоенные годы количество столичных объектов, строившихся с привлечением заключенных лагерей, увеличивалось. Ведомством, отвечавшим за организацию их труда в московском промышленном строительстве, стал учрежденный в 1941 году Главпромстрой[715], но в Москве организация занималась не только строительством небоскребов. В 1952 году строительный отдел № 560 Главпромстроя надзирал за тысячами заключенных, работавших в столице на 34 разных площадках[716]. Помимо объектов, находившихся в ведении УСДС, это были теплотехнические, электротепловые и геохимические объекты, возводившиеся в Москве для Академии наук и других научно-исследовательских учреждений[717].

Итак, в том, что московские небоскребы строились отчасти силами заключенных, не было ничего исключительного. Скорее, эти престижные сооружения были узлами в густой сети проектов, которые в послевоенные годы было бы невозможно построить без привлечения подневольного труда. В конце 1940-х многие предприятия и строительные отделы Главпромстроя были в том или ином качестве задействованы в проекте московских небоскребов[718]. В 1949 году Рыбинский завод № 1 Главпромстроя получил задание собрать металлический каркас для здания на Котельнической набережной, а строительный отдел № 833 (позже превратившийся в строительный отдел № 620) поставлял рабочих для строительства МГУ[719]. Более крупный строительный отдел № 90 (ставший в 1949 году отделом № 560, а в конце 1952 года влившийся в отдел № 565) тоже участвовал в строительстве МГУ, а также в строительстве жилья для рабочих в Кунцеве, Черемушках, Текстильщиках и Водниках[720].

Присутствие Главпромстроя в послевоенной Москве свидетельствовало о том, что ГУЛАГ – не просто система, существующая где-то далеко. После войны количество заключенных, работавших в этом подразделении ГУЛАГа, быстро росло, и, помимо крупных промышленных объектов, построенных Главпромстроем в отделенных районах страны, это же ведомство отвечало за возведение сотен жилых и культурных сооружений в городской черте, где границы между лагерем и городом размывались. Хотя лагерное начальство и старалось сохранять разграничение между местами, где жили заключенные, и внешним миром, само физическое соседство вольнонаемных и зеков на стройплощадке небоскребов оставалось упрямой правдой жизни. И, помимо профессиональных навыков, многие заключенные, работавшие на этих стройплощадках, обладали еще и опытом неволи.

Проводить четкие разграничительные линии между лагерными зонами и окружавшим их городом было легче всего на бумаге. На карте стройплощадки МГУ, созданной для внутреннего пользования в 1949 году, показана огороженная зона, примыкавшая к самому основанию будущего небоскреба[721]. На этом изображении аккуратный забор отделяет отведенную заключенным зону от вольнонаемных рабочих, причем внутри зоны находятся корпуса физического и химического факультетов – их строили зеки. Заключенные, строившие МГУ, жили совсем рядом со стройплощадкой – в лагере, рассчитанном на 3 000 человек. В 1950 году его расширили, чтобы он мог вместить 8 000 человек[722]. Другое жилье для этого разраставшегося контингента рабочих было обустроено неподалеку от Черемушек и Текстильщиков, где также селили и вольнонаемных строителей, и москвичей, выселенных из Зарядья[723].

В начале 1950-х годов на стройку МГУ все продолжали прибывать рабочие-заключенные. В мае 1951 года Совет Министров выпустил постановление, целью которого было «укрепление» строительства университета. В этом постановлении говорилось, что Москве требуются новые рабочие: необходимо набрать их из числа выпускников ремесленных училищ, а также привезти на стройку МГУ еще 2 000 заключенных. Делалась оговорка: во вторую категорию следовало отбирать только тех, кто отбывал наказание впервые, – за исключением осужденных за особо тяжкие преступления[724]. Видя, что на стройплощадку прибывают все новые группы рабочих – и вольных, и подневольных, – власти пытались как-то перекрыть движение людей, товаров и информации между зоной и городом. В отчетах, ложившихся на стол лагерного начальства в мае 1952 года, говорилось о деревянных заборах, охранниках, воротах и дозорных вышках в трех лагерях на Ленинских горах, где содержались в общей сложности более 7 000 мужчин и женщин. Четвертый лагерь – в Текстильщиках – тоже был огорожен, там размещались около тысячи заключенных обоего пола. А на территории пятого лагеря МГУ, в деревне Карачарово (к востоку от Москвы), проживали 1 376 мужчин[725]. Еще один лагерь (он назывался «Высотный») был устроен на 23-м этаже главного корпуса МГУ. Там в комнатах и коридорах недостроенного здания жили 208 узниц и 160 узников, работавших над отделкой верхних этажей высотки. Питались они в столовых, устроенных там же, наверху, но мыться наверняка спускались в один из лагерей, разбитых внизу[726].

Высотное здание МГУ и небоскреб на Котельнической набережной строили и зеки, и вольные рабочие, но были между двумя этими категориями и промежуточные. Картину осложняли почти 2 000 заключенных, которые 24 июня 1950 года получили досрочное освобождение в обмен на труд на стройках московских небоскребов[727]. Представители этой группы должны были отработать на стройплощадке университета оставшиеся дни своего срока или же оставаться там до завершения строительства. Лица, которым полагалось досрочное освобождение, должны были уже обладать необходимыми профессиональными навыками, а еще принадлежать к числу осужденных впервые. Помимо этих требований, МВД обнародовало перечень тех преступлений, совершение которых делало заключенного негодным для работы на высотных объектах. Если человек, осужденный за должностные злоупотребления (ст. 109 УК СССР), мог рассчитывать на досрочное освобождение, то осужденный за присвоение или растрату (ст. 116 УК СССР) уже не мог. Не годился в строители небоскребов и заключенный, отбывавший наказание за кражу чужой личной собственности (ст. 165 УК СССР), – здесь исключение делалось только для конокрадов и похитителей другого домашнего скота (ст. 166 УК СССР). Могли взять на стройку и человека, осужденного за военные преступления – например, за дезертирство, – если только приговор был вынесен не за передачу сведений иностранным правительствам, неприятельским армиям и контрреволюционным организациям (ст. 193, п. 24 УК СССР). Не брали, как правило, спецпоселенцев, власовцев и контрреволюционеров[728].

В результате найти достаточное количество умелых строителей, совершивших «правильные» преступления, оказалось трудно. МВД жаловалось, что ему дали невыполнимое поручение, и из миллионов узников ГУЛАГа удалось набрать всего несколько сотен подходящих работников, тогда как их требовалось 2 000[729]. Из 1 774 человек, освобожденных в 1950 году и доставленных в Москву, многие так и не появились на стройплощадке МГУ. Иногда соблазн сбежать оказывался слишком велик. Так произошло с десятком только что освобожденных зеков. Еще 34 человека из той же группы были арестованы вскоре после прибытия в Москву. А еще 79 не получили разрешение въехать в Москву из-за паспортных ограничений. Эту группу отправили отбывать остаток срока на золотые прииски[730].

Те недавно освобожденные строители, которые прибывали в Москву ближе к концу лета 1950 года, были набраны со всех концов страны. Среди них были русские, болгары, украинцы и азербайджанцы – из Молотовской (Пермской) области, Алтайского края, Одесской области[731]. Хотя среди них затесались, по меньшей мере, один часовщик и один зоотехник, многие действительно, как и требовалось, имели опыт работы в строительстве.

Например, Николай Михайлович Cверник работал ранее на строительстве закрытого курорта Цхалтубо в Грузии.

Прорабы стройки МГУ наверняка порадовались тому, что среди новоприбывших было много молодых мужчин – вроде Алексея Григорьевича Максимова, родившегося в Ленинградской области. В 1949 году ему было 23 года, и его приговорили к пяти годам заключения за неявку на действительную службу. Наказание он отбывал под Ставрополем. В строительную бригаду МГУ Максимов поступил в феврале 1951 года, а к августу он уже успел отличиться как умелый и старательный работник. В свое первое московское лето Максимов женился на некой Марье Ивановне[732].

Где-то рядом с Максимовым работал и штукатурщик Нурмухамед Гильманов, который получал нарекания за грубость к охранникам. Другим предстояло вновь вернуться в лагерную систему: например, Анатолия Сергеевича Шорохова из Архангельской области московская милиция арестовала за хулиганство. Многие из этих рабочих просили об отпуске, чтобы навестить далеко живших больных родителей, и иногда их отпускали. По меньшей мере, один раз к сотрудникам ведомства, строившего МГУ, напрямую обратилась мать одного из таких строителей, Зоя Палкина. В июне 1951 года она сообщила в отдел кадров, что уже несколько месяцев не видела сына: «Я, как мать его, сильно беспокоюсь за здоровье сына… Прошу сообщить, что с ним, где он, жив-здоров ли?»[733]

Исмаилу Гусейновичу Садарову, лишенному свободы в 1947 году в Северо-Осетинской АССР за дезертирство, в 1950 году тоже смягчили приговор. С сентября того года 26-летний Садаров работал на стройке МГУ маляром. Здешнее начальство характеризовало его как сознательного, дисциплинированного и старательного работника. Через несколько месяцев после прибытия в Москву, в конце декабря 1950 года, Садаров получил письмо от матери из Баку. «Я рада, что ты в Москве, жив и здоров, работаешь. Только смотри, слушайся своего начальства, работай честно, будь примером», – наставляла она сына[734]. Мать не видела его уже много лет – с тех пор, как он был призван в армию, а теперь, хотя сын был далеко, она нуждалась в его помощи. В письме мать спрашивала Садарова, не может ли он взять короткий отпуск и приехать к ней в Баку. Его приезд, возможно, разрешил бы ее спор с соседями по квартире (которые пытались выжить ее). Садарову дали отпуск, и он провел Новый год с матерью дома.

Похоже, смягчение приговора в обмен на работу на строительстве университетского небоскреба давало заключенным возможность повидаться с родными. Каменщик и начальник бригады Сергей Иванович Царев вскоре после прибытия на стройплощадку МГУ в 1950 году обратился к начальству с просьбой, касавшейся его малолетнего сына. Жена Царева умерла во время войны, оставив ему трех почти взрослых сыновей и одного малолетнего. Но в 1947 году, когда Царева арестовали, мальчика отправили в детский дом. И вот теперь, выйдя из лагеря, Царев хотел забрать сына и привезти его в Москву «к себе растить и воспитывать»[735]. Хотя в папке нет никаких указаний на то, удовлетворено ли было это прошение Царева, известно, что другим рабочим, обращавшимся с подобными просьбами, разрешали привозить родных в Москву. Георгий Климентьевич Волынкин, работавший на стройке МГУ, получил жилье для себя, жены и двоих детей. Днем он укладывал паркет в новом здании университета, а ночевать приезжал в переполненное женское общежитие в Черемушках, построенное УСДС. В мае 1953 года Волынкин умолял чиновников выделить его семье новое, не такое тесное жилье. Его просьба была отклонена.

Историки давно обратили внимание на проницаемость границ между лагерными зонами и обычной советской жизнью – особенность, которая стала особенно заметной в послевоенные годы, когда подневольный труд использовался все чаще[736]. Система исправительно-трудовых лагерей разрослась до наибольших размеров в последние годы сталинского правления, и в тот же период администрация ГУЛАГа начала устраивать разнообразные эксперименты, позволявшие добиваться максимальной производительности труда для скорейшего восстановления страны после войны. Разрастание Москвы в это время было бы невозможно без использования труда заключенных. После 1945 года в самой Москве и вокруг нее возникало все больше трудовых лагерей, и большинство их обитателей работали на столичных стройках. В 1949 году только в Московской области содержались 31 692 лагерных заключенных[737]. На стройплощадках столицы зеков становилось все больше и больше, и это явление отражало общую тенденцию тех лет: экономическая функция лагерей перевешивала карательную. И по мере того, как экономические императивы становилась важнее, чем стремление изолировать узников, в те последние годы сталинской эпохи возникал новый тип отношений между ГУЛАГом и городом.

Считали ли себя высотниками лагерные заключенные и те, кто получил в 1950-м досрочное освобождение? Разумеется, заключенные, трудившиеся наравне с вольными рабочими на советских стройплощадках, вносили свой вклад в «социалистическую реконструкцию». Как пишет Анна Цепкалова, «заключенные ГУЛАГа, по мнению лагерного начальства, должны были стать „строителями нового общества“»[738]. Воспитательная и исправительная задача лагерей отождествлялась здесь с самим процессом строительства – процессом, в ходе которого лагерная система пыталась перековать «злостных нарушителей режима» в «людей новой эпохи»[739]. Но притом что рабочие-заключенные вполне могли переродиться в образцовых высотников, как отмечает Цепкалова, власти никогда их не прославляли и как бы вообще не замечали их успехов. В отличие от вольнонаемных высотников, от заключенных, помогавших строить МГУ и жилой дом на Котельнической набережной, не осталось горделивых рассказов о героических свершениях, а только сокрытые до поры следы выпавшего на их долю опыта.

В коллекции основанного в 2001 году Музея истории ГУЛАГа в Москве хранится накладная планка от дверного наличника из дома на Котельнической набережной. Ее сняли во время ремонта в одной из квартир и не выбросили из-за обнаруженной на внутренней стороне надписи, явно оставленной строителем-зеком:

Через три недели после смерти Сталина, 27 марта 1953 года, Верховный Совет СССР издал указ об амнистии. Она распространялась на заключенных, «не представляющих большой опасности для государства»[741]. За некоторыми исключениями, узники со сроком отбывания наказания менее пяти лет, беременные женщины и женщины с детьми младше десяти лет, все лица моложе восемнадцати лет, мужчины старше пятидесяти пяти и женщин старше пятидесяти лет вышли на свободу. Амнистия распространялась и на тех, кто был осужден за определенные преступления, находясь на службе в армии или на работе. Эта амнистия и еще два события, вскоре последовавшие за нею, – освобождение и оправдание в апреле врачей, арестованных по «делу врачей», и арест Берии в июне, по мнению Мириам Добсон, «говорили о настоятельной потребности в новой политической культуре, основанной на законе (а не на прихотях одного-единственного вождя) и гордости за гуманное обращение государства с гражданами»[742].

Но, хоть в первые месяцы после смерти Сталина амнистия и повлекла за собой глубокие политические, общественные и культурные перемены, в жизни многих заключенных, строивших московские небоскребы, она мало что изменила – во всяком случае сразу. В марте 1953-го работа над высотными объектами продолжалась, а амнистия грозила замедлить темпы строительства. Многие узники, строившие МГУ, освободились, но вынуждены были оставаться в Москве и работать на той же стройплощадке до завершения проекта. Оставались там и многие из тех, кому смягчили приговор. Как бы то ни было, в сентябре 1953 года университет был достроен.

В июне 1952 года советская писательница Мариэтта Шагинян проехала от Киевского вокзала к Ленинским горам. Там автомобиль повернул на юг по набережной Москвы-реки, миновав большую ТЭЦ-12, а потом поднялся вверх по склону холма там, где река снова поворачивает к северу. Писательница проехала «меж деревянными домиками полудачного типа, которые еще существуют, но уже обречены». На вершине холма она ощутила, «как подувает свежий ветерок», и остановилась полюбоваться открывшимся видом: «Передо мною сказочная панорама стройки, к масштабу которой надо сперва привыкнуть и приспособиться». Эта панорама и приводила в замешательство, и завораживала:

Этим огромным зданием, конечно, был новый университетский небоскреб – сооружение, казавшееся еще более великанским, чем оно есть на самом деле, из-за расположения на пустынной возвышенности Ленинских гор.

Переведя дух после минутного головокружения («Мускульное чувство у нас связано со зрением», – заметила Шагинян), писательница приблизилась к небольшой временной деревянной постройке, где размещался Строительный отдел МГУ. Там, на втором этаже, Шагинян нашла того, кого искала, – Сергея Балашова, главного инженера МГУ – «крупного, широкоплечего, гостеприимного» человека, который мог рассказать писательнице все, что она желала знать о новых методах строительства, применявшихся на стройплощадке, и о воздействии этих методов на самих высотников[744].

Илл. 6.15. Вид на стройплощадку МГУ. На переднем плане – административные здания УСДС. Июль 1959 г. Собрание ЦГА Москвы

Шагинян не в первый раз посещала большую советскую стройку. С 1926 по 1928 год писательница вблизи наблюдала за строительством Дзорагетской ГЭС в Армянской ССР. Эти впечатления легли в основу ее производственного романа «Гидроцентраль», вышедшего в 1931 году[745]. Писавшая до революции символистские стихи, Шагинян со временем потянулась к масштабным инженерно-строительным проектам, потому что именно там, как ей казалось, можно живее всего ощутить связь между новыми технологиями и рождением «нового советского человека». В 1952 году Шагинян основательно изучила тему, а потом приехала на стройплощадку университета. За предыдущие несколько недель она прочитала о строительстве московских небоскребов все, что смогла найти, а теперь решила посвятить целых две недели исключительно наблюдениям за московскими высотниками. Шагинян загорелась идеей побывать на стройплощадке МГУ после того, как прочла книгу с рассказами высотников, вышедшую в том же году, – тот самый сборник, где молодой сварщик Мартынов делился воспоминаниями о своем первом рабочем дне.

В тот июньский день 1952 года Шагинян полчаса проговорила с главным инженером МГУ. Он стал первым из многих, с кем ей предстояло побеседовать на стройплощадке, и, несмотря на занятость, на кипы бумаг и чертежей на столе, на других людей, толпившихся в кабинете, Балашов довольно долго отвечал на вопросы писательницы. Он сыпал цифрами, а Шагинян делала записи. Особую важность имели детали – например, лифты. Шагинян узнала, что в МГУ будет 108 лифтов, из них 66 – в главном здании. Их скорость будет превышать скорость обычных лифтов в семь-восемь раз, так что с 1-го этажа на 36-й можно будет подняться достаточно быстро.

Но впечатляла не только инженерная техника. Шагинян беседовала на стройке с молодыми рабочими, и у нее складывалось впечатление, что все эти плотники, каменщики, штукатуры и маляры превратились здесь в совершенно новых людей. Подобно тому как с каждым новым советским строительным проектом улучшались технологии, работавшие на этих стройках люди тоже поднимались на новые высоты. В рассказе Шагинян об этом человеческом опыте не нашлось места для упоминаний ни о трудовом лагере на 23-м этаже главного здания, ни о лагерных зонах, раскинувшихся внизу. Эта писательница смотрела на мир сквозь линзу соцреализма.

Когда Шагинян посещала Ленинские горы в начале лета 1952 года, близилось к завершению строительство первых московских небоскребов. В августе 1952 года в журнале «Советское искусство» сообщили: «27-этажный дом на Смоленской площади – готов! Он первый среди высотных зданий столицы сдан в эксплуатацию… Большой асфальтированный двор, еще совсем недавно бывший строительной площадкой, украшен плакатами, прославляющими доблестный труд строителей-высотников»[746]. В «Советском искусстве» рассказывали о торжественной церемонии открытия, на которой рабочие всех профессий собрались на празднование вместе с архитекторами, государственными и партийными деятелями и другими гостями – представителями московских фабрик и заводов. На одной из просторных лестничных площадок установили временную трибуну, где выступали с речами, а над ней повесили растяжку с лозунгом: «Слава великому Сталину!» В статье сообщалось, что на торжестве присутствовало много рабочей молодежи, «для которой стройка высотного здания явилась серьезной школой, где они овладели новой строительной наукой и усовершенствованной техникой, стали высококвалифицированными мастерами-высотниками»[747].

Илл. 6.16. Небоскреб на Смоленской площади. 1952 г. Собрание ГЦМСИР

В дальнейшие годы в похожей обстановке торжественно открывались одно за другим и остальные высотные здания. Как мы узнаем из следующей главы, в начале 1953 года распахнет двери для новоселов жилой дом на Котельнической набережной, вскоре будет введен в эксплуатацию жилой небоскреб у Красных Ворот, а позже – высотка на площади Восстания. Московский государственный университет откроется для первого потока студентов 1 сентября 1953 года. В первые месяцы постсталинской эпохи в небоскребы въехали и студенты, и представители советской элиты. Эти монументальные воплощения сталинского представления об образцовой Москве начали приносить реальную, а не только символическую пользу как раз в тот момент, когда сам сталинизм постепенно уходил в прошлое.

Из всех жилых московских небоскребов первым был достроен дом на Котельнической набережной – напротив Кремля, на другом берегу Москвы-реки. С конца 1952 года квартиры в этом доме получали представители советской элиты – культурной, научной и бюрократической. Примерно тогда же среди избранных началось распределение квартир в почти достроенной жилой высотке у Красных Ворот, расположенной недалеко от площади трех вокзалов на северо-востоке Москвы. О том, как москвичи мечтали поселиться в одном из новых столичных небоскребов, можно узнать из сотен сохранившихся писем. Эти послания, написанные благополучными представителями московской элиты и адресованные советским вождям, позволяют мельком взглянуть на жизнь тех людей, которым проект небоскребов пошел на пользу. А еще они дают представление об отношениях между советским государством и отдельными людьми, на высшем уровне обслуживавшими его в послевоенный период. С одной стороны, московский монументальный проект побуждал выселенных граждан писать властям и изливать им свои заботы и чаяния, а с другой, открывал и такое дискурсивное пространство, где советская элита могла заявлять о себе и доказывать свой более высокий статус.

Люди, надеявшиеся получить жилье в небоскребах, прибегали к риторике, которая была характерна не только для послевоенных лет. Подобно своим непривилегированным согражданам, тоже просившим о предоставлении нового жилья, авторы этих писем обращались к своим адресатам по имени-отчеству и задействовали личные связи, как это принято было делать в дореволюционные времена[748]. Эти просители, считавшие, что имеют право на домашний уют, и стремившиеся вести «культурный» образ жизни, опирались на свои представления о довоенных порядках сталинского режима[749]. Но если в 1930-е годы высокие оклады и хорошие квартиры, полагавшиеся элите, как пишет Шейла Фицпатрик, находили «лишь тусклое отражение в газетах», то в послевоенные годы привилегии этой группы зримо обозначились на горизонте, так что о них теперь знали все[750]. Как отмечала Вера Данэм, позднесталинский период отличался от 1930-х годов тем, что «теперь рабочий остался ни с чем», а между государством и профессиональным сословием была заключена уже упоминавшаяся выше «большая сделка»[751]. В 1953 году наглядным свидетельством этого партнерского соглашения стали выросшие на городском горизонте монументальные здания. В эпоху зрелого сталинизма уже никого уже не смущала мысль о том, что о привилегированном положении жильцов этих домов будет знать любой прохожий.

Проект небоскребов был публичным прославлением роскоши в пору, когда многие ютились в вынужденной тесноте. В письмах Сталину представители послевоенной элиты делились мечтами о просторном, светлом, здоровом жилище. А еще, как будет показано в этой главе, в их письмах подробно рассказывалось об условиях, в которых они жили. Во многих описаниях жалких комнатушек, где протекала нелегкая жизнь известнейших ученых, художников и управленцев сталинской эпохи, ощущается сильная антиурбанистическая критика. Эти люди видели в небоскребах спасение от неблагоустроенного и неуютного городского окружения. Но надеждам большинства ходатаев не суждено было сбыться. В столице, где жило много управленцев, ученых и творческих деятелей, квартир в новых домах просто не хватило бы на всех.

Двенадцатого октября 1952 года Лиля Брик написала письмо Лаврентию Берии. Она просила, чтобы ей и ее мужу разрешили обменять их квартиру на Арбате на квартиру в одном из новых московских небоскребов, где теперь желали поселиться столь многие. Хотя Брик с 1938 года была замужем за литератором Василем Абгаровичем Катаняном, и среди друзей, и в высшем советском руководстве ее знали как жену Маяковского. Сколь бы неточным ни было такое определение существовавших в прошлом сложных отношений между поэтом-футуристом и его музой, тем не менее эта известность вполне годилась Лиле как козырь для получения более выгодных материальных условий от Советского государства. Письмо Брик Берии быстро попало в Совет Министров, а оттуда его перенаправили в особый отдел, занимавшийся распределением квартир в новых московских небоскребах. Подобно многим другим просителям, чьи ходатайства в начале 1950-х оказывались в этом отделе, Брик обосновывала желание получить новое жилье своим значительным и протяженным во времени вкладом в советскую культурную жизнь. Брик доказывала, что новая квартира ей необходима, описывая неудовлетворительные условия, в которых она проживала в данный момент, а дополнительно подкрепляла свою просьбу готовностью отдать государству имевшуюся у нее жилплощадь (по тем временам, весьма обширную). Вот как начиналось это письмо:

Как и многие другие прошения, попадавшие в отдел распределения квартир в столичных высотках, письмо Брик сопровождалось запиской от авторитетного представителя московской элиты. В данном случае Брик заручилась поддержкой Николая Черкасова – знаменитого актера, сыгравшего Александра Невского и Ивана Грозного в фильмах Эйзенштейна. К тому же Черкасов в ту пору был депутатом Верховного Совета СССР. В этой сопроводительной записке актер сообщал: «Уже около трех лет я с помощью жены В. В. Маяковского Л. Ю. Брик и В. А. Катаняна работаю над образом Маяковского. Эта работа все больше увлекает меня». Таким образом, Черкасов и ручался за важность работы Брик, и подтверждал серьезность ее болезни, а значит, и ее потребность в новой квартире на Котельнической набережной[753].

Письмо Брик было одним из сотен подобных писем с просьбами, которыми в 1952 году осаждали Совет Министров представители московской интеллигенции и бюрократии[754]. Чаще всего подобные письма адресовали Берии, но также и Сталину, Молотову, Кагановичу и другим видным советским руководителям[755]. В целом здесь прослеживаются общие закономерности: большинство писем были отпечатаны на машинке, многие были написаны на почтовой бумаге; авторы писем старательно перечисляли свои профессиональные заслуги и награды, тогда как биографические сведения – касавшиеся классового происхождения, участия в войне или членства в партии, – приводились довольно скупо (хотя наиболее часто из этих трех пунктов упоминался последний). Подробно описывались текущие жилищно-бытовые условия, и в большинстве писем точно указывалось количество квадратных метров, занимаемых автором письма. Многие писали о болезнях – собственных или членов семьи, в некоторых случаях прилагали к письму справку от врача. Письма писали частные лица, просившие жилье для себя (как Брик), частные лица или группы, просившие квартиры для друзей или коллег, а также руководители учреждений. Например, в марте 1952 года президент Академии наук просил выделить 26 квартир для академиков и их семей; в тот же месяц генеральный прокурор СССР попросил семь квартир, а позже, в том же году, министр кинематографии – 14 квартир[756]. Сравнительно небольшое количество писем было прислано рабочими-строителями, которые желали получить квартиры в небоскребах. В некоторых случаях речь шла о квартирах, построенных самими авторами писем, и ни одна из этих просьб не была удовлетворена.

Большинство представителей элиты, писавших подобные обращения в 1952 году, полагали, что имеют право на жилье в высотках, так как принадлежат к высшим слоям московских руководителей, деятелей культуры и интеллигенции; однако из их писем понятно и то, что им хотелось жить в более здоровых условиях, ближе к центру, иметь все удобства и даже комфорт. По-видимому, все министры и руководители учреждений уже добились для себя приличного жилья в столице, но этого нельзя было сказать об их непосредственных подчиненных, включая даже заместителей министров. Большинство художников, писателей, ученых и служащих, обращавшихся в 1952 году с просьбами о новых квартирах, жаловались на дурное качество своего жилья в столице. «Очень хорошая»«отдельная квартира Брик (площадью 71 квадратный метр) была редким исключением, и, возможно, именно по этой причине ее имя так и не появилось в списке получателей новых квартир, составленном осенью 1952-го. Впрочем, дело скорее в том, что письмо Брик немного запоздало. Счастливцы, имевшие хорошие связи, начали получать официальные уведомления о предоставлении им квартир в небоскребах уже в сентябре. Большинство новоселов въехали в дом на Котельнической к началу 1953 года.

Небоскреб на Котельнической стоял, как и упомянула Брик, недалеко от Кремля, на берегу Москвы-реки (илл. 7.1).

В начале 1953 года новыми жильцами и соседями по шестому этажу стали Аркадий Александрович Пластов, один из виднейших советских художников-соцреалистов, и два профессора Московской государственной консерватории – Дмитрий Михайлович Цыганов и Константин Георгиевич Мострас (оба скрипачи). Там же получил квартиру В. И. Гостев, заместитель председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР. На 13-м этаже поселился И. А. Исаченко, заместитель начальника Управления по охране военных и государственных тайн в печати, а его соседями оказались Е. Н. Буеверова, управляющая Инспекцией по качеству шампанских вин, Н. Н. Блохин, директор Института экспериментальной патологии и терапии рака, и Даниил Львович Сагал[757] – актер, лауреат Сталинской премии, служивший тогда в Театре Советской армии[758]. Позже фильмы с участием Сагала показывали в кинотеатре „Иллюзион“»[759], расположившемся на первом этаже высотки.

Илл. 7.1. Небоскреб на Котельнической набережной. 1952 г. Собрание ГЦМСИР

Похожие квартиры привилегированные москвичи получили во втором небоскребе – административно-жилом здании у Красных Ворот. Оно стояло на холмистом участке у северо-восточного отрезка московского Садового кольца. Из всех московских небоскребов его достроили вторым по счету (илл. 7.2). Если Котельническая набережная была обязана своим названием слободе котельников, существовавшей в XVII веке у слияния рек Москвы и Яузы, то название Красных Ворот было связано с русской военной историей и царскими указами[760]. Раньше там стояла триумфальная арка – вначале деревянная, позже каменная, – которую со временем и прозвали Красными воротами[761]. В конце 1920-х годов, когда расширяли Садовое кольцо, стоявшую посреди улицы старинную арку снесли. В 1935 году здесь открылась станция метро «Красные Ворота». С 1953 года в небоскребе жили, среди прочих, А. Н. Бакулев (главный хирург Кремлевской больницы), М. Ф. Стрепухов (главный редактор газеты «Труд») и Алексей Душкин (главный архитектор этого самого небоскреба)[762]. Квартиры в этой второй жилой высотке распределялись тогда же, когда и квартиры в башне на Котельнической: списки жильцов обоих домов составлялись одновременно[763]. Третий жилой небоскреб – на площади Восстания (сейчас Кудринская площадь) у северо-западной дуги Садового кольца – был достроен только в 1954 году.

Илл. 7.2. Небоскреб у Красных Ворот. 1952 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

В списках жильцов, составленных в конце 1952 года в Совете Министров, большинство получивших квартиры в первых двух зданиях – на Котельнической и у Красных Ворот, – были названы «работниками науки и искусства» и «руководящими и инженерно-техническими работниками»[764]. Так были обозначены две самые многочисленные категории получателей элитного жилья, хотя десятки новых квартир в здании на Котельнической были переданы сотрудникам силовых ведомств: Министерства обороны, Министерства внутренних дел, Министерства государственной безопасности, а также комендантам Кремлевского гарнизона[765]. Министерство путей сообщения – ведомство, отвечавшее за строительство небоскреба у Красных Ворот, получило в этом доме внушительное количество квартир для своих сотрудников – 35 (хотя министр запрашивал сто), а также все административные площади. Примечательно, что членов ЦК КПСС среди новоселов обоих жилых небоскребов не было. В марте 1952 года секретарь ЦК ВЛКСМ написал Берии с просьбой о выделении десяти квартир – получил шесть. К началу февраля 1953 года из 600 квартир в обоих жилых небоскребах оставались свободны всего девять.

Реконструкция улицы Горького два десятилетия назад превратила главную торговую улицу Москвы в соцреалистическую магистраль, где обосновалась столичная элита, а небоскребы, построенные после войны у реки и на возвышенности, стали частью проекта, призванного продолжить начатое обновление. Проект небоскребов выходил за рамки реконструкции одной улицы, и потому перед архитекторами вставала особая задача – рассматривать Москву как единое целое, по сути, как один огромный соцреалистический ансамбль. Пусть в реальности позднесталинская программа благоустройства столицы применялась далеко не ко всем городским районам, небоскребы все же заметно изменили облик Москвы и производимое ею впечатление. Эти устремленные ввысь вертикальные доминанты пейзажа стали новыми средоточиями власти и культуры, а еще в них открыто, зримо для всех проявилась суть социальной иерархии того времени.

В письмах, которые писали представители советской интеллигенции, надеясь получить от власти новые квартиры в московских небоскребах, почти ничего не говорилось об эстетических представлениях, которые воплощали эти здания. Почти никто из авторов писем не прибегал к архитектурному языку соцреализма. Так, никто не выражал желания жить в красивых зданиях, которые являются частью продуманных ансамблей, построенных с оглядкой на национальные архитектурные традиции, на русское историческое наследие. Зато многие писали о самых прозаических, обыденных вещах: они мечтали пожить не в коммуналке, а в отдельной квартире, в доме с лифтами, с исправными электросетями, водопроводом и канализацией. Впрочем, попутно авторы писем обращались к общей соцреалистической риторике – той, что выходила далеко за пределы искусства и архитектуры и затрагивала самую суть повседневной советской жизни[766]. В своих письмах представители московской элиты высказывали и формировали понятия – прижившиеся еще в 1930-е годы – о воздействии архитектуры на ощущение человеком счастья и благополучия[767].

Предоставление отдельных квартир высокопоставленным руководителям и видным деятелям культуры вполне согласовывалось с довоенной политикой Сталина. Советские служащие обычно получали жилье через организации, связанные с местом работы. Высшие партийные руководители с семьями жили в отдельных квартирах в московском Доме правительства, построенном в 1931 году напротив Кремля, на другом берегу реки[768]. Некоторые жили в самом Кремле. Другие – и таких было больше – обитали в гостиницах или в домах, превращенных в кооперативы или общежития для сотрудников различных учреждений или творческих объединений[769]. Представители некоторых профессий (ученые, писатели, художники, скульпторы), начиная с середины 1930-х, имели право на более просторные жилые помещения, чем другие граждане. Например, постановление ЦИК и СНК, вышедшее в 1933 году, предоставляло научным работникам право на дополнительную комнату (чтобы использовать ее как кабинет) или же (в случае отсутствии такой отдельной комнаты) на дополнительные 20 квадратных метров жилой площади[770]. Но в Москве жило так много художников, ученых, важных руководителей, что на всех, теоретически обладавших правом на более просторное жилье, его попросту не хватало[771]. Судя по предпринятым в 1952 году лихорадочным попыткам добиться квартир в небоскребах, в столице сохранялся хронический дефицит жилья, так что все эти особые права существовали по большей части на бумаге. Лишь немногие из людей, в силу своей профессии принадлежавших к привилегированным группам, действительно имели возможность жить в лучших районах (то есть ближе к центру) и в достойных условиях. Учитывая нехватку жилья в советской столице, пресловутые привилегии, прописанные в постановлениях правительства, еще не гарантировали обещанных льгот.

Самым известным из элитных мест Москвы в 1930-е годы была улица Горького, протянувшаяся на северо-запад от Кремля до Белорусского вокзала и пересекавшая Садовое кольцо. Бывшая Тверская – средоточие торговой и художественной жизни в XIX веке – после внедрения в жизнь Генплана реконструкции Москвы 1935 года была расширена и превращена в образцовый соцреалистический проспект. Однако, как явствовало из отчета, составленного в конце 1940-х, когда готовился новый Генплан, реконструкция улицы Горь кого так и не была доведена до конца[772]. К 1949 году семнадцать домов, стоявших на этой улице, были перестроены или отремонтированы, шесть стояли в лесах, а реставрация еще восьми должна была завершить программу, входившую в Генплан 1935 года[773]. В послевоенные годы даже в образцовых домах на улице Горького еще оставались коммунальные квартиры и неисправные лифты, а жильцы жаловались на отсутствие горячей воды. В 1952 году кое-кто из граждан, живших на этой знаменитой улице, обращался в инстанции с просьбами о предоставлении новой квартиры в каком-нибудь московском небоскребе. Одним из таких просителей был Борис Оленин, артист Театра Моссовета[774].

В письме, написанном в октябре 1952 года и отправленном в Совет Министров, Оленин жаловался на тесноту: вместе с женой они проживали в двухкомнатной квартире, которую делили с другой семьей, по адресу улица Горького, дом 6. Они с женой занимали одну комнату площадью 22,75 квадратных метров, и Оленину не хватало простора: «В этих условиях я лишен необходимой домашней творческой работы и нормального отдыха»[775]. За просьбами о новом жилье, исходившими от городской интеллигенции и специалистов, просматривалась мысль о том, что дома они и работали, и отдыхали. Авторы писем вроде Оленина представляли, что квартиры в новых небоскребах – чистые, современные и тихие, а еще там можно устроить кабинет, библиотеку, место для репетиций или лабораторию. Советские творческие работники намеревались служить государству, даже уютно устроившись дома, – во всяком случае, такие обещания сквозят в их письмах. Со своей стороны, власти относились к таким обращениям серьезно, но не в силах были обеспечить жильем всех желающих – или даже большинство тех, кто по закону имел на него право. Как и многие из писавших подобные письма в 1952 году, Оленин так и не получил квартиру в небоскребе. Если бы целью принятого в 1947 году решения о строительстве высотных зданий в столице было спасение московской элиты от последствий жилищного кризиса в СССР, тогда проектировщики и архитекторы, наверное, позаботились бы о том, чтобы квартир хватило на всех.

В действительности же решение московского жилищного кризиса никогда не входило в число задач, которые ставили перед собой разработчики проекта столичных небоскребов. Эти здания должны были выполнять другую – сугубо символическую – цель. Как отмечал Марк Б. Смит, в послевоенные годы советское государство «не подходило к жилищному кризису системно: он не слишком интересовал верхушку правительства»[776]. Притом что во втором Генплане реконструкции Москвы, который разрабатывался с 1949 года, устранение жилищного кризиса прямо называлось самой важной задачей, городские власти не считали, что новые столичные небоскребы хоть как-то помогут справиться с этой насущной проблемой. Если небоскребы все-таки спасали кого-то от невыносимых жилищных условий, это было лишь случайным везением. Тем не менее и горожане, и печать часто говорили о том, что появление высотных зданий как-то связано с желанием властей повысить уровень жизни в столице. В 1949 году на заседании партийной организации в Молотовском районе Москвы молодая рабочая по фамилии Короваева выразила надежду на то, что скоро многие советские граждане заживут припеваючи. «Товарищи, – сказала она в своем выступлении, – наше Правительство неустанно проявляет заботу о нас, создает нам наилучшие условия жизни. Столица наша – Москва – с каждым днем становится все краше. Вместо малоэтажных домов вырастают гигантские большие жилые дома со всеми удобствами, в которых будем жить мы, трудящиеся»[777]. Выступая в зале, где собралось около тысячи рабочих, Короваева как будто неосознанно связала столичный проект, выполнявший эстетическую функцию, с решением жилищного вопроса.

Как выяснилось, красивые новые здания, о которых говорила Короваева, вовсе не предназначались для «трудящихся». Ключи от квартир в столичных небоскребах вручались исключительно элите. В отличие от дешевых подделок под предметы роскоши – тех товаров, которые Юкка Гронов называет «демократической роскошью» и которые производились в СССР, начиная с 1930-х, для массового потребления, – московские небоскребы были действительно очень дорогим «товаром». Простые москвичи запросто могли купить новые наручные часы «Победа», выпускавшиеся в большом количестве с 1947 года. Или флакон духов, коробку шоколадных конфет, бутылку шампанского и баночку икры – по особым случаям. Такого рода «демократическая роскошь» продавалась повсюду и была по карману многим, что служило, по словам Гронова, «вещественным доказательством того, что повседневная жизнь в Советском Союзе – праздник»[778]. Коммунисты обещали изобилие не избранным, а всем без исключения. Однако небоскреб – не наручные часы. Эти здания перечеркивали ту модель демократической роскоши, которая родилась в 1930-е годы: они явились весомым материальным доказательством того, что повседневная жизнь в Советском Союзе – праздник не для всех, а для очень немногих.

Одним из нескольких рабочих, чье письмо, присланное в Совет Министров, сохранилось среди множества писем привилегированных граждан, был Г. И. Карташов. В 1952 году он написал Берии, прося предоставить ему квартиру в высотном доме у Красных Ворот: «В строительстве этого здания я принимал участие, работая по охране труда рабочих и технике безопасности, и все время лелеял мечту о том, что мне, может быть, посчастливится на склоне лет пожить в этом доме»[779]. Возможно, эта мечта была навеяна огромным архитектурным рисунком, выставленным на всеобщее обозрение на стене соседнего с небоскребом дома на Садовом кольце (илл. 7.3). Сам Карташов жил вместе с семьей в сырой коммуналке и был лишен всех удобств, которые имелись в новой высотке. «Хотелось бы пожить еще в хороших квартирных условиях, подольше сохранить свое здоровье и поработать на благо нашей любимой Родины», – писал он[780]. Мало кто из привилегированных граждан, просивших для себя квартиры в 1952 году, прибегал к подобной патриотической лексике. Большинство демонстрировало преданность государству иначе: упоминали о своем особом статусе или положении или перечисляли полученные награды. Лишь Карташов прямо назвал «мечтой» свое желание пожить в московском небоскребе – остальные просители видели в такой возможности не мечту, а причитавшееся им по закону право.

Илл. 7.3. Небоскреб у Красных Ворот. 1951 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Министерства и другие ведомства, отвечавшие за возведение московских небоскребов, не получали полномочий распределять квартиры в построенных ими зданиях и вообще как-либо управлять ими. В июне 1952 года для этой цели было учреждено Управление по эксплуатации высотных домов при Совете Министров СССР. После того как это ведомство закончило распределять квартиры и административные помещения в небоскребах, в течение следующих сорока лет оно функционировало как организация, отвечавшая за подбор служебного персонала, обслуживание и ремонт каждого из московских небоскребов[781].

В первые месяцы своего существования Управление улаживало различные конфликты, возникавшие при рассмотрении просьб о предоставлении жилья, и постепенно начинало вести все дела, связанные с функционированием новых московских домов-башен. Одно за другим министерства и УСДС, строившие небоскребы, передали результаты своего труда Управлению, которое подчинялось Совету Министров. Первым было достроено здание на Котельнической набережной, и строившее его МВД передало Управлению все его 364 квартиры. Кроме того, под контролем организации оказались все ремонтные мастерские, склады, материалы, продукция и средства, предназначенные для этого здания. Руководить небоскребом был назначен В. П. Богданов. На том основании, что здание на Котельнической находилось в центре города, что оно было оснащено всеми мыслимыми удобствами и сами квартиры были высшего качества, квартплату установили на уровне трех рублей за квадратный метр жилплощади[782]. Управление решило, что Богданов должен будет «обеспечить эксплуатацию указанного дома с прибылью не менее 350 тысяч рублей в год». По предварительным расчетам Управления, ежегодные доходы, приносимые зданием, должны были составить приблизительно 1,6 миллиона рублей: неплохая сумма, с учетом высокой стоимости содержания этого элитного дома.

Самую большую статью дохода составляла квартплата, взимаемая с жильцов, но в небоскребе имелись не только жилые квартиры. Внизу размещались магазины, почта, отделение банка (сберкасса), телефонная станция, подземный многоэтажный гараж и кинотеатр, – и все это приносило дополнительные доходы. Подобными удобствами обладали все небоскребы: например, в нижнем этаже здания на площади Восстания со временем открылся особенно роскошный гастроном (илл. 7.4). Впрочем, обслуживание здания на Котельнической было сопряжено с немалыми издержками, и, по подсчетам самого Управления, слишком высоких прибылей ждать не приходилось. Как директор, Богданов отвечал за набор персонала: вначале небоскреб обслуживали 82 работника, а позже, когда здание начало функционировать на полную мощность, в общей сложности 120 человек. Сам Богданов зарабатывал 24 тысячи рублей в год, а его заместитель (инженер по профессии) – 18 тысяч. На первом этапе найма персонала в штат были приняты еще три инженера для работы в здании, четыре мастера по ремонту лифтов, восемнадцать лифтеров, бухгалтер, шесть дворников, две прачки и четырнадцать горничных. Большинство этих работников поселились в общежитии и платили за проживание, причем эти деньги тоже вливались в общий поток доходов небоскреба[783].

Илл. 7.4. Небоскреб на площади Восстания, интерьер гастронома. 1955 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Вскоре были назначены другие управляющие и набраны сотрудники для обслуживания небоскребов, достроенных в 1952-м и начале 1953 года: административно-жилого здания у Красных Ворот (на Садовом кольце) и административного здания на Смоленской площади (на углу Садового и Старого Арбата). В сентябре 1952 года управляющие зданиями на Котельнической и у Красных Ворот получили распоряжение начать заселение. Вначале всем новым жильцам разослали официальные ордеры о предоставлении им квартиры. Получив такой ордер, каждый жилец обязан был предъявить управляющему зданием документы: паспорт или военный билет, справку с настоящего места жительства с указанием занимаемой жилой площади и со сведениями обо всех членах семьи, проживающих с ним вместе, а также справку с места работы[784]. Осенью 1952 года, когда началось выполнение этого распоряжения, с каждым месяцем власти стали получать все больше писем от просителей, и в ответ отсылались десятки писем с отказами. Пока в московских небоскребах появилось 600 квартир, и, конечно же, этого было слишком мало, чтобы обеспечить жильем всех желающих в городе с населением более четырех миллионов человек.

Большинство тех, кому государство выделило квартиры в московских высотках, улучшили свои жилищные условия и вселились в более просторное жилье. Однако в ряде случаев людям приходилось отказываться от квартир в небоскребах, потому что их не устраивала слишком маленькая жилплощадь. Семья физика Александра Саввича Предводителева, лауреата Сталинской премии, состоявшая из восьмерых человек (трех поколений физиков, математиков и химиков, а также домработницы), проживала в одной квартире. В сентябре 1952 года Предводителев прислал жалобу на то, что ему вначале выделили одну квартиру – в доме на Котельнической (5-комнатную, площадью 80 квадратных метров, что было большой редкостью), а затем Управление передумало и выписало ордер на 3-комнатную квартиру площадью 42 квадратных метра в доме у Красных Ворот. Этот второй вариант, писал Предводителев, «не только не улучшает [его] жилищных условий, а делает их практически невозможными»[785]. Если в настоящий момент его семья занимает трехкомнатную квартиру площадью 56 квадратных метров, и все равно некоторым членам семьи приходится ютиться на чердаке, то как, спрашивал он, все они поместятся в 42-метровой квартире? У Предводителева имелась домашняя библиотека из 3 000 томов (14 книжных шкафов), собранная за 30 лет, и без нее он не мог «вести научную работу»[786]. В списке получателей квартир, составленном несколько месяцев спустя, фамилия Предводителева отсутствовала: предоставленную ему 3-комнатную квартиру в небоскребе у Красных Ворот отдали кому-то другому.

Большинство из тех, кто относился к работникам науки и искусства, все же увеличили размер своей жилплощади, въехав в высотку у Красных Ворот. До переезда в это здание средняя жилплощадь, приходившаяся на одного человека в семьях этой категории, составляла лишь чуть больше семи квадратных метров. После переселения в дом у Красных Ворот этот показатель вырос до 12 (с небольшим) квадратных метров на человека[787]. Это было значительно больше жилплощади, которой пользовались в ту пору большинство москвичей. Но некоторые граждане добивались еще больших успехов, обращая «квадратнометровую» логику советских жилищных ведомств себе на пользу. Так, в 1952 году Павел Николаевич Блохин затеял с государством квартирную «игру в пятнашки», при помощи которой надеялся улучшить жилищные условия своей семьи и увеличить жилплощадь на треть. Блохин, директор научно-исследовательского института жилища Академии архитектуры, СССР хорошо знал, как устроена в Москве сложная система городских, союзных и ведомственных организаций, занимавшихся жилищными вопросами[788]. У Блохина была жена и две взрослые дочери, старшая замужем и с новорожденным ребенком. В июне 1952 года Блохин получил в небоскребе на Котельнической двухкомнатную квартиру площадью 35,6 квадратных метра. Но, как и многие сообразительные советские граждане, Блохин разослал в разные ведомства сразу несколько прошений о предоставлении жилья. И ему повезло: его семье выделили не одну, а две квартиры. Вторую – площадью 32 квадратных метра – он получил через жилищный отдел Моссовета. Хотя ни одна из этих двух квартир не могла сравниться площадью с квартирой, которую в тот момент занимало семейство Блохиных, это двойное предложение все же давало смекалистому специалисту по жилищному вопросу такие доводы, что можно было торговаться с государством дальше.

В своем письме в Управление по эксплуатации высотных домов Блохин не стал упоминать о своих былых заслугах перед государством. Суть дела он предпочел излагать языком цифр:

В настоящее время я живу в трехкомнатной квартире площадью 48 кв. м в доме № 17 по Большому Каретному переулку. В этой квартире, оформленной на мое имя, проживают: в одной комнате – моя дочь с мужем и 9-месячным ребенком (моей родной внучкой), а в двух других – я с женой и младшей 19-летней дочерью.

В эти две комнаты после нашего отъезда вероятно будет заселена целая семья, посторонняя для моей дочери, и квартира из односемейной превратится в коммунальную. Тогда жилищные условия части моей семьи, остающейся на старой квартире, ухудшатся. (В условиях коммунальной квартиры в комнату дочери помимо ее семьи придется поселить еще и няню). Не рассчитывая на возможность получения в высотном доме большей квартиры на весь состав семьи [из семи человек][789], прошу разрешить мне сдать Моссовету не две комнаты, а только одну, площадью 16,2 кв. м. Остальную же площадь занимаемой мною квартиры, т. е. 2 комнаты пл. 32,2 кв. м, передать моей дочери Алле Павловне Саруханян – аспиранту педагогического института. На этой площади она будет проживать с мужем – инженер-лейтенантом Р. Л. Саруханяном, работающим в Центровоенпроекте, дочерью, моей внучкой, и няней, т. е. 4 человека на пл. 32 кв. м.

В квартиру же в высотном доме на Котельнической набережной в этом случае переедем я с женой и младшей дочерью, на площадь 36 кв. м[790].

Блохин понимал, что не в силах избавить старшую дочь от превращения отдельной квартиры в коммунальную, но постарался сделать все возможное, чтобы отвоевать ей побольше жилплощади и личного пространства, чем если бы за нею осталась только одна комната[791].

Ни для кого не было секретом, что в новых столичных небоскребах было много отдельных – односемейных – квартир. Вскоре, при Хрущеве, начнется массовое строительство более дешевого жилья, и отдельные квартиры станут намного доступнее, но в последние сталинские годы для большинства советских граждан суровой реальностью оставалась жизнь в коммуналках[792]. На рисунке, опубликованном в феврале 1953 года в журнале «Крокодил», на высотку на Котельнической набережной глазела из-за реки горожанка-сплетница (илл. 7.5). «Не завидую я жильцам этого дома, – вздыхала она. – Разве узнаешь, что творится в каждой квартире!» Это была, конечно, легкая издевка над бытом в коммуналках, где такие понятия, как частная жизнь или личное пространство, были фактически лишены смысла. Большинству советских граждан просто некуда было деваться от назойливых соседей, совавших нос в чужие дела; чтобы избавиться от этой напасти, нужно было ждать еще лет десять. В последние годы сталинской эпохи отдельные квартиры в Москве были роскошью, доступной лишь очень немногим жителям столицы. Мало у кого из москвичей были отдельные кухни, ванные, уборные и столовые – то есть все то, что имелось в квартирах в новых небоскребах (илл. 7.6).

Илл. 7.5. «С точки зрения сплетницы». Рисунок В. Добровольского (Крокодил. 1953. 28 февраля)

Илл. 7.6. Высотка на Котельнической набережной, интерьер квартиры. 1957 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева

Авторы писем 1952 года, просившие власти о новом жилье, пространно описывали многочисленные преимущества жизни в отдельной квартире. Многие писали, что пока живут в коммунальных квартирах, но в силу особенностей своей работы заслуживают отдельной квартиры. Так, историк и правовед, лауреат Сталинской премии Михаил Николаевич Гернет обосновывал свою просьбу тем, что в новой квартире будет больше простора, какого требует его научная работа, и больше солнечного света. Гернет, обратившийся к Берии в декабре 1952 года, писал, что хотел бы обменять занимаемые его семьей две комнаты в коммунальной квартире на отдельную квартиру в одном из московских небоскребов. Во-первых, в тех комнатах, где он живет, слишком темно (дневной свет заслоняет близко стоящий соседний дом), а во-вторых, Гернет лишен личного пространства для работы. Работать ему приходится в общем коридоре, где из-за слепоты он диктует секретарю. «Наличие жильцов справа и слева еще более обостряет потребность в особой комнате для научной работы», – писал Гернет[793]. Желая документально подтвердить свои крайне неблагоприятные жилищные условия, Гернет прилагал к письму справку от санитарного инспектора и записку от врача. В итоге Гернет, родившийся в 1874 году и занимавшийся изучением тюремной системы царского времени, получил двухкомнатную квартиру на пятнадцатом этаже высотного дома на Котельнической набережной[794].

Заместитель председателя Госбанка Н. В. Смирнов доказывал потребность в новой квартире тем, что в своей он «совершенно лишен возможности для отдыха», потому что там проживает три семьи – в общей сложности 17 человек[795]. К тому же восемь из них – дети, поэтому Смирнов хронически не высыпается, и это серьезно подрывает его здоровье. Вскоре после Смирнова Берии написали две балерины из Большого театра. Они просили о новой квартире потому, что сейчас проживали в 10 километрах от центра города. Рабочий день у них начинался в 10 часов утра и с перерывами продолжался до полуночи, а из-за большого расстояния они не могли приезжать домой пообедать и поужинать. Они писали, что из-за большой физической нагрузки, сопряженной с их работой, такая удаленность их дома от места работы уже начинает плохо сказываться на их здоровье. Им бы очень хотелось переехать поближе к театру. Берия переслал просьбу балерин в соответствующие инстанции, снабдив ее припиской: «Рассмотрите и помогите»[796]. В итоге Смирнов с семьей въехали в дом у Красных Ворот, добившись желанного покоя, а балеринам выделили квартиру в высотке на Котельнической.

В начале 1950-х московские небоскребы, которые раньше занимали столь заметное место на страницах советских газет и журналов, наконец стали заметны еще и на городском горизонте. Пока строители при помощи подъемных кранов возводили стальные скелеты будущих зданий, архитекторы продолжали идейно обрабатывать умы советских граждан. В сентябре 1952 года читатели «Огонька» узнали о том, что новые московские высотные дома во многих отношениях превосходят похожие здания, стоящие в США. Как писал архитектор Каро Алабян, если люди, живущие в американских небоскребах, при малейшем порыве ветра чувствуют, как их дом раскачивается, то жильцы московских высоток будут избавлены от подобных пугающих ощущений благодаря техническим усовершенствованиям, привнесенным в советские проекты[797]. А через несколько месяцев читатели «Литературной газеты» узнали, что если «громады небоскребов Манхэттена или Чикаго сделались символом порабощения человека бездушной машиной бизнеса», то московские высотные здания расположились «в точках, наиболее благоприятных для самих зданий и для города»[798]. Советские небоскребы «не затесняют собой жилых кварталов, не отнимают у них света и воздуха. Окруженные пространствами площадей, перекликаясь друг с другом на больших дистанциях, высотные здания служат всему городу, формируют его новую панораму»[799]. Как только были достроены первые из новых московских башен, архитекторы вернулись к риторике холодной войны, с которой и начинался проект советских небоскребов в 1947 году.

Как и другие советские периодические издания, «Крокодил» – самый популярный в СССР сатирический журнал – публиковал в начале 1950-х множество рисунков, карикатур и рассказов, посвященных московским высоткам. Силуэт небоскреба стал символом революции в области материальной культуры и жилищных условий, которая разворачивалась в столице в послевоенные годы. Темой одной из иллюстраций, опубликованных в «Крокодиле» в 1952 году (илл. 7.7) и изображавших жилой дом на Котельнической набережной, стала его вожделенная близость к центру. «Из окна нашей квартиры видна Красная площадь», – говорит в осенний день одна девочка другой, когда они вместе идут из школы домой. Здесь «Крокодил», верный себе, вышучивает завышенные ожидания от жизни в высотках. На карикатуре Ю. Черепанова, напечатанной в журнале в 1950 году и изображавшей еще строившийся небоскреб, видно, что в верхней части здания свои метеорологические условия (илл. 7.8). Черепанов шутил, что этим зданиям, самым высоким в Москве, нужен будет собственный прогноз погоды. И, скорее всего, как можно заключить из этой карикатуры, небо над верхними этажами всегда будет безоблачное.

Илл. 7.7. Крокодил. 1952. 30 сентября

Илл. 7.8. Рисунок Ю. Черепанова. Подпись под рисунком: «Прогноз погоды оказался правильным, но не на высоте». (Крокодил. 1950. 20 сентября)

Освещая тему небоскребов, «Крокодил» не ограничивался только рисунками. В 1951 году, за несколько лет до завершения строительства высотных домов, журнал напечатал стихотворение под названием «Со всеми удобствами», написанное «будущим жильцом-высотником»:

Растет высотный дом и тянется к луне. Квартиру в доме том предоставляют мне. На верхнем этаже я поселюсь с женой, Отмечу радостно вселенья дату. Приятно будет нам под самою луной Прослушать Лунную сонату[800].

Рядом с этими стихами был помещен рисунок, изображавший здание на Котельнической набережной, ему был отведен специальный разворот, посвященный 34-й годовщине Октябрьской революции. Автор стихов хотел сказать, что, построив этот московский небоскреб, власть исполнит обещание революции: даст народу радость, комфорт, здоровье и культуру.

Во многих публикациях, посвященных московским небоскребам, прослеживалась тесная связь между эстетикой небоскребов и влиянием этих зданий на здоровье и счастье людей, которые будут в них жить. Мысль о том, что высотные дома станут одними из самых здоровых мест для жизни в столице, всячески продвигалась в печати, а позже ее подхватили и авторы писем начала 1950-х годов. Как Лиля Брик и Михаил Гернет, многие из тех, кто обращался в 1952 году в Совет Министров с просьбами о квартире, упирали на то, что в новых домах им будет легче переносить разнообразные недуги. Например, Лиля видела одно из спасительных средств в лифтах.

Забота о собственном здоровье двигала и Владимиром Гельфрейхом, архитектором административного здания на Смоленской площади. Гельфрейх – один из трех зодчих, проектировавших в 1930-е Дворец Советов, – высоко оценивал небоскребы с архитектурной точки зрения, но главное преимущество этих зданий он видел в здоровой жизни, которая, очевидно, ожидала их жильцов. В октябре 1952 года Гельфрейх написал Берии, прося предоставить ему квартиру в доме на Котельнической. Архитектор с женой жили в нескольких кварталах от Лили Брик, в большой (63,5 квадратных метра) квартире на шестом (верхнем) этаже по адресу Арбат, 45. Гельфрейх получил эту квартиру в 1935 году, когда переехал в Москву из Ленинграда: такая привилегия полагалась ему как одному из создателей Дворца Советов. Но если в 1935 году этот дом был совершенно новым, то спустя семнадцать лет у него протекала крыша, лифт постоянно ломался, и «дальнейшая жизнь в [этой квартире]… стала затруднительной»[801]. Немолодым архитектору и его жене было трудно пешком подниматься на шестой этаж, к тому же в этой квартире не было комнаты под кабинет. Хотя просьба Гельфрейха несколько запоздала, ему все же выделили одну из самых просторных квартир, которые еще не были розданы: четырехкомнатную на двенадцатом этаже дома на Котельнической. Ему просто очень повезло: кто-то только что отказался от этой квартиры, и таким образом архитектор получил для своей семьи дополнительные 15 квадратных метров жилплощади.

Характерная для авторов писем зацикленность на свежем воздухе, солнечном свете и чистоте отчасти объяснялась влиянием прессы, где часто писали обо всем этом, пока небоскребы еще строились, а еще тем, что грязь, антисанитария и болезни оставались чуть ли не главными элементами повседневной жизни послевоенной Москвы. Не только Брик мечтала «дышать воздухом, почти не отходя от дома», другие авторы подобных писем воображали похожие условия будущей жизни в небоскребах[802]. Но независимо от того, каких именно улучшений они ожидали с переездом в небоскребы – снижения повышенного кровяного давления или обретения крепкого сна, – заботы о здоровье не прекращались и после переезда. Некоторые жильцы писали новые письма с просьбой заменить уже предоставленную им квартиру на другую – более солнечную, тихую или просторную. Так, заместитель заведующего отделом Совета по делам колхозов при Совете Министров СССР, имевший семью из семи человек, написал, что согласен даже получить двухкомнатную квартиру вместо трехкомнатной, которую ему предоставили, лишь бы у его болезненной дочери появилась комната на солнечной стороне дома на Котельнической[803].

К озабоченности жильцов своим здоровьем прибавлялись и жалобы, связанные с техническими достижениями, которые использовались в высотных зданиях. С самого начала осуществления проекта было решено строить небоскребы, используя самые передовые технологии в системах отопления, водопровода и канализации, освещения и циркуляции воздуха. Пусть в первом постановлении о небоскребах, принятом 13 января 1947 года, и не уточнялось количество или качество квартир в каждой из высоток, там определенно говорилось, что «при проектировании зданий должно быть предусмотрено использование всех наиболее современных технических средств в отношении лифтового хозяйства, водопровода, дневного освещения, телефонизации, отопления, кондиционирования воздуха и т. д.»[804]. Именно из-за этих удобств жизнь в небоскребах и казалась столь привлекательной, но, как выяснилось, их наличие готовило жильцам и ряд неприятных сюрпризов.

В сентябре 1952 года, когда все еще продолжали приходить письма с просьбами о новых квартирах, начали поступать и жалобы от первых новоселов из небоскребов на досаждавшие им удобства. Чаще всего жаловались на шумную работу лифтов. Один жилец дома у Красных Ворот сообщал, что в его квартире стоит круглосуточный шум, потому что она находится «вблизи машинного отделения лифта». Этот человек, страдавший гипертонией, писал, что «шум [ему] крайне вреден, и болезнь в связи с этим может резко прогрессировать в сторону ухудшения»[805]. Другой жилец, тоже сетовавший на шумные лифты в здании у Красных Ворот, упомянул в своем письме о недавно перенесенной болезни сердца и о пребывании в санатории. Обживая небоскребы, москвичи пытались донести свое недовольство до тех, кто обещал прекрасную жизнь в монументальных новых зданиях, а в итоге обманул их ожидания.

Фаина Раневская, жившая в высотке на Котельнической, шутливо описывала свои жилищные условия, обыгрывая крылатую фразу о «хлебе и зрелищах». Раневская, выдающаяся советская актриса, славилась своими афоризмами, и многие из них уже после ее смерти были собраны и изданы. Вот что рассказывали в одном из этих анекдотов:

Окна квартиры Раневской в высотке на Котельнической набережной выходили в каменный внутренний двор. А там – выход из кинотеатра и место, где разгружали хлебные фургоны. Фаина Георгиевна с ненавистью слушала знакомые народные выражения рабочих-грузчиков, отчетливо звучавшие на рассвете под ее окнами, а вечером с тоской наблюдала шумные толпы уходящих домой кинозрителей из «Иллюзиона». – Я живу над хлебом и зрелищем, – жаловалась Раневская[806].

С одной стороны, Раневская, была, конечно, рада переехать из коммуналки в отдельную квартиру на Котельнической, но ее насмешливое высказывание о жизни в небоскребе позволяет понять, чем могли быть недовольны жильцы этого дома.

В годы зрелого сталинизма московские небоскребы являли собой скелетообразные недострои, торчавшие на столичном горизонте символами того будущего, которое скоро наступит, но пока еще в пути. Символический смысл, который был вложен в эти здания, отражался в текстах и изображениях, публиковавшихся в массовой прессе. А к 1952 году все примелькавшиеся в газетах и журналах однотипные утверждения о современных удобствах и здоровой жизни в небоскребах перекочевали в письма москвичей, просивших выделить им жилье в высотных домах. Начитавшись статей, репортажей и заметок в прессе, советские граждане живо представили себе будущую жизнь в небоскребах. Но мечта поселиться в высотке осуществилась в последние месяцы сталинского правления лишь для немногочисленных представителей советской элиты.

Из-за ограниченного количества квартир в высотных зданиях возникал риск, что проект московских небоскребов создаст кризис легитимности режима: слишком многие представители советской элиты могли заявить о своем законном праве на улучшенные жилищные условия, однако мало кто из них мог надеяться на удовлетворение такой заявки. Дремавшие в этих зданиях силы, способные всколыхнуть массовое недовольство, сдержала смерть Сталина. Символическая власть над городом, которую обрели эти монументальные новые сооружения, была подорвана – или, во всяком случае, ослабла – одновременно с их рождением. Едва небоскребы были достроены, как они сделались мишенью критики со стороны Никиты Хрущева, развернувшего программу десталинизации. Хрущев решил моментально дистанцироваться от проекта небоскребов. В конце 1954 года он уже назвал московские высотные здания символами сталинских архитектурных «излишеств». На Всесоюзном совещании строителей, состоявшемся в столице в декабре 1954 года, он прямо обвинил в излишествах архитекторов высотных домов, назвав их «камнем преткновения на пути индустриализации строительства»[807]. В последующие годы преемник Сталина проложил для архитектуры новый курс, сделав ставку на заводское типовое изготовление строительных элементов и отказавшись от индивидуальных проектов и излишеств. И это решение радикально изменило методы застройки и общий облик советских городов.

Хотя Хрущев сразу же постарался отмежеваться от сталинского монументализма, он тем не менее унаследовал эти семь важных высотных зданий, достроенных как раз к тому времени, когда Москва стала вновь разворачиваться лицом к внешнему миру. В 1950-е и 1960-е годы в МГУ проходили международные конференции, молодежный фестиваль и другие мероприятия; гостиницы «Украина» и «Ленинградская» принимали в своих роскошных интерьерах важных зарубежных гостей, а жилые небоскребы на площади Восстания, у Красных Ворот и на Котельнической набережной продолжали служить символами Москвы как социалистического города мирового уровня. Не оставалось в стороне и здание на Смоленской площади – оно тоже связывало Советский Союз со всем миром, так как его заняло Министерство иностранных дел. Сталинский монументализм в Москве оставил по себе такую память, что затмить его до конца оказалось невозможно.

Первые московские небоскребы появились на городском горизонте в последние месяцы сталинской эпохи. Из-за того, что этому строительному проекту придавалась огромная важность и на его осуществление выделялись колоссальные суммы, три из восьми спроектированных зданий были достроены еще до смерти Сталина, последовавшей в марте 1953 года. К началу 1953 года были введены в эксплуатацию башня на Смоленской площади и жилые небоскребы на Котельнической набережной и у Красных Ворот. Между тем работы на Ленинских горах тоже близились к концу, здание МГУ было почти достроено. В сентябре 1953 года оно открыло двери для первого потока студентов. Строительство оставшихся небоскребов растянулось еще на несколько постсталинских лет, а высотка в Зарядье так и не была построена[808].

Первые жильцы башен на Котельнической набережной и у Красных Ворот узнали о смерти Сталина как раз тогда, когда начали обживать свои новенькие квартиры в небоскребах. Наверное, они слушали радио в те ранние утренние часы 4 марта 1953 года, когда было объявлено, что ночью у Сталина произошел инсульт и он потерял сознание. Скорее всего, 6 марта они услышали известие о смерти Сталина и, возможно, принесли домой свежий номер «Правды», первая полоса которого была посвящена кончине советского вождя. Жители небоскребов, как и те люди, которые работали теперь в новом здании МИД на Смоленской площади, наверняка были среди толп скорбящих граждан, стекавшихся к Дому Союзов, чтобы увидеть гроб с телом Сталина, выставленный для прощания. А 9 марта они все вышли на улицы столицы, чтобы влиться в похоронную процессию.

Через несколько недель жителям небоскребов предстояло узнать об аресте Лаврентии Берии, которому многие из них в прошлом адресовали свои просьбы о предоставлении жилья. Поводом к аресту Берии стало обвинение в подготовке переворота, который он якобы замышлял. Арест, состоявшийся 26 июня 1953 года, был санкционирован Никитой Хрущевым и другими высшими руководителями. Проект небоскребов, который ранее курировал Берия (из восьми пять еще не были достроены) перешел в ведение Георгия Маленкова. После смерти Сталина руководство страной перешло к группе во главе с Хрущевым и Маленковым. В нее входили Лазарь Каганович, Анастас Микоян, Николай Булганин и Вячеслав Молотов. В конце декабря 1953 года Берия был приговорен к расстрелу, и в течение следующих нескольких лет Хрущев, постепенно забирая все больше власти в свои руки, сменил Сталина в роли единоличного правителя СССР.

В этой главе речь пойдет о первом публичном выпаде Хрущева против сталинизма – его выступлении на Всесоюзном совещании строителей в декабре 1954 года. На этом мероприятии Хрущев опробовал свою будущую программу десталинизации, обрушившись с нападками на архитектуру сталинской эпохи. Позже, в 1956 году, Хрущев выступил с секретным докладом, в котором осудил культ личности Сталина и резко раскритиковал покойного вождя за «серьезное злоупотребление властью» и отступление от принципов ленинизма[809]. Тем самым Хрущев открыл для СССР путь к более разнообразным международным контактам, и начался период культурной либерализации, известный как Оттепель. Но к тому времени, когда произошли все эти известные события, советская архитектура была уже разгромлена. После того Всесоюзного совещания строителей, всего за несколько месяцев, все главные архитектурные организации, созданные при Сталине, были распущены. Хрущевская атака на виднейших архитекторов и на основные учреждения, имевшие отношение к архитектуре, привела к отказу от монументализма. В результате в 1950-е годы в СССР возобладал другой подход к архитектуре и градостроительству: предпочтение было отдано сборному железобетону, типовым проектам и массовому жилищному строительству. В тот самый момент, когда московские небоскребы выросли на городском горизонте, их объявили главными «злодеями» в борьбе с архитектурными «излишествами».

Оказавшись у власти, Хрущев получил возможность быстро совершить переворот в советской архитектуре. Новый глава государства не был ни инженером, ни зодчим, зато он хорошо ориентировался в строительном деле. Раньше Хрущеву уже доводилось руководить большими строительными проектами – от московского метро в 1930-е годы до послевоенной реконструкции Крещатика, главной улицы Киева[810]. Впрочем, сколь бы ни был сведущ Хрущев в этой области, в атаке на сталинскую архитектуру он действовал не в одиночку. Он заранее нашел союзников среди специалистов-градостроителей, готовых предоставить ему информацию и профессиональные доводы, которые окажутся очень ценными, когда настанет время во всеуслышание объявить о больших изменениях в подходе к застройке советских городов. Одним из этих союзников был архитектор-градостроитель Георгий Градов.

Тридцатого ноября 1954 года Градов – относительно молодой и крайне оппозиционно настроенный архитектор – прибыл на открывшееся в тот день Всесоюзное совещание строителей[811].

Мероприятие проводилось в роскошных интерьерах Большого Кремлевского дворца, куда съехались специалисты по градостроительству со всего Советского Союза, чтобы в течение восьми дней выступать с речами, проводить заседания и круглые столы с обсуждениями. Хотя большинство участников совещания вначале ничего не подозревали, именно в ходе этих заседаний и дебатов советской архитектуре и градостроительству суждено было радикально изменить курс и, отказавшись от сталинского монументализма, развернуться в желательную для Хрущева сторону – к модернизму с преобладанием заводских заготовок и стандартных методов. Седьмого декабря 1954 года, когда совещание завершилось, все его 2 200 делегатов, возвращаясь в свои города и служебные кабинеты, уже прекрасно понимали, что ветер переменился. Как отмечал в своей работе Марк Б. Смит, советские градостроители уже давно разрабатывали методы изготовления заводских элементов для сборных домов и типовые планы застройки, но для их массового внедрения нужны были политическая воля и координация усилий, а их-то в поздние годы сталинизма как раз не было[812]. И вот внезапно все перевернулось. Для таких деятелей, как Георгий Градов, Совещание строителей ознаменовало начало революции в архитектуре, которую он втайне ждал уже давно.

Хотя Градов и присутствовал на Совещании строителей в конце 1954 года, изначально его имени не было в списках приглашенных[813]. В длинных перечнях участников, составленных заблаговременно еще в начале ноября, значились имена самых известных и ответственных советских специалистов – от инженеров и архитекторов до профессионалов, работавших в промышленности строительных материалов. Были приглашены и журналисты, зарубежные гости из различных народных республик и высокопоставленные советские деятели[814]. Самого Градова включили под номером 13 в состав группы делегатов от Академии архитектуры лишь за несколько дней до начала работы Совещания[815]. Его имя оказалось под перечнем более известных персон: Павла Блохина, Ивана Жолтовского, Аркадия Мордвинова, а также президентов, вице-президентов и директоров Академии архитектуры. Имя этого тринадцатого гостя было напечатано чуть бледнее остальных и стояло особняком на оставшемся свободном месте: «Градов Георгий Александрович; н. д.; НИИ обществ. и промышл. зданий; руководитель сектора». Если бы машинистка знала дату рождения Градова, то из этой записи стало бы ясно, что Градов был самым молодым из всех участников, включенных в этот список.

Совещание строителей стало своего рода упражнением в десталинизации – в преддверии секретного доклада, с которым Хрущев выступит через год и три месяца и который застигнет врасплох большинство участников ХХ съезда. Столь же неожиданной стала для многих и та огромная роль, которую сыграл Градов в событиях конца 1954 года[816]. Как можно догадаться, человек, скрывшийся под псевдонимом Градов, очень любил города. Но его страсть к градостроительству отнюдь не исчерпывалась выбором красивой фамилии. Георгий Градов родился в 1911 году в Херсонской губернии, получил образование инженера-строителя и архитектора. В начале 1930-х он окончил в Москве Высший строительный институт и начал работать в Военпроекте: строил типовые объекты – от казарм для красноармейцев до столовых для офицеров. В 1934 году Градова в числе первых приняли в аспирантуру Академии архитектуры СССР в Москве. Градов проникся духом времени, с головой ушел в поиски новых, сугубо социалистических форм архитектуры. А еще в те годы он участвовал в жарких спорах с наставниками – в частности, с Иваном Жолтовским – о роли классицизма в этом поиске новизны. Жолтовский и другие преподаватели Академии знали этого горячего спорщика под именем Георгия Сутягина. Лишь в 1940 году он возьмет себе фамилию Градов[817].

Представления Градова об архитектуре и градостроительстве сформировались в годы учебы в Академии. Там Градов резко критиковал господствующий стиль, проникался все большей неприязнью к классицизму и антипатией к наблюдавшейся среди его наставников и сверстников тенденции заниматься, по его мнению, «чисто эстетическими» вопросами. Позднее Градов охарактеризовал 1930-е годы как эпоху «фальшивого декоративного украшательства, которое впоследствии переросло в безудержные архаические излишества»[818]. Но в те годы молодой архитектор-инженер обрел в Академии авторитетных наставников. Он находил утешение в мастерских братьев Весниных и у Александра Иваницкого, чья мастерская располагалась в Московском государственном институте градостроительства, или Мосгипрогоре. Позже Градов так вспоминал то время: «Я был воспитан школой Весниных, Иваницкого в духе органической взаимосвязи нового социального-функционального содержания и формы, безусловно с учетом современной техники и требований экономики»[819].

Отличительной чертой подхода Иваницкого было как раз стремление объединять форму с функцией и применять научные знания в градостроительстве. Иваницкий был главным планировщиком Нижнего Новгорода с 1928 года до отставки с этой должности в 1935 году Он был планировщиком-прагматиком и ставил научную объективность и поиски выше политики и символики. Как пишет Хизер ДеХаан в своей работе, посвященной градостроительству в Нижнем Новгороде, «Иваницкий отверг идею, согласно которой городской план должен служить неким отражением власти и выражать своей политической эстетикой государственную мощь»[820]. Но к середине 1930-х наука уже уступила место символике, и генеральные планы городов превратились в проекцию мощи и власти Советского Союза и лично Сталина[821]. Итак, в ту самую пору, когда Градов черпал вдохновение в подходе Иваницкого к градостроительству, сам Иваницкий замечал, что его влияние на коллег ослабевает. Градов шел не в ногу со сталинской эпохой, явно выбиваясь из строя, и пройдут еще десятилетия, прежде чем у него под ногами появится твердая почва.

В более поздние годы Градов будет называть себя архитектором, который всегда старался сохранять верность конструктивизму. Ему было особенно интересно строить здания для общественного пользования, вдохновленные домами-коммунами 1920-х, и продолжать разработки в области экспериментального проектирования в духе первых лет советской власти. Как вспоминал позднее Градов, «занимать такие позиции на фоне всеобщего сползания к эклектике и эпигонству было очень трудно»[822]. В конце 1950-х и в 1960-е Градов снова получит возможность заняться проектами, навеянными конструктивистскими идеями[823]. Но в годы своего профессионального становления Градов вынашивал такие мысли об архитектуре, которые шли совершенно вразрез с веяниями того времени. Пока все коллеги-градостроители были увлечены неоклассицизмом и монументализмом, Градов чурался историзма и в работе всячески старался сохранять научную строгость и верность своим идеям. Судя по записным книжкам, которые Градов вел в 1940-е, он искал осязаемую связь между марксизмом-ленинизмом и городской средой. В те годы Градова воодушевляла работа первого секретаря Московского обкома партии Никиты Хрущева, чьи слова Градов занес в свою записную книжку. «Необходимо признать, – говорил Хрущев в 1930-е годы, – что ряд архитекторов несколько увлекается внешней стороной дела и нередко заботится лишь о том, чтобы дать красивый фасад, красивую картинку. Вопросы конструкции дома и внутренней планировки квартир отодвигаются некоторыми на задний план. Это большой недостаток»[824]. Неприязнь Хрущева к тому пути, по которому пошла в 1930-е годы сталинская архитектура, подтверждается множеством документов, она и служила для Градова источником вдохновения.

Еще при Сталине Хрущев неоднократно открыто выражал обеспокоенность тем, что градостроительное дело в СССР идет по неверному пути. В 1935 году на заседании ЦК партии, посвященном вопросам строительства, он привлек к себе всеобщее внимание, произнеся пламенную речь о необходимости массового жилищного строительства[825]. «Надо сказать прямо, – заявил будущий лидер государства, – архитекторы часто не думают о стоимости жилищ, которые они проектируют, не заботятся о советской копейке и совершенно отрываются в своих проектах от вопросов экономики. Это вредное явление надо ликвидировать»[826]. И спустя годы, когда сталинская эпоха наконец завершится, Хрущев попытается воплотить свои давние идеи в жизнь.

После того как Градов в конце 1930-х завершил обучение в Академии архитектуры в Москве и до появления на Совещании строителей в 1954 году, молодой инженер-архитектор трудился на крупных градостроительных объектах вдали от Москвы. Начиная с 1937-го, Градов проработал четыре года во Фрунзе[827] в качестве директора и главного архитектора Киргоспроекта – проектного бюро Киргизской ССР. В 1960 году, вспоминая работу Градова во Фрунзе, бывшие коллеги по этому учреждению высказывались о его достижениях благосклонно: «Градов… добился положительных результатов», строя Летний театр в центральном городском парке им. Панфилова[828]. В свою бытность во Фрунзе Градов работал и над проектами для других киргизских городов, в том числе для Оша и Каракола[829]. В 1941 году он уехал из Киргизии и вступил добровольцем в Красную армию. До 1945 года Градов прослужил сапером на Карельском фронте, где проявил себя очень дисциплинированным подчиненным и волевым человеком. В характеристике, которую выдали ему командиры, было написано: «Политически грамотен, идеологически выдержан, морально устойчив. Партии ЛЕНИНА – СТАЛИНА предан»[830]. Благодаря этим чертам Градов оказался очень полезен стране в военную пору, но они же пригодятся ему и в мирное время. В переходный период между эпохами Сталина и Хрущева упорство и идеологическая выдержанность Градова привлекут к нему внимание начальства.

В 1945 году, демобилизовавшись, Градов устроился на работу в Москве, и снова в Гипрогоре – институте, проектировавшем города СССР. Там он работал над созданием послевоенного генерального плана реконструкции Сталинска[831] – промышленного города, быстро разраставшегося в годы первой пятилетки. Затем Градов перешел на работу в Научно-исследовательский институт архитектуры общественных зданий и промышленных сооружений, находившийся в ведении Академии архитектуры. Деятельность этой организации он ненавидел всей душой, причем с каждым днем все сильнее. Курс, которым двигалась в эти годы советская архитектура, совершенно не сообразовывался с представлениями самого Градова о сущности градостроительства. Возводившиеся в Москве небоскребы олицетворяли в его глазах все изъяны и пороки советской архитектуры. И Градов, с трудом перенося удушливую атмосферу, воцарившуюся в послевоенные годы в московских архитектурных и проектировочных кругах, начал искать какие-то законные способы дать выход накопившимся у него критическим замечаниям.

В позднесталинские годы наиболее влиятельные архитекторы Москвы сосредоточились на решении проблемы ансамблевой застройки. Этот подход, нацеленный не только на модернизацию, но и на формирование и благоустройство городского ландшафта, стимулировал и проект московских небоскребов. При создании новых архитектурных ансамблей зодчие сталинской эпохи черпали вдохновение в исторической городской среде. В 1953 году Александр Власов, тогдашний главный архитектор Москвы, сказал в одном из выступлений: «Исторические архитектурные ансамбли Ленинграда и Москвы, Парижа и Вены, Пекина и Венеции сохранятся в истории архитектуры не как мертвые мемориальные памятники, но как образцы высокого искусства композиции»[832]. Власов указывал на гармонию и равновесие, достигнутые, например, в храмовых комплексах Древнего Египта и на афинском Акрополе, на площадях Флоренции, в Кремлях Москвы, Новгорода и Пскова. На эти примеры, по его мнению, и имело смысл оглядываться, планируя новые городские ансамбли. В своем современном воплощении, продолжал Власов, жилой квартал стал неотъемлемой частью ансамбля. Там, где некогда ориентирами для горожан служили церковные звонницы и дворцовые шпили, теперь главными вехами городского пространства сделались жилые башни. В Москве, по замечанию Власова, блестящими образцами ансамблевой застройки стали небоскребы на площади Восстания и на Котельнической набережной.

Однако с тем же успехом московские высотки могли свидетельствовать и о хаосе, творившемся в советском градостроительстве. Уже в силу огромного количества заинтересованных сторон – от различных министерств, ответственных за возведение всех высоток, до заводов, снабжавших стройки материалами, и до учреждений, поставлявших рабочую силу, – охватывавший всю столицу проект небоскребов, запущенный в Москве в 1947 году, являлся чрезвычайно сложным. На создание архитектурного ансамбля (в Москве он состоял из небоскреба с прилегавшими к нему и далеко тянувшимися проспектами, парками, скверами или набережными) могли уйти годы. Ансамбль был идеалом и потому редко воплощался в реальности так, как изначально задумывался.

Георгий Градов остро осознавал эту проблему. В первые послевоенные годы он работал в Гипрогоре, и его очень раздражало то, что в этом проектном институте практикуется, на его взгляд, поверхностно отвлеченный и ненаучный подход к градостроительству. В конце 1949 года, на третьем году работы в Гипрогоре, Градов написал письмо с жалобами в Министерство градостроительства СССР. Как глава 4-й архитектурной мастерской Гипрогора, Градов был прекрасно осведомлен. В своем 11-страничном письме он не только описывал недостатки советского градостроительства, но и предлагал ряд возможных решений. Сосредоточившись конкретно на Гипрогоре, Градов выдвигал следующие доводы: генпланы городов, как правило, тяготеют к абстрактности и оторваны от действительности; очень часто отсутствует цельный замысел, который объединял бы между собой объекты, строящиеся в разных частях одного города; наконец, в советском градостроительстве в целом отсутствуют установленные нормы и внятная научная методология[833].

С своем письме 1949 года Градов заявлял, что на протяжении 25 лет своего существования Гипрогор так и не выработал самых элементарных стандартов градостроительства. «Нет твердых положений по зонированию застройки, не разработана совсем экономика городского строительства, нет научно и жизненно обоснованных нормативов по плотности застройки, зеленому строительству, культурным и детским учреждениям», – сетовал Градов[834]. Гипрогор, продолжал он, «ведет свою работу в полном отрыве от научных учреждений страны – Академии наук СССР, отраслевых Академий и институтов…» Иными словами, писал Градов, Гипрогор «варится в собственном соку». Оторванная от внешних технических дискуссий и от реальности, эта организация барахтается на месте, «повторяя бесконечные штампы и перерабатывая потоки бумаги»[835]. Градов утверждал, что «Гипрогор должен проектировать не бумажные генпланы, оторванные от жизни, для архива, а реальные технические и рабочие проекты застройки городов, годные и необходимые для осуществления в натуре. Нужно изменить самую методологию проектирования генеральных планов, подчинив их требованиям реальной действительности»[836].

По мнению Градова, суть проблемы не в смелости «ансамблевой застройки», а в неспособности советских архитекторов по-настоящему осуществить свои возвышенные и монументальные цели. Проблема – в отсутствии согласованности между многочисленными проектными институциями, действующими в стране. По наблюдениям Градова, в учреждениях позднесталинской поры царил индивидуализм. Свой вывод он подкреплял, пародируя некоторых типичных градостроителей – узколобых индивидуалистов: «Деньги мои – где хочу, как хочу, так и строю», – говорит один; «Мне надо построить дом для своих рабочих, а не заниматься проектированием и строительством города для кого-то»[837], – ноет другой. В письме 1949 года Градов обрушивался на советскую архитектуру с уничтожающей критикой, но не называл ничьих фамилий. Однако в начале 1950-х, когда он перейдет в Научно-исследовательский институт общественных зданий при Академии архитектуры, все изменится. В Академии он уже перейдет на личности.

Градов продолжал адресовать жалобы руководству Академии, но, похоже, его критика никого не интересовала. Однако, став начальником сектора в НИИ общественных зданий, Градов оказался в окружении коллег-единомышленников. В частности, его взгляды разделял руководитель НИИ Константин Иванов. Градов с Ивановым отправили совместно написанное письмо в газету «Большевик», и еще одну – в «Литературную газету», но они так и не были опубликованы[838]. В 1952 году они, снова сообща, написали Юрию Жданову – главе Отдела науки Управления агитации и пропаганды ЦК КПСС. Градов и Иванов обратились к Жданову на основании того, что Академия архитектуры обнаружила свою научную несостоятельность. «Академия архитектуры СССР, которой 17 лет тому назад правительством было поручено разработать правила архитектурной науки, не выполнила своей миссии», – писали они[839]. Но это еще не все, утверждали авторы письма. Пока у кормила стояли такие архитекторы, как Каро Алабян и Аркадий Мордвинов, Академия на всех парах неслась вперед неверным курсом. И теперь необходимо восстановить утраченную связь между архитектурой и наукой.

В последующие годы Градов пикировался непосредственно с Мордвиновым, президентом Академии архитектуры. Он и открыто возражал Мордвинову на официальных заседаниях, и вел с ним молчаливые споры, оставляя пометки на полях своих экземпляров с публикациями Мордвинова[840]. Выступая с докладом в Академии в 1952 году, Градов критиковал Мордвинова и других за то, что они ведут вечные дискуссии о массовом строительстве вместо того, чтобы что-то делать на этом фронте. Ведущие архитекторы страны, заявлял Градов, отсиживаются в стороне, тогда как в этой важной области градостроительства ничего толком не происходит[841]. Пока архитекторы устраивают нескончаемые дебаты, строители вынуждены работать, не имея типовых, отвечающих современным требованиям планов. В качестве примеров Градов приводил школы и больницы – общественные здания, относившиеся как раз к сфере деятельности возглавляемого им института. По его словам, еще три года назад Академия постановила, что в каждой новой школе должен иметься спортзал, однако до сих пор не разработала никаких проектов. Поэтому строительство школ, сообщал Градов, так и «идет по старым проектам без спортивных залов». Но, что еще хуже, продолжал он, больницы тоже строят в отсутствие типовых проектов по проектам школ. По-видимому, строителям приходится импровизировать на ходу: например, вместо классных комнат сооружать операционные залы[842]. Так явная неспособность Академии претворять абстрактные идеи в жизнь приводила к полной неразберихе на стройплощадках.

По мнению Градова, виноваты во всем происходившем были исключительно люди, руководившие Академией архитектуры. И Градов, давно набивший руку на письмах с жалобами в редакции газет и вышестоящие инстанции, продолжал делать это и по окончании сталинской эпохи. В феврале 1954 года, при поддержке Иванова и небольшой группы других «заговорщиков», Градов написал открытое письмо первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву. Годами письма Градова оставались без ответа, к его предупреждениям никто не желал прислушиваться… Наверняка он удивился, когда в 1954 году его письмо чрезвычайно заинтересовало новоиспеченного лидера СССР.

Открытое письмо, которое Градов отправил Хрущеву в феврале 1954 года, было сокрушительным и испепеляющим. В нем Градов поименно обвинял ведущих советских архитекторов в нежелании эффективно использовать имеющиеся в их распоряжении промышленные и научные достижения и, если смотреть шире, в отклонении от партийной линии. В первых четырех страницах своего послания Градов обращался непосредственно к первому секретарю, излагая причины и суть своего беспокойства. Но главное Градов сосредоточил в приложении на ста страницах, где с самыми сочными подробностями рассказывал об интригах и заговорах. Наверняка Хрущев, любивший драматические эффекты и заинтересованный в подобных «сигналах снизу», с увлечением прочел послание Градова в тот неопределенный момент политических преобразований[843].

Это письмо было результатом труда терпеливого и кропотливого человека, который годами дожидался подходящей возможности высказаться. И вот теперь, по окончании сталинской эпохи, он воспользовался ею. До выступления Хрущева с докладом на ХХ съезде оставалось два года, и Градов еще не догадывался, что в этот момент вносит весомый вклад в дело грядущей десталинизации. Но дело обстояло именно так. Градов, в высшей степени последовательный, повторял все те же аргументы, которые он, Иванов и их единомышленники уже не раз излагали в предыдущих письмах и выступлениях. Градов утверждал, что в 1930-е годы советская архитектура пошла по неверному пути, свернув в сторону от научно-технических достижений. Вместо этого восторжествовало «рабское преклонение перед архаикой, массовое беспринципное копирование архитектурных приемов и форм, ушедших в прошлое, культ преимущества уникальной архитектуры перед массовой»[844]. Градов писал, что «все это не соответствует идеалам нашего общества и противоречит указаниям партии и Ленина о создании новой социалистической материальной и духовной культуры».

За последние 20 лет, заявлял Градов, «новаторство в архитектурном творчестве ликвидировано»[845]. И кто виноват в сложившемся положении, по мнению Градова, было совершенно ясно.

Хотя внимательного читателя Градов дождался именно в пору десталинизации, само его письмо Хрущеву насквозь пропитано риторикой сталинизма. Градов сообщал первому секретарю, что в области архитектуры царит «аракчеевский режим» украшательства и подражательности[846]. И заправляет этой «аракчеевщиной», продолжал Градов, Мордвинов (илл. 8.1), окруживший себя «беспринципными» людьми, к которым относились Сергей Чернышев, Николай Колли, Николай Былинкин и прочие, «безоговорочно соглашающиеся» с ними приспешники, «не возражающие против гнилого уклада академической жизни». Противостоят же им «активные коммунисты, поднявшие голос критики», – вроде самого Градова, – однако их попытки перенаправить советскую архитектуру в нужное русло и спасти честь профессии неоднократно наталкивались на сопротивление начальства[847].

Илл. 8.1. Аркадий Мордвинов, архитектор гостиницы «Украина» и президент Академии архитектуры СССР, с коллегами и макетом гостиницы, строительство которой продолжалось до 1957 г. 1951 г. Собрание Музея Москвы

Письмо Градова было написано в правильное время и попало в нужные руки. Хрущев, скорее всего, уже готовил масштабную атаку на главных сталинских архитекторов, которая должна была произойти в конце 1954 года на Всесоюзном совещании строителей в Москве. Но письмо Градова должно быть подпитало планировавшийся натиск. В декабре, выступая на Совещании строителей, Хрущев напал персонально на ведущих архитекторов Академии, в том числе на тех, кто построил – и, как Мордвинов, еще продолжал строить – московские небоскребы. В обличительной речи Хрущева эти монументальные сооружения были названы яркими примерами «излишеств» в сталинской архитектуре.

На Всесоюзном совещании строителей, которое продолжалось целую неделю (с 30 ноября по 7 декабря), присутствовали более двух тысяч представителей советской строительной отрасли, съехавшихся со всех концов СССР. Газеты публиковали выдержки из наиболее важных докладов, делавшихся на совещании, чтобы с ними могла ознакомиться вся страна.

Новости о развернувшейся в Москве драме быстро долетели и до зарубежных наблюдателей.

Если бы в 1954 году Хрущев не вмешался непосредственно в градостроительные дела, то, возможно, Совещание строителей прошло бы, как обычно, по заранее подготовленному сценарию. На протяжении недель, предшествовавших этому мероприятию, ораторы писали и редактировали тексты будущих докладов, репетировали свои реплики перед коллегами, которые собирались за закрытыми дверями и, готовясь к официальным выступлениям, заранее обменивались в узком кругу мнениями и критическими замечаниями. Восемнадцатого ноября 1954 года собралась группа архитекторов, чтобы прослушать предварительный доклад Михаила Посохина – главного архитектора небоскреба на площади Восстания. В ходе этой привычной процедуры Посохин выслушал ожидаемые возражения коллег. Мордвинов отметил, что в тексте выступления недостает «самокритики»[848]. Но если к критике со стороны коллег советские архитекторы привыкли, то яростный разнос, который устроил им на Совещании строителей глава государства, застал их врасплох. Хрущев приберег свое выступление на последний день совещания, но отдельные реплики он вставлял и раньше. Сидя в зале, Хрущев перебивал ораторов во время разных заседаний[849]. Это зрелище – лица архитекторов-тяжеловесов, застывавшие от изумления с раскрытыми ртами, – наверняка очень тревожило одних и забавляло других собравшихся в зале.

На второй день Совещания строителей Георгий Градов произвел первый залп, ознаменовавший начало битвы Хрущева с главными архитекторами Сталина. Поднявшись на трибуну, Градов выступил с привычными жалобами: стал критиковать Академию архитектуры за то, что она не выполняет партийные наказы, а решает исключительно «художественно-декоративные задачи». Однако на сей раз слова Градова не пропали втуне: в ответ из зала раздался чей-то зычный голос. Это Хрущев громко и энергично поддержал оратора. И они, словно по нотам, разыграли диалог, целью которого было прижать к ногтю всех тех, кто расплодил архитектурные «излишества». «Там, где вы работаете, есть люди, – сказал Хрущев, перебив Градова. – Так расскажите нам, кто против чего выступает, расскажите нам ваши секреты (оживление в зале)»[850]. «Товарищи, – продолжал Градов, – секреты, о которых говорит Никита Сергеевич, если их можно назвать секретами, заключаются в том, что одна часть АА СССР, и не только Академии, но и Союза советских архитекторов, стоит на той точке зрения, что в основе архитектуры должна лежать не чистая эстетика, а прежде всего забота о материально-техническом содержании архитектуры»[851]. Однако для другой части типично «понимание архитектуры прежде всего как художественного искусства»[852]. По словам Градова, второй подход к архитектуре взял верх и господствовал слишком долго.

Хрущев напирал: «Кто же такую точку зрения возглавляет?» Градов не мешкал с ответом: Аркадий Мордвинов. «„Архитектура – это искусство“, – подчеркивает в своей книге товарищ Мордвинов», – процитировал он. Мордвинов наделял памятники и монументальное зодчество большей значимостью, чем промышленное и сельскохозяйственное строительство, заявлял Градов. Но не он один виновник создавшегося положения. Историк и теоретик архитектуры Иван Маца, по замечанию Градова, тоже внес свой вклад в принижение значения массового строительства. Например, Маца говорил, что «между „высокой архитектурой“ и „простым“ (массовым) строительством существует такая же разница, как между человеком и обезьяной»[853]. На сей раз в зале раздался смех, но Градову было не до улыбок. «Товарищи, это не случайные фразы, и я бы не стал занимать ваше внимание ими, если бы они не оказывали серьезного отрицательного влияния на нашу архитектуру», – строго осадил он слушателей[854].

Градов продолжил приводить примеры – отчасти отвечая на вопросы, которые подбрасывал ему Хрущев, отчасти же потому, что из этих примеров, собственно, и состоял подготовленный им доклад. Далее он обратился к той печальной участи, которая постигла партийное учение, когда оно попало в руки советских архитектурных эстетов. По мнению Градова, Институт истории и теории Академии архитектуры СССР весьма своеобразно «приспособил к архитектуре основной экономический закон социализма». Оставив материальные потребности в стороне, институт действовал, исходя из принципа: «Советская архитектура… решает свои задачи в целях максимального удовлетворения постоянно растущих эстетических потребностей всего народа…»[855] Тут в зале снова раздался смех, хотя в глазах Градова такое эстетическое поползновение на священное революционное учение было кощунством.

Когда Хрущев спросил, кто же выработал этот новый принцип, Градов указал на директора института товарища Курочкина. Хрущев пошутил: «Если бы ему [Курочкину] вместо квартиры дали эту „эстетику“, как бы он на это реагировал?» «Возможно, он не чувствует всей остроты такого неправильного понимания архитектуры, – ответил Градов, – потому что он имеет квартиру»[856]. Зал снова разразился смехом. Но комедийный дуэт уже готовился перейти к сути дела. Советская архитектура была в шаге от реформы, в результате которой ей предстояло забыть об эстетике и целиком сосредоточиться на материальных потребностях страны.

По убеждению Градова, все сводилось к решению нравственного вопроса – а именно обеспечения советских граждан нормальным жильем и бытовыми услугами. Он продолжал возмущаться:

Еще в 1944–1945 годы, когда перед страной стояла неотложная задача восстановления разрушенных войной городов и сел, когда некоторые наши люди ютились в землянках и необходимо было беречь в строительстве каждый рубль, ряд руководящих и научных деятелей архитектуры… сосредоточили внимание на художественной проблеме городского строительства, призывали архитекторов в целях украшения городов сооружать строительные объемы и монументы, не оправданные практической необходимостью. На первое место были поставлены вопросы создания показного эффекта, эмоционального воздействия природного пейзажа, покраски зданий, создания зрительных акцентов и т. п. Получалось совсем как у Манилова[857].

Судя по последнему замечанию, Градов считал, что советские архитекторы позабыли свой долг перед народом и в ту пору, когда страна испытывала жесточайшую нехватку жилья, предпочитали упражняться в монументальности.

За нападками Градова на ведущих советских архитекторов и теоретиков архитектуры скрывалась более существенная критика собственно сталинизма. В 1954 году десталинизация еще не начиналась, но Совещание строителей стало удобной площадкой, где можно было поупражняться в критике наследия сталинской эпохи и отрепетировать будущие выпады. Могущественный предшественник Хрущева оставил неизгладимую печать на облике советских городов. И не случайно, выступая с репликами на Совещании строителей, Хрущев особенно нападал на московские небоскребы. Самую резкую критику он адресовал тем архитекторам, которые проектировали и строили эти ярчайшие образцы сталинского монументализма. В последний день Совещания, взойдя на трибуну, Хрущев продолжил начатую Градовым атаку на московских архитекторов. Но, сделав мишенью своих нападок сталинские высотные здания, он тем самым возложил вину за их возведение и лично на покойного вождя.

Выступая в заключительный день на Совещании строителей, Хрущев призвал повысить эффективность строительства, шире применять промышленные методы и сборные железобетонные конструкции и покончить с ненужным украшательством в проектировании, которое, по его словам, вызывает только «ненужное расходование средств»[858]. Вслед за Градовым, Хрущев поименно назвал Мордвинова и других, распекая виднейших московских архитекторов за строительство дорогостоящих, непрактичных объектов: «Доклад товарища Мордвинова и выступления некоторых архитекторов на данном совещании показали, что они обходят вопросы экономики строительства, не интересуются стоимостью квадратного метра жилой площади»[859]. Далее Хрущев заметил:

Архитекторам, как и всем строителям, следует круто повернуться к вопросам экономики строительства, глубоко вникать в них. Надо всегда помнить, что одним из самых главных является стоимость сооружаемого здания, стоимость квадратного метра площади. Архитектор, если он хочет идти в ногу с жизнью, обязан знать и уметь применять не только архитектурные формы, орнаменты и различные декоративные элементы, он должен знать новые прогрессивные материалы, железобетонные конструкции и детали и, прежде всего, должен отлично разбираться в вопросах экономики строительства[860].

По словам Хрущева, Мордвинов и его коллеги не желали задумываться о стоимости квадратного метра жилплощади. Приводя заоблачные цены на материалы, закупавшиеся для строительства московских небоскребов, Хрущев отмечал, что «некоторые архитекторы увлекаются устройством на зданиях шпилей, и поэтому эти здания становятся похожими на церкви». И тут уже дело не только в экономике, но и в эстетике: «Вам нравится силуэт церкви?» – обращался Хрущев с вопросом к залу[861].

Мордвинова Хрущев обвинял и в зажиме критики в Академии архитектуры. Сообщив всем присутствующим, что «Градов обратился в Центральный комитет партии с письмом, в котором изложил свои критические замечания по вопросам архитектуры», и что Мордвинов получил это письмо, но даже пальцем не шевельнул, Хрущев выразил желание «ликвидировать всякое проявление монополизма и зажима критики» в советской архитектурной отрасли[862]. По словам Хрущева, Мордвинов всячески пытался помешать Градову попасть на Совещание строителей. «Вы, товарищ Мордвинов, и ваши приближенные глушили голоса, раздававшиеся против украшательства и бутафории в архитектуре», – заявил Хрущев[863]. Он говорил об излишествах, приукрашивании, избыточном декоре, о том, что архитекторы «увлеклись ненужным украшательством фасадов»[864], – в целом, использовал совершенно новую лексику для описания тех зданий, которые еще совсем недавно все называли красивыми, монументальными и величественными. Хрущев сознательно избегал сталинского лексикона, изредка поясняя свою мысль («мы не против красоты, но против излишеств»[865]), но чаще всего просто уклонялся от использования затертых в последние годы слов и понятий. Что особенно примечательно, в речи Хрущева на Совещании строителей ни разу не прозвучало слово «счастье» – то самое слово, которое неизменно присутствовало во всех рассуждениях и публикациях о сталинской архитектуре.

За несколько месяцев, последовавших за Совещанием строителей, в архитектурных ведомствах Советского Союза произошли большие изменения. Это мероприятие ознаменовало решительный разрыв между сталинским и постсталинским градостроительством. И все же в выступлениях, прозвучавших на том совещании, прослеживается и преемственность с предыдущей эпохой. Критические замечания, открыто высказанные в конце 1954 года Хрущевым и Градовым, сами по себе не были ни новыми, ни оригинальными. Как пишет Дарья Бочарникова, две связанные между собой цели – индустриализация и стандартизация в массовом строительстве – «хорошо осознавались представителями этой отрасли и оставались в числе важнейших задач советской архитектуры, формулировавшихся до и после 1932 год»[866]. И по мере того, как в 1940-е годы шло послевоенное восстановление, эти приоритеты становились все более насущными. Советские архитекторы – по крайней мере на словах ведя теоретические дискуссии, – никогда не отказывались от промышленного и типового строительства. Безусловно, и в строительной отрасли были такие люди – главным образом архитекторы, – которых интересовал в первую очередь художественный, выразительный потенциал зодчества. Но и помимо Градова, было много таких, кто ратовал за другой подход. Животрепещущие вопросы, поднятые Хрущевым и Градовым на Совещании строителей, перекликались с проблемами, на которые указывали другие делегаты – не архитекторы. Наряду с ведущими зодчими, на совещании присутствовали и министры, и начальники строек: например, Николай Дыгай, в течение трех лет руководивший строительством высотной гостиницы «Ленинградская», Павел Юдин и Давид Райзер, руководившие строительством небоскреба на Смоленской площади, (Райзер также помогал Мордвинову в первые годы в проектировании и строительстве гостиницы «Украина»). Все трое выступили с докладами, длившимися больше часа каждый, и высказались – пусть и в менее ярких выражениях – за многие из тех же перемен, к которым горячо призывали Градов и Хрущев[867]. Дыгай, занимавший в ту пору должность министра строительства СССР, сетовал на то, что «многими архитекторами архитектура понимается как художественная, а не строительная область деятельности»[868]. Сам Дыгай считал типовое массовое строительство важнейшей задачей советской архитектуры, но отмечал, что «типовое проектирование многие архитекторы рассматривают как третьестепенный вид творчества»[869]. С некоторых пор, констатировал Дыгай, «многие архитекторы считают, что проект без башни или шпиля – это вроде как бы и не проект»[870]. Как министр строительства Дыгай заявлял, что такому подходу к градостроительству необходимо положить конец.

В декабре 1954 года участники Всесоюзного совещания строителей разъезжались по домам, сознавая, что стали свидетелями важного исторического момента: новый лидер государства лично вмешался в дела градостроителей-профессионалов. И потому вряд ли они удивлялись тому, что уже в следующем году были проведены реформы, благодаря которым в советской архитектуре произошли ощутимые системные изменения. Начиная с 1955 года интерес к символике, столь характерный для сталинского монументализма, отошел на дальний план, а первостепенной задачей развития советских городов стало массовое строительство жилья – куда менее затратное, если учитывать стоимость квадратного метра, но не менее масштабное и амбициозное.

Самым осязаемым результатом вмешательства Хрущева в дела советской архитектуры стали типовые жилые кварталы, которые до сих пор можно видеть во многих крупных городах бывшего Советского Союза. В 1957 году, объявляя о начале массового жилищного строительства, Хрущев обязался устранить жилищный кризис в СССР за 10 лет. Каждой советской семье он обещал предоставить по отдельной квартире в новых районах, которые планировалось строить в основном на окраинах городов по всей стране. И пусть жилищный кризис так и не удалось преодолеть окончательно, результаты затеянного Хрущевым массового строительства оказались весьма впечатляющими. За период с 1953 по 1970 год в городах и в сельской местности удалось построить более 38 миллионов квартир и частных домов, и в новое жилье вселились более 140 миллионов человек[871]. Благодаря массовому жилищному строительству то, что в сталинскую эпоху оставалось привилегией элит, – отдельная односемейная квартира – превратилось во вполне осуществимую мечту очень многих людей.

Средоточием новшеств, которым в конце 1950-х открыла дорогу объявленная Хрущевым кампания массового строительства жилья, оставалась Москва. Черемушки на юго-западе города, где ранее поселили строителей небоскребов, переименовали в Новые Черемушки и превратили в образцово-показательный микрорайон нового типа. И такие Новые Черемушки – с их централизованной инфраструктурой, общественными площадками и маленькими, но удобными квартирами – еще долгие годы воспроизводились множество раз в разных городах Советского Союза. В Москве же этот типовой район разительно контрастировал с небоскребом МГУ, вырисовывавшимся на горизонте невдалеке. В самый момент своего появления московские небоскребы стали негативными образцами городского проектирования.

В массовой прессе и специализированных изданиях подчеркивалась разница между сталинскими небоскребами и хрущевскими многоквартирными домами. На изображениях, публиковавшихся в архитектурных журналах той поры, небоскребы обычно помещались на заднем плане и служили контрастным фоном для новых московских жилых кварталов. На фотографии 1958 года здание МГУ показано издалека, его силуэт обрамлен строительными кранами и частично заслонен строящимся жилым комплексом, который, можно подумать, со временем должен был загородить вид на университетский небоскреб полностью (илл. 8.2). На самом деле, в конце 1950-х чаще всего строились гораздо более низкие – пятиэтажные – жилые дома, вскоре прозванные хрущевками. И эти низкорослые, приземистые дома вовсе не собирались состязаться высотой или монументальностью с московскими небоскребами. Массовое жилищное строительство бросало вызов небоскребам совершенно в другом смысле: оно ясно показывало народу, что теперь власть будет ставить широкие нужды граждан выше каких-либо символических или эстетических соображений.

Илл. 8.2. Строительство жилых зданий на юго-западе Москвы. (Архитектура СССР. 1958. Февраль)

Но до того как на горизонтах показались новые жилые кварталы, пришлось ввести ряд структурных изменений в системе ведомств, занимавшихся архитектурой. Уже через полгода после Всесоюзного совещания строителей, летом 1955 года, Академия архитектуры СССР была ликвидирована, а вместо нее учреждена Академия строительства и архитектуры. Спустя еще несколько месяцев, 4 ноября 1955 года, Совет Министров СССР совместно с ЦК КПСС выпустили постановление под названием «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве»[872]. В этом постановлении, текст которого помогал составлять Градов, получили законодательное оформление многие из тех критических замечаний, которые прозвучали на Совещании строителей и в итоге сделали возможной революцию в советском градостроительстве[873]. В 1955 году прозвучал официальный призыв к архитекторам и строителям отказаться от неоклассических элементов и монументальности и заняться разработкой более современных и гораздо более приземленных типовых проектов. Некоторые зодчие усмотрели в этом резком повороте возвращение к течениям 1920-х годов с их авангардным духом[874]. Во всяком случае, Градов придерживался именно такого мнения и позже хвалил Хрущева за реабилитацию конструктивизма[875].

Перемена курса в советской архитектуре в середине 1950-х годов поставила под сомнение судьбу сталинских небоскребов. Эти здания, задуманные как горделивые символы величия Москвы и всего СССР, теперь были объявлены ярчайшими образцами сталинских «излишеств». Кампания против них грозила уронить престиж сталинских небоскребов не только в архитектурных кругах, но и в сознании всего советского общества. В 1955 году к кампании против архитектурных «излишеств» присоединился и журнал «Крокодил». Его художники, еще недавно до небес превозносившие проект московских небоскребов, принялись рисовать картинки, высмеивавшие ошельмованный подход к градостроительству (илл. 8.3). Теперь слишком затейливые архитектурные замыслы – вроде вычурного, похожего на многоярусный торт макета на рисунке Лисогорского, – вызывали уже не возгласы восхищения, а откровенные издевки.

Илл. 8.3. Крокодил. 1955. 30 октября.

В течение следующих лет московские архитекторы будут пересматривать плоды своего труда в сталинскую эпоху, применяя к ним вошедшие в оборот новые понятия об архитектурных «излишествах». В статье, опубликованной в 1959 году бывший главный архитектор Москвы Александр Власов назвал Всесоюзное совещание строителей в 1954 году «знаменательной вехой, положившей начало решительной перестройке в архитектуре»[876]. За пять лет, что прошли после этого исторического события, советские архитекторы вроде Власова приноровились к возобладавшему новому направлению. «Основное во всяком архитектурном стиле – отношение к человеку и его потребностям, – писал Власов. – Советские архитекторы не всегда были верны этому принципу». И свидетельства этой самой неверности, по словам Власова, ярче всего видны в Москве. В частности, в советской столице в послевоенные годы «имели место грубые извращения и излишества, которые особенно сказались при строительстве высотных зданий». Далее Власов переходил к конкретным примерам:

Что выражает, в частности, архитектура гостиницы «Украина» или жилого дома на Котельнической набережной? Для них характерны надуманная форма плана, изощренное объемно-пространственное построение с многочисленными надстройками, не выполняющими никакой разумной роли, нерациональные конструкции и в результате баснословно высокая стоимость квартир. Прошло всего несколько лет, но мы вправе утверждать, что архитектура этих высотных зданий не выдержала испытания временем[877].

Сам Власов не проектировал ни одного из московских небоскребов, зато в 1947 году он был членом экспертной комиссии, оценивавшей конкурсные проекты этих зданий[878]. Суждение, высказанное им о сталинских высотных зданиях 12 лет спустя, показывает, насколько радикально пришлось переменить свои взгляды профессионалам, занятым в архитектуре, под давлением нового политического курса.

Власов, некогда один из виднейших поборников сталинских «излишеств», быстро переориентировался и встал на новый путь, каким пошла архитектура при Хрущеве. Осенью 1955 года он и еще десять градостроителей были откомандированы в США для изучения новейших достижений американского жилищного строительства. Когда поездка уже близилась к завершению, Власов оказался в центре международного скандала. Еще до его приезда в США новость о коренных переменах, которые произошли после Всесоюзного совещания строителей, просочилась за пределы Советского Союза, и американские газеты принялись буйно фантазировать о том, что же все-таки творится теперь на московской архитектурной арене. В марте 1955 года New York Times объявила, что в Советском Союзе «запретили небоскребы»[879]. В сентябре в этой же газете сообщили, что в СССР «велели привести к единому стандарту все строительные проекты в течение ближайших двух лет»[880]. А в ноябре, как раз когда Власов находился в США, газета опубликовала новость о том, что Власова якобы уволили с его должности в Москве. Это было неправдой. Как написали в New York Times, архитектор не смог прокомментировать свое увольнение, так как «не знал о нем»[881]. Власова и других членов советской делегации это сообщение в газете конечно застигло врасплох.

Американские журналисты знали о том, что Хрущев критиковал Власова и других архитекторов на Совещании строителей годом ранее[882]. Новость об увольнении Власова, скорее всего, стала результатом путаницы, с которой столкнулись иностранные обозреватели, когда безуспешно пытались разобраться в том, что же, собственно, происходило в ту пору в стремительно менявшей курс советской архитектуре. Хотя новость оказалась ложной, публикация материала спровоцировала вереницу событий, ход которых уже нельзя было остановить, не прилагая особенных усилий. Власов заторопился в Москву и вылетел туда, с остановкой в Париже, на следующий день после выхода статьи, в которой говорилось о его увольнении. А в Париже, к большому удивлению Власова, его уже встречала – как докладывала все та же New York Times – «группка русских изгнанников-антикоммунистов и французских студентов, которые попытались оттеснить Александра В. Власова от его советских коллег…»[883] Решив почему-то, что Власов собирается стать невозвращенцем, эта кучка парижан попыталась помочь ему незаметно сбежать. В конце концов Власов все же благополучно прилетел в Москву.

Холодная война изменила динамику советско-американских отношений в области архитектуры. Разворот Москвы в сторону массового жилищного строительства и широкого использования сборного железобетона привел к возобновлению связей между советскими и американскими специалистами строительной отрасли. Однако в 1950-е годы советским архитекторам не довелось наладить с зарубежными коллегами такие же относительно дружественные отношения, какие посчастливилось установить их предшественникам в 1930-е. Эпизод с Власовым продемонстрировал, что эта новая, весьма напряженная международная атмосфера чревата неприятными и даже опасными недоразумениями.

Советские архитекторы по-разному приспосабливались к переменам, которые произошли в их профессиональной сфере. Деятели вроде Власова и Мордвинова достаточно быстро перестроились и ловко поплыли с новыми попутными ветрами. Безусловно, новая эпоха в советской архитектуре благоприятствовала и таким людям, как Георгий Градов. В конце 1950-х он заметно продвинулся по службе в новой Академии строительства и архитектуры и в Союзе архитекторов и вскоре возглавил Научно-исследовательский институт общественных зданий (НИИОЗ). В 1955 году Градов отправился делегатом в Гаагу на IV съезд Международного союза архитекторов (МСА). В этой организации, учрежденной в 1946 году в Лозанне (Швейцария), состояли многие советские архитекторы, и члены МСА внимательно следили за происходящим в Москве и видели, как стремительно меняется при Хрущеве политический климат в СССР. Как пишет Кэтрин Кук, Совещание строителей ознаменовало важный момент для советского интернационализма, так как подготовило почву для «параллельного развития» советской архитектуры и архитектурной практики за рубежом[884]. МСА был одной из площадок, способствовавших этому параллельному развитию и сопровождавшему его возрождению интернационализма. В 1958 году, через три года после того, как Градов побывал на съезде МСА в Гааге, эта организация провела свой пятый международный съезд в Москве. Но хотя советские и зарубежные архитекторы и достигали взаимопонимания в вопросах проектирования, соперничество СССР и стран Запада в условиях холодной войны ограничивало возможности реального взаимодействия между ними. После 1953 года Советский Союз продолжал использовать архитектуру как средство состязания с Западом.

В 1956 году Хрущев вышел с критикой советской монументальной архитектуры в международное пространство. Выступая в Варшаве на пленуме ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), Хрущев довольно долго говорил о растрате государственных средств при его предшественнике на самые разные проекты – от плотин до МГУ. «Мы построили университет, – сказал Хрущев. – Очень красивый университет. Очень красивый – но построен он очень неразумно. Зачем профессору или студенту пониматься аж на 36-й этаж? Ну зачем?» Хрущев отказывался понимать, почему здание университета должно служить еще каким-то целям, кроме образовательных, и порицал архитектурные излишества, не оправданные никакими практическими нуждами. «Зачем лезть в небо? Чем плохо на земле?»[885] Критикуя строительство МГУ, Хрущев главным образом говорил о нерационально израсходованных средствах, но еще он высказывал мнение о том, что городская среда не должна нести никакой символической нагрузки. «Можно взять карандаш и произвести расчеты, – говорил Хрущев своим польским слушателям. – На те же деньги, что мы угрохали на этот университет, можно было построить три или четыре университета той же вместимости». Кроме средств, потраченных на строительство университета, возмущение Хрущева вызывало и количество работников, которые нужны для обслуживания этого здания в будущем: для содержания здания и управления им требовалась «почти целая фабрика». Хрущев негодовал:

Выступая с этой речью в Польше в 1956 году, Хрущев мог бы не ходить за примерами так далеко (до самого здания МГУ). В позднесталинские годы советский монументализм успел перешагнуть западные границы СССР[887]. В 1951 и 1952 годах советское правительство сделало «братские подарки» в виде небоскребов столицам стран Восточного блока – Варшаве, Праге и Бухаресту, а также столицам советских республик – Киеву и Риге. Сталинский небоскреб в Польше был достроен в 1955 году, меньше чем за год до выступления Хрущева на том пленуме в Варшаве. Однако приводить новенький варшавский небоскреб в качестве примера зря потраченных государственных денег было бы чересчур недипломатично – даже для Хрущева. Если в Москве Хрущев уже провел необходимую подготовку для перемены курса в советской архитектуре, то города, находившиеся на периферии СССР или сферы его влияния, в середине 1950-х получали из центра противоречивые сигналы. В тот самый момент, когда в Москве сталинский небоскреб без малейших церемоний изгоняли из пантеона советских архитектурных достижений, в Восточной Европе вовсю шло строительство такого рода зданий. После 1953 года характерный советский небоскреб продолжал служить полезным орудием, помогавшим скреплять связи в расширявшемся социалистическом мире[888]. Если в Варшаве сталинская высотка распахнула двери в 1955 году, то в Риге его «сестра», в которую предстояло переехать Академии наук Латвийской ССР, была достроена только в 1961 году. Это здание стало зримым свидетельством того, как медленно доходили до окраин советской империи веяния сталинской эстетики.

Собратья московских небоскребов сталинской эпохи, отправленные за границу, выполняли двоякую задачу: служили образцами социалистического реализма в архитектуре и каноническими, мгновенно опознаваемыми символами принадлежности к социалистическому миру. И потому, например, новый варшавский Дворец культуры и науки расхваливали в официальных кругах как «прекрасный подарок» Польше, тогда как на его старших «родственников» в Москве смотрели со все возраставшим неодобрением. Связи, укреплению которых способствовало строительство небоскребов, не исчерпывались одной только эстетикой. По условиям соглашений, подписанных для передачи в дар этих сооружений, советское государство обеспечивало финансирование строительства, поставки стройматериалов, рабочей силы и советы экспертов, а каждая из стран-получателей, в свой черед, соглашалась навсегда изменить облик своей столицы и тем самым запечатлеть свою тесную связь с Москвой.

В связи со строительством варшавского небоскреба такое соглашение между советским и польским правительствами было подписано 5 апреля 1952 года. Советский Союз обещал полностью оплатить возведение 28–30-этажного Дворца культуры и науки (Pałac Kultury i Nauki). В этом здании должна была разместиться Польская академия наук, а еще различные молодежные и культурные организации, выставочные пространства, конференц-залы, концертные залы и кинотеатр. Советское правительство, поручив строительство этого небоскреба Министерству тяжелой промышленности СССР, обязалось послать в Варшаву для строительства дворца коллективы проектировщиков, инженеров и рабочих. Польское правительство, в свой черед, по условиям изначального договора, обязывалось поставить для осуществления проекта дополнительно 4 000–5 000 местных рабочих, а также обеспечить материально-техническую поддержку на месте[889].

В 1952 году варшавский Дворец культуры и науки представляли как вклад СССР в послевоенное восстановление польской столицы. Вскоре после объявления о строительстве небоскреба в польские газеты стали поступать открытые письма от различных групп граждан, выражавших благодарность за этот подарок в ритуально-подобострастной манере. Например, газета Żołnierz Wolności («Солдат Свободы») опубликовала письмо участников IV Польской ассамблеи строителей, адресованное советскому правительству. Там были такие слова: «Нас, строителей, особенно обрадовало полученное сегодня известие, что наши советские товарищи придут к нам, чтобы не только затратить на восстановление Варшавы свой труд и большие материальные средства, но, что особенно для нас ценно, научат нас на конкретном примере строительства применению всех замечательных достижений, каких добилось при возведении высотных московских зданий советское строительство – самое передовое мирное строительство в мире»[890]. Вершиной упомянутых «замечательных достижений» были, конечно же, московские высотные здания.

Между тем в Москве работа над проектом нового варшавского небоскреба велась с начала 1951 года. Постановление Совета Министров, принятое в октябре 1951 года, придало этому проекту официальный статус и определило приблизительную высоту и прочие технические параметры будущего здания[891]. А к февралю 1952 года, еще до подписания советско-польского соглашения, команда архитекторов уже выполнила чертежи варшавского дворца. Работала эта команда под началом Льва Руднева – главного архитектора высотного здания МГУ. Руднев считал, что варшавский небоскреб, как и его московские предтечи, должен объединить в своем облике новейшие технические достижения (вроде стального каркаса) с внешними элементами, отражающими традиции национальной – в данном случае польской – культуры.

Подобно тому, как подразумевалось, что облик московских небоскребов имеет глубинную связь с русским архитектурным наследием, в задуманном для Варшавы дворце – в его нарядных фасадах и во всех интерьерах – должны были отражаться польские народные формы. В 1951 году Руднев совершил путешествие по польским городам в поисках вдохновения. Он полюбовался ходом реставрационных работ в Кракове и в Старом городе Варшавы. Особенно впечатлила Руднева польская традиция художественной ковки, и элементы с использованием этой техники он включил в отделку нового варшавского дворца[892]. Сталинский монументализм оказался весьма удобным инструментом: с его помощью шаблон советского небоскреба легко было подогнать под различные местные вкусы. В частности, владение языком классической архитектуры позволяло зодчим проявлять гибкость и выдавать имперские градостроительные проекты за порождения местных национальных традиций.

Варшавский небоскреб, называвшийся поначалу Дворцом культуры и науки имени Иосифа Сталина, официально открылся в июле 1955 года (илл. 8.4). Чтобы скрепить еще прочнее связь между небоскребами и коммунизмом, церемонию открытия здания провели накануне годовщины образования Польской Народной Республики[893]. Дворец с конференц-залом на 3 500 мест, научно-исследовательским институтом, кинотеатром и концертным залом, а также плавательным бассейном, баскетбольным и волейбольным кортами был торжественно передан польскому государству 21 июля 1955 года. Вместе с ним советское государство подарило Польше и Дружбу – построенный неподалеку рабочий поселок (83 корпуса общежитий и 83 односемейных домика), где жили советские рабочие, пока строили варшавский небоскреб[894]. Выступая на церемонии открытия, председатель Совета Министров Польши поблагодарил строителей Дворца культуры и науки за «прекрасный и благородный дар» польскому народу[895].

Илл. 8.4. Дворец культуры и науки в Варшаве. 1955 г. Собрание ГЦМСИР

Таким образом, Варшаву ожидала та же головоломка, что и Москву: сооружения, только что появившиеся на городском горизонте и, в сущности, весьма полезные, чуть ли не сразу после сдачи в эксплуатацию были объявлены монстрами, которые «не выдержали испытания временем». И в Москве, и в Варшаве сталинские небоскребы оказались не просто памятниками.

Варшавский дворец представлял собой гибкий, многофункциональный комплекс, и в дальнейшем он много лет верой и правдой служил жителям польской столицы. Как показывает Михал Муравский в своей работе, посвященной этому зданию, Дворец культуры и науки оставался в Варшаве центром притяжения и в постсоциалистические годы[896]. Было подсчитано, что к 1958 году, за три года работы, Дворец принял уже 20 миллионов посетителей. Популярность этого комплекса отчасти объяснялась его колоссальными площадками и разнообразием функций: как отмечает Муравский, это здание оказалось единственным в Варшаве местом, которое идеально подошло группе Rolling Stones, когда в 1967 году музыканты дали первый и единственный концерт в коммунистической Восточной Европе.

Хрущев ошибся, предсказав в 1956 году, что, когда «наш народ разбогатеет и поумнеет», то совсем откажется от использования небоскребов. Как пишет Карл Шлегель, «если бы архитекторы этих зданий руководствовались исключительно идеологией, а не практическими соображениями – стремлением создать просторные и великолепные интерьеры, – иными словами, если бы никто не думал о пользе, которую должны приносить эти здания, сейчас они бы уже превратились в руины или, как сказал мне кто-то в гостинице „Ленинградская“, в „памятники архитектуры“. Но этого не произошло»[897]. Не менее характерной чертой сталинского монументализма, чем чрезмерность, оказалась еще и долговечность.

После начала борьбы с «излишествами» сталинский небоскреб был объявлен врагом, и все же в Москве высотные здания оставались главными местами, где разворачивались важнейшие события оттепели. В конце 1950-х иностранных гостей встречали в облицованных мрамором залах Московского университета и в роскошных интерьерах гостиниц «Украина» и «Ленинградская». Таким образом, пока шла десталинизация, высотные здания оказались отнюдь не просто монументальными украшениями городского пейзажа. Хотя после 1954 года эти башни были признаны эстетически неугодными, это не помешало им сделаться визитными карточками того времени. В июле 1957 года в Москве прошел VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, в столицу съехались 34 тысячи гостей. Многие из них остановились в гостиницах-небоскребах, а на массовые мероприятия с танцами и песнями они приезжали в МГУ на Ленинских горах[898].

В роскошной обстановке МГУ принимали не только молодежь из-за рубежа. Летом 1958 года Союз архитекторов СССР проводил в Москве V конгресс Международного союза архитекторов (МСА). Из-за большого интереса иностранцев к Советскому Союзу на этот конгресс съехалось особенно много участников. В июле 1958 года в Москву прибыли более 1 400 архитекторов из 44 стран, и многие из них поселились в гостинице «Украина»[899]. Сам конгресс был посвящен градостроению (строительству и реконструкции городов в 1945–1957 годах), однако московские архитекторы, занимавшиеся организацией мероприятия, воспользовались случаем похвалиться перед зарубежными коллегами успехами в массовом жилищном строительстве – успехами, которые только-только начинались. В МГУ была устроена выставка архитектурных чертежей и рисунков. В центре экспозиции оказались проекты сборных жилых домов, которые вскоре должны были появиться по всей стране в огромных количествах.

Хотя организаторы этой архитектурной выставки 1958 года всячески стремились подчеркнуть новые тенденции советского строительства, совсем стереть следы прежнего, оставшегося от сталинской эпохи подхода к проектированию было невозможно. Представитель Союза архитекторов с сознанием выполненного долга докладывал: «Выставочная комиссия обращала большое внимание на то, чтобы исключить из показа здания и сооружения с излишествами»[900]. Но попытки советских архитекторов очистить все представленные на выставке фотографии от колонн, шпилей, декоративных фризов и прочих «излишеств» были напрасны. С Ленинских гор гостям открывался вид на панораму Москвы, с недавних пор украшенной нарядными неоклассическими небоскребами. Кроме того, сама выставка проходила в здании МГУ – самом ярком образце сталинских архитектурных излишеств. Много лет спустя Хрущев написал: «Когда приближаешься к зданию МГУ издалека и не знаешь, что это такое, можно принять его за церковь. Видишь огромные шпили, купола на горизонте, проступающие силуэтом на фоне неба. А вблизи весь этот комплекс смотрится уродливой бесформенной глыбой»[901]. Безусловно, для выставки, посвященной советским достижениям в области массового жилищного строительства, место было выбрано не самое подходящее.

Сталинские высотные здания явились огромными неподатливыми массивами посреди городского пейзажа независимо от того, нравились они Хрущеву или нет. К тому времени, когда Хрущев пришел к власти, семь зданий были завершены или работы близились к окончанию. Восьмой небоскреб – в Зарядье – так и не был построен. (На подготовленном для него фундаменте в середине 1960-х архитектор Дмитрий Чечулин, проектировавший этот небоскреб, построил гостиницу «Россия» в стиле советского модернизма. В 2006 году гостиница была разобрана, а в 2017-м на этом месте был устроен парк «Зарядье», спроектированный нью-йоркской фирмой Diller Scofidio+Renfro. Церкви, которые удалось спасти от сноса в позднесталинские годы, стоят там до сих пор.) Оставался нерешенным один вопрос: что делать с так и не построенным Дворцом Советов?

Вскоре после смерти Сталина лица, ответственные за градостроительные проекты в Москве, стали открыто высказывать сомнения в целесообразности возведения Дворца Советов. Уже в августе 1953 года Хрущев и Маленков получили письмо, подписанное первым секретарем Московского обкома КПСС Николаем Михайловым и председателем исполкома Моссовета Михаилом Ясновым. Два эти городских деятеля выражали озабоченность судьбой дворца. В Генплане реконструкции Москвы на 1951–1960 годы говорилось, что Дворец Советов будет наконец построен после завершения восьми монументальных московских небоскребов. В своем письме Михайлов и Яснов вспоминали о том, что в годы войны Иофан переработал свой проект Дворца Советов: теперь это сооружение стало не таким высоким, как планировалось изначально, так что максимальная высота его не превышала 364 метров. Но даже в обновленном проекте дворец поражал своей монументальностью: купол его большого амфитеатра достигал высоты 103 метров[902]. Эта монументальность и смущала Михайлова и Яснова.

В своем письме Михайлов и Яснов обращали внимание на то, что затраты на строительство все еще не построенного Дворца Советов успели обойтись государству в неслыханную сумму – 240 миллионов рублей, причем из них «120 миллионов рублей израсходовано на проектно-изыскательские и экспериментальные работы»[903]. Но кроме финансового вопроса, их беспокоил еще и серьезный недостаток самого проекта, вызванный, по их мнению, «стремлением к гигантомании». В своем письме они указывали: «Например, ничем нельзя оправдать установку скульптуры В. И. Ленина на такой высоте, что значительную часть времени года она будет находиться в облаках или тумане»[904]. Амфитеатр, который должен был заключать в себе дворец, тоже был задуман колоссальным. Что же будет с акустикой в таком исполинском зале? Как вообще будут происходить эксплуатация и обслуживание всей этой махины? На эти вопросы, замечали Михайлов и Яснов, до сих пор нет четких ответов.

Письмо, написанное в августе 1953-го Михайловым и Ясновым, несомненно, обрело как минимум одного солидарного читателя – в лице Никиты Хрущева. И все же прошло еще несколько лет, прежде чем от проекта Дворца Советов, разработанного Иофаном, Гельфрейхом и Щуко, отказались окончательно. В феврале 1955 года Иофан решился обратиться к новому правителю и сделал это, довольно осторожно подбирая слова. Свое письмо архитектор начал с пересказа всей истории этого проекта. Он напомнил Хрущеву, что строительство Дворца приостановилось в 1941 году, но работа над проектом шла и в военные годы и продолжается до сих пор. Иофан подчеркивал ту роль, которую его сооружение должно было играть в увековечении памяти Ленина. Еще он обращал внимание на то, что эта самая высокая в Москве башня может быть возведена очень быстро. «Возобновление строительства Дворца Советов сильно затянулось», – сетовал Иофан[905]. С другой стороны, послевоенный период пошел на пользу строителям дворца: теперь у них появился большой опыт и технические знания, необходимые для скорейшего воплощения Дворца Советов в жизнь.

Садясь в 1955 году за письмо Хрущеву и видя радикальные изменения, происходившие в тот год в советской архитектуре, Иофан, наверное, уже понимал, что его Дворец Советов никогда не будет построен. Несколько месяцев спустя ЦК КПСС издал распоряжение устроить новый конкурс на проект этого сооружения[906]. И этот новый конкурс, проведенный в 1957–1959 годах, показал, какие огромные сдвиги произошли в архитектуре за совсем небольшой промежуток времени после смерти Сталина. Для строительства Дворца было выбрано новое место – вдали от центра города, на участке к юго-западу от МГУ. На заседании Президиума ЦК КПСС в ноябре 1955 года Хрущев, Каганович, Иофан и другие обсуждали общую картину, складывавшуюся вокруг нового проекта Дворца. И когда речь зашла о том, что сооружение по-прежнему будет выполнять свою изначальную задачу – служить памятником Ленину, Хрущев твердо заявил: «Не надо 460-этажного»[907].

Если в проекте Иофана, Гельфрейха и Щуко, созданном в 1930-е годы, главными чертами были монументальность и вертикальность, то в новых конкурсных проектах в общем и целом преобладала горизонтальность[908]. Некоторые предложенные проекты напоминали конкурсную заявку Гектора Гамильтона, удостоенную приза в конкурсе на проект дворца в 1932 году. Другие предполагали широкое использование стекла, стали и мозаичных панно, еще больше было представлено футуристических проектов, навеянных новой эстетикой космического века. В 1959 году, когда проходил уже второй этап конкурса, во всех предложенных проектах Дворец Советов представал длинным, плоским сооружением, которое соотносилось со зданием МГУ, но нисколько не угрожало затмить его своими размерами. В итоге и второй проект дворца постигла судьба первого: он так и не был осуществлен.

И все-таки непостроенный Дворец Советов живет по сей день – живет в семи сталинских небоскребах, строительство которых было завершено в 1950-е годы. Однако послебытие Дворца Советов не ограничивалось появлением высоток, построенных в годы сталинского правления. Его наследие дало о себе знать и много позже, уже в XXI веке. В 1934 году, когда Иофан и его коллеги из УСДС ездили в Америку, вряд ли они могли предсказать, что их совместная работа с фирмой Moran & Proctor окажется востребована много лет спустя при строительстве высотного делового района в постсоветской Москве. Гладкие стеклянные небоскребы, из которых состоит Международный деловой центр «Москва-Сити», внешне совсем не напоминают Дворец Советов, и все-таки между двумя этими проектами существует прямая связь.

В середине 2000-х годов фирма Mueser Rutledge Consulting Engineers (ранее называвшаяся Moran & Proctor) стала подрядчиком выполнения геотехнических расчетов при строительстве башни «Меркурий», входящей в комплекс «Москва-Сити» (ее строительство завершено в 2013 году). Приступив к работе над этим 75-этажным сооружением из тонированного под бронзу стекла, инженеры из Mueser Rutledge решили обратиться к работе, которую их фирма проделала в Москве семь десятилетий назад. Они изучали архивы компании, где хранились проекты прошлых лет, разыскивали информацию об участке, где в 1930-е годы собирались строить Дворец Советов. И среди сотен страниц, на которых была задокументирована работа фирмы Moran & Proctor в Москве, они обнаружили технико-экономические обоснования, расчеты осадки и результаты испытаний пробной нагрузкой. Это глубинное исследование грунта оказалось очень полезным, потому что (как говорили недавно инженеры фирмы) на участке, выбранном для строительства башни «Меркурий», условия были примерно такими же[909]. Хотя слои известняка и мергеля, залегающие под Москвой, были исследованы еще в далекие 1930-е, на результате взятых проб никак не сказались ни истекшие годы, ни падение коммунистического режима. А еще – несмотря на смену эпох, сохранилась тяга к монументальному строительству.