Пионеры в Ташкенте, 1920-е гг., фотограф Г. Зельма

Его называли «неисчерпаемым выдумщиком». Конечно, без такого человека создать привлекательную и могучую детскую организацию вряд ли удалось бы! Не все фантастические идеи Жукова удавалось реализовать. Например, он предлагал создать в наркомате просвещения штатные должности Робинзона Крузо и его помощника Пятницы. И все-таки он оказывал влияние на пионерские дела до своих последних дней. А Жуков избежал репрессий – и умер в собственной постели 5 ноября 1948 года.

«Любите Родину, боритесь за неё и будьте первыми в труде!»

Идеологи и вожатые хорошо понимали, что детей, в первую очередь, привлекает атмосфера тайны, поиска. Поэтому в пионерской жизни всегда было немало от романов Фенимора Купера и даже неблизкого советской власти Луи Буссенара. Путешествия, опасные и притягательные ночевки у реки, у костра, военные игры. Само понятие – тайна – было очень важным и для пионерских игр, и для идеологии движения. Особенно – после выхода в свет ключевой книги пионерской литературы – «Военной тайны» Аркадия Гайдара. Там дело происходит в Артеке, в пионерском отряде. А написал он эту книгу в 1934 году.

Первых пионеров, которые вышагивали по улицам под барабан, было совсем немного. Ровесники, которым не довелось вступить в новую организацию, дразнили их: «Пионеры юные, головы чугунные».

Красных галстуков на первых порах не хватало, их носили только лучшие столичные пионеры. Например, для Павлика Морозова, как и для тысяч его современников, частицы красного знамени не хватило. Но в послевоенные годы и галстуки, и пионерские значки стали носить все члены организации.

С 1950-х в пионерскую организацию вступали почти все школьники третьего-четвертого классов – за исключением совсем отпетых хулиганов и тех немногих, кому родители по религиозным причинам запрещали вступать в отряды «юных ленинцев». Всесоюзная пионерская организация имени Ленина прекратила существования осенью 1991 года, накануне распада СССР. Но пионерские отряды существуют и в наше время. Правда, их не поддерживают на государственном уровне.

Законы пионеров Советского Союза

Поговорим о них чуть подробнее. Законы юных пионеров – свод основных правил жизни и деятельности члена Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина. В образной и доступной пониманию детей форме изложены цели и задачи детской коммунистической организации, основные принципы коммунистической нравственности, морально-этические нормы поведения юных пионеров.

Впервые Законы юных пионеров, разработанные комиссией ЦК РКСМ при участии Н. К. Крупской, были утверждены 5-м съездом РКСМ в октябре 1922 года. В Законах юных пионеров был выделен как один из основных закон – «Буду стремиться всегда, везде, где возможно, получить знания для того, чтобы употребить их на пользу трудящимся».

Происшедшие за годы социалистического строительства изменения условий деятельности пионерской организации, углубление содержания и совершенствование форм и методов ее работы нашли отражение в новом тексте Законов юных пионеров, утвержденном в 1957 VIII пленумом ЦК ВЛКСМ.

Тогда законы выглядели так:

Пионер предан Родине, партии, коммунизму.

Пионер готовится стать комсомольцем.

Пионер равняется на героев борьбы и труда.

Пионер чтит память погибших борцов и готовится стать защитником Отечества.

Пионер лучший в учебе, труде и спорте.

Пионер дисциплинирован.

Пионер – честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду.

Пионер – товарищ и вожатый октябрят.

Пионер – друг пионерам и детям трудящихся всех стран.

Пионер честен и правдив. Его слово – как гранит.

Существовали и Обычаи пионеров.

Пионер не валяется в постели утром, а поднимается сразу, как ванька-встанька.

Пионеры стелют постели своими, а не чужими руками.

Пионеры моются тщательно, не забывая мыть шею и уши, чистят зубы и помнят, что зубы – друзья желудка.

Пионеры точны и аккуратны.

Пионеры стоят и сидят прямо, не горбясь.

Пионеры не боятся предлагать свои услуги людям. Пионеры не курят; курящий пионер уже не пионер.

Пионеры не держат руки в карманах; держащий руки в карманах не всегда готов.

Пионеры охраняют полезных животных.

Пионеры помнят всегда свои обычаи и законы.

На Красном знамени Всесоюзной пионерской организации два ордена Ленина и Памятная лента ЦК ВЛКСМ. Первым орденом Ленина Всесоюзная пионерская организация им. В. И. Ленина была награждена 17 мая 1962 г. в связи со своим 40-летием за большую работу по коммунистическому воспитанию детей. Памятная лента ЦК ВЛКСМ вручена пионерской организации 30 июня 1970 г. на XVII Всесоюзном слете пионеров в Ленинграде за успешную работу по подготовке к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина. Вторым орденом Ленина пионерская организация награждена 18 мая 1972 г. в связи со своим 50-летием и за большую работу по воспитанию детей в духе ленинских заветов.

Пионерские слеты, приучавшие ребят к политической активности, отчасти напоминали съезды партии и комсомола. Они были многолюдны и торжественны. Но, конечно, проходили более весело и беззаботно. Как правило – под солнцем Артека. Хотя Первый слет состоялся в Москве и прошел с 18 по 25 августа 1929 года. На слет приехало 6738 пионеров.

Нагрудный значок участника Первого слета пионеров

Делегатов выбирали в пионерских отрядах, на общегородских собраниях пионеров. На слет выдвигали самых активных и боевых ребят. Из деревень, кишлаков, аулов на лошадях и пешком добирались пионеры до больших городов, а оттуда уже целой делегацией под руководством вожатого поездом отправлялись в Москву. Для большинства ребят это было первой поездкой в советскую столицу, а для многих – первой в жизни поездкой в поезде. На станциях их встречали местные пионеры с цветами, гостинцами.

Это было настоящее чудо. Огромная чаша стадиона «Динамо», в те годы самого большого стадиона не только в нашей стране, но и в Европе, заполнилась до отказа. Кроме делегатов, на слет пришли представители всех московских отрядов юных пионеров. Пока многотысячная масса детей рассаживалась, над стадионом, над всей округой трещали барабаны, гудели горны, звучали пионерские песни.

Слет открыли руководители Советского правительства, потом выступали старейшие большевики, делегаты, над стадионом гремел голос Маяковского, читавшего свои стихи… И в ночном небе вспыхнул, взорвался, развернулся разноцветный салют.

Письмо к будущим пионерам вложили в металлическую капсулу. Небольшая группа школьников в красных галстуках, избранная из всех делегатов слета, подошла к нише, сделанной в бетонной стене стадиона. Прожектора освещали этот кусок стены, и затихший стадион смотрел, как закладывают в нишу капсулу с письмом, закрывают ее мраморной плитой, бережно – на целых полвека! – замуровывают письмо к тем, кто еще родится через десятилетия…

На позднейших слетах тоже бывали самые серьезные гости – вплоть до Леонида Брежнева, который любил детскую аудиторию. На слетах принимались стратегические решения – как правило, полезные для народного хозяйства. Например, в 1962 году был дан старт Всесоюзному соревнованию на лучший пионерский отряд под девизом «Имя Ленина в сердце каждом, верность партии делом докажем!». Говорилось на одном из слетов и о сборе металлолома для линий электропередачи крупнейшей в мире Братской ГЭС. Обсуждались дела Пионерстроя, который участвовал в программе «100 тысяч ленинских тракторов к 100-летию со дня рождения В. И. Ленина». Словом, по форме такие форумы проходили официозно, политически выверенно, парадно. Но – с шутками, подарками, с морскими прогулками, чего и представить невозможно на съездах КПСС. Все-таки дети во все времена отличались от седовласых патрициев – и вожди пионерской организации умели работать со школьниками, не превращая их в преждевременных старичков.

Красное знамя торжественно вручалось представителями Ленинского комсомола пионерским организациям союзных и автономных республик, национальных округов, краевым и областным, городским и районным организациям, дружине школы, временной дружине пионерского лагеря. Это главная пионерская святыня, которая связывала устоит организации и с революцией, и с победой в Великой Отечественной войне. Что может быть важнее для советского человека?

Образцы Красных знамен пионерских организаций и дружин устанавливал Центральный Комитет ВЛКСМ. На этих знаменах был изображен пионерский значок и начертаны слова девиза пионеров: «К борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» На ленте, прикрепленной к древку знамени, – название организации или дружины. К древку знамени дружины прикреплялись также памятные ленты за успехи во всесоюзных и республиканских пионерских делах. Бережное отношение к Красному знамени было священным долгом каждого вожатого и пионера.

Красный флаг вручался представителем комсомольской организации вновь созданному пионерскому отраду на торжественной линейке. Образец красного флага отряда также утверждался ЦК ВЛСКМ. На лицевой стороне флага был изображен пионерский значок. К древку флага прикреплялись лента с вышитым шелком почетным именем отряда, памятные ленты – награда за успехи в пионерских делах, например. Почетная лента Центрального совета Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина отряду – «правофланговому» Всесоюзного марша пионерских отрядов.

Красный галстук – символ верности делу Великого Октября, символ нерушимого единства трех поколений: коммунистов – комсомольцев – пионеров. Галстук пионера – частица революционного Красного знамени. Беречь честь своего пионерского галстука – значит свято хранить честь Красного знамени. Значок – символ принадлежности пионера к единой массовой коммунистической организации детей и подростков Советского Союза. «Такой значок, – писала Н. К. Крупская в брошюре «РКСМ и бойскаутизм», – укрепляет связь между организацией и ее членами и усиливает ответственность члена за свои поступки».

Для пионерского движения вообще чрезвычайно важна символика. Пять поленьев костра означали пять континентов. Три язычка пламени – Коминтерн (3-й Интернационал). Все вместе – пять континентов, сгорающие в пламени Коминтерна – в мировой революции. В первые годы существования пионерии скрепление галстука зажимом символизировало скрепление единства трех поколений, которые этот галстук символизировал (коммунисты, комсомольцы и пионеры). В пору большого террора в скреплении стали видеть инициалы Григория Зиновьева и даже профиль Троцкого. На всякий случай зажимы перестали выпускать, с тех пор галстуки просто нужно было повязывать особым образом.

Пионерский значок

Он представляет собой изображение пятиконечной красной звезды (символ единства, трудящихся пяти континентов) с профилем В. И. Ленина в центре звезды (знак принадлежности ко Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина и верности пионера ленинским заветам), выше верхних лучей звезды пионерский костер с тремя языками пламени (символ единства поколений коммунистов – комсомольцев – пионеров), нижние лучи звезды перевиты лентой со словами «Всегда готов!» (символ готовности пионера к борьбе за дело Коммунистической партии).

Пионерский салют

Салют пионера означает, что для него интересы общества, своей коммунистической организации, дружины и отряда выше личных. Пионер отдавал салют, поднимая согнутую под углом правую руку с плотно сжатыми пальцами над головой.

Горн и барабан

Они не только помогали маршировать и проводить смотры строя и песни, но и подчеркивали связь советских пионеров с мальчишками с парижских баррикад, самым известным из которых был еще один любимец советских пионеров – Гаврош, персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные». Напоминали они и о красных отрядах гражданской войны. Пионерские отряды часто носили имена и зарубежных, и советских героев борьбы за рабочее дело.

Там, где маршируют и сидят у костра – необходимы хорошие песни. Кроме пионерского гимна – «Взвейтесь кострами, синие ночи!» можно вспомнить еще балладу о маленьком барабанщике Михаила Светлова:

Средь нас был юный барабанщик.В атаках он шел впередиС веселым другом-барабаном,С огнем большевистским в груди.

Здесь речь о немецких революционерах, но советские пионеры должны были постоянно чувствовать свое родство с борцами за свободу, не взирая на географические и национальные предрассудки. О международном положении и дружбе народов в пионерской организации думали всегда.

До самого развала организации в каждом доме пионеров работали КИДы – клубы интернациональной дружбы. Там завязывалась переписка москвичей с алмаатинцами, киевлянами, а еще – с венграми, поляками, монголами, кубинцами, а иногда – и с представителями буржуазного мира. От переписки порой переходили и к личным встречам, устраивали конференции, поездки. Чаще, конечно, по Советскому Союзу, но иногда – и за его пределы.

Атрибуты пионерской организации

Ими были форма вожатых и пионеров, знаки различия выборного пионерского актива, награды вожатых и пионеров, памятные эмблемы, знаки и наградные значки пионерских слетов, фестивалей, конкурсов, соревнований, всесоюзных и республиканских игр.

Таким образом, цели и задачи пионерской организации определялись на основе партийных директив и формулировались в Уставе ВЛКСМ и Положении о Всесоюзной пионерской организации им. В. И. Ленина, документах Ленинского комсомола.

Зарница

В 1963 году вожатая из села Мысы Краснокамского района Пермской области Зоя Кротова разработала правила увлекательной военной игры «Зарница». Вскоре она получила всесоюзный масштаб, а командиром игры стал маршал артиллерии Василий Казаков. Захватить флаг противника, сорвать с него погончики – это было азартно. Какая уж тут рутина!

Эмблема Всесоюзной пионерской военно-спортивной игры «Зарница»

Клятва пионера

Ее формулировки менялись.

1923 год.

Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение рабочих и крестьян всего мира.

Буду честно и неуклонно выполнять законы и обычаи юных пионеров.

–

1928 год.

Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твердо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира. Буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы юных пионеров.

–

1938 год.

Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твердо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся во всем мире, за построение социалистического общества. Буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича и правила поведения юных пионеров.

–

1950 год.

Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей обещаю, что буду твердо стоять за дело Ленина – Сталина, за победу коммунизма. Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической Родины.

В 1953 году Клятву сменило Торжественное обещание.

–

1957 г.

Утверждено 13 декабря 1957 года. Бюро ЦК ВЛКСМ

Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Советскую Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия.

Тимуровцы

Незадолго до войны Аркадий Гайдар – любимый писатель пионеров – написал повесть «Тимур и его команда». Она быстро завоевала детскую аудиторию. И привлекла, прежде всего, тем, что Тимур действовал тайно, помогая семьям командиров Красной армии. Само собой, без начальственных решений, возникло движение тимуровцев. Ребята помогали матерям и женам тех, кто уходил в армию или на фронт. Страна готовилась к большой войне, уже звучали взрывы на японских рубежах, в Японии, в Польше, в Бессарабии… Руководство сначала кисло отнеслось к неуправляемому, стихийному движению, тимуровцев пионерское начальство воспринимали как неформальных конкурентов. Но вскоре – с помощью Гайдара – тимуровцы стали важным звеном пионерской работы.

Свои настоящие герои во множестве появились в пионерское организации после Великой Отечественной, когда оказалось, что пионерское воспитание – это не «проформа». Они помогали взрослым и в тылу, и на фронте, и в партизанских отрядах. В первую очередь это – самые настоящие Герои Советского Союза. Из было шестеро: Леня Голиков, Марат Казей, Валя Котик, Зина Портнова, Шура Чекалин и Боря Цариков. Все они получили Золотые Звезды посмертно, все погибли в боях с захватчиками. Самым юным из них был партизанский разведчик Марат Казей, погибший в Минской области, в деревне Хоромицкие, в жарком бою, от эсэсовской пули. Свою военную тайну врагам он не выдал. Погиб за нее. В пионерскую Книгу героев были записаны и другие юные воины, получившие более скромные боевые награды. Им тоже посвящали книги, их имена тоже присваивали пионерским отрядам. Пионеры-герои – это понятие знал каждый советский гражданин.

В чем же еще состояла тайна пионеров Советского Союза? Принимали в «ряды борцов» в третьем или четвертом классе – в 8 – 10 лет. Сначала – к революционным праздникам – нескольких лучших учеников класса, не столько по успеваемости, сколько по общественной активности. Нередко этот вопрос решался демократически – голосованием в классе. «Кто из нас достоин первым стать пионером?» Шли споры, классный руководитель подводил итоги «выборов». Ребята воспринимали прием в пионеры как этап взросления – и, конечно, изо всех сил стремились в организацию, которая стала по-настоящему всесоюзной. Пионерское движение воспринималось как нечто естественное, совершенно органичное. Оно вошло в плоть и кровь нашей бытовой культуры. И это – одно из важнейших достижений советской школы.

Леонид Александрович Голиков (1926–1943) – пионер-герой, тимуровец, участник Великой Отечественной войны, партизан, Герой Советского Союза (посмертно)

Марат Иванович Казей (1929–1944) – советский пионер-герой, юный красный партизан-разведчик, Герой Советского Союза (посмертно)

Валентин Александрович Котик (1930–1944) – советский пионер-герой, юный партизан-разведчик, самый молодой Герой Советского Союза – на момент гибели ему едва исполнилось 14 лет. Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно

Зинаида Мартыновна Портнова (1926–1944) – пионер-герой, советская подпольщица, партизанка, член подпольной организации «Юные мстители»; разведчица партизанского отряда имени К. Е. Ворошилова на оккупированной гитлеровцами территории Белорусской ССР. Герой Советского Союза

Александр Павлович Чекалин (1925–1941) – юный партизан-разведчик во время Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза (1942, посмертно)

Борис Андреевич Цариков (1925–1943) – пионер-герой, разведчик 43-го стрелкового полка 106-й стрелковой дивизии 65-й армии Центрального фронта. Младший сержант. Герой Советского Союза

Что касается выборов, особенно рьяно взялись за демократизацию, конечно, в годы Перестройки. В то время в каждом классе непременно проводились альтернативные выборы на все «пионерские должности». Когда Михаил и Раиса Горбачевы посетили одну из московских школ, пионеры продемонстрировали им самодеятельности – исполнили сатирические куплеты:

Всё у нас идёт, как надо,Есть у нас Совет отряда,Но в отряде, как ни странно,Всё решает Марь-Иванна.А были должны решать сами пионеры!

В послевоенные годы в пионерах состояли практически все советские школьники с 9 до 14 лет – за редчайшим исключением. Иногда в пионеры не принимали отпетых хулиганов, иногда родители (как правило – по религиозным убеждениям) не пускали своих чад в отряды «юных ленинцев».

Пионерские лагеря, походы – это всегда приключение. И – новый поток фольклора. Вожатые рассказывали ребятам истории, читали с ними интересные книги – у Гайдара именно так рождалась сказка «О Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове».

Но, кроме этого, существовало и неподконтрольное творчество пионеров – рассказы, которыми они потчевали друг друга перед ночным отдыхом. Главный жанр этих посиделок – страшные истории, без которых доблестные пионеры не желали засыпать. Помните эти коротенькие детские триллеры – про красную руку, холодильник на колесиках, черную простыню и монстра с зелеными пальцами?..

…Почти вся страна принадлежала пионерам. Каждый класс представлял из себя пионерский отряд, каждая школа – дружину, у которой имелось собственное знамя. В домах пионеров действовали многочисленные кружки, а пионерлагеря обеспечивали летний отдых школьников. При этом, идеологическая составляющая в организации не ослабевала вплоть до конца 1980-х. Только после 1990 года пионерская «монополия» распалась. В наше время существует целый ряд детских патриотических организаций, которые отчасти используют и пионерский опыт. Но это, как говорили в старину, «не тот нарзан». Нет «единой и неделимой» детской организации – и чего-то не хватает. То ли школьников в красных галстуках, то ли утренней пионерской зорьки по радио.

Работники Центрального бюро пионеров всегда чувствовали помощь и поддержку бюро ЦК комсомола, особенно его первого секретаря Николая Чаплина. При встречах он обязательно спрашивал, как идут дела у пионерии, есть ли вопросы, по которым требуется вмешательство ЦК.

Для того чтобы «ни один отдел ЦК не забывал интересов пионеров», по инициативе т. Чаплина председателем циркулярной комиссии ЦК комсомола, в обязанность которой входило предварительно просматривать все указания ЦК, идущие на места, была назначена Е. Теремякина – председатель Центрального бюро юных пионеров. Н. Чаплину принадлежит большая роль в привлечении комсомола к пионерской работе. Вопросы пионерского движения стояли в центре внимания бюро ЦК комсомола. В период между VI и VII съездами комсомола эти вопросы обсуждались и на пленумах, и на (V всероссийской конференции ВЛКСМ, и ЦК партии.

Образ Николая Чаплина забыть трудно: богатырь с виду, человек большой энергии и воли, подлинный вожак молодёжи. Помнится нам и его товарищеское внимание, и улыбка.

Александр Иванович Мильчаков (1903–1973) – советский комсомольский, партийный и хозяйственный деятель. В 1938 году был репрессирован

Хочется вспомнить ещё одного большого друга пионеров. В 1925 году вопросы детского движения были закреплены за секретарём ЦК Александром Мильчаковым. Он много помогал Центральному пионерскому бюро. А. Мильчаков в 1925 году был докладчиком на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) по вопросу о пионердвижении и сделал этот доклад с присущим ему умением. По его докладу было принято решение ЦК партии о детском движении, охватывавшее все стороны жизни и работы пионерской организации: вопросы роста организации, кадров, охраны здоровья, учения пионеров, пионерской печати, материальной базы и др.

Перед Центральным бюро юных пионеров стояло много вопросов, и главным из них, от которого зависел успех всей работы пионерской организации, был вопрос о кадрах руководителей пионердвижения. Нужно было организовать 37 000 пионерских отрядов и подготовить столько же вожатых для руководства ими. А вожатых было всего 3000.

Начали мы с организации центральных курсов, с подготовки руководящих пионерских работников для областей, краев и национальных республик, имея в виду, что подготовленные на этих курсах явятся на местах хорошими организаторами пионерской работы и подготовки кадров вожатых. Партия нас поддержала: в решении оргбюро ЦК РКП(б) о пионердвижении (август 1924 года) было указано: «считать необходимой не позже 1 октября организацию центральных курсов по подготовке работников детского движения областного и губернского масштаба».

При участии наших неоценимых советчиков Н. К. Крупской, М. В. Крупениной и других были разработаны учебные планы и программы курсов. Курсы были 3-месячные (на 525 учебных часов). Помимо теории, большое место занимала практика, которая проводилась в пионерских отрядах Москвы.

Курсы открылись 11 декабря 1924 года. На них приехало 143 человека: 48 – с руководящей губернской комсомольской работы, 95 – с районной и уездной; это говорило о серьёзном отношении комсомольских организаций к подбору руководителей пионерского движения. На курсах занимались работники 28 национальностей. Лекторами были Н. К. Крупская, М. В. Крупенина, тт. Радин, Волков, Зорин, Зак и другие.

Значение курсов было очень велико: возвратившись на места, курсанты организовали подготовку вожатых и за короткий срок обучили 12 000 комсомольцев.

Отныне подготовка вожатых вошла в систему работы комсомола. Ряды вожатых стали пополняться комсомольцами, которые прошли школу пионерской работы в качестве вожатых звеньев.

Большое место в работе Центрального бюро юных пионеров занял вопрос о структуре пионерской организации. Несмотря на то, что V съезд комсомола утвердил организационные формы пионерской работы, они не были введены повсеместно, – даже термины в пионерской организации употреблялись самые различные: отделение, когорта, штаб-квартира, главинструктор, политрук и т. п. Были попытки извратить сущность детского движения, превратить его в придаток соцвоса и профсоюзов. Необходимо было разработать новое положение, в котором нашёл бы отражение накопленный на местах опыт работы пионерских организаций.

Такое положение было разработано, одобрено ЦК РКП(б) и направлено комсомольским организациям. В нём говорилось: «В целях коммунистического воспитания подрастающего поколения, подготовки из них будущих борцов и строителей коммунистического общества, комсомолом, под руководством РКП(б) создаётся организация юных пионеров имени Ленина. Профсоюзы и органы Наркомпроса, как организации, непосредственно заинтересованные в этой работе, принимают в ней участие и оказывают комсомолу непосредственную помощь, не создавая при себе особых детских организаций».

Закреплено было руководство детским движением за комсомолом решением XIII съезда РКП(б), который в резолюции о работе среди молодёжи и о дальнейшем развитии пионерских организаций подчеркнул: «Что касается организационных форм движения, то партия должна руководить им через РКСМ, который в свою очередь должен вести работу в полной согласованности с органами социального воспитания».

Пионерское движение и школа

Центральное бюро юных пионеров занималось вопросами участия пионерской организации в строительстве новой школы, привлечением педагогических сил к работе в пионерских организациях, увязкой детского движения с мероприятиями органов народного образования в области социального воспитания подрастающего поколения.

Вопрос о взаимоотношениях школы и пионеров возник с первых дней существования пионерских организаций.

В эти годы в школе происходили большие изменения. Вводились новые программы, новые методы преподавания, строилась новая советская школа. Учительство не было достаточно подготовлено к разрешению этих задач, поэтому партия вела большую работу по переподготовке и воспитанию учителей. Учитель в то время ещё плохо разбирался в окружающих явлениях и часто с предубеждением относился ко всему новому, некоторая же часть учительства сознательно тормозила всё новое.

В школе появились дети в красных галстуках. По-разному было встречено это учительством. Часть учителей не хотела признавать «никаких пионеров», считая себя монополистами во влиянии на детей и организации школьной жизни, они были недовольны новыми воспитателями ребят – комсомольцами. Другая часть учителей была настроена нейтрально, выжидательно; эти учителя говорили: нам до пионерских организаций никакого дела нет, пусть они занимаются своими кампаниями, маршируют, копируют взрослых, мы им этого запретить не можем; мы же будем заниматься своим делом – образованием. К третьей группе относились педагоги – активные строители новой школы, работавшие об руку с коммунистами и комсомольцами. Они приветствовали пионерию как организацию, которая будет играть большую роль в деле коммунистического воспитания детей, активно помогали комсомолу в организации пионеров и, опираясь на них, вводили новые начинания в школе.

С началом общественной деятельности пионеров в школе начались столкновения прежде всего с учителями первой группы – «монополистами». Трения были вызваны различными причинами: нежеланием учителей признавать пионеров, неувязкой в работе между отрядами и школой и т. п. В связи с этим возникла необходимость узаконить права и обязанности пионеров в школе.

С участием Н. К. Крупской было разработано положение об объединении пионеров в школе – «пионерском форпосте». Положение было утверждено 9 октября 1924 года Наркомом просвещения А. В. Луначарским и ЦК комсомола. Одобрил положение и ЦК РКП(б).

В положении говорилось, что для обеспечения пионерского влияния на учащихся в школах первой и второй ступени организуются объединения пионеров, называемые «форпосты», которыми руководит Бюро» юных пионеров.

Перед пионерскими форпостами были поставлены очень серьёзные задачи: привлечение школьников к участию в политической жизни, вовлечение школы во все. проводимые кампании и праздники, налаживание связи с общественными организациями, повышение политического и культурного уровня учащихся, налаживание их самоорганизации, помощь учительству в строительстве новой школы, борьба с пережитками старых отношений между учителями и учениками и ряд других.

Создание пионерских форпостов и определение их задач были встречены пионерами как большое событие, как серьёзное поручение партии и комсомола в строительстве новой школы. Пионеры активно взялись за работу. Уже в 1925 году было организовано при школах более 9000 форпостов.

Деятельность их была разнообразной. Заповедями пионеров стало: быть дисциплинированными, аккуратно посещать уроки, следить за опрятностью своей одежды, за чистотой; следить за порядком в школе, особенно во время перемен, не допускать драк. Там, где в классах были пионеры, посещаемость и дисциплина улучшались. Пионеры выясняли причины ухода некоторых детей из школы, и в тех случаях, когда это было связано с отсутствием одежды или обуви, шли на предприятия, в общественные организации, добивались помощи, возвращали товарищей в школу. Пионеры связывали школу с общественными организациями: привлекали представителей этих организаций к участию в вечерах, собраниях, к проведению бесед. Активно участвовали пионеры в работе учкомов, организовывали «клубные дни» в школе (в эти дни занимались всевозможные кружки), оформляли и украшали помещение школы в дни революционных праздников.

Учителя обычно активно помогали пионерским форпостам. Но не всегда всё шло гладко, были случаи столкновений форпостов с педагогами; причиной этих столкновений было, как уже говорилось, то, что иные учителя не понимали значения пионерского движения. На это было обращено внимание в решении оргбюро ЦК РКП(б) о деткомдвижении ещё в августе 1924 г. В решении говорилось, что для широкой популяризации детского движения в учительских массах необходимо использовать печать, съезды, конференции.

Работники Центрального бюро юных пионеров начали широко пропагандировать детское движение среди учителей – часто выступали на учительских курсах, семинарах и совещаниях, стремились разъяснить принципы и задачи детского движения.

Чем занимались пионеры

Политическая активность трудящихся передавалась детям, пережитые трудности делали ребят не по возрасту зрелыми. Видя, как их отцы, матери, сёстры и братья трудятся, строя новую жизнь, дети и сами стремились к серьёзной общественной деятельности. Когда начали создаваться первые пионерские отряды, младшие братья и сёстры коммунистов и комсомольцев были ядром этих отрядов. Они же были и первыми организаторами пионерских дел. Поскольку пионерские отряды создавались при комсомольских ячейках на фабриках и заводах, пионеры принимали посильное участие во всех массовых мероприятиях заводского и фабричного комсомола.

В период нэпа появилось много «частников»: портных, сапожников, шапочников и пр. Новые хозяйчики эксплуатировали учеников, которых часто выдавали за родственников. Пионеры выступали активными помощниками комсомольских инспекторов труда: они выявляли подростков, работавших по найму и выдаваемых хозяевами за родственников, разоблачали «благодетелей», заставляли оформлять со своими работниками договора, помогали этим работавшим подросткам.

В помощь районным транспортным чрезвычайным комиссиям тогда создавались комсомольские отряды по борьбе с детской беспризорностью. Каждый отряд прикреплялся к вокзалу. Они собирали беспризорных детей и направляли их в детские приёмники. Пионеры активно помогали комсомольским отрядам в этой работе, а была она нелёгкой: пионерам стоило очень больших усилий уговаривать беспризорников бросить бродяжническую жизнь и начать новую – в детском доме. Тут нужны были и смекалка, и смелость. Бывало, что беспризорники и били пионеров, но те не отступали, добивались выполнения поставленных комсомолом перед ними задач. Отдельные пионерские звенья «прикреплялись» к асфальтовым котлам – местам ночевок беспризорных ребят.

Пионеры 20-х годов

Помогали пионеры и находить семьи, которые желали взять на воспитание детей-сирот. Через отделы народного образования оформлялось патронирование ребят. Пионеры не оставляли патронируемых без присмотра: они следили за тем, как мальчику или девочке живётся в новой семье, учатся ли они, не нагружают ли их непосильной работой. На этот вид общественной деятельности пионеров натолкнула Н. К. Крупская.

Одному из авторов этой статьи пришлось однажды вместе с заведующей отделом СПОН (социально-правовой охраны несовершеннолетних) В. Швейцер быть у Надежды Константиновны Крупской. На вопрос В. Швейцер, как лучше организовать патронирование беспризорных детей, Надежда Константиновна ответила, что, отдавая детей на воспитание в крестьянские семьи, нельзя терять с ними связи, – надо следить, чтобы крестьяне посылали детей в школу учиться, не перегружали работой. На наш вопрос, что могли бы сделать для патронированных детей пионеры, Надежда Константиновна ответила: очень много; именно пионеры должны следить за тем, чтобы патронированные дети посещали школу, а если в школе их нет, узнавать причину, почему не ходят; пионерам надо дружить с патронированными детьми, помогать им в учении и труде, привлекать к работе пионерского отряда.

Работы у пионеров было много – и работы серьёзной. Вместе с комсомольцами они собирали средства для оказания помощи голодающим детям. Для работы с неорганизованной детворой отдельные пионерские звенья «прикреплялись», к пустырям, местам сборищ детей, организовывали там пионерские игры, вовлекали своих подшефных в отряды.

Большую помощь оказывали пионеры ячейкам РКП(б), РКСМ и фабзавкомам в устройстве собраний, в оформлении помещений рабочих клубов. Пионеры помогали бороться с прогульщиками на производстве; не раз нерадивого встречал на рабочем месте плакат: «Позор прогульщику»; плакаты писали пионеры.

Когда комсомол занялся на фабриках и заводах воспитанием у молодёжи бережного отношения к машинам, станкам, Инструменту, пионеры приняли в этом участие: они писали плакаты «Заповеди комсомольца», которые вывешивались в цехах. Эта работа была для ребят очень полезна, – у них воспитывалось с детства бережное, хозяйское отношение к общественному имуществу, к производству.

В период организации шефства города над деревней (1924–1925 годы) городские пионеры помогали организовывать отряды в деревне, собирали для деревенских ребят книги, учебники, учили пионеров деревни новым играм, разучивали с ними новые песни.

Комсомольских ячеек в те годы в школах было мало, пионеры представляли большую силу в строительстве, новой школы. Они активно участвовали в школьном самоуправлении, помогали налаживать общественно полезную работу, были верными помощниками во всех начинаниях по приобщению школы к общественно-политической жизни.

Особенно много делали пионерские отряды в деревне: помогали в сборе крестьян на сходы, участвовали в ремонте школ, создавали пионерско-школьные огороды, обучали неграмотных, читали крестьянам газеты, боролись с самогонщиками, во время сельскохозяйственных работ ухаживали за малышами, организовывали сапожные, столярные мастерские, участвовали в починке мостов, в очищении водоёмов и во многих других полезных делах. Во дворах своих домов ребята наводили порядок, чистоту, сажали цветы.

Пионеры выступали горячими обличителями пережитков прошлого: пьянства, драк и т. п.

Растут пионерские отряды

Большую роль в привлечении общественного внимания к пионерской организации сыграла 4-я «международная неделя», которая по указанию ЦК РКП(б) была проведена в СССР в августе 1924 г. как большая политическая кампания по пропаганде детского движения. В эту неделю на всех партийных, рабочих собраниях обсуждались вопросы развития пионерского движения, слушателей знакомили с его задачами; трудящихся призывали помогать комсомолу и пионерским отрядам. На собраниях говорилось о подборе кадров вожатых, выделении помещений для клубов и мастерских, материальных средств на всевозможные пионерские мероприятия и т. п.

«Неделя» активизировала внимание к пионерским организациям, укрепила связи пионерских отрядов с партийными, комсомольскими и другими общественными организациями, и это быстро сказалось в значительном росте числа пионеров. К 1 октября 1924 г. насчитывалось уже 760 тысяч пионеров.

Стремление ребят к самоорганизации было настолько велико, что комсомольские организации подчас не успевали направлять активность ребят в нужное русло; кое-где детские группы создавались вне рамок пионерской организации, стихийно. Начитавшись приключенческой литературы, ребята создавали группы «Жми-дави», «Жультрест», «Бим-Бом» (Урал), «Союз голубятников» (Москва) и другие. Комсомол должен был неослабно следить за ростом и характером детских организаций и принимать меры к усилению влияния пионерии на неорганизованных ребят.

К IV конференции комсомола (июнь 1925 г.) пионерская организация насчитывала в своих рядах уже 1 миллион 300 тысяч пионеров.

Быстрому росту пионерской организации способствовало усиление партийного и комсомольского влияния и помощи. Общественно полезная работа буквально изменяла ребят, они становились дисциплинированнее, у них вырабатывались многие полезные навыки, повышался интерес к школе, увеличивалось стремление к учению. Родители, видя полезность пионерской организации, которая с малых лет приучает детей к коллективному труду на общее благо, перестали препятствовать вступлению своих детей в пионерские отряды.

Всё это способствовало выполнению лозунга VI съезда комсомола: «На каждого комсомольца – пионер».

В мае 1925 года было проведено всесоюзное совещание пионерских работников, и впервые доклады, обсуждавшиеся на нём, готовились местными организациям: вопрос о работе в школе готовился московскими работниками, об октябрятах рассказывали товарищи с Украины, о работе национальных отрядов докладывали делегаты Закавказья и Средней Азии, работа городского пионерского отряда была темой докладов ленинградских товарищей. Впервые на повестку дня как самостоятельные были поставлены и широко обсуждены вопросы о работе с октябрятами и работе национальных отрядов. Совещание было широким, представительным. На нём присутствовали делегаты далёких окраин. Если на первом совещании местных пионерских работников (включая московскую организацию) было всего 19 человек, то на совещании 1925 года из 100 человек делегатов 68 прибыли «с мест», из них 48 были губернскими работниками, 15 – уездными и 5 – волостными. Среди делегатов было 13 девушек; активистки-комсомолки стали выдвигаться на руководящую пионерскую работу.

На совещании были подведены итоги выполнения решений VI съезда комсомола по детскому движению. С особым вниманием совещание обсудило вопросы роста пионерских организаций. Констатировав выполнение лозунга «На каждого комсомольца – пионер», совещание заявило, что необходим дальнейший рост пионерских организаций в деревне и на национальных окраинах, и выдвинуло на обсуждение 4-й всероссийской конференции лозунг «На каждую комсомольскую ячейку – пионерский отряд».

Участники совещания выслушали доклад Н. К. Крупской «Детдвижение и школа», который имел целью показать большое значение работы пионеров в школе. Надежда Константиновна говорила: должна быть самая тесная смычка между школой и пионердвижением, между учителем и вожатым отряда, между программами школы и программами пионерработы.

Забота о здоровье пионеров

Участие пионеров в общественно-политической жизни, с одной стороны, дублирование общественных мероприятий в школе и в отряде, несоответствие школьных программ возрастным особенностям детей, с другой – порождали перегрузку части пионеров работой. При этом ведь ребята пережили тяжёлые годы гражданской войны, голод и продолжали ещё жить в плохих жилищных условиях. Всё это сказывалось на их здоровье.

Вопрос о перегрузке пионеров обсуждался в ЦК партии. Оргбюро ЦК в августе 1924 г. в своём решении обязало Наркомздрав и Совет физической культуры разработать основные правила распределения бюджета времени пионеров-школьников. К этому вопросу было привлечено внимание широкой общественности. Бюджет времени школьника, причины перегрузки широко обсуждались врачами, педагогами и родителями. После обсуждения Центральное бюро юных пионеров совместно с Наркомздравом, при активном участии врачей и педагогов разработало бюджет времени пионера, где предусматривалось правильное чередование труда и отдыха. Одновременно были разработаны оздоровительные мероприятия, которые вошли в планы ВЦСПС, Наркомздрава и Наркомпроса (развёртывание широкой сети летних площадок и пионерских лагерей). Тогда же было решено создать всесоюзную пионерскую здравницу «Артек».

Медицинская общественность была привлечена к контролю за состоянием здоровья пионеров; ребятам прививали навыки санитарии и гигиены, их обучали подавать первую помощь. Губернский съезд ленинградских врачей в 1924 г. вынес решение о принятии шефства над юными пионерами. На Всесоюзном съезде врачей в 1924 г. Н. А. Семашко, Нарком здравоохранения, призывал всех врачей СССР последовать примеру ленинградских товарищей. И врачи через «Службу здоровья» Общества Красного Креста участвовали в деле охраны здоровья пионеров.

С ростом пионерских организаций росла и потребность в детской литературе, росла и детская печать. В марте 1924 г. вышел первый номер журнала «Пионер». В помощь вожатым отрядов, а также для обмена опытом работы было организовано издание журнала «Вожатый» (первый номер вышел в июне 1924 г.). С марта 1925 г. стала выходить газета «Пионерская правда». В этом году в стране насчитывалось 19 детских газет с тиражом 115 625 экземпляров.

Работники Центрального бюро пионеров выступали не только с устной пропагандой пионерского движения, но и писали книги и брошюры по вопросам пионерской работы. В конце 1925 года издательство «Молодая гвардия» выпустило серии написанных ими книжек «Как работать пионеру», «Как работать пионеру летом» (Беседы вожатого), «Библиотеку вожатого» и многое другое. Члены бюро выступали со статьями в пионерской, комсомольской и педагогической печати.

От VI до VII съездов комсомола пионерские организации прошли большой путь; пионерия глубоко проникла в детскую массу; особенно усилилось её влияние на подрастающее поколение в деревне. К VII комсомольскому съезду пионерская организация насчитывала полтора миллиона детей, процент пионерских отрядов деревни возрос с 25 до 63.

С первых дней рождения пионерской организации Коммунистическая партия придавала ей огромное значение как новой форме коммунистического воспитания подрастающего поколения, она неослабно следила за ростом пионерии, направляла внимание всех советских и общественных организаций на вопросы детского движения, проявляла заботу о кадрах вожатых, о здоровье пионеров. Все эти вопросы постоянно обсуждались как в ЦК партии, так и на её съездах и конференциях. Повседневно руководит партия пионерией и сейчас. Счастливо, интересно живёт советская детвора благодаря заботам партии.

1962 год

Красная площадь. Подготовка к торжественному приёму в пионеры. 1974–1976 гг.

«Красный галстук – это частичка ответственности за то, что происходит вокруг», – эти слова Льва Кассиля из повести «Ранний восход» о юном художнике Коле Дмитриеве определяют, как жили дети советских поколений. Они не жалели своей жизни, спасая колхозный урожай от пожара, вставая рядом с взрослыми на защиту Родины в годы войны. Они помогали товарищам в учебе, строили Дворец пионеров на Чукотке, боролись за жизни чилийского коммуниста Луиса Корвалана, вставали против несправедливости, подлости и жестокости. Развивалось придуманное писателем Аркадием Гайдаром в 1940 году тимуровское движение – бескорыстная помощь тем, кто нуждается в помощи. Не это ли начало популярного ныне волонтерства?

Отказ от припартийности (а не от содружества со взрослыми), демократизация начались внутри организации в 1987 году со всенародной дискуссии «Какой быть пионерской организации?». В ней приняли участие более трех тысяч детей и взрослых. «Мы не хотим быть послушным стадом. Нам нужна реальная самостоятельность и серьезные дела на благо страны»… «Мы не радостная толпа. Мы – многомиллионный сплав ярких личностей, которые способны придумать, решить и сделать много интересного и полезного», – прозвучал голос ребят во время дискуссии. Ее материалы повлияли на решения 1Х всесоюзного слета пионеров. Все ведущие средства массовой информации написали о том, как на общей линейке, собранной для голосования за итоговый документ, вышла из строя группа ребят и сказала: «Мы не будем голосовать. Наши предложения не были учтены». Дискуссия продолжалась прямо на площади, пока не пришли к общему решению.

В 1989 году в Пятигорске, после общегородской дискуссии в стиле перестроечной гласности, городскую пионерскую организацию реформировали и председателем выбрали шестнадцатилетнего Евгения Кузина вместо штатного сотрудника горкома комсомола. В Свердловской областной пионерской организации результатом, как бы сейчас сказали, открытого дискурса детей и взрослых, стала «Декларация прав пионеров», которая актуальная и сегодня. По настоянию делегатов прошли прямые альтернативные выборы, на которых побеждает самый молодой кандидат Александр Школьник – ныне известный государственный деятель. Такое тогда происходило на всех уровнях.

Димитровград, пионерский лагерь НИИАР – «Факел», 1980-е годы

В 1990 году десятый всесоюзный слет пионеров в «Артеке» по собственной инициативе принял решение отказаться от партийной принадлежности, и организация стала самостоятельной в полном смысле слова. Появился новый девиз: «За Родину, добро и справедливость». К тому времени многие пионерские организации, особенно в союзных республиках, были реорганизованы. На слете удалось избежать раскола. Всесоюзная пионерская организация была преобразована в «Союз пионерских организаций – Федерацию детских организаций» (СПО-ФДО), которая и существует до сих пор.

Урок кризиса

Успешный взлет прервался после путча 1991 года, когда государство отказало в поддержке детской организации. Министр образования Э. Д. Днепров фактически захлопнул двери школ и учреждений дополнительного образования для пионерских организаций. По данным 1989 года, в пионерских дружинах работало 98 863 старших вожатых. Дети росчерком министерского пера лишились корпуса старших друзей. Началось «избиение», высмеивание пионерского детства, через детей взрослые сводили счеты со своим прошлым.

Запас прочности у реформированных детских организаций был таков, что они выжили, несмотря на период гонений на пионерию в девяностые годы. Организация выстояла и продолжает жить вопреки самой настоящей травли со стороны ряда политиков и журналистов. Средства массовой информации до сих пор вспоминают о подростках, когда те бросаются с крыш от безысходности и невостребованности, отсутствия внимания и уважения со стороны взрослых. Или выходят на несанкционированные митинги.

Бездетность мышления и принятия решений утвердилась в то время, когда взаимодействие, диалог всех поколений становится важнейшим фактором исторического прогресса, аккумуляции и обогащения человеческого опыта. Это понимали сто лет назад, когда поддерживали создание пионерской организации. Знали, что именно через детей может войти в семью и общество все новое, передовое. И пионеры обучали грамоте взрослых, боролись с нечистоплотностью и вшами, пьянством, осваивали передовые методы производства и технологии.

Юное поколение быстрее взрослых осваивает все лучшее и прогрессивное, способно изменяться само и изменять мир к лучшему. Особое место в этом созидании играют детские организации. Это возможность проявить себя, реализовать свои интересы, найти единомышленников и друзей, получить навыки социальной жизни, разумно сочетая свои интересы и интересы общества. Вот почему философы и социологи называют детские ассоциации «спасательным кругом» общества, который может привести к его истинному переустройству, консолидации и гражданскому согласию. Они – реальный фактор модернизации общества, о которой так много говорят в современной России.

Пионерская организация при поддержке государства нашла эффективную форму взаимодействия поколений как социальную цепочку: октябрята – пионеры – комсомольцы – коммунисты. Если убрать коммунистическую составляющую, то это то, чего не хватает современному обществу. Разновозрастность – оптимальная модель саморазвития любой социальной системы: семьи, детского объединения, сельского и городского социума и т. д. Именно поэтому выжило и успешно развивается сегодня разновозрастное пионерское объединение «Каравелла», созданное шестьдесят лет назад писателем Владиславом Крапивиным в Свердловске, ныне Екатеринбурге. Оно продолжает прокладывать путь сотням разновозрастных объединений, которые используют опыт «Каравеллы». Действуют в Москве отряд «Надежда» Ефима Штейнберга, форпост культуры имени Шацкого, летняя детская республика «Ювента» российского университета дружбы народов и тысячи других организаций, которые существуют на основах товарищества, интересной и важной для ребят деятельности. Они могут служить жизнеспособными моделями.

Кстати, об идеологии. Весной 1991 года, до путча, все ведущие политические партии и движения, в том числе КПСС, подписали уникальное Заявление, которое могло вывести детскую организацию и советское общество на передовые рубежи: «Никто не смеет приносить в жертву своим целям, пусть даже очень высоким, судьбы наших детей. Непростительной исторической ошибкой с роковыми для страны последствиями может стать попытка разделить ребят, поставить их друг против друга в противоборствующих припартийных детских организациях, во враждующих между собой национальных и политических движениях». Подписавшие заявили об отказе на монопольное управление детским движением, о том, что дети и их организации должны стать основой гражданского согласия в обществе. Сейчас, накануне празднования 100-летия пионерии, ратификация Заявления существующими партиями, была бы хорошим подарком российским детям и платформой для созидательной государственной политики.

Почему сегодняшним государственным и политическим деятелям – в большинстве – неинтересна многообразная детская организация? Она не вписывается в вертикаль власти, ею трудно командовать, ее не выведешь на площади демонстрировать лояльность. И правом избирательного голоса дети не обладают. Вырастут через несколько лет? Нынешних политиков интересует только день сегодняшний.

Кстати, о влиянии детей на выборы. Социологическая служба детского объединения ЮНПРЕСС в 2002 году выяснила, что 36 % подростков 16–17 лет пытается влиять на родителей, других взрослых при выборах мэров, Президента, депутатов, почти половина считает, что делает это успешно.

Так и существуют пионерские и детские самодеятельные организации не благодаря, а вопреки сложившейся ситуации. Закон Российской Федерации «О государственной поддержке молодежных и детских объединений» (1995 г.) выполнялся всего год. Потом о нем как бы «забыли». Детские организации вынуждены самостоятельно выживать в сложных экономических условиях. Исключение составляют некоторые регионы, где руководство оказывает поддержку пионерам.

Могут сказать: а как же Российское движение школьников?

Урок государственного решения вопроса

Споры возникали с самого рождения Российского движения школьников. Идея хорошая: объединить все детские организации при поддержке государства. Но РДШ пошло по другому пути, создавая параллельную организацию с ноля за счет административного ресурса. Основной метод – проведение массовых мероприятий.

Казалось, что РДШ будет способствовать патриотизму и гражданственности. Но эти качества формируются благодаря сплоченности детей и взрослых, товариществу, а этого РДШ не может обеспечить, так как для проведения многочисленных мероприятий (имитации патриотизма) не нужен коллектив, да и внимание к каждому ребенку кажется излишним.

Как полноводная река рождается из маленьких родников, так и организация – из активности каждого человека, внимания к нему. Это источник саморазвития организации. Коллектив, товарищество – основа детской организации, ее саморазвития, преемственности. Такой была и остается многомиллионная пионерская организация, ныне – СПО-ФДО. Создание отрядов – работа кропотливая, долгая, с виду неэффектная. Этим не произведешь впечатления на массы и начальство, но без этого нет организации. Деятельность РДШ подобна внешним механическим усилиям, на износ, вместо того, чтобы создавать самодвижущиеся объединения.

Государство призвано создавать не организацию, а условия для ее существования. Для создания жизнеспособных детских объединений нужны вожатые и элементарные условия (помещение, ресурсы). Формирование корпуса вожатых – опять же перспективная, кропотливая, но неэффектная задача.

Из этих двух составляющих – отряд и вожатый – начинается строительство любой детской организации. Иначе она обречена на вымирание.

Еще один недостаток РДШ – отсутствие преемственности. Организацию решили создавать с ноля, отказываясь от предшествующего опыта. Кстати, даже пионерская организация при рождении открыто опиралась на опыт скаутов, использовала специалистов этой организации.

Выход напрашивается такой. С самого начала предлагалось сделать РДШ «зонтичной» организацией, поддерживающей все детские организации, которые существуют в России, если они социально ориентированы. Тогда она с полным правом может включать в себя мероприятия других организаций, координируя и поддерживая их, беря на себя решение узловых проблем, сохраняя их автономность. Вот это – государственный и масштабный подход, формирование уважения к стране.

Еще один резерв мы обнаружили, проводя свои мероприятия. Оказалось, что даже одна встреча с деятелями культуры, науки, спорта, авторитетными для детей, производит переворот в их мировоззрении, открывает им новые горизонты культуры, человеческого опыта. Возродить движение выдающихся деятелей к детям – тоже государственная задача. Они и вожатые – проводники общества к детям.

Еще одно перспективное направление – информационное. Оно, кстати, связано с обозначенными выше. Дети по каждому случаю для самоорганизации создают или используют интернет-ресурсы: после пребывания вместе в лагерях, на тренингах, для общения по интересам и т. д. Они частично восполняют пустующие информационные ниши и позволяют детям вступить в диалог с обществом, которого так не хватает в жизни. Информационная активность детей, подростков, юношества приобрела масштабы общенационального общественного движения. Это послания, которые дети отправляют нам, взрослым, чтобы их услышали и поняли. Для этого может быть сформирована цифровая платформа, которая предоставляла бы и инициировала такие возможности. Ведь для самостоятельных интернет-ресурсов нужны сотни тысяч, а то и миллионы рублей, особенно для оригинальных и масштабных проектов. И многие услуги, в том числе подготовка вожатых и актива, профильные онлайн-тренинги, обмен опытом и достижениями могут вестись с помощью интернета.

Массовая организация – это не поголовное вступление, а доступность ее для каждого, возможность выбора объединения по душе.

Главный резерв детского движения – это разнообразные и многочисленные объединения. Все эти реальные организации нуждаются в поддержке, «Российский детско-юношеский центр» мог бы взять на себя решение вопросов с оплатой аренды помещений, ставок, самых необходимых для жизнедеятельности вопросов и, тем самым, привлечь к движению миллионы детей и подростков. Немало средств можно найти, если более внимательно подойти к расходам на борьбу с наркоманией, алкоголизмом, бездомностью, преступностью среди несовершеннолетних, на развитие патриотизма, поддержку одаренных детей.

Вместо послесловия

Лучший способ отметить столетие пионерской организации – осмыслить ее исторические уроки, сосредоточить свое внимание на решении проблем детского движения.

Среди первоочередных могут быть:

1. Поддержка СПО-ФДО через размещение социального заказа государства на подготовку и переподготовку вожатых и руководителей для детских объединений;

2. На всех каналах – цикл телепрограмм по истории пионерской организации, портреты ее руководителей: Любовь Кузьминична Балясная (1960–1964 гг.), Тамара Алексеевна Куценко (1967–1972 гг.) – есть видеозаписи их воспоминаний. Ныне здравствуют Алевтина Васильевна Федулова (1972–1983 гг.), Игорь Николаевич Никитин и его заместитель Лидия Николаевна Тимофеева (1986–1990 гг.), Елена Николаевна Чепурных, Алексей. Васильевич Волохов (настоящее время). Продолжают успешную деятельность с 1960-х годов отряд «Каравелла, московский отряд «Надежда» Ефима Штейнберга.

3. Создание государственно-общественного Дома детских организаций на базе исторической (с 1950-х годов) штаб-квартиры СПО-ФДО (Новая площадь, д. 8).

4. Подписка для школьных библиотек за счет государства на газету «Пионерская правда», на журналы, охватывающие возрастные периоды взросления детей.

5. Проведения всенародного исследования-дискуссии «Какой быть детской организации XX1 века». Созданию на его основе полномасштабной государственной программы развития детского движения в России.

В цепочке взаимодействия поколений организованное и самосознательное подрастающее поколение, граждане юного возраста, составляющие почти треть населения, являются фундаментом и гарантом развития общества. Дети и их организации могут стать основой гражданского согласия в обществе, национальной идеей, в которой нуждается Россия. Ведь общество – это родители и дети, братья и сестры, бабушки и дедушки – большая семья, заинтересованная в детском движении.

Памятник Павлику Морозову в селе Герасимовка. Здесь же похоронен сам пионер-герой и его брат Федор

Но с годами в окрестностях Герасимовки и Тавды стали появляться и другие паломники. Не только просто любопытствующие, но и те, кто испытывал странную тягу к месту трагедии. Возникла традиция, не исчезнувшая до нашего времени: на месте убитого пионера паломники оставляют записки с самыми разнообразными просьбами. Одни хотят, чтобы им купили велосипед, другие мечтают благополучно сдать экзамены, третьи подумывают об удачной женитьбе… Они верят, что призрак пионера может помочь.

Суеверия родились раньше Павлика, оставляют же в лесах ягоды и пастилу «для леших». А тут такая одиозная история, печальный обелиск на опушке. Так и веет мистикой!

В 1955 году Павлику присвоили звание героя-пионера Советского Союза и занесли его имя в Книгу почета, учрежденную по решению XII съезда ВЛКСМ. Но это звание символическое, а к тому времени уже появились пионеры, которых посмертно наградили настоящей «Золотой Звездой» – за подвиги в Великой Отечественной. Они во многом затмили Павлика. Но и его звезда не угасла. Всю классическую советскую эпоху Морозова не забывали. В 1963-м на экраны вышел телеспектакль режиссера Льва Дурасова «Павлик Морозов». Еще позже появилась песня на стихи Михаила Пляцковского, в которой речь шла о преемственности пионерских поколений:

Здравствуй, Морозов!Дай руку, Павлуша!Время совсем не помеха для нас.Громко сердца наши бьются, послушай!Знаем и верим, ты с нами сейчас!С нами ты в школе, в труде, на параде,Прям и открыт твой решительный взгляд.Правофланговый ты в каждом отряде,Видишь, друзья твои рядом стоят!Ты не боялся кулацких обрезов,Смертью грозящих в неравном бою.Ставил ты выше любых интересовЧесть пионера и совесть свою!Был ты героем, бесстрашным героем!В песне остался навек молодым!Мы подрастём, новый город построим,Площади имя твоё мы дадим!Здравствуй, Морозов!Дай руку, Павлуша!Время совсем не помеха для нас.Громко сердца наши бьются, послушай!Знаем и верим, ты с нами сейчас!

Эти строки, ценности, на которых основан жертвенный подвиг Морозова, были понятны всем. Хотя, возможно, не все их почитали: единомыслия в СССР не было даже в годы наивысшей популярности коммунистических идей. Захватывающие и жутковатые книги о нем школьники читали с удовольствием. Давным-давно погиб босоногий пионер, а его фамилию и спустя полвека знала вся страна.

В вольнодумных кругах (достаточно узких) Морозов превратился в трагикомического фольклорного персонажа, о котором сочиняли не только благонадежные пионерские песни, но и народные (а точнее – интеллигентские) припевки:

На стене висит топор, и простынка розовая.Мы с папашею играли в Павлика Морозова.

Так бывает: погибший пионер стал объектом развеселого глумления. Но совсем не повсеместного! А настоящее, широкое и несправедливое разоблачение началось, как известно, в годы перестройки.

Ветры перемен

Горбачевские преобразования еще не перешли в свою антикоммунистическую фазу, а журналисты уже затеяли атаку на Павлика. В те годы мало кто руководствовался резонным советом Гюстава Флобера: «Никогда не прикасайтесь к идолам, их золотая пыль остается у вас на пальцах».

Клеймили его с огоньком, в бранных определениях себя не сдерживали. Стукач, дегенеративный подросток, маленький бес… Называли Павлика и отцеубийцей, хотя Трофим надолго пережил своего сына… Для недавних комсомольцев и коммунистов это был легкий способ рассчитаться с собственным прошлым: освистать зарезанного мальчишку.

Неудивительно, что в 1991 году «свергли могучей рукою» московский памятник пионеру. Стыдно! Как любили эту скульптуру московские пионеры, школьники… Это был их памятник! Правда, устояли морозовские скульптуры в Герасимовке, Свердловске, Ухте, Острове…

Моралисты атаковали Павлика с горних высот социальной этики: «Что ж мы за народ, если у нас стукача объявляют героем и образцом для подражания?» Культ убиенного пионера и впрямь из нашего времени выглядит диковато. Правда, социология подсказывает, что, например, в Соединенных Штатах к доносительству относятся куда уважительнее, чем у нас. И как-то забылось, что конфликт семейных уз и долга перед государством – это один из основополагающих мифологических сюжетов мировой культуры.

Филолог, знаток античности Михаил Гаспаров замечал: «Не забывайте, что в Древнем Риме ему тоже поставили бы памятник. И что Христос тоже велел не иметь ни матери, ни братьев. Часто вспоминают «не мир, но меч», но редко вспоминают зачем».

Памятник Павлику Морозову в Москве

Со времен Антигоны в разных цивилизациях это считалось подвигом. «Отдавая салют, вы поднимаете руку выше головы. Это значит, что общественные интересы пионер ставит выше своих личных», – говорит учительница в диафильме о Павлике Морозове. Нечто похожее можно вычитать и у Эсхила, и у Корнеля.

В этой максиме – суть извечного противостояния, в котором реальный школьник из Герасимовки с его трагедией потерялся. От него не осталось и картуза.

Правда, учительница Павлика Лариса Ивановна Исакова оставила такую характеристику своего самого знаменитого ученика: «Светлый он был человек. Хотел, чтобы никто чужую судьбу не заедал, за счет другого не наживался. За это его и убили».

Надо признать, что от своей оценки она не отказалась и в годы, когда мифы советской эпохи было принято ниспровергать.

А что в итоге? Жил-был честный мальчишка, который не доносил, но дал правдивые показания против отца, за что родственники жестоко убили его вместе с младшим братишкой. А преступный отец надолго пережил сына-героя. И, что бы ни говорили о Павлике злопыхатели, правда именно такова.

«В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ

Ребята! Ничего нельзя делать в последнюю минуту, потому что торопишься и ничего толком не думаешь. Эту заметку я мог бы написать дома, а сейчас пишу на большой перемене. Последняя минута – самая короткая из всех минут, а сейчас я вспомнил, что мог бы о многом написать – о дисциплине, например. Но в школе уже звонок, а заметку я обещал дать во что бы то ни стало, и получилось у меня плохо. Давайте, ребята, ничего не будем оставлять на последнюю минуту!

Васек решительно свернул листок и зашагал по тропинке.

– Одинцов, прими заметку, – не глядя на товарища, сказал он.

– Уже? – удивился Одинцов, вытирая шарфом мокрое, разгоряченное лицо. – Я так и знал, что ты пишешь! А мы тут пятых в угол загнали. Как окружили их со всех сторон – и давай, и давай! Сашка орет: «Трубачев! Трубачев!» Слышал?

– Слышал… я на бревнах сидел, – с сожалением сказал Васек. – Сам себя наказал… да еще написал плохо…

– Плохо? Посмотрим, – важно сказал Одинцов, пряча заметку. Он почувствовал себя ответственным редактором. – Плохо, так исправишь.

– Отстань, пожалуйста! Я и эту-то наспех писал, когда мне исправлять ее? Не на уроке же! – рассердился на товарища Васек. – Плохо – не бери. Вот и все!

– С Митей решим, что брать, а что нет. Материала хватит, – независимо ответил Одинцов и, увидев Лиду Зорину, подошел к ней.

Васек уселся на свою парту и заглянул через плечо в тетрадку Малютина. Тот, глядя на картинку в книге, писал крупными буквами незнакомые слова.

– По-каковски это? – спросил Васек.

– Немецкий у меня сегодня после школы. Я в группу хожу, – пояснил Сева.

– А зачем это тебе? Ведь у нас английский учат.

– Немецкий тоже надо знать, – просто ответил Сева.

– Всех языков не изучить!

Сева хотел что-то возразить, но Васек был зол и повернулся товарищу спиной.

«И зачем это я такую дурацкую заметку дал? Может, лучше назад взять, а то все надо мной смеяться будут. Пойти к Одинцову?»

Но к Одинцову он не пошел, сомневаясь, что лучше: не выполнить обещание или осрамиться с плохой заметкой.

В пионерской комнате шла оживленная работа. Ребята складывали по порядку номера журналов и подшивали «Пионерскую правду», чтобы передать в школьную библиотеку.

Васек покрывал лаком рамку для стенгазеты.

«Вот это по мне», – думал он, с удовольствием макая кисть в густой лак.

Митя сидел за столом, просматривая заметки для стенгазеты.

– Это все у тебя? – спросил он Одинцова, приглаживая пальцами светлые волосы. – Маловато, плохо шевелитесь!

– Многие только сегодня дали, – виновато сказал Одинцов. – Вот Лида Зорина дала заметку, и Трубачев, и еще несколько ребят… – Он подвинул к Мите новую пачку бумаг.

– А, еще есть! – обрадовался Митя. – Давай, давай!

Нюра Синицына вбежала в комнату и, оттолкнув Одинцова, положила на стол вырванный из тетрадки лист.

– Вот, Митя! Я стихи написала, а Одинцов не берет. Он думает, что если он редактор, так может распоряжаться. А стихи очень хорошие, мои родители даже в «Пионерскую правду» послать хотели!.. – затрещала, размахивая руками, Синицына.

– Стоп, стоп! – остановил ее Митя. – Экая ты мельница!

– Вот она всегда так! – возмущенно сказал Одинцов. – Кричит только, а у самой голова ничего не работает. Вот прочти, что она тут написала.

– «Что написала, что написала»!.. – передразнила его девочка.

– Сядь и помолчи! – потянул ее за рукав Митя. – Сейчас разберемся. Я уже говорил тебе, Одинцов, что такие спорные вещи надо решать сообща.

Васек оставил работу и подошел к столу.

– Мы всей редколлегией проверяли. Тут она Лермонтова и Пушкина списала, да еще сама между ними втерлась! – сердито сказал он.

– Неплохо попасть в такое соседство! – засмеялся Митя. – Сейчас посмотрим, что у нее получилось. Он громко прочел:

– Тьфу! – не выдержал Одинцов.

– Вот он всегда на меня нападает! – пожаловалась Синицына.

– Да потому нападаю, что глупо! Противно…

– Потише, потише, – сказал Митя. – Плохо ведешь себя, Одинцов! Так не годится: лишний спор заводишь и мне не даешь прочитать до конца.

Одинцов замолчал.

Митя начал читать сначала:

– М-да… – задумчиво протянул Митя и посмотрел на Синицыну. – Плохо. Очень плохо!

– А почему плохо? Рифма есть, все есть, – забормотала Синицына, поглядев на всех.

Митя еще раз пробежал глазами стихотворение и тяжело вздохнул:

– Почему плохо? Прежде всего по мысли плохо. Ты вот пишешь о себе:

А родители тебе за эту учебу обещали конфет.

Ребята фыркнули.

– А еще Пушкин и Лермонтов тут у нее!

– Вот уж ничего подобного! – сказала Синицына.

– Ну как же ничего подобного? – улыбнулся Митя. – Вот смотри:

– Чье это?

Синицына раскрыла рот, чтобы что-то сказать.

– Постой. Дальше посмотрим:

– Это чье?

– Во-первых, у меня не парус, а школа белеет…

Одинцов громко фыркнул. Митя рассердился:

– Одинцов, ступай займись подшивкой газет! Стыдно! Большой парень – и не умеешь себя в руках держать. Ступай!

Одинцов нехотя отошел от стола.

– А ты, Нюра, сядь. Мы с тобой сейчас разберемся хорошенько.

Синицына надулась и с упрямым лицом присела на кончик стула.

– Что она там – все спорит? – спросил Одинцова Булгаков.

За столом Митя что-то говорил, не повышая голоса, но часто поднимая вверх брови и разводя руками.

Нюра сидела красная, надув губы. Ответы ее становились тише, спокойнее, потом она встала, взяла со стола листок и молча прошла мимо ребят.

– Поняла наконец, – улыбнулся Васек.

– Сейчас мне нахлобучка будет, – сказал Одинцов.

– Ребята! – Митя постучал по столу. – Если мы будем высмеивать человека, тогда как мы обязаны по-товарищески объяснить ему его ошибки… – Он строго посмотрел на присмиревших ребят.

– А чего ж она… – вспыхнул Одинцов.

Васек вспомнил свою заметку: «И правда, если над каждым смеяться, никто и писать не будет».

Когда Митя кончил, он подошел к нему и сам сказал:

– У меня тоже как-то нескладно получилось с заметкой.

– Сейчас будем читать, – сказал Митя. – У меня остались три заметки: Одинцова, Зориной и твоя.

Одинцов услышал свою фамилию и насторожился. У него был важный и ответственный раздел – «Жизнь нашего класса». Выбранный единогласно, он очень строго относился к своей работе и не пропускал ни одного случая или события, взволновавшего класс. Теперь он тоже дал заметку под заголовком: «В классе было грязно».

Митя внимательно просмотрел ее, улыбнулся и написал: «Принять». К статье Зориной он отнесся очень серьезно. Зорина писала о дружбе мальчиков и девочек и заканчивала так: «Многие мальчики говорят: «Мы, ребята, между собой всегда поладим – кому надо, и тумака дадим. А девочку за косу дернешь – и то она обижается; значит, с девочками и дисциплину подтянуть нельзя». А я считаю, что это неправильно, и тумака давать совсем необязательно, только с девочками надо разговаривать по-дружески, а не высмеивать их. Девочкам тоже не надо пересмеиваться и поддразнивать ребят, а у нас есть такие ехидные – это тоже неправильно. Мы росли вместе, учились вместе с первого класса, давайте будем дружить. Я стою за дружбу девочек с мальчиками. Не надо никого обижать и пересмеивать.

Звеньевая Зорина».

Читая, Митя все время одобрительно кивал головой и в уголке тоже написал: «Принять».

Пока Митя читал заметки Одинцова и Зориной, Васек делал вид, что совершенно поглощен своей работой. Но Митя и на его заметке написал своим размашистым почерком: «Принять».

Потом подозвал Сашу:

– Кто переписчик?

– Я, – сказал Саша.

– Вот еще три статьи. Кто нарисует заголовок?

– Малютин.

В пионерскую комнату вошел Сергей Николаевич:

– Работаете?

Митя засмеялся:

– Фабрика-кухня. Стенгазету делаем, журналы подшиваем.

Ребята при Сергее Николаевиче сразу подтянулись; каждому хотелось, чтобы учитель заметил его работу. Васек тоже хотел обратить на себя внимание учителя.

– Рамка готова! – громко сказал он, деловито собирая кисти. – Булгаков, какую заметку пишешь?

– Четвертую, – ответил Саша тоже громко, чтобы слышал учитель.

Остальные ребята один за другим подходили к столу с кипой журналов и газет.

– Подшито!

– Готово!

Сергей Николаевич пробежал глазами Лидину заметку.

– Нужный вопрос… Лида Зорина… А… черненькая такая, с косичками! – сказал он, припоминая, и взял вторую заметку.

– Мою читает, – шепнул ребятам Одинцов, прислушиваясь, что скажет учитель.

Сергей Николаевич прочитал про себя, потом улыбнулся и прочитал Мите вслух:

– «Сергей Николаевич увидел, что на полу валяются бумажки и вообще сор. Он не начал урока, заложил руки за спину, отошел к окну и не повернулся к нам, пока мы все не убрали. А потом сказал: «Чтобы это было в последний раз». Теперь ребята стараются вовсю. Редакция надеется, что такой случай больше не повторится».

Последние слова Одинцов списал со взрослой газеты. Учитель засмеялся и громко сказал:

– Совершенно точно и честно! А относительно надежд редакции – просто солидно получается!

Он крепко пожал руку Мите, кивнул головой ребятам и вышел.

– Что он сказал? Что он сказал? – заволновались ребята.

– Ты слышал? – спросил Одинцова Саша.

Одинцов сиял.

– Сергей Николаевич сказал «Точно и честно. И просто солидно», – взволнованным голосом сообщил он окружившим его ребятам.

– Честно и точно! Это значит – не наврано ничего!

– Ну еще бы, Одинцов вообще никогда не врет!

– Молодец! – радовались ребята.

– Молодчага! – сказал Васек, хлопнув Одинцова по плечу. Он был рад за товарища.

Саша тоже был рад, но он не понял, что значит «солидно».

– Одинцов! Как это понять – «солидно»? – спросил он. – Ты знаешь?

– Нет, – сознался Одинцов. – А как по-твоему? – Он улыбнулся. – Это, наверно, самая главная похвала. Давай спросим у Мити!

Но Митя стоял уже в дверях и, крикнув ребятам: «Не задерживайтесь долго!» – исчез.

– У него комсомольское собрание сегодня, – сказал Трубачев. – Сами разберемся.

– А ты тоже не знаешь? – допытывался Саша.

– Да я знаю, только объяснить не могу. Это о старых людях говорят: солидный! – догадался Васек.

– А какой же я старый? – растерянно спросил Одинцов, обводя всех удивленным взглядом.

Ребята прыснули со смеху.

Из соседней комнаты – читальни – прибежали девочки.

– Тише! Читать мешаете!

– Ребята, я «Пионерскую правду» в библиотеку относила, а вы так кричите, что даже там слышно, – сказала, входя, Лида Зорина. – Что у вас тут такое?

Ребята, смеясь, рассказали ей.

– Солидный – это толстый. Сейчас только в библиотеке про один журнал сказали, что он солидный, – объяснила Лида.

– Но какой же я толстый? – обтягивая свою курточку, расшалившись, крикнул Одинцов. – Я спортсмен, человек без веса!

Он действительно был тоненький и на редкость легкий.

Ребята опять закатились смехом:

– Одинцов, Одинцов! Это он тебя с Мазиным спутал! Это Мазин у нас солидный.

– Попадет вам сегодня! Лучше уходите скорей, – кричала Лида, – сейчас из читальни прибегут! И Сергей Николаевич еще не ушел. Он с Грозным в раздевалке разговаривает и, наверно, все слышит.

– Тише! – крикнул Васек. – Булгаков! Одинцов! Пойдем к Сергею Николаевичу! – Он обнял товарищей за плечи и пошептал им что-то.

– Не посадит он нас вместе – лучше не просить! – с сомнением сказал Саша.

– А может, и посадит. Попросим!

Все трое побежали в раздевалку. Сергей Николаевич, надевая калоши, разговаривал с Грозным.

– Еще эта школа семилеткой была, как я сюда пришел, еще Красным знаменем нас не награждали… – рассказывал старик.

– Сергей Николаевич! – запыхавшись, крикнул Одинцов. – У нас к вам просьба.

– Мы просим… – начал Саша.

– Разрешите нам сесть вместе! – возбужденно блестя глазами, сказал Васек. – Мы друзья.

Сергей Николаевич нахмурился:

– Я разговариваю с Иваном Васильевичем, а вы скатываетесь откуда-то сверху, перебиваете разговор взрослых… Что это такое?

– Простите, – покраснел Одинцов, – мы нечаянно… Мы боялись, что вы уйдете…

– А что вам нужно?

– Мы вот товарищи, мы хотели сесть в классе рядом, – запинаясь, пояснил Васек.

– Зачем? – строго спросил Сергей Николаевич.

Мальчики оробели.

– Чтобы дружить втроем, – сказал Васек.

– Дружить втроем? – переспросил учитель. – Разве ваш класс делится на такие дружные тройки? А остальные в счет не идут?

– Да нет, мы просто друзья… ну, закадычные, что ли, – пояснил Одинцов.

– Допустим, что вы закадычные друзья. Это очень хорошо, но усаживаться со своей закадычной дружбой на одну парту – это совершенно лишнее. Я не разрешаю! – твердо сказал Сергей Николаевич – До свиданья!.. До свиданья, Иван Васильевич!

– Счастливо! Счастливо! – заторопился Грозный, закрывая за ним дверь. – Что, не вышло ваше дело? – усмехнулся он, глядя на оторопевших ребят.

– Не вышло, – вздохнул Одинцов.

– Отменный учитель, просто-таки знаток вашего брата! – одобрительно сказал Грозный.

Нюра схватила свое пальтишко и выбежала из раздевалки. Она никак не могла успокоиться после сцены в пионерской комнате.

Осрамили. На смех подняли, а сами и вовсе ни одной строчки сочинить не умеют… И потом мама так хвалила ее за эти стихи. Разве мама меньше ихнего понимает? И папа хвалил. Правда, папа никогда ничего не дослушает до конца. Он просто погладил ее по голове и сказал: «Пиши, пиши, дочка!»

Нюра снова вспомнила смех ребят и обидные остроты Одинцова.

Сами побыли бы на моем месте. Вот и пиши… Митя сказал: «Разве учатся за конфеты?» Может, не надо было писать про конфеты? И еще Митя сказал: «Пустые стихи. Разве у тебя нет других мыслей: о школе, о товарищах?..»

Нюра глубоко вздохнула и заспешила домой.

Папы дома не было. Папа всегда приходил поздно, и Нюра с мамой обедали одни. Когда девочка приходила из школы, стол уже был накрыт и около каждого прибора лежала нарядная салфеточка. Но сегодня мама запоздала и, крикнув Нюре: «Раздевайся!» – засуетилась у буфета. Нюра повесила пальто и, бросив на стул сумку, исподлобья взглянула на мать. Мария Ивановна расставляла тарелки, неестественно оттопыривая пальцы, с густо окрашенными в красный цвет острыми ноготками.

– А я, доченька, в парикмахерской была. Такая очередь! Все дамы, дамы… И все хотят быть красивыми! – Она поправила рыжую челку на лбу и с улыбкой взглянула на дочь: – Ну, как тебе нравится твоя мама?

Нюра бросилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась.

– Ах, боже мой! Что с тобой? Что случилось?

Мария Ивановна испуганно заглядывала в лицо дочери, трясла ее за плечи:

– Да говори же! Я ведь ничего не понимаю! Что случилось?

Нюра сбивчиво рассказала про стихи, про насмешки ребят.

– А ты сама хвалила! Нарочно хвалила… И теперь все меня глупой считают… – всхлипывая, повторяла она.

Мария Ивановна гневно закричала на дочь:

– Перестань! Сию же минуту перестань!.. Они тебе завидуют! Понимаешь ли ты? За-ви-ду-ют!

Слезы Нюры высохли. Она с изумлением глядела на мать.

Мария Ивановна презрительно сжала губы, сузила зеленоватые глаза и еще раз повторила:

– Завидуют!

У Севы болело горло. Он уже три недели не ходил в школу. К нему забегала Лида Зорина. Она присаживалась на кончик стула, раскрывала свою сумку и, пока Малютин списывал с ее дневника заданные уроки, поспешно рассказывала ему все новости: Митя болен, без него скучно, ребята ходили его навещать. Трубачев все еще занимается с Мазиным. Мазин даже немножко похудел от этого. Стенгазету они делают без Мити.

Поболтав, Лида уходила. Сева с завистью смотрел, как мимо его окна пробегают школьники. Он чувствовал себя оторванным от товарищей, от школы. Во время болезни он много читал, пробовал рисовать, но после картины, отданной на выставку, никак не мог придумать чего-нибудь нового и говорил матери:

– Я всегда так… нарисую, отдам… и скучно, скучно мне делается…

– Вот и папа твой, бывало, кончит картину и заскучает. Как будто всего себя вложил в нее и ходит опустошенный. А я, наоборот, сдам свои чертежи – и рада-радешенька! – смеялась мама.

– Потому что ты с готового чертишь, а мы с папой свое придумываем, – серьезно сказал Сева.

– Конечно. Но разве не приятно тебе, что твоя картина всем понравилась? Ведь это, по-моему, самое главное. Разве интересно человеку делать что-нибудь только для себя?

– Ну конечно, я рад, а то все ребята меня таким каким-то считают… – Сева запнулся и с упреком посмотрел на мать, но сдержался и только добавил:

– Я многого не умею делать…

Мать поняла его:

– Сева, я знаю, о чем ты говоришь. Но без этого футбола и всякой чехарды можно обойтись. Они здоровые, крепкие мальчики, а у тебя порок сердца.

– Ну, вот я никуда и не гожусь, мамочка, – грустно усмехнулся Сева.

Мать заволновалась.

– Это совсем не нужно внушать себе. Это пройдет, с годами ты окрепнешь, на рисковать сейчас – просто глупо.

– Ну ладно, ладно, мама! Я ведь так сказал… Просто я боюсь, что мне никогда ничего такого не сделать. Вот как наши герои.

– Конечно, не всякий может быть героем. Сева, но я думаю все-таки, что в каждом честном человеке непременно есть это геройство… непременно есть… Ой, Сева, – вдруг вспомнила мать, – у нас плитка зря горит, мы же хотели чай пить. И вечно мы с тобой заговоримся!

Она бежала с чайником в кухню и на цыпочках возвращалась обратно:

– Тише, Севочка, весь дом уже спит, только мы с тобой никак не угомонимся. И каждый день так. Завтра же сделаю строгое расписание.

Но строгое расписание не помогало. Мать приходила с работы поздно, за день у обоих накапливались разные новости – времени для разговоров не хватало.

– Сева, пей чай и ложись спать… Положи, положи книжку. Я не буду тебя слушать.

– Подожди, мама. Я только один вопрос… Почему это говорят, что трус умирает много раз, а храбрый один раз? Как ты это понимаешь, мама?

– Как я это понимаю?.. – подняв глаза вверх и сморщив лоб, начинала мать и вдруг, спохватившись, сердито обрывала себя: – Никак не понимаю!

Опять ты меня в длинный разговор втягиваешь, Сева…

Когда Сева был болен, мама вставала ночью, осторожно щупала ему лоб, утром торопилась приготовить еду и, уходя, уговаривала сына, чтобы он не переутомлял себя чтением и не выдумывал себе никаких занятий.

– А мне сегодня лучше, мама! Куда лучше! – каждый день заявлял ей Сева. – Ты не беспокойся!

Сегодня в первый раз Севе было позволено выйти. Он решил зайти к Саше Булгакову и узнать у него, что задано на завтра, так как Лида уже два дня не приходила.

Закутавшись теплым шарфом, Сева вышел на улицу. Непрочный мартовский снег сбивался под ногами в грязные комья. Саша Булгаков жил недалеко. Сева хорошо знал его улицу и дом, так как в прошлом году, когда Саша был болен, Сева приносил ему уроки. Но теперь, по рассеянности, мальчик долго путался, заглядывая в чужие дворы и припоминая номер дома. Наконец в одном дворе он узнал одноэтажный флигель, где жил Саша.

«Сейчас погреюсь, возьму уроки, узнаю все новости!»

Во дворе маленькая девочка в теплом платке с длинными пушистыми концами усаживала на санки крепкого, толстого мальчугана в больших валенках.

– Положи ноги на санки, а то они будут по снегу ехать. Ну, положи свои ноги! – хлопотала она.

Малыш, опираясь на санки, шевелил тяжелыми валенками.

– Да не поднимаются они, – уверял он девочку. Какой-то высокий мальчик в шапке, без пальто подскочил к мальчугану, вытащил его из санок, сел на них верхом и крикнул:

– Н-но! Поехали!

Девочка схватила за руку малыша и замахнулась на мальчика.

Когда Сева вошел в длинный коридор, со двора послышался громкий плач, и тотчас в углу открылась дверь, из нее выскочил Саша. Не заметив товарища, он пробежал по коридору и бросился к девочке.

Сева выглянул во двор. Чужой мальчик дергал девочку за пушистые концы платка и, сидя верхом на санках, кричал:

– Н-но! Поехали, поехали!

Малыш сбоку старался столкнуть обидчика с санок.

– Эй, ты! Брось! – сердито закричал Саша.

Мальчик вскочил, отбежал в сторону и, кривляясь, завизжал:

– Ох, ох! Деточек обидели. Караул! Нянечка пришла!

– Дурак! – вытирая носовым платком мокрые щеки сестренки, крикнул ему Саша. – Связался с малышами! Попробуй только тронуть их еще раз!

– Еще раз, еще два!.. А что ты мне сделаешь?

– Тогда посмотришь! – показал ему кулак Саша.

Он был очень рассержен и тяжело дышал. Сева уже хотел поспешить ему на помощь, но дверь в коридоре снова открылась, из нее вышла женщина, поставила на порог ведро с мыльной водой и, крикнув: «Сашенька, вынеси помои!» – поспешно ушла.

– Го-го-го! Сашенька, вынеси помои! Постирай пеленочки! – запрыгал мальчишка.

Сева увидел красное, злое лицо Саши. Не замечая товарища, Саша схватил ведро и молча, не оглядываясь, потащил его по двору, сопровождаемый насмешками. Сева поспешно вышел и решительными шагами направился к обидчику.

– Ты подлый человек! – сказал он, поднося к его носу свой худенький кулак, и, круто повернувшись, направился к воротам.

У ворот он услышал, как, возвращаясь назад и позвякивая пустым ведром, Саша презрительно говорил мальчишке:

– Ну, и что ты этим доказал? Что ты этим доказал? Я на тебя плевать хочу! Ты хулиган. Я с тобой даже связываться не буду. А за ребят когда-нибудь так дам, что своих не узнаешь!

«Расстроился, – подумал Сева. – Хорошо, что меня не видел, а то ему неприятно было бы…»

Он тихонько пошел по улице к своему дому.

В этот день была суббота. Для Саши это был самый трудный день в неделе. В субботу мать купала ребят. Придя из школы, Саша наливал ванночку, менял воду, выносил помои, укладывал в кроватки выкупанных ребятишек. В такую-то минуту и попал к нему Сева. А перед этим, сразу после уроков, Одинцов и Васек Трубачев звали Сашу на каток.

– Пойдем! Ведь последние зимние денечки. Скоро каток растает! – уговаривали они его.

– Да не могу я сегодня. Мать ребят купает. Давайте завтра пойдем.

– Ну, завтра! Я и коньки в школу принес, чтобы домой не заходить, – говорил Одинцов.

– А я вообще не люблю откладывать. Решили – значит, пойдем, – заявил Трубачев. – Это у тебя всегда дела какие-то находятся. Пусть мать сама купает. При чем тут ты?

– Чудак! – усмехнулся Саша. – А кто же ей помогать будет? Одной воды сколько натаскать надо! И вообще… она моет, а я вытираю. Ведь у нас мал мала пять штук… Одна Нютка самостоятельная.

– Фью! – свистнул Васек. – Так это ты их и до ночи не перемоешь.

– Да пойдем! Скажи матери – может, она завтра их выкупает? – спросил Одинцов.

– Ну ладно! Зайдем ко мне. Вы постоите, а я спрошу, – согласился Саша.

Ребята зашли. Пока Саша бегал спрашиваться, Васек говорил Одинцову:

– Чудак Сашка: вечно со своими ребятами нянчится!

– Ну, – протянул Одинцов, оглядываясь на Сашину дверь, – ему же нельзя иначе. У них отец целый день на работе, а детей куча.

Саша вышел:

– Ребята, идите! Мне никак нельзя: завтра воскресенье, отец дома, – ему тоже отдохнуть надо.

– Значит, не пойдешь? – хмуро спросил Васек.

– Не могу.

– Ну ладно! Идем, Трубачев! – звякнув коньками, сказал Одинцов.

Саша с сожалением посмотрел им вслед и открыл свою дверь. В кухне над плитой поднимался пар, на двух стульях стояла детская ванна.

– Кого первого? – не глядя на мать, спросил Саша.

– Меня! Меня!.. – запрыгали вокруг него малыши.

– Витюшку, – сказала мать.

На кровати ползал малыш с закрученной на спине рубашонкой. Он протянул к брату пухлые ручки и что-то залепетал. Но Саша молча стащил с него рубашонку и, пока мать пробовала локтем воду, удерживал подпрыгивающего на кровати малыша.

– Расстроился, Сашенька? – спросила мать.

– Еще бы… Товарищи на каток пошли, а я тут как банщик какой-то…

– Ну что же, иди тогда. Я сама как-нибудь, – вздохнула мать.

– «Сама, сама»! Давай уж скорей, что ли! – с раздражением сказал Саша.

Мать взяла у него из рук голого малыша:

– Иди!

– Да чего ты еще! Знаешь ведь, что не пойду. Сажай лучше!

Через минуту Саша смотрел, как Витюшка ловит мыльные пузыри и, подняв из воды толстую ножку с короткими розовыми пальчиками, изо всех сил тащит ее к себе.

– Смотри, смотри, мама! Он думает, это игрушка. Неужели и я такой был?

С утра гуляла по городу метель. Был конец марта. Этот сердитый месяц яростно нападал на прохожих, забивая снегом меховые воротники и шапки. Дул резкий ветер, и, хотя мороза не было, ребята прибегали в школу замерзшие.

Грозный, весь засыпанный снегом, в широком тулупе и меховой шапке, стоял на крыльце, как дед-мороз, и, размахивая платяной щеткой, командовал:

– Наклоняй голову! Давай воротник!.. Эк, зима на тебя насела!.. Ну, сбеги грейся!

Русаков пришел с Мазиным. Они встретились за воротами своего дома и шли все вместе. По дороге Русаков упрекал Мазина, что тот уж слишком занялся учебой:

– Тебе только подучиться сказали, а ты совсем в книгу носом зарылся. А тут у одних овчарка пропала… Я уже на след напал.

– Некогда мне чужую собаку искать! – буркнул Мазин. – Если б Сергей Николаевич вызвал меня да поставил мне хорошую отметку, а то он все только с места меня спрашивает…

– Значит, так и будешь до конца года к Трубачеву шататься? А в землянку скоро вода затекать начнет, что я там один сделаю?

– Говорю, некогда мне сейчас.

– Тебе все некогда… У меня, может, отец скоро женится, а тебе и на это наплевать, – обиженно сказал Петя.

– Не женится.

– Почему это?

– А почему женится?

– Почем я знаю. Только он сам сказал: «Скоро к нам моя жена переедет, люби ее», – неожиданно сообщил Русаков.

– Так уже, значит?

– Наверно, уже, – вздохнул Петя. – Теперь мне вдвое доставаться будет – от двух родителей сразу.

– А какая она? – забеспокоился Мазин. – Посмотреть надо. Хорошую женщину сразу узнать можно.

– Узнаешь ее! Начнет отцу на меня наговаривать. Ведь она мачеха. Читал сказку про Золушку? Ведь ее даже на экскурсию во дворец не брали. Хорошо, ей фея помогла, а мне кто помогать будет?

– Обойдешься без дворца, лишь бы не дралась она, – задумчиво сказал Мазин.

Петька растерянно заморгал ресницами и покрутил головой:

– Если вдвоем будут меня драть, так… ого!

– Вдвоем, вчетвером! Не морочь мне голову… При Советской власти таких мачехов нет!

– «Мачехов»? – засмеялся Русаков. – Неправильно говоришь.

– А ты не учи! – рассердился Мазин. – Сам небось ни одной речки на карте не можешь найти.

– Ладно, пускай я пропаду и чужая овчарка пропадет, раз ты с географией связался, – сказал Русаков и, бросив товарища, пошел вперед.

В этот день последним уроком была география. На большой перемене Трубачев подошел к Мазину и сказал:

– Если вызовут тебя, не трусь. А чего не знаешь, говори прямо: не знаю.

Мазин кивнул головой. Он был расстроен ссорой с Русаковым. Печальное, вытянутое лицо товарища вызывало в нем раздражение и сочувствие.

«Мачеха у него там еще какая-то…» – озабоченно думал он.

Сергей Николаевич пришел веселый, потер руки и сказал:

– Весной пахнет! Сердится старушка-зима. Проходит ее время. Конец марта!

В классе было чисто, уютно и тепло.

Дежурные Одинцов и Степанова старались вовсю. Они пришли в школу раньше всех, облазили все углы, вытерли пыль. Валя Степанова принесла из дому чистую, выглаженную тряпочку для доски.

А когда Одинцов ловко и красиво развернул перед учителем карту, Сергей Николаевич пошутил:

– Совсем как в сказке цветистый ковер раскинул!

Одинцов сел. Учитель посмотрел в записную книжку и вдруг сказал:

– Мазин и Трубачев!

Трубачев вспыхнул и встал.

Мазин сидел впереди. Он неловко вылез из-за парты, одернул курточку и, обернувшись к Трубачеву, сказал:

– Пошли!

Ребята фыркнули. Сергей Николаевич улыбнулся.

– Со своим профессором, – пошутил он.

Оба мальчика стали у доски.

Сергей Николаевич перелистал учебник географии.

Класс затих. Только Русаков беспокойно вертелся на парте, быстро-быстро обкусывая на левой руке ногти и не сводя испуганных глаз с товарища.

– Ну, Мазин, как теперь твои дела? – спросил Сергей Николаевич.

Мазин медленно повернулся к Трубачеву:

– Как мои дела?

Ребята снова засмеялись. Сергей Николаевич покачал головой:

– Я не Трубачева спрашиваю. Ты мне сам отвечай, как ты чувствуешь: прибавилось у тебя знаний или нет?

Мазин пристально посмотрел на карту:

– Прибавилось.

– Выберешься ты теперь из Белого моря без посторонней помощи?

– Выберусь.

– Хорошо. А если мы тебя, скажем, из Ленинграда в Белое море пошлем?

– Поеду, – сказал Мазин и взял указку. – По Беломорско-Балтийскому каналу поеду, вот так… – Он проехал по каналу и остановился в Архангельске. – Есть. Пять суток потратил.

– Немного, – сказал Сергей Николаевич. – А если б не было Беломорско-Балтийского канала, как бы ты поехал?

Мазин показал длинный путь вокруг северных берегов Европы и тотчас уточнил время:

– Семнадцать суток потратил.

– Хорошо, Мазин! Я вижу, что ты действительно окреп. Теперь расскажи нам все, что ты знаешь о Беломорско-Балтийском канале. А если ты ошибешься, то Трубачев тебя поправит.

Мазин ровным и бесстрастным голосом начал рассказывать:

– Беломорско-Балтийский канал тянется на триста километров.

– На двести, – поправил его Трубачев.

Он стоял выпрямившись, под рыжим завитком лоб его стал влажным, глаза блестели.

– На двести километров, – спокойно поправился Мазин и взял указку. – Канал соединяет Онежское озеро с Белым морем…

Мазин обращался с картой вежливо и осторожно.

Ребята, облокотившись на парты, внимательно следили за указкой, двигающейся вдоль канала. Петя Русаков вертелся, нервно потирал руки и обводил всех торжествующим взглядом. «Ну, как Мазин? Вот вам и Мазин!» – говорили его взволнованные глаза.

– Хорошо, Мазин! Пожалуй, тебе и Трубачев не нужен, а? – сказал Сергей Николаевич.

– Нет, пусть стоит. Я к нему привык, – заявил Мазин.

– Отвыкай. Трубачев всю жизнь не будет стоять с тобой рядом… Трубачев, садись!

– Пусть стоит! – тревожно выкрикнул Русаков.

Все головы повернулись к нему. Он смутился и юркнул под парту.

Отпуская Мазина, Сергей Николаевич похлопал его по плечу и сказал:

– Совсем хорошо, Мазин! Я очень рад за тебя. Я вижу, ты поймал быка за рога. Смотри не упускай его больше! А Трубачеву скажи спасибо… Трубачев!

Васек вскочил. Учитель посмотрел на его взволнованное лицо:

– Молодец!

Когда Сергей Николаевич вышел, в классе поднялся шум.

Русаков бросился к Мазину и, забыв утреннюю размолвку, обнял его:

– Здорово, Колька!

Ребята тоже радовались:

– Вот так жирняк!

– Повезло тебе!

– Держись крепче за Трубачева!

– Привяжи к себе веревочкой! – добродушно острили они.

Толстые щеки Мазина лоснились и набегали на нижние веки, щелочки карих глаз лениво и ласково глядели на ребят.

– А насчет мачехи твоей я подумаю, – улучив минуту, ни с того ни с сего шепнул он Русакову.

Саша и Одинцов поздравляли Трубачева.

– Здорово подогнал его! А я боялся – у меня прямо в ушах зазвенело, когда Сергей Николаевич вас обоих вызвал, – сказал Саша.

– А Русаков-то? Вот кто вертелся, как карась на сковороде!

– Верный товарищ! Преданный, как собака! – восхищенно сказал Саша. – Такой – на всю жизнь!

– А мы трое? Не на всю жизнь? – ревниво спросил Одинцов.

Васек вспомнил морозный вечер и огромную желтую луну над снежным прудом.

– Я за нас троих головой ручаюсь!

– Я тоже, – тихо сказал Одинцов.

– А обо мне и говорить нечего! – радостно улыбнулся Саша.

Все трое вошли в класс растроганные и счастливые. После уроков Васек бежал домой, размахивая сумкой и толкая прохожих.

«Молодец! Молодец! Молодец!» – повторял он про себя.

Во дворе для охлаждения он бросился в сугроб и, вывалявшись в снегу, предстал перед теткой.

– Тетя Дуня, я молодец!

– Вижу, – сказала тетка и, повернув его обратно, сунула ему щетку: – Обчистись в сенях, молодец!

Зима наконец устала. Она притихла, порыхлела, а на небо вышел новый хозяин – весеннее солнце. Ребята, расстегнув пальто, шли из школы. В толпе слышались веселый насмешливый голос Одинцова, ленивые замечания Мазина, смех ребят. Звонко перекликались девочки. На каждом углу толпа редела; уходившие домой долго пятились задом, сожалея о том, что приходится расставаться.

Лиде Зориной тоже не хотелось расставаться с товарищами. Она прыгала у своей калитки и все уговаривалась да уговаривалась с подружками о каких-то пустяках на завтра.

Наконец все голоса смолкли. Лида быстро побежала по дорожке. Она была взволнована больше всех. Митя выздоровел, и сегодня на сборе поставили на обсуждение ее заметку об отношениях девочек с мальчиками. Об этом необходимо рассказать маме, а если не маме, которая еще не скоро придет с работы, то хотя бы кому-нибудь.

Но дома обычно в это время бывали только соседи: старичок бухгалтер Николай Семенович и молоденькая Соня, ужасная копуша, которую Лида долго будила каждое утро.

Наверно, им тоже очень интересно послушать, как прошел сбор.

У крыльца стоял какой-то высокий молодой человек в лыжном костюме, с широким смешным носом и темным пушком на верхней губе. Он нетерпеливо поглядывал вокруг и время от времени, постукивая двумя пальцами в Сонино окошко, басил:

– Сонечка, поторопитесь!

– Сейчас! Сейчас! – кричала в форточку Соня. Лида замедлила шаг и на всякий случай вежливо кивнула:

– Здравствуйте!

– Привет! Привет! Вы из школы? Какая смена? – деловито осведомился юноша.

– Я в первой смене, но сегодня после обеда у нас был сбор.

– Ого! Это, значит, часиков пять уже! Сонечка, поторопитесь!

– Может, и не пять, но у нас сегодня разбирали очень важный вопрос, – задерживаясь на крыльце, сказала Лида.

– Важный вопрос? Ого! Какой же это вопрос? – поглядывая на Сонино окошко, спросил юноша.

– Это, знаете, о дружбе девочек с мальчиками. У нас в классе… – охотно начала Лида.

– О дружбе девочек с мальчиками? Это очень важный вопрос… Сонечка, поторопитесь! Сонечка, ведь мы же опоздаем! – подбегая к окну и не обращая больше внимания на Лиду, закричал он.

Соня высунула в форточку розовое лицо и сделала сердитые глаза:

– Не кричите на весь двор, а то никуда не пойду!

– Сонечка!..

Лида открыла дверь и вошла в кухню.

– А, школьница наша пришла! – закричал из своей комнаты бухгалтер Николай Семенович. – Это хорошо! А то я уж всякую надежду потерял ее увидеть сегодня.

– Я на сборе была, – улыбнулась Лида. – У нас вожатый Митя наши дела разбирал.

– Дела разбирал? – копаясь в корзинке с бумагами, рассеянно сказал Николай Семенович. – Хорошо бы, чтоб этот самый Митя и мои дела разобрал, а то я никак не разберу… Никак не разберу никаких своих дел, – глядя на заваленный бумагами стол, развел руками Николай Семенович. – Проклятая память! Такая небольшая синенькая тетрадка была у меня, и не знаю, куда делась. Куда делась? – потирая двумя пальцами лоб и глядя на Лиду светлыми близорукими глазами, пожаловался Николай Семенович.

– Сейчас! Я только пальто сниму, – сказала Лида и, повесив в передней пальто, заглянула под стол Николая Семеновича. – Я знаю, вы иногда мимо корзины бросаете.

– Мимо корзины? Никогда! – возмутился старичок. – Я аккуратнейший человек. Я, прежде чем бросить что-нибудь в корзину, тысячу раз проверю. У меня с письменного стола ни одна бумажка не упадет…

Лида неожиданно нырнула под стол:

– Вот она!

Николай Семенович схватил тетрадку и близко поднес ее к глазам:

– Скажите пожалуйста! Как же это вы нашли?

– Да за ножкой стола, на самом видном месте лежала, – засмеялась Лида, поднимаясь с колен.

– Ну, спасибо! Спасибо, девочка! А то я как без рук, работа стоит, – усаживаясь за стол, благодарил старичок.

Лида вышла, постояла немного в кухне, потом тихо побрела в свою комнату.

Вечером пришла мама. Она еще на пороге, снимая шапочку, крикнула:

– Был сбор, Лидуша?

– Был, был, мамочка! – бросилась к ней Лида.

– Интересно! Подожди только минутку. Я сейчас вымою руки, сядем за стол, и ты мне все подробно расскажешь, – заторопилась мама. – Подожди, подожди только, я с самого начала хочу.

– С самого начала так… Митя прочел мою заметку… Вот полотенце, мамочка. Вытирай одну руку, а я другую буду вытирать.

– Нет, я сама… Ну, прочел заметку… Мама придвинула к столу два стула, вынула из портфеля булку, налила чай:

– Ну, теперь все… Митя прочел заметку, а что мальчики?

– Ну вот… Сначала никто из мальчиков ничего не говорил, и, наоборот, даже пересмеивались и толкали друг дружку.

– Это не наоборот вовсе. Ну, предположим… А девочки?

– Ой, мама, девочки сразу давай на ребят жаловаться: кто там кого дернул за косу, кого кто толкнул… Понимаешь, не обсуждали вопрос, а жаловались только! – высоко вскидывая брови и округляя глаза, сказала Лида.

– Ну, ну?

– А Митя слушал, слушал, потом так сморщился и говорит: «Вот я вас слушаю и удивляюсь. Лида Зорина подняла такой серьезный вопрос…»

– Правильно, – кивнула головой мама, помешивая ложечкой в стакане.

– Да, правильно, – протянула Лида, – а у меня зато сердце в пятки ушло.

– Трусишка!..

– Да, трусишка! У нас ведь знаешь как дразниться любят…

– Ну, об этом потом. Не перебивай себя. Что же сказал Митя еще?

– Он очень хорошо сказал, мама… Он сказал, что при важном вопросе… то есть на важном вопросе пионеры себя так небрежно ведут. Мальчики позволяют себе всякие глупые шутки, пересмеиваются, а девочки только обиды свои перебирают. И что он уже тысячу раз слышал, как Мазин у Синицыной ленточку из косы выдернул, что это уже разбирали, и Мазина тогда наказали уже, а теперь надо поговорить не о случаях таких, а о том, чтобы их никогда больше не было, чтобы класс был дружный. Что и мальчики и девочки виноваты, и чтобы не торговаться здесь, кто больше виноват, а исправить это, потому что мы все пионеры и должны быть хорошими товарищами… Он, мама, прямо рассердился даже на нас…

– Ну, а ребята что?

– Ребята покраснели многие, а девочкам тоже стыдно стало. А потом все начали говорить, что у нас все по пустякам выходят всякие глупые ссоры. А Митя сказал, что мы уже в четвертом классе, а нам можно поставить в пример малышей – они так дружат между собой! Потом он привел примеры всякие… А потом, мамочка, потом!.. – Лида вскочила, зажмурилась и подпрыгнула на одной ножке. – Мы все шли домой вместе. И никто никого не дразнил. И солнце было такое, прямо на всю улицу! Я пальто расстегнула. А Коля Одинцов шапку снял, у него густые волосы. И солнышко нагрело их, – они даже чуть-чуть теплые стали, мы все трогали… А некоторые девочки завтра уже в драповом пальто придут. И я… Хорошо, мамочка?

– Нет, драповое еще рано. А остальное все хорошо! Все хорошо, Лидок!

Вечером папа тоже слушал о сборе, но ему рассказывала не одна Лида. Лиде помогала мама, они перебивали друг друга и так часто начинали сначала, что папа не дождался конца и ушел спать.

Павел Васильевич все еще не возвращался. Васек нервничал, придирался к тетке.

– Может, и были письма, да ты потеряла их! – подозрительно говорил он.

Тетка обижалась:

– Да что я, голову, что ли, потеряла?

Писем не было.

Не зная, чем объяснить молчание отца, Васек беспокоился.

Иногда ему начинало казаться, что с отцом что-то случилось.

Он просыпался ночью и, лежа с открытыми глазами, представлял себе всякие ужасы: то ему казалось, что отец, починяя паровоз, попал под колеса, то заболел и лежит где-нибудь в больнице.

Васек плохо спал и в класс приходил хмурый и сонный.

В этот день Васек Трубачев дежурил. В паре с ним был Саша Булгаков.

– Давай так дежурить, чтоб ни сучка ни задоринки, – уславливались мальчики.

Первые три урока прошли без запинки. На большой перемене Сашу вызвала мать.

– Васек, положи мел, вытряхни тряпку. Проверь, чтобы все было в порядке. Я сейчас! – крикнул он, убегая.

Васек, закрывшись один в классе, протер парты, вытряхнул в форточку тряпку, сбегал за мелом, подлил в чернильницы свежих чернил. Когда Саша вернулся, осталось только подмести пол.

Пока дежурные наводили в классе чистоту, в укромном уголке раздевалки Русаков с расстроенным лицом говорил Мазину:

– Обязательно он меня вызовет! Пропал я, Колька!

На четвертом уроке был русский язык. Учитель сказал, что будет вызывать тех, у кого плохая отметка.

– Не надо было по собачьим следам рыскать. Взял бы да почитал грамматику… Я хоть по географии хорошо ответил, а ты что? – сердился Мазин. – Чересчур уж… Ни по одному предмету ничего не знаешь.

– По арифметике лучше тебя еще… Да все равно мне пропадать сегодня.

Мазин нахмурился.

– Я подскажу тебе.

Русаков махнул рукой:

– Будет мне дома! Отец да еще мачеха…

– Да ведь она уже неделю у вас живет, и ничего еще не было.

– Придраться не к чему было. Она начнет разговаривать со мной, а я молчу… А сегодня… – Русаков покрутил головой и умоляюще посмотрел на Мазина: – Ты бы придумал что-нибудь, Коля.

– Придумаешь тут.

Оба мальчика постояли молча. Прислонившись к вешалке, Мазин задумчиво вертел чью-то пуговицу. Потом толстые вялые щеки его вдруг начали оживать, он выпятил вперед нижнюю губу и, притянув к себе товарища, зашептал что-то ему на ухо, а потом добавил вслух:

– Надо время затянуть, понимаешь… чтобы он не успел тебя спросить до звонка.

Русаков понятливо кивнул.

– А вдруг он меня первого? – испуганно спросил он.

– А вдруг пол провалится? – передразнил его Мазин.

В коридоре Леня Белкин, щупленький Медведев и Нюра Синицына наскоро проверяли свои знания.

– Только мне никто не подсказывайте, а то я собьюсь, – предупреждал Леня Белкин.

– А мне немножко, одними губами первое слово только… Подскажешь, Зорина? Ты близко к доске сидишь, – просил Медведев.

– Нет, я боюсь, я ни за что! – испуганно отговаривалась Лида. – Я ни губами, никак…

Синицына, закрыв глаза, громко повторяла правила грамматики.

Звонок рассадил всех по местам. Васек привстал с парты. Все в порядке: тряпка, мел, чернильница… Он заметил на полу скомканную промокашку и погрозил ребятам кулаком: только бросьте еще!

Сергей Николаевич вошел в класс.

Мазин бросил быстрый взгляд на Русакова:

– Сергей Николаевич! Сейчас в пруду девочка утонула, в полынье…

Ребята живо повернулись к Мазину:

– Какая девочка?

– Маленькая?

– Где? Где?

Мазин откашлялся.

– Небольшая девочка… – Он еще раз откашлялся. – Годика три… Она так шла, шла, с саночками…

– Ой, с саночками!

Мазин привстал и обернулся к классу:

– Ну да, с саночками. Да как провалится вдруг… весь лед на пруду треснул под ней…

– Ой, бедненькая! – заволновались девочки. – Так сразу и провалилась?

– Поговорим об этом после уроков, – сказал Сергей Николаевич, усаживая Мазина движением руки и раскрывая классный журнал. – Синицына! – вызвал он.

Мазин хрустнул пальцами и уставился в потолок. Нюра одернула под партой платье и с вытянутым лицом пошла к доске.

– А вы пишите в тетрадях, – сказал Сергей Николаевич, перелистывая учебник.

– У меня перо сломалось, – неожиданно заявил Русаков, поднимая вверх ручку.

Учитель вынул из бокового кармана коробочку и положил ее на стол:

– Пожалуйста, возьми себе перо.

Русаков толкнул Мазина и пошел к столу.

Мазин поднял руку.

– А у меня царапает, – сказал он.

– Подойди и ты к столу.

Учитель подошел к передним партам и спросил:

– Кто еще пришел в класс, не заготовив себе хорошее перо?

Трубачев беспокойно заерзал на парте. Ребята молчали. Мазин за спиной Русакова протянул руку к доске, схватил мел и спрятал его в карман.

– Все с перьями? – еще раз спросил учитель.

– Все!

– Значит, только вот эти двое… – Учитель повернулся к Мазину и Русакову и вынул часы. – Вы отняли у нас три минуты. Сядьте оба.

Русаков и Мазин пошли к своим партам.

– Пишите, – сказал Сергей Николаевич. – «Колхозники рано начнут сев…»

Синицына беспокойно завертелась у доски. Она присела на корточки, пошарила руками по полу и, повернувшись к ребятам, вытянула в трубочку губы.

– Ме-е-ел! – раздался ее пронзительный шепот.

Васек поднял голову. Саша повернулся к нему и тихо спросил:

– Где мел?

– Я клал, – взволнованно ответил Васек. Сергей Николаевич постучал пальцами по столу.

– Ищи-и! – зашипели на Синицыну ребята. Синицына испуганно развела руками. Лицо Сергея Николаевича потемнело.

– Одинцов, сбегай за мелом, живо!

Одинцов опрометью бросился из класса.

– Кто сегодня дежурный?

Васек встал, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Рядом встал Саша Булгаков.

Сергей Николаевич поднял брови:

– Трубачев? Булгаков? Булгаков, ты к тому же и староста.

Саша вытянул шею и замер.

– Надо лучше знать свои обязанности, – резко сказал учитель. – Садитесь!

Не глядя ни на кого, Васек опустился на место. Ему казалось, что сзади него перешептываются девочки. Неподалеку слышалось тяжелое дыхание Мазина – ему было жарко. Русаков, забыв обо всем на свете, считал минуты. Одинцов, запыхавшийся от бега по лестнице, принес мел и от волнения протянул его прямо учителю.

– Положи на место, – сказал Сергей Николаевич.

Синицына перехватила из рук Одинцова мел и, держа его наготове, таращила на учителя глаза.

«Колхозники рано начнут сев…» – снова продиктовал учитель.

Урок пошел как обычно. Синицына разбирала предложения бойкой скороговоркой.

«И куда торопится, лягушка эдакая?» – с тревогой думал Русаков.

После Синицыной отвечал Медведев. Проходя мимо Зориной, он тихонько толкнул ее локтем. Лида замотала головой и заткнула уши.

– Что-нибудь случилось, Зорина? – спросил Сергей Николаевич.

Лида вскочила:

– Нет.

– Тогда сиди спокойно и не делай гримас, – отвернувшись, сказал учитель.

Лида села, боясь пошевельнуться. В классе было тихо. Сергей Николаевич вызывал, спрашивал, но ребята чувствовали, что он недоволен.

Звонок, как свежий студеный ручей, ворвался из коридора и разлился по классу.

Ребята облегченно вздохнули. Сергей Николаевич взял портфель.

Когда за ним закрылась дверь, ребята повскакали с мест и окружили Трубачева и Булгакова:

– Что же вы? Как это вы?

– Не могли мел положить!

– Осрамили! Весь класс осрамили!

– Честное пионерское… – начал Саша и, возмущенный, повернулся к Трубачеву: – Я на тебя, как на себя самого, надеялся!

– А я что? Что я? – сразу вскипел Трубачев.

– Ты сказал, что у тебя все в порядке, а сам…

– Что – сам? – подступил к нему Васек.

На щеках у него от обиды расплылись красные пятна.

– Дисциплина! – крикнул кто-то из ребят. – А сами еще всех подтягявают!

– И на девочек нападают, – пискнула Синицына.

– Молчите! – с бешенством крикнул Васек и обернулся к Саше: – Говори, что я сделал?

– Мел не положил, вот что!

– Кто не положил?

– Ты! – бросил ему в лицо Саша. – Весь класс подвел.

– Врешь! – топнул ногой Васек. – Я все проверил, и все было, – нечего на меня сваливать!

– Я не сваливаю. Я еще больше отвечаю! Я староста!

– Староста с иголочкой! Тебе только сестричек нянчить! – выбрасывая из себя всю накопившуюся злобу, выкрикнул Васек.

– Трубачев! – сорвался с места Малютин.

– А-а, ты так… этим попрекаешь!.. – Саша поперхнулся словами и, сжав кулаки, двинулся на Васька. Тот боком подскочил к нему.

– Разойдись! Разойдись! – выпрыгнул откуда-то Одинцов.

Несколько ребят бросились между поссорившимися товарищами:

– Булгаков, отойди!

– Трубачев, брось!

– Перестаньте! Перестаньте! – кричали девочки. Валя и Лида хватали за руки Трубачева. Одинцов держал Сашу.

– Ты мне не товарищ больше! Я плевать на тебя хочу! – кричал через его плечо Саша.

– Староста! – презрительно бросил Васек, отходя от него и расталкивая локтями собравшихся ребят. Пустите! Чего вы еще?

Сева Малютин загородил ему дорогу:

– Трубачев, так нельзя, ты виноват!

Васек смерил его глазами и, схватив за плечо, отшвырнул прочь. Класс ахнул. Надя Глушкова заплакала.

Валя Степанова бросилась к Малютину.

Васек хлопнул дверью.

Мазин и Русаков стояли молча в уголке класса.

Когда Трубачев вышел, Мазин повернулся к Русакову и с размаху дал ему по шее.

– За что? – со слезами выкрикнул Русаков.

– Сам знаешь, – тяжело дыша, ответил Мазин.

Ребята удивленно смотрели на них:

– Еще драка!

Но Мазин уже выходил из класса, спокойно советуя следовавшему за ним Русакову:

– Не реви, хуже будет.

Одинцов и Саша шли вместе. Под ногами месился мокрый снег, набиваясь в разбухшие от сырости калоши. Саша шел, не разбирая дороги, опустив голову и не глядя на товарища. Одинцов щелкал испорченным замком своего портфеля и взволнованно говорил:

– Знаешь, он просто со зла, нечаянно… Он, может, этот мел в форточку выбросил, когда тряпку вытряхивал… И сам не знал… Да тут еще ребята кричат. Ну, довели его до зла – он и сказал.

Одинцов перевел дух и взглянул в упрямое лицо Саши.

– Вот и со мной бывает. Как разозлюсь в классе или дома – так и давай какие-нибудь глупости говорить, что попало, со зла. А потом самому стыдно. Да еще бабушка скажет: «Ну, сел на свинью!» Это у нее поговорка такая.

Коля неловко засмеялся и, ободренный Сашиным молчанием, продолжал:

– Это с каждым человеком бывает. А Трубачев все-таки наш товарищ.

Саша вскинул на него покрасневшие от обиды глаза:

– Товарищ? Да лучше б он меня по шее стукнул, понимаешь? А он мне такое сделал, что я… я… – Саша задохнулся от злобы и, заикаясь, добавил: – Никогда не прощу!

– Саша, ведь ему самому теперь стыдно, он сам мучится! – горячо сказал Одинцов.

Саша вдруг остановился.

– А, ты за него, значит? – тихо и угрожающе спросил он в упор.

– Я не за него, – взволновался Одинцов, – я за вашу дружбу, за всех нас троих! Мы всегда вместе были. И на пруду еще говорили…

– Ладно, дружите… А мне никакого пруда не надо. Мне и тебя, если так, не надо! – с горечью сказал Саша.

Голос у него дрогнул, он повернулся и, разбрызгивая мокрый снег, быстро зашагал к своему дому.

– Саша!

Одинцов догнал его уже у ворот:

– Саша! Я все понимаю. Я за тебя… Мне только очень жалко…

– А мне не жалко! Мне ничего не жалко теперь! И хватит! – Саша кивнул головой и пошел к дому.

Одинцов глубоко вздохнул, оглянулся и одиноко зашагал по улице.

Одинцов не стоял за Трубачева. Поступок Васька казался ему грубым и глупым.

«На весь класс товарища осрамил! «Староста с иголочкой! Тебе только сестричек нянчить!» – с возмущением вспоминал он слова Трубачева. – И как это ему в голову пришло? Ведь Саша не виноват, что у них детей много, ему и так трудно, размышлял он, шлепая по лужам. – И еще Малютина отшвырнул… Севка и так слабый…»

Коля Одинцов был растревожен. Дома он наскоро выучил уроки, весь вечер слонялся без дела и, ложась спать, вдруг вспомнил: «А ведь сегодня четверг. К субботе статью писать надо…»

Перед ним встал Васек Трубачев, с рыжим взъерошенным чубом на лбу, с красными пятнами на щеках.

«Я ведь о нем писать должен. Все… Честно… И вся школа узнает… Митя… Учитель… – Одинцов нырнул под одеяло и накрылся с головой: – Не буду. На своего же товарища писать? Ни за что не буду!»

Он замотал головой и беспокойно заворочался.

– Коленька, – окликнула его бабушка, – ты что вертишься, голубчик?

– У меня голова болит, – пожаловался ей мальчик.

– Голова? Уж не простудился ли?

Старушка порылась в деревянной шкатулке, подошла к кровати и пощупала Колин лоб:

– На-ко, аспиринчику глотни.

– Зачем? – отодвигая ее руку с порошком, рассердился Коля. – Вечно ты, бабушка, с этим аспиринчиком! У меня, может, не то совсем.

– Да раз голова болит. Ведь аспирин – первое средство при всяком случае.

– Ну и лечи себя при всяком случае, а ко мне не приставай… Тебе хорошо – ты дома сидишь, а я целый день мотаюсь. Иди, иди! Я и так засну!

Он повернулся к стене и закрыл глаза. Перед ним опять встал Васек Трубачев. Потом стенгазета, перед ней кучка ребят и учитель.

«Совершенно точно и честно», – глядя на статью, говорит Сергей Николаевич.

«Одинцов никогда не врет!» – кричат ребята.

«Не врет… Мало ли что… Можно и не врать, а просто промолчать. Только вот Митя спросит, почему не написал, и ребята скажут: побоялся на своего дружка писать, а как про кого другого, так все описывает… – Одинцов вздохнул. – Нет, я должен написать… всю правду».

Кровать заскрипела. Бабушка заглянула в комнату. Коля громко захрапел, как будто во сне.

«Какой же я пионер, если не напишу? – снова подумал он, прижимаясь к подушке горячей щекой. – Ведь меня выбрали для этого… А какой же я товарищ, если напишу?» – вдруг с ужасом ответил он себе и, сбросив одеяло, сел на кровати.

– Коленька, тебе чего?

– Дай аспиринчику, – жалобно сказал Коля.

Когда Саша открыл дверь своего дома, на него пахнуло знакомым теплым детским запахом, звонкая возня ребятишек неприятно оглушила его.

Он схватил за рубашонку играющего у порога Валерку:

– Куда лезешь? Пошел отсюда!

Валерка сморщился и вытянул пухлые губы. Мать поспешно подхватила его на руки и тревожным взглядом окинула расстроенное лицо сына:

– Саша, Саша пришел!

Ребятишки, отталкивая друг друга, бросились к Саше.

– Брысь! – сердито крикнул он и, заметив взгляд матери, с раздражением сказал: – И чего лезут! Домой прийти нельзя!

– Да они всегда так… радуются, – осторожно сказала мать.

– Виснут на шее! Как будто я верблюд какой-нибудь… ну, пошли от меня! – закричал он на сестренок.

– А мы без тебя играли. Знаешь как? – заглядывая ему в лицо и пряча что-то за спиной, сказала его любимица – Татка.

Саша молча отодвинул ее в сторону и прошел в комнату.

– Не троньте его, отойдите, – тихо сказала мать. – Играйте сами.

Саша бросил на стол книги и сел, стараясь не замечать внимательного взгляда матери. Этот взгляд тоже вызывал в нем раздражение: «Так и смотрит, все знать ей надо…»

Мать наскоро вытерла руки, накрыла на стол:

– Сашенька, иди обедать!

Ребята с шумом полезли на стулья. Трехлетняя Муська зазвенела ложкой о тарелку.

– Руки под стол! – закричал Саша. – Что ты звонишь, как вагоновожатый! – накинулся он на Муську, отнимая у нее ложку. – Сейчас выгоню!

– Саша, Саша! – удивленно, с упреком сказала мать. – Что это ты, голубчик?

– «Голубчик»! Нянька я вам, а не «голубчик»! Не буду я им больше ничего делать! Сама, как хочешь, с ними справляйся! – отодвигая свою тарелку, закричал Саша. – Все на меня свалила!..

Он вдруг остановился. Мать смотрела на него с жалостью и испугом. Половник дрожал в ее руке. Дети притихли.

– Ешь. Вот тебе мясо. Сам порежешь?

– Сам, – буркнул Саша, давясь куском хлеба.

За столом стало тихо. Мать резала маленькими кусочками мясо и клала его в тарелки малышам.

– Кушайте, кушайте, – говорила она вполголоса, помогая то одному, то другому справляться с едой.

Татка, придвинув к Саше свою тарелку, шепотом сказала:

– Саша, порежь мне.

– Сама не маленькая! – отодвигая локтем ее тарелку, сказал Саша.

– Мама, чего он не хочет? – обиженно протянула Татка.

– Не приставай к нему, Таточка. Дай свою тарелку!

Татка вскочила, с колен ее покатился на пол круглый пенал. Этот пенал Саша сам подарил ребятам для игры «в школу». Но сейчас, чувствуя закипавшие в глазах слезы и острую потребность придраться к чему-нибудь, Саша схватил пенал и выбежал из-за стола.

– На моем столе роетесь! Все мое хватаете! Ладно, я теперь всех швырять буду! – кричал он неизвестно кому со слезами в голосе. Потом бросился ничком на свою кровать и разрыдался.

– Сашенька, Саша… Кто тебя, сынок мой дорогой? Кто тебя обидел, голубчик? – гладя его по спине, спрашивала мать.

Саша молча плакал, уткнувшись в подушку круглой стриженой головой. Вокруг кровати, прижимаясь к матери, всхлипывали испуганные ребята. Валерка, приподнявшись на цыпочки, обхватил Сашину шею и уткнулся лбом в подушку. Саша высвободил руку и обнял теплое тельце братишки.

Васек стоял у окна и на все вопросы тетки отвечал:

– А тебе-то что?

– Как это – тебе-то что? – возмутилась тетя Дуня. – Прибежал, как с цепи сорвался! Я тебя и спрашиваю: случилось с тобой что, отметку плохую получил или наказали тебя в школе?

– Ну и наказали, – усмехнулся Васек. – А тебе-то что?

– Ты мне не смей так отвечать! Я не с улицы пришла ответ у тебя спрашивать. Мне вот отец пишет, что еще недели на две задержится.

– Письмо есть? Отец пишет? Давай письмо! Почему сразу не дала мне? – закричал на тетку Васек.

Тетка вынула из-под скатерти письмо.

– Я с тобой поговорю еще… Вот почитай раньше… – холодно сказала она, испытующе глядя на племянника поверх очков.

– Ладно! – нетерпеливо сказал Васек, отходя к своему столу и вытаскивая из конверта тонкую серую бумажку.

Отец писал, что никак не мог сообщить о себе, так как ездил со своей бригадой на другие участки и все надеялся скоро вернуться. Но сейчас в паровозном депо идет большой ремонт, и придется недельки на две задержаться. Он просил тетку приглядеть за племянником, спрашивал, как учится Васек, как он ест, спит, не очень ли скучает. В конце стояла приписка сыну:

«Дело, Рыжик, прежде всего. Паровозы мои – пациенты смирные, слушаются меня. Есть среди них очень интересные, новой системы, наши советские. Приеду – расскажу. А пока делай ты, Рыжик, свои дела так, чтобы совесть была чиста. Твой папа».

Васек опустил письмо и задумался.

Отец задерживается… Не с кем поговорить по душам. Некому рассказать, что произошло за это время в его жизни…

Васек подумал о Саше. Вспомнил его лицо и слова, которые тот бросил ему: «Не товарищ!» «Подумаешь, напугал! И что я ему сказал? Разве это не правда, что он сестричек нянчит? Правда…» – храбрясь и оправдываясь перед собой, думал Васек.

Потом, вспыхнув до ушей, он растерянно посмотрел на свою твердую загорелую руку. В этой руке осталось ощущение острого, худенького плеча Севы. Васек прикусил губу, чувствуя стыд и недовольство собой. Как это с ним случилось, что он швырнул Севу? Конечно, Малютин сам полез, его никто не просил.

Васек посмотрел на письмо. Задерживается… в такую минуту, когда ему одному мог он рассказать обо всем, что произошло в классе.

«Ну и ладно… Пусть со своими паровозами остается… Хоть и совсем не приезжает, раз так», – с горькой обидой на отца думал он.

– Вот и поговорим, – сказала тетка, закончив какие-то кухонные дела и присаживаясь на стул против Васька. – Разболтался! Грубишь! Думаешь, тетка сквозь пальцы глядеть будет? – Тетя Дуня оправила подол юбки и поудобнее уселась на стуле. – Нет, племянничек, я здесь не для этого живу. На меня не напрасно твой отец надеется. Трубачевы зря ничего не обещают, и я тебя на ум-разум направлю, – медленно цедила слова тетка.

Васек вдруг вышел из берегов:

– А что ты мне сделаешь? Что ты ко мне привязалась сегодня? «На ум-разум направлю»! Вот я отцу расскажу! – кричал он, размахивая руками.

Тетка поджала тонкие губы.

– А я и отца ждать не буду. Я в школу пойду, – язвительно сказала она.

– Ты… в школу? – задохнулся Васек. – В школу?.. Ведьма! – неожиданно для себя выпалил он и испугался.

Лицо у тетки вдруг сморщилось, очки упали на колени, ресницы заморгали, и на них показались слезы.

– Спасибо, Васек, спасибо, племянник, – тихо сказала тетка, поднимаясь со стула.

Васек хотел броситься к ней, попросить прощения, но слова застряли у него в горле. Первая минута была потеряна, и, провожая глазами ее сгорбившуюся фигуру, он только беспомощно шевелил губами.

Тетка весь вечер просидела в кухне.

«Ну и пускай! – думал Васек, стараясь побороть в себе чувство жалости и раскаяния. – Еще каждому кланяться буду! Просить, унижаться!»

Вечером пришла Таня. В последнее время Васек редко видел ее и особенно обрадовался теперь, чувствуя себя одиноким и несчастным.

– Таня, ты где все пропадаешь? – спросил он, поглаживая глиняного петуха. – Я тебя совсем не вижу.

– Да у меня дела теперь сверх головы. Меня, Васек, в комсомол принимают! – с гордостью сказала Таня, показывая на толстую книгу в коленкоровом переплете. – Вот, учусь! И работаю. Ведь это заслужить надо.

– А я еще пионер только, – со вздохом сказал Васек и сразу подумал: «А вдруг Митя узнает про то, что в классе было? Или учитель?»

Сердце его сжалось, и к щекам опять прилила краска.

– Ты что? – спросила Таня.

– Ничего. Спать захотел, – сказал Васек.

– Да посиди, рано еще… Что отец пишет?

– Пишет – задерживается… Я пойду, – устало сказал Васек.

Ему и правда захотелось спать. Он лег, но сон не приходил долго. На душе было одиноко и тоскливо.

Васек вспомнил Одинцова и грустно улыбнулся.

«Один товарищ у меня остался… Один друг, а было два… Эх, из-за куска мела! – Он приподнялся на локте. – А куда же этот проклятый мел делся? Ведь я же сам клал его – длинный, тонкий кусочек. Куда же он делся? Надо было поискать хорошенько, найти, доказать. Может, он лежал в уголке где-нибудь…»

Васек пожалел, что не сделал этого сразу, а в раздражении ушел из класса.

Утром Васек долго валялся в кровати, лениво делал зарядку. Он не торопился: день перед ним вставал хмурый и неприятный. В первый раз не хотелось идти в школу.

«Теперь, наверно, все на меня глазеть будут, как на зверя какого-нибудь…»

Не хотелось видеть Сашу, Малютина, и перед остальными ребятами было стыдно и нехорошо.

«А что такое? Фью! Больше бояться меня будут! Никто не полезет ко мне!» – хорохорился он наедине с собой, пытаясь заглушить чувство стыда и беспокойства.

Входя в класс, он сделал равнодушное лицо и как ни в чем не бывало направился к своей парте, хотя сразу заметил, что ребята его ждали и говорили о нем. Ему даже показалось, что из какого-то угла донесся шепот:

– А еще председатель совета отряда…

На самом деле слова эти никем не были сказаны, Ваську это только показалось. Но он насторожился и, небрежно обернувшись к классу, посмотрел на ребят дерзким, вызывающим взглядом.

Саша Булгаков, который сидел впереди, ни разу не обернулся с тех пор, как Трубачев вошел в класс. На его круглом открытом лице было вчерашнее упрямое выражение, в глазах – мрачная, застоявшаяся обида.

Васек, чтобы показать, что он совершенно не интересуется Сашей, небрежно развалился на парте и, стараясь не смотреть на стриженый затылок товарища, неудобно и напряженно повернул голову и смотрел вбок.

Малютин спокойно сидел рядом с ним. Он не чувствовал ни страха, ни унижения, ни обиды, как будто не его, как котенка, швырнул вчера Трубачев на глазах всего класса. Малютин страдал за Васька. Васек Трубачев в его глазах всегда был честным, смелым товарищем, которого слушались и любили ребята. И вот теперь вместо этого честного и смелого товарища рядом с ним сидел дерзкий расшибака-парень, показывающий всем и каждому, что в любую минуту может пустить в ход кулаки.

«Пусть только кто-нибудь пикнет!» – говорил весь облик Трубачева.

Сева ясно видел, что класс осуждает Трубачева. И, чтобы заставить товарища перемениться, вернуть его в обычное состояние, Малютин изредка задавал ему простые вопросы: как он думает, будут ли у них экзамены и когда; останется ли с ними Сергей Николаевич и на следующий год?

Васек удивлялся, что Сева как будто забыл про вчерашнее; он чувствовал к нему благодарность, жалел, что так обидел его, но, боясь показаться в глазах ребят трусом, который подлизывается к Малютину, чтобы уладить с ним отношения, отвечал Севе свысока, небрежно, чуть-чуть повернув в его сторону голову.

На переменке к Трубачеву подошел Мазин.

– Ну и поссорились, экая важность! – ни с того ни с сего сказал он. – Из каждой мухи слона делать – так это и жить нельзя.

– Я и не делаю слона, – ответил ему Васек.

– Я не про тебя – я про Булгакова. Что это он нюни распустил, от одного слова скис?

– Он не скис! – рассердился Васек. – И нюни не распускал. Это не твое дело!

Мазин наклонил голову и с любопытством посмотрел на Трубачева.

– Вот оно что… – неопределенно протянул он и отошел к своей парте.

– О чем ты с ним говорил? – спросил его Русаков. Но Мазин был поглощен своими мыслями.

– Вот что… – чему-то удивляясь, снова повторил он.

Лида Зорина избегала смотреть на Васька; она то и дело подходила к Саше и с глубоким сочувствием смотрела на Малютина.

У Вали Степановой было строгое лицо, и другие девочки неодобрительно молчали.

Хуже всего было Коле Одинцову. Он то сидел на парте рядом с Васьком, стараясь в чем-то убедить его, то отходил к Саше. И, недовольный своим поведением, думал: «Что это я от одного к другому бегаю!»

Одинцов все еще надеялся помирить обоих товарищей.

– Ты бы сказал ему, что виноват, ну и все! – уговаривал он Трубачева.

Васек, разговаривая с Одинцовым, становился прежним Васьком.

– А если по правде, по честности – я виноват, по-твоему? – спрашивал он товарища.

– Виноват! – твердо отвечал Коля. – Не попрекай чем не надо. Ты против Саши барином живешь.

– А он имел право мелом меня попрекать?

Одинцов пожал плечами:

– Не знаю… Если ты клал этот мел, то куда он делся?

Разговоры не приводили ни к чему. Один раз Трубачев сказал:

– С Булгаковым я дружил, а теперь он мой враг. И больше о нем не говори. Я к нему первый никогда не подойду. А ты с ним дружи. И со мной дружи.

– Да ведь нас трое было.

– А теперь ты у меня один остался, – решительно сказал Васек.

К концу дня, видя, что ребята, как будто условившись между собой, не заговаривают о ссоре, Трубачев успокоился, принял свой прежний вид и даже сказал Малютину:

– Я ведь тебя не хотел вчера…

– Я знаю, я знаю! – поспешно и радостно перебил его Сева. – Дело не во мне, я другое хочу тебе рассказать… Только дай мне честное пионерское, что не рассердишься.

– Я на тебя не рассержусь, говори.

Сева быстро и взволнованно рассказал ему про мальчишку в Сашином дворе, как тот осыпал Сашу насмешками, когда Саша нес помои.

Васек стукнул кулаком по парте:

– И ты не выскочил и не дал ему хорошенько? Эх, я бы на твоем месте…

– Я вышел потом… Но это не то, я другое хотел сказать.

Они посмотрели друг другу в глаза. Васек потемнел.

– Ты что же… меня к тому хулигану приравнял? – тихо, с угрозой спросил он.

– Тот хулиган не был Сашиным товарищем, – ответил ему Сева.

Одинцов писал статью. Он описывал все происшедшее в классе так, как оно было. Но каждый раз на фамилии Трубачева он останавливался и долго сидел, опустив голову. Потом снова брал перо.

«А теперь ты у меня один остался», – сказал ему Васек.

«Но ведь я в глаза говорил ему, что он виноват. И завтра сам скажу, что статью написал. Как пионеру скажу… Он поймет, что иначе нельзя мне», – волновался Одинцов.

Уже несколько ребят спросили его в классе, какую статью он даст в стенгазету.

– Правду напишешь?

– Как всегда.

Одинцов вспомнил, что, ответив так ребятам, он перестал колебаться, но после этого никак не мог подойти к Трубачеву и ушел домой, не попрощавшись с ним. И всю дорогу в мыслях его что-то двоилось, путалось. Трубачев стоял по одну сторону, а он, Коля Одинцов, – по другую. Ребята ждали от Одинцова правды и справедливости.

«Я спрошу его, как бы поступил он на моем месте, – волнуясь, думал Коля. – Он ведь тоже пионер, он не захочет, чтобы я из-за него пионерскую честь свою запятнал».

Одинцов снова брался за перо:

«…Когда Трубачев выходил, к нему бросился Малютин и сказал: «Трубачев, ты виноват». Трубачев схватил Малютина за плечо и сильно толкнул его…»

Подумав, Одинцов зачеркнул слова «схватил» и «сильно». Вышло так: «Трубачев взял Малютина за плечо и оттолкнул его…»

– Почти одно и то же… – прошептал Одинцов и перешел к следующему происшествию:

«…А потом Мазин за что-то ударил Русакова, и оба спокойно вышли из класса. Редакция надеется, что Трубачев, как пионер и товарищ, поймет, что он сделал нехорошо, и как-нибудь помирится с Булгаковым».

Васек притих. Он вдруг понял, что всех обидел: и тетку, и Сашу, и Севу Малютина, – что он перед всеми виноват. От этого на душе у него было тоскливо, и даже приезд отца не обещал ему радости. Случай на Сашином дворе не выходил у него из памяти. Он думал о Саше. Вспомнил, как они с Одинцовым звали его на каток, а он не мог пойти.

– «А ведь Сашке, конечно, трудно, а я еще попрекнул его. Он, верно, сразу того хулигана вспомнил… Такую обиду Саша не простит. Тетка тоже не простит. Она так заботилась обо мне, а я назвал ее ведьмой… Сева простил. Почему простил Сева – непонятно. Но Малютин вообще непонятный. Может, он трус и не хочет ссориться со мной? Нет, он не трус! Он даже, наоборот, как-то…» Но как это «наоборот» – Васек не додумал.

Была суббота. После обеда собиралась редколлегия, вчера ребята давали заметки. Интересно, что написал Одинцов?

Вчера из самолюбия Васек не спросил его об этом, хотя сам Одинцов все время начинал с ним разговор о стенгазете. Видно, не знал, как писать, и хотел посоветоваться.

«Наверно, написал просто, что куда-то делся мел и дежурные поспорили между собой», – спокойно подумал Васек.

– Тетя Дуня, мне в школу на собрание нужно.

Тетка молча накрыла на стол. Она все делала теперь молча. Васек слышал, как вчера вечером она сказала Тане:

– Он меня обидел, и я все ему буду делать официально.

Васек вздохнул: «Ну что ж, я тоже официально буду…»

Мазин перестал ходить на занятия к Трубачеву. С одной стороны, его мучила история с мелом и он чувствовал себя виноватым перед Васьком. С другой стороны, после злополучного урока он решил подтянуть Русакова и сам превратился в учителя, пригрозив Петьке, что будет считать его последним человеком в Советском Союзе, если он не научится отличать подлежащее от сказуемого и глагол от имени существительного.

Русаков сам понял, что ему никуда не деться от грамматики, и согласился заниматься.

Он хорошо знал, что если Мазин за что-нибудь берется, то «дело будет».

Занимались в землянке. Пообедав, порознь выходили из дому и окольными путями шли к пруду. Ноги проваливались В глубокий, рыхлый снег, вода доходила до щиколотки, пробираться к старой ели было трудно, но зато в землянке было сухо и уютно.

Мальчики отгребли от входа снег и прорыли вокруг глубокие канавы, чтобы дать сток воде. Усевшись поудобнее на мешке, они зажигали коптилку и начинали заниматься. Еще до урока Петя успевал рассказать товарищу тысячу новостей. Уже две недели в их доме жила молодая женщина, которую он называл мачехой. Мачеха пугала и интересовала Петю. Он всегда ждал от нее каких-нибудь неприятностей и рассказывал Мазину:

– Такую пыль в доме подняла! Всю мою кровать вверх тормашками перевернула. И чего ей там нужно было?

– Клопов, – изрекал Мазин.

– Может, конечно… А потом, смотрю, на мой стол чернильницу отцовскую поставила, ручку у отца сперла.

– Это что еще за слово у тебя? Говори по-русски.

– Ну, стащила…

– Смотри у меня! А то подумают – я тебя научил, – выговаривал Мазин.

– Ладно, – соглашался Русаков, – пускай стащила… Она вообще нас с отцом не различает: что ему, то и мне! – вдруг похвалился он.

– Различит, когда за ремень возьмется, – поддразнил его Мазин.

– Она сама не возьмется. Отца подучать будет… Она мне вот что один раз говорит: «Петя, может, ты за хлебом сегодня сходишь?» Видал? Думает прислужку из меня сделать!

– А ты хлеб ешь?

– Ем.

– Не ешь, – серьезно сказал Мазин.

– Почему это?

– Потому что она подумает, что ты из нее прислужку хочешь сделать.

Петя засмеялся.

– Ты всегда придумаешь чего-нибудь… А мне бы только одно наверняка знать: добрая она или злая? – задумчиво сказал он. – Почему это нельзя сразу человека узнать?

– Узнать, пожалуй, можно, – протянул Мазин.

– А как? – заинтересовался Русаков.

– Принеси ей дохлую кошку.

– Совсем дохлую?

– Не совсем… наполовину… чтоб еще мяукала… Или собаку. Одно из двух.

– И что?

– И посмотри: выкинет она ее или накормит. Кто любит животных, тот добрый человек, а кто их не жалеет, тот сам дрянь! – объяснил Мазин.

– Это верно… А где же мне эту самую дохлую кошку взять? Если поймать да заморить какую-нибудь? – сморщившись, сказал Петя.

– Ну, и будешь сам дрянь, – отрезал Мазин.

– Ну вот… а говоришь… Легче уж совсем дохлую достать, так ту и жалеть нечего, раз она уже все равно скончалась… А так… все кошки толстые, – припоминая всех знакомых кошек, говорил Русаков.

– Ну ладно! Выбрось все это из головы. Садись. Говори честно: чего знаешь и чего не знаешь?

– Что ты не знаешь, то и я не знаю, – расхрабрился Русаков.

– Ну-ну! Я не знаю – так догадаюсь, – важно сказал Мазин. – Тебе со мной не равняться. А по правде, обоим подтягиваться нужно. Скоро экзамен. Придется как-никак поработать.

Ребята взялись за учебу.

Положив на колени учебник, Мазин экзаменовал Русакова, тут же проверяя и свои знания.

Когда оба начинали скучать, Мазин говорил:

– Последнее предложение: «Коля стукнул Петю по шее». Разбирай.

– Нет, ты разбирай: «Русаков положил Мазина на обе лопатки».

– Раньше положи, – говорил Мазин, обхватывая товарища поперек туловища.

Начиналась борьба. Со стен летели пугачи и рогатки, мешок с сеном трещал по всем швам.

Ужинали порознь. Каждый у себя дома. Последнее время Петя стал разборчив в еде. Ворону пришлось выбросить, мороженую рыбу пустили в пруд на съедение ракам.

– Знаешь, Мазин, это кушанье как-то не по мне, – сознался товарищу Петя.

– А какие еще фрикадельки тебе нужны? – ворчал Мазин, очищая котелок от вороньих перьев.

Ложась спать, Мазин размышлял о жизни: «Учиться хорошо можно. В конце концов это не такое трудное дело. Отвиливать, пожалуй, труднее».

И он сразу решил за себя и за Русакова – хорошо подготовиться к экзаменам. История с мелом тоже повлияла на Мазина.

«В общем, все из-за одного лодыря вышло. Знай Петька грамматику – я бы не стащил мел. Не стащи я мел – Трубачев не поссорился бы с Булгаковым, вот и все… А какие товарищи были Васек и Саша! Трубачев и сейчас за Булгакова вступился, когда я сказал, что Сашка нюни распустил… Гм… А в общем, какая это дружба! Из-за одного куска мела все вдребезги! Я бы так Петьку не бросил. Эх, жизнь!»

Мазин был благодарен Трубачеву за помощь по географии. Бывая у Васька в доме, он сблизился с ним и привык к нему, а поэтому всю вину перекладывал на Сашу, да еще в самой глубине сердца сознавал и свою вину, которую, в свою очередь, перекладывал на Русакова, и, не в силах разобраться в этой путанице, засыпая, говорил:

– Эх, жизнь!

Васек торопился. На втором этаже школы, в пионерской комнате, окна были освещены.

«Работают уже!.. Скорей надо! Сегодня Белкин переписывает, наверно».

– Иван Васильевич, Митя пришел? – спросил он, пробегая мимо Грозного.

– Нет еще… Сергей Николаевич в учительской, – сообщил Грозный.

«Эх, а я опоздал!» – подумал Васек и, пробежав быстро по коридору, открыл дверь в пионерскую комнату.

Одинцов стоял посреди комнаты, держа в руках аккуратно исписанный листок. Ребята окружали его тесным кольцом. Увидев Васька, кто-то тихо сказал:

– Трубачев!

Все лица повернулись к Трубачеву. Одинцов тоже обернулся и машинально спрятал за спину листок.

Трубачев посмотрел ему прямо в глаза. Потом медленно протянул руку:

– Это про меня? Дай!

Одинцов, бледный, но спокойный, передал ему листок.

– Я не мог иначе… – сказал он.

Васек пробежал глазами статью. Она пестрела его фамилией.

– Совершенно точно, – сказал он, криво усмехаясь и возвращая листок. – Совершенно точно… – повторил он и при общем молчании вышел из комнаты.

– Трубачев! – упавшим голосом позвал Одинцов. – Ребята, что же вы!

Остановите его!

– Трубачев! Трубачев! – понеслось по коридору.

– Митя! Где Митя? – волновались ребята.

Саша Булгаков подошел к Одинцову и сел рядом с ним.

– Ты не из-за меня написал? – спросил он, моргая ресницами.

– Нет, я просто правду написал! – Одинцов поднялся. – Белкин, переписывай!

Ребята зашевелились, задвигались, горячо обсуждая случившееся.

Мнения разделились: одни обвиняли Одинцова и говорили, что он не должен был подводить товарища; другие защищали Одинцова.

– Он не имел права иначе! Он поступил честно! – кричали они.

В пионерскую комнату вошел Сергей Николаевич. Он просмотрел стенгазету и прочел статью Одинцова. Ребята стояли понурившись, работа шла вяло. Все ждали, что скажет учитель.

Сергей Николаевич подозвал Одинцова:

– Это с Трубачевым ты просил посадить вас вместе?

– Да, с Трубачевым и Булгаковым.

– Закадычные друзья? А кто же больше друг – Булгаков или Трубачев? – спросил учитель, не глядя на Одинцова.

– Оба, – сказал Коля, мучительно краснея.

Сергей Николаевич положил руку на его плечо:

– Бывают, Одинцов, трудные положения у человека. Но если справедливость требует, то… ничего не поделаешь… – он улыбнулся, – надо себя преодолеть!

В комнату вошел Митя.

– Вы давно здесь? – спросил он, вытирая платком мокрые волосы. – Какая-то труха с неба сыплется… Ну как? Познакомились с материалом?

– Познакомился, – сказал учитель, подвигая ему статью. – Тут много интересного.

Митя быстро пробежал глазами статью.

– Ого! Одинцов пишет про Трубачева! Это новость! – Он вскинул на учителя глаза. – Д-да… Не ожидал от Трубачева. Ведь он председатель совета отряда. Придется поговорить.

Сергей Николаевич кивнул головой:

– Обязательно!

– О чем они? – шепотом спросил у Одинцова Саша.

Он чувствовал себя неловко и, когда Сергей Николаевич смотрел в его сторону, готов был провалиться сквозь землю.

– Не знаю, они между собой говорят… Им тоже неприятно все это.

Когда Сергей Николаевич вышел, ребята бросились к Мите и, перебивая друг друга, стали рассказывать, что Трубачев прочитал статью и ушел.

– Экий недисциплинированный парень! Никакой выдержки нет. Придется с ним поговорить по-серьезному.

– Ну что ты, Митя, он же председатель совета отряда!

– Тем более должен знать дисциплину! – нахмурился Митя, подвигая к себе статью и перечитывая ее снова.

Читая, он вскидывал вверх брови, всей пятерней расчесывал волосы и задумчиво глядел куда-то вбок. Потом щелкнул пальцами по столу и весело, по-мальчишески спросил:

– А куда же делся мел?

Васек не шел, а бежал, натягивая на ходу пальто. На крыльце он чуть не сбил с ног Грозного и далеко за собой оставил его окрик:

– Эй ты, Мухомор, куда?

Пробежав школьную улицу, он наугад свернул в первый попавшийся переулок и оглянулся.

Кончено…. Кончено… Одинцов не товарищ… Одинцов осрамил его перед учителем, перед Митей… Одинцов не подумал, что Васек – председатель совета отряда, не пожалел товарища…

Васек покачал головой: «Теперь у меня никого нет… ни Одинцова, ни Саши…»

Он вспомнил Малютина, Медведева, Белкина и других учеников своего класса. Никогда не заменят они ему прежних товарищей. На всю жизнь теперь он, Васек Трубачев, остался один.

Мягкий снег сеялся сверху на серые лужи, на черные островки сырой земли, на Васька Трубачева.

А он все шел и шел, низко наклонив голову, как человек, который что-то потерял и безнадежно ищет.

О заметке Одинцова и о том, что Трубачев сам не свой выбежал из пионерской комнаты, Мазин узнал от Нюры Синицыной. Она встретила его с Русаковым на улице и спросила:

– Не видели Трубачева?

– Нет. А зачем тебе? – поинтересовался Мазин.

– Он, наверно, на редколлегии, – сказал Русаков.

– В том-то и дело, что он сейчас выскочил оттуда как угорелый. Ой, что было! Одинцов нам статью читал, а Трубачев вдруг вошел!

– Какую статью? – насторожился Мазин.

Нюра, захлебываясь, стала рассказывать.

– Когда это было? – схватил ее за руку Мазин.

– Да вот, вот… сейчас! Я за ним, а его уже нет. Я звала, звала… прямо чуть не плакала…

Мазин повернулся к Русакову:

– Иди домой.

– Я с тобой, – бросился за ним Петя.

– Кому я сказал! – прикрикнул на него Мазин и быстрым шагом пошел к дому Трубачева.

В голове у него зрело какое-то решение, но какое – Мазин еще не мог сообразить. Он знал только одно: наступило время действовать. А как? Сознаться в том, что он утащил мел? Этого Мазину не очень-то хотелось. Он надувал свои толстые щеки, изо всех сил стараясь придумать что-нибудь такое, чтобы самому выйти сухим из воды и выручить Трубачева. Голова работала плохо.

Мазин хмурил лоб и размахивал руками.

Потолкавшись на улице около дома Васька, он заглянул в окно.

В кухне Трубачевых горел свет.

Мазин прошелся по двору, подождал. Потом легонько дернул звонок.

– Васек еще не приходил, – сказала тетка. – Он в школе на собрании.

Мазин снова вышел на улицу. Мокрый воротник прилипал к шее.

– Одно к одному, – сказал Мазин, мрачно поглядев на тучи. – Еще и небо расхныкалось…

Он отломил от водосточной трубы сосульку, засунул ее в рот и, прислонившись к забору неподалеку от дома, стал ждать.

«Первым долгом выручить Трубачева, вторым долгом выкрутиться самому… Петьку вообще выгородить», – соображал он, острыми глазами всматриваясь в каждую темную точку, возникавшую в свете уличного фонаря.

Он не сразу узнал Трубачева. Васек, не думая, что кто-нибудь из товарищей видит его, плелся понурив голову, озябший, вымокший под дождем.

Когда Мазин окликнул его, он испуганно оглянулся и, желая скрыться, прижался к забору.

«Так вот оно что!» – снова неопределенно подумал Мазин, подходя к нему, и, чтобы дать товарищу время прийти в себя, небрежно сказал:

– Промок я тут, как черт… Где тебя носит?

«Не твое дело», – хотел ответить Васек, но замерзшие губы не повиновались ему.

Он сплюнул в сторону и вызывающе посмотрел на товарища. Но Мазин сплюнул в другую сторону и взял его за пуговицу пальто.

– Дело есть, – сказал он, кашлянув в кулак. – Ты на эту заметку плюнь. Мы тебя выручим, понятно?

Привыкнув во всем действовать сообща с Русаковым, Мазин не заметил, что сказал «мы».

Васек тоже не заметил этого. Его удивило лицо Мазина. Мокрое от дождя, с узкими карими глазами, оно было виноватым, ласковым, и даже голос был необычным для Мазина, когда он повторил:

– Ты брось. Не обращай внимания… Иди спать ложись как ни в чем не бывало… Ну, иди…

Васек, ослабевший от горя, усталый и прозябший, не сопротивлялся.

А Мазин, обняв его за плечи и легонько подталкивая к дому, говорил:

– Придешь – и ложись… Накройся с головой и не думай. Мы тебя выручим.

Он подвел Трубачева к двери, сам дернул звонок:

– Ну, прощай!

– Подожди! – Васек выпрямился. – Мазин… Я ничего не боюсь… я… – Голос у него прервался, он отвернулся и обоими кулаками забарабанил в дверь.

– Ну, бояться еще… Мы им… знаешь… – смущенно пробормотал Мазин.

По лестнице застучали шаги. Дверь открылась.

Мазин засунул руки в карманы и вышел за ворота. Редкие прохожие оглядывались на одиноко шагавшего мальчугана и качали головами.

Сдвинув на затылок шапку и расстегнув навстречу ветру пальто, Мазин шагал посреди улицы и громко пел:

Он хорошо знал теперь, что он сделает, и совесть его была чиста.

У ворот беспокойно вертелся Русаков. Он то поглядывал на свои окна, опасаясь, что вот-вот из форточки высунется отец и крикнет сердитым голосом: «Петя!», то выбегал на длинную улицу, боясь пропустить Мазина.

Ему необходимо было дождаться товарища. Еще ни разу не было такого случая, чтобы Мазин ушел куда-нибудь один, не посвятив в свои планы верного друга.

«К Трубачеву пошел! – догадывался Русаков. – Неужели про меня скажет?»

Услышав голос товарища, Русаков бросился к нему навстречу.

– Ты что, Колька, на всю улицу орешь?

Мазин спокойно допел до конца строчку «Где так вольно дышит человек».

Петя с любопытством посмотрел на него.

Мазин усмехнулся:

– Слушай, я завтра при всех ребятах скажу, что мел стащил я.

– Скажешь?

– Скажу.

Русаков сморщился.

– Что, испугался? – насмешливо сказал Мазин. – Не пугайся, я не про тебя, а про себя скажу.

– Да зачем?

– А затем, что из-за нас Трубачев страдает. Из-за этого проклятого мела про него статью написали. Вся школа читать будет. Что же еще молчать-то!

– Да ведь статья из-за драки!

– А драка из-за чего? Из-за чего драка, я тебя спрашиваю?

– Из-за мела, – грустно сказал Русаков.

– Из-за мела. Что ж, я молчать буду?

– Лучше бы молчал, – нерешительно сказал Русаков.

– Что?! – Мазин приблизил к товарищу сердитое лицо. – Похож я на свинью, по-твоему?

Русаков бегло взглянул на выпяченные губы товарища, на короткий розовый нос с каплями дождя на широкой переносице, на щелочки глаз и, запинаясь, ответил:

– Да… нет!

– А если я не свинья – значит, я человек, – решил тут же Мазин. – А ты трус!

– Я не трус! – вспыхнул Русаков. – Я тоже ничего на свете не боюсь!

Мазин медленно повернул голову и выразительно посмотрел на окна Петиной квартиры.

– Отца, думаешь, да? – заволновался Петя.

– А то нет? Ты только за себя трясешься. Тебе и товарища не жалко. Трубачева в газете протащили. С первой строки до последней все его фамилия только! Эту фамилию теперь по всей школе трепать будут, а ты… эх, испугался! Как бы отец не узнал! – с презрением сказал Мазин и, отстранив Петю с дороги, пошел к дому. – И чего я только дружу с тобой? – с горечью спросил он, оглянувшись на Русакова.

Петя молчал, яростно обгрызая свои ногти.

– Вынь пальцы изо рта! И подумай о себе… – сказал Мазин, осторожно поднимаясь на цыпочки и заглядывая в окошко первого этажа. – Мама, открой!

Когда Мазин ушел, Русаков глубоко вздохнул и поплелся домой. Он был уже у крыльца, когда свет в его окнах мигнул и погас. Вместо него на занавеске зажелтел тоненький огонек.

«Потушили. Спать легли! – с ужасом подумал Петя. – Ну, теперь будет мне. Сколько раз отец говорил, чтобы я нигде не шатался…»

Дверь оказалась незапертой. Стараясь не шуметь, Петя прикрыл ее за собой, осторожно повернул ключ и на цыпочках прошел через кухню в первую комнату. За ширмами белела его кровать. Он тихонько разделся и накрылся с головой одеялом.

«Притворюсь, что сплю, – тоскливо думал он. – Может, отец до завтра отложит».

Из второй комнаты дверь была приоткрыта. Там горела ночная лампочка и слышались голоса. Сердитый бас отца заглушался тихим, спокойным голосом мачехи – Екатерины Алексеевны. Петя приподнялся на локте и прислушался. Но слов не было слышно. Потом скрипнула дверь. Петя упал на подушку и, стараясь ровно дышать, крепко зажмурил веки. Екатерина Алексеевна, в мягких туфлях, со свечкой в руке, заглянула за ширму.

– Он спит, – шепотом сказала она, прикрывая рукой свечу и возвращаясь к отцу. – Видишь, он спит!

– Знаю я его штучки! Спит! Нашел кого обманывать! – загремел отец.

Кровать затрещала под его грузным телом. Петя съежился в комочек.

– Григорий, я тебе последний раз говорю… я тебе серьезно говорю! – раздался взволнованный голос. – Если ты когда-нибудь тронешь его хоть пальцем, ноги моей не будет в твоем доме. Я знать тебя не хочу! Я тебя возненавижу, понимаешь?

– Да что ты волнуешься, на самом деле? Что, я его хоть раз пальцем тронул? Все только обещаю… А следовало бы разок проучить!

– Гриша, никогда я не позволю…

– Ну-ну, не волнуйся, Катюша! – снисходительно усмехнулся отец.

– Я не волнуюсь, а просто сейчас же уйду. И я не шучу, ты знаешь.

– Да замолчи ты! Сказал – не буду! – рассердился отец. – Но уж если он пакости какие-нибудь будет делать, справляйся с ним сама.

– И справлюсь! У тебя помощи не попрошу.

Петя с широко открытыми глазами сидел на постели и слушал.

«Не выдержит он – побьет меня когда-нибудь… И она уйдет… уйдет… уйдет… – с отчаянием думал он, зарываясь в подушку и обливая ее горячими слезами. – Не буду я один здесь жить! Не буду без нее…»

Утром Петя проснулся рано и сразу вспомнил вчерашнее.

«Так вот она какая! – думал он про мачеху. – Надо сейчас же Кольке рассказать!»

Он вскочил, оделся и побежал на кухню. Екатерина Алексеевна пришла со двора с пустым ведром.

– Колонка испортилась, – сказала она соседке. – Теперь, пока починят, насидимся без воды.

– Я принесу. Я знаю где! – радостно сказал Петя, хватая пустое ведро.

– Колька! Колька! – забарабанил он в окошко Мазина. Тот отодвинул занавеску и просунул в форточку заспанное лицо:

– Выпороли?

– Наоборот. Она не дала, – прижимая к груди ведро, сообщил Петя.

– Ну?

– Вот тебе и «ну»! Так его пугнула, что держись!

Русаков, оглядываясь во все стороны, передал товарищу подслушанный вечером разговор.

– Так вот оно что… – поднимая брови, протянул Мазин.

Он сидел на подоконнике в одной рубашке, с всклокоченной головой.

– А чего же тебя черти чуть свет по двору носят? Я думал, ты после порки бегаешь, – зевая, сказал он.

– Нет, я с ведром… Как бы не увидели нас вместе, – забеспокоился Петя. – Я пойду, Мазин.

– Ну, иди! А я посплю еще, – задергивая занавеску, сказал Мазин.

Петя побежал по улице.

«Где еще колонка есть, – припоминал он, – или водопровод?»

Колонки поблизости не было.

«В школе! – вдруг вспомнил Петя. Школа была недалеко от их дома. – Легче всего там! Еще рано, ребят нет, а Грозному скажу – отец послал».

Крыльцо было чисто вымыто дождем. На перилах висели половики из раздевалки. Где-то в классах грохотали передвигаемые парты. Слышно было, как Грозный выговаривал уборщице, что она плохо моет пол под партами.

Петя пробрался в умывалку, открыл кран и подставил ведро. Вода текла медленно.

«Сбегаю пока, посмотрю, повесили уже газету или нет», – решил Петя.

В коридоре у классной двери висела новая газета.

«Повесили!»

Петя на цыпочках подошел к ней. Статья Коли Одинцова под жирным заголовком «Жизнь нашего класса» действительно пестрела фамилией Трубачева.

«Вот свиньи! Ну свиньи! – возмутился Петя. – Написали бы: «один мальчик», а то полную фамилию напечатали».

Он вдруг хлопнул себя по лбу, вытащил из кармана химический карандаш, плюнул на ладонь и не раздумывая жирно замазал фамилию Трубачева, потом оглянулся и бросился бежать.

«Вот Мазин обрадуется! Скажет: молодец ты, Петька! – ликовал он, расплескивая себе на ноги воду и сгибаясь под тяжестью ведра. – И как это мне повезло так! Даже Грозный меня не видел».

По дороге он встретил Екатерину Алексеевну.

– Куда ты бегал? Уже в нашей колонке вода пошла. Иди скорей, поешь и в школу собирайся. Я сейчас приду.

«Пока она придет, я ей полным-полно воды натаскаю. На три дня!»

Петя перелил воду в бак, схватил второе ведро и побежал к колонке.

Мазин взял книги, вышел во двор и тихонько свистнул. Никто не откликнулся.

«Ушел без меня, видно! Не опоздать бы мне», – забеспокоился Мазин.

К забору подошла молодая женщина в меховой шубке и теплом платке.

Мазин сорвал с головы шапку и широко раскрыл перед ней калитку. Он узнал Петину мачеху.

В коридоре около газеты толпились ребята. Через их головы испуганно выглядывали девочки.

– Кто же это? Кто же это? – слышались взволнованные голоса.

– Жирно замазал!

– Одну только фамилию!

– Специально!

– Ох, и попадет за это!

– Одинцов, видел? Пропала твоя статья!

– Не нужно было писать ее!

– Эх, ты, испугался! «Не нужно писать»!

Одинцов молча кусал губы. Лида Зорина черными тревожными глазами обводила все лица:

– Неужели это кто-нибудь из нашего класса?

Синицына, расталкивая всех, вынырнула из кучи ребят:

– Ой, девочки! Когда же это он сделал?

– Кто «он»? – сердито прикрикнул на нее Одинцов. – Ты знаешь? Держи язык за зубами!

– Фу! Чтой-то мне держать язык за зубами! Это ты бы не расписывался в своей заметке. А то Трубачев! Трубачев! Трубачев! – съязвила она. – Сам на своего товарища написал!

– Не твое дело! Уходи отсюда!

– И пойду… Скоро звонок. Мое дело маленькое. Кто замазал, тот и отвечать будет. Не хотела бы я быть на его месте!

– А я не хотела бы быть на твоем месте, Синицына, – тихо сказала Валя Степанова, складывая под подбородком ладони и крепко зажмуривая веки. – Ни за что, ни за что не хотела бы я быть на твоем месте!

– Скажите, какая артистка нашлась! «Ни за что! Ни за что»! Почему это? – передразнила ее Синицына.

– Потому что ты говоришь, как чужая, – твердо сказала Валя Степанова.

– «Чужая»… – протянула Синицына, глядя на нее злыми глазами. – А ты своя?

– Она своя! Она наша! – крикнула Надя Глушкова. – И потому ей всех жалко. А тебе никого не жалко.

– А кого мне жалеть? Вот еще! Не надо было фамилию замазывать! Я за других не отвечаю. И нечего ко мне придираться.

– Да кто к тебе придирается? Отстань, пожалуйста! – с досадой отмахнулась Валя Степанова.

– Ладно, ладно! Я все понимаю… И насчет стихов тогда придрались. Завидуете мне – вот и все!

– Завидуем? – Девочки удивленно переглянулись.

– Да, завидуете! А больше я ничего не скажу! И кто замазал – не скажу! – крикнула Нюра.

– Синицына, на кого ты думаешь, говори прямо! – подбежала к ней Зорина.

– На кого думаю? Это мое дело! – сказала Синицына, уходя в класс.

– Бормочет какие-то глупости, – пожала плечами Валя.

– Я знаю, про кого она говорит, – хмуро сказал Медведев, поглядев вслед Синицыной. – Ладно, Митя скорей нас разберется! А я прямо скажу: довели человека до зла. Одинцов не имел права…

– Нет, имел!

– Если дружишь, так не подводи товарища, вот что!

– Одинцов звеньевой… да еще редактор!

– А Трубачев – председатель совета отряда!

– Ну и пропал он теперь!

Девочки собрались в кучку и шепотом разговаривали между собой.

– Лучше прямо сказать, чем за глаза, – слышался взволнованный голос Лиды Зориной.

– Конечно, это обидно… Надо прямо спросить, – соглашалась с ней Степанова.

– Нет, нет! Не надо! Лучше подождать. Он и сам сознается, если это он! – горячо возражали им девочки.

В коридоре показался Мазин.

Он замедлил шаг, нагнул шею, крепкой головой раздвинул ребят и уставился на газету. Потом поднял руку, почесал затылок, глубоко вобрал воздух, шумно выпустил его и, глядя себе под ноги, сказал:

– Эх, жизнь!

И тут только заметил Петю Русакова.

Петя стоял в сторонке и растерянно улыбался товарищу. Но Мазину было не до него.

– Трубачев пришел? – шепотом спросил он.

– Нет еще.

Мазин сел за свою парту: «Если сейчас сказать про мел? Не поможет Пропадет заряд… Как же это он? Сгоряча, верно… Эх, ты!.. Что же теперь делать-то? Я же ему сказал: выручу, а он давай фамилию черкать. А теперь вовсе каюк будет…»

Мазин встал и, засунув руки в карманы, направился к Одинцову.

Коля Одинцов, окруженный кучкой ребят, горячо спорил с кем-то:

– А если товарищ мой человека убьет, я тоже молчать должен?

На лбу у него выступили капли пота, лицо было серое, нос заострился.

Мазин взял его за локоть:

– Ты это ладно… потом объяснять будешь. А сейчас давай-ка… сними статью. Пусть Белкин заново перепишет. Одинцов повернулся к Мазину.

– Ты это что, с ума сошел? – заикаясь, спросил он.

– Нет еще, не сошел. Это ты… – Мазин с презрением посмотрел прямо в лицо Одинцову, но сдержался и только глухо сказал: – Давай Белкина!

– Мазин, ты что, еще хуже хочешь сделать? – стискивая зубы, сказал Одинцов. – Все обманом? А пионерская честь у тебя где?

– Эх ты, пионер! Пионер – это товарищ, а ты кто? – остро поблескивая глазами, сказал Мазин.

В класс вбежал Саша. Он кого-то искал.

– Одинцов! Одинцов!

– Булгаков, видел? – подбежали к нему ребята.

– Видел… Где Одинцов?

– Саша! – Одинцов спрыгнул с парты и подошел, к товарищу.

Саша крепко сжал его руку:

– Там фамилия зачеркнута.

Одинцов усмехнулся.

– Ты думаешь, это он? – шепотом спросил Саша.

Одинцов кивнул головой.

– Что же будет, Коля? Ведь это же… совсем уже… – Саша запутался в словах. – Наверно, на сборе вопрос будет…

Саша умоляюще взглянул на Одинцова.

– Я не знаю, что делать, Саша… Понимаешь, он, верно, сгоряча, со зла, что ли, – с отчаянием сказал Одинцов. – Надо с Митей поговорить. Все равно он узнает.

– И Сергей Николаевич узнает. Вся школа будет знать, – с испугом сказал Саша и вдруг горячо зашептал: – Я с ним в ссоре, но это ничего не значит, я буду защищать его… Я скажу, что он хороший председатель, что ребята любят его. А ты, Одинцов?

– Я тоже, конечно! Надо просить, чтобы ему только предупреждение сделали в случае чего, понимаешь?

У Саши покраснели веки.

– Ему это ужасно… Он гордый очень.

В класс вошел Сева Малютин. В синей курточке с тугим воротником он казался очень тоненьким и бледным. На щеки его не то от длинных черных ресниц, не то от больших синих глаз ложилась голубоватая тень. Он оглянулся на чей-то голос и громко сказал:

– Это неправда! Он сам скажет всем, что это неправда! – Сева тяжело дышал, но голос у него был сильный и звонкий.

На минуту в классе все стихло.

– Ручаешься? – спросил чей-то насмешливый голос.

– Ручаюсь!

Надя Глушкова подбежала к Севе:

– Малютин, не спорь! Тебе нельзя…

Петя Русаков втянул голову в плечи и боком подошел к Мазину:

– Коля, мне нужно тебе сказать что-то…

Мазин даже не взглянул на него:

– Сядь на место, не до тебя мне!

Петя замолчал и тихонько сел на место.

«Сказать или не сказать Мазину? Ведь я же лучше хотел сделать! Я же не знал, что так выйдет, – тоскливо думал он, искоса поглядывая на Мазина. – Пусть лучше он меня по шее стукнет!»

Он снова близко придвинулся к другу:

– Мазин, слушай…

– Ты что лезешь ко мне? У меня и так в голове все вверх тормашками! – повернулся к нему Мазин. Лицо у него было красное, сердитое.

«Потом скажу, – решил Петя. – Сейчас он, верно, придумывает что-то».

Мазин не придумывал, он думал: «Дело пойдет дальше… вопрос поставят на сборе. Тогда я и про мел скажу. Честно. Из-за чего дело вышло».

В классе было очень шумно. Ребята кричали, спорили, нападали на Севу.

– Нам его не меньше твоего жаль! – кричал Медведев. – Но раз это он сделал, нечего на других тень наводить.

Лицо Севы вспыхивало от волнения, он часто кусал сухие губы:

– А я говорю, что это не он! Трубачев этого сделать не мог! Он не трус! И это сделал не он!

– А кто же – ты? – крикнул кто-то из ребят и осекся.

Васек Трубачев остановился на пороге, откинул со лба волосы и встретился глазами со всем классом.

Стало очень тихо.

Васек посмотрел на Мазина: «Выручил, нечего сказать!» Он сел за свою парту и снова посмотрел на лица ребят: «Еще подумают, что это я сделал!»

Никто не говорил ни слова, никто не смотрел в его сторону. Молчание было так тягостно и напряженно, что Лида Зорина не выдержала. Она поднялась с места и громко сказала:

– Трубачев! Мы хотим тебя спросить всем классом: кто зачеркнул твою фамилию в газете?

Мазин сделал Ваську предупреждающий знак бровями. Он хотел сказать: «Подожди сознаваться! Может, я еще что-нибудь придумаю».

Но Трубачев понял этот знак по-своему. Он вспомнил, как Мазин ждал его вечером у крыльца, какое было у него виноватое и трогательное лицо, и решительно ответил:

– Я не знаю, кто это сделал!

И вдруг ясно понял, что именно его, Васька Трубачева, подозревает весь класс в этом трусливом поступке. Он вспыхнул от новой неожиданной обиды, вскипел от злобы, но… посмотрел на Мазина и опустил глаза.

– Он! – тихо и отчетливо сказал кто-то на задней парте. Звонок заглушил эти слова, но Васек слышал их, и, когда Сергей Николаевич вошел в класс, он даже не поднял головы.

– Я знаю, что у вас большая неприятность, – сказал Сергей Николаевич, избегая смотреть на Трубачева. – Но сейчас мы ее обсуждать не будем. Такие вещи разбираются на пионерском сборе организованно, по-товарищески, сообща… А пока успокойтесь, и будем заниматься.

Он начал вызывать к доске.

В число вызванных попал Петя Русаков. Он ничего не боялся и даже был рад, что Сергей Николаевич вызвал его, так как считал, что хуже случившегося ничего уже не может быть. Кроме того, занятия в землянке действительно укрепили его знания, и Русаков отвечал спокойно и уверенно. Сергей Николаевич остался доволен им.

Петя сел на свое место и толкнул локтем Мазина, ища его улыбки и одобрения. Но Мазин только с досадой пробурчал себе под нос:

– Давно бы так!

Он был занят Трубачевым. Васек несколько раз поймал на себе его внимательный взгляд и горько подумал: «Боится, что я его выдам… Эх, Мазин!»

Он хорошо понимал, что оправдаться, не выдав Мазина, ему невозможно, но о том, чтобы выдать товарища, совершившего этот поступок ради него, не могло быть и речи. И с каждой минутой камень на душе Трубачева становился все тяжелее.

Васек сидел тихо, не поднимая головы. Он знал, что все, не исключая Сергея Николаевича, думают, что это он, председатель совета отряда Васек Трубачев, зачеркнул из трусости свою фамилию в газете.

На перемене он ждал вопросов, шума, крика. Но один только Мазин подошел к нему и тихо, с сожалением сказал:

– Эх, сгоряча! Зря это…

Васек улыбнулся жалкой, растерянной улыбкой:

– Не бойся, Мазин…

После второго урока он потихоньку собрал свои книжки и шел из школы.

А в классе после его ухода стало тихо и тревожно, как в семье, когда кто-нибудь близкий внезапно тяжело заболел. У всех был один вопрос: что делать? И все чувствовали себя в чем-то виноватыми.

Уроки кончились. Школа быстро пустела.

Слышно было, как по коридорам с шумом пробегали ребята, хлопали двери, затихали голоса. Из четвертого «Б» расходились медленно и неохотно. Дольше всех оставались девочки. Окружив Лиду Зорину и Валю Степанову, они высказывали свои догадки и предположения, то осуждая Васька, то сочувствуя ему.

– Ой, девочки! Как ему теперь быть? – спрашивала всех Надя Глушкова.

– Он хотя бы нам-то сознался! Хотя бы нам-то! – кричала в ухо Зориной девочка с толстым вязаным шарфом на шее.

– И куда он пошел? Вот так взял и пошел, – жалобно повторяла толстушка с красными щеками, затягивая ремни на книжках. – Мы бы тут что-нибудь придумали все вместе…

– Уж вы бы придумали! – передразнила ее Синицына. – Он только в класс вошел, как на него все глаза вылупили, как на зверя какого!

– Ничего не вылупили, а только смотрели!

– Вы всегда так! Нападете на человека… На меня тоже сколько раз нападали!

– Нашла с кем себя сравнивать – с Трубачевым! – возмутились девочки.

– Перестаньте! – остановила их Валя Степанова. – Мы с Лидой решили пойти к Мите.

– К Мите? Он уже ушел!

– Пойдемте тогда к нему домой!

– Верно! Правильно! Пойдемте все! Девочки гурьбой вышли из школы.

– Только вы не заходите, постойте во дворе, а то нас много, – предупредила Лида.

Митя жил далеко. Было сыро и холодно. В мокрых варежках зябли руки. Резкий ветер трепал платки и шапки, забирался под воротники.

Быстро наступали сумерки. Разговор становился тише. На одной из улиц несколько девочек повернули к себе домой.

– Все равно всем нельзя войти… А на дворе стоять холодно…

– Я боюсь, меня мама заругает!

– А я, девочки, очень кушать хочу! – созналась толстушка.

– Идите, – отпустила их Лида.

Надя Глушкова долго не решалась уйти и, уткнув в муфту красный, замерзший нос, плелась рядом.

– Иди домой, Надя, – говорила ей Степанова. – Ты совсем замерзла.

– А вы как же?

Она долго смотрела им вслед.

Нюра Синицына шла до самого дома Мити.

– Нюра, ты не ходи! – строго сказала ей Лида. Синицына осталась ждать во дворе. Засунув в рукава пальто красные пальцы и постукивая замерзшими ногами, она вытягивала шею, заглядывала в освещенное окно Митиной комнаты и прохаживалась мимо крыльца.

Митина мама, невысокая женщина, открыла девочкам дверь:

– Нету, нету Мити! Вон товарищи у него сидят. Они небось знают… Где у вас, ребята, Митя-то? Девочки спрашивают.

За столом два Митиных товарища играли в шахматы.

– Он в клубе. А чего надо-то? – лениво пробасил один. – Мы сейчас туда пойдем, можно передать.

– А в чем дело, девочки? – весело спросил другой, отодвигая шахматы.

– Мы из школы. Митя наш вожатый… – смущенно начала Лида.

– А, из школы! Ну, говорите!

Девочки замялись:

– Нам с Митей нужно…

– Да постойте! Сядьте-ка!

Товарищи придвинули девочкам стулья. Лида и Валя присели вместе на один стул.

– Может, у вас случилось что? Набедокурил кто-нибудь? Говорите начистоту! Ну, кто посмелее?

– Мы не боимся… – начала Валя.

Лида поспешно перебила ее:

– Ничего у нас не случилось! И никто не бедокурил! Ничего подобного! – Лида дернула тесемки меховой шапки и глядела прямо в глаза. – У нас вообще… Вот пусть Валя скажет…

Валя встала:

– Наша школа самая лучшая… (Товарищи незаметно толкнули друг друга.) А к Мите мы по одному делу… Пойдем, Лида! До свиданья!

Она потянула за собой подругу.

– Ах, ах, в эдакую погоду!.. – закрывая за ними дверь, сокрушалась Митина мама.

Девочки вышли на крыльцо.

– Я так боялась, что ты скажешь, – зашептала Лида.

– Ну что ты! Про свой класс?.. Мити нет, – сказала Валя Синицыной.

– Куда же теперь?

Девочки стояли на улице. В домах уже зажглись огни.

– Если нам прямо к Трубачеву пойти, – предложила Валя.

– Нет! Там у него тетя… она ничего не знает, – протянула Лида.

– Домой к Трубачеву? – Синицына замахала руками. – Вы с ума сошли! Да он нас выгонит! Он злой сейчас…

– «Злой, злой»! – с раздражением оборвала ее Лида. – Ты всегда о людях плохое говоришь! Ты сама злая!

– Почему… я злая? – растерялась Синицына. – Я ведь как лучше хочу. Я ведь… – Она запнулась и вдруг со слезами закричала: – Вы всегда на меня нападаете! Я у вас и злая и чужая! Ну и не надо! Идите сами, когда так!

Она повернулась и быстро побежала по улице.

– Ну и лучше, – неуверенно сказала Лида. (Валя молчала.) – Она всегда так – закричит, закричит, как будто ее обидели…

Валя с укором взглянула на подругу:

– Она заплакала…

– Ну, заплакала… А так тоже нельзя – все ей прощать да прощать!

– Пойдем в школу, спросим: был Митя? – сворачивая за угол, сказала Степанова.

– Подожди… – Лида остановилась и, прикрыв от ветра глаза, оглянулась. – Может, еще догонит?

– Синицына? Нет!.. Пойдем скорее! У нас в детском доме сейчас ужин, наверно. Тетя Аня будет беспокоиться.

В школе Грозный встретил девочек неприветливо:

– Вы по какому такому расписанию являетесь?

– Иван Васильевич, Митя был?

– Был, был! Отправляйтесь по домам!

Прощаясь, Валя сказала подруге:

– Знаешь, не говори больше Нюре, что она злая. И я не буду.

На крыльце Лиду встретила мама. Она была в пальто и теплом платке.

– Ну, Лида, можно ли так делать? Я уж не знала, куда бежать.

– Ой, мамочка, сколько всего наслучалось в этот день! – прижимаясь к теплому маминому платку, тихо сказала Лида.

А в большой спальне детского дома на кровати сидела Валя и, опираясь локтем на подушку, шепотом рассказывала что-то своей воспитательнице.

– Постой, постой! Кто это Трубачев и какая Синицына? – переспрашивала тетя Аня.

Петя Русаков избегал Мазина. Он не мог ни на что решиться. Он знал, что товарищу сейчас не до него, что он занят одной мыслью: как выручить Трубачева.

«И что ему Трубачев?» – ревниво думал Петя, но его самого грызло сознание своей вины перед Трубачевым.

После школы, когда они шли вместе, Мазин, что-то уточняя про себя, сказал загадочные слова:

– Сначала дурак, а потом трус…

Петя испугался и даже не стал спрашивать, что это значит, и успокоился только тогда, когда после долгого молчания Мазин добавил:

– Не похоже на Трубачева.

Значит, он думал не о Пете.

Дома Екатерина Алексеевна была одна.

– Давай скорей обедать, Петя. Я ужасно хочу есть, еле дождалась тебя!

– А вы бы обедали без меня.

– Я не люблю одна. Мой скорей руки и садись!

– А папа поздно придет? – чтобы выказать ей внимание, спросил Петя.

– Папа большую партию обуви сдает… спешил, нервничал утром, – озабоченно сказала Екатерина Алексеевна, наливая Пете суп. – Он ведь хочет везде первым быть, наш папа!

– А я сегодня хорошо по русскому ответил, – ни с того ни с сего сказал Петя.

– Да что ты! Вот порадуем отца, а то он все беспокоится… А по какому предмету у тебя плохо? Ты мне покажи – можно разделить на небольшие кусочки и подогнать понемножку, – просто сказала Екатерина Алексеевна.

Голос у нее был спокойный, серые глаза смотрели на Петю дружески-ласково. Петя понял, что она совсем не собирается говорить ему надоедливые и неприятные слова: лентяй, лодырь, неблагодарный… Он стал рассказывать, принес учебники. Про арифметику он сказал с гордостью:

– Это у меня хорошо. Я задачи любые решаю.

– А я, помню, как мучилась с ними, – засмеялась Екатерина Алексеевна. – Прямо плакала иногда!

Она стала рассказывать о школе, в которой училась, вспоминала разные случаи. И Петя вдруг увидел, что она еще совсем не старая. Ему даже стало смешно, что она называется мачехой и что он мог ее бояться.

После обеда они вдвоем мыли посуду.

– Это твой товарищ, толстячок такой? – спросила Екатерина Алексеевна. – Я его во дворе видела. Хороший мальчик, приветливый такой, вежливый!

Петя удивился. Никто еще никогда не говорил так о его друге.

– Это Мазин! – гордо сказал он. – Я его позову как-нибудь, можно?

– Конечно. Комната большая – можете и почитать и позаниматься тут. И мне веселее будет.

– Может, сейчас его позвать? – обрадовался Петя.

– Когда хочешь! – расставляя в шкафу посуду, отозвалась мачеха.

Петя вышел во двор. По старой привычке, он сейчас же, немедленно передал бы Мазину весь этот разговор, но теперь у него на душе скребли кошки.

«Надо мне все обдумать самому, как быть. Если сознаваться, то сейчас, сию минуту… Хотя теперь уж все равно поздно… Надо было в школе…»

Петя не пошел мимо окон Мазина, он обогнул сарай и вышел на улицу с другой стороны двора, через старую калитку. Вдоль улицы бежал широкий мутный ручей. Петя вытащил из кармана обрывок бумаги, навертел его на щепку, пустил по ручью и пошел за ним. Мысли у Пети были невеселые.

«Если сказать Мазину, он скажет Трубачеву. А может, даже заставит сознаться перед всеми. Да еще трусом назовет и презирать меня будет. А на сборе, когда все узнают, скажут: чего молчал? И начнут прорабатывать… А там еще отца в школу вызовут… и отец…»

Петя похолодел. Щепка с размокшей бумагой давно уплыла с мутной, серой водой.

«Если бы отец выпорол где-нибудь… не дома, чтобы она не знала…»

Петя вспомнил ясные серые глаза Екатерины Алексеевны, их сегодняшний разговор об уроках, о Мазине.

Он вдруг представил себе, как она надевает свою шубку, повязывает пушистый платок и, не оглядываясь, бежит к двери.

И он, Петя, опять остается один на всю жизнь…

– Ты что в самую лужу залез? Вот мать тебе покажет за это! – проходя мимо, сказала какая-то женщина.

Петя пошел домой.

– Постой, у тебя в калошах вода хлюпает. Сними их в кухне. И ботинки сними, – сказала мачеха. – Да где ты болтался? На, мои шлепанцы надень! – Она бросила ему войлочные туфли и строго сказала: – Это не дело, Петя, так насмерть простудиться можно!

– А кому я нужен? – улыбнулся Петя.

– Такой глупый никому не нужен, – сказала Екатерина Алексеевна, присаживаясь с ним рядом и стаскивая с его ноги мокрый чулок. – А вообще никогда не смей так говорить! Не обижай папу и меня.

– Я не буду! – сказал Петя и тут же решил никогда, ни за что не сознаваться в своем поступке. Что бы ни было!

На тихой улице в маленьком домике с тремя окошками всегда далеко за полночь светился огонь. Люди, идущие на ночную смену, привыкли к этому огоньку, как привыкают к обычному уличному освещению. А когда огонь погасал, какая-нибудь соседка, зевая, говорила:

– Учитель свет погасил. Видно, дело к рассвету.

Сергей Николаевич сидел за своим письменным столом. Сбоку лежала горка журналов; под тяжестью книг сгибались полки; из портфеля выглядывала стопка тетрадей. Толстая книга с несколькими закладками лежала перед ним. Он медленно перелистывал ее, отмечая карандашом какие-то строчки, и, положив подбородок на скрещенные пальцы, думал.

Учитель учился.

Рядом, в маленькой комнатке, спал его старик-отец. Седая голова его покоилась в теплой ямке подушки, одеяло со всех сторон было заботливо подвернуто.

Было часов одиннадцать. Под окнами еще слышались шаги прохожих и обрывки фраз, когда Сергей Николаевич сел за свой письменный стол. Он перевернул несколько страниц книги своего любимого педагога Ушинского, отложил книгу в сторону и долго сидел задумавшись.

«Готовых рецептов, видно, нет. В каждом отдельном случае свои причины и вытекающие из них действия… Правильное решение зависит от правильного понимания ребенка…»

Думая так, Сергей Николаевич машинально ставил на листе бумаги какие-то черточки, потом так же машинально написал три фамилии: Трубачев, Одинцов, Булгаков. Осторожно соединил их стрелками, потом зачеркнул Трубачева и поставил его отдельно. И, откинувшись в кресло, устало моргая и морща лоб, он стал решать про себя какую-то трудную задачу. Ответ на нее напрашивался простой: рассердился на статью и зачеркнул свою фамилию. Но этот ответ не удовлетворял учителя. Подавленный вид Трубачева тоже ни в чем не убеждал его.

– Нет, это не так просто… не так просто, – тихо говорил он себе, вспоминая Трубачева другим: с открытыми, смелыми глазами, с горящим, огненным чубом на загорелом лбу. Сергей Николаевич, ловил себя на особой симпатии к этому ученику. – Может, я невольно пытаюсь оправдать его, потому что он мне симпатичен больше других?

Лицо его стало строгим. Во всяком случае, мальчишке не хватает дисциплины. Ушел из класса, ушел с редколлегии.

Учитель нахмурился и протянул руку к стопке тетрадей. На одной из них было старательно выведено: «В. Трубачев». Тем же почерком чисто и старательно написаны целые страницы. Сергей Николаевич улыбнулся. Ему почему-то представилось, что когда Трубачев пишет, то обязательно высовывает кончик языка и болтает под столом ногой. И все же отличник… Самолюбивый. Умеет заставить себя заниматься. Пользуется авторитетом в классе. Выбран председателем совета отряда…

Мысли учителя снова возвращались к классной газете и зачеркнутой фамилии.

«Может, именно поэтому и сорвался, что самолюбив и горд? А может, это сделал кто-нибудь другой, например Одинцов, не выдержавший роли беспристрастного редактора?..»

Сергей Николаевич вспомнил Одинцова. Нет, бледный и расстроенный Одинцов не считал себя виноватым. В нем чувствовалось сознание своей правоты, несмотря ни на что… Булгаков?

Учитель тепло улыбнулся: «Этот весь – раскрытая книга. Простая, искренняя душа. Все написано на его доброй, круглой физиономии».

В соседней комнате тихо и уютно тикали ходики. Они почему-то напоминали домовитого сверчка под теплой печкой.

Сергей Николаевич прислушался к дыханию отца.

«Надо бы чаще гулять ему, – озабоченно подумал он. – Если бы мне выкроить время как-нибудь после уроков и куда-нибудь пойти с ним».

Он вынул из кармана записную книжечку. Родительское собрание… Педсовет… Методическое совещание… Партийное собрание. Скоро учительская конференция.

Он закрыл книжечку и глубоко вздохнул: «Нет, гулять не придется. А эти дни вообще все заняты… Прежде всего трубачевскую историю надо распутать».

В окошко кто-то осторожно постучал. Сергей Николаевич увидел приплюснутый к стеклу нос и молодое встревоженное лицо.

Он помахал рукой и пошел к двери.

– Вы извините, Сергей Николаевич! Уже поздно, но такой случай… Я думаю, посоветоваться надо.

– Хорошо, Митя. Я ждал вас. Завтра сбор вы назначили?

– Ясно! – Митя пожал плечами. – Вот какая ерунда получается! Просто безобразие! Может, я сам виноват, Сергей Николаевич. Выдвинули мы такого неустойчивого парнишку, сделали его председателем совета отряда, а он черт знает что делает! – запальчиво сказал Митя, с шумом придвигая к столу табурет.

Сергей Николаевич показал на приоткрытую дверь в соседнюю комнату:

– Там у меня старик спит.

– Ой, простите! – шепотом сказал Митя. – Но я просто готов хоть сейчас бежать к этому Трубачеву.

Учитель улыбнулся:

– Подождите. Не принимайте скороспелых решений. Прежде всего нужно все хорошенько обдумать. Митя поднял брови и виновато улыбнулся:

– Это точно. Но тут случай такой, что просто голова кругом идет. На каждом сборе про эту дисциплину долбишь, долбишь… – Он махнул рукой и отвернулся. Потом вытащил клетчатый платок, шумно высморкался и с испугом покосился на дверь: – Ой, извините! Опять забыл…

– Постараемся разобраться вместе. Случай этот, может быть, очень простой, а может быть, и очень сложный. Его интересно обсудить на сборе. Если вы хотите, чтобы ребята что-нибудь прочно усвоили… здесь и дисциплина и всякие другие насущные вопросы… только не долбить! – Сергей Николаевич ближе придвинулся к Мите. – Только через подобные случаи, через опыт их собственной жизни, на ошибках, на хороших примерах… Вспомните себя, Митя. Поставьте себя на место Трубачева, Одинцова и других. – Сергей Николаевич взял Митю за руку. – Вожатый – это самый близкий товарищ.

– Сергей Николаевич! Я, вы знаете, всегда готов… Но эта история… – Митя развел руками.

Учитель перебил его:

– Подождите. Всяко бывает. Давайте-ка обсудим эту историю спокойно. У меня есть свои предположения…

Сергей Николаевич говорил, Митя слушал…

Далеко за полночь не гас в окошке учителя привычный огонек, освещая ровным, теплым светом тихую улицу.

Тетка беспокоилась. Выдерживая характер, она редко заговаривала с Васьком, зато часто жаловалась Тане:

– И что это Павел Васильевич не едет? А тут мальчишка чудить начал. И мне грубостей наговорил, и сам как побитый ходит… То ли возраст у него ломается, то ли обижает его кто, только и с лица и с изнанки совсем не тот парень стал. А приедет отец – с меня спрашивать будет.

– Обязательно спросит, – качала головой Таня.

– Да что же, я за ним плохо смотрю, что ли?

Таня набралась храбрости:

– Плохо не плохо, да все сердитесь на него, а он на ласке вырос.

– «На ласке вырос»! То-то и смотрит волком на всех… «Плохо не плохо»! Ишь, яйца курицу учат! – сердилась тетка.

Но, учитывая про себя Танины слова и вглядываясь в потемневшее, осунувшееся лицо племянника, она решила изменить свою тактику и пойти на мировую.

Васек бродил по городу, не зная, куда себя деть. Ему казалось, что все, взрослые и дети, смотрят на него и удивляются, почему он не в школе. Вот-вот кто-нибудь спросит.

Васек прятал под мышку сумку и старался держаться отдаленных улиц. Он чувствовал себя пропащим, конченым человеком и с горечью думал об отце: «Знал бы он все – не сидел бы там…»

Положение, в которое попал Васек, казалось ему безвыходным. Единственно, что могло бы оправдать его, – это полное признание Мазина.

«А Мазин сам меня боится, – думал Васек. – Он не знает, что я скорей умру, чем выдам его».

Народу на улице было мало: первая смена рабочих еще не кончила работу, все ребята сидели в школах, одни домашние хозяйки, громко переговариваясь между собой, расходились с рынка.

По дороге рядом с санями, нагруженными кирпичом, лениво потряхивая вожжами, шагали возчики в серых фартуках поверх теплых стеганок. Лошади, упираясь на передние ноги, вытягивали задние и, тяжело дыша, останавливались. Над боками у них поднимался теплый пар. Возчики забегали вперед, кричали, хлестали лошадей вожжами. Дорога была немощеная, талый снег густо смешивался с грязью, полозья попадали в глубокие колеи или, поскрипывая, ползли по голой земле.

Одни сани застряли, очевидно, давно. Лошадь была вся в пене и не двигалась с места. Она вздрагивала под ударами и бессильно вскидывала морду с падающей на глаза челкой. На санях, покрытых брезентом, высилась целая гора аккуратно сложенных кирпичей.

– Ишь, наложили! Чтобы скорей свезти да отделаться. Бессовестные этакие! – сказала, проходя мимо, старушка.

Васек остановился и с жалостью смотрел на выбившееся из сил животное.

– Дяденька, помоги ей, подтолкни сзади! – крикнул он возчику.

– Сама потянет, – откликнулся возчик, прикуривая у товарищей папироску.

Васек подошел ближе.

– Тогда не бейте! – попросил он. Возчик затянулся дымом, сплюнул в сторону и взмахнул вожжами:

– Н-но! Отдохнула! Н-но, дьявол тебя возьми!

Лошадь напрягла мускулы. Под мокрой шкурой у нее пробежала дрожь. Она дернулась и остановилась. Возчик забежал вперед и с размаху ударил ее по морде.

– Брось! – подскочил к нему Васек и, подняв сумку, загородил от ударов морду лошади. – Не смеешь так бить! Я милицию позову!

– Пошел, пошел отсюда, а то и тебе попадет! – пригрозил возчик. – Не мешайся тут!

– Не уйду! По глазам бьете! – загораживая собой лошадь, кричал Васек.

– Защитник нашелся! Тебя самого представить в милицию надо!

– Ты кто такой есть? Почему не в свое дело лезешь? – подошел к Ваську рослый парень, товарищ возчика.

– Я в свое дело лезу! – сказал Васек, закидывая вверх голову. Шапка его съехала на затылок, глаза посинели от злобы. – Я пионер! Председатель совета отряда!.. Наша лошадь, государственная! Бить не дам!

– Ого! Ишь ты, председатель!.. Слыхал, Вань? – подмигнул своему товарищу возчик.

По обеим сторонам улицы останавливался народ, сбегались мальчишки. Подходили мужчины. Возчики сбавили тон:

– Ну что ж, Вань, может, отложить кирпичу маленько?

– А где ты его отложишь?

– Да вот около дома. А тогда заедем, возьмем, – предложил товарищ возчика.

– А какое вы имели право такой груз класть на одни сани? – строго спросил подошедший гражданин, вынимая из портфеля бумагу и самопишущую ручку. – Вот мы сейчас на вас акт составим. Лошади эти мне известны, возчиков я запишу. Там, где надо, вас научат, как такой груз накладывать да еще по глазам лошадь хлестать.

Он написал несколько строчек:

– Кто подтвердит, граждане?

Охотников подписать нашлось много. Васек тоже протянул руку. Он хотел подписать: «Трубачев, председатель совета отряда», но вдруг раздумал и тихо отошел в сторону. Ему показалось, что с тех пор, как он ушел из школы, прошло очень много времени, что за это время в школе уже решилась его судьба и что он теперь уже, наверно, не председатель совета отряда, а просто школьник, осрамивший свой класс грубым и недостойным поведением.

А Мазин? Что же Мазин? Как же он молчал?.. Как он допустил это? Ведь Мазин поступил с ним еще хуже, чем Одинцов. Зачем же тогда, вечером, он пришел к нему как товарищ, как друг? Разве он не пионер? Разве не дорожит своей честью?

Васек почему-то вспомнил, как в прошлом году он с отцом ездил в Москву. Они долго стояли на Красной площади и смотрели на Кремль. Васек стоял с красным галстуком на шее, как стоит на посту часовой. Он боялся пошевелиться. Мысленно он давал себе клятву свершить какой-нибудь небывалый подвиг во славу Родины. И не один! Васек видел себя на воде и на суше бесстрашным моряком и раненым командиром, он побеждал и умирал в жестокой схватке с врагом. Он стоял без шапки, с затуманенными глазами, и, когда отец тронул его за рукав, он молча пошел за ним, унося в душе свое торжественное обещание.

И сейчас, вспомнив об этом, он выпрямился, стряхнул прилипший колбу чуб… Нет, он, Васек Трубачев, еще покажет себя, он не опустит голову перед этой первой бедой в его жизни! И товарища он себе найдет! И оба они будут сражаться за Родину и вместе победят или вместе умрут на поле битвы. И тогда все ребята узнают, что такое настоящая дружба!

Васек не заметил, как миновал несколько улиц и очутился у своего дома.

Тетка увидела, что глаза у Васька блестят, и подумала про себя: «Прежний задор появился. Уж не знаю, что хуже, что лучше».

За обедом она торжественно сказала:

– Геройская картина идет. Сходим с тобой под вечер?

Но Васек вдруг поскучнел и тихо сказал:

– Спасибо, тетя, только у меня голова болит. «Не хватало еще, чтоб меня в кино видели!» – с испугом подумал он.

– Ну, голова твоя пройдет, – успокаивала тетка.

– Не пройдет!

– Как так – не пройдет?

– А так, не пройдет – и все! – упрямо сказал Васек и, не глядя на тетку, снял с вешалки отцовский пиджак и, бросившись на кровать, укрылся им с головой.

– Ну, коли так, завтра пойдем, – добродушно сказала тетка.

Васек не ответил. Он и сам не знал, что будет с ним сегодня… завтра… И только отцовский пиджак со знакомым запахом паровозной гари и табака успокаивал его сердце.

Васек не пошел в школу и на другой день. Митя приходил в класс, о чем-то говорил с учителем. Ребята волновались:

– Митя, а как же сбор? Ведь сегодня сбор, а Трубачева нет.

Сбор был назначен на шесть часов вечера.

После уроков Сергей Николаевич вызвал в учительскую Одинцова и Булгакова.

– Вот что, ребята! – сказал он, перебирая на столе какие-то бумаги. – Сегодня, часиков в пять, зайдете за Трубачевым…

– Я не пойду, – быстро сказал Саша.

– Зайдете за Трубачевым, – как бы не расслышав Сашиных слов, продолжал Сергей Николаевич, – и скажете ему, что сегодня сбор… и что я тоже к нему зайду перед сбором. Понятно?

– Понятно, – пробормотал Одинцов.

Саша молчал.

– Да прихватите с собой Лиду Зорину. И никаких лишних объяснений… Одинцов, полагаюсь на тебя, – быстро сказал учитель, когда Саша вышел.

– Есть никаких объяснений! – ответил Одинцов. Он не понимал, зачем понадобилось Сергею Николаевичу послать их к Трубачеву. Его взволновало и то, что учитель сам придет к Трубачеву.

Выйдя из учительской, он догнал Сашу. Лицо Саши выражало протест и упрямство.

– Так я и пошел! Лучше и не просил бы.

– А он и не просил, – оглядываясь на учительскую, ответил Одинцов. – Он приказал.

– Мне это приказать никто не может.

– Тише! Ты что? Он же учитель, он же хочет как лучше сделать…

Саша смолк.

Одинцов пошел договариваться с Зориной.

– И никаких объяснений там. Понятно, Зорина? Полагаюсь на тебя.

Лида Зорина кивнула головой. Она тоже была озадачена поручением учителя.

– Он, верно, хочет, чтобы вы все помирились? – шепотом спросила она.

– Не знаю. Я не ссорился. Одним словом, пообедай и приходи в школу. За Сашей я сам зайду, и вместе пойдем!

День у Васька был мучительный, не похожий ни на один прежний будний день. Он валялся на кровати до десяти часов. На все вопросы тетки кратко отвечал:

– Сегодня нет занятий.

– Да почему же это нет занятий? – удивлялась тетка. – Все ребята в школу бегут!

– А нас отпустили.

– Чудно! А с чего же это ты в постели валяешься? – снова подступила тетка к племяннику. – Заболел, что ли?

– Да нет…

– И в кино не пойдешь?

– Не пойду.

Тетка обиделась и говорила Тане в кухне так, чтобы слышал Васек:

– Все капризы какие-то у него являются. А в кино мы и сами пойдем. Уж очень, говорят, картина геройская идет!

Васек слышал и молчал. Ему было не до кино. Его мучила мысль о школе: «Что-то там теперь делается?»

После обеда тетка решительно подошла к Ваську, потрогала его лоб, заставила смерить температуру. Все было нормально.

– Здоров, – снимая с носа очки, объявила вслух тетка. – Просто свое «я» показываешь! Ну и сиди один!.. Таня, пойдем!

– Еще рано, Евдокия Васильевна, – нехотя сказала Таня.

Ее не на шутку беспокоил Васек, но она побаивалась тетки и не решалась при ней заговорить с Васьком.

«Ты мне все воспитание сбиваешь», – уже однажды упрекнула ее Евдокия Васильевна.

– Пойдем, пойдем! – поджимая губы и туго закручивая на затылке узел, торопила тетка. – Мороженого покушаем, получше места займем!

– Да места все равно согласно взятым билетам, – со вздохом сказала Таня, надевая пальто.

Когда они вышли, Васек подошел к окну и стал смотреть на улицу. По улице шли школьники и школьницы.

«Из школы идут! Поздно. Наверно, совет отряда был у них, – подумал Васек. – У нас тоже часто бывал совет отряда… я сам объявлял ребятам об этом!»

Васек прислонился лбом к холодному стеклу. Потом быстро отодвинулся. На улице стояли три знакомые фигуры. Одна из них отделилась и быстро ушла; Васек узнал Булгакова. «Зачем он приходил?»

На лестнице послышались шаги и голос Лиды Зориной:

– Здесь даже дверь не заперта… Трубачев, ты дома?

Из-за плеча Зориной выглядывал Одинцов.

– Я дома, – сказал Васек, вопросительно глядя на обоих. – Идите в комнату.

– Здорово! – развязно сказал Одинцов и тут же смутился.

– Здравствуй! Мы пришли узнать, как твое здоровье, – поспешила на выручку Лида и вдруг заметила измятые подушки и свисающую с кровати куртку:

– Ой, какой беспорядок! Это убрать надо. Сейчас Сергей Николаевич придет.

– Сергей Николаевич? – Васек сдвинул брови и посмотрел на Одинцова. – Зачем?

Одинцов пожал плечами:

– Не знаю.

– Нет, знаешь. И говори. А то опять… сам пришел, а сам…

– Честное пионерское… – торжественно начал Одинцов.

Но Лида решительно перебила его:

– Никаких объяснений! Сказал – приду! И все. Понимаешь?.. А у тебя беспорядок, на полу обрезки какие-то. Давай щетку!.. Одинцов, раздевайся.

Лида сняла шубку и платок:

– Васек, на, повесь! И не стой с раскрытым ртом. Смотрите, что кругом делается!

В комнате действительно был беспорядок. С утра тетка ходила расстроенная и в первый раз оставила комнату неубранной. На стуле было брошено ее шитье, на письменном столе Васька валялись какие-то инструменты.

– Скорей, скорей! Ужас что делается! – заткнув за пояс полотенце, говорила Лида. – Одинцов, собирай в ящик инструменты!.. Васек, прибери стол! Он же первым долгом на твой стол посмотрит!

Мальчики, не рассуждая, принялись за работу. Поправляя постель и взбивая подушки, Лида говорила:

– Надо, чтобы все прилично было!

Васек прибрал свой стол. Одинцов сгреб со стула ворох материи:

– А это куда?

– Это теткино! – испугался Васек. – Не тронь, а то спутаешь ей все, она сердиться будет!

– Подожди! – Лида накрыла все газетой. – Нехорошо, но уж раз теткино…

– Мы за тетку не отвечаем, – решили ребята. – Надо только просто так сказать, что это ее.

На обеденном столе на чистой скатерти стояла плетеная сухарница.

– Сюда бы хорошо такую салфеточку… – сказала Лида.

Васек пошарил в комоде и вытащил что-то белое, с кружевами.

– Можно этим, – сказал он.

– Это ж косынка! – возмутилась Лида.

Васек полез в буфет.

– Вот! – с торжеством сказал он, вынимая оттуда вышитую салфеточку.

– Теперь хорошо! Совсем другое дело! – отходя от стола и склонив голову набок, радовалась Лида. И вдруг всплеснула руками: – А что, если учитель захочет… чаю?

Мальчики оторопели.

– Ну, как это захочет… – протянул Одинцов, глядя на Васька.

Тот пожал плечами:

– Я думаю – нет. Он дома напьется.

– А я вам говорю, может и тут захотеть. Он же в гости придет. Вот возьмет да и скажет: «Я хочу чаю».

– Не морочь голову! – рассердился Одинцов и передразнил девочку: – «Хочу чаю»! Ведь он же учитель.

– Здравствуйте! – насмешливо сказала Лида. – Если учитель, так и чаю не пьет?

– Нет, пьет, конечно, – озабоченно сказал Васек и вспомнил: – У нас печенье есть.

– Давай! – строго приказала Лида. – Все давай, что есть!

Васек снова полез в буфет:

– Держите: сахар, масло…

Через полчаса ребята торжественно сидели за столом, открыв в кухне входную дверь, чтобы учитель не споткнулся на лестнице. На столе стояли четыре стакана с блюдцами, сухарница с печеньем, масленка с маслом и сахар. Чайник с кипяченой водой на всякий случай был уже приготовлен.

История с зачеркнутой фамилией, ожидание сбора – все отодвинулось на задний план. Васек и Одинцов радовались возможности снова попросту говорить друг с другом, не касаясь недавней размолвки.

И хотя Васек боялся прихода учителя, но в обществе Одинцова и Лиды чувствовал себя спокойнее. А Лида вся ушла в роль хозяйки. Переставляя на столе то масленку, то сухарницу с печеньем, она отходила в сторону и любовалась сервировкой стола.

Одинцов радовался, что у Васька в отношении к нему уже не было враждебности. Беспокоило Одинцова только то, что Саша ослушался Сергея Николаевича и от самого дома Васька решительно повернул обратно.

– Чтоб я еще унижался перед Трубачевым! Этого мне никто приказать не может! Идите сами!

«Упрямый! – подумал Одинцов, сознаваясь себе, что, будь он на месте Саши, он тоже не пошел бы к Ваську первый. – Учителя не знают, какие ребята. У нас ведь сроду никто первый не подойдет, если поссорились!»

Ребята говорили шепотом, прислушиваясь к каждому шороху.

– Тише, – сказала вдруг Лида. – Идет!

На лестнице действительно послышались шаги. Все трое наперегонки бросились туда.

– Пожалуйста, пожалуйста! – кричала Лида.

– Входите! Здесь десять ступенек, – беспокоился Васек. Одинцов держал настежь раскрытую дверь. На пороге показалась… тетка.

– Ой! – пискнула Лида.

– Это… тетя, – сказал Васек.

Тетка подозрительно оглядела всю компанию:

– Здравствуйте, дорогие гости!

– Здравствуйте, – поспешно сказал Одинцов, подтягиваясь и поправляя на груди галстук.

– Здравствуйте… Простите, пожалуйста, мы тут хозяйничали, – смущенно улыбаясь, поясняла Лида, идя за теткой и показывая ребятам глазами на сервированный стол.

Тетка быстро оглядела с ног до головы Лиду, так же внимательно – Одинцова, потом подошла к столу и подняла вышитую салфетку.

– Чаем поить гостей будешь? – обернулась она к Ваську.

– Да, хотим чаю, – сказал Васек.

Тетка поманила его пальцем и, выйдя на кухню, прикрыла за собой дверь:

– Приличные дети. Брат и сестра, что ли? Это чьи же такие будут?

– Это одного знатного стахановца ребята! – выпалил Васек.

Тетка высоко подняла брови и одобрительно кивнула головой:

– А-а, оно и видно. Не то что твой давешний толстяк. Поздороваться как следует не умеет… Ну, дружи, дружи! Только что ж мне сказать-то побоялся, что гости у тебя нынче? Я бы пирожков хоть спекла!

Васек усмехнулся:

– Так себе…

– То-то «так себе»! – с ласковым укором сказала тетка. – А теперь я должна идти. Там Таня с билетами сидит. Я зашла… думаю, может, сошел с тебя каприз – так побежишь.

– Нет.

– Теперь уж что, раз гости!.. Погоди, я орешков вам положу.

Она прошла в комнату, по пути погладила тугие косички Лиды, улыбнулась Одинцову. Насыпала полную тарелку грецких орехов.

– Ну, играйте, угощайтесь. А я нынче в кино иду. Очень геройская картина! До свиданья, деточки! Вашим родителям привет передайте. Скажите, что очень рада знакомству!

– Спасибо, спасибо, – смущалась Лида.

Одинцов забежал вперед и ловко распахнул перед теткой дверь.

«Что за уважительные ребята! – подумала тетка, выходя на улицу. Отложной воротничок Одинцова, тугие косички Лиды и разглаженные пионерские галстуки на обоих приятно подействовали на тетку. – Достойная семья. Подходящая компания».

Как только за теткой закрылась дверь, Лида прижала руки к бьющемуся сердцу:

– Ой, как я испугалась!

– Я тоже, – сознался Одинцов. – Я забыл, что у тебя тетя есть. Мы тут хозяйничали вовсю!

– Ничего. Я ей сказал, что ваш отец – знатный стахановец.

– А она что?

– Говорит: какие воспитанные…

Васек засмеялся. Ребята тоже расхохотались.

– А Одинцов-то, Одинцов! Как-то ногой шаркал! – заливалась Лида.

– Это я с перепугу, честное пионерское.

– Ха-ха-ха!.. С перепугу!

В шуме никто не заметил, как вошел учитель.

– О, да тут все товарищество! – пошутил он.

Ребята вскочили.

– Садитесь! Садитесь!

– Ну, зачем же я так сразу сяду, – улыбнулся учитель. – Дайте осмотреться сначала. – Он подошел к круглому шкафчику, с интересом оглядел его, потрогал на этажерке книги и, обратив внимание на накрытый стол, лукаво посмотрел на ребят. – Вот теперь я сяду. И даже выпью стакан чаю, если вы меня угостите.

Все трое сразу сорвались и убежали в кухню.

– Подогрей, подогрей! – шептал Одинцов, накачивая изо всех сил потухавший примус.

– Что? Я говорила, я говорила! – торжествовала Лида.

– Хорошо, что печенье и орехи есть, – захлебываясь от волнения, шептал Васек.

А учитель, оставшись один, улыбался. Глаза у него блестели. За чаем он шутил и смеялся. Рассказывал о своем детстве. Одинцов и Лида с восторгом слушали его. Васек тоже слушал, но его мучила неотвязная мысль: зачем пришел учитель? Что он думает о нем, что скажет?

Забывшись, он тревожно смотрел на Сергея Николаевича, но тот ничем не отличал его от Лиды и Одинцова. Посидев полчаса, он взглянул на часы и поднялся:

– Ну, а теперь пойдемте на сбор! Опаздывать пионерам не полагается. И учителю тоже не полагается…

«Вот оно!» понял Васек.

Он надел шапку, пальто и остановился на пороге. Учитель, проходя мимо, легонько обнял его за плечи:

– Пошли.

Митя сидел в своей маленькой комнатке и сосредоточенно думал. Мысли были тревожные. Он сожалел, что раньше не пошел к Трубачеву и по-товарищески не поговорил с ним. В дружеском разговоре, один на один, всегда находятся такие простые и нужные слова. Тут и голос другой и глаза смотрят в глаза, прятаться и что-то скрывать делается невозможным. Разве мало было у Мити таких случаев? Никто в школе и не знал о них. Митя откинул со лба волосы и устремил в одну точку взволнованный взгляд.

«Он пионер, я комсомолец. Я сам только что вышел из пионеров; таким же, как он, был. Ошибки у всякого человека бывают – это что же, без этого не обходится. Но тут самое главное что? Чтобы он понял… Он парень неглупый…

– Митя грустно покачал головой: – Эх, опоздал я… Без этого дружеского разговора теперь и на сборе не то будет. Как-то и сам не подготовлен, и парнишка внутренне не подготовлен…»

Митя стал думать о сборе: «С чего начать? Если прямо с заметки Одинцова? И непосредственно перейти к дисциплине? Ударить по этому вопросу!»

Он вспомнил совет Сергея Николаевича:

«Вы только не торопитесь… Не выводите поспешных заключений. Дайте ребятам высказаться, поспорить… Трубачев, возможно, заупрямится…»

«Не возможно, а наверняка, – усмехнулся Митя. – Я этого парня как свои пять пальцев знаю. Если он сразу не пришел ко мне и не рассказал, в чем дело, значит, что-то тут есть, чего он, хоть убей его, не скажет. А что? Поди вот, разбери! Верно, кто-нибудь еще впутан в это дело. Эх, пошел бы я к нему – все было бы проще!»

– Митенька, – окликнула его из-за перегородки мать, – обедать-то сейчас будешь или с отцом?

– С отцом, с отцом… – рассеянно ответил Митя и вдруг, прислушавшись к возне за перегородкой, побежал в кухню. – У тебя что, мама, пирожки? Дай мне один. Вот так, в рот прямо… Во! Есть! Еще один! Для бодрости, так сказать. Еще, ладно?.. Стой, стой, хватит!

Он вернулся в комнату, держа на ладони пышные горячие пирожки, и, отправляя их в рот один за другим, кричал матери:

– Здорово ты их делаешь! Просто замечательно!

– Ну вот и покушай! – отвечала из-за перегородки мать. – А то все, слышу, бегаешь, бегаешь по комнате… Не ладится, что ли, у тебя что, Митенька? – просовывая в дверь голову, с беспокойством спросила она.

– Ничего, мама, все сладится. У нас да не сладится! – весело ответил Митя.

Он снова мысленно представил себе сбор, всех ребят, Трубачева и решительно стукнул кулаком по столу:

«Вожатый не должен допускать ни малейшего ослабления дисциплины! Трубачев – председатель совета отряда. По нему равняются другие ребята. Надо так крепко начать, чтобы сразу почувствовалось мое отношение к этому делу… со всей строгостью!»

Митя подошел к окну.

«Если б найти такие живые, настоящие слова! Ребята-то, в общем, народ чуткий. Только б начать. А потом они сами… Да, Сергей Николаевич прав!»

Митя взглянул на часы и стал собираться. Почистил лыжную куртку, пригладил волосы, поправил на груди комсомольский значок.

Пора!

Он вышел на улицу и зашагал к школе.

Сбор был назначен в пионерской комнате. Ребята стояли кучками, о чем-то тихо переговариваясь между собой. Девочки сидели на скамейках, подобрав ноги и сложив на коленях руки. Не было обычного шума, острот и поддразнивания друг друга.

Митя беглым взглядом окинул собравшихся, поздоровался и сел за стол.

Приход учителя вызвал движение среди ребят. Здоровались негромко, усаживались, стараясь не скрипеть стульями.

Васек Трубачев стоял рядом с Одинцовым. Саша незаметно для себя придвинулся ближе к Ваську. Мазин, засунув руки в карманы, стоял в стороне. Глаза у него были тусклые, лицо равнодушное.

Рядом с ним Петя Русаков со своим серым личиком был похож на мокрого воробушка. Он ежился и натягивал рукава курточки.

Лида Зорина, усадив свое звено на скамейку, сидела сбоку с напряженным, страдальческим выражением лица, склонив набок черную, гладко причесанную головку. Синицына, расталкивая локтями соседок, уселась посередине скамейки и смотрела на Митю и учителя так, чтобы они могли прочесть на ее лице, что она ни в чем не виновата. За ее спиной слышалось короткое, взволнованное дыхание Малютина – он только что спорил с кем-то из ребят и никак не мог успокоиться.

– Малютин, сядь! – шептала ему Валя Степанова.

Когда наступила полная тишина, Митя порывисто встал, с шумом отодвинув стул:

– Ребята! На сегодняшнем сборе мы должны обсудить поведение председателя совета отряда Трубачева. Ни для кого не секрет, что последнее время Трубачев ведет себя плохо…

По комнате пронесся неясный шум – все повернули головы в сторону Трубачева. Трубачев двинулся вперед. Лицо у него побелело, и рыжий чуб загорелся на лбу.

«Эх, жалко парня!» – с досадой подумал Митя и тут же, рассердившись на себя, крепко стукнул кулаком по столу:

– Да, плохо! Недостойно пионера! Срывает дисциплину в классе, самовольно уходит с уроков, не является в школу и в конце концов зачеркивает свою фамилию в статье Одинцова…

– Я не зачеркивал! – с силой выкрикнул Васек.

Кучка ребят дрогнула и сдвинулась тесней. Кто-то из девочек громко вздохнул. Валя Степанова смахнула со лба разлетающиеся ниточки волос и крепко сжала ладони. У Нади Глушковой на круглом лице выступила легкая испарина. Лида не шелохнулась.

– Трубачев! Подойди сюда поближе!

Васек подошел к столу и стал перед Митей.

Сергей Николаевич вдруг вспомнил, как доверчиво и решительно пошел с ним Трубачев на этот сбор – может быть, он надеялся, что учитель будет защищать его.

Сергей Николаевич поднял голову и посмотрел на ребят.

«Если бы они знали, как мне больно за этого мальчишку», – с горечью подумал он, переводя на Трубачева спокойный и строгий взгляд.

Этот взгляд говорил: «Ты виноват – отвечай!»

Но Васек не искал поддержки учителя. Он не отрываясь смотрел в лицо Мити и только иногда повторял: «Я не зачеркивал фамилии».

Митя внимательно посмотрел на него:

– Допустим, что так. Мы это разберем. Но это не снимает с тебя ответственности за другие поступки. Ты ссоришься с Сашей Булгаковым, обижаешь товарища, которого мы все уважаем за то, что он помогает своей матери. О помощи в семье мы здесь говорили не раз, а ты позволяешь себе бросать какие-то глупые насмешки. – Митя смел со стола попавшуюся ему под руку промокашку. – Это поступок нетоварищеский и непионерский. Я не знаю, как ты себя ведешь дома по отношению к своим домашним… (Васек вспомнил сморщенное обиженное лицо тетки и густо покраснел.) Об этом нужно тебе подумать, Трубачев! И крепко подумать! Стыдно! Ты меня понимаешь?..

Васек молчал, упрямо сдвинув брови.

– Я говорю не с дошкольником, а с человеком, который должен отвечать за себя. Я говорю с пионером, председателем совета отряда, Трубачев!

Васек крепко прижал к бокам опущенные руки.

– Есть… – чуть слышно сказал он.

– Хорошо. Это не все. Я хочу знать еще, Трубачев, как ты смел уйти самовольно с урока и на другой день не явиться в класс? Что это тебе, шутки, что ли?.. – Митя второпях не подобрал другого выражения и, снова, рассердившись на себя, напал на Трубачева: – Учебу срываешь, нарушаешь дисциплину, роняешь свой авторитет в глазах товарищей! Мы тебя выбрали председателем совета отряда!.. Что это, Трубачев?

Васек молчал.

– Я спрашиваю тебя: почему ты ушел с урока? – настойчиво повторил Митя.

– Я ушел, потому что все думали на меня…

– Что думали на тебя?

– Что я зачеркнул фамилию…

– Не понимаю, – нетерпеливо сказал Митя, – объяснись… Ребята зашумели, задвигались.

Сбоку, оттирая от стола Трубачева, поспешно вырос Мазин.

– Надо разобраться… – хрипло сказал он. – С самого начала. Тут виноват мел, понятно?

Ребята вытянули головы:

– Чего, чего?

Митя нахмурился:

– В чем дело, Мазин?

Сергей Николаевич с интересом смотрел на крепкую, коренастую фигуру Мазина, на живые, острые щелочки его глаз и спокойное упорство в лице.

– Из-за чего вышла ссора в классе? Из-за мела. Вот он! – Мазин вытащил из кармана кусок мела и положил его на стол.

Девочки ахнули и зашептались. Ребята заглядывали через головы друг другу – каждому хотелось посмотреть на тоненький, длинный кусочек мела.

– Вот он, проклятый мел! Трубачев тут ни при чем. В тот день Русакова должны были вызвать, а он не знал… как это… глаголов, что ли… И я стащил мел, чтобы Русакова не успели спросить… Это раз. – Он обернулся, поглядел на испуганное лицо Пети и усмехнулся: – Ладно, я все на себя беру… А насчет ссоры… Это тоже надо разобраться. И Булгакову нечего обиженного из себя строить. Если ко всему придираться, так мы друг другу много насчитать можем. А по мне так: взял да ответил хорошенько, а то и другим способом расквитался за обиду, а цацкаться с этим… – Мазин презрительно скривил губы и пожал плечами. Разбираться так разбираться. Вот Одинцов статью написал и все на Трубачева свалил, а Булгаков тоже не молчал.

Он сам Трубачева обозлил! Ты, говорит, весь класс подвел, а тому, может, это хуже всего на свете! И мел он клал? Клал. А я стащил… И дело с концом…

– Ты все сказал? – спросил Митя.

– Нет, не все. – Мазин заспешил: – Одинцов тоже… не разберется, а пишет. А потом кто-то фамилию зачеркнул, и опять все на Трубачева… – Мазин кашлянул в кулак, говорить ему было больше нечего. – Проклятый мел! – пробормотал он, не выдержав пристального взгляда учителя.

– Мазин, сядь! Мы с тобой еще поговорим. Просто стыдно перед Сергеем Николаевичем, какие возмутительные вещи тут открываются!

– Прошу слова! – крикнул кто-то из ребят.

Митя поднял руку.

– Я еще не кончил. Когда кончу, кто хочет – возьмет слово… Так вот, Трубачев, я хочу, чтобы ты ответил мне сам: почему ты ушел с урока? Если даже тебя заподозрили в том, что ты зачеркнул свою фамилию, а ты, скажем, этого не делал, так неужели ты не мог найти способ выяснить это? Почему ты не пришел ко мне, к Сергею Николаевичу?

Трубачев молчал.

– Я не думаю, Трубачев, что ты трус, но я боюсь, что ты и в этом виноват. Я думаю, что если ты не сам зачеркнул свою фамилию, то ты хорошо знаешь, кто это сделал.

– Я не знаю, – твердо сказал Трубачев, сжимая зубы. «Пусть Мазин сам сознается, если хочет», – подумал он.

– Трубачев, ты знаешь, – тихо и настойчиво сказал Митя.

Трубачев опустил голову.

Ребята заволновались:

– Трубачев, сознавайся!

– Трубачев, говори!

Малютин протиснулся через толпу и вытянул вперед худенькую руку.

– Я прошу слова, Митя! Митя, слова! – прорываясь к столу, кричал он.

– Дайте ему слово, – шепнул Мите учитель.

– Сергей Николаевич, это не он! Митя правильно сказал. Я Трубачева знаю – про себя он бы сразу сказал. Это кто-то другой… Ребята! – Сева повернулся к молчаливым, взволнованным ребятам. – Если сейчас здесь сидит человек, который сделал это, и если он молчит, то этот человек… последний…

Петя Русаков вдруг вынырнул из кучки ребят и бросился к Малютину:

– Ты… не твое дело… Я не последний человек… Я сам скажу… – Петя поискал глазами Мазина. – Мазин! Мазин! Это я зачеркнул фамилию! Я хотел сделать лучше, я не думал, что скажут на Трубачева!..

Петя весь дрожал, поворачиваясь во все стороны. Мазин, расталкивая ребят, подошел к нему и обнял его за плечи.

– Не реви, – сказал он, отводя его в сторонку и смахивая с его щек слезы. – Ну, не реви…

Васек стоял ошеломленный и смотрел им вслед. Тишина внезапно прорвалась шумом голосов. Ребята поднимали руки, требовали слова. Митя быстро взглянул на учителя и сел:

– Степанова, говори!

– Ребята, я хочу сказать… – голос у Вали сорвался, она глубоко вздохнула, – что мы мало знаем друг друга…

– Что? Почему? Как? – зашумели ребята.

Валя поправила на лбу волосы, перекинула через плечо косу.

– Потому что вот Мазин и Русаков сейчас как-то так хорошо поступили, что у меня просто… ну… Я их обоих как будто знала и раньше, в классе, а по-настоящему узнала только сейчас… Но я… мне… – Она остановилась, подыскивая слова.

– Говори! Говори! – одобрительно зашумели опять ребята.

– И все равно мне многое непонятно. Например, почему Русаков фамилию зачеркнул? И еще… Знал или не знал об этом Трубачев? Если не знал, то почему он как-то странно молчал? Как будто что-то скрывал, что ли… Вот, ребята, если кто понял, – скажите, или пусть Трубачев сам все расскажет!

– Верно! Верно!..

– Трубачев, говори!

– Мы тоже не поняли!

– Я и сам ничего не понял, – неожиданно сказал Васек, все еще глядя на Русакова и Мазина. – Я сейчас все начистоту расскажу, как было. Я пришел, а фамилия зачеркнута… А вечером… ну, перед этим… Мазин меня около дома ждал, поздно уже… Я после редколлегии так себе гулял… А он пришел ко мне и говорит: «Мы тебя выручим». Я и думал, что это он выручил. – Васек грустно усмехнулся и посмотрел на ребят. – Не мог же я про него говорить.

– Ты про меня думал? – вдруг отозвался Мазин. – А я про тебя! Эх, жизнь! – Он хлопнул себя ладонью по щеке и засмеялся. – А это Русаков Петька!

– А при чем Русаков?

– Пусть Русаков говорит!

– Разбираться так разбираться!

– Тише!

– Говори, Петя!

Митя и учитель сидели молча, с интересом слушая разбор дела. Ребята разгорелись, заспорили, останавливая друг друга:

– Тише! Тише!

– Не мешайте! Пусть сами скажут!

Кто-то тихонько подтолкнул к столу Петю Русакова.

– Это я… – Петя взмахнул длинными ресницами в сторону Мазина. – Для Мазина я это сделал… И еще потому, что из-за нас у Трубачева ссора вышла. И про него статью написали. – Петя развел руками. – Только я, ребята, когда зачеркивал, не думал, что на него подумают.

– А что же ты думал? – крикнул Белкин.

– Просто… ничего не думал… Я хотел выручить.

Кто-то засмеялся. Петя махнул рукой и отошел от стола.

– Что у нас только делается! – всплеснула руками Синицына. – Один за другого… один за другого… И все виноваты. – Она всхлипнула в платочек и, заметив взгляд Вали Степановой, быстро отвернулась.

В комнате снова поднялся шум:

– Подожди, Русаков!

– Спросите его, почему он в классе молчал?

– Почему Мазину не сказал сразу?

– Русаков, почему ты молчал, когда мы на Трубачева думали? – крикнул бледный от волнения Одинцов.

Петя покраснел и опустил голову.

– Я не мог… Я боялся…

В комнате стало тихо.

– Эх! – с презрением бросил кто-то. – Боялся! А товарища подвести не боялся?

Петя вспыхнул, сморщился, губы у него задрожали. Надя Глушкова взволновалась, вскочила с места:

– Ребята, нехорошо так! Он же сознался все-таки!

– Не защищай! – строго сказала Лида Зорина. – Пусть сам скажет.

– Он сам ничего не скажет, – вступился Мазин. – Потому что тут история другая. Степанова правильно сказала: мы мало знаем друг друга. Как Петька живет, что у него есть и чего он боится, – это из всего класса знаю один я.

Ребята притихли.

Сергей Николаевич написал на клочке бумаги: «Это обвинение нас тоже касается».

Митя прочитал, скомкал бумажку. Он был расстроен, светлые волосы липли к его мокрому лбу. Он силился вспомнить домашнюю обстановку Пети Русакова и сердился на себя и на Мазина, который знал больше, чем он, Митя.

А в наступившей тишине ребята уже решали по-своему вопрос о Пете Русакове:

– Мазин знает, что говорит! И кончено!

– А ты, Петя, на нас не обижайся! – Ребята сорвались с мест и окружили Петю.

– Тише! – крикнул Митя. – Сергей Николаевич будет говорить.

Ребята затихли.

– Я не буду разбирать всю эту историю в подробностях. Мне кажется, всем вам уже ясно, как произошло то, что Трубачев, председатель совета отряда, оказался в таком тяжелом положении. Вас, конечно, интересует больше всего вопрос, кто виноват. Ну, виноваты тут многие. Прежде всего и больше всего, несмотря ни на что, сам Трубачев. Потом, конечно, Мазин – в этой пропаже мела – и Русаков…

– И Одинцов тоже, – подсказал кто-то.

– Одинцов? – переспросил Сергей Николаевич.

– Одинцов! Одинцов! – крикнул Мазин.

– Не вижу вины Одинцова. В чем ты его обвиняешь? – спросил учитель Мазина.

– Я уже говорил. Он не разобрался и написал. Да еще про своего товарища.

– Что он не разобрался, куда делся мел, то в этом его обвинять нельзя, потому что мел лежал у тебя в кармане и этого Одинцов предполагать, конечно, не мог. А что он совершенно точно и честно описал все происшедшее в классе, несмотря на то что в этом участвовал его лучший товарищ, то за это, по-моему, Одинцова можно только уважать. Как вы думаете?

Белкин вытянул вперед руку.

– Пусть ребята думают как хотят, а я скажу про Одинцова так… что мы, когда… вообще… это было, думали: Одинцов вообще не напишет про своего товарища… И решили считать его… ну, вообще, если напишет – честным пионером, а если скроет – нечестным. И вот он написал. И мы считаем – это честно! – волнуясь, сказал Белкин.

Сергей Николаевич кивнул головой:

– Скажи ты, Малютин!

– Мне кажется, что он поступил честно, но как-то не по-товарищески все-таки. Потому что Трубачев не ожидал, а когда пришел на редколлегию, то сразу увидел, и это на него тоже подействовало.

– Верно! – крикнул Мазин. – Предупреди, а потом пиши. Да разберись раньше, где мел. А не знаешь, где он, – так не пиши!

Кто-то засмеялся.

Одинцов поднял руку:

– Я не писал про мел. Я всегда пишу то, что вижу и слышу. И потом, думал так: если не напишу, то какой же я пионер, а если напишу, то какой же я товарищ? – Одинцов посмотрел на всех. – Я все думал… А тут ребята меня спросили прямо в упор. И я сразу как-то понял, что должен написать. Только я не предупредил Трубачева… Это верно. Мне не пришлось как-то с ним поговорить.

– В этом ты, конечно, неправ, Одинцов. Такие вещи надо делать открыто, – сказал Сергей Николаевич. – Но все-таки из виноватых мы тебя исключаем!.. Верно? – улыбнулся он.

– Верно, верно! – закричали ребята, обрадованные его улыбкой.

Сергей Николаевич взглянул на часы.

– И так как теперь уже очень поздно, то давайте пока буду говорить я один, и уж только в том случае, если моим противником окажется такой отчаянный спорщик, как Мазин, мы дадим ему слово, – пошутил учитель. – Так вот, что я хотел вам сказать – и это, по-моему, самое главное. Для меня сегодня выяснилось, что вы неправильно понимаете слова «товарищество», «дружба». Отсюда и поступки у вас неправильные. Например, Мазин выручает Русакова, чтобы я не обнаружил, что Русаков лентяй, что он плохо учится, не знает урока… Мазин хочет, очевидно, чтобы Русаков с его товарищеской помощью остался на второй год… Подожди, Мазин, я все знаю, что ты хочешь сказать.

– Мазин, не мешай! – крикнула Зорина.

– Я хочу сказать! – Мазин выставил вперед одну ногу, но, увидев Митин взгляд, убрал ногу и махнул рукой. – Я, Сергей Николаевич, еще докажу, какой я товарищ! – крикнул он, отходя от стола.

– Это очень хорошо, – спокойно сказал Сергей Николаевич, – но то, как ты сейчас доказал нам, это плохо, это называется ложным товариществом. И, к сожалению, вся эта история построена на ложном товариществе. Русаков зачеркивает фамилию Трубачева – глупо и не нужно, он тем самым ставит Трубачева в тяжелое положение подозреваемого. А почему Русаков это делает? Я уверен, что из любви к товарищу… Так вот что я хочу сказать вам, ребята! Учтите это на будущее. Есть прямое, честное пионерское товарищество – и есть мелкое, трусливое, ложное выручательство. Это вещи разные, их никак нельзя путать. К товарищу надо относиться бережно и серьезно… Ну вот, я все сказал, что хотел. Подумайте над этим хорошенько. Думаю, что даже Мазин со мной согласен сейчас… А, Мазин? – улыбаясь, спросил Сергей Николаевич.

Никто не засмеялся. Лица у ребят были серьезные. Расходились молча. Каждый торопился домой, чтобы обдумать про себя что-то очень важное и необходимое.

В коридоре Васек столкнулся лицом к лицу с Сашей Булгаковым. Одинцов схватил обоих за руки.

– Помиритесь, ребята! Васек! Саша! – умоляюще шептал он, стараясь соединить руки товарищей.

– Я с ним не ссорился, – сказал Васек.

– Ты не ссорился? – вспыхнул Саша, вырвал свою руку и побежал вниз по лестнице.

Митя шел с учителем. Перед ними маячила одинокая темная фигурка, то возникающая при свете фонаря, то исчезающая в темноте улицы.

– Трубачев… – усмехнулся Митя. – Домой бежит… Тяжко ему пришлось сегодня, бедняге.

Сергей Николаевич вздохнул полной грудью свежий вечерний воздух:

– Трудно растет человек…

Митя ждал, что учитель скажет еще что-нибудь, но тот молчал. Сбоку его твердый, резко очерченный подбородок и рот с сухими, крепко сжатыми губами казались чужими и холодными.

«Недоволен мной, ребятами? – взглядывая на учителя, пытался угадать Митя. – «Трудно растет человек»… Конечно, трудно… Так чего же он хочет от ребят?»

От обиды нижняя губа у Мити чуть-чуть припухла. Молчание становилось тягостным.

– Вы не думайте, они все-таки неплохие ребята…

Сергей Николаевич повернулся к нему и с живостью сказал:

– Хорошие ребята! Особенно этот… Трубачев и его товарищи.

Васек шел один. После сбора в темной раздевалке его поймал Грозный и, легонько потянув за рукав, шепотом спросил:

– Проштрафился, Мухомор?

– Проштрафился, Иван Васильевич!

– Да, прочесали тебя, брат, вдоль и поперек… Раньше, бывало, ремнем учили, попроще вроде, а теперь – ишь ты! Ну, авось обойдется… Ступай домой. Макушку в подушку, а утром на душе легче.

Васек попрощался со стариком и вышел на улицу. Он устал, в голове было так много мыслей, что ни на одной не хотелось останавливаться.

В конце своей улицы Васек увидел тетку. Она, суетливо и неловко обходя лужи, шла вдоль забора, придерживая обеими руками концы полушалка. Васек вспомнил, что тетка плохо видит, и бросился к ней навстречу:

– Тетя!

– Васек! Батюшки! Где ты запропал? Девятый час пошел…

– Я на сборе был… Нас вожатый собирал.

– «Вожатый, вожатый»! С ума он сошел, твой вожатый! Детей до полуночи держать!

– Да он не виноват. Дела у нас такие были… пока разберешься… Не сюда, не сюда, тетя. Давай руку!

– Погоди, не тащи… Это чего блестит?

– Тут лужа, – держа ее за руку, говорил Васек. – А вот камень… ставь ногу…

– Ишь ты, глазастый. А я шла, небось забрызгалась вся… Ну, какие же у вас дела разбирали? – благополучно минуя лужу, спросила тетка.

– Кто что натворил, – уклончиво сказал Васек.

– Кто что натворил… А ты бы домой шел.

Васек засмеялся.

– Да меня, тетя, больше всех ругали там, – сознался он. – За поведение и всякие разные слова дурацкие… за грубость…

– А-а, – подняв кверху брови, протянула тетка, – за грубость?

– Ну да. Вот и тебя я тоже обидел.

– Ну… это что… Мы свои – не чужие! – заволновалась тетка. – А вожатый, он, конечно, знает, что делает. Коли задержал, значит, нужно было… это на пользу.

Васек крепко прижал к себе теткину руку.

– Ладно, ладно… Идем уж. Там тебе ужин приготовлен, а под тарелочкой… – Она остановилась и подняла вверх палец: – Суприз!