“Седая древность”сколько разных эпох мы невольно смешиваем под этой маской! Гомер, Эхнатон, Хаммурапи, Хеопс все они там умещаются, хотя люди эти разделены многовековыми пропастями и схожи между собой не более, чем Александр Невский и Петр Первый. Но все же Гомер ближе нам, чем все прочие: что-то в нем сродни людям нового и даже новейшего времени. Чувствуется, что поэт стоял на пороге нового мира европейской Античности и пел он о гневе Ахилла и странствиях Одиссея, обращаясь к их потомкам, людям того же склада: отважным землепроходцам и мореплавателям, храбрым и гордым воинам, лукавым и честолюбивым хитрецам, в меру суеверным и самоуверенным, страстным и любознательным, диковатым и предприимчивым.

Какой мир породил этих людей? Почему они сгрудились в маленькой Элладе? Или эта кучность иллюзия, а на деле наступление Античности было явлением мирового масштаба? Но если так, то какой вселенский взрыв был тому причиной, и какие последствия он вызывал в разных концах Земли?

Чтобы понять это, перенесемся мыслью в гомеровскую эпоху в середину 8 века до новой эры, когда уже основаны Рим и Ереван, но еще не разрушены Вавилон и Ниневия. Отметим главное: этот мир недавно пережил встряску “Железной революции” и вызванного ею Переселения народов. Широкая распространенность железных руд, сравнительно с медными, открыла десяткам новых народов путь к освоению передовой технологии и культуры, прежде расцветавших в немногих изолированных районах Ближнего и Дальнего Востока. Новички вторглись в зоны древних цивилизаций, и на рубеже 2-1 тысячелетий до н.э. произошли события, сходные с позднейшей гибелью Римской империи.

К сожалению, эпоха, о которой мы говорим сейчас, не знала еще исторической науки: понять и описать происходившее было некому. Нам виден только актерский состав в начале драмы во времена Рамзеса 2, и в конце ее в эпоху Гомера. Мы различаем тех, кто не смог уцелеть в пламени этнического хаоса, и тех, кто пережил его, в корне изменившись при этом. Мы видим вчерашних “варваров”, впервые создающих свои государства и творящих свой эпос, а рядом с ними продолжают действовать старые и даже древние этносы, обремененные многовековым грузом социальных традиций. Таков новый мир. Изучим его динамику подробнее, начиная с Ближнего Востока прежнего застрельщика технической и социальной эволюции, который в античную эпоху почему-то утрачивает лидерство.

Первую скрипку здесь играет Ассирия: только она сумела устоять среди переселения народов, когда варварские набеги смели в Малой Азии царство хеттов и его могучего восточного соседа державу Митанни, когда Египет на века попал под власть ливийцев и нубийцев, а власть над Вавилоном переходила из рук в руки сменявших друг друга иноземных владык. Как же уцелела Ассирия?

Вспомним, что ассирийский этнос заявил о себе уже давно в конце 3 тысячелетия до н.э., когда погибало последнее царство шумеров. И тогда ассирийцы определенно не были “варварами” то есть, государство у них было, хотя не очень развитое. Эти семитоязычные горцы испокон веку населяли верховья Тигра и Евфрата южную окраину великого закавказского узла горных хребтов, страну с очень сложным рельефом, богатую лесами и горными реками, строительным камнем и рудами металлов, но бедную пахотной землей. Здесь сложился народ охотников и скотоводов, упорных тружеников и храбрых воинов. Здесь намного позже, чем в южной равнинной Месопотамии, оформились царская власть и храмовая бюрократия. Зато роль общего собрания воинов была очень велика; эта военная демократия традиционно пересиливала жреческую аристократию здешних городов Ашшура, Калаха, Ниневии.

Ассирийцы рано переняли у своих южных соседей клинопись, разнообразные ремесла и искусство торговли. И как только Месопотамия погрязала в усобицах либо подвергалась набегам варваров, Ассирия выходила из обычной роли младшего партнера, стремясь установить свой контроль над древней землей Шумера и Аккада. Но каждый раз кто-то опережал ассирийцев: то аморреи (в начале 2 тысячелетия до н.э.), то касситы (пятью веками позже). Только в 9 веке до н.э. ассирийская держава уверенно вышла на мировую арену навстречу своему торжеству, истощению и гибели.

В нескончаемых войнах боевое мастерство ассирийцев достигло небывалых высот. Меч из закаленной стали вытеснил старый бронзовый топор; налажено массовое производство металлических лат; наконец, ассирийцы первыми создали конницу как особый вид войска. Возникли саперные части, строители мостов и дорог, создатели таранов, камнеметов и иной военной техники. Все это множится на традиционную дисциплину ассирийцев, их неукротимый боевой дух, закаленный в беспощадных войнах. Но в середине 8 века Ассирия оказалась на распутье.

Даже победные войны стоят немалых человеческих жертв, а захваченные рабы не могут заменить погибших бойцов и граждан. Значит, продолжать завоевания в прежних формах невозможно. Но нельзя и оборвать их: оставшиеся без работы профессиональные воины свергнут правительство. Эту дилемму решила гражданская война между консервативной жреческой партией и агрессивным военным сословием. Воины победили, и в 745 году на престол Ассирии взошел самозванец Тиглатпаласар 3 выдающийся полководец и государственный реформатор. Он не только завершит построение непобедимой ассирийской военной машины, но и откроет путь в армию малоимущим гражданам, вооружая и снабжая их за счет государства. Нехватка же рабочих рук в ассирийской экономике будет восполнена политикой “насаху”, массовых насильственных переселений покоренных племен на пустеющие земли Ассирии. С таким тылом ассирийская армия подчинит себе весь Ближний Восток Вавилон, Сирию, Финикию, Элам и Египет.

Но великая империя окажется колоссом на глиняных ногах, ибо ее основа ассирийский этнос вскоре растворится в море “перемещенных лиц”, которые с отвращением подчиняются военно-бюрократической деспотии, искалечившей их судьбы. Поэтому переход к политике “насаху” лишь отсрочит неизбежный конец Ассирии: в 7 веке ее армия потерпит ряд поражений от халдеев Вавилона и мидян Ирана, а имперские подданные, сменившие прежних граждан-патриотов, не станут защищать державу-мачеху до последней капли крови. Ассирия погибнет; ее города будут разрушены, и лишь малый остаток ассирийского этноса сохранится в родных горах, сменив даже свой язык. Такова трагедия народа, обреченного инерцией социального развития на самоубийственную борьбу за лидерство в уходящем мире…

Сходная участь ожидает урартов и эламитов, населяющих, соответственно, крайний север и крайний юг Ближневосточной ойкумены. Если условно сгруппировать здешние народы по возрасту и государственности, то ассирийцы выглядят зрелыми, пожилыми мужами; урарты же рано повзрослевшие юноши, а эламиты неуемные старцы.

Родина урартов страна Биайнили лежит в горной глубинке вокруг соленых озер Ван и Урмия, к северу от Ассирии и к востоку от страны Митанни, от которой урарты унаследовали свой язык вместе с культурой коневодства и искусством воинов-колесничих.

Историческая судьба урартов могла бы повторить судьбу ранних ассирийцев (со сдвигом на тысячу лет), не окажись они ближайшими соседями Ассирии в позднюю эпоху ее безудержной экспансии. Ассирийский натиск вынудил урартов создать военно-государственную машину по ассирийскому образцу, и к середине 8 века соперничество двух держав достигло кульминации. Юное царство Урарту остро нуждается во внешних рынках но выход на “мировой рынок” славного Вавилона закрыт ассирийцами. Поэтому цари Урарту стремятся прорубить окно на запад в Малую Азию и к Средиземному морю. Царь Сардури 2 почти преуспел в этом: он достиг Сирии и заключил союз с Дамасским царством арамеев, давних недругов Ассирии.

Этот успех сделал Урарту опасным врагом ассирийских владык, и первый же поход новой армии Тиглатпаласара 3 будет направлен против страны Биайнили. Ассирийцы пройдут ее из конца в конец с огнем и мечом, и краткая эпоха урартского величия оборвется, ибо ослабевшим урартам станет не под силу сдерживать натиск новых северных варваров-киммерийцев, которые из кубанских степей все активнее проникают вглубь Закавказья. Под их ударами правители урартов станут вассалами Ассирии; затем они подчинятся мидянам победителям страшной Ассирии и грозных скифов. Но это случиться еще не скоро…

А теперь у нас на очереди Элам, единственное (кроме Египта) государство “первого поколения”, сохранившиеся на Ближнем Востоке. Эламиты ровесники древних шумеров, создавшие свою письменность и государственность более чем за двадцать веков до Гомера на восточном берегу Персидского залива. Здешние жители всегда с гордостью сознавали свою культурную обособленность от Двуречья, а сами имели там репутацию злых волшебников. Но политические узы давно связали Элам с Месопотамией в одну систему. То царь Аккада вступает, как победитель, в столицу Элама Сузы, то последний шумерский царь кончает свои дни в эламском плену, то правящий в Вавилоне “варвар”-кассит присоединяет Элам к своим владениям, то ассирийский и эламский цари сражаются между собой за власть над ослабевшим Вавилоном…

Несомненно, взаимные набеги правителей Элама и Двуречья нанесли этим странам ущерб гораздо больше того, который они понесли от всех нападавших на них “варваров”. Но урок не пошел впрок: как только в середине 8 века Эламское царство возродилось после очередной эпохи распада и усобиц, его правители опять вступили в борьбу за передел Месопотамии. Борьба эта затянется на целый век и кончится полным разгромом Элама войсками ассирийского царя Ашшурбанапала (владельца знаменитой библиотеки). И хотя Ассирия лишь на тридцать лет переживет эту свою последнюю победу, но среди ее победителей уже не будет эламитов. Территория Элама войдет в состав Мидии, а чуть позже станет оплотом нового “варварского” народа персов.

Итак, Ассирия, Элам и Урарту самые заметные державы Передней Азии оказались в тупике. Агрессивные цари и жрецы-консерваторы способны претворять в жизнь лишь доктрины, изобретенные полтора тысячелетия назад в эпоху становления царской власти, жреческой иерархии и рабовладельческого хозяйства. Одеяния той поры были сшиты “на вырост”, их хватило надолго, но теперь они стали смирительной рубашкой для развившегося социума. Это очень заметно по литературе: царские анналы переполнены бахвальством удачливого вояки-грабителя, а гражданские тексты пропитаны глубоким пессимизмом. Мир полон зла, люди перестали быть братьями, правители жестоки и несправедливы, и ничего тут не поделаешь, ибо даже боги безразличны к людским страданиям…

Эти тезисы давно стали расхожей истиной на берегах Евфрата, Тигра, Нила. Повсюду воцарилась апатия – только редкие пророки вопиют в пустыне. Кто они, чему учат?

Вот самый известный из них, современник Гомера - Исайя. Небогатый столичный житель мелкого Иудейского царства, он не был гением; но он обладал здравом смыслом и политическим чутьем просвещенного горожанина, а сверх того – был интеллигентом и гуманистом. Он не мог жить растительной жизнью обывателя и не хотел стать хищником-царедворцем, ему “больна была чужая боль”; все это сделало его оратором и писателем. В иной обстановке Исайя мог бы стать вождем народного восстания или влиятельным реформатором; но в условиях социального застоя ему выпала участь Кассандры и доля юродивого, ибо его сограждане еще не так бедствуют, чтобы слушать пророка с надеждой, и уже не так процветают, чтобы слушать его с любопытством.

Призывы любить ближнего, усмирять притеснителей, защищать вдов и сирот выслушиваются со скептической усмешкой. Советы не дразнить грозную Ассирию повисают в воздухе, а предсказания грядущих времен – когда народы перестанут воевать и перекуют мечи на орала – звучат, как бредовая выдумка. Социальная ситуация безвыходна - то есть, естественный выход из нее никого не устраивает, а найти иной реальный выход никто не умеет.

“Царство, разделившееся внутри себя, скоро погибнет!”; “Горе городу крови, что весь полон обмана и грабежа!” - таков прогноз пророков, и он вскоре сбудется в сердце Ближневосточного узла древнейших цивилизаций Земли.

Но на периферии этого узла ситуация иная, и лучший пример тому восточный берег Средиземного моря. Здесь передвижение варварских народов на рубеже 2-1 тысячелетий до н.э. пронеслось как ураган; население почти полностью сменилось – но вскоре древняя цивилизация расцвела в новых руках, изрядно обогатившись при этом. Семитоязычные кочевники – арамеи привели сюда впервые прирученного ими одногорбого верблюда, а сами быстро освоили земледелие, мореплавание и кораблестроение, переняли в приморских городах изобретенную там великую новинку – алфавит.

Любопытно, что “старые” народы Месопотамии, хорошо осведомленные об этом изобретении, так и не сумели приспособить его к своей традиционной письменности. В итоге ассирийский царь диктует свои указы сразу двум писцам – ассирийцу и арамею. Первый записывает их по-аккадски иероглифической клинописью, а второй по-арамейски – пользуясь финикийским алфавитом, который пока состоит из одних согласных букв; но в семитических языках, где основной смысл слова передается набором согласных, это не создает больших неудобств. Ясно, к чему приведет такая конкуренция: арамейский язык скоро вытеснит аккадский из деловой переписки, а затем и из разговорной речи. Все позднейшие письменности Евразии прямо или косвенно произойдут из древнефиникийского алфавита, распространяемого в 8 веке до н.э. арамеями и греками.

Включение арамеев в ближневосточную государственность прошло с меньшим успехом, ибо им не хватило пустых “экологических ниш”. Только на севере будущей Сирии сложилось сильное Дамасское царство – но оно живет под вечной угрозой ассирийского нашествия. Другая ветвь арамеев поселилась на землях древнего Шумера - в Южной Месопотамии, приняв здесь имя халдеев. Пока Ассирия сильна, она не позволяет халдеям создать свое государство. Но они активно проникают во все слои вавилонского общества, и в 7 веке именно халдеи возглавят общее восстание ассирийских подданных против их грозных владык. Вожди халдеев – Набопаласар и Навуходоносор – разрушат Ассирию и создадут могучее Нововавилонское царство, последнюю державу в стиле древних шумерских традиций.

Территория Финикии (будущего Ливана) ничем не напоминает равнину Вавилонии. Здесь лесистые горные хребты почти вплотную подступили к теплому морю; здесь каждый город – прежде всего порт. Это страна моряков, чьи взоры обращены на запад: ни вавилонский, ни египетский образ жизни здесь не привились. После того, как в 15 веке до н.э. пришло в упадок морское царство на Крите, финикийцы заняли место критян: они стали владыками морей и создали особую ветвь Ближневосточной цивилизации, менее отягощенную устаревшими традициями, чем Египет или Вавилон. Именно тогда был изобретен алфавит и создана та культура, которую позднее переняли пришельцы-арамеи.

Теперь финикийцы освоили Средиземноморье вплоть до Геркулесовых столпов (которые они зовут столпами Мелькарта) и основали свои колонии в Сицилии и на Иберийском полуострове, по всему северному берегу Африки. Там уже полвека процветает Новый Город – Карфаген, юный наследник древнего Тира.

Интересно, что беспрепятственная (пока!) морская экспансия финикийцев, вызванная бурным ростом товарной экономики и демографическим взрывом в приморских городах, помешала образованию единого государства в самой Финикии. Жители Тира, Сидона, Библа слишком заняты морскими делами, чтобы участвовать в континентальных распрях или воевать между собой. И позднее, когда ассирийские армии ворвутся в Финикию, реакция финикийцев будет необычной: после краткой или упорной обороны каждый город подчинится ассирийцам, уплатив огромный выкуп, чтобы уцелеть и сохранить свободу действий на море.

Именно прибыль от заморской торговли позволяет финикийцам платить дань чужеземным царям, не беднея при этом, как беднеют земледельцы Месопотамии. Маленькая разобщенная Финикия переживет громадную централизованную Ассирию; здесь впервые в мировой истории товарно-денежная экономика, не стесненная чрезмерно политической уздой, продемонстрирует свою живучесть в сравнении с государственном хозяйством, эксплуатирующим подневольный труд земледельцев. Это уже поступь нового времени: Финикия первая вступила в Античную эпоху.

Перенесемся теперь на восточную границу Месопотамии - туда, где она смыкается с Иранским нагорьем. Отсюда когда-то спустились в болотистую долину Евфрата горцы-шумеры, и позже немало разноязычных варваров вторгалось отсюда в сказочно богатое Двуречье. Последними пришли из Средней Азии индоевропейские племена – обладатели самых быстрых коней и могучих двугорбых верблюдов, знакомые с металлургией и земледелием, но еще не знакомые с царской властью и жреческой иерархией. К 9 веку до н.э. новые переселенцы добрались до границ Ассирии и столкнулись с ее грозной военной машиной. В отчаянной борьбе с нею сложился союз разноязычных местных племен (близких по культуре к их древнему южному соседу – Эламу) и пришлых медов, или мидян – так их прозвали ассирийцы, а греки потом переймут это слово. В начале 7 века этот союз превратится в мощное царство - Мидию, будущую победительницу Ассирии. Пока же мидяне платят ассирийцам дань конями, бронзой и лазуритом, а сами быстро совершенствуются в военном деле, перенимают навыки градостроительства и государственной администрации.

Такова этническая и социальная ситуация в Месопотамии и вокруг нее в середине 8 века до н.э. Она напоминает срез ствола некогда могучего, но старого и больного дерева. Его сердцевина уже сгнила, лишенная притока свежих соков – но соки эти свободно движутся по еще живой заболони, под самой корой, и дерево продолжает зеленеть и расти, хотя ствол потерял прочность и рухнет при очередной буре. Посмотрим: такова ли судьба Египетской цивилизации ? Она – ровесница своей месопотамской сестры, хотя между ними есть важное различие: в силу географического положения, Двуречье издавна служит как бы “проходным двором” для все новых народов-пришельцев, а долина Нила всегда была несколько на отшибе. Туда мало кто входил, и никто не возвращался оттуда.

В начале 1 тысячелетия до н.э. египетский этнос пребывает в глубоком упадке – впрочем, не впервые за свою долгую историю, а по крайней мере, в третий раз. Новое царство Рамзеса 2 рухнуло так же, как до него погибли Древнее царство Хеопса и Среднее царства Сенусерта 3. Очевидно, тут проявились общие закономерности рабовладельческой формации: правящая верхушка все более отрывается от народных масс, бюрократия теряет способность реагировать на изменения в ходе социального развития, и весь режим гибнет в усобицах. После кризиса общество возрождается почти в прежней форме – пока новый переворот в развитии производительных сил не сделает возможным переход социума в новую экономическую формацию.

В середине 8 века до н.э. Египет переживает именно такую эпоху усобиц. Страна опять распалась на Север - землю лотоса и кобры, и Юг – землю папируса и коршуна (таковы древние символы Нижнего и Верхнего Египта). В обоих регионах господствуют бывшие “варвары”: ливийцы на севере, нубийцы на юге. И те, и другие за много веков соседства с египетской цивилизацией усвоили ее достижения в полном объеме, при очередном кризисе египетской державы подчинили себе ее земли и теперь соперничают за власть над всем Египтом, идя по проторенному пути фараонов.

Ливийцы раньше вступили на этот путь: еще в 10 веке до н.э. фараон Шешонек, вмешавшись в распри сыновей царя Соломона, вторгся в Палестину и захватил Иерусалим. Впрочим, удержать эти завоевания ливийцы не смогли все их силы заняла война на юге, в “стране Нуб”. Так издавна египтяне зовут степные земли выше нильских порогов, богатые россыпным золотом и населенные темнокожими, курчавыми семитоязычными скотоводами (позднее греки назовут их эфиопами).

Когда-то фараоны сделали страну Нуб своей колонией. Их преемникам-ливийцам это не удалось. Напротив – им пришлось защищать Верхний Египет от нападений с юга, но в этом они преуспели. К середине 8 века до н.э. ливийские наместники в Верхнем Египте прониклись местными интересами, нашли общий язык с южными нубийскими князьями, породнились с ними – и утратили единство с северными фараонами, что сидят в дельте Нила.

Ливийско-эфиопский властитель Кашта уверенно правил всем Верхним Египтом и страной Нуб из древней общеегипетской столицы Уа-Сетх (которую греки позднее назовут Фивами, в честь славнейшего города Эллады). Его сын Пианхи стремиться к большему. Около 730 года до н.э. военный флот южан спустится по Нилу и возьмет штурмом древнюю столицу Нижнего Египта Мен-нефр (по-гречески – Мемфис). Удельные князья-ливийцы сразу изменят побежденному владыке, и “ливийская” династия фараонов сменится новой “эфиопской” династией.

И опять все пойдет по старому трафарету: новые фараоны вторгнутся в Палестину и Сирию, а там столкнутся с ассирийской военной машиной. Армия Ассархаддона разгромит эфиопские войска и даже завоюет Египет – но удержать в подчинении далекую чужую страну Ассирия не сумеет. Дальше судьба проявит всю свою иронию: слабеющая Ассирия станет жертвой халдеев и мидян, а египетская армия еще раз войдет в Сирию – чтобы спасти вчерашнего врага от окончательной гибели, или хотя бы участвовать в дележе его наследства! Ничего из этого не выйдет: халдеи разобьют египтян, и Египетская держава вернется в свои обычные рамки…

Итак, египетское общество поражено теми же недугами, что и месопотамское. Кажется, весь Ближний Восток превратился в заповедник “живых ископаемых”, и одни лишь финикийцы держат в своих руках золотой ключик от дверей в будущее – они и те, кто сумеет последовать их примеру. Мы знаем, что это сделают греки; но за что им такая удача?

Вспомним, что в 8 веке до н.э. греки - уже довольно древний народ. Их речь звучит на берегах и островах Эгейского моря около тысячи лет со времен господства здесь великой Критской державы, первой учительницы греков (Вернее – ионян, ахейцев, дорийцев; так они сами себя называют. Греками, то есть “каркающими”, их назовут позднее жители Италии.) Еще во 2 тысячелетии до н.э. ранние греки переняли у критян искусство мореплавания и многие ремесла, а также основы государственности (в форме дворцово-храмовой бюрократии) и иероглифическую письменность. Ее греки смело приспособили к своему индоевропейскому языку, совсем не похожему на древнекритский. Потом настала “Железная революция”, а за нею переселение варваров, перевернувшее старый Микенский мир.

Встряска пошла во благо: архаическое государственное устройство рухнуло, но полезные технические и культурные навыки сохранились, и диковатые новые люди стали строить новый мир, не испытывая нехватки в сырье и не оглядываясь на забытое прошлое. Оно запечатлено лишь в легендах о Троянской войне да в именах древних героев – но отнюдь не в их нравах!

Дело в том, что гомеровские поэмы уже в пору их создания были скорее историческими романами, чем летописью или мемуарами очевидца. Их герои ведут себя, как лихие варварские вожди эпохи военной демократии, хотя сам автор поэм (о котором мы почти ничего не знаем) и его слушатели (о которых мы знаем довольно много) живут в эпоху становления городов-полисов, когда времена военной демократии стали уже былинными.

Почему же Гомер выбрал этот сюжет, и почему он пришелся по вкусу его современникам? Очевидно, они тоже чувствуют себя молодыми хозяевами нового мира, небывало вольными в замыслах и делах – и хотят видеть своих предков подобными себе, хотя эпоха настала иная.

Греция – страна гор и моря, как Финикия. Но береговая линия здесь на редкость изрезана: множество островов, проливов и закрытых от ветра бухт, на берегах которых испокон веку возникали поселки рыбаков и земледельцев (они всегда численно преобладали здесь над горцами-пастухами). Удобных мест для городов-портов в Греции в десятки раз больше, чем в Финикии: это важное преимущество греков в их грядущем соревновании с финикийцами за морское господство.

Другим преимуществом оказалось сочетание давнего культурного единства Греции с той пестрой мозаикой племен, обычаев и хозяйственных укладов, которая возникла здесь в ходе “варварских” переселений в начале 1 тысячелетия. В этих условиях почти каждый из новых городов Греции возникал подобно позднейшему Новгороду на Волхове - как результат симбиоза нескольких деревень, населенных людьми разных племен – и естественно становился полисом; самоуправляемой городской республикой, школой нового (античного) образа жизни. При этом влияние более зрелой финикийской культуры было очень заметно. Именно у финикийцев переняли новые греки (“эллины”) алфавит и добавили в него свои гласные буквы.

Финикийский пример сыграл важную роль и в стихийно складывающемся разделении труда между греческими полисами по спектру экспортируемых товаров. Так формируется общегреческий рынок – основа “разъединенных штатов Эллады”, как их назовут позднейшие историки. Именно в 8 веке до н.э. идея греческого единства впервые становится материальной силой: в 776 году или около того состоялись первые Олимпийские игры, равносильные межгородскому “конгрессу доброй воли”. В эту эпоху складывается и обретает огромную популярность “Илиада” Гомера, где легендарные войны полузабытых царей изображены как первое общегреческое предприятие – символ рождающейся нации.

“Одиссея”, созданная примерно тогда же, не менее актуальна для греков середины 8 века. В это время греческие полисы начинают создавать торговые фактории за морем, ищут новые рынки для обмена своей ремесленной продукции (в первую очередь – керамики) на иноземное сырье – прежде всего на металлы, которыми Греция не богата. На востоке греки без посредников общаются с купцами из Ассирии, Урарту и богатой Фригии - царства Гордия (отца легендарного Мидаса), контролирующего всю Малую Азию, а на западе с энергичными этрусками, тоже выходцами из Малой Азии, которых переселение народов забросило вглубь Италии. На ближних и дальних берегах Средиземноморья возникают греческие колонии - поскольку в полисах Эллады наступило относительное перенаселение, и многие города рады выселить лишних людей на новые земли.

Вот такие люди слушают Гомера и вдохновляются примером его героев; впереди у эллинов три века быстрого экономического и социального развития. А пока они уверенно смотрят в трудное и многообещающее будущее, чувствуют себя почти полубогами – как Ахилл и Аякс перед лицом олимпийцев. Огромная разница в мировоззрениях жителей юной Эллады и древней Передней Азии особенно заметна по их отношению к богам.

Грек, вавилонянин и иудей равно чужды наивной вере во всемогущих небожителей. Однако грек считает богов как бы старшими родственниками: их почитание есть долг человека, но долг взаимный – не в свое дело даже боги не должны вмешиваться, а то им худо будет! Просвещенный скептик-вавилонянин думает иначе: мир богов – это инородный довесок к миру людей, требующий жертв и послушания, но ничего не дающий взамен. Наконец, пламенный Исайя, провозгласивший единого Бога – Творца Вселенной, очень старается наделить его человеческими качествами. Но тщетно: дерзкая эллинская мысль об обратном влиянии людей на богов не умещается в его умной голове… Даже с помощью лучших переводчиков Гомер и Исайя не поняли бы друг друга, ибо они думают о разных проблемах бытия, и их боги воплощают разные социальные силы. Так живет в середине 8 века до н.э. Ближневосточная ойкумена.

Но ведь есть еще Индия, Китай - что там творится? Об этом мы знаем гораздо меньше. Индия стала как бы отдельной планетой с тех пор, как в середине 2 тысячелетия до н.э. древняя Индская цивилизация дравидов пришла в упадок, и морской путь отсюда в Персидский залив был забыт. Через 2-3 века из Средней Азии на южный субконтинент вторглись племена, которые мы называем “индоариями” – старшие братья мидян и персов, скотоводы и земледельцы, еще не знакомые с железом и письменностью. Они нашли здесь лишь руины древних городов и начали строить новый мир практически заново (как греки в Элладе), оттесняя в леса или порабощая местных жителей. В 8 веке складываются первые племенные княжества индоариев по верхнему течению Ганга и Брахмапутры – но главная часть “Индийской античности” еще впереди.

Китайская ойкумена всегда была особым миром – слишком она удалена от регионов иных древнейших цивилизаций Земли. Можно сказать, что Желтая река (Хуанхэ) играет здесь ту же роль, что Нил в Египте. Но Нильская долина зажата среди скал и пустыни, а земли вокруг Хуанхэ покрыты девственными лесами: поэтому Древний Китай (как и Индия) не знал перенаселения, и социальное развитие шло здесь не так быстро. Древнее царство Инь медленно расширяло свою территорию на восток, вниз по течению Хуанхэ, пока в 11 веке острый политический кризис не сделал Инь добычей западных “варваров” – чжоу.

Они сыграли в Китае роль, сходную с ролью нубийцев в Египте – только вместо ливийского наместника Кашта и его воинственного сына Пианхи мы видим здесь могущественного “воеводу Запада” Чан Си-бо и его сына Фа У-вана, который убил последнего иньского царя и основал новую державу Чжоу, впервые охватившую все равнинное течение Желтой реки до ее устья. Разложение родового строя в новом царстве ускорилось: уже в 10 веке правитель Му-ван ввел свод письменных законов, оформивший новую общественную ситуацию. Веком позже социальные конфликты обострились до народного восстания: в 841 году царь-абсолютист Ли-ван был изгнан, а его наследник Сюань-ван поставлен под контроль государственного совета, представлявшего военную аристократию Чжоу.

Но остановить естественный ход развития державы было невозможно. Возмужавший Сюань-ван провел в стране первую перепись населения, учредил государственное летописание, а затем отказался участвовать в ежегодном ритуале “первой борозды” – открытия полевых работ. Этот был полный разрыв с традицией общинного владения землей и коллективной ее обработки; так новый бюрократический механизм державы оттеснял на второй план родовые институты социума. И конечно, политическая эволюция шла не только в столице: войска Чжоу захватывали все новые земли у окрестных “варваров”, создавали новые провинции. Наместники этих земель чем дальше, тем успешнее превращают их в наследственные княжества, лишь номинально зависимые от центрального правительства. В 770-х годах коалиция князей, включавшая и западных “варваров” – жунов, разгромила царскую столицу и вынудила правителей Чжоу перенести свою ставку на восток – в Лоян, где они вскоре станут бессильной игрушкой соперничающих княжеств – Чжен и Цзинь, Ци и Чу, Цинь, У и Юэ…

Быстрый распад державы Чжоу на сотни мелких владений открывает пятивековую эру созревания новой суперэтнической общности народов, которая охватит всю Дальневосточную ойкумену и встанет вровень с древним Средиземноморским миром. Во всех концах бассейна Хуанхэ на фоне мелкой грызни царьков и князей развертывается великое многообразие малых диалогов между племенами – носителями разных хозяйственных укладов, языков и верований, часто принадлежащих к различным расам. В этой среде рождаются новые этносы, оформляются небывалые прежде социальные институты, накапливаются и распространяются по всей стране культурные новинки… Одним словом, готовится базис будущей Китайской цивилизации - достойной представительницы “второго поколения” цивилизаций Земли, ровесницы Индии и Эллады.

В чем же разница между новым Античным миром и древнейшими мирами “локальных” цивилизаций в речных долинах Нила, Евфрата, Инда? Прежде всего в культурном разнообразии: оно колоссально возросло с тех пор, когда первые земледельцы, гонимые засухой, спустились в зеленый ад речных джунглей и начали отвоевывать у них пахотную землю – основу первых цивилизаций. Речь идет не только о разнообразии природных условий, в которых может теперь процветать человеческий социум. Еще важнее накопленное разнообразие средств производства, которое позволяет многочисленным этносам, вступившим в эпоху технической эволюции, создавать весьма различные типы хозяйственных укладов и совсем непохожие друг на друга культуры в разных регионах Земли.

Эта небывало пестрая мозаика впервые в человеческой истории создает возможность международного экономического сотрудничества и интенсивного культурного взаимовлияния народов-соседей на огромных территориях – будь то Средиземноморье или Индийский субконтинент, степная зона Евразии или Китайский мир. Незаметно человечество перешагнуло тот порог, за которым развитие цивилизации становится глобальным самоускоряющимся процессом: местные кризисы и гибель отдельных держав не могут затормозить его. Нет больше возможности жить как бы в тени минувшего “золотого века”. Путь социума ведет только вперед, и неустанно идти по нему способны лишь люди нового склада – граждане Античности, которых становится все больше во всех концах Земли. Античная зпоха была зарей этого процесса, а в наши дни Солнце близится к полудню. Оттого столь близкими и понятными кажутся нам наши пращуры гомеровских времен.

Геродот еще не родился. Греки еще не воюют с персами. История еще не оформилась как наука. Но исторические события идут своей чередой, и разноязычные летописца давно фиксируют их. Уже стали республиками Афины и Рим, уже проповедуют Будда и Конфуций, а Персидская империя охватила стальным обручем весь Ближний Восток. И уже прозвучали гордые слова Иеремии: “Я поставил тебя днесь над народами и царствами!” – слова, впервые обращенные не к царю или жрецу, а к ПРОРОКУ, то есть к простому смертному, который сумел подняться выше обыденных забот и узких политических страстей, по-своему осмыслил эпоху и учит сограждан новому миропониманию, не опираясь ни на авторитет традиции, ни на силу оружия. Таких пророков немало в разных концах Земли. Очень многие прислушиваются к их голосу. Скоро придет пора Геродота и Фукидида, Платона и Аристотеля, Мо-цзы и Мэн-цзы. А пока творятся те события, осмысление которых создаст грядущие политические теории. Начнем рассказ с будущих героев Геродота.

Персидской державе исполнилось полвека; столько же лет ее владыке Дарию 1. Более двадцати лет прошло с тех пор, как он взошел на трон – дальний родич и зять основателя империи Кира, верно служивший его старшему сыну Камбису, а потом убивший младшего сына Бардию ради царского венца и сумевший одолеть всех соперников в двухлетней усобице. Единый ближневосточный рынок сложился давно - и это располагает к политическому объединению всего региона в великую державу. Однако чехарда лидеров в державе затянулась: сперва халдеи оттеснили ассирийцев, потом мидяне – халдеев, затем персы – мидян.

В 522 году сразу несколько народов пытались вырвать пальму лидерства у персов, но безуспешно: племенная сплоченность вчерашних творцов империи была еще нерушима, а политический талант Дария не встретил равных соперников ни в Мидии, ни в Эламе, ни в Маргиане. В итоге империя уцелела, и юный персидский этнос остался прикован к ней, хотя возможен был и иной вариант развития. Узурпатор Дарий мог бы погибнуть от рук соперников; тогда персидская государственность вновь замкнулась бы в узких этнических рамках. Но, вероятно, расцвела бы национальная культура персов. Она уже проявилась в проповеди Заратуштры – первого пророка, провозгласившего культурную самобытность вчерашних “варваров” по отношению к их собратьям – сакам Прикаспия и скифам Причерноморья, сохранившим прежний кочевой образ жизни с поклонением многочисленным духам природы – дэвам. Новый единый бог персов Ахурамазда противостоит и традиционному многобожию покоренных персами народов Вавилона, Элама, Египта.

Новая держава и новая религия зародились одновременно, но они не могут развиваться независимо. Погибни Дарий в 522 году – и вера Заратуштры стала бы основной этнического единства персов. Но Дарий уцелел – и теперь процветающая империя подчиняет себе национальную церковь. Формирование же самобытной персидской цивилизации откладывается на века - до той поры, когда удар Александра Македонского сокрушит империю потомков Дария, и персы будут вынуждены искать новую духовную опору против культурного натиска победителей-эллинов.

Дарий упорно крепит единство своей державы, стремясь исключить повторение усобиц 522 года. Царь покинул древнюю столицу Сузы, гордую своим эламским прошлым, и поселился в новом городе Персеполе. Дарий издал свод законов, отбирая контроль над правосудием у провинциальных наместников сатрапов. Быстро расширяется дорожная сеть, связывающая имперские владения от Босфора до Инда. По дорогам скачут гонцы государственной почты и инспекторы налогового ведомства, также неподвластные сатрапам. Продуманная денежная реформа вызывала резкий рост цен и поступлений в казну. В городах множатся частные банки, оттесняя на второй план храмы – прежде они были главными перераспределителями денежных и натуральных ресурсов населения. Процветают ремесла и науки: точность астрономических наблюдений этой эпохи не будет превзойдена вплоть до изобретения телескопов.

Но самые интересные события назревают на западных рубежах империи, где персы встретились с греками. Персы 500 года – молодой этнос с очень бурной биографией. Не так давно они пережили экономическую революцию переход от кочевого скотоводства к поливному земледелию. Затем, благодаря храбрости своих соплеменников, персидские вожди стали владыками огромной державы. Теперь творцы нечаянной империи вынуждены вживаться в непонятный им образ жизни покоренных народов; это вызывает у персов культурный шок и часто приводит их к политическим ошибкам с тяжкими последствиями.

Напротив – греки имели возможность медленно и естественно перенять у более опытных финикийцев свой новый образ жизни после того, как их пращуры впервые вышли из балканской глубинки к Эгейскому морю. Скудная почва Эллады не допускает большой плотности сельского населения; народ концентрируется в прибрежных торгово-промышленных городах, которые уже перенаселены, и “лишние люди” эмигрируют за море. Общегреческая держава не сложилась зато греческие города-колонии усеяли берега Средиземного и Черного морей. Социальная борьба в перенаселенных полисах протекает остро: быстро кристаллизуются политические партии, то и дело тирания (то есть пожизненная, но не наследственная единоличная власть) сменяется республикой, или наоборот. Всего этого не могут понять менее искушенные персы; но они готовы принять обычаи своих греческих вассалов такими, как есть, и использовать в интересах империи и греческую разобщенность, и греческую демократию.

До рождения персидской державы наиболее развитые греческие города, расположенные в Ионии – на западном берегу Малой Азии – были вассалами лидийского царя Креза. Кир разбил Креза; ионийцы признали нового государя без особого сопротивления, а он и не помышлял о распространении своей власти на европейскую Грецию. Планы Дария более обширны: в 515 году он попытался завоевать европейскую Скифию, совершив беспримерный сквозной марш вокруг Черного моря – от Дуная до Колхиды. Поход закончился полным фиаско: скифы не приняли вызов на генеральное сражение, а персы не нашли в бескрайней степи ни союзников, ни источников продовольствия. Дарию пришлось уносить ноги – и это удалось лишь потому, что греческие союзники персов сохранили им верность, не позволив скифам разрушить мост через Дунай.

То был год великих упущений: ионийцы упустили свой шанс избавиться от персидской гегемонии, а Дарий упустил возможность подчинить себе всю Грецию. Ведь погибни тогда Дарий со своей армией – и незрелая еще персидская держава распалась бы. А если бы царь царей обратил свои войска на Элладу, то не встретил бы серьезного сопротивления нигде, кроме Спарты - но в одиночку спартанцы не устояли бы. Конечно, обе эти “ошибки” не случайны. Дарию нужна была эффективная военная победа для поднятия авторитета своей незаконной власти. Ионийцы же тогда еще не испытывали налогового гнета империи и в большинстве своем одобряли персидский сюзеренитет, исключавший местные усобицы.

К 500 году изменилось многое. Ионийцы уже почувствовали тяжелую руку царя царей; их проперсидские симпатии исчезли, в Ионии назревает восстание. А в Афинах произошла в 510 году революция: тиран Гиппий изгнан, образовалась демократическая республика. Выборное правительство, опираясь на волю граждан, способно мобилизовать для нужд государства гораздо большую долю народных сил, чем самая совершенная имперская бюрократия – в наши дни это проверенный факт. Но в 500 году никто не подозревал об этом – даже сами афиняне по привычке робели перед грозными и самоуверенными спартанцами и боялись огромной мощи персов. Правда, был уже один прецедент: спартанский царь Клеомен хотел укротить новорожденную афинскую демократию, но встретил неожиданное сопротивление почти всех полисов Эллады и вынужден был отступить без боя перед силой общественного мнения. Тогда впервые проявилось эллинское единство – ненадежное и недолговечное, но порою неодолимое даже для персидской империи.

В 499 году ионийские греки восстанут, изгоняя персидские гарнизоны и своих ненавистных тиранов. Во всех городах Ионии возникнут республики но это не прекратит традиционной розни между полисами, порожденной торговым соперничеством. Распри ионийцев будут умело использованы персидской дипломатией, и к 492 году восстание будет подавлено.

Новый персидский наместник Мардан проявит политическую мудрость, достойную искушенного эллина. Он не станет поддерживать тиранов – этих обанкротившихся царевых слуг, а сумеет договориться с новыми республиканскими партиями; избавленные от репрессий, те вновь признают персидскую гегемонию. Тем самым ионийская проблема будет решена, и Мардан перейдет к подчинению европейской Греции, с успехом применяя все ту же тактику “разделяй и властвуй”. Македонский царь без сопротивления примет персидский диктат; его примеру последуют почти все города Северной Греции. Только неукротимые консерваторы спартанцы и гордые своей новой демократической свободой афиняне откажут персам в повиновении. Но на что им надеяться, при таком неравенстве сил?

Спасение придет из самого неожиданного источника: имперская бюрократическая машина сама вырвет победу из рук персидских воевод. Большой флот, набранный Марданом в Ионии для блокады Афин, будет разбит внезапной бурей. Разгневанный царь сместит Мардана, а его преемник решит укрепить свою репутацию, захватив Афины одним лихим ударом. Такой грубый политический просчет сплотит на мгновение все соперничающие партии в Афинах, и персидский десант окажется разбит при Марафоне в 480 году.

Умный политик Дарий быстро поймет причину этой неудачи, но вернуться к прежней гибкой стратегии Мардана будет уже не просто, и скорая смерть Дария не позволит довести дело до конца. Новый царь Ксеркс сам отправится в Элладу за военной славой, как прежде его отец ходил в Скифию - и вернется с таким же печальным результатом.

Трижды – при Саламине, Платеях и Микале - имперские войска и флот будут иметь явный численный и позиционный перевес над греческими силами. Каждый раз персам хватило бы простого выжидания, и вынужденная коалиция враждующих греческих полисов распалась бы без боя. Но каждый раз долг воинской чести, презрение к врагу, либо неразумный царский приказ погонят персидского полководца в лобовую атаку, а гибель предводителя превратит победу в поражение. Крупномасштабный и дорогостоящий поход Ксеркса завершится полной неудачей и никогда не будет возобновлен – финансовая политика империи не допускает повторных убыточных войн на отдаленных окраинах. Ксеркс и его преемники переключают свое внимание на внутригосударственные дела, оставив греческую проблему на попечение своих западных наместников.

Европейские эллины окажутся предоставлены сами себе; они вновь бурно проявят свои разнообразные таланты в экономике, политике, искусстве и науке, но столь же быстро погрязнут в изнурительных распрях. “Золотой век” Эллады оборвется Пелопоннесской войной, которая истощит спартанцев и сломит афинян. Тогда имперская дипломатия персов опять восторжествует: уставшие от распрей эллины признают арбитраж наместников царя царей, а затем сменят персидский протекторат на македонское владычество.

В чем причина этого феномена? Почему греки времен Перикла и Геродота не сумели навести порядок в своем доме (который они только что отстояли от персидской агрессии), но зато создали основу уникальной цивилизации эллинизма, повернувшего судьбы таких разных народов, как македонцы, парфяне, иудеи и римляне, и вовлекшего в свою орбиту многие десятки иных этносов?

Видимо, дело в той фазе развития, в которой находилось эллинское общество, когда на него обрушился персидский удар. Эпоха этнической консолидации эллинов к этому моменту давно миновала, шанс на создание единой державы был упущен, лучшие силы эллинской мысли растеклись по множеству русел экономического, политического и культурного творчества.

Зародыш новой цивилизации был налицо. Но она не смогла бы охватить столь обширную ойкумену, если бы персидская агрессия и ее последствия не активизировали до такой степени интеллектуальную деятельность афинян и их собратьев-соперников на протяжении жизни трех поколений. Первое из них – поколение Клисфена и Мильтиада – создало афинскую республику и отразило персидский натиск. Второе – поколение Перикла и Фидия превратило Афины в первую экпериментальную лабораторию нового образа жизни. Третье – поколение Сократа и Фукидида – впервые охватило своей мыслью весь внешний мир и человеческую личность, как меру всех вещей в этом мире. Оставалось еще разнести эту интеллектуальную революция по всему доступному миру – но для этого понадобились македонцы и римляне…

Дважды персы невольно оказывались крестными отцами эллинизма: включив города Ионии в свою державу, они обеспечили распространение нового образа мыслей по всей имперской территории, а нанеся безуспешный удар по Афинам, персы превратили этот малозаметный прежде полис в кипящий котел политической мысли и деятельности. В этом маленьком реакторе быстро, на протяжении одного века, сплавились и перекристаллизовались все основные достижения древних цивилизаций Ближнего Востока. Так был создан первый удачный образец нового “античного”- социума, который в последующие века распространился в рамках персидской, македонской и римской империй на огромные пространства Европы, Азии и Африки. Богатейшее наследие этого социума, неоднократно переплавленное и перекристаллизованное в последующих социальных катаклизмах, в значительной мере и сейчас – двадцать пять веков спустя – определяет наш образ жизни. А вначале – в 500 году до новой эры – были только маленькие, раздираемые распрями греческие полисы, а рядом с ними - огромная, могучая и стабильная Персидская империя.

Сдвинемся теперь на запад Средиземноморья; там стягивается политический узел, который определит судьбы Европы на десять веков вперед. Италия и Сицилия оказались в зоне контакта трех разных цивилизаций: финикийской, греческой и этрусской, и три великих народа делят сферы влияния в италийском мире.

Греки наиболее преуспели в этом состязании: они основали два десятка своих городов на побережье Южной Италии, столько же – в Сицилии, их гавани появились на берегах Галлии и Иберии, а самые отважные греческие мореходы уже проникли за Геркулесовы столбы – в бескрайнюю Атлантику.

Десятой доли этих успехов хватило бы для возбуждения самых недобрых чувств среди традиционных соперников Эллады - финикийцев. Их западная столица – Карфаген лежит рядом с Сицилией и не может терпеть засилье торговых конкурентов у своих дверей. Но численное превосходство греков над финикийцами вынуждает карфагенян искать союзников во всех концах Средиземноморья. Дарию пока не до сицилийских дел; из всех средиземноморских народов одни этруски готовы помочь Карфагену.

Прочно владея Средней и Северной Италией, союз этрусских городов не допускает экспансии италийских греков на север и готов бороться с ними на суше и на море. Еще в 535 году объединенный флот Карфагена и этрусков разгромил греческую эскадру возле Корсики. С тех пор западный угол Средиземноморья стал “финикийским морем”: греки сохранили лишь порт Массалию (Марсель), а финикийцы свободно плавают в Атлантику, создают торговые фактории на западных берегах Африки и Иберии, достигают Камеруна и Британии. Но хозяйственные уклады местных племен, их культурные традиции представляются карфагенянам дикими и отсталыми, а финикийский городской образ жизни чужд большинству африканцев и иберийцев. Поэтому владения Карфагена всегда останутся лишь цепочкой прибрежных анклавов, их жители не объединятся в многоэтническую державу, наподобие римской, и Карфагену не бывать “центром мира”.

Эртрурию ждет иная судьба. Мы не знаем точно, когда и откуда пришли этруски в Италию; но они пришли, уже владея городской культурой, пришли с намерением устроить себе здесь новую родину, и достигли этой цели. Двенадцать основных этрусских городов и десятки их пригородов охватили своим влиянием всю италийскую глубинку; им подражают многочисленные племена италиков – сабины, латины, оски, умбры, которые охотно селятся рядом с этрусками в новых городах-колониях и обычно составляют в них большинство населения, так что порою лишь правящие династии и часть аристократии сохраняют здесь этрусские корни.

Именно такова ситуация в Риме – боевом форпосте этрусков в их борьбе против греческого натиска, за контроль над плодородными землями Лациума. Крепость на Тибре издавна привлекает жителей пограничной зоны: пахари стремятся укрыться здесь от набегов неприятеля, а голь перекатная всегда готова рискнуть жизнью ради добычи, сражаясь под командой этрусских вождей.

До поры, до времени этрусским царям удавалось сдерживать эту многочисленную вольницу; но в 509 году неудачливый воитель Тарквиний Гордый оскорбил буйных римлян своими насилиями и был изгнан. Девять лет спустя бывший царь еще жив и мечтает о реванше. Тем временем римляне установили у себя аристократическую республику наподобие карфагенской с двумя выборными консулами и наследственным сенатом из самых знатных или заслуженных граждан. Бывшее царское имущество разграблено, земли последнего Тарквиния стали общественным местом - Марсовым полем. Заговор аристократической молодежи в пользу бывшего монарха раскрыт, все заговорщики казнены – даром что среди них были сыновья Юния Брута, лидера римской революции.

Сам отец, как консул Республики, приговорил сыновей к смерти. Римляне сочли этот поступок нормальным; таковы суровые нравы жителей будущего “Вечного Города”, впервые осознавших себя хозяевами своей судьбы. Вскоре Брут пал в бою с монархическими сторонниками Тарквиния – но победа осталась за Римом, гибель консула не изменила политику Республики. Даже могучий этрусский царь Порсенна был изумлен упорным сопротивлением римлян и оставил их в покое.

В чем причина новой римской непобедимости? Ведь и раньше, при царях, и ныне, при Республике, римские легионы выигрывают отнюдь не каждое сражение; и у них бывают случаи паники, неповиновения бойцов командиру, столкновения между знатью и плебеями даже в военном походе. Но всегда находится группа людей, готовая действовать самоотверженно – и обычно большинство римлян следует их примеру, будь то на поле боя, в сходке на Форуме или на заседании сената. О чем говорит этот факт?

Прежде всего – о большой пестроте населения. В политической жизни Рима этой поры мы не видим отдельных ярких личностей – вроде Суллы или Цицерона. Зато заметны вожди отдельных родов и “землячеств”, выражающие общую волю соплеменников. Каждая из таких групп замечательна племенной спайкой, решимостью не уступать первенство всем прочим – но в то же время сознанием того, что эти “прочие” суть дополнительные части единого целого, великого организма по имени Рим, чье процветание важнее интересов отдельной этнической группы. Поэтому, например, в бою римляне-сабины, заметив, что их соратники-латины ослабели или оробели, обычно стремятся сделать максимум возможного для общей победы, чтобы обойти своих соперников в состязании за славу и первенство в родном городе.

Эта новая римская движущая сила – соревновательный дух, мобилизующий все силы каждого индивида в общем деле – чужда и непонятна большинству соперников, чей социум либо давно достиг устойчивого равновесия (как у этрусков), либо необратимо распался на враждующие фракции (как у греков). Только “лишние люди” из числа соседей Рима готовы присоединиться к “новым людям” на берегах Тибра; буйный и суровый Рим охотно принимает в свое горнило всех, кто способен выдержать новый образ жизни. Одни приходят целыми родами и племенами (как сабины и этруски) и быстро вписываются в общий стиль: их старейшины сразу входят в число сенаторов, а через десяток лет такой вождь может стать и консулом. Другие (как греки) приходят поодиночке и неспособны образовать дружину единомышленников; такие личности незаметны на общем римском фоне, хотя приносимые ими культурные традиции и ремесленные навыки быстро распространяются в римской среде.

Гражданская жизнь римлян также протекает бурно: в борьбе “землячеств” и иных политических групп быстро созревают новые учреждения и законы молодой республики. Уже на восьмом году ее существования военная нужда заставила римлян учредить должность диктатора – временного верховного главнокомандующего, независимого от консулов, но не имеющего гражданских полномочий.

Еще через семь лет Рим будет впервые потрясен борьбой между плебеями и патрициями: их классовые противоречия, неразрешимые в рамках аристократической республики, будут сглажены введением института народных трибунов – выборных и лично неприкосновенных представителей плебейской массы, независимых от сената и не связанных земляческой традицией. Таков будет первый шаг на долгом пути к демократизации римской республики и одновременно - к слиянию всех временных группировок внутри Рима в единый римский этнос, которому особенности его биографии и внешнеполитической коньюктуры откроют путь к власти над Средиземноморьем.

Процесс включения все новых народов в исторический процесс идет и на Дальнем Востоке, где нет теплого Средиземного моря, облегчающего общение между жителями Иберии и Африки, Эллады и Финикии, Италии и Египта. Оттого многие этнические и социальные процессы протекают здесь иначе, и совсем иные плоды порождает порою тот же взлет человеческой мысли. Здесь не было астронома Набу-Риманни и геометра Пифагора - но был космолог Лао-цзы, не было вероучителя Заратуштры – но есть Конфуций. Здесь нет созвездия греческих полисов и Персидской империи, но есть уникальный симбиоз разноязычных этносов – наследников древней цивилизации Инь, осколков старого царства Чжоу.

Интересно выглядит политическая карта будущего Китая на рубеже VI-V веков до новой эры. Шесть пограничных воеводств (вэй-го) стальным кольцом окружили два десятка мелких древних княжеств (чжун-го), занимающих центральную часть долины Хуанхэ. В центре кипит политическая и научная мысль, рождаются социальные доктрины, здесь пишется история - но не здесь она делается. Только пограничные княжества могут расширять свою территорию и обогащать свой этнический состав; лишь они соперничают за роль лидера в китайском мире, и в этой чехарде проявляется все несходство шести могучих соперников.

Три северных княжества – Цинь, Цзинь и Ци - в полной мере чувствуют себя наследниками славной династии Чжоу (которая еще царствует, но давно уже не правит). Никто из северных правителей не дерзает пока принять царский титул “ван”, то есть объявить себя избранником Неба. Напротив, из трех южных суверенов – Чу, Юэ, У – двое уже объявили себя “ванами”. Дело здесь не в княжеском самомнении и даже не в размерах военных сил: это проявление этнических различий между северянами и южанами.

Северяне связаны со старым чжоуским миром не только культурной традицией, но и прямой этнической преемственностью, которая охватывает всю долину Хуанхэ. Напротив, южные княжества, прилегающие к реке Янцзы, населены новыми народами – недавними варварами, ворвавшимися в культурный мир Чжоу и занявшими в нем место, соответствующее их силе и отваге. Если вождь такого племени оказывается сильнее всех князей Поднебесной, то с какой стати ему числить себя ниже бессильного чжоуского царя?

В 500 году всем ясно, что гегемония достигается одним из двух способов. Княжество увеличивает свою военную мощь либо за счет союза с приграничными варварами и военно-технической реформы (вроде перехода от армии колесниц к лучной коннице), либо за счет более интенсивного использования мирных производительных сил. Второй путь труднее, но дает более прочные плоды; пример этого рода подал еще в VII веке выдающийся экономист и мыслитель, министр Гуань Чжун. Он впервые ввел в северо-восточном княжестве Ци элементы планового хозяйства: наряду с традиционным накоплением зерна в княжеских амбарах и раздачей его в неурожайные годы Гуань Чжун установил государственные монополии на производство соли и железа. Такое вмешательство правителя в стихийный процесс ремесленного производства на полвека обеспечило гегемонию княжества Ци; но затем первенство перешло в руки южных варваров с их нерастраченной воинственностью и племенной спайкой, а земля Ци погрязла в усобицах.

С тех пор гегемония переходит из рук в руки. Кто удержит ее? Кто первый сумеет соединить этническую сплоченность южан с административной хваткой северян? Разноплеменные южане соперничают в грабительских походах на слабеющий север, а северяне поглощены своими усобицами – здесь “век князей” сменяется “веком баронов”. Магнаты свергают правителей, порою истребляя весь княжеский род; так произошло на земле Цзинь, которая раскладывается на уделы - Чжао, Хань, Вэй. Безродный узурпатор распоряжается на земле Ци. В северо-западном княжестве Цинь стоит загадочная тишина…

Несомненно, в этом распаде кроется зародыш будущего объединения: теперь, когда авторитет северных князей упал, их подданные готовы будут признать власть любого чужака, который даст им мир и безопасность. Но откуда придет объединитель? Из земли “наиболее просвещенных варваров” Чу? Или это будет новый восточный гегемон У? Или же проснется дремлющий дракон Цинь? Политическое будущее Поднебесной покрыто мраком…

А что же научная мысль Китая, как она реагирует на столь бурные социальные процессы? Со времен мудрого Гуань Чжуна прошло полтора века, и многое изменилось. Рациональный подход к социальным явлениям, сознательное вмешательство правителя в экономику государства – эти вещи стали привычными в Дальневосточной ойкумене, но эффект такого вмешательства почему-то снизился. Ясно уже, как уберечь крестьян от голода и вместе с тем увеличить налоговые поступления в казну – но совсем не ясно, как пресечь мятежи магнатов или как убедить воинов-северян не падать духом, видя, как в начале битвы первая шеренга бойцов-южан вдруг совершает самоубийство, принося себя в жертву богу войны… Кроме чисто экономических явлений, есть еще классовые и этнические процессы – они не поддаются столь простому управлению, их познание не под силу последователям Гуань Чжуна, и новый властитель дум Кун-цзы (Конфуций) преследует более скромные цели.

Уроженец мелкого центрального княжества Лу, он видел в юности, как рухнул благородный, но безнадежный план министра Сян Сюя: утвердить “вечный мир” между шестью великими князьями, ограничив по договору размеры их армий. Видел он и то, как достойный преемник Гуань Чжуна – Ян Инь не сумел прекратить распри магнатов в княжестве Ци. И вот в 500 году сам Конфуций становится советником своего князя. Этот пост принесет ему горькое разочарование: мелкие дела удаются, но главное – непосильно. Удалось создать кружок интеллектуалов, открыть гуманитарное училище для незнатной талантливой молодежи; но не удалось убедить князя Лу восстановить справедливость в земле Ци, покарав тамошнего узурпатора.

Постороннему ясно, что в этом споре прав был государь: интервенция кончилась бы катастрофой для слабого княжества Лу. Но Конфуцию важен принцип, важна справедливость! Он уходит странствовать по соседним землям но и там его советы лишь вежливо выслушивают, но не следуют им. Вернувшись домой, ученый погружается в литературную деятельность: составляет и редактирует первый сборник китайских летописей, пишет этические трактаты, проповедует верность “доброй старине” (которая уже разрушена натиском новой жизни), разрабатывает учебную программу для будущих университетов… Он умрет в тот год, когда греки победят персов при Платеях, когда славный римский род Фабиев погибнет в неудачной войне с этрусками и когда свирепые воины княжества Юэ разгромят могучее княжество У, чей правитель неосмотрительно помиловал некогда юэского вождя…

Тремя веками позже книги Конфуция станут необычайно популярны в новой общекитайской империи Хань, которой нужны будут многочисленные образованные чиновники – честные, уважающие “добрую старину” и питающие отвращение к нравам эпохи “Борющихся Царств”, когда жил их духовный предтеча. Образ Конфуция сделается объектом культа, его изречения превратятся в догмы, и эта система переживет века.

Сходная и столь же незаслуженная судьба ждет другого современника Конфуция – Будду; его после смерти сделают божеством, хотя при жизни он не был (и не считал себя) даже основателем новой религии. Был он сыном вождя небольшого племени шакья, обитавшего в предгорьях Гималаев, на северной окраине долины Ганга. А в долине шла война, столь же бесконечная и беспощадная, как распри “борющихся царств” в долине Хуанхэ. Очень мало подробностей этой борьбы дошло до нас, поскольку в тогдашней Индии не было летописания; не было и устойчивой государственной традиции, которая насчитывала тогда уже двадцать веков в Двуречье и десять – в Китае. Эфемерные княжества возникали и распадались, оставляя в народной памяти только свои названия да несколько царских имен.

К концу VI века до н.э. в общем хаосе выделяется первое устойчивое царство – Магадха, занимающая южную половину будущего штата Бихар. Севернее Магадхи, по другому берегу Ганга, властвует мощный союз племен Вриджи; главную роль в нем играет племя личахви, родственное жителям Тибета и южнокитайского царства Чу. В этой узкой зоне межэтничекого контакта возникает на грани VI-V веков зародыш индийской государственности; одновременно здесь же зарождаются три новых течения философской мысли: буддизм, джайнизм и учение адживаков.

Отметим особую роль философии в жизни индийского социума, сравнительно с ее ролью в Иране, Элладе или Китае. Иранская философия столь же молода, как сам персидский этнос и его государственность. Поэтому она долго еще не выйдет из рамок теологии, а глубокое этическое учение Заратуштры о борьбе доброго и злого начал в реальном мире и в умах людей - это учение растворилось в новой государственной религии персов.

Мудрецы Эллады оказались в ином положении: они успели освоить богатейшее научное и филисофское наследие Ближнего Востока и сделали свой первый шаг вперед с этой исходной позиции. Поэтому философия эллинов есть и будет в первую очередь натурфилософией, обособленной от религии и относящейся даже к социальным процессам, как к природным явлениям. В этом залог огромного влияния эллинской философии на будущую научную мысль Европы: не случайно мы сейчас вспоминаем Фалеса в первую очередь как физика и астронома, Пифагора - как математика. Но в этом же причина ограниченной популярности философов Эллады среди их сограждан: этих новаторов нередко осуждали как безбожников, порою даже казнили, а правители Средиземноморья часто с интересом выслушивали мудрецов, но почти никогда не следовали их советам.

В Китае по-другому: здесь философия выросла из длительной непрерывной традиции политической мысли, и большинство китайских философов были в первую очередь социологами. Они настолько привыкли рассматривать общество сквозь призму существующей государственной структуры, что обычно с успехом играли роль чиновников и министров. Они неплохо чувствовали чаяния народных масс, часто бывали популярны, но нередко относились к этим массам, как скульптор к бесформенной глыбе камня. Никогда человеческая личность не стояла для китайских философов на первом месте: либо ее заслоняли законы и обычаи социума, либо философ вырывался из этих оков на космические просторы мысли и обнаруживал там, что человек есть лишь мелкая песчинка мироздания, управляемая великим мировым законом – Дао, общим для гор и деревьев, рек и царств. Установить личное общение с “мировым законом” – такая мысль казалась в Китае (как и в Элладе) нелепицей.

А вот в Индии к этой идее относились с большим сочувствием. Здешний социум был еще неустроен, государственная система не казалась единственно возможной посредницей между человеческой личностью и стихиями внешнего мира. В итоге расцвет религиозно-философской мысли в Индии намного опередил развитие здешней государственности. Не князья и министры, а философы и вероучители были в VII-VI веках властителями дум социума, только они давали народным массам ответы на основные вопросы человеческого бытия. Не случайно каждый известный властитель этой поры считал своим долгом покровительство “святым мужам” – архатам, нередко следовал их советам в своей политике и никогда не подвергал философов репрессиям. Так ведет себя и первый незаурядный царь Магадхи – Бимбисара - по отношению к новым проповедникам, объявившимся здесь в конце VI века.

Сиддхарта Гаутама Будда, по одной из хронологий, в 500 году уже довольно стар; около тридцати лет проповедует он свой “восьмеричный путь” человека – к прекращению страдания через обуздание страстей. Множество учеников следует его заветам, не смущаясь тем, что учитель отрицает существование Бога-Творца и бессмертной человеческой души…

Напротив, младший современник и соперник будды - Вардхамана Махавира (Великий муж) учит, что все природные тела одушевлены, а боги существуют, но не влияют на судьбы Вселенной. Для спасения человеческой души надо не вредить другим душам, не убивать даже насекомых и предельно ограничить потребности своего тела… Недавний же товарищ Махавиры Гошала – основал секту адживаков, исповедующую полный атеизм и одновременно полную предопределенность всех событий, в природных явлениях и даже в человеческих судьбах.

Так велико разнообразие философских учений в Индийской ойкумене, которая в 500 году до н.э. заметно опережает в этом отношении Элладу и Китайский мир. Позднее этот разрыв сократится: в условиях быстрой политической эволюции индийских княжеств и царств большинство философских систем превратится в соперничающие государственные религии. Но пока царь Бимбисара привечает в своей столице всех проповедников, и они не особенно враждуют между собой. Правда, царь стар, а наследник жаждет поскорее занять отчий трон: он мечтает создать в Индии империю, подобную персидской. Скоро принц Аджаташатру свергнет отца, нападет на соседние царства и расширит пределы Магадхи на все среднее течение Ганга; в этих войнах исчезнет племя шакья, породившее Будду… Только доблестные личчахви отстоят свою независимость от южных владык и еще проявят себя в эпоху Александра Македонского.

Так живут наиболее “цивилизованные” центры земных ойкумен в начале V века до новой эры; так накапливается материал для первых крупных памятников исторической мысли человечества – их создание уже не за горами. А рядом с лидерами набираются политического и культурного опыта новые народы, которых историки этой поры еще не принимают всерьез, считают непонятными дикарями. Таковы македонцы в горах, нависших с севера над Элладой; они уже создали мощные племенные объединения, их вожди носят царский титул и стараются заимствовать достижения утонченных южных соседей, но в политическую жизнь Эллады они еще не вмешиваются. Таковы разноязычные, но равно воинственные и гордые обитатели южнокитайских царств Чу, У и Юэ, борющиеся за первенство в своей ойкумене.

Таковы же отважные жители княжества Бо в верховьях Хуанхэ – потомки местных варваров и беглецов из кипящего котла Поднебесной. Эти казаки-пограничники вступили в тесный контакт с северо-западным княжеством Цинь; новое этническое единство, складывающееся на основе такого союза, приведет позднее к объединению всей Дальневосточной ойкумены в единую империю.

Не уступают этим новым людям и личчахви на севере Индии, и храбрые саки в степях Средней Азии, укротившие Кира, и причерноморские скифы, отразившие натиск Дария. Ближайшие родичи персов – саки и скифы в VII веке до н.э. наводили страх на все ближневосточные царства. Но затем они ушли на север, в родные степи; они сохранили верность племенным богам – дэвам, не признав персидскую империю с ее новой государственной религией.

Не признают они и всемирных претензий Александра Македонского: его армии будут остановлены на пороге Великой Степи, а позднее соседи саков, парфяне, отвоюют Иран у наследников Александра. Скифские вожди уже становятся гегемонами эллинских городов-колоний в Северном Причерноморье; скоро они прославятся как покровители греческих ювелиров и художников, и под греческим влиянием расцветет самобытное скифское искусство. На востоке Степи другие кочевные племена – ди, как их зовут китайцы - оказались под влиянием сразу двух древних культур: Китая и Ирана. Здесь формируется знаменитый “сибирский звериный стиль” в прикладном искусстве, образцы которого через много веков украсят крупнейшие музеи мира.

Такова ближняя периферия основных ойкумен Земли; на дальнем плане заметны лишь смутные тени будущих великих народов, которые со временем потрясут своими деяниями круг земных цивилизаций. Где-то в степях и горах Забайкалья формируется народ хуннов, чьи деяния отзовутся на берегах Хуанхэ и Урала, в Иране и Индии, в Италии и Британии. В Центральной Европе уже заявили о себе кельты – создатели первой “варварской” цивилизации на западе Евразии, чье имя будет приводить в трепет наследников Александра Македонского и римских консулов. Их потомки заселят Иберию и Британию, Балканы и Малую Азию, оставят свой след в названиях чешской Богемии и немецкой Баварии, испанской Галисии и украинской Галиции, французской Галлии и турецкой Галаты, гористого Уэльса и зеленой Ирландии… И не только в названиях – кельты впервые создадут то культурное единство всей “варварской” Европы, на которое лишь позднее наложатся “импортные” достижения римской, а точнее – средиземноморской цивилизации. Сходную роль сыграют хунны на востоке Великой Степи - рядом с просвещенным и агрессивным Китаем. Однако все это случится еще не скоро. Современники Геродота и Конфуция не успеют заметить медленное течение исторических процессов, которые будут поняты историками лишь двадцать пять веков спустя.

Вот уже семьдесят лет, как вернулся к богам Александр Македонский. Сменилось два поколения его наследников; много раз перекраивались границы их царств, и все новые головы увенчивались диадемами либо летели с плеч. Но великий спор все еще не разрешен: каким быть новому миру? До появления Александра все казалось ясно: просвещенным эллинам подобает жить в полисах городских республиках, хранимых местными богами. Прочие же варвары обречены на дикость племенной жизни либо на тиранию царей.

Но вот пришел Александр, и все перевернулось: рухнула неуязвимая Персидская империя, эллины подчинились царю-македонцу и дошли под его командой до Индии, персидская знать побраталась с македонскими ветеранами, адмирал-критянин властвовал на море между Индией и Аравией, а новые полисы вырастали как грибы в самых неподходящих местах: в пустынях Средней Азии и в горах Гиндукуша, на берегах Нила и Инда. Неужели наступил новый век, когда невозможное – возможно, и явились новые люди, которым судьбою дозволено воплотить все свои замыслы?

Именно так думали соратники и наследники Александра. Лишь полвека безуспешных кровавых распрей умерили их оптимизм, и на смену отцам-диадохам пришли сыновья-эпигоны. Эти уже не мечтали о создании всемирной державы, но все еще верили в свою способность утвердить эллинскую монархию над любым народом, который им довелось покорить – будь то персы или вавилоняне, бактрийцы или италики, египтяне или скифы. Как выяснилось, эпигоны тоже заблуждались: отнюдь не всякий народ готов терпеть власть даже самого блестящего и талантливого правителя-чужеземца. Катастрофа, постигшая в Италии несравненного Пирра, поразила Средиземноморье: что за люди эти римляне? Лучший полководец Эллады, дважды наголову разбив их, предложил почетный мир, но они отвергли гегемонию чужака и сумели-таки вытеснить его с полуострова! Побежденный Пирр вернулся в Элладу и сгинул в мелкой войне, а римляне быстро восстановили контроль над Италией и сразу же вторглись в Сицилию, переняв замысел Пирра и дерзко вызывая на бой своего вчерашнего союзника – могучий Карфаген.

Это очень важный шаг: римский этнос вступает в новую стадию своей экспансии. Давно сгладилась былая рознь между плебеями и патрициями; теперь всякий богатый гражданин Рима может в принципе стать жрецом, квестором, консулом, цензором, а в военное время – диктатором. Зато нелегко теперь италику получить римское гражданство: для этого нужны особые заслуги перед Республикой, и сенат очень скупо наделяет такими привилегиями самых сильных и верных союзников Рима. Разноплеменная Италия обрела, наконец, равновесие в многоступенчатой системе римского гражданства и союзничества. Но триста тысяч полноправных римских граждан, способных носить оружие, не чувствуют полного удовлетворения. Зубастое потомство атамана Ромула слишком привыкло к грабежу и подчинению соседей за три последних века своей истории, и новая римская агрессия в соседней Сицилии социально неизбежна – хотя никто из ее инициаторов не в силах предвидеть то перерождение, которому подвергнутся карфагенский и римский социумы в ходе начавшихся Пунических войн.

Если бы речь шла только о Сицилии, то все завершилось бы быстро. Хватило бы решимости римлян (никогда прежде не слывших морским народом) строить один флот за другим, вновь и вновь бросать вызов пунийскому владычеству на море. Уже в 256 году до н.э. римляне разбили карфагенский флот и высадили свой корпус в Африке. Правители Карфагена готовы были уступить Сицилию - но храбрые и алчные римляне мечтали о большем, они хотели ограбить Карфаген, как раньше грабили этрусков и греков, самнитов и кельтов. Тут коса нашла на камень: в Карфагене пришла к власти демократическая партия, римский корпус Аттилия Регула был разбит, в Сицилии появился новый карфагенский полководец – Гамилькар Барка.

Все же отстоять Сицилию Карфаген не сумеет - его небольшая армия из наемников-профессионалов не выдерживает состязания с многочисленными римскими легионами, закаленными в бесконечных италийских войнах. Самое интересное начнется после окончания первой Пунической войны: побежденный и ограбленный, но не сломленный, а обновленный Карфаген начнет лихорадочно строить новую колониальную империю в Испании. Здесь проявится в полном блеске политический талант Гамилькара Барки и его родичей – особенно сына, Ганнибала. Этот герой объединит племенные ополчения иберов и кельтов, ливийцев и нумидийцев в единую несокрушимую рать и проведет их через лесные дебри Галлии и снежные альпийские перевалы в самое сердце Италии.

Пятнадцать лет эта грозная сила будет испытывать на прочность римское владычество в Италии. Но Рим устоит, потому что великий полководец Ганнибал не сможет предложить разноплеменным италикам новую систему политического сосуществования, более выгодную для них, чем привычная римская гегемония с иерархией гражданства и союзничества. Ганнибал и римляне будут одинаково сурово карать отступников, одинаково широко пользоваться тактикой выжженой земли. Но римляне быстрее разовьют военную промышленность в городах, перейдут к товарному производству в сельском хозяйстве и, в конечном счете, одолеют Ганнибала превосходством новой производящей экономической структуры над архаичной присваивающей экономикой Ганнибаловой армии. После этого утверждение римской гегемонии над всем Средиземноморьем станет лишь вопросом времени…

Последний бой Рима с Ганнибалом имел всемирно-историческое значение во многих аспектах. В частности, это был финал давнего спора за политическое наследство Александра Македонского. Поразительные успехи македонца выявили сугубую неустойчивость глобальной политической и этнической ситуации в ту эпоху. Античный мир явно достиг очередного пика в своем развитии и оказался на распутье. Вдруг открылась принципиальная возможность образования многоэтнических империй в самых разных ойкуменах Земли. Но кто способен сформировать такую империю “по своему образу и подобию”?

Массовый неудачный опыт диадохов и эпигонов показал, что одному, даже гениальному, правителю это не под силу. Формирование новой социальной структуры требует гораздо больших ресурсов внутренней изменчивости (не говоря уже о простом долголетии), чем те, которыми распологает человеческая личность. Нужными ресурсами обладает лишь целый этнос, притом отнюдь не в любой фазе своего исторического существования. В середине III века до н. э. во всем Средиземноморье одни только римляне оказались способны на это. Для этого им потребовался трехвековой опыт подчинения Италии, двухвековое противостояние плебеев и патрициев внутри города и в завершение такой подготовки – двойной экзамен на зрелость нашествиями Пирра и Ганнибала. Ценой этого беспримерного опыта римляне вошли в мировую историю как один из самых прославленных народов Земли, а их последний и самый грозный соперник – Ганнибал- бесспорно, заслужил имя “крестного отца” великой римской державы. Его окончательное поражение показало, что закончилась “эпоха Александра” – эпоха великих правителей, и началась эпоха великих держав. Такими событиями отмечена середина третьего века до новой эры в Средиземноморье.

В Индии же македонский удар оставил совсем иной след. На этом субконтиненте не было еще полисов - высокоразвитых городских республик, но здесь издавна существовали военно-демократические общины – ганы. В V веке до н.э. к ним добавились самоуправляющиеся религиозные общины – сангхи; все эти социальные группы активно отстаивали свою автономию от посягательств множества царей и царьков. Немногие индийцы той поры заразились фантастическими идеями Александра Македонского о всемирном братстве людей в рамках единой державы, и лишь один из них - Чандрагупта Маурья – преуспел в своих намерениях. Он возглавил борьбу индийцев за изгнание западных пришельцев, заключил боевой союз с ганами, сангхами и отдельными свободолюбивыми племенами, проявил чудеса храбрости, хитрости и политического такта; в итоге возникло первое общеиндийское государство Маурьев, которым правит теперь внук Чандрагупты – Ашока.

Это царство одинаково не похоже на всех своих современников на древнюю империю персов, на новую эллинстическую монархию и даже на зарождающуюся Римскую державу. Скорее, система Маурьев обнаруживает сходство с будущей Киевской Русью: и там и здесь богатый конгломерат разнообразных этнических общин слабо связан экономическими узами и сшит на живую нитку лишь общей правящей династией да очень слабо развитым государственным аппаратом.

Лихой воитель Чандрагупта – подражатель и противник Александра Македонского – напоминает Святослава, который так же успешно боролся с хазарами и византийцами, так же решительно перенимал их лидерскую роль в Восточной Европе Х века, как это делал, имея других соперников, его индийский предтеча тринадцатью веками раньше. Ашока Маурья похож сразу на двух владык Киевской Руси: на Владимира Крестителя и на Ярослава Мудрого. Он столь же успешно борется за административное объединение всей страны и так же готов сохранить все привилегии местных правителей, если те готовы признать его верховенство и контроль над их деятельностью; о централизованном управлении огромной Индией еще и речи быть не может. Ашока признает и поощряет все виды местного самоуправления; он проявляет максимальную терпимость к многоразличным вероучениям и сектам, хотя сам давно отдал свои симпатии буддизму. Царь лично возглавил небывалое дело - государственное миссионерство. Внутри державы Маурьев и вокруг нее посланцы Ашоки ведут активную проповедь, но возвещают они не новую веру, а новую политику – дхарму, совокупность правил человеческого общежития разных масштабов, от семьи до государства.

Царь хочет общаться со своими подданными через головы князей и монахов; оттого во всех концах страны высекаются на скалах указы Ашоки, а царские манифесты зачитываются в самых глухих уголках. Сам император регулярно объезжает главные области своей огромной державы, поддерживая единый стиль руководства и просвещения. Но успехи этого богатырского замысла пока недостаточны. Очевидно, для его реализации мало усилий одних только чиновников. Вот если бы удалось организовать монахов, хотя бы буддийских! Но для этого придется сделать буддизм государственной религией, а самому царю стать как бы “внешним епископом” обновленной церкви. Не возмутятся ли этим поступком приверженцы всех других сект? Трудная дилемма…

Лишь к концу жизни Ашока решится на этот шаг, заслужив стойкую признательность буддистов и подорвав свою популярность среди сторонников иных вер и доктрин. Вскоре после этого сыновья отнимут власть у старого отца, и великий державостроитель заживо превратится в символ, в идеальный образ – один из немногих симпатичных образов в богатом императорском пантеоне Индии и всей Земли.

Итак, в Индии царствует человек, унаследовавший героическую идею Александра о всемирном единстве людей в рамках сверхдержавы, а в Италии властвует народ, готовый построить такую державу, включить в нее хоть весь мир. А что творится между Индией и Италией - на тех землях, по которым прошли победоносные македонские фаланги? Начнем с самих македонцев. Их доблесть не иссякла после смерти царя Александра; даже долгие братоубийственные войны диадохов и эпигонов, когда одна македонская рать сражалась против другой, не истощили сил молодого народа, столь неожиданно вытолкнутого судьбой на историческую сцену. Это македонцы выгнали в Италию неистового вояку Пирра, а когда с севера на Балканы вторглись грозные полчища кельтов, то одни лишь македонцы оказали им достойное сопротивление.

Победитель кельтов – Антигон Гонат, внук Антигона Одноглазого – стал новым царем Македонии и гегемоном всей Эллады. Он ухитряется держать в узде многочисленные демократические союзы греческих городов, которые набрали силу на исходе усобиц гегемонов и диадохов. Этот последний и самый бурный подъем эллинской демократии захватил даже косную Спарту: скоро молодой царь Агис IV произведет там государственный переворот и проведет земельную реформу в пользу обнищавших гоплитов. Но такие реформы угрожают македонской гегемонии; поэтому спартанская революция будет подавлена македонскими мечами, при общем одобрении демократов-эллинов, скорее готовых терпеть жесткую опеку могучего и диковатого северного соседа, чем признать своим лидером ту Спарту, что обратила часть их предков в крепостных – илотов и пять веков помыкала ими. Македонская гегемония продлится вплоть до недалекого уже римского завоевания, и тогда северные горцы не ударят в грязь лицом: Риму понадобятся четыре войны для их полного подчинения.

Лишь один народ окажет римлянам столь же упорное и еще более успешное сопротивление - это парфяне. Последняя волна ираноязычных кочевников из Великой Степи готовится захлестнуть Ближний и Средний Восток как бы в ответ на первую волну представителей средиземноморской цивилизации, которая недавно затопила этот район во главе с Александром Македонским. Греки уже оставили на Востоке свой прочный след: десятки эллинских полисов усеяли земли Сирии и Месопотамии, Ирана и Согдианы, Армении и Египта. Из этих центров эллинизм быстро проникает ко всем разноязычным и разнокультурным народам, населяющим ныне эту колыбель древнейших человеческих цивилизаций. Скоро и парфяне включатся в бесконечный хоровод войны, торговли и державостроительства, художественного творчества и научных открытий. Их судьба отчасти повторит судьбу древних персов, которые тремя веками ранее точно так же подчинили блестящий и богатый, на как-то вдруг утративший единство и волю к борьбе древний Ближний Восток.

Отчего это происходит? Сейчас египетские Птолемеи и сирийские Селевкиды храбро и упорно бьются за контроль над Сирией, за морское господство. Но каждая из этих великих держав будет впоследствие сломлена Римом за одну войну – к немалому удивлению самих римлян, привыкших к долгому и отчаянному сопротивлению этрусков, самнитов, карфагенян, македонцев. Не больше упорства в самозащите проявят и мелкие новорожденные царства Малой Азии: Понт, Пергам, Вифиния, Каппадокия. А вот парфяне остановят римлян на Евфрате и не уступят ни шагу, хотя сам Цезарь будет мечтать о победе над Парфией как о венце своей военной карьеры. Даже славный Траян, победитель германцев и Даков, вынужден будет отступить из захваченной с налета парфянской столицы.

Такова сила юного народа, вступающего на путь создания своей государственности в подходящей внешней среде - в относительном удалении от агрессивных великих держав, но достаточно близко к ним, чтобы иметь пример для зависти и подражания. Так случилось с римлянами в Италии и скоро все Средиземноморье содрогнется от их натиска, а затем подчинится их власти.

Парфянские масштабы окажутся скромнее, потому что, в отличие от македонцев и римлян, парфяне будут иметь на вооружении новый военный строй – лучную и панцирную конницу – но не будут владеть новой прогрессивной экономической структурой и оттого не смогут перевернуть вверх дном подчиненный ими Ближний Восток. Экономические открытия перенимаются куда труднее, чем военные и технические изобретения. Даже римляне не сумели бы быстро освоить товарную экономику и создать военную промышленность, будь они простыми сельскими земледельцами, не знакомыми с городским образом жизни; но городской строй они переняли у этрусков еще в пору своего этнического формирования! Где было усвоить все это парфянам, кочевым скотоводам Великой Степи?

Да, уровень развития экономики нового народа в момент его формирования – важнейший показатель его будущей судьбы. Поэтому горожане-римляне превзойдут селян-македонцев. Не меньшее значение имеет при оценке возможностей этноса его “возраст”, то есть достигнутый уже уровень сложности его социальных институтов. Чем выше этот уровень тем ниже способность этноса к “переучиванию”, к освоению новых экономических структур и политических целей. Так, парфяне одолеют македонцев на востоке именно благодаря своей “юношеской гибкости” и переимчивости; точно так же македонцы прежде одолели эллинов, а римляне победили этрусков и скоро победят карфагенян.

Можно даже догадаться, какие народы сумеют впоследствии победить римлян и парфян, перенять их наследство. Расчет нехитр: на это окажутся способны “варварские” этносы, формирующиеся рядом с Римской империей или Парфянским царством в ту эпоху, когда великие державы достигнут вершины своего социального развития. В таких условиях новые этносы смогут быстро перенять военные и экономические достижения античного социума, быстро сплавить их в новый образ жизни – и навязать его утомленным подданным великих держав.

Таков прогноз. Сбудется ли он? И кто конкретно сыграет роль “варваров” – покорителей Рима и Парфии? В середине 3 века до новой эры ответа на этот вопрос нет и быть не может: этногенез соответствующих народов еще не начался, а все те этносы, что уже вышли на историческую сцену к этому моменту, пришли слишком рано. И кельты, нагнавшие страх на Иберию, Италию и Балканы, и родственные парфянам сарматы, что скоро завоюют причерноморскую Скифию,- все они будут иметь значительные успехи, но не сравнятся с римлянами в исторической славе. Впрочем, в середине III века до новой эры об этом еще не может помыслить ни один мудрец Земли.

Кстати, чем заняты эти мудрецы? На кого они работают в эпоху диадохов и эпигонов, которые скоро сойдут со сцены? Для кого трудились сами правители – хотя бы отец и сын Птолемеи, что основали в Александрии Египетской первый в мире научно-исследовательский институт, включавший огромную библиотеку и зоосад, обсерваторию и анатомический театр? Посмотрим, что там творится в середине III века до новой эры. Давно закончен великий труд Евклида. Старик Аристарх с Самоса уже рассчитал вращение Земли вокруг ее оси и вокруг Солнца. Молодой Эратосфен измеряет длину земного меридиана…

Эти результаты будут проверены и практически использованы только через семнадцать веков, когда на Земле не останется ни одного народа из тех, что процветали в эпоху Аристарха и Эратосфена. Молодой сицилиец Архимед закладывает основы интегрального исчисления, оптики и теоретической механики; только молодой англичанин Ньютон превзойдет его на этом поприще. Тот же Эратосфен изучает распределение простых чисел и ставит “проблему близнецов”, которая не решена полностью и в наши дни…

Так причудливо отделяется память человека от его бытия; биолог сказал бы, что “генотип” земной цивилизации можно наблюдать независимо от ее “фенотипа”. Впрочем, это не ново – ведь Архимед и Эратосфен пользуются железными инструментами, пишут с помощью алфавита, запросто решают квадратные уравнения. Но они не имеют представления о тех народах, которые впервые изобрели алфавит и железную металлургию, решили первые уравнения. А ведь все это происходило за двенадцать-пятнадцать веков до Архимеда и не так уж далеко от того места, где встала впоследствии Александрия Египетская…

Как известно, наша эра началась с большим запозданием. Только через два столетия после утверждения христианства в Римской империи монах Дионисий Малый сумел, по заказу папы, вычислить дату Рождества Христова. Он предложил сменить очередной 241 год эры Диоклетиана – языческого императора, гонителя христиан - на 525 год новой христианской эры. Предложение было принято не сразу и не всеми, но нам сейчас важнее другое : как жили люди Земли за пять веков до Дионисия, в начале неведомой им самим эры - полагая, что живут в 754 году от основания Рима, или в первом году 195 Олимпиады, или в 543 году от воплощения Будды ?

Окинем “космическим” взглядом тогдашнюю Землю – покрытую в основном лесами и степями, но населенную уже тремя сотнями миллионов людей. По берегам Нила, Евфрата, Хуанхэ плотность населения достигла сотен человек на квадратный километр. Население многих городов исчисляется десятками тысяч, а великие столицы - Рим и Александрия в Средиземноморье, Антиохия и Ктесифон на Ближнем Востоке, Паталипутра в Индии, Саньян и Чанъань в Китае – уже перешагнули полумиллионный рубеж. Такая населенность говорит о высокоразвитой экономике. Действительно - на рубеже новой эры античные общества имеют в своем активе не только совершенную технологию земледелия и ирригации, богатейший набор разнообразных ремесел, но и широко разветвленную систему товарного производства, а вместе с нею – высокую культуру финансового дела.

Знаменитая формула “Деньги – Товар – Деньги” широко применялась вавилонскими финансистами еще за 7 веков до новой эры. Двумя веками позже эта формула проникла в Элладу, где относительная перенаселенность вынуждала многочисленные полисы к межгородскому разделению труда и интенсивной торговле. Рим перешел к товарному хозяйству позже – во время долгой изнурительной войны с Ганнибалом, когда отток рабочих рук в армию и быстрый рост военной промышленности взвинтили цены на продукты питания.

Одновременно сходные процессы шли в Китае, разделенном на десятки враждующих княжеств. Здесь дальновидный купец Люй Бу-вэй выступил пионером новой формулы: “Деньги - Власть – Деньги”. Своими средствами он помог взойти на трон царства Цинь малолетнему принцу Чжену - и пожал стократные плоды этой инвестиции, когда принц стал владыкой всего Китая, императором Цинь Ши хуанди.

С тех пор прошло два столетия. В начале новой эры экономика античных обществ кажется такой же процветающей – с точки зрения тех, кто пожинает и распределяет плоды этого процветания. Правда, есть еще рабы; их много местами больше, чем свободных. Но ведь это же не люди! В сельскохозяйственном трактате римского экономиста Колумеллы раб классифицирован как “говорящее орудие” - в отличие от плуга, который молчит, и от вола, который мычит. Раб так же необходим для античного способа производства, как плуг и вол.

Но класс рабов не воспроизводится с достаточной интенсивностью. Значит, нужны постоянные войны для обращения свободных людей в рабство, и полезные люди – пираты, поставляющие рабов на рынок во время мира… Так рассуждают представители правящих слоев всех античных государств. Поэтому агрессивные войны – неотъемлемая часть античной политики, неизбежное следствие интенсивного рабовладельческого хозяйства.

Вглядимся в политическую карту мира, какою она была в начале новой эры. Начнем с той полосы цивилизаций, которая протянулась поперек Евразии от Геркулесовых столпов через все Средиземноморье, Ближний Восток и Иран, а дальше делится Гималаями на две ветви: “индийскую” на юге и “китайскую” на севере.

В этой зоне обитало более 80 процентов человечества; здесь располагались все крупные города, все значительные государства Земли. Впрочем, великих держав в ту пору было немного: колоссальная Римская империя на западе, столь же огромная империя Хань на востоке, да их гораздо менее могучие соседи-соперники: Парфянское царство в Иране и кочевая держава Хунну в степях Монголии. Все четыре державы – почти ровесницы: они сложились во второй половине 3 века до н.э. Но структура и судьбы у них разные, и рассматривать их стоит попарно: Рим – Парфия и Хань – Хунну.

Первая пара держав охватила так называемый “Эллинистический мир”. Здесь давным-давно сформировались первые земледельческие цивилизации; здесь сложились первые государства шумеров и египтян. Политическое наследие этих древнейших народов позволило персам создать в этом районе первую в мире устойчивую многоэтническую империю. Другие пришельцы - эллины – создали под влиянием древней критской культуры такую замечательную структуру, как полис - самоуправляемый республиканский город. Александр Македонский попытался соединить эти два достижения – персидскую державность и эллинскую муниципальность – в единый жизнеспособный организм, охватывающий всю Западную ойкумену.

Эта попытка не удалась: не было экономической основы для устойчивой “вселенской” державы. Но македонский опыт экспорта греческого полиса на Ближний Восток прошел успешно. Через три века после Александра погибли уже все царства, основанные его преемниками - а полисы процветают в Египте и Сирии, в Иране и Средней Азии. Даже парфянские цари признают самоуправление полисов в пределах своей державы.

Но главный полис Запада – это Рим. Дорого стоило римлянам их первенство. Город сложился, как лагерь изгоев и беглецов из разных полисов Средней Италии. Конфликты в этой пестрой массе были часты и остры, а соседи враждебно относились к новой слободе гулящих людей. Объединенные недоброй судьбой, римляне поневоле развили в себе редкую гражданскую зрелость и политическую гибкость. Рим оформился как республика, сочетающая высокий уровень предприимчивости граждан со столь же высокой самодисциплиной, с сильной властью выборной администрации и авторитетным наследственным сенатом. Все это скреплялось почти непрерывным военным положением в республике : если римляне не оборонялись от кого-то, то по инерции на кого-то нападали, и, по словам греческого историка Полибия, “опаснее всего они были тогда, когда им самим более всего приходилось опасаться”.

Однако вершиной политических достижений римлян стала их многоступенчатая система союзничества и гражданства. Чем больше услуг оказывало Риму то или иное племя, тем большую долю прав и привилегий римского гражданина получали члены этого племени. Привилегии были значительны: право на военную помощь при нападении извне, доля в совместной военной добыче и страховка на случай военного разорения, допуск на контролируемые Римом рынки, облегчение торговых пошлин и т.п. Такая умная щедрость римлян к союзникам в сочетании с хладнокровной беспощадностью к побежденным привела Рим к господству над всей Италией.

Побежден был и Карфаген – торговая аристократическая республика финикийцев на африканском континенте, с отличным флотом и профессиональной наемной армией, но без больших людских ресурсов. Одолев грозного Ганнибала, римляне обнаружили вдруг, что ни одна держава в Средиземноморье не может устоять против их военно-государственной машины, против римского сплава отваги, алчности и упорства. Тогда римлянам впервые стало нечего опасаться извне. И сразу же в их державе начались внутренние распри, затянувшиеся на целый век - от Гракхов до Августа.

Отчего так получилось ? Во имя чего владыки Средиземноморья убивали друг друга под знаменами Мария и Суллы, Помпея и Цезаря, Антония и Октавиана ? В сущности, борьба шла за тот или иной способ навести порядок в великой державе, которая переросла рамки старого полиса и требовала иных политических учреждений, соответствующих новым производительным силам общества.

Первыми поднялись малоземельные крестьяне, вытесняемые латифундиями “всадников” – новых римских богачей-рабовладельцев – и не желавшие превращаться в лишних людей – “пролетариев”. Это движение, возглавленное братьями Гракхами, было подавлено военной силой. Но нужно было создать новую сферу занятости для пролетариев – и военная реформа Мария открыла им путь в армию. Так армия стала новым (и последним) оплотом демократии в римской державе.

Следующий шаг сделали италики – те подданные Рима, которые не успели добиться гражданского полноправия до победы над Карфагеном и которым сенат теперь отказывал в их требованиях. Италики восстали с оружием в руках; с огромным трудом легионеры Мария и Суллы одолели их, а потом правители Рима все же пошли навстречу требованиям италиков. Уже не сенат, а военные диктаторы Рима распространили римское гражданство на всю Италию и на те земли, где они вербовали своих легионеров. Так было восстановлено социальное единство державы. Оставалось политически оформить обновленный социум, уравновесив претензии новых классовых сил: легионеров - “демократов от меча”, и всадников – “аристократов от кошелька”. Долгий процесс остывания и кристаллизации этого кипящего хаоса мы называем установлением Римской империи; начало ей положил в канун новой эры Октавиан Август.

Каков он – первый римлянин своей эпохи ? Невзрачный человек с неярким характером… Однако Цезарь усыновил его, назначил главным наследником и девятнадцатилетний юнец из провинции явился в Рим, спокойно предъявил всевластному Антонию свои права на великое наследство. Не обладая политическим опытом, Октавиан сумел, однако, сперва заключить союз с Цицероном и сенатом против Антония – а затем, укрепившись, породнился с Антонием и предал вчерашних союзников, легко согласился на убийство Цицерона. Не отличаясь ни полководческим даром, ни особой храбростью, Октавиан одолел в гражданской войне талантливого и популярного полководца Антония. Будучи слабого здоровья, он дожил до 76 лет и полвека простоял на вершине власти, работая обычно по 14 часов в день.

Какие особые таланты нужны для такой карьеры ? Огромное честолюбие, железная воля, великий дар администратора… и еще – чрезвычайно развитое чувство долга, ответственности за исполняемую должность. Похоже, что Октавиан смолоду привык глядеть на весь мир как на театр, где главное для актера – безупречно сыграть роль длиною во всю жизнь, ни разу не сбившись и сделав все, чего потребует Судьба. Такая работа требует постоянного насилия над своей личностью. Видимо, Октавиан созательно превращался с годами в идеального политического робота, играющего роли Императора, Консула, Трибуна, Цезаря, Августа, Верховного Жреца, Отца Отечества, Наилучшего Правителя - все эти титулы были ему даны послушным сенатом.

В начале новой эры Августу исполнилось 63 года. Правит он уже 30 лет, и главное дело жизни сделано: Римская держава обрела внутренний мир и порядок. Согласно переписи, в государстве насчитывается более 4 миллионов полноправных граждан. Прочих подданных Рима не перечесть но их, по крайней мере, вдесятеро больше. Август продолжает распространять гражданство в осторожном темпе – но реальное содержание привилегий римского гражданина неуклонно падает. Два века спустя император Каракалла “дарует” римское гражданство всем своим подданным; этот эдикт не будет иметь большого значения.

Фактически Римская держава превратилась в монархию. Но на официальном жаргоне ее еще долго будут именовать республикой, ибо сенат действует (под руководством Августа). Сенаторы управляют провинциями – но лишь теми, где нет легионов; губернаторов пограничных провинций назначает император. Он – верховный главнокомандующий 30 легионов; он назначает префекта, управляющего Городом в отсутствие Августа. Прошли времена, когда городские и государственные дела решались на Форуме - голосованием, или схваткой между гражданами. Теперь все текущие вопросы решаются в канцелярии Августа: там вершат дела вольноотпущенники императора из числа ученых рабов – греки или сирийцы, не имеющие даже гражданских прав.

Важнейшие проблемы державы обсуждает Государственный Совет, составленный из сенаторов – но сенату не подвластный. Наоборот – сенат подвластен императору, который решает вопросы о пополнении сената новыми членами или об исключении провинившихся сенаторов. Август контролирует и состав “второго сословия” – всадников, поставляющих кадры для офицерского состава армии и администраторов в римские провинции. Для вступления в привилегированные сословия требуется довольно высокий имущественный ценз; однако при наличии достаточных средств, или знатного происхождения и деловой хватки римлянину имперской эпохи нетрудно сделать карьеру в рамках государственной машины.

Но только в этих рамках! Политической самодеятельности в Риме больше нет: такова цена, уплаченная за прекращение гражданских усобиц. Подавляющее большинство современников Августа не считает эту цену чрезмерной: ведь римляне перестали убивать друг друга, экономика процветает, а внешняя политика успешна. Город Рим регулярно снабжается хлебом из Египта, подвластного лично императору. Парфянский царь под угрозой римского вторжения освободил всех пленных римлян и вернул Августу знамена легионов Марка Красса, разгромленных полвека назад в битве при Каррах. Римская цивилизация укоренилась в Галлии; довольно успешно идет завоевание Германии. Римские легионы прошли всю Испанию и Северную Африку, укрепились на Рейне и на Балканах, побывали в Британии и на Евфрате – и почти всюду были непобедимы.

Все это – бесспорные успехи; но успехи государственной машины, а не общества в целом. Римский социум вступил в эпоху кризиса, и отчуждение имперской власти от управляемых масс – не причина, а следствие глубоких экономических процессов. Произошел переход от фермерского сельского хозяйства к латифундиям; народное ополчение превратилось в профессиональную армию, пожирающую чужие народы и истощающую свой этнос… Это явный шаг назад – от производящей экономики к присваивающей!

Отныне римская держава обречена на деградацию - экономическую и политическую. Медленнее всего будет деградировать военная машина, постепенно превращаясь из национальной армии в “иностранный легион”, набираемый из окрестных варваров. Но стоит такой армии ослабеть – и империя рухнет от ударов тех варваров, с которыми она еще вчера легко справлялась.

Столь же печальна судьба римского народа в начале новой эры. Отчуждение основной массы граждан от развития экономики и державы разрушило привычную систему ценностей – тех идеалов, которые объединяют толпу людей в единый этнос, позволяют им ощущать себя частями великого целого. Республиканские римляне поклонялись многим богам, но самой важной богиней была Рома – символ Города вместе с народом, его населяющим. Империя – не замена Роме. Она служит божеством только для своих жрецов - немногих администраторов и военачальников, чьи личности вполне самовыражаются в служении государственному механизму.

А простые грваждане Рима чувствуют себя осиротевшими, духовно ограбленными. Отсюда – жадный поиск новых ценностей, новой веры и новых богов, дающих прочную основу для душевного спокойствия, для уверенности, что ты правильно живешь, и для надежды на лучшую долю в загробном мире. Чего только не перепробуют римляне в первые века новой эры: “все культы в гости будут к ним”, кроме разве что буддизма. Окончательный выбор будет сделан в пользу христианства – самой “личностной” из ближневосточных религий. Имперская машина не одобряет новую веру – но противопоставить ей она ничего не может. В конце концов император Константин объявит Христа равноправным с богами-олимпийцами, чтобы крепче привязать обновленный народ к старой державе. Но державу это не спасет…

Шагнем теперь дальше на восток – в Иран, куда почти не ступала нога римского легионера. Странно выглядит Парфянское царство, процветавшее здесь 5 веков - с середины 3 века до н.э. до середины 3 века н.э. Но не стоит винить в этих странностях самих парфян – отважных конных витязей из северной степи, отнявших эту землю у Селевкидов – восточных наследников Александра Македонского. Великий завоеватель не пытался превратить персов в эллинов: он только создал эллинистические колонии в городах Ирана и породнил македонскую знать с персидской. А глубинка персидской земли продолжала жить, как прежде: пахали землю, говорили по-персидски, чтили светлого бога Ахурамазду и ненавидели темного духа Аримана, не увлекаясь чуждой городской культурой и не подлаживаясь под стиль жизни завоевателей.

Когда с севера пришли парфяне, родственные персам по языку – персидские крестьяне не оказали им сопротивления. Горожане тоже не стали защищать режим Селевкидов: ведь новые владыки не мешали им жить по-старому. Победители-парфяне довольно быстро переняли у городских чиновников персидскую государственность, а потом увлеклись и блестящей культурой эллинизма. В итоге они не стали эллинами, но не слились и с персами и оказались во главе государства, чьи подданные исправно платят налоги, но смотрят на своих владык, как на чужаков.

Понятно, что цари такой внутренне разобщенной державы не способны на великие завоевания. Но защищать свою новую родину парфяне умели, и не раз задавали трепку легионерам, если те вторгались в Армению или Месопотамию. В борьбе с парфянами погиб победитель Спартака – Марк Красс : семь пеших легионов оказались бессильны против конных лучников и латников Парфии.

Но к началу новой эры в Парфянском царстве наступил разброд : отцеубийство сделалось нормой престолонаследия, а вмешательство Рима не дает распрям утихнуть. Веком позже император Траян сумеет захватить парфянскую столицу - Ктесифон на Тигре – но удержать завоеванное не хватит сил. Еще через сто лет - в 224 году новой эры – персы восстанут против парфянского господства под руководством рода Сасанидов и возродят свою национальную державу – Эраншахр. В итоге Ближний Восток окажется вновь поделен между двумя государствами, представляющими разные цивилизации. Новый Иран и Восточный Рим будут веками торговать или воевать на равных, отражать набеги варваров или подчиняться им, вести умеренный культурный обмен все это рядом, но порознь, как было до Александра Македонского.

Но довольно о Западе! Нас ждет Дальневосточная Ойкумена, которую ее обитатели именуют Тянь Ся - Поднебесная. Этот мир разделен на две совсем не похожие части: орошаемые водами Хуанхэ лессовые равнины Китая и сухую степь Монголии. Впрочем, оба эти названия возникнут через много веков, а пока земледельцы Востока называют свою общность Чжун Го - Серединным Государством. Северо-западный край населен тюрко- и монголоязычными кочевниками, которые именуют себя словом “хунн” – “человек”. С запада и юга Тянь Ся ограничена горными хребтами и тропическими лесами долины Янцзы. В этой относительной изоляции развилась самобытная цивилизация, которую интересно сравнить со средиземноморской.

Прежде всего, Восток намного моложе Запада: первый город на китайской земле возник, видимо, в начале 2 тысячелетия до н.э., а в Палестине на полсотни веков раньше. Поэтому Восток менее разнообразен: здесь не было столь длительного взаимодействия различных цивилизаций, которое породило сложную культуру Средиземноморья. Оттого на Дальнем Востоке не возникли городские республики – полисы. Китайские города зарождались, как племенные крепости; потом они превращались в столицы княжеств, а еще позже – в центры имперской власти, где жили и творили придворные мудрецы.

Один из них – Конфуций – создал новую этику, уподобив поведение человека в рамках семьи поведению его в рамках государства. Так сложилось учение о взаимных обязанностях правителя и подданных, о рациональном подходе “просвещенного мужа” ко всем общественным явлениям. Не случайно конфуцианство сохранилось в течение 25 веков: ведь оно устанавливает форму мирного сосуществования личности с отчужденным от нее государственным механизмом, и эта форма успешно работает – если общество не находится в состоянии кризиса. В противном случае система Конфуция приносит больше вреда, чем пользы…

Другой линией политической мысли в Чжун Го был “фа цзя”, или “легизм” учение о государстве как творческой силе, преобразующей общество в кризисной ситуации. Понятно, что в жизни Поднебесной чередовались эпохи преобладания легистов и конфуцианцев. Первые делали больше новых и важных дел, причиняя больше страданий подданным державы - в том числе конфуцианцам. Вторые больше размышляли, учили, писали; поэтому в зеркале китайской историографии легисты нередко выглядят дьявольским отродьем, а все конфуцианцы – очень милыми людьми.

Разнородная Италия подчинилась Риму после того, как он научился привязывать к себе союзников узами выгоды – а не только страха. В однородном Китае обошлось без этих тонкостей. Канцлер Шан Ян внедрил в бедном и воинственном царстве Цинь систему гражданской администрации, не уступавшую в эффективности ее современнице – системе Птолемеев в Египте. После этого гегемония Цинь в Поднебесной была обеспечена, и веком позже вся страна объединилась в империю Цинь.

Этот гигантский труд возглавили три человека: правитель Чжен-ван (будущий император Цинь Ши хуанди), министр Ли Сы и полководец Мэн Тянь. За 20 лет были покорены шесть враждебных царств, закончено строительство Великой стены, создана единая система мер и монеты, унифицирована система иероглифов. Подверглась унификации и сфера культуры. Изучение общественных наук было запрещено всюду, кроме столичного университета: только здесь могли храниться старые и писаться новые книги политического содержания. “Лишние” книги (например, летописи княжеств – соперников Цинь) сжигались, несогласных грамотеев казнили.

Так китайцы промчались тот путь, на который римляне потратили полтора века – от борьбы с Карфагеном до диктатуры Цезаря. При этим были пролиты реки крови, и сами творцы империи заплатили жизнью за свой успех: император был отравлен, его советники – казнены. Свирепая держава Цинь вскоре рухнула – но столь же быстро возродилась под именем Хань, после недолгой гражданской войны, в которой крестьянский воевода Лю Бан одолел отважного князя Сян Юя и сделался императором Гао-цзу.

Этот невозмутимый и упорный умник во многом напоминает Октавиана Августа. Но римлянину приходилось изобретать почти все компоненты нового государственного порядка, а китаец в основном возрождал – тихо и без лишней крови – учреждения империи Цинь. Все это происходило на Дальнем Востоке двумя веками раньше, чем в Средиземноморье; такая “разность фаз” сохранялась и в последующие века. Например, через век после Августа великий воитель Траян завершит покорение Германии и Дакии, укротит парфян и раздвинет границы Римской державы до максимальных пределов. А во многом похожий на Траяна император Хань У-ди через век после Гао-цзу покорил племена “варваров” в лесистой долине Янцзы и упорно (хотя мало успешно) воевал со степными хуннами, которые создали свою первую державу во время гражданской войны на развалинах империи Цинь.

Многочисленная китайская пехота с арбалетами успешно отражала атаки конных лучников-хуннов; но удержать захваченную степь, где китайские крестьяне не могли и не хотели жить, было невозможно. Правда, на стороне державы Хань (как и Рима) было превосходство городской цивилизации. В родовом обществе Хунну началось разложение, стимулируемое подарками ханьских дипломатов хуннским старейшинам и вождям. Усобицы ослабили кочевников - и за полвека до новой эры почти все вожди хуннов признали себя вассалами дома Хань. Триумф империи над варварами был полный – вроде триумфа Траяна над Германией.

Но после Траяна Римская империя пошла под уклон. И в Поднебесной после побед У-ди бурно разрослась бюрократия. Веком позже – в первые годы новой эры - незнатный чиновник Ван Ман путем интриг сделался сначала всемогущим канцлером державы, а потом сам взобрался на имперский трон.

Опытный администратор, Ван Ман видел, что экономика страны перенапряжена. Чиновный аппарат непомерно разросся, бесполезные расходы двора огромны, а крестьяне и купцы задавлены налогами и административными ограничениями. Простейшим выходом было бы возвращение к системе Гао-цзу: ослабить государственный контроль над экономикой, сократить расходы, уменьшить налоги и ждать, пока производительные силы страны самовосстановятся. Так рассудил бы прагматик. Но Ван Ман был конфуцианец и твердо знал, в чем спасение: в возврате к “доброй старине” эпохи Чжоу (тысячелетней давности)!

В те времена не было купеческой самодеятельности; землю не продавали и не покупали - ею владел род; все излишки урожая сдавались в амбары правителя – вана, и в случае нужды распределялись среди населения. Работорговли не было, денежная система была иная, и администрация – тоже… И всю эту старину надо восстановить, чтобы в Поднебесную вернулось благоденствие!

Ткой антиэкономический план Ван Ман попытался претворить в жизнь, сочетая всю решимость догматика с бесцеремонностью придворного интригана. Жертвы были велики, а результаты – катастрофичны. Ван Ман сверг династию Хань и воцарился сам; он поссорил правительство с крупными землевладельцами, привел в ярость большинство чиновников и в полное изумление – всех вассалов державы. Тяжелее всего пришлось податным сословиям - и в 17 году началось великое крестьянское восстание “Красных бровей”, уничтожившее режим Ван Мана.

Как и прежде, плоды крестьянских побед пожали князья и крупные землевладельцы. Они выдвинули лозунг “возврата к порядкам Гао-цзу”, провозгласили императором Лю Сю (потомка дома Хань), и в 27 году в Поднебесной утвердилась новая империя – Младшая Хань. Через полтора века она также придет в упадок, и после нового восстания “Желтых повязок” страна распадется на феодальные уделы. Тут начнется Переселение народов, и на смену четырехвековой имперской эпохе придет четырехвековое господство варваров в Поднебесной. Все это произойдет на два века раньше аналогичных событий в Западной ойкумене…

Интересный параллелизм! Видимо, многое в нем закономерно. Например, переселения “варваров”, которые римляне и китайцы считали стихийными бедствиями. Весьма вероятно, что таковы неизбежные последствия многовековой имперской экспансии. Вглядимся, например, в судьбу народа хуннов. Когда большинство родовых вождей признало диктат Хань, не все родовичи последовали за ними. Самые неукротимые ушли на северо-запад, за пустыню Гоби. Там общественный строй хуннов претерпел важную эволюцию: наряду с родом, сложилась военно-демократическая ОРДА – община воинов во главе с выборным воеводой (ханом). Двойная система власти “род-орда” оказалась наиболее жизнеспособной в век непрерывных войн и вынужденных переселений.

Отрезанные от китайских рынков, северные хунны вскоре сдвинулись к западу – поближе к оазисам бассейна реки Тарим, где кочевники вели необходимый товарообмен с оседлыми земледельцами. Но в конце 1 века н.э. и в этот западный край вторглось китайское войско “конкистадора” Бань Чао. Младшая Хань стремилась установить контроль над возможно большей частью Шелкового пути, который уже три века связывал Поднебесную со Средиземноморьем – через Среднюю Азию, Иран и Ближний Восток.

В новой войне с китайцами хунны были разбиты; к тому же на востоке Великой Степи началась вековая засуха. В таких условиях общество хуннов распалось: роды опять подчинились победителям-китайцам, а орда спаслась бегством далеко на запад – в Приуралье, куда прежде не доходили кочевники-монголоиды. Здесь хунны смешаются с местными угроязычными народами, и хуннская орда совершит подвиг, немыслимый в рамках родового строя: сплотит разноязычные этносы, объединяемые лишь кочевым бытом, в единую державу.

Так ханьская агрессия породила, в конечном итоге, государство гуннов; почти так же римская агрессия в Цетральной Европе вызвала сплочение многих германских, славянских и балтских племен в державу готов. В 4-5 веках гунны и готы будут бороться на равных, деля наследство умирающей Западной Римской империи и испытывая на прочность ее восточную сестру. На Каталаунском поле, в романизованной Галлии готские дружины под командой последнего римского полководца Аэция остановят в 451 году грозное войско вождя гуннов – Аттилы. Затем непрочные державы гуннов и готов распадутся - и входившие в них народы начнут перекраивать карту новой варварской Европы…

А что происходит между Западом и Востоком - в Средней Азии и Индии ? Это особый мир, со своей древней цивилизацией. Горные перевалы на северо-западе Индостана образуют удобные ворота в Среднюю Азию, а древний морской путь ведет от берегов Индии в Персидский залив. Это издавна открывало Индийскую ойкумену внешним культурным влияниям и нередко – военным нашествиям. Изобилие плодородной земли, покрытой лесами и орошаемой муссонными дождями, отсрочило в Индии наступление относительного переселения, ведущего к острым социальным или этническим конфликтам, к образованию крупных государств. Только в 5 веке до н.э. противоречия в индийском обществе привели к успеху новых идеологий – буддизма и джайнизма, провозгласивших духовное равноправие всех сословий и народов. Первая общеиндийская империя Маурья возникла еще двумя веками позже – сразу после македонского нашествия. Ее создатель Чандрагупта симпатизировал проповедникам-джайнам, а его внук Ашока – буддистам.

После Ашоки держава Маурья ослабела; Индийский мир вернулся к прежнему состоянию политической и культурной мозаичности. Здесь есть и монархии, и республиканские общины верующих – сангхи. Буддизм и джайнизм не смогли вытеснить множество более древних культов даже в “арийском” сердце страны, а юг Индостана издавна населен дравидами – потомками жителей древней Мелуххи, ровесницы Шумера и Аккада.

На рубеже новой эры в Индию вторгаются новые волны завоевателей из Средней Азии. После смерти Александра Македонского здесь возникло Греко-Бактрийское царство - эллинистическая колония в сердце Азии, населенная, в основном, ираноязычными бактрийцами и согдийцами. Царь Деметрий Бактрийский в начале 2 века до н.э. захватил север Индии, отчеканил здесь первые монеты с двойной надписью (по-гречески и на пракрите) и тут же лишился родной Бактрии, где восстал его полководец Евкратид. Удачливый мятежник, в свою очередь, вторгся в Индию – но был отражен новым греко-индийским царем Менандром.

Вскоре Греко-Бактрийское царство покорили восточные ираноязычные кочевники – тохары (китайцы называют их “юэчжи”), выбитые из монгольской степи хуннами, когда те создавали свою степную державу для борьбы с империей Цинь. Побежденные отошли на запад, оказались там сильнее бактрийских греков (или получили поддержку местных оседлых соплеменников) и в начале новой эры создали на бактрийской земле царство Кушан (названное, видимо, в честь правящего рода тохаров). В конце 1 века новой эры кушаны, в союзе с китайской армией Бань Чао, одолели хуннов и удержали Среднюю Азию. Затем кушанский царь Канишка, идя по стопам своих греческих предшественников, подчинил Северную Индию.

Объединив греко-бактрийское и греко-индийское наследия, царство Кушан, не уступающее по могуществу Парфии, служит важным мостом для распространения индийской культуры во всей Средней Азии и в Китайском мире. Так третья великая ойкумена Земли, не будучи (в отличие от Рима и Хань) владычицей народов, становится их учительницей: звание не менее почетное. Суда индийских мореходов везут культуру своей родины на крайний юго-восток Азии. Здесь в начале новой эры появляется княжество Фунань – предтеча будущей Камбоджи, зародыш “Внешней Индии” в джунглях Индокитая.

К сожалению, лесным варварам Европы повезло меньше, чем лесным варварам Индокитая. Нам трудно вообразить сейчас, какая это была потеря – разрушение римской военной машиной юных варварских культур. И не только юных: ведь Кельтский мир был ровесником римского государства, а Галлия времен Цезаря не уступала по культурному развитию гомеровской Греции. Те же гордые воины на колесницах, те же певцы-барды, сходная бронзовая металлургия и высокая культура земледелия; столь же богатая мифология. Галлы были лучшими конниками, чем римляне; их одежда лучше соответствовала среднеевропейскому климату (вспомним, что “брюки” – галльское слово).

Только города галльских племен не были еще полисами с развитой промышленностью, а система родовых общин и боевых дружин не могла победить армию великой державы. Что стало бы с Ахиллом, столкнись он на поле боя не с дружиной Гектора, а с римским легионом ? Нечего было бы воспеть Гомеру, и некому стало бы слушать его! Но, войдя в Средиземноморскую ойкумену, вчерашние побежденные - кельты, даки и другие варвары – стали сегодняшними учениками и завтрашними наследниками европейской цивилизации наряду с германцами и славянами.

Мы знаем, что к началу новой эры славянские и германские языки вполне сформировались и обособились; но где именно звучит та или иная речь неведомо. В конце 1 века римский историк Тацит уверенно разделит всю варварскую Европу на “Германию” и “Сарматию”. Это будет деление не по родству языков (плохо известных римлянам), а по хозяйственному признаку: “германцы” – оседлые земледельцы, а “сарматы” – кочевые скотоводы. Но все же отсутствие славянских по звучанию слов в текстах Тацита говорит нам, что славяне той поры с римлянами почти не сталкивались.

До сих пор мы рассматривали великие цивилизации Земли и их варварскую периферию порознь; но каковы связи между ними ? Один вид таких связей взаимное влияние великих держав через вызываемую ими военную активность соседних варваров – мы наблюдали на примере хуннов и кушан в Средней Азии. Случались и более причудливые контакты. В 36 году до н.э. – когда Антоний и Октавиан готовились к последней войне за власть в Средиземноморье, когда в Египте правила Клеопатра, в Иудее – царь Ирод, а в Китае император Юань-ди – в этом году в Таласской долине (на юге будущей Киргизии) разыгралась “Малая битва народов”.

Китайский ссыльный авантюрист Чэнь Тан с отрядом арбалетчиков и добровольцев, навербованных в оазисах Тарима, осаждал крепость хуннского вождя Чжи-чжи, бежавшего от китайцев сюда – на дальний запад, в сферу влияния парфян. В составе гарнизона крепости было несколько сот пеших латников – римлян, попавших в парфянский плен при разгроме армии Красса, потом служивших на восточной границе Парфии и теперь помогавших хуннскому вождю – союзнику парфян в их борьбе с кушанами. Китайские арбалеты оказались эффективнее римских мечей; крепость была взята, хунны – перебиты, а римляне опять попали в плен. И возможно, кто-нибудь из ветеранов Галльской войны Цезаря, направленный в помощь Крассу, кончил свои дни на военной службе в Чжун Го - на другом краю Евразии. Странно шутит судьба!

Но такие стычки не типичны. Гораздо большую роль играет товарообмен между удаленными ойкуменами. Несмотря на медленное движение караванов по Шелковому пути, китайские товары имеют устойчивый спрос среди римской знати. Не зря Август, стремясь уменьшить отток золота из своей империи на восток, особым эдиктом “против роскоши” ограничил ношение шелковых одежд сенаторами и всадниками.

Гораздо труднее происходил перенос технических изобретений из одной ойкумены в другую. Арбалет, появившийся в Китае задолго до образования империи Хань и успешно примененный в малой Таласской битве, попал в Средиземноморье только в эпоху арабских завоеваний. Не достиг Рима и компас, изобретенный в Китае во 2 веке до н.э. и намного облегчивший путешествия через Великую Степь…

Еще хуже обстояло дело с культурными контактами разных ойкумен. С каким изумлением и восторгом прочел бы Сыма Цянь – первый и величайший историк Китая, современник императора У-ди – труды своих предшественников: Геродота и Полибия! И как интересно было бы Августу или его ровеснику – историку Титу Ливию – прочесть рассказы Сыма Цяня о рождении империй Цинь и Хань!

Увы – языковый барьер и барьер расстояний нерушимой стеною отгораживали античные ойкумены друг от друга. Только купцы и монахи добирались изредка через горы и степи, пустыни и джунгли до немыслимо далеких и невообразимо чуждых миров – а их рассказы воспринимались на родине, как сказки. Новая эра только начиналась: впереди было много веков независимого освоения земных просторов разными народами и цивилизациями Земли.

Таковы правила и причуды суровой дамы – Истории…

В середине III века Рим торжественно отметил свое тысячелетие. Император, Филипп объявил столицу вечным городом. Но никто не был уверен, просуществует ли славная империя еще хотя бы век. Сколько лет усидит на троне сам, Филипп? Как будут звать его убийцу и преемника, какого рода-племени он будет? В каком краю империи легионеры объявят своего командующего императором и в очередной раз перетряхнут чиновную пирамиду великой и больной державы?

Через два года кое-что прояснилось: на смену, Филиппу, сыну сирийского вождя, пришел Деций – сын иллирийского крестьянина, который не жаждал смерти, Филиппа, сам не рвался к имперскому венцу; но его желания не имели большого значения. Он командовал войсками на Дунае, он отразил очередной набег карпов – воинственного народа, сменившего покоренных Траяном даков, и этой победы было достаточно, чтобы гордые легионеры приказали полководцу: “Веди нас на Рим! Иначе смерть тебе, а мы найдем другого вождя!”.

Такой порядок престолонаследия утвердился в Римской империи в III веке. Но можно ли назвать это порядком? Какой социальный кризис разъедает римское общество и проявляется в немыслимой чехарде императоров? Каков вероятный исход этого кризиса? Попробуем в этом разобраться и вспомним далекое прошлое – бурную эпоху Мария и Суллы. Тогда впервые римские солдаты захватили Рим, ограбили его, и гражданам казалось, что “настали последние времена”. Однако это был всего лишь конец республики, его причины были ясны проницательным современникам. Обезземеленное италийское крестьянство наполнило армию; воин-профессионал сменил воина-ополченца; порвались экономические связи между армией, расширявшей пределы государства, и сенатом, который заседал в Риме и правил державой. В таких условиях честолюбивый полководец мог уже убедить своих солдат разогнать сенаторов и установить в городе свой порядок – военную диктатуру. Все это кончилось созданием империи - новой формы политического равновесия между сенатом и армией.

Но тогда легионеры и сенаторы сознавали хотя бы свое этническое единство: общий язык, общих богов, память об общих предках – основателях римского величия. И хотя легионеры и сенаторы боролись между собой за власть в державе, но никто из них не смотрел еще на Рим как на дойную корову, из которой надо лишь выжать побольше молока, то бишь денег, а там – хоть трава не расти. Три века спустя ситуация в корне изменилась: прочное этническое единство римлян исчезло. Оно сменилось неопределенным гражданским равенством, которое не может убедить солдата-иллирийца, несущего службу в Сирии, считать солдата-галла, служащего в Испании, своим братом по оружию. Теперь римских легионеров объединяет лишь одно – постоянная борьба с варварами и возможность при удаче посадить своего командира на трон, получив за это повышенную плату. Не предвещает ли все это близкий конец римского государства?

Оказывается, нет Единая Римская империя просуществует еще почти два века, хотя странная это будет жизнь державы, лишенной создавшего ее этноса. Что же, нет единого этноса, зато есть единая римская цивилизация; нет государственного аппарата, способного контролировать армию, зато есть армия, способная контролировать государственный механизм; нет легионеров родом из Италии, но есть легионеры родом из провинций, и наконец, есть варвары – их более чем достаточно!

Что-то непонятное случилось в глубине европейских лесов и степей: после долгого перерыва оттуда выходят все новые полчища варваров с не ведомыми прежде именами и невиданным боевым мастерством, умножающим их всегдашнюю храбрость. Аламаны, готы, франки, карпы – кто слышал о них еще тридцать лет назад? А теперь они побеждают имперские войска так же часто, как те побеждают их; натиск варварской Европы на Римскую империю впервые сравнился с обратным давлением римской агрессии. Скоро император Деций погибнет от готского копья – тоже впервые в римской истории от готов.

Но самое удивительное и грозное – это явное военно-техническое превосходство варваров над легионами империи. Испокон веков нерушимый пеший строй легионов уверенно отражал лихой натиск варваров, будь то пешие копейщики или конные лучники. На этом основании римляне всегда пренебрегали конницей, набирали ее из варваров, но теперь ученики превзошли учителей. Прочные металлические стремена – в них можно поворачиваться на скаку и стрелять из лука вперед, вбок и назад, в стремя можно упереть пику и на полной скорости врезаться в строй врага, пронзая латы и щиты. Эти приемы давно изобретены на Востоке, как и полный латный доспех, покрывающий всадника и коня. Все это парфяне продемонстрировали римлянам еще при Каррах, в эпоху Красса и Цезаря; .но римляне не усвоили этот урок вовремя, европейские варвары обогнали в этом деле имперцев, и теперь полководцы империи должны срочно наверстывать упущенное, переучивать своих солдат…

Или не стоит их переучивать? Ведь если ужесточить воинскую дисциплину, то легионеры бунтуют и полководец лишается головы. Не проще ли принимать в имперские войска массу варваров – готовых бойцов - и постараться превратить этих волков в овчарок? Варвары рвутся в империю, привлеченные ее легендарным богатством, но служба в легионах открывает самый верный путь к этому богатству. Такой стиль рассуждений не нов, примерно так же рассуждал Марий, когда открыл доступ в армию римским пролетариям, чтобы те не бунтовали без толку в городе, подстрекаемые народными трибунами или подкупаемые сенаторами. Кто сыграет роль нового Мария теперь, в эпоху кризиса той империи, основу которой заложил старый Марий? Такие люди есть, их немало, все они уже в зрелом возрасте, хотя никто из них не знает о своей будущей императорской судьбе. Вглядимся в их лица и дела - это их труд продлит существование Римской империи еще на два столетия.

Вот Марк Кассиан Латиний Пос-тум – военный наместник на Рейне; он отчаялся сохранить империю как целое и хочет спасти хотя бы ее дальний, полуварварский запад – Галлию, Иберию, часть Германии. Здесь он создаст по римскому образцу галльскую державу и будет успешно править ею. Через двадцать лет, когда император Аврелиан неожиданно преуспеет в восстановлении Римской державы, преемник Постума Тетрик бросит своих бунтующих солдат, сдастся Аврелиану и таким образом вернет Галлию в имперское лоно. А еще через два века, когда империя окончательно погибнет, тогда именно здесь, в Галлии, сохранится последний ее побег – галло-римское королевство Сиагрия, которое позднее растворится в новой, уже чисто варварской державе франков.

Вот Публий Лициний Игнатий Галлиен – самый молодой и неукротимый поборник имперского единства. В течение пятнадцати лет он будет неустанно отражать варварские набеги, сокрушать одного за другим самозваных императоров в Иллирии, Паннонии, Мезии, Италии, отражать грозный натиск персов в Малой Азии вместе со своим другом - арабским полководцем Оденатом. Галлиен укротит отчасти экономический произвол, италийской земельной аристократии; он исключит сенаторов с военной службы, он впервые создаст в римской армии мощные конные корпуса из варваров… Только преждевременная смерть лишит его заслуженного титула “Реститутор Орби” - “Восстановитель Мира”, который достанется его соратнику и преемнику – Аврелиану.

Луций Домиций Аврелиан прославится больше всех. Он окружит Рим стеной, чего не требовалось в течение шести веков, но теперь это необходимо для спасения столицы от варваров и узурпаторов. Он вынужден будет отдать Дакию на произвол варваров, но сумеет сохранить Мезию, Паннонию, Иллирию и Далмацию. Он удержит Северную Африку, вернет Галлию и Иберию в рамки империи и сокрушит эфемерное арабское королевство Пальмира, основанное Зенобией - самовольной и талантливой вдовой победителя персов Одената.

Все это будет, но будет и другое - приобщение новых варваров к имперскому образу мышления. Для этого недостаточно ввести их в армейскую систему Рима; нужен некий переворот в идеологии, который позволил бы свеву и карпу, аламану и готу почувствовать себя частью единого целого вместе с иллирийцем и сирийцем, галлом и мавром. В таких случаях очень полезна бывает государственная религия, но в Риме ее нет, и это плохо отражается на патриотических чувствах подданных империи. А тут еще эти назойливые христиане: их секта существует около двух веков, и лишь в последние десятилетия она быстро множит свои ряды. Кто же они, новые христиане? Кто были их отцы и деды, не питавшие симпатий к образу распятого иудейского мятежника? Они были верными подданными империи, однако не входили в состав самоуверенного этноса римлян.

Они были эллинисты по культуре, то есть наследие Александра Македонского и Платона было им понятнее и дороже, чем наследие Цезаря и Цицерона. Но пока сильная империя могла защитить своих подданных от варварских набегов и внутренних усобиц, до тех пор подданные исправно чтили обожествленную персону императора. Теперь все изменилось: божественный Филипп или божественный Деций не могут защитить подданных Рима от грабежей и насилий, а привлекательность эллинизма резко упала везде, от Ирана до Галлии. Это конец эллинистической цивилизации и одновременно конец этнического государства римлян… Но свято место пусто не бывает!

Грамотный политик, Филипп проявлял терпимость ко всем религиозным культам, включая христианство. Упрямый консерватор Деций провел первые жестокие гонения против христиан, признав тем самым их общину серьезной политической силой, независимой от имперской власти. Просвещенный воитель Галлиен будет поощрять соревнование разных вер, не делая окончательного выбора между ними. Только к концу третьего века выяснится, что христианство превосходит всех своих соперников во влиянии на умы имперцев и варваров. Тогда мудрый политик Константин начнет открыто покровительствовать странной “вере рабов и бедняков”, а затем объявит ее государственной религией Новой Римской империй, где вчерашние “варвары” – ныне почитатели Христа - сменят потомственных эллинистов, поклонников Mapca или Логоса, во всех сферах общественной жизни.

Впрочем, обновить империю и сменить государственную религию все же легче, чем сформировать новый этнос патриотов, способных провести свою державу сквозь беды и кризисы. Именно общины имперских христиан, набирающие силу в III веке на Балканах и в Малой Азии, станут в следующем веке ядром кристаллизации нового этноса “ромеев”, которые воспримут свое имя от римлян, свой язык – от греков, свою веру – от непокорных подданных поздней Римской империи, а свою государственную традицию – от доблестных императоров-язычников, спасших Римскую державу в грозном третьем веке. Имена этих ратоборцев будут забыты в новой процветающей Византии. Таковы правила и причуды суровой дамы – Истории…

Средний Восток – иранский мир, Китай…

Перенесемся теперь на Средний Восток – в иранский мир, где господствует держава Сасанидов. Четверть века назад князь Арташир, сын Папака, возглавил народное восстание персов против династии парфянских царей – Аршакидов, и в считанные годы возродились слава и блеск древнего Ирана. Именно так как возрождение древней империи Кира и Дария – рассматривают персидские владыки свое новое царство. Не случайно, одолев парфян, Арташир тут же потребовал от Рима возвратить все земли, некогда подвластные персам, включая Египет и Малую Азию. Конечно, Рим отказал дерзкому азиату; но с тех пор его восточная граница не знает покоя. Сын Арташира Шапур направляет сюда одну армию за другой, и давняя власть Рима над Ближним Востоком опасно содрогается Месопотамия. уже потеряна для римлян, в Малой Азии персидские успехи также значительны.

Однако не чувствуется в нынешнем персидском натиске той уверенной легкости, которой были отмечены завоевания Кира – основателя первой персидской державы. Что-то изменилось за восемь столетий: то ли сами персы уже не те, то ли иными стали жители Ближнего Востока? Пожалуй, верно и то, и другое. Поразительные успехи войск Кира объяснялись не столько персидской доблестью, сколько тем, что давнее экономическое единство Ближнего Востока располагало к его политическому объединению, хотя бы и внешней силой,эту роль сыграли древние персы в эпоху Ахеменидов. Ныне же Ближний Восток объединен Римской империей и не стремится менять старого хозяина на нового.

И не так уж симпатичен новый хозяин: Сасаниды проявляют куда меньше веротерпимости, чем их давние предтечи – Ахемениды, или их прямые предшественники – Аршакиды Это понятно - национальная религия персов неизбежно стала их знаменем в борьбе против парфян, которые симпатизировали эллинизму. Однако за пределами собственно иранской территории знамя иранской религии не популярно, а сменить его Сасаниды не в силах – иначе жрецы-огнепоклонники свергнут их самих. И хотя царь Шапур сочувствует проповеди нового пророка Мани, отвергающего духовный авторитет жрецов-мобедов, но уравнять новую ересь в правах с традиционной религией не смеет даже царь, царей. Мани будет казнен; однако его учение широко распространится на Ближнем и Дальнем Востоке, оно станет знаменем угнетенных масс в борьбе с засилием самоуверенной и жестокой государственной церкви…

По этим причинам почти все соседи сасанидского Ирана - буддисты. Восточный дракон, и индуисты, христиане и иудаисты, разнообразные язычники не желают попасть под власть царя царей; они храбро бьются с персами, несмотря на то, что имперский Рим мало чем может им помочь, и порою они одерживают победы там, где Рим отступает. В 260 году император Валериан (отец Галлиена) попадет в плен к Шапуру и сгинет там; арабский же вождь Оденат разобьет войска Шапура и будет гнать их до самого Евфрата. Армянский воевода Васак Мамиконян даже в плену обзовет Шапура самозванцем, откажется принять персидскую веру и погибнет, но армянский народ устоит в этой борьбе, христианство же сделается новой национальной религией армян и имперских римлян, в противовес персидской духовной экспансии.

А что же сам персидский народ? Он давно расщепился на сословия; пахари – вастриоршан - довольны восстановлением своей национальной государственности, но они не готовы поддерживать любую агрессию царя царей. В их былинах фигурируют не цари Ахемениды, а более ранние персидские вожди времен военной демократии. Им ни к чему новая мировая держава, которую пытаются строить Сасаниды, опираясь на персидскую аристократию - артештаран. Такой раскол между военной верхушкой и основной земледельческой массой подрывает политические амбиции Шапура и его наследников. Поэтому держава Сасанидов никогда не достигнет былых ахеменидских границ - она останется в пределах бывшей Парфии, хотя и окажется вдвое долговечнее первой персидской империи. Лишь арабский натиск под новым знаменем ислама сокрушит сасанидское царство через четыре века после его основания.

Ровно столько же – четыре века – просуществовала китайская империя Хань, но теперь она лежит в развалинах, и никому не ясно будущее Поднебесной. Здесь не было единой государственной религии, не появится она и впредь, но огромное изобилие философских школ в Китае обеспечивает любую возникающую здесь политическую партию своей уникальной идеологией, и не видно конца этой чехарде духовных ценностей и политических систем.

Сначала все казалось просто: на севере Китая образовалась мощная военно-феодальная держава Вэй, возглавляемая наследниками удалого и прозорливого Цао Цао, потомка одного из древних служилый родов империи. На юго-востоке, в низовьях Янцзы, сложилось консервативное царство У, чьи самозваные правители изо всех сил поддерживают призрак былого величия дома Хань. Наконец, в юго-западной твердыне Сычуань, отделенной от исконных китайских земель труднопроходимыми горами, возникло царство Шу, номинально возглавляемое потомками дома Хань, а фактически управляемое сектой монахов даосов.

Здесь правил несравненный Чжуга Лян – отшельник и музыкант, полководец и звездочет, инженер и законодатель. Гениальный психолог-практик, он одинаково легко понимал и направлял поступки и чаяния пахарей Сычуани и ханьских чиновников, лихих воевод последней имперской армии и независимых горцев лесного юга, храбрых кочевников-скотоводов запада и упрямых грамотеев-конфуцианцев. Современники считали, что государственный талант Чжуга Ляна и его личное обаяние не уступают дарованиям его прославленного тезки Чжан Ляна, заложившего четырьмя веками ранее основу ханьской государственной машины. Если кто-нибудь может вновь устроить в Поднебесной мир и порядок, то только этот “спящий дракон” - мудрец в монашеском платье!

Но и он не смог, и потомки сложат горькую эпитафию мудрецу: “Одною рукою он думал заделать дыру в небесах!” Именно так: над Китаем уже разверзлись небеса нового переселения народов, а впитать и укротить этот потоп некому – слишком далеко зашел социальный распад ханьского этноса к середине III века новой - еще никому не ведомой – эры. Сначала имперские полководцы и чиновники пассивно позволяли придворным евнухам тасовать и сбрасывать себя, как карты в колоде. Потом солдаты обезглавленной армии взбунтовались, а столичные администраторы дали себя перебить, как овец. Затем местные феодалы, подавив крестьянское восстание “Желтых повязок”, расчленили страну на множество уделов и погрязли в усобицах, позволяя уцелевшим чиновникам и монахам-грамотеям править от своего имени. А теперь последние осколки ханьского Китая быстро деградируют. В царстве Вэй воевода Сыма II уже сверг последнего правителя из рода Цао, на востоке умирает Сунь Цюань, основатель царства У, и в западном царстве Шу власть перешла из рук просвещенных монахов в руки диковатых воевод, готовых к последнему туру усобиц накануне массового вторжения варваров в Поднебесную.

Империя Хань возникла на два века раньше Римской империи и на четыре века раньше, чем держава Сасанидов, на столько же веков она опережает их в своей гибели. Однако судьбы имперского наследия оказываются разными в Риме, Китае и Иране. Римская держава продолжает жить даже в отрыве от создавшего ее этноса, солдатские императоры III века легко находят опору в массах легионеров, вчерашних варваров, готовых принять и поддерживать имперский порядок, столь отличный от надоевших им бесплодных племенных усобиц. Это непрочная опора для великой державы, но ее хватит до тех пор, пока не созреет новый этнос “ромеев”, который подхватит своими крепкими руками имперское здание, очистит его от многих косных традиций и институтов и на десять веков утвердит в Восточном Средиземноморье новую державу, которую мы именуем Византией, хотя основатели искренне считали ее Восточной Римской империей, прямой наследницей державы Цезаря и Октавиана. Совсем иной оказывается судьба ханьского наследия в Китае, хотя здешние “солдатские императоры” - Цао Цао, Лю Бэй, Сунь Цюань, Сыма II - не так уж сильно отличаются от своих западных современников Деция, Постума, Галлиена и Аврелиана. Каковы же причины различия судеб китайского мира и средиземноморской ойкумены? Их две. Во-первых, традиционная глубокая неприязнь китайцев к любым соседним варварам (в Риме, чьи основатели сами были очень пестрым сбродом, такие предубеждения не имели под собой почвы). Во-вторых, это высокая степень однородности китайской национальной культуры, достигнутая за четыре века существования Ханьской державы, по сравнению с редкостным идейным разбродом в поздней Римской империи.

Оба эти феномена имеют ясные корни. Экономический уклад соседей Китая, будь то приморские рыбаки, степные скотоводы или охотники лесов юга, так резко отличался от поливного земледелия коренных китайцев, что способ существования “варваров” казался среднему китайцу “нечеловеческим”, и потому ханьской администрации нетрудно было убедить своих подданных, что варвары не люди. Оттого варварам был закрыт путь в имперскую армию, и когда (во втором веке) боевые качества ханьских солдат-рекрутов упали так же низко, как боеспособность их западных современников – италиков, то набрать и вырастить новую армию оказалось не из кого, офицеров хватает, но солдаты ничего не могут и ничего не хотят уметь. Так что солдатская империя Цзинь, основанная талантливым и честным полководцем Сыма II на месте царства Вэй,это колосс на глиняных ногах, только свалить его пока некому, потому что варвары Великой Степи - тюркоязычные хунны и монголоязычные сяньби погрязли в усобицах и еще не заметили, как вдруг ослабел прежде грозный Китай.

Другой причиной гибели ханьского наследия стал трагический исход восстания “Желтых повязок”. Это был не простой крестьянский бунт, а широкое народное движение с продуманной, древней идеологией, возглавляемое монашеской сектой даосов, во многом подобных ранним христианам. В иных условиях такое сходство идеологий могло бы развиться и дальше: руководимые даосами крестьянские общины могли стать центрами кристаллизации нового китайского этноса на послеимперском пепелище. Однако преждевременная вспышка восстания и его разгром вызвали геноцид всех вожаков и идеологов народного движения. Немногие уцелевшие бежали на окраины страны, и пограничное а в сущности заграничное по отношению к коренному Китаю – царство Шу в Сычуани оказалось единственной зоной, где даосы сумели договориться с имперским воеводой Лю Бэем и вместе с ним построили государство нового типа, приемлемое как для бывших имперских подданных, так и для местных “варваров”. Тут бы и сложиться китайской Византии! Об этом мечтал фактический создатель, Шу – Чжуга Лян, и действовал он без ошибок.

Но волею исторических судеб даосы в Шу оказались оторваны от своих народных корней, оставшихся в долине Хуанхэ. Население Сычуани было чуждо ханьской традиции, учение даосов было непонятно здешним крестьянам, и эксперимент Чжуга Ляна кончился такой же неудачей, как позднейший эксперимент Сиагрия в Галлии, где последние римляне пытались возродить свою державу среди чужого народа после того, как Рим стал добычей варваров.

Итак, ханьский социум не сумел произвести в момент своей гибели жизнеспособное потомство, поэтому наследниками ханьских земель и дел станут варвары Севера, Запада и Юга, веками притесняемые ханьскими чиновниками и укрощаемые имперскими войсками, но не приобщенные к китайской цивилизации хотя бы так, как иберы и галлы, германцы и даки были приобщены к эллинско-римской цивилизации Средиземноморья. Пожалуй, одни лишь хунны могли бы сказать, что “тень Китая их усыновила”. Ведь они основали свою аристократическую державу одновременно с рождением империи Хань и сразу вступили с ней в боевой и культурный контакт. Обе стороны потерпели в трехвековой борьбе немало горьких поражений, одержали немало бесплодных побед, и во втором веке борьба титанов завершилась вмешательством третьей силы: ревнуя к боевой славе хуннов и не испытав прелестей китайского просвещения, монголоязычные сяньби создали свою военно-демократическую орду, которая разгромила государство хуннов, потрясла основы ханьского Китая и вновь распалась на племена, выполнив свою оборонительную задачу.

Уцелевшие хунны бежали в Среднюю Азию и дальше на запад, а народ раздробленного Китая остался лицом к лицу с новыми грозными варварами, которых он уже не способен включить в свою культурную орбиту, поздно! Это было возможно раньше, во времена Гао-цзу или У-ди, но знаменитые императоры думали лишь о военном подчинении хуннов, пренебрегая новым степным народом как будущим наследником культурных традиций единой дальневосточной ойкумены. Таково неизбежное ослепление имперской власти…

Народы Поднебесной дорого заплатят за близорукость своих прежних правителей: четырехвековая эпоха имперского величия сменяется четырехвековым этническим хаосом, который сметет и роскошь имперских столиц, и уверенность земледельца в плодах своего повседневного труда. Прежний китайский этнос “хань” исчезнет в этом хаосе вместе со многими степными народами. Их обломки сольются к началу VII века в новый синтетический этнос “тан”, который в полной мере унаследует культуру ханьской ойкумены, но уже не будет ее единственным ведущим представителем. Рядом с ним – в Корее, Японии, Вьетнаме – формируются новые этносы, вступающие на путь создания самобытной государственности именно сейчас, в III веке, на развалинах Ханьской империи, которая была их общей повитухой.

Гибель сасанидской державы – последней представительницы античного образа жизни – произойдет гораздо позже и совсем в иной обстановке, чем гибель империй Рима и Хань. Это будет уже VII век; реликтовый имперский Иран будет окружен молодыми активными этносами, готовыми полностью взять и быстро освоить, переделав на свой лад, все его державное и культурное наследие. Именно так поступят арабы, включив земли Ирана в свой халифат, наподобие того, как македонцы прежде включили эти земли в эллинистическую ойкумену, вырвав их из рук последних Ахеменидов.

Можно сказать, что иранской державе дважды крупно везло: в момент ее гибели она целиком поглощалась новой великой империей. Это, несомненно, влекло за собой меньшие страдания для персидского народа, чем те, на которые обрек подданных Рима и Хань дележ имперских земель между племенами варваров и последующий “этнический хаос” в Европе и в Китае. Однако громадные страдания народов не бывают бесплодными. Великое переселение народов, перевернув в IV-VI веках весь Китай, сохранило здесь главное наследие античности – самобытную китайскую цивилизацию, которая и в средневековом мире оказывается столь же заметна и оригинальна, как в античную эпоху. Тоже произошло на Западе, даже в удвоенном размере: из руин Римской империи выросли две различные средневековые цивилизации – византийская, которая отсчитывает свой возраст с IV века, и западноевропейская, которая впервые заявила о себе в VIII веке. А вот отдельной иранской ойкумены нет, она не оформилась ни в античную эпоху, ни позже, поскольку обе персидские империи - Ахеменидов и Сасанидов – не стали, подобно Риму и Хань, повитухами и кузнецами многочисленных новых варварских этносов.

Гораздо менее понятна нам ситуация на Индийском субконтиненте, но и здесь третий век выглядит как промежуточная эпоха. Могучее царство кушан, долгое время объединявшее весь индийский север, уже распалось, а новая национальная держава гуптов еще только зарождается в извечной колыбели индийской государственности - по среднему течению Ганга. Здесь вновь выходят на передний план древние этносы, проявившие себя еще в эпоху Будды,- удалые воины личчахви, искусные ремесленники и купцы магадхи, которые долгое время скрывались в тени кушанской державы, как персы в тени Парфянского царства. Однако персы и парфяне были сравнительно близкими родичами по языку, различались они лишь возрастом своей государственности да религиозной традицией. Кушаны же были для Индии совсем не ведомым народом, пришельцами с дикого севера, из глубин Средней Азии; индийские наследники просвещенной империи маурьев могли бы смотреть на этих “варваров” с отвращением, как китайцы эпохи Хань смотрели на хуннов.

Да, могли бы, но не делали этого. Напротив, древняя индийская земля приняла воинственных кушан так же просто, как прежде она принимала других пришельцев с севера – индо-ариев, саков, греков. И точно так же земля Индии поглотила новый народ, растворила его среди великого многообразия своих этносов, растворила, не уничтожив, а впитав в себя. Отчего так многократно получалось в Индии, но не получалось в Китае? Видимо, главной причиной этого феномена следует считать огромное разнообразие природных ландшафтов Индийского субконтинента и сравнительную однородность Среднекитайской равнины, резко отличающейся от степей и гор севера и запада. Лесовик или степняк-пришелец в Китае вынужден, будь он трижды непобедимым завоевателем, либо перенять местный земледельческий уклад, утратив при этом свой исконный тип хозяйства с вытекающим из этого тяжелейшим культурным шоком, либо истощить свои силы в бесплодной попытке переделать весь Китай на свой лад. Оттого так трагична была судьба хуннов в Китае. Та же участь ждет в недалеком будущем отважных сянь-би, а в более отдаленной перспективе – тюрок, киданей, чжурчженей, монголов…

Но совсем иначе было с индоариями и кушанами в Индии, а позднее эта история повторится здесь с эфта-литами, арабами, сельджуками, афганцами. Каждый новый этнос пришельцев находит для себя одну или несколько подходящих “экологических ниш” в индийском содружестве, и подчас такой “реликтовый” этнос сохраняется здесь дольше, чем на своей исходной родине. Так Индийский субконтинент демонстрирует нам великое разнообразие и устойчивость не только своих тропических биоценозов и хозяйственных укладов местных жителей, но и своей полиэтнической структуры, которая не знает долговременных единоличных лидеров, зато не знает и поголовного истребления побежденных, так хорошо знакомого нам по китайской или ближневосточной истории.

Поэтому новое общеиндийское царство гуптов, которое сложится в долине Ганга к концу III века, будет похоже не на современную ему персидскую державу Сасанидов, а скорее, на ранний Иран Ахеменидов или на еще более ранний Китай эпохи Чжоу, когда каждая из этих ойкумен впервые объединялась в рамках относительно устойчивой империи. Еще два века имперского единства, еще одно переселение народов… Лишь после этого Индия – южный субконтинент великой Евразии – достигнет одновременно с Европой, ее западным субконтинентом, той стадии социального развития, на которой возникают созвездия новых этносов с более высоким типом экономики и порою совершенно неожиданными политическими структурами. Это будет рождение новой “средневековой” - цивилизации, которая сменит на всей Земле свою одряхлевшую предшественницу, приняв ее богатейшее наследие.

Наследие это хорошо различимо и сейчас, через полтора тысячелетия после завершения античной эпохи.

Поэтому очень важно знать античный опыт человечества в подробностях, не лениться творчески поразмыслить над ним – во многих случаях такой мысленный эксперимент заменяет изучение реальных событий, память о которых до нас не дошла, либо таких событий, которые не состоялись, но могли состояться. Почти каждый знает, как интересно – пусть смешно или грустно перечитать спустя много лет свои старые дневники.

Возможно, тот “школьный дневник” человечества античной поры, отдельные листки из которого мы сейчас перечитали, показался читателю не менее поучительным.

“Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут …” это написал Киплинг в 19 веке, понимая Восток и Запад как особые, разделенные в пространстве (а то и во времени) цивилизации, развивающиеся не только независимо, но и по разным законам. Мы видим сейчас, насколько неправ был поэт: наш век решительно сблизил все земные цивилизации, теперь идет их синтез. Но такое бывало и прежде: Запад и Восток (вернее, “запады” и “востоки” – их было много, очень разных) ходили в гости друг к другу, обменивались новостями, соединяли свое культурное наследие и вновь делили его. Никакой мистики в этом нет: массовые миграции людей по лику Земли во все века приводили к этому результату, а переселения народов – вещь нередкая в истории. Взять хотя бы “Великое” переселение, охватившее в 3-5 веках новой эры большую часть Евразии: три столетия Запад и Восток, а также Север и Юг не знали равновесия и покоя. Великие державы античности – Рим, Парфия, Хань – рухнули, истощенные неразрешимыми социальными противоречиями и давлением “варваров” извне. Крах мировой политической структуры сделал возможным движение десятков народов и племен, населявших античные империи или живших рядом с ними. Большей частью это были “варвары”, то есть люди, сохранившие догосударственную структуру общества, слабо связанные с городской экономикой и земледелием на орошаемых полях, а потому сравнительно легкие на подъем.

Сдвинувшись с обжитых мест в поисках лучшей доли, сотни тысяч варваров на многие десятилетия или на века стали “кочевниками поневоле”. Переселения племен заставляли их вступать во все новые конфликты с новыми соседями, вынуждали заключать временные союзы с самыми неожиданными и несимпатичными им партнерами. Все это увеличивало сумму человеческих страданий, но способствовало также ускоренному социальному созреванию “варваров”, приводило их к плодотворным культурным контактам между собой и с остальными народами. Так выглядела “Эпоха этнического хаоса”, именуемая также Переселением народов.

Потом все это вдруг окончилось: из кажущегося хаоса родился новый порядок с иными действующими лицами и новыми правилами игры. Мы резюмируем итог: Средневековье сменило Античность. А как это было? Давайте перенесемся мыслью на 15 веков назад - в конец 5 века, когда никто еще не знал, что кончается “пятый” век, что наступают “средние” века, что происходит очередное разделение Средиземноморья на “запад” и “восток”, и никто не мог предугадать судьбы народов и государств своей эпохи.

Что более всего поражает нас в том мире? Пожалуй, нарушение привычного нам однозначного соответствия между народом, государством, которое этот народ создал, и культурой, общей для всех слоев населения этого государства. Например, современные французы говорят и пишут по-французски и живут, естественно, во Франции. А в конце 5 века эта страна называлась Галлией, однако галлы - потомки кельтов, поселившихся в этих краях задолго до новой эры – подверглись за четыре века римского владычества сильнейшей романизации, то есть писали они только по-латыни, а говорили на латинском языке, основательно разбавленном словами из разных кельтских диалектов. Далее, политическая структура Галлии не была тогда связана ни с галльским, ни с римским наследием: страной владели германоязычные племена вестготов, бургундов, аллеманов и франков. Все они находились в стадии военной демократии, когда землею владеют роды, а высшим органом племени является общее собрание воинов ( то есть всех взрослых мужчин), которое избирает или смещает верховного вождя, решает вопросы войны и мира, утверждает или отвергает новые законы. Как могли “варвары”-пришельцы найти общий язык с подвластными им галлами, привычными к нормам римского права, к городскому самоуправлению, к авторитету церкви? Стоит вспомнить еще, что франки и аллеманы были тогда некрещеными, вестготы же были крещены давно, но “неправильно” (по арианской догме); в глазах своих католических подданных – галлов они были еретиками. Ну и конфликты полыхали тогда на месте будущей прекрасной Франции!

Мы знаем, чем это кончилось: Галлия стала Францией, потому что франки одолели всех прочих соперников-варваров; в стране развился феодализм, то есть община воинов-франков расслоилась в многоступенчатую иерархию сеньоров и вассалов, связанных личной присягой - “оммажем”. Галлы-земледельцы стали крепостными франков-феодалов; города Галлии также утратили самоуправление, превратившись в коллективных данников франкской державы. Вот цена, уплаченная предками будущих французов за их слияние в единый народ; очень дорого – но таков прейскурант истории … Дешевле других отделались галло-римские церковники: свирепый вождь франков Хлодвиг крестился, обеспечив этим поддержку духовенства своим войнам против вестготов и аллеманов, своему державостроительству. Потом Хлодвиг был коронован как “рекс” (царь, по-латыни) франков. Слова “король” еще не было – оно произойдет через три века от имени франкского владыки Карла Великого. Письменная латынь стала государственным языком франкской монархии, основой будущего французского языка, а католическая церковь Галлии сделалась главным поставщиком образованных кадров для администрации новой державы. Таков путь приобщения европейских варваров – победителей Римской империи - к культурному наследию побежденных.

А что творится в имперских столицах – Риме и Константинополе? Тоже нечто странное: на обоих престолах восседают варвары – скир Одоакр из южной Германии и исавр Тарасикодисса с гор Каппадокии, что на юге Малой Азии. Ничего не поделаешь – наемные варварские дружины составляют самую боеспособную часть войск империи, а военный переворот – самая обычная в ту пору форма престолонаследия. Но вглядимся в деятельность царственных варваров Запада и Востока, поищем разницу между ними.

Оказывается, только восточный варвар считает себя полноценным императором! Одоакр же, сместив в 476 году последыша римских императоров Ромула Августула (то есть “Августенка”), не назначил ему преемника и сам не надел имперские регалии, а отослал их в Константинополь. Что это означает? Видимо, понимание того факта, что Восточный Рим продолжает быть великой державой, а Западный перестал ею быть, превратился в простой военный округ. Действительно: славный “римский народ” кончился, потомки завоевателей Средиземноморья либо погибли в бесконечных победоносных войнах, либо из пахарей и воинов превратились в чернь, живущую подачками столичной администрации и готовую признать любого правителя над собой. Значит, нынешнему правителю Италии не на кого опереться, кроме своей наемной гвардии; последние активные патриоты Рима погибли в усобицах 4 века, а их более смирные сограждане перебиты вандалами, разгромившими Рим в 455 году. Стоит теперь энергичному варварскому вождю с верной дружиной вторгнуться в Италию, как власть Одоакра падет. Так и будет в 493 году: в Италию придут с Балкан остготы во главе с Теодорихом и создадут здесь свое королевство. Потом готы истратят силы в борьбе с Византией, им на смену придут лангобарды, за ними франки …

Италия, раба, скорбей очаг!

В годину бури – судно без кормила,

Не госпожа народов, а кабак!

Эти строки Данте применимы и к 5 веку, и ко многим последующим …

Но чем же Восточный Рим счастливее Западного, хотя он тоже терпит варвара на своем престоле? Тут, конечно, “виновата” экономика. Вспомним, что Рим был центром торговли Италии со всем остальным миром, Константинополь же – транзитный торговый центр, соединяющий Балканы и Малую Азию, Крым и Африку, Колхиду и Египет. Пока воинственные римляне грабили весь окружавший их мир, рабовладельческое хозяйство Италии процветало и римский рынок был самым богатым в Средиземноморье. Но когда военная мощь империи ослабела и приток новых рабов в Италию иссяк – местная экономика захирела, Рим стал лишь административным центром. Иначе было на Востоке: его многочисленные разнообразные регионы издавна в большей мере используют труд свободных крестьян и ремесленников, так что они меньше пострадали от кризиса Римской державы. Оттого Константинополь, и в той же мере сирийская Антиохия и египетская Александрия, остаются важнейшими центрами мировой экономики даже в период Великого переселения народов, которое почти не затронуло Ближний Восток.

Константинополь 5 века – это не только столица новой империи, но и центр кристаллизации нового этноса, называющего себя “ромайос”, говорящего по-гречески (хотя латынь еще держится в качестве официального государственного языка) и объединяющего представителей самых разных племен и народностей, сливающихся воедино в этом “котле наций”. Многочисленные умелые и предприимчивые жители Восточного Рима уверены в своем превосходстве над любыми варварами, в своей способности перевоспитать любого пришельца на свой лад. Так случилось и с нынешним владыкой империи: сев на трон, исавр Тарасикодисса быстро превратился в ромея Зенона, верно понимающего основные задачи имперской политики и довольно успешно их решающего. Так, в 482 году Зенон издал “Энотикон” – указ, направленный на примирение религиозных распрей в империи; а теперь император пытается решить “готскую проблему”.

Вот уже более двух веков готы играют ведущую роль в европейских делах. Они первыми из варваров разгромили римскую армию, убили императора Валента в 378 году, они первыми оккупировали Рим в 410 году. С 396 года готские военачальники были фактическими диктаторами в Константинополе; только недавний приход к власти исавров вынудил готов уйти из столицы. И теперь вождь остготов Теодорих хозяйничает на Балканах … Как бы убедить его уйти подальше? В принципе это возможно: ведь готы еще не нашли себе новую родину, не приросли к земле. Но чем их соблазнить? Только одним - богатствами и славой Италии, где укрепился сейчас этот наглец Одоакр! Ради такой удачи убить разом двух зайцев - Зенон готов усыновить Теодориха, благословить его на “крестовый поход” для отвоевания Италии во имя империи. Этот план удастся – только зайцы погибнут другие. Остготы захватят Италию не для империи, а для себя; их уход с Балкан обезопасит Константинополь, но тогда военное владычество исавров в столице перестанет быть необходимостью. После смерти Зенона исавры будут изгнаны из правительства, на престол взойдет Анастасий – первый за сто лет независимый от “варваров” император Восточного Рима. Тогда на передний план выйдут внутренние проблемы империи.

Хотя Византия охватывает лишь восточную часть Средиземноморья, она сама явно делится на свой “Запад” и свой “Восток”, пребывающие в остром конфликте. Запад - это Балканы с Элладой и Малая Азия, то есть территория бывшего эллинистического мира. Восток - это Египет и Сирия, то есть зона древнейших цивилизаций Земли, где влияние эллинизма было поверхностным. Повсюду в правящих слоях преобладает греческий язык; и все же два разных культурных региона не слились воедино ни под властью Рима, ни в ходе распространения христианства. Запад играет в Византии ведущую роль: здесь находится столица, здесь вербуются легионы и кадры имперской администрации. А подчиненный Восток непрерывно бунтует – то вздымая крестьянские восстания, то выдвигая религиозные ереси. Ариане, несториане, монофизиты все эти еретики ведут свой корень из Александрии или из Антиохии, все они отвергают в первую очередь духовную и светскую власть Константинополя, а конкретные различия в догматах не так уж важны. Имперская власть бессильна переубедить или искоренить раскольников, поэтому появился “Энотикон” Зенона – жест примирения в сторону монофизитов, отвергающих официальный догмат о природе Христа. Те довольны, но не вполне – зато недовольны столичные жители, и римский папа резко против, ибо он на своем дальнем Западе не видит серьезных причин для уступок восточным еретикам. Правители Византии так и не сумеют решить эту проблему, и она решится сама собой: через полтора века, в эпоху арабских завоеваний, восточные провинции империи не окажут сопротивления захватчикам и будут потеряны Византией навсегда. И Рим уже начал свой сепаратный диалог с новой “варварской” Европой; это кончится полным разрывом между церквами Запада и Востока. Так Европа отделится от Азии и сама расколется на две ойкумены “католическую” и “православную”…

Вернемся теперь на Балканы – там решается будущее Восточной Европы. Точнее, оно уже решилось, но летописцы этого не заметили. Великие битвы времен гуннского нашествия и внезапный распад державы Аттилы после его смерти в 453 году – эти события были у всех на виду. Куда труднее было угадать, кто из участников побоища между гуннами и римской армией на Каталаунских полях окажется главным актером в следующем акте драмы. Тогда, в 451 году, важнее других казались вестготы – они бились на стороне победителя, римского полководца Аэция, и остготы - эти сражались на стороне Аттилы. Но вот прошло тридцать лет – и вестготы владеют лишь Иберийским полуостровом (откуда они вытеснили в Африку вандалов) да частью Галлии, откуда их самих скоро вытеснят незаметные прежде франки. Вспомним, что дед Хлодвига – князь Меровег – сражался при Каталауне на стороне победителя Аэция лишь потому, что его брат и соперник оказался в лагере Аттилы, а вовсе не из любви к римскому порядку в Галлии, где Аэций фактически основал свое, независимое от Рима государство.

У Аэция – римлянина, выросшего среди варваров – была мечта: приручить этих гордых и независимых храбрецов, заставить их соблюдать римские законы, не обижая без нужды романизованных галлов, и в итоге создать в Галлии, вдали от прогнившего Старого Рима, Новый Рим из вчерашних “варваров”. Не вышло: внук Меровега Хлодвиг разгромил в 486 году Сиагрия – преемника Аэция, и тем положил конец последней попытке реставрации римской государственности на Западе. Придет время, и европейские “варвары” создадут свои державы, используя римское наследие; но они будут действовать по своей воле и разумению, а не по старым римским конспектам.

Никто из историков-римлян не отметил участия в Каталаунской битве антов, склавинов, утургуров, кутургуров … И позднее их деяния долго заслонялись деятельностью остготов. А племена эти тем временем заселяли леса и степи юго-востока Европы, опустевшие в ходе вековой борьбы готов и гуннов. Теперь эти народы выходят на передний план исторической сцены, у них нет на Востоке серьезных соперников. Вчерашние склавины и анты это славяне, а утургуры и кутургуры входят в число предков болгар тех тюркоязычных степняков, что в 7 веке займут земли будущей Болгарии и смешаются там с пришедшими раньше славянами.

Нынешнее движение славян – не переселение, а расселение, ибо они не бросают свою прежнюю родину (расположенную где-то в верховьях Вислы или на Влтаве, либо в Карпатах), а медленно расширяют ее до Эльбы на западе, до моря на севере, до Днепра на востоке, а на юге – до самой Эллады; ведь разоренный остготами Балканский полуостров почти опустел. Одновременно утургуры и кутургуры, довершив в 463 году разгром гуннов, заселяют степи Северного Причерноморья. Такое почти беспрепятственное расселение замедляет формирование государственности у этих народов. А пока правители Восточного Рима скорее довольны появлением на Балканах новых, не слишком агрессивных варваров: эти хоть не рвутся захватить Константинополь, а готовы торговать с империей хлебом и мехами, воском и скотом. Они прикрывают рубежи Византии, готовы служить в имперских войсках, иногда согласны платить небольшой налог за право поселиться на самых плодородных землях Европы. Так начинается многовековое экономическое, политическое и культурное взаимодействие лесных и степных “варваров” с Византией. Это – рождение новой Восточноевропейской ойкумены, биография которой будет не менее драматична, чем судьба ее западной соседки – “Европы франков”.

На восточной границе Византии царит мир. Это непривычно: испокон веку Рим и Иран боролись здесь за контроль над Месопотамией и Арменией. Но сейчас обе великие державы заняты более насущным делом - обороной от “варваров”. Если Византия напрягает все силы в борьбе с готами, то над Ираном, как и над соседней Индией, нависли эфталиты (их называют также “белыми гуннами”). В 4 веке они овладели Бактрией – сердцем Средней Азии - и частью Иранского нагорья, основав на месте былой державы Кушан свое могучее, хоть и недолговечное государство. Тем самым эфталиты установили контроль над центральной частью Великого шелкового пути, что ведет через центр Азии, из Китая в Сирию. Это значило – взять Персидскую империю за горло. Ведь Иран, в отличие от Рима времен его расцвета, имел почти стабильные границы, не вел постоянных успешных грабительских войн и не мог содержать мощную армию и роскошный столичный двор за счет одних натуральных налогов с персидских землепашцев. “Деньги суть артерия войны”, а для иранских правителей главным источником денег были пошлины с транзитной торговли шелком. Владыки Ирана не могли и не хотели делить прибыли с эфталитскими вождями; поэтому весь 5 век заполнен войнами шахиншахов с северными “варварами” – войнами, безуспешными для империи.

Неистовый воитель Пероз (чье имя значило “победа”) был трижды разбит эфталитами; после второго поражения ему пришлось оставить своего сына Кавада заложником у “варварского” вождя, а третий поход на север стоил царю жизни. Царевич принимает тяжелое наследство: неудачные войны разорили экономику Ирана, народ требует раздела имущества высших – неподатных – сословий, резко упал авторитет жрецов-мобедов; для спасения монархии нужны срочные реформы, которые расширили бы социальную опору престола. В 491 году Кавад назначит своим министром мобеда Маздака, религиозного и социального реформатора. Уравнительные реформы выльются в революцию, которая подорвет экономическую власть персидской аристократии вместе с военной мощью феодальных ополчений. Гражданская война оборвет реформы, Кавад будет свергнут с престола, бежит к эфталитам, с их помощью вновь вернет себе трон … Династия Сасанидов уцелеет, ценой своего превращения в военную деспотию с постоянной наемной армией и денежным налогообложением крестьянства. Эта новая военная машина довершит разгром эфталитов (побежденных степняками-тюрками, пришедшими с востока), а потом возобновит вековую борьбу с Византией, в ходе которой обе стороны истощат друг друга так, что незаметные пока арабы завоюют весь Иран и половину византийских земель. Но это случится еще не скоро …

Индия также переживает в конце 5 века тяжелые времена. Гигантские размеры страны и неразвитость внутреннего рынка препятствуют возникновению здесь устойчивых держав общеиндийского масштаба. Вспомним, как в Европе Рим с его высокоразвитой экономикой едва сумел (за сто лет непрерывных войн) подчинить своей власти часть “варварской” лесной зоны – Германию но удержать ее не смог, ибо римский образ жизни был чужд и непривлекателен для абсолютного большинства германцев. Индийское царство Гуптов, объединившее в конце 4 века весь север субконтинента, значительно уступало Риму по уровню своей организации; век спустя оно уже клонится к упадку. Царь Будхагупта – последний независимый от варваров претендент на общеиндийское главенство - шаг за шагом отступает перед эфталитами. Скоро их вождь Торамана захватит Синд, Раджастхан, долины Джамны и Ганга. Но удержать эти завоевания невозможно: численность эфталитов невелика, их доступ в Индию через горы Кашмира затруднен, и довольно скоро завоеватели растворятся в море народов, населяющих индийский субконтинент. Индия продолжит свою многовековую традицию автономного, “мозаичного” развития.

Двинемся теперь навстречу шелку – в Китай. Шелка на рынке становится все больше; с 455 года возобновились (после двухвекового перерыва) посольства из Китая в Иран. Скоро шах Кавад пошлет в Китай ответное посольство; эфталиты же направят войска на захват Турфана и Карашара, восточных центров транзитной торговли, чтобы добиться прямого контакта с производителями желанного товара, который ценится буквально на вес золота – и гораздо дороже крови.

Издали кажется, что в Дальневосточной ойкумене - Тянь Ся, то есть “Поднебесной”, как зовут ее местные жители – рождается какой-то новый порядок из того хаоса, что царил там с начала 4 века, когда гонимые засухой степняки стали массами вторгаться в китайские земли и выкраивать из них себе уделы. Но судьба победителей оказывается здесь иной, чем судьбы вестготов и франков в Галлии. Там, в Европе, варвары-переселенцы попадают в почти такой же ландшафт, какой был на их покинутой родине, и могут вести свое привычное хозяйство – земледелие или скотоводство лесной полосы. Не то в Тянь Ся: здесь кочевник-скотовод, преодолев Великую Стену (которая давно лежит в руинах), попадает из родной сухой степи в субтропики, где возможно лишь земледелие китайского образца.

Переселенцу приходится в корне менять тип своего хозяйства, и это вызывает культурный шок: победитель не может (как на Западе) навязать свою социальную структуру побежденным, которые и числом во много раз превосходят пришельцев. Поэтому “варвары” в Тянь Ся вынуждены перенимать местную культуру в полном объеме – вплоть до ношения китайского платья и забвения родного языка. В итоге вчерашние завоеватели либо растворяются в общей массе населения, либо гибнут от рук китайцев (точнее – “ханьцев”, как те себя именуют) или “варваров” новой волны, которых ждет впоследствии та же участь. Так уже прошли по китайской земле и исчезли тюркоязычные степняки хунны, тибетоязычные горцы кяны, монголоязычные степняки сяньби те, от которых прежде бежали на запад предки гуннов. Теперь этот цикл завершают родственные сяньби табгачи – в конце 4 века они основали в Северном Китае державу Тоба Вэй.

Прием на службу китайских чиновников и введение наследственных государственных должностей, запрещение жертвоприношений скотом и запрет магии, противоречащей конфуцианскому канону – все эти этапы уже пройдены табгачской державой на фоне непрерывных войн с Южным Китаем и со степными кочевниками - жужанями. Впереди еще запрещение родного сяньбийского языка, одежды и прически (косы); это произойдет в 490-х годах, когда Тоба Вэй станет “псевдокитайской” империей. Именно псевдокитайской, ибо коренное население Китая отказывается признавать своих владык “настоящими китайцами” и готово выйти из повиновения при первой их крупной военной неудаче. Но пока табгачи не имеют равносильных противников на севере, а к югу от Янцзы, где сохранилась традиционная китайская государственность, царит политическая чехарда, разброд и усобицы. Хронический беспорядок в Тянь Ся представляется на диво устойчивым, и не видно перспектив симбиоза Китая со Степью.

А в Степи зреют новые силы. Этот уникальный природный регион делится на “запад” и “восток” только по признаку увлажненности: чем восточнее, тем меньше осадков приносят сюда циклоны с Атлантики. Отсюда разная высота снегового покрова, и кормить скот степнякам приходится по-разному в Причерноморье и в Забайкалье. Только это мешает конным пастухам кочевать со своими стадами и кибитками от Карпат до Маньчжурии, это да еще трудность преодоления межплеменных границ. Ведь в степи, как и везде, нет пустых земель, и никто не уступит добровольно территорию своих кочевок – основу жизни племени. Все же климатические колебания, эпидемии и войны часто меняют соотношение сил среди кочевников, и содержимое великого этнического реактора по имени Степь медленно перемешивается. Этому способствует взаимодействие степняков со всеми их оседлыми соседями: с византийцами и с китайцами, с обитателями Кавказа и Алтая, с жителями среднеазиатских оазисов и прибайкальской тайги. Все это приводит к большому культурному разнообразию, к динамизму социальной и политической структуры у степняков.

На востоке Степи в конце 5 века господствуют жужани – враги Китая и хуннов, тангутов и табгачей. Дело в том, что люди эти – без роду, без племени, вроде первых римлян. В течение трех веков усобиц в Китае и вокруг него многие тысячи обездоленных людей из всех племен и народов бежали в Степь и создали там нечто подобное Запорожской Сечи, с той разницей, что не было у жужаней иной основы для объединения, кроме вооруженного противостояния всем окружающим племенам и государствам, и не было иного источника процветания их союза, кроме грабежа соседей.

Отдаленным подобием жужаней на Западе можно, видимо, считать вандалов: вытесненные вестготами в Северную Африку, они оторвались от привычного ландшафта и способа хозяйствования, перешли к грабительской эксплуатации населения бывшего Карфагена, дополняя это пиратскими набегами на все берега Средиземного моря. Вершиной вандальских “достижений” был разгром Рима в 455 году; в 533 году их государство будет уничтожено византийской армией Велизария. Сходная судьба ждет и жужаней: не будучи носительницей передовой социально-экономической структуры (как римский полис), их военная держава не сделается ядром конденсации нового этноса, а погибнет в середине 6 века, когда хозяевами Степи станут тюрки.

Не только одиночки бежали из хаоса, порожденного в Европе и в Китае великим переселением народов; уходили целые роды и племена, стремясь откочевать подальше от сильных врагов. Нередко они обретали новую родину в более подходящих им местах, и дальнейшие их судьбы складывались удачнее, чем судьба вандалов в Африке. Так укрылась на Кавказе от гуннов часть алан, положив начало будущему народу осетин; другая ветвь аланов отошла на запад в Галлию и там смешалась с вестготами, добавив тем самым ираноязычную компоненту в число предков французского народа. Тогда же, в 430-х годах, бежали от притеснений табгачского владыки Тоба Дао две небольшие группы сяньбийских родов: одна из них во главе с родом Туфа укрылась в Центральном Тибете, а другая, предводительствуемая родом Ашина (что значит “волк”) в глубинах Алтая. Оба эти монголоязычных племени смешались с местным населением, приняв его язык – тибетский или тюркский. В недалеком будущем племена эти станут основателями великих средневековых держав – Тибетского царства и Тюркского каганата.

А пока тюркюты (что значит “силачи”) сидят в Алтайских горах, платят дань жужаням, добывают и обрабатывают железо. И отличные оказались металлурги! Из природно-легированных руд они делают прочные стальные клинки с очень тонким, гибким лезвием. Так на смену тяжелому мечу приходит сабля важнейшее военное изобретение раннего средневековья. Отныне подвижный конный степняк, облаченный в легкие роговые и костяные латы, станет опасен не только своими стрелами. Легкая сабля позволяет быстро фехтовать, а рубит не хуже меча – вернее, не рубит, а режет своим длинным кривым лезвием. В дополнение к сабле тюркюты изобрели металлические стремена, которые позволяют воину вставать в седле на скаку и рубить с плеча. Наступает эпоха полноценных конных армий: первую из них создадут в середине 6 века тюркюты для борьбы с жужанями. Союзниками тюркютов в этой борьбе станут телеуты многочисленные миролюбивые скотоводы, входившие в державу южных хуннов, а после ее гибели отошедшие на запад, подальше от Китая, в верховья Иртыша. Здесь телеуты стали “яблоком раздора”: восточный владыка жужаней Доулунь требует с них дани и участия в своих войнах, и того же хочет воинственный правитель эфталитов на юго-западе – Ахшунвар! Попав из огня да в полымя, телеуты восстанут, более сильные тюркюты помогут им; так в середине 6 века родится великая держава кочевников – “Вечный Эль”.

Это будет вершина государственного строительства степняков: военная федерация разноязычных племен, возглавляемая ханской династией тюркютов Ашина, чья власть уравновешивает волю родовой аристократии и стремления военно-демократической общины воинов – орды. Слова “Тюрк бегляр будун …” “Знать и народ тюркский …” – зазвучат в Великой степи так же гордо и грозно, как звучало прежде в Средиземноморье: “Сенатус популюскве романус …” - “Сенат и народ римский …” И знамена с золотой волчьей головой пройдут еще большие расстояния, чем орлы римских легионов: до границ Кореи и Тибета, до берегов Байкала и Азовского моря. Только все это очень непрочно: натуральное хозяйство степняков не располагает к товарообмену в масштабе всей Степи, военная власть с центром возле Алтая не может успешно решать проблемы, возникающие на стыках с Византией, Ираном и Китаем. “Вечный Эль” проживет лишь 80 лет - но сделано будет многое.

Это тюркюты разгромили державы жужаней и эфталитов - реликты предыдущей “эпохи этнического хаоса”. Они же навели в центре Азии порядок, оптимальный для движения караванов по Великому шелковому пути; на этой основе восстановилось единство внутриконтинентальной экономики. Тюркюты установили прочный мир в Степи - поэтому прекратились вторжения новых “варваров” в Тянь Ся, а северные китайцы получили шанс к возрождению их национальной государственности в условиях равноправного диалога с великой державой кочевников. Заметим еще, что после распада “Вечного Эля” его западный осколок – Хазарский каганат – сыграл важную роль в развитии Восточной Европы, связывая ее торговыми путями со Средней Азией. Особенно сильно сказалось хазарское влияние на развитии юной Киевской державы и первого государства болгар.

Кроме всего этого, тюркюты, сами того не ведая, стали инициаторами последнего акта переселения народов в Европе: их удар вызвал в середине 6 века бегство племени авар из степей Приаралья в степи Причерноморья. Беглецы промчались до центра Европы – до Паннонии (будущей Венгрии). По дороге авары атаковали всех встречных: болгар, славян, византийцев, лангобардов. Даже осев в Паннонии, они продолжали жить войной и грабежом, повторяя на Западе путь, пройденный жужанями на Востоке. Не случайно позднейшие европейские историки часто ошибались, принимая авар за переселившихся в Европу жужаней.

Борьба с аварами оказалась так же существенна для развития государственности юных европейских народов, как важна была победа над жужанями для народов Восточной Степи. Не случайно именно славянские племена, устоявшие перед натиском авар, основали Киевскую державу, а разбитые аварами лангобарды, отступив в Италию, создали там свое королевство – будущую Ломбардию. Наконец, победительница авар – держава франков – стала первой империей средневековой Европы, уподобившись своей недолгой жизнью и долгой славой “Вечному Элю” тюркютов. История любит и умеет повторяться …

Вот и окончен наш экскурс в эпоху Великого Переселения Народов, в те времена, когда еще ничего не было решено, но когда все решалось. Кажется, не было в том мире ничего стабильного: десятки этносов переселялись на сотни, а то и на тысячи километров, перекраивая территории великих держав античности, которые вдруг сгинули без видимого следа. Новые народы начинали свою историю как бы с чистого листа …

Нет, не так! Наследие античных цивилизаций не пропало. Готы и франки, табгачи и сяньби перенимали его у исконного населения древних ойкумен быстро или медленно, вольно или невольно - и передавали друг другу. Грамотность и литература - индийская, греческая, латинская, китайская. Технология государственной администрации, разработанная в долинах Инда и Хуанхэ, Тибра и Сырдарьи. Культура поливного земледелия и металлургия, хлопкопрядение и шелкоткачество, архитектура и военная техника, товарно-денежная экономика и юриспруденция … Все это не могли не заимствовать вчерашние варвары, принимая наследство античных обществ.

Прежде – в античную эпоху – великие цивилизации Земли развивались почти автономно, нередко зная друг о друге, но не проявляя охоты к контактам. В средние века ситуация меняется: контакты между “западами” и “востоками” становятся важнейшим фактором их развития, во многом определяют их судьбу.

Начало этому процессу положили “варварские” народы в эпоху их Великого переселения. Это они сдвинули Восток и Запад с насиженных мест, заставили их вступить в тесный контакт, начать тот многовековый плодотворный диалог, который не умеют или не хотят заметить даже сейчас многие мыслители “классики”. Переход Запада и Востока к тесному общению – огромный успех в истории человечества, и он дался дорогой ценой. Половина этой цены общеизвестна: крах античных империй увлек в небытие многие жемчужины древних культур. Вспомним, что сохранилась едва ли тысячная часть фонда Александрийской библиотеки, а из семи чудес света только пирамиды дошли до нас в хорошей сохранности. Но была ведь и вторая половина цены – жизнь и история многих десятков больших и малых этносов, сгоревших дотла в огне Великого переселения. Некоторые из них запомнились потомкам, как “варвары-разрушители”: такова судьба гуннов, вандалов, жужаней, авар. От иных остались лишь имена: карпы, тайфалы, бастарны, цзелу … А сколько племен вообще забыто!

Конечно, люди, составлявшие их, не исчезли бесследно. Их потомки живут среди нас, но не помнят родства, ибо пращуры не успели оформить свою государственность, свое этническое единство, свою самобытную культуру и растворились среди соседних племен. И все же не зря они прошли по Земле: их трудами укрепилось единство Человечества. Очень сложной была рассмотренная нами эпоха – конфликтная и плодотворная, она заслуживает самого внимательного изучения. Ведь в истории человечества нет ничего, что подлежало бы забвению!

По определению, Средние века – это то, что уместилось посредине между Античностью и Новым временем. Сам термин сложился только в 18 веке, а до того просвещеннейшие из европейцев были уверены, что “их” Новое время это единственно правильное. “Возрождение Античности”, и тот факт, что Возрождение не расцвело сразу же на развалинах Римской империи, объясняли лишь глубоким всеобщим заблуждением, вроде вавилонского столпотворения. Выдающийся английский историк Гиббон, написав в конце 18 века очень солидную и интересную историю Византии (которая как раз укладывается в рамки Средних веков), не нашел для нее лучшего заглавия, чем “История упадка и разрушения Римской империи”. Десять веков сплошного упадка и разрушения - как в это можно поверить? Но таковы были детские иллюзии молодой европейской исторической науки. Только в 19 столетии историки начали понимать, что Средние века не были затянувшимися унылыми поминками по Античности или тупым ожиданием пришествия Нового времени. Нет, это была особая, весьма динамичная цивилизация мирового масштаба, родившаяся в хаосе Великого переселения народов, а тысячелетием позже взорванная бурным развитием капитализма в европейских городах, и затем - экспансией нового образа жизни на весь земной шар.

Изучать эту цивилизацию нужно как единый феномен, прошедший в своем развитии несколько различных фаз и оставивший потомкам очень разные плоды, в которых мы еще не до конца разобрались. Такое изучение требует большого времени и огромных целенаправленных усилий историков-профессионалов. К концу нашего века эта армия одержала немало побед; многие ее достижения стали доступны и непрофессионалам. И хотя рано еще говорить о построении научной модели Средневековья в целом, но уже появляются общедоступные книги-путеводители по разным средневековым мирам. Так что можно и нам совершить цикл экскурсий в загадочные глубины Средних веков, чтобы понять, как изменялись в ходе развития средневекового социума сами объекты этого развития, а с ними - и динамика социальных сил. Например, чем отличалось “раннее” Средневековье от “высокого” или от “позднего” Средневековья? Выберем, для определенности, ряд “круглых” дат – 750, 1000, 1250 и 1500 годы – и рассмотрим портреты человечества в этих его разных возрастах.

Год 750.Мир велик, но не слишком: в любую эпоху великие державы можно пересчитать по пальцам. В 750 году их три: Арабский халифат, Византия и китайская империя Тан. Все они молоды, динамичны и знакомы друг с другом не понаслышке, а по опыту политического соперничества или сотрудничества. Три державы оформились в начале 7 века на общем политическом пепелище, в конце Великого переселения народов, сокрушившего последние государства античного образца: Восточную Римскую империю, царство Гуптов в Индии, Сасанидский Иран и державу Цзинь в Китае.

Тогда старые военно-административные машины разом рухнули, и вдруг родился новый мир. Как это было?

Жители древнего Константинополя оказались в 620-х годах в клещах двух грозных армий – персов и авар, без надежды на помощь извне. В этом отчаянном положении горожане нашли в себе силы объединиться, доверять ближнему, как самому себе, бить врага до последнего дыхания, всеми возможными и невозможными средствами - и они устояли, сумели защитить родной город, стали ядром нового народа обновленной державы – Византии.

В то же время маленькая секта мусульман, изгнанная из родной Мекки правителями-аристократами, обрела новую родину в соседней, раздираемой межэтническими распрями Медине. Здесь вчерашние беглецы почувствовали себя хозяевами новой жизни и проявили все свои таланты; вскоре они объединили под своей властью всю Аравию, а затем выплеснулись далеко за ее пределы. Так было и в Китае, где разноплеменные воины-пограничники не стали защищать свирепый имперский режим династии Суй от народного восстания; объединившись, они сами решили свою судьбу и судьбу страны – в итоге сложилась империя Тан, самая пестрая по национальному составу и самая богатая по своему культурному наследию во всей истории Китая.

К 750 году эпоха бурной экспансии великих держав завершилась. Более всех преуспел Халифат: под удобным знаменем новой религии, позволяющим свысока смотреть на этнические, культурные и хозяйственные различия среди сопредельных иноверцев, арабские удальцы завоевали огромные территории. Захвачены древний Иран и Месопотамия; Византия лишилась Сирии и Египта; берберы Северной Африки вместе с арабами отвоевали у вестготов Иберийский полуостров; совсем недавно покорились воинам ислама упорно сопротивлявшиеся народы Кавказа и Средней Азии … Казалось – нет преград для мусульман, и хотя арабы немногочисленны, но во всех покоренных странах находятся люди, готовые принять ислам и встать под зеленое знамя пророка, сулящее добычу и славу. Только Константинополь дважды отразил натиск армий Халифата; Малая Азия стала полем битв между исламом и крестом, где каждому досталось немало и побед, и поражений. Но теперь тревожные вести идут со всех фронтов: в 732 году франки остановили натиск ислама при Пуатье, а затем оттеснили мусульман к Пиренеям. Хазары упорно сопротивлялись арабскому натиску в предгорьях Кавказа и степях Поволжья. Вторжение мусульман в Индию после начальных успехов заглохло; скоро натиск ислама остановится и в сердце Азии … Что же случилось?

То, что не могло не случиться: в рамках исламской военной демократии, арабы “заразили” своей доблестью и товарищеской спайкой множество талантливых и честолюбивых людей самого разного происхождения. Но кратковременная иллюзия “исламского единства” не смогла устранить традиционных различий в экономическом укладе и социальной структуре новых подданных Халифата; вскоре эти люди перестали чувствовать себя друзьями арабов. Например пастухи-берберы: прельщенные плодородием земель заморской Андалузии, сорок лет назад они охотно помогли арабским вождям Тарику и Мусе покорить вестготов, ослабленных усобицами. А теперь берберы сами осели на иберийской земле, как хозяева. Они смешались с принявшими ислам вестготами и с теми арабами, что разделили их судьбу; но правитель Халифата, сидящий в далеком Дамаске, им не знаком и не нужен. И наместник халифа в Андалузии знает: только те приказы с востока исполнимы здесь, на западе, которые по нраву местным мусульманам. А уж если в самом Дамаске вспыхнут распри – тогда отделение Андалузии неизбежно. Так и случится в ближайшие месяцы 133 года Хиджры, ибо в Халифате вспыхнула гражданская война. Какова ее суть?

Дело в том, что в середине 8 века Халифат – “арабский” лишь по названию да по государственному языку. Пророк Мухаммед полагал, что весь просвещенный исламом мир будет управляться из Мекки или из Медины. Но стоило армии правоверных захватить более развитую экономически Сирию (населенную земледельцами-арамеями, издавна чуждыми скотоводам-арабам), как вскоре столица была перенесена в Дамаск, а на престоле укрепился Муавия – сын ярого гонителя первых мусульман, сам не отличавшийся благочестием: говорили, что принимая трудное решение, он заглядывает в книги, но в Коран в последнюю очередь. Однако администратор он был выдающийся и державу построил очень крепкую; правда, большинство чиновников пришлось набирать в Сирии и Месопотамии, где эта профессия имела давние корни не то что в Аравии. Потом границы Халифата раздвинулись еще шире, охватили весь древний Иранский мир – но верхушка новых подданных Халифата не получила уже мест вблизи казенной кормушки.

С тех тор персы и согдийцы (ираноязычные жители Средней Азии) чувствуют себя в “арабо-сирийской” державе людьми второго сорта, хотя по культуре, храбрости и честолюбию они не уступают столичным жителям. Вдобавок сами арабы, вырвавшись из рамок своей родины, распространили на весь Ближний и Средний Восток традиции доисламских межплеменных распрей и межпартийной борьбы времен становления Халифата. В угаре политических амбиций воины-арабы восточных крепостей Куфы и Мерва готовы блокироваться с местными жителями для свержения власти Омайядов (потомков Муавии) – а там видно будет! Восстанию нужен вождь – им стал некий перс, известный лишь по прозвищу Абу Муслим – “отец правоверных”. Этот конспиратор стремится возродить в Халифате демократическую общину ранних мусульман, где халиф был лишь выборным главой верующих, первым среди равных. Конечно, это утопия – нельзя восстановить равенство в глубоко расслоившемся социуме Халифата. Но такая программа исключает местный сепаратизм – это соответствует интересам большинства жителей Халифата, издавна связанных торговлей и межгородским разделением труда. Далее, для свержения власти Омайядов в рамках религиозной доктрины ислама нужно противопоставить им другую династию с явными правами на престол. Поэтому Абу Муслим связался с Аббасидами (потомками Аббаса дяди пророка Мухаммеда), которых возглавляют братья Абу ль-Аббас и Абу Джафар.

В 747 году в далеком согдийском Мерве впервые поднялось черное знамя мятежа против зеленого знамени Омайядов. Пример был подан – и лавина восстания покатилась к центру державы, выявляя все напряжения, накопившиеся внутри многоэтнического исламского социума. В 749 году повстанцы захватили весь Иран; армия последнего энергичного Омайяда – Мервана 11, победителя хазар – разбита у Мосула, и в апреле 750 года сдается Дамаск. Халиф убит, весь клан Омайядов истреблен – кроме принца Абдаррахмана, который бежал в Андалузию и возглавил там местных сепаратистов; так Иберийский полуостров навсегда оторвался от исламского материка. А гражданская война не утихает, ибо вопрос о власти в Халифате еще не решен: слишком сильно разнятся политические идеалы вчерашних товарищей по оружию. “Естественный отбор” среди них продлится пять лет, пока великий мастер власти Абу Джафар не одолеет великого конспиратора Абу Муслима, проявив при этом таланты, достойные покойного Муавии.

Новая держава Аббасидов будет столь же жесткой и еще более бюрократической, чем ее предшественница; иной режим не может удержать многоразличные этносы Ближнего Востока в едином государстве. В то же время Халифат Аббасидов станет еще менее “национальным”, чем он был при Омайядах, когда арабы преобладали хотя бы в слое высшей аристократии. Столица будет перенесена в Багдад – новый город в Месопотамии, рядом с древним Вавилоном и персидским Ктесифоном. Путь к вершинам власти отныне открыт для персов и согдийцев, курдов и тюрок - для всех, кому экономическое и политическое единство Ближневосточной ойкумены дороже или понятнее, чем те племенные или религиозные интересы, которые толкнули их отцов на борьбу против власти чужаков-Омайядов.

Внешняя экспансия Халифата при Аббасидах в основном прекратится, ибо за пределами державы остались как раз те территории, которые прежде не входили в тесный ближневосточный симбиоз. Их подчинение не обещает особых выгод для новой бюрократии, которая заинтересована не в успехах самовольных пограничных воевод, а скорее в обуздании их аппетитов. В этой стабильной политической ситуации синтез культур ближневосточных народов на основе нового исламского единства пойдет очень быстро: уже к концу 8 века появятся первые арабоязычные географы, историки, юристы, филологи – переводчики с персидского и греческого. В Халифате будет свое Возрождение, свои религиозные расколы и войны, синтез новых народов и национальных государств – все, что положено в жизни каждой ойкумены. К середине 10 века политическая структура Халифата развалится, но это будет уже не важно зрелая цивилизация не нуждается в объемлющей ее сверхдержаве …

А в Китае в 750 году идет 132 год эпохи Тан; здесь тоже назревают грозные события, но с более печальным исходом, чем в Передней Азии. Ибо этнически разнородный социум Халифата, внезапно объединенный исламом, лишь ищет оптимальные политические формы для дальнейшей эволюции; в Китае же такие формы уже найдены – но в них нет места для былых творцов державы, и теперь предстоит их мучительное отторжение.

Первый танский император Ли Юань был простым кавалерийским командиром в пограничных войсках, без особых талантов и политических амбиций; но солдаты ему доверяли. Жить ему довелось в кризисную эпоху, когда разноплеменная пограничная армия империи Суй оказалась единственно здоровой частью государственного механизма, не затронутой придворными интригами и разложением. И еще был у Ли Юаня сын Ли Шиминь, которого одни историки сравнивают с Наполеоном, а другие – с Александром Македонским. Это, пожалуй, слишком дерзкие аналогии; однако ясно, что смелостью и широтой замыслов Ли Шиминь превосходил всех прочих основателей китайских династий, а упорством и деловитостью не уступал ни одному из них. Вдобавок было у офицерского сына природное чувство такта и меры – он умел находить путь к сердцу своих сторонников и даже противников, завоевывать их личную преданность, а не только уважение и послушание. Не диво, что такой одаренный правитель достигал почти всех своих целей самыми экономными средствами, и успехи династии Тан в ее начале были велики. Ли Шиминь не только организовал коронацию своего отца, но и увлек бойцов-пограничников высокой целью: дать Поднебесной такой порядок, при котором представители разных этносов, населяющих державу и соседних с ней, могли бы мирно сотрудничать и обмениваться своими лучшими достижениями. Можно сказать, что Ли Шиминь первым из китайских правителей не только заметил, что страна населена не одними лишь китайцами, но и сделал нетривиальный вывод, что не обязательно всем прочим превращаться в китайцев.

Такие прозрения чаще выпадают на долю вероучителей. Ли Шиминь на троне обошелся без выдумывания новой религии и внедрения ее в умы подданных но лучшая часть его замыслов ненадолго пережила их творца. К началу 8 века стало ясно, что длительное мирное сосуществование однородного крестьянства Китая и его разноплеменной армии возможно лишь при отсутствии тесного общения между ними: одни хозяйствуют внутри страны, другие воюют за ее пределами, а правительство поддерживает разделенное равновесие этих сил. При такой политике население Китая вновь достигло пятидесяти миллионов человек (предельная цифра для того уровня экономического развития), а китайская армия подчинила Корею, одолела Первый Тюркский каганат, успешно воевала с сильным Тибетским царством. Армейские ряды интенсивно пополнялись вчерашними побежденными, которые нередко делали блестящую карьеру: тюрк геройствовал в Корее, кореец командовал корпусом в Средней Азии, степняк был наместником в Маньчжурии. Но успехи китайского оружия на дальних рубежах не привели к заметному переселению крестьян на новые земли: иной ландшафт требовал иных способов хозяйствования, а менять отшлифованный веками стереотип поведения коренные китайцы не желали. Так пограничная армия стала по сути своей оккупационной армией, заинтересованной не в мире с сопредельными “варварами”, а в непрерывных войнах, сулящих добычу и быструю карьеру удачливым бойцам. Тем временем столичное правительство, пополняемое в лучшем случае из рядов конфуцианской интеллигенции, а в худшем – из числа придворных евнухов, утратило живую связь и с трудящимися массами, и с военным сословием; политическое равновесие в стране стало шатким.

А на западе собираются грозные тучи. Весть об исламском натиске на Согдиану достигла имперской столицы Чанъани около 710 года (тогда арабский полководец Кутайба штурмовал Бухару), и возбудила здесь большие надежды: может быть, из страха перед арабами народы Средней Азии примут, наконец, протекторат Китая? Но имперский двор не помог дальним азиатам, ибо занят был подчинением ближних – тюрок и тибетцев, и делалось это безграмотно. В 731 году умный и честный имперский полководец после довольно успешной войны с Тибетом заключил “вечный мир” с этими храбрецами, почти неуязвимыми в их гордой твердыне. Но вскоре, по доносам алчных и честолюбивых подчиненных, имперское правительсво заставило воеводу нарушить клятву, возобновить войну. Разве тибетцы могли простить такое вероломство? А тюрки Второго каганата – как им было забыть смерть своего миролюбивого Бильге-хана, отравленного по наущению китайского посла? Война пошла насмерть; только в 747 году карлуки и уйгуры, давно обиженные тюрками, помогли имперским войскам сокрушить Второй каганат – но вскоре те же уйгуры стали гегемонами Восточной степи, не склонными подчиняться Китаю. Арабские же полководцы, не стесненные мелочной опекой из Дамаска, быстро набирались политического опыта: в 740 году Наср ибн Сейяр объявил в Согдиане амнистию всем участникам прежних восстаний, даже отрекшимся от ислама. Отказ от террора и декларация веротерпимости закрепили арабское преобладание на западе Центральной Азии.

Не решенным оставался один вопрос: где пройдет граница зон влияния Халифата и Китая? До 751 года исламские и китайские войска в центре великого материка избегали прямого столкновения, не желая рисковать всем сразу. Наконец, в Таласской долине (на юге будущей Киргизии) разыгралась очередная “битва народов”. Имперский полководец Гао Сянь-чжи (родом кореец) обидел местных кочевников своей алчностью, и в решающий момент карлуки ударили ему в тыл. Разгром был полный, и китайские претензии на господство в Средней Азии испарились навсегда. Немного выиграли и арабы: Омайядов уже не стало, в Халифате шла борьба за власть, и таласский победитель Зияд ибн Салих сложил в ней голову. Новый режим Аббасидов, поглощенный внутренними проблемами, прекратил агрессию в глубь Азии …

В 751 году войска империи Тан потерпели еще два крупных поражения: тибетцы помогли новорожденному княжеству южнокитайских племен Наньчжао разбить китайскую армию, а на севере подчинившиеся было степняки кидани, взбешенные лихоимством воеводы Ань Лушаня, восстали и разгромили его корпус. Но сам лихоимец уцелел и перенес свои амбиции в глубь Китая: он вошел в доверие к фаворитке престарелого императора и задумал взойти на трон. Но повторить дело Ли Шиминя не удастся: гордые пограничники уже выродилсь в хищников-мародеров и не могут дать порядок стране, истощенной военными налогами и бездарной администрацией. В 755 году Ань Лушань поднимает мятеж. В империи нет войск, сравнимых по качеству с пограничниками, и мобилизованные крестьяне будут нести огромные бесплодные потери, пока танское правительство не призовет на помощь окрестных “варваров”, сохранивших боеспособность (которой нет у китайских пахарей) и чувство чести (которое иссякло у пограничников). В подавлении мятежа примут участие тюрки, тибетцы, южные горцы мань и уйгуры; придут даже западные воины в черных халатах – арабы из пограничных войск Халифата, оставшиеся без работы при новом режиме Аббасидов. Династия Тан будет спасена, но население страны за семь лет усобиц сократится втрое. Потом начнется долгий и трудный процесс возрождения китайской державы в ее традиционных рамках, не включающих западную степь, горы юга и северную тайгу …

По сравнению с этими пертурбациями Византия живет в 750 году гороздо проще – хотя не скучно и не мирно. Постоянный натиск арабов не дает имперской власти оторваться от армейских кругов, да и от крестьян, пополняющих армейские ряды и наполняющих имперскую казну. В этом залог долголетия нынешнего византийского режима: он проживет еще почти пять веков, а системы Тан и Аббасидов – втрое меньше. Но, конечно, и здесь есть свои “проклятые” проблемы: балканская и иконоборческая.

Балканский полуостров всегда был ближней периферией Константинополя; его жители, кто бы они ни были, пополняли ряды столичных жителей, имперских солдат и налогоплательщиков. Оттого в Византии почти нет “варварофобии”, и в составе правящего класса много “инородцев”: славян и армян, сирийцев и анатолийцев. Даже императорская династия Исавров ведет свой корень от полуварвара - полководца, спасшего столицу во время второй ее осады арабами в 717 году. Но такое превращение варваров в ромеев (как византийцы сами себя называют) происходит только в момент их перемещения в зону православно-имперской культуры, а пока варвары сидят в глубине Балкан, они не склонны перенимать “цивилизованный” образ жизни. Так же ведут себя степняки по отношению к Китаю – но у Византии есть в этом плане ряд важных преимуществ: одинаковый тип земледелия, отсутствие сильных этнических предубеждений к соседям и, наконец, государственная религия, которая ставит себя выше этнических различий и призывает к крещению “язычников”. В таких условиях могло бы широко развернуться миссионерское движение, какое уже ведут вчерашние “варвары” – англосаксы и ирландцы – среди племен будущей Германии. Но на Балканах эта деятельность тормозится иконоборческим расколом.

Очень странное это явление – иконоборчество. Император Константин Пятый поглощен трудной войной на два фронта – с мусульманами и с болгарами. Несмотря на такую занятость, он упорно требует, чтобы верующие в церквах не поклонялись иконам, как идолам – а верующие столь же упорно сопротивляются государевым указам, и монахи-проповедники организуют их стихийное сопротивление. Повод вроде бы ничтожный, а распря вышла нешуточная: дело доходит до погромов и казней, только что не до гражданской войны. Это противостояние продлится больше века – почему так долго? Видимо, это кризис роста молодого византийского социума, волею судеб облаченного в старое имперское платье. Новые социальные силы не оформили еще свою экономическую программу и потому дейтвуют под религиозными знаменами. Так будет и в Западной Европе в более позднюю эпоху Реформации, но там исход борьбы окажется иным: в условиях Нового времени правительства подчинят себе церковь. В Византии же монахи переупрямят победоносных императоров, после чего церковь начнет энергичную проповедь православия среди балканских славян и иных язычников. Но дорогое время будет упущено: большая часть Европы станет католической, ибо Рим, слабый в административном плане, но ничем не стесненный в своей духовной активности, начал миссионерство раньше, чем Византия. А претензии византийских императоров на духовное господство в своей державе заранее ограничили зону будущего влияния византийской цивилизации (расцвет которой только начинается) сравнительно узкими рамками: Восточной Европой, Кавказом и Балканами.

Так живут в середине 8 века три великие державы, чья власть охватывает огромную зону: от Пиренеев до Кореи, от Кавказа до Судана, от пустыни Гоби до джунглей Индокитая. В ходе удачных завоеваний уже утрачено этническое единство основателей средневековых империй, зато накопился ворох социальных противоречий, ввергших Халифат, Византию и империю Тан в череду кризисов. В Византии это еще не так остро, но вскоре ослабление арабского пресса позволит императорам отвоевать большую часть Малой Азии, развернуть агрессию на Балканах – после этого на православную империю посыплются все те шишки, с которыми уже хорошо знакомы Халифат и Танская держава. Подавление ересей превратится в хроническую гражданскую войну, затянутся войны с болгарами, равно губительные для юной государственности балканских народов и для политического здоровья Византии … Великие державы поздней Античности давно исчезли. Но остались их “экониши” – ойкумены, и каждый новый этнос, по воле случая первым создающий свою государственность в такой опустевшей эконише, вынужден заполнять ее всю, подчиняя своей власти соседей, чуть отставших от него в социальном развитии. Такой блестящий, но изнурительный марафон завершается созданием огромной державы, политический механизм которой сжимает тесным обручем все населяющие ее народы. Их вынужденное сосуществование обостряет межэтнические конфликты, зато ускоряется социальная эволюция народов – подданных новой империи. Через одно-два столетия они перерастают рамки своей жесткой колыбели и вскоре разрушают ее, отныне способные к развитию национальной государственности в равноправном диалоге со своими соседями – вчерашними партнерами по имперскому подданству. Так первые державы Средневековья играют роль повивальных бабок для многочисленных этносов следующего поколения: на развалинах античных ойкумен они закладывают фундаменты новых цивилизаций, а сыграв эту роль рассыпаются, не дожив до “Высокого средневековья”.

Та же схема реализуется на периферии нового мира, будь то леса Германии или горы Кашмира, степи Поволжья или берега Индонезии. Посетим же и эти края, не ведавшие блеска античной цивилизации и начинающие новую жизнь как бы с чистого листа. В будущей Франции быстро идет в гору держава Каролингов - наследников Карла Мартелла, сокрушившего армию арабов при Пуатье в 732 году. Этот воевода оттеснил от власти последних Меровингов – потомков славного Хлодвига, а теперь сын Карла – Пипин Короткий - договорился с римским папой, что будет не только коронован, но и “помазан” на царство, то есть станет владыкой “божьей милостью”, а не только по выбору аристократии франков. Акт “помазания” нового правителя совершит англосаксонский священник Бонифаций - креститель лесных германцев, нуждающийся в военной помощи Пипина для успеха своей миссии. Короновать же Пипина будет сам папа – он не поленится пересечь Альпы, так нужна ему защита от посягательств лангобардов – властителей новой Италии. Так все заинтересованные лица общими усилиями воздвигают в Европе новую варварскую империю. Ее будущий глава – Карл Великий (сын Пипина) объединит под своей властью Баварию и Италию, приморскую Аквитань и лесную Саксонию, разгромит аварский каганат в степях будущей Венгрии и отвоюет у арабов часть Пиренейского полуострова. Грамотеи англосаксы создадут при дворе Карла литературную школу, и после смерти владыки будет кому написать его биографию. Имя Карла станет нарицательным - от него произойдет слово “король”. Но империя Карла ненадолго переживет своего творца: созданная мечами, мечами же она будет разделена в середине 9 века, когда искусственное “державостроительство сверху” сменится в Европе массовой кристаллизацией новых этносов и становлением феодальной экономики. Социальная ситуация в Индии 8 столетия гораздо сложнее, чем в Европе того времени. Здесь могучий северный правитель Кашмира - Лалитадитья Муктапида – проводит активную “центральноазиатскую” политику: воюет с тибетцами и с арабами, шлет послов в Китай, строит буддийские монастыри и индуистские храмы, разоряет владения соперников на востоке Индии. В борьбе с кашмирской агрессией бенгальский этнос создает государство Палов – к концу 8 века оно ненадолго объединит всю Северную Индию. На центральном плоскогорье Декан усиливается царство Раштракутов, а из степей северо-запада выходят, волна за волной, воинственные племена раджпутов. Индию ожидают еще два столетия сложных усобиц и чехарды царств-гегемонов, быстрого этногенеза и социальной эволюции новых народов. Дхармапала, Васураджа, Дхрува – даже имена этих правителей почти не знакомы нашему читателю. Но каждый из них не уступал размахом деяний общему их современнику Карлу Великому, и сам факт одновременной деятельности трех столь выдающихся вождей-соперников говорит о высочайшем накале страстей на южном субконтиненте Евразии в конце 8 века. Политическая температура в Индии была тогда куда выше, чем в Европе … На экваторе чуть прохладнее: здесь владычество морской торговой империи Шривиджайя (с центрами на Суматре и на Малаккском полуострове) только в середине 8 века столкнулось с бурным ростом царства Матарам в центре Явы, основатель которого Санджайя выбрал в качестве государственной религии шиваизм в противовес буддизму царей Шривиджайи. Но уже внуки Санджайи разделятся по религиозным симпатиям, принц-буддист одолеет братьев, создаст новую империю Шайлендра и заложит в честь своей победы несравненный храм Боробудур … В Японии буддизм уже стал государственной религией, и настоятели великих монастырей Хорюдзи и Тодайдзи соперничают в борьбе за власть с могучими феодалами из рода Фудзивара. Эпидемия оспы вызвала вспышку религиозных страстей, и в 749 году в столице Нара воздвигнута громадная бронзовая статуя Будды, которая переживет века. Национальная культура развивается здесь быстро и успешно, поскольку континентальная империя Тан достаточно удалена и занята внутренними проблемами, так что импорт и усвоение новейших достижений китайской цивилизации не затрудняются в Японии военными интервенциями.

Иное дело – в степной Уйгурии. Здесь, рядом с враждебным Китаем, невдалеке от агрессивного Халифата, ни буддизм, ни ислам не популярны; борьба за духовное господство идет между христианством (проникшим из Византии) и манихейством (ввезенным из Ирана). Последнее побеждает, ибо христиане не поладили с ханом уйгуров Моянчуром и дважды восставали против него. В итоге манихейская Уйгурия окажется в культурной и политической изоляции от своих соседей - кочевников, принявших христианство, буддизм, либо сохранивших древнее язычество. В решающий час тяжкой борьбы с Китаем уйгурам не хватит союзников, и их государство погибнет, прожив всего один век. Хазарам повезет больше. Их правители, приняв иудаизм (также занесенный беглецами из Ирана) не станут навязывать его всей массе подданных, среди которых много христиан, немало мусульман и иудеев, есть персы-огнепоклонники, а больше всего “язычников” разного толка. Этнически пестрая и веротерпимая, земледельческая и торговая Хазария еще долго будет процветающим островом в море враждующих царств и религиозных гонений. Союз Хазар с Византией издавна помогает обеим сторонам сдерживать натиск Халифата, позволяет хазарам играть роль гегемона во всем северном Причерноморье и Прикаспии. Только новая волна переселений народов нарушит этот баланс: восстание мадьяр, нашествие печенегов и неудержимый взлет Киевского княжества зажмут Хазарию в смертные тиски … Но это случится еще не скоро. А пока на просторах Восточной Европы – от Балтики до Черного моря - развивается симбиоз восточных славян с их соседями. Складываются военные союзы племен и множатся молодые торгово-ремесленные города по Днепру, Двине и Волхову, где поляне, кривичи и словене живут рядом и вместе с финноязычной мерью и чудью, с балтоязычными леттами и куршами, а на юге – с потомками ираноязычных сарматов и алан, тюркоязычных гуннов и болгар. Таковы корни будущего русского народа, не замеченного пока византийскими хронистами, не готового еще к выходу на мировую арену. Но ждать уже недолго: приглядываясь к деятельности византийцев и хазар, вожди восточных славян развивают свою государственость, и уже родился где-то будущий князь Бравлин, который в конце 8 века совершит первый поход на византийские владения в Крыму.

Таков мир Раннего средневековья, с характерным для него дисбалансом социальных процессов. Огромный мир уже стал “тесен”: религиозные распри в Константинополе отражаются на судьбах Ирландии, народное восстание в Ираке вызывает бурный отклик в Андалузии, военный мятеж в Китае закрепляет автономию жителей Тянь-Шаня, Приамурья и Индокитая. Ускоренное развитие государственного аппарата великих держав далеко опередило формирование в них новой классовой структуры. Поэтому социум потерял стабильность это обрекает державный механизм на скорую гибель, зато открывает путь к формированию десятков новых этносов, которые только начинают сознавать и крепить свое единство. Этот долгий путь ведет к вершинам цивилизации и национальной государственности, и вершины эти оказываются столь же разнообразными, как различны стартовые позиции средневековых этносов пахарей черноземной полосы и экваториального краснозема, рыбаков Атлантики и Полинезии, кочевых пастухов Аравии, Причерноморья и Заполярья. Человечеству, как и человеку, очень непросто дается вступление в каждый его новый возраст; но логика социального развития вновь и вновь гонит народы из колыбели на тернистый путь истории.

Привлекательная вещь – круглые даты! Очень лестно справить столетие известного события, а уж справить тысячелетний юбилей – это высший шик, даже если не совсем понятно, что именно произошло тысячу лет назад, кто в этом участвовал, чего он желал, чего опасался … Уже близок конец второго тысячелетия нашей эры, и растет интерес к его началу. Как жили люди на Земле, когда их было вдесятеро меньше, чем сейчас, когда неверующие были наперечет даже там, где их не преследовали, когда слово “республика” было непонятной абстракцией даже для того, кто знал латынь? Трудно вжиться мыслью в далекую эпоху, деятели которой, как правило, не вызывают у нас особых симпатий – впрочем, и мы им вряд ли понравились бы … Однако нашим пращурам позволительно было не знать своих потомков, нам же такая роскошь недоступна – знание этого рода необходимо для понимания настоящего и для прогноза будущего. Поэтому мы окунемся в мир тысячного года новой эры, и постараемся не уставать от чересполосицы держав и народов той поры, от чехарды непривычных имен, от вереницы странных событий – эти вещи заслуживают понимания!

Начнем со “столицы мира” – в ту этоху подобного титула заслуживал, пожалуй, только Константинополь. Не было в конце 10 века более населенного, богатого, просвещенного города; нигде не было столь активной торговли, такого сильного правительства, такой мощной армии. И византийцы были уверены, что так будет всегда! Ведь совсем недавно воинственные императоры Никифор Фока и Иоанн Цимисхий сокрушили военную мощь мусульман на море, отвоевали у них Сирию, дошли до Иерусалима – но тут пришлось повернуть назад, поскольку вмешались правители Египта, а киевский князь Святослав вторгся в Болгарию. Потом восстали магнаты: Варда Склир, Варда Фока. Государь Василий II усмирил их - правда, с помощью Владимира Святославича, за которого пришлось выдать сестру императора. Зато теперь киевский князь крестился, а значит – стал духовным вассалом империи. И хотя болгары (давно уже крещеные) непрерывно восстают против византийского господства, но с ними Василий теперь легко справится. А потом он наведет порядок на Кавказе, добьет мусульман – и тогда великая православная империя охватит все владения Древнего Рима, и много новых земель впридачу!

Так думают сотни тысяч жителей роскошной столицы. Но крестьяне знают иное: налоги растут! Императоры резко увеличили военные расходы, отвоеванные земли разорены, крестьяне бегут от налогового тягла на земли крупных феодалов. От того возгордились византийские вельможи – Склиры, Фоки, Дуки, Ангелы. Чуть ослабеет центральная власть, и их распри разорвут державу. Авторитет имперской власти надо постоянно поддерживать успешными войнами; поэтому Василий II развяжет новую войну с Болгарией, разорит ее, заслужит прозвище “Болгаробойца”… При этом император истощит внутренние людские ресурсы своей державы, и заодно сокрушит своего потенциального союзника в борьбе с натиском мусульман. Потом Василий аннексирует Армению – в итоге еще один верный и храбрый союзник империи станет ее озлобленным подданным. И когда через полвека тюрки-сельджуки вторгнутся с востока в Малую Азию сердце Византии, они не встретят серьезного сопротивления. Таков печальный и не предвидимый никем завтрашний день великой державы.

Однако конец империи – это не конец цивилизации! Территория, контролируемая византийским правительством, будет неуклонно уменьщаться, но зона влияния византийской культуры растет и будет расти. Болгария и Русь, Сирия, Грузия и Эфиопия уже несут на себе неизгладимый след приобщения к этой культуре. Путешественники из Индии и Эфиопии восхищаются архитектурой Константинополя, беглые монахи-несториане ведут проповедь в степях Монголии. Прекрасная византийская литература покоряет умы и сердца образованных людей самых разных вероисповеданий …

Перенесемся теперь в мир ислама. Он простирается от Атлантики до Инда и также переживает культурный расцвет, хотя его политическое единство в далеком прошлом. Арабы-завоеватели давно смешались с гораздо более многочисленными побежденными, прониклись местными интересами и осваивают культурное наследие своих подданных и предшественников. Первая стадия этого процесса к тысячному году завершена: переведены на арабский язык основные труды Аристотеля и Евклида, Галена и Птолемея, Страбона и Ксенофонта. Уже выросло несколько поколений мусульманских ученых разных национальностей – арабов, сирийцев, персов, египтян, согдийцев. Философ Фараби, географ Мукаддаси, историк Табари, медик Рази и математик Хорезми создали славу “арабской”, то есть арабоязычной культуры. Качество преподавания в медресе Багдада, Дамаска, Каира и Кордовы не хуже, чем в Константинополе. Подрастают и новые гении: Авиценне исполнилось двадцать лет, Бируни уже двадцать семь. Великий Фирдоуси ему уже шестьдесят – завершает работу над второй редакцией “Шах-Намэ”. Так идет “мусульманский ренессанс”, идет на фоне распрей, войн и разрушений.

Слово “ислам” означает “покорность”, но порядка в исламском мире нет. Вместо одного халифа (то есть “заместителя” пророка) царствуют трое в Багдаде, Каире и Кордове. Они принадлежат к разным династиям, придерживаются разных религиозных толков и ненавидят друг друга. А багдадский халиф – тот просто кукла в руках самозваных персидских правителей Буидов, которые без боя заняли славный Багдад, объявили себя наследниками древних царей Ирана – Ахеменидов и Сасанидов, халифа же рассматривают как верховного жреца Аллаха, и только.

Иное дело в Каире, где правит Хаким – третий халиф из династии Фатимидов. Он действительно правит, а не только царствует – и дрожь пробирает подданных от стиля правления этого юноши. Как все Фатимиды, Хаким покровительствует поэтам, художникам, астрономам; при нем построена обсерватория, завершена великая мечеть Аль-Азхар. И он же приказал перебить в Каире всех собак, повелел, чтобы все лавки закрывались днем и торговали ночью, когда сам халиф ездит в одиночестве по улицам на своем сером ослике. Скоро Хаким запретит продажу меда и заставит вырубить в Египте все виноградные лозы; он запретит всем женщинам выходить из дома, и даже изготовление женской обуви прекратится. Откуда такой деспотизм?

Он возможен лишь при полном отрыве правителей от управляемых. Действительно, Фатимиды чужды египтянам и по происхождению (они – берберы из Северной Африки), и по вероисповеданию (они шииты, а египтяне – сунниты). Такие различия накопились в исламском мире за неполных четыре века его существования …

На дальнем западе лежит Иберийский полуостров, он же Билад-аль-Андалуз, “страна вандалов”, от которых осталось одно лишь имя в устах иноязычных иноверцев. Здешний Кордовский халифат не уступает Египту по уровню развития экономики и блеску культуры. Правда, он менее централизован, но сильная государственная машина не нужна местным мусульманам для отражения разрозненных северных варваров – христиан. И хотя нынешний визирь Аль-Мансур (“осененный победою”) из года в год водит войска на север, это не вызвано военной необходимостью – просто визирь благочестивый человек и зарабатывает себе загробное блаженство. Важно, конечно, и то, что он первый в Кордове оттеснил от власти законного халифа Омайяда. Но никто в халифате не ждет божьей кары за этот грех … хотя кара будет! Через полвека отряды крестоносных “варваров” из Пиренеев дойдут до столицы халифата, и просвещенная Кордова навсегда утратит свое державное и культурное первенство в Западной Европе.

На восточной окраине исламского мира – в Газне правит молодой султан Махмуд. Он не араб, не перс и не курд, а тюрк – сын пленного кочевника из Великой Степи, дослужившегося до высоких военных чинов в Багдадском халифате. К концу жизни отец стал независимым удельным князем, а сын метит выше - хочет стать царем. Но царства для него нет – значит, надо его создать. Для войн с правителями Ирана у Махмуда еще мало сил; другое дело – богатая и разобщенная Индия. Стоит султану объявить джихад священную войну против неверных – как тысячи горцев Гиндукуша встанут под его знамена, пойдут грабить богатую страну “идолопоклонников”. В 1000 году начинается первый из семнадцати индийских походов Мазмуда Газневи. Покорить огромную страну султан так и не сумеет, но заслужит столь же мрачную славу, как Василий Болгаробойца.

Мы видим, что в середине новой эры все средневековые империи распадаются, либо переживают глубокий социальный кризис: ужесточается эксплуатация податных сословий, все менее поворотливой становится центральная администрация, развитие экономики тормозится политической надстройкой общества. Но если империи исторически обречены, то кому принадлежит будущее? Поверхностный ответ прост и давно сформулирован: “мир унаследуют варвары”. Но какие варвары? Чем они будут лучше, или хотя бы удачливее своих предшественников – былых строителей средневековых империй?

Вспомним, что самое ценное наследие древних обществ - их технические, научные и культурные достижения - лучше всего усваиваются в процессе торгового общения “варваров” с их более просвещенными соседями. Так эллины переняли достижения ближневосточных цивилизаций через посредство финикийских купцов; так же впоследствии предки византийцев перенимали наследие Восточного Рима. К иному исходу приводит захват “варварами”-пришельцами земель великой державы, ослабленной социальным кризисом. Такие победители вскоре оказываются побеждены своей победой: прельщенные удобствами “цивилизованного” образа жизни, они без оглядки заимствуют чуждые для себя социальные нормы. Переняв многие из тех социальных институтов, которые погубили побежденных, победители нарушают прежнее равновесие между культурой и экономикой своего этноса и ввергают себя в “досрочный” социальный кризис. Так уже случилось с арабами – отважными пастухами и торговцами, покорившими полмира в начале Средних веков. Так будет и с тюрками-сельджуками, которые в тысячном году кочуют на северо-восточной границе исламского мира, а веком позже завоюют весь Ближний Восток, в том числе половину византийских земель.

Иной будет судьба норманнов, чьи походы потрясали Европу в 9-10 веках. К тысячному году этот натиск в основном схлынул: в Норвегии и Дании образовались национальные королевства, а норманны, поселившиеся в Англии и Франции, усвоили местный язык и культуру, превратились в католических рыцарей. На их счастье, в 10 веке Европа вступила в эпоху бурного развития феодальной экономики, этнической консолидации и державостроительства. В этом процессе переродившиеся норманны (их правильнее называть нормандцами) сыграют выдающуюся роль. Зато собственная культура норманнов расцветет только в маленькой уединенной Исландии – там тысячный год принимают за середину “века саг”, а потом будет еще “век хроник” и т.д.

Все это видно нам из двадцатого века - но в конце десятого века никто из диковатых еще западных и восточных европейцев не предвидит исторических судеб своей Ойкумены. На Западе не прошел еще ужас перед ожидавшимся неминуемым “концом света”, и большинство католиков продолжает бормотать привычную молитву: “От меча норманна и стрелы мадьяра упаси нас, господи!” Только в Риме есть люди, сознающие, что переселение народов в Европе уже завершилось, что внешняя угроза со стороны мусульман, норманнов и восточных степняков миновала. Наступило “время собирать камни” – то есть содействовать оформлению феодальных монархий, постараться объединить всю Европу в “католическое сообщество” новых народов.

Таковы надежды наиболее образованных церковников, самый яркий из которых – кардинал Герберт, новоизбранный папа Сильвестр II. Француз из Оверни, он в молодости провел пять лет в просвещенной Барселоне и многому научился у тамошних ученых мусульман и иудеев. Там Герберт увлекся математикой, астрономией и музыкой; он научился строить астролябии и органы, которые позднее выменивал на “непродажные” книги. Страстный библиофил, он не собирал писания “отцов церкви”, но всю жизнь выискивал сочинения греческих и римских классиков. Вернувшись на родину, Герберт создал в Реймсе первое во Франции гуманитарное училище – прообраз католических университетов. Человек такой учености не мог остаться в стороне от государственных дел: Герберт стал епископом, активно участвовал в возведении на трон Гуго Капета – основателя новой династии, сменившей выродившихся потомков Карла Великого. Герберт стал учителем сына Гуго будущего короля Роберта II, а также учителем сына германского императора будущего императора Оттона III. Благодарные ученики сделали учителя папой, и мудрый старец не оплошал в новой роли: за четыре года своего правления церковью он не только ввел в употребление десятичные “арабские” (вернее, индийские) цифры, но и основал в Европе три новых национальных королевства!

Сильвестр короновал первого христианского конунга Норвегии Олафа и первого короля мадьяр Иштвана – тем самым Рим официально признал вчерашних “варваров” полноправными европейцами. Тот же папа учредил архиепископию в Гнезно, выведя польскую церковь из-под германского верховенства, и короновал польского князя Болеслава Храброго – это был большой успех в соперничестве Рима с Константинополем, но он посеял долгую вражду между католической Польшей и православной Русью.

Сознавал ли Сильвестр, что он стоит у истоков будущей многонациональной Европы? Заметил ли он, что Священная Римская империя, основанная германским королем Оттоном 1, отразившим набеги мадьяр, отжила свое через сорок лет после ее создания? Предвидел ли папа неизбежный разрыв между церквами Рима и Константинополя и раскол христианской ойкумены на Запад и Восток? Одобрял ли веротерпимый ученый идею крестовых походов? Мы не знаем этого. Но, конечно, не мог Сильвестр вообразить, что его преемники развяжут смертельную борьбу с императорами Запада, а одолев их – примут на себя их функции, возглавят колониальную экспансию развивающегося европейского феодализма на Восток. А еще через два века крестовые походы закончатся полным фиаско, а претензии пап на светскую власть разобьются, столкнувшись с национальной государственностью народов Европы … Но все это – в далеком будущем. Нам же пора перейти на Русь – Киевскую Русь тысячного года.

Прежде всего – почему она Киевская, а не Новгородская, не Смоленская, не Черниговская? Далее – почему именно на востоке Европы сложилось самое крупное из здешних государств, превосходящее по площади державу Карла Великого? К тому же государство Каролингов не намного пережило своего основателя, а Русь сохраняет единство, несмотря на распри наследников после смерти каждого киевского князя. Любопытно протекают эти распри: побеждает тот претендент, который сидит в Новгороде. Его поход на юг всегда успешен, и всегда победитель остается в Киеве, а север не проявляет склонности к сепаратизму. Кстати, каков статус князя на Руси в это время? Кто он монарх, просто воевода, или …?

Попробуем разобраться в этих проблемах, и начнем с пути “из варяг в греки”, хотя название это неточное. Был путь “из грек в варяги”, то есть из Константинополя на Балтику, по которому византийские купцы плыли за северным сырьем: за зерном Причерноморья, за воском и мехами средней полосы, за балтийским янтарем. В обмен на север плыли продукты византийского ремесла, вместе с ними шел экспорт византийской культуры. Как все это напоминает становление Эллады в 10-8 веках до новой эры!

Тогда финикийцы оказались крестными отцами древнегреческой цивилизации, а теперь византийцы способствуют ускоренному (по сравнению с Западной Европой) развитию Руси. Схожи и результаты этих процессов: Эллада была “страной городов”, и так же – “Гардарикой” – называют Русь пришлые, менее культурные скандинавы. Есть и различие: в Элладе торговцы плавали по морю без особых дорог, а сквозь Русь приходится плыть по определенным рекам, мимо укрепленных городов. Успешная торговля по такому пути требует единой власти над всеми городами – вот залог устойчивости Киевской державы. Не случайно и столица стоит в южном конце пути: здесь, ближе всего к источнику иноземных товаров, оседает наибольшая доля прибыли от транзитной торговли. Но когда и почему торговый путь “юг-север” получил обратное название?

Видимо, это произошло в 10 веке. Около 900 года норвежский конунг Харальд Косматый одолел в морской битве своих последних соперников “свободных ярлов”, и в Скандинавии сразу стало много “лишних людей” безработных воинов, заинтересованных не в простом грабеже, а в эмиграции. В поисках новой родины одни норманны устремились в Атлантику, а другие заполнили своими судами реки Руси, стремясь по следам греческих купцов в сказочно богатый “Миклегард” – Константинополь. Тогда и сложилось у славян название: “путь из варяг в греки”. Безработные варяги охотно нанимались в княжеские дружины; легче всего было вербовать их в начале пути в Новгороде. Вот и оказывалась дружина новгородского князя сильнее всех прочих русских ополчений …

Но вскоре после тысячного года ситуация изменится. Во второй половине XXI века на Руси уже не видно варягов – наплыв северной вольницы прекратился, а те, кто осел в славянских городах, смешались с местным населением и обрусели за одно поколение. Впрочем, сходная судьба ожидает норманнов и на западе. Для судеб Киевской державы гораздо важнее другое заморское событие – упадок Византии во второй половине XXI века, о причинах которого мы уже говорили. Когда сельджуки захватят Кавказ и восточную часть Малой Азии, это резко снизит товарооборот на “мировом рынке” Константинополя и больно ударит по черноморско-балтийскому торговому пути.

Пора нам вспомнить, что кроме пути “из варяг в греки”, есть еще путь “из варяг в персы” - через Волгу и Каспий в Багдадский халифат. Эти два пути к общему северному источнику сырья неизбежно конкурируют: чем более процветает один из них, тем более хиреет другой. И если “греческий” путь одна из основ процветания Киевской державы, то “персидский” путь был опорой Хазарского каганата, занимавшего в 7-10 веках низовья Волги и контролировавшего степи до Дона и Северного Кавказа. В середине 10 века Багдадский халифат погряз в усобицах, интенсивность прикаспийской торговли упала. Это обусловило не только успехи Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия в войнах с мусульманами, но и полный разгром хазарской державы Святославом в 965 году. После этого Киевское государство не имело равносильных соперников в Восточной Европе. В конце XXI века ситуация вновь изменится: кризис в Византии вызовет упадок транзитной торговли через Киев и подорвет политическую роль столицы Руси. Киевский князь станет лишь “первым среди равных” распорядителеv Русской земли, а сама земля превратится из единой державы в конфедерацию множества городов. Это, впрочем, не помешает социальному и культурному прогрессу русского общества так же и раздробленность Эллады не препятствовала экономическому росту и социальной эволюции греческих полисов.

Развитие русского городского общества легче всего проследить по изменению роли князя в городе. Начнем со Святослава: это был воевода, ни во что иное не вникавший, притом воевода-добытчик, а не охранитель, чем киевляне были очень недовольны. Его сын Владимир вырос княжичем в Новгороде и рано почувствовал вкус к делам городского правления, к роли государя. Овладев Киевом, молодой князь обнаружил вдруг, что хотеть быть властителем и уметь им быть – вещи разные. Никто не учил Владимира трудному ремеслу правителя; князь стал импровизировать, и наделал ошибок. Он понял, что молодой державе не обойтись без государственной религии, но ошибся в выборе этой религии: оказалось, что Перун хорош как бог военной дружины, но державе нужно иное. Тогда Владимир повторил (не ведая того) путь императора Константина: тот, борясь за власть, поклонялся Непобедимому Солнцу, а взойдя на трон, сделал государственной религией христианство.

Такая гибкость в вопросах веры была вознаграждена и в Византии, и на Руси: в тысячном году мы видим пятидесятилетнего Владимира могучим и уверенным правителем, заслуженно популярным среди киевских ремесленников и купцов, священников и воинов. Он создал постоянную пограничную охрану, ввел подоходный налог (десятину) и построил первый каменный храм на Руси; при нем в Киеве созданы первые школы. За военную помошь императору Василию Владимир получил не только знатную жену – принцессу Анну, но и первую на Руси библиотеку, и большие льготы для киевских купцов в Византии. Сын Владимира, Ярослав Мудрый, продолжит политику отца, и новая Анна Ярославна, киевская княжна и королева Франции, привезет свою библиотеку в заурядный Париж, которому еще расти и расти до Киева …

Однако уже дети Ярослава перестанут чувствовать себя хозяевами Русской земли. Зрелому русскому городу 12 века князь будет нужен только как глава военной дружины для охраны границ и торговых путей, да еще в роли “третьей силы” – хранителя политического равновесия между городской аристократией и “молодшими людьми”, составляющими большинство на городском вече. И хотя один лишь Новгород – самый процветающий из городов Руси 12 века – сформирует у себя полностью республиканские органы правления, но очень многие города будут близки к этому; один Новгород станет “волен во князех”, но ни один князь не будет “волен во городех”. Такая ситуация имеет и свои минусы: она не исключает межгородских усобиц. Стоит вспомнить разрушительную Пелопоннесскую войну, которая завершила “золотой век” Эллады. Так будет и на Руси: рубеж 12-13 веков отмечен чредой кровопролитных гражданских войн. Киев трижды будет взят штурмом русскими войсками. На смену прежней столице придет новая – Владимир на Клязьме, чьи князья контролируют Волжский торговый путь. Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо станут новыми объединителями Руси, но их дело не будет завершено, вследствие монгольского удара.

Вот он, последний по порядку (но не по значению) фактор в развитии Руси, которого мы еще не рассматривали: влияние степных кочевников. Проникновение кочевых скотоводов в Европу с востока – процесс давний и привычный. Великая Степь Евразии протянулась сплошной полосой от лесов Приамурья до предгорий Альп, и в пределах этой зоны нет естественных преград для кочевок конных пастухов или для рейдов конных армий. Поэтому всякая усобица среди кочевников или демографический всплеск в одном конце степи быстро передается соседям – те сдвигаются, толкая следующих соседей, и это возбуждение распространяется, со слабым затуханием, на всю степь. Мы знаем, что в 4 веке в Европу вторглись гунны, в 6 веке – авары, в 9 веке – мадьяры, за ними печенеги, но проследить всю цепь причин, вызвавших эти вторжения, мы не можем. Зато ясно, почему в том или ином веке таких вторжений в Европу не было: это значит, что с востока ее прикрывала мощная оседлая держава. С середины 7 века до середины десятого роль такого амортизатора играл Хазарский каганат; только в начале 9 века среди хазар вспыхнули усобицы, и тогда мадьяры и печенеги прорвались через ослабевший кордон. После разгрома хазар Святославом Русь сама оказалась в роли восточного щита Европы. Святослав не предвидел этого нежелательного последствия своей блестящей победы, нападение печенегов на Киев застало его врасплох, вдали от родины, и вскоре он погиб в борьбе с ними.

Владимир оказался на высоте положения: созданные им “заставы богатырские” остановили натиск печенегов, и почти до конца XXI века Русь будет жить спокойно. Но потом в Причерноморье вторгнутся новые кочевники половцы. Киевская держава к этому времени ослабеет, и разобщенные русские княжества будут отражать половецкий натиск с большим напряжением сил: об этом свидетельствует “Слово о полку Игореве”. Однако то же “Слово” отразило и другой процесс (который подготавливает великое будущее Русской державы на севере и востоке) – сильное влияние на степняков зрелой культуры Руси, интенивный торговый обмен и родственные связи между русскими и половецкими князьями. Вспомним, что сам князь Игорь – внук половчанки и впоследствии – свекор половчанки. К концу 12 века русско-половецкий симбиоз зайдет очень далеко. Не случайно одной из главных причин военного столкновения Руси с монголами стал тот факт, что русские отказались выдать новым пришельцам их врагов, своих союзников – половцев.

А что творится на другом конце Степи - в китайском мире? В начале 10 века погибла в мятежах великолепная империя Тан, и страна распалась на независимые уделы. Это соблазнило степняков-киданей, которые захватили весь север страны; позднее от их самоназвания произойдет русское название великой страны – “Китай”. В середине 10 века юг и центр Поднебесной державы были объединены полководцем Чжао Куан-инем, основавшим новую династию Сун. Но отвоевать север страны не удалось – напротив, “железная” киданьская империя Ляо разбила сунские войска, и южане согласились платить ей дань. Вскоре оседлые скотоводы запада – тангуты – провозгласят свою недолговечную империю Си-Ся. Такой “мелкий империализм” - просто демонстрация “варварами” своего равноправия с могучей и грозной прежде китайской державой. Вспомним, что и Владимир Киевский, женившись на византийской царевне, стал чеканить золотую монету и носить пурпурную обувь – по византийским нормам, это подобало лишь императору.

Однако Киев далек от Константинополя с его соблазнами утонченной жизни и абсолютной имперской власти. Восточные же кочевники, захватив густо населенные китайские земли, вынуждены для управления ими использовать местных чиновников, а те быстро перевоспитывают новых владык на свой лад. В итоге молодая “варварская” империя проводит прежнюю политику агрессии против слабых соседей, так же давит налогами китайских крестьян. Те бунтуют, а соседи-кочевники проникаются ненавистью к удачливым соперникам, и вскоре молодая империя гибнет от тех же причин, что ее предшественница. Так будет с державой киданей – в начале 12 века ее разгромят лесные племена Приамурья - чжурчжени. Укрепившись в Поднебесной, они станут притеснять чуждых им степняков; те в ответ создадут грозную военную машину Чингисхана, которая захватит весь Китай и еще полмира …

Но не только войнами занят Дальний Восток! Китайская цивилизация продолжает свое многовековое развитие, несмотря на политические кризисы, вторжения и упадок державной власти. Уже стала привычной бумага, идет книгопечатание с досок, скоро будет создан подвижной шрифт. Изобретен порох, ширится его военное применение. Купцы и монахи далеко разнесли достижения древней культуры, и кое в чем вчерашние ученики превзошли учителей. Северный вьетнамец Ле Хоан оказался удачливее китайского воеводы Чжао Куан-иня : отразив очередную китайскую агрессию, он сумел впервые объединить всю свою страну в прочное независимое государство. Корейцы и японцы создали свои азбуки, их литература не уступает китайской, дворцы и храмы в Хэйяне (будущем Киото) достойно соперничают с сунской архитектурой.

Только в политическом отношении острова явно отстают от континента, и причин тому две: относительная изоляция Японии избавляет ее от участия в континентальных распрях, а периодические муссонные дожди делают излишним строительство оросительных каналов, их регулярную очистку – всю ту сложную систему, которая обусловила раннее развитие китайской государственности. В тысячном году Япония еще не нуждается в сильной центральной власти, и не имеет ее (как, впрочем, и большинство европейских королевств). Долгое правление кампаку – канцлеров из дома Фудзивара носит традиционный, подчеркнуто мирный характер. Но на политическом горизонте страны сгущаются тучи: северные князья с дружинами самураев отвоевали у айнов равнину Канто будущую житницу Японии. Набравшись сил, новые хозяева земель зарятся на верховную власть. Недалек уже упадок режима Фудзивара, долгие усобицы феодалов и чреда военных диктаторов из кланов Тайра и Минамото, удивительно похожих на своих европейских современников и коллег – графов Орсини и Колонна в Италии, герцогов Анжу и Блуа во Франции и в Англии, немецких князей-воевод из Пруссии и Бранденбурга.

Юго-восток Азии часто называют Внешней Индией, но никогда не зовут Внешним Китаем. Отчего же цивилизация крайнего юга Азии охватила своим влиянием гораздо больший регион, чем ее дальневосточная ровесница? Видимо, главную роль в этом сыграло отсутствие в Китае развитой государственной религии, и наличие таких религий в Индии: буддийские монахи-проповедники проникают сквозь горы, леса и пустыни в края, недоступные для имперских армий, а мореходы Южного океана издавна плавают на Мадагаскар и в Новую Гвинею, проникают в Полинезию. В отличие от скандинавов, у которых не хватает людей для основательного заселения новооткрытой Северной Америки, их южные коллеги – выходцы из густонаселенных стран с высоким уровнем социального развития. Поэтому малайско-индонезийская колонизация двух океанов оставит столь же прочные следы, как освоение Сибири русскими казаками в 17 веке. Малайцы уже научили мореплаванию арабов и сами везут с запада плоды исламской культуры, но в Индонезии и в Индокитае влияние индийской цивилизации еще безраздельно. Величественный холм-храм Боробудур на Яве напоминает о былом расцвете морского царства Шайлендра. Его преемник - держава Шривиджайя с центром на Суматре – борется за морскую гегемонию с южноиндийским царством Чолов.

Древняя страна кхмеров в центре Индокитая – давний признанный лидер этого региона – переживает в конце 10 века политический кризис. Построив прекрасный храм Бантеай Срей, умер миролюбивый правитель Джаяварман 5, идет борьба за его наследство. Победу одержит могучий воитель из Малайи “солнечный царь” Сурьяварман 1, чья династия воздвигнет знаменитые храмы Ангкор Ват и Байон. Расцвет Камбоджи продлится еще более двух веков … И уже выходят на сцену новые актеры народной драмы. Спустились с гор в долину Иравади племена мьянма – предки бирманцев, через полвека они создадут свое первое государство. Еще скрываются в горных лесах отважные таи – “свободные люди”, тезки западноевропейских франков.

Переселение народов в Индокитае далеко от завершения … Материковая Индия являет собою очень пеструю картину. Давно распалось последнее общеиндийское царство Гуптов, его наследие по-разному преломляется на юге в древней стране тамилов, на севере – в военно-феодальных княжествах раджпутов, на востоке – в самобытной Бенгалии и на западе – по соседству с миром ислама. Огромно языковое и этническое разнообразие южного субконтинента, столь же разнороден спектр местных религий и философий. А впереди еще вторжение мусульман – меч Махмуда Газневи уже занесен над раждпутами. Фанатичному воителю нетрудно будет победить каждого отдельного раджу, но покорить весь индийский мир одной военной силой невозможно. Только через два века другой мусульманский султан – веротерпимый Мухаммад Гури – сумеет, покровительствуя купцам и ремесленникам, подчинить себе анархическое воинство Северной Индии.

… Наш обзор охватил менее половины обитаемой территории Земли. Были еще огромные, редко или густо населенные земли, чьи обитатели и посетители не оставили сколько-нибудь подробных записей. Таковы Сибирь и Австралия, почти вся Африка, большая часть Америки. Что там происходило? Увы, мы слишком мало об этом знаем. Известно, например, что около тысячного года в будущей Мексике последний правитель-тольтек из династии Кецалькоатля был изгнан из своей столицы Толлана и бежал в страну Майя, где он основал новый город Чичен-Ица. Но чем были вызваны эти события? Какие социальные конфликты раздирали Толлан? Какие переселения народов происходили в это время в Мексике? Какие племена или социальные слои в государстве Майя сплотились вокруг нового лидера и почему? Мы не можем это понять не хватает информации.

И такие кажущиеся потемки охватывают большую часть земного шара, если смотреть на нее с расстояния в тысячу лет. Приходится довольствоваться взглядами в отдельные освещенные окна – даже это помогает, при должном размышлении, понять, что происходит в доме. Вероятно, нашим потомкам из трехтысячного года будет не менее интересно изучать наше бытие. Возможно, они также будут считать, что их пращуры (то есть мы) жили в “средние века”, накануне “настоящей жизни”.

Вершины и перевалы всегда привлекают особое внимание, будь-то в горах или в истории народов и государств. В 13 веке средневековые цивилизации Земли достигли своих вершин – но никто об этом не догадывался, хотя общая нестабильность политической ситуации могла бы многое подсказать историку. Достаточно взглянуть на карту мира, какой она была в 1250 году: государственные границы порою сдвигались на сотни километров в год, в темпе наступления конной армии, а единственная великая держава той эпохи – империя Чингисхана – имела от роду менее сорока лет, и еще меньший срок оставался до ее распада. В чем причины такой неустойчивости?

Ясно, что фантастическая вереница побед монгольских армий обусловлена не только силой победителя, но и слабостью побежденных. Труднее понять причины этой слабости: ведь ни чжурчжени, ни половцы, ни грузины, ни русские не уступали монголам в личной храбрости, боевых навыках и качестве вооружения, а числом побежденные заметно превосходили победителей. Много уже говорилось о качественном превосходстве монгольской военной машины, о несравненной дисциплине в войсках Чингисхана, о жестоких карах за ее нарушение. Все это верно; но любая дисциплина рухнет после первой же серьезной неудачи, если боец смотрит на командира как на поставленного сверху начальника, приказы которого следует исполнять лишь пока и поскольку невыгодно их нарушить. Монголы 13 века рассуждали иначе: воин-нукер относился к полководцу-нойону как к старшему в роде, связанному с подчиненными круговой порукой и общей судьбой; армия – это семья, не выполнить приказ - значит, предать товарищей по оружию, остаться одинокой былинкой в степи; после этого и жить не стоит.

Такой стереотип поведения складывается лишь в исключительных условиях. Вначале была сухая степь с редким населением скотоводов, живших отдельными семьями – для прокорма больших стад в одном месте не хватило бы травы и воды. Каждый мужчина смолоду привыкал сам решать свою судьбу и будущее семьи, защищая стада от волков, угадывая приближение бурана, поддерживая мир с соседями. Такой образ жизни воспитывал трудолюбивых, упорных и выносливых людей, прирожденных охотников и воинов, равно умевших подчиниться воле старшего и проявить личную инициативу. Этот социум был бессилен лишь перед одной бедой – вторжением крупной вражеской армии, сокрушавшей ополчения степняков. В конце 12 века такая агрессия в степи усилилась: с востока ее вели чжурчжени (жители Приамурья, овладевшие Северным Китаем), а с запада – мусульманские правители Средней Азии.

Военная система Чингисхана была создана для отражения этих атак. Степняки с готовностью подчинились ей ради безопасности родного очага, и вскоре монгольское войско доказало свою непобедимость. Племя монголов не составляло большинства среди степняков, но оно стало ядром новой армии, и имя “монгол” быстро распространилось на всех бойцов, связанных общностью кочевого быта и единой боевой судьбой. Среди них были приверженцы языческого культа неба – Тэнгри, были христиане несторианского толка, позднее появились мусульмане, буддисты, конфуцианцы … Ханы-победители проявляли полную веротерпимость, и это немало способствовало успехам монгольской (точнее, “монголоименной”) армии. К 1240 году был отвоеван у чжурчженей Северный Китай, захвачены Хорезмское царство, Русь, Иран. После этого наступила военная передышка и начался раскол среди победителей.

Сам Чингисхан, его дети и ближайшие соратники к 1250 году уже умерли, а внуки основателя громадной державы управляют улусами (военными округами) в разных ее концах и съезжаются в столицу Каракорум лишь изредка, чтобы на очередном совещании - курилтае – избрать нового главу империи - кагана или внести изменения в военную политику державы. Только эти задачи остались общими для всего народа-войска, а текущими административными делами и сбором податей с покоренных народов ведают имперские чиновники, набранные из местных купцов и грамотеев. Это они определяют внутреннюю политику в разных частях державы и понемногу перевоспитывают царевичей-чингизидов на свой лад. Те легко поддаются их влиянию, ибо связаны боевым товариществом лишь со своими воинами, а к далеким родичам нередко относятся как к соперникам. В 1248 году дело едва не дошло до гражданской войны: новоизбранный каган Гуюк захотел отомстить своему бывшему начальнику в походе на Русь – Бату – за прежние обиды. Две армии двинулись навстречу друг другу - но тут Гуюк внезапно умер. Похоже, что кто-то из друзей Бату пожертвовал жизнью Чингизова внука ради единства дедовской державы.

И вот в 1251 году в Каракоруме собирается очередной курилтай последний в истории монгольской империи, хотя никто из участников об этом не подозревает. Партия Бату одержит полную победу. Его друг Менгу станет новым каганом, а сам Бату будет объявлен старшим в роде и избавлен от вмешательства столичных властей в дела его западного улуса – Золотой Орды.

Не менее важны военные решения курилтая. Громадная профессиональная армия требует постоянного боевого применения; вопрос лишь в том, какому из трех открытых фронтов отдать предпочтение: Южному Китаю, Ближнему Востоку или Западной Европе. Китай ближе всего, и поход туда предрешен, но по поводу других направлений есть разногласия. Покойный Гуюк намеревался продолжить западный поход, чтобы под его командой степняки дошли до Ламанша и Пиренеев, превзойдя успехи Бату в Восточной Европе. Но сам Бату не хочет вмешательства чужих войск в дела его улуса; поэтому монгольские тумены двинутся на Багдад и Сирию – завершать разгром мусульманских держав. Командовать западной армией будет молодой Хубилай - брат кагана, а начальником его штаба станет Кит-Бука-нойон, несторианин, способный, по мнению монгольских правителей, найти общий язык с христианами Сирии и Малой Азии. И если европейские рыцари-крестоносцы, владеющие крепостями и гаванями на восточном берегу Средиземного моря, поддержат монгольский натиск, то странам ислама придется совсем туго.

Действительно, притесняемые мусульманами армяне Ближнего Востока помогут монголам так же, как они помогали рыцарям-франкам во время первого крестового похода. Но сами франки отнесутся к идее военного союза с монголами, как к предложению изгонять бесов с помощью сатаны. Почему так?

Охватив половину Европы, католический образ жизни и мышления как бы замкнулся на свои внутренние проблемы, утратил былое острое любопытство ко всему дальнему и непонятному. Даже лучшие представители этого мира разучились находить общий язык с людьми, не похожими на них самих. Вспомним, как в конце 11 века рыцари-крестоносцы обнаружили вдруг, что восточные христиане-византийцы действуют и рассуждают совсем иначе, чем они сами. Но тогда ни один из вождей франков не рискнул обратить свое оружие против греков. А в начале 13 века новые крестоносцы штурмом взяли Константинополь и учредили на месте Византии свою Латинскую империю. Вспомним и то, как в середине 12 века вдохновитель второго крестового похода Бернар из Клерво отвергал предложения о казни еретиков. А полувеком позже другой церковник требовал от северных французов-крестоносцев, покорявших своих южных соседей: “Убивайте всех, бог своих распознает!”

Если европейцы так “сами на себя куют крамолу”, то где уж крестоносцам договориться с монголами! Палестинские рыцари решат, что привычное зло меньшее зло, и помогут своим старым соседям-соперникам против новых неведомых народов, когда в 1260 году армия мамлюков – мусульманских правителей Египта – двинется навстречу монголам. Степняк-мусульманин Бейбарс победит степняка-несторианина Кит-Бука – в этом нет ничего удивительного. Но впервые гибель монгольского воеводы и его бойцов останется неотмщенной это заслуживает внимания.

Дело в том, что в 1259 году умрет каган Менгу, и монгольскому единству придет конец. Грозного Бату уже не будет в живых, а его брат и преемник Берке, не в силах сделать каганом одного из своих друзей, объявит Золотую Орду независимой от центрального правительства. Так же поступит владыка Ирана Хулагу – давний враг Берке, и они тут же начнут усобицу. У Хулагу не останется свободных сил для карательного похода на Египет, и государство мамлюков уцелеет вплоть до нашествия турок-османов в 16 веке. Зато крестносцы сполна пожнут плоды своей недальновидности: уже в 1261 году никейские греки, наладив союз с Хулагу, решительным ударом вернут себе Константинополь. Вслед за этим все твердыни франков на Ближнем Востоке перейдут в руки мамлюков или византийцев - крестоносная эпопея завершится полным фиаско.

Характерно, что не только западная часть монгольской державы расколется после смерти Менгу на враждующие улусы. То же самое произойдет на Дальнем Востоке, причем здесь в роли противников окажутся родные братья Хубилай и Арик-Бука, не питающие взаимных антипатий. Но в ходе долгого завоевания Южного Китая с его влажным субтропическим климатом, губительным для степняков, войско Хубилая сменит свой состав, пополняясь добровольцами из южных горных и лесных племен, издавна противостоящих натиску китайской администрации. Такая обновленная армия не будет иметь ничего общего с войсками Арик-Бука; оба войска провозгласят своих правителей каганами, и вспыхнет гражданская война. Используя огромные ресурсы Китая, Хубилай победит степняков. Арик-Бука сдастся и будет помилован братом но партизанская война жителей восточной степи против “псевдомонгольской” империи Хубилая, принявшей китайское имя Юань, затянется на многие десятилетия. Стихийное сопротивление степняков, обманутых в своих надеждах на вечный мир под сенью монгольской державы, не позволит Хубилаю бросить все силы на завоевание Японии, и государство сегунов Минамото уцелеет так же, как государство мамлюков в Египте. Крупные успехи войск Хубилая в Бирме и Вьетнаме также окажутся эфемерными …

Поучительно сравнить судьбу державы Чингисхана с судьбой Арабского халифата в более раннюю эпоху. И там, и здесь относительно малый этнос создал великую империю и вскоре утратил в ней ведущую роль, а империя распалась на части. Но на месте Халифата остался “исламский мир” – новая средневековая цивилизация, а монгольские завоевания не оставили самобытного долговременного следа. Разделившиеся улусы быстро приняли местную окраску, а царевичи-чингизиды вошли в роль феодальных правителей, забыв веру, закон и язык своих предков. Вряд ли стоит искать причину этой разницы судеб в национальных особенностях арабов и монголов; видимо, их удары лишь подтолкнули естественное развитие огромного евразиатского региона, который переживал в 7 и 13 веках разные фазы социальной эволюции.

В 7 веке новый феодальный способ производства только начинал свое победное шествие по планете в руках новых этносов, и велика была тяга соседних народов, связанных традиционными экономическим узами, к политическому объединению – хотя бы под знаменем новой религии. Долгое соперничество Ирана и Византии кончилось истощением обеих великих держав в этих условиях арабская доблесть имела неожиданный успех. А в 13 веке феодализм уже исчерпал возможности своей эволюции в самых развитых регионах той эпохи – в Китае, Хорезме, Иране, Византии. В итоге завоеватели-монголы, не обремененные изобилием косных социальных традиций, сравнительно легко разгромили своих именитых соперников, но не смогли ни сами предложить им новую прогрессивную социальную организацию, ни перенять такую систему у побежденных. Поэтому огромные военные успехи монгольской державы оказались губительны для победителей – зато многие из побежденных сумели воспрянуть, извлечь урок из поражений и начать жизнь как бы заново, изменяя структуру своего социума, формируя новое этническое единство.

Интересно сравнить судьбы народов, в разной мере затронутых монгольской агрессией. Начнем с Западной Европы: сюда монголы заходили лишь мельком и почти не повлияли на развитие этого региона, так что европейцы продолжают свои привычные дела и распри.

В 1250 году оборвалась поразительная карьера Фридриха 2 Штауфена, прозванного современниками “Ступор Мунди” - “изумление мира”. Этот германский император свободно владел восемью языками, включая арабский но по-немецки он не говорил. Он был воспитанником всевластного папы Иннокентия 3, но вскоре после смерти опекуна юноша поссорился с римской курией и всю жизнь боролся с нею, достигнув в этом деле немалых успехов. Фридрих стал императором по выбору немецких князей - но и с ними ладил плохо, в Германии бывал редко, а своим оплотом сделал юг Италии – Апулию, Калабрию и Сицилию. Здесь он создал первую в средневековой Европе абсолютную монархию с кадровым аппаратом чиновников, четко работающей юстицией и постоянными денежными налогами. Здесь император вербовал свою гвардию из мусульман, которых много было в Сицилии со времен арабских завоеваний этих телохранителей папские агенты не сумели подкупить. Дружеские чувства Фридриха к иноверцам имели и другой, неожиданный результат: будучи отлучен от церкви за неучастие в крестовом походе (который провалился), император заключил личный союз с египетским султаном Кемалем, подружился с ним и добился мирного возвращения Иерусалима христианам. Это ли не пример для прочих крестоносцев? Но упрямый папа не снял отлучение с Фридриха, и тот пришел к выводу, что в Риме правят глупцы и негодяи, да и предшественники их были не лучше, и вообще все пророки и вероучители, начиная с Моисея, Христа и Мухаммеда – самозванцы и обманщики. Так “христианнейший помазанник божий” перешел под давлением обстоятельств к полному конфессиональному безразличию, опередив на два столетия самых смелых мыслителей Возрождения.

Да, Фридрих Штауфен стал первым в Европе представителем “возрожденческого” образа мысли. Но никто из изумленных современников не последовал примеру императора, и быстрый крах большинства его начинаний после смерти монарха показал, что европейский социум еще не готов к культурному обновлению. Лишь очень крупный социальный катаклизм (подобный вторжению монголов в Восточную Европу) может столкнуть западных европейцев со средневекового пика и направить их в сторону Нового времени. Только в 14 веке общее похолодание климата выявит относительное перенаселение субконтинента и обострит все социальные конфликты: разразится Столетняя война, затем нагрянет Великая чума, и всю Европу всколыхнут родовые муки Предвозрожденья.

А пока – Фридрих II уже умер, Данте еще не родился, а образцовым правителем в Европе считают короля Франции Людовика IХ. Он умен, набожен, честен, упорен и добронамерен. Он искренне любит справедливость (конечно, в рамках средневековой сословной структуры!) и искренне чужд всякой веротерпимости. Он неплохо разбирается в людях, подобных ему, но не обладает личным обаянием и неудачлив как полководец – только что король попал в плен в очередном безуспешном крестовом походе, и французам предстоит собирать деньги на его выкуп. Казалось бы, заурядный неудачник; но французы будут вспоминать его правление как “золотой век”, объявят покойного короля святым, и большая часть европейцев присоединится к этому мнению. Почему? Именно потому, что Людовик 1Х был не новатором, а консерватором, охранявшим “старый добрый порядок”. Он даже Фридриха пытался помирить с папой, а английского короля Джона - с его мятежными подданными, и все это ради сохранения “статус кво”. Такова эпоха в Западной Европе, таковы ее герои – паладины славного прошлого, борцы с неведомым будущим.

Только Англия и Северная Италия выделяются на общеевропейском фоне необычной политической активностью, и тому есть веские причины. Итальянские города-коммуны зажаты между молотом германских императоров и наковальней римских пап, борющихся за власть над всей Европой. Каждый из соперников норовит ограбить торговых горожан, и тем приходится напрягать все силы для отпора захватчикам. В этих условиях наиболее жизнеспособны оказались республиканские формы правления: они успешнее мобилизуют частные ресурсы граждан для общих целей, и острая борьба внутри города не препятствует внешнеполитическим успехам, росту экономики и культурному расцвету. В Х1 веке коммуны Северной Италии впервые доказали свое право на независимость, и с тех пор их строй неуклонно демократизуется. Феодалы Тосканы и Ломбардии уже признали, что город задает тон округе, и перебрались из замков внутрь городских стен, хотя там набирающие силу пополаны не склонны считать грандов и патрициев людьми особого сорта, не разрешают им строить укрепленные башни и порою изгоняют из города за особые буйства. Впрочем, это изгнание не бывает пожизненным: очередной переворот в городской республике – и ворота Флоренции, Болоньи или Пизы открываются для вчерашних беглецов, а те в массе своей не жаждут кровавой мести. Так в 1249 году большинство флорентийцев приняло сторону папы в его конфликте с Фридрихом, и сторонники императора гибеллины – были изгнаны. В 126О году они вернутся, победив соперников-гвельфов в бою, и тогда горячие головы потребуют сравнять с землей неизлечимо республиканский город. Но виднейший лидер гибеллинов Фарината деи Уберти скажет: “Через мой меч!” – и все успокоится…

Нечто сходное назревает и в Англии, хотя по видимости там тишь и гладь. Но не забылось дикое правление Джона Безземельного в начале 13 века. Этот монарх за шестнадцать лет потерпел три сокрушительных поражения: сначала проиграл войну с Францией за Нормандию, затем - конфликт с папой за контроль над английской церковью, и наконец, разжег распрю со своим народом, который устал терпеть произвол обанкротившегося монарха. Отчаявшиеся англичане предложили трон французскому принцу; король Джон бежал на север, но вскоре умер. Тогда английские патриоты спровадили чужого принца за море, выплатив ему крупную неустойку, а на престол возвели Генриха – малолетнего сына Джона. Теперь мальчик вырос, но оказался безвольной куклой в руках придворных, и наступает следующий акт народной драмы.

В 1215 году побежденный король Джон признал “Хартию вольностей”, ограничившую произвол королевской власти. Хартия соблюдается и теперь, англичане сжились с нею, но выяснилось, что ее одной недостаточно. Мало помешать королю совершать “дурные” поступки, надо заставить его творить “хорошие” дела, а для этого нужно контролировать назначение министров и их текущую деятельность. Таковы планы английской оппозиции, негласными лидерами которой стали епископ Роберт Гростест и граф Симон де Монфор. Оба они – не особенно яркие личности, не чета знаменитому рыцарю Вильяму Маршалу и мудрому кардиналу Стефану Лэнгтону, возглавившим обновление Англии в начале века. Но с тех пор значительно выросла политическая зрелость английского общества: священники, бароны, рыцари и горожане привыкли выступать рука об руку и хором диктовать свою волю верхам, при нужде применяя силу.

В 1260-х годах Англию потрясет политический кризис; в итоге родится новый парламент, где выборные рыцари и горожане будут обсуждать государственные дела, требовать отчета у министров. Вновь вспыхнет гражданская война с переменным успехом; Гростест умрет, Монфор погибнет в бою, но их дело победит в новых крепких руках. Новый правитель Англии принц Эдвард Долговязый - сделает верные выводы из ошибок своего отца Генриха и деда Джона, из уроков Монфора. Он станет регулярно созывать парламент, опираться на него в борьбе с магнатами и в военных предприятиях. В обмен на эту поддержку Эдвард привлечет парламент к разработке новых указов и прославится как выдающийся законодатель, “лучший из английских королей”. Такова будет вершина английского Средневековья а за ней последует кризис, общий для всей Западной Европы …

Первые зарницы этого кризиса уже мелькают на восточном горизонте: контакт с монгольской державой выявил индивидуализм и сугубое разномыслие европейцев. Рассмотрим для примера три судьбы: фламандца Виллема Рубрука, венецианца Марко Поло и загадочного англичанина по имени Питер. Доверенный человек “святого” короля Людовика, Рубрук посетил монгольскую столицу как дипломат и разведчик и пришел к выводу: этот мир чужд Европе, близкое общение с ним противопоказано доброму католику. Юный землепроходец Марко Поло приехал в китайскую столицу хана Хубилая чуть позже; он без возражений принял местный образ жизни, стал активным сотрудником Хубилая, провел в Китае четверть века и вернулся на родину лишь на склоне лет. Еще причудливее судьба Питера: жажда приключенний и наживы загнала его в глубь Азии, там он встретился с монголами и вступил в их войско. Англичанин Питер исчез, превратившись в храброго нукера Пайдара, который сделал блестящую карьеру и вернулся в Европу как завоеватель, с монгольской саблей в руке. В 1241 году чешские рыцари разбили при Оломоуце монгольский отряд; англоязычный воевода Пайдар попал в плен к изумленным единоверцам и был казнен. В Ватикане сохранилось письмо папского легата с сообщением об этом инциденте …

Перенесемся теперь в Восточную Европу, где социальный кризис уже наступил, ускоренный монгольским ударом с востока и натиском крестоносцев с запада. Старый порядок не сумел защитить себя и рухнул. Почему так вышло?

Автору “Слова о полку Игореве” бесконечные войны среди русских княжеств в конце 12 века казались простыми распрями князей; но в этом он ошибся. Соперничество торгово-ремесленных городов исподволь разрушало непрочное единство бывшей Киевской Руси, и к началу 13 столетия жители Владимира и Ростова, Киева и Чернигова, Полоцка и Смоленска слишком часто смотрели друг на друга как чужаки-конкуренты, а князья нередко были простыми наемниками боярско-купеческих партий. Заметим, что так же вели себя тогда граждане Флоренции и Пизы, Генуи и Милана - но тем не грозит ни монгольская сабля, ни меч крестоносца. Русь же оказалась между двух огней; и если Новгород с его огромными ресурсами и многочисленным активным населением уверенно сдерживает натиск ливонских рыцарей, а на юге галицкий князь Даниил столь же успешно отражает венгерских феодалов, то монгольской военной машине Русь не может противопоставить ничего равноценного. Где же выход, и что можно спасти в этой ситуации? В 125О году этого еще никто не знает, хотя немало лидеров пытаются воплотить различные политические программы, опираясь на разные социальные силы. На общем фоне выделяются три могучие противоречивые фигуры: князья Даниил Романович Галицкий, Александр Ярославич Невский и Миндовг Литовский.

Даниил – старший из них; он рано остался сиротой, пережил усобицу боярских партий в Галиче и еще при Калке в 1223 году впервые скрестил оружие с монголами. Та катастрофа многому научила юного князя, и он сделал свой вывод: пока монгольская армия непобедима, нужно любой ценой сохранять “худой мир” хотя бы на западной границе. Для этого надо сочетать мощные удары по агрессорам-католикам с тонкой дипломатией – надо постоянно заигрывать с римской курией, соблазнять ее перспективой церковной унии православных и католиков. Трудно расчитывать на помощь с запада, но пусть хоть не мешают! Ради этого Даниил в 1254 году примет королевскую корону из рук папского легата, то есть он станет “полноценным европейским монархом”, а в отношениях с монголами будет предельно покладист на словах и достаточно незавим в текущих делах. Эта тактика успешна, пока жив ее автор; но после смерти Даниила Галицкая держава распадется на уделы и будет постепенно поглощена католическим королевствами Европы и молодой, бурно развивающейся Литвой.

Александру Невскому в 1250 году исполнилось тридцать лет. Он тоже сделал свой политический выбор - но совсем иной, ибо делал его в других условиях. В решающем 1242 году Александр доказал свою полководческую зрелость на льду Чудского озера, и отец, князь Ярослав, оставил его охранять западные границы, когда сам поехал в Орду на свидание с грозным Бату. Неожиданно выяснилось, что завоеватель остро нуждается в примирении с побежденными: после покорения большей части Руси главные силы монгольской армии вернулись в родные степи, в распоряжение нового кагана - а им должен был стать Гуюк, враг Бату. Тогда Бату вспомнил пример своего отца Джучи: тот первым из монгольских вождей попытался в ходе завоевания Средней Азии наладить союз с новыми подданными. Этот опыт кончился плохо: Чингисхан заподозрил старшего сына в покушении на верховную власть, и Джучи был убит. Но в 1242 году сын Джучи, не видя для себя иного выхода, предложил князю Ярославу союз - не равноправный, конечно, а с позиций монгольской силы, но все же союз со взаимными обязательствами. Это был луч надежды для русских – но сдержит ли хан слово, данное иноверцам?

Бату свое слово сдержал (чего не сделали бы многие правители Руси и Европы), и тут Александр впервые задумался о перспективах долговременного союза Руси с монголами. Конечно, придется выставлять русские полки под монгольские знамена – но это ненадолго. Конечно, придется потом платить большую дань – но этим можно откупиться от новых набегов неодолимых степняков, и потом использовать их мощь против западной угрозы. А если между Русью и степью будет хоть худой мир, то русские смогут подчинить боевитых, но сравнительно малочисленных степняков-победителей своему влиянию так же, как раньше они подчинили половцев. Веротерпимость ханов допускает проповедь православия среди ордынцев, и со временем кочевые сюзерены могут стать единоверцами своих русских вассалов … Таковы были, видимо, мечты молодого Александра; жизнь быстро скорректировала их.

В 1246 году Ярослав поехал в Каракорум для утверждения в качестве великого князя всей Руси, но был отравлен там врагами Бату по доносу своего же боярина. Тогда Бату сам назначил Александра князем Киевским и Новгородским, а его брату Андрею дал стольный град Владимир. Победа Бату над Гуюком закрепила это назначение, и теперь на плечи двух Ярославичей легло бремя выбора судеб родной земли. Но единомыслия среди братьев нет: только Александр понимает, что для Руси нет возврата к “старому порядку” домонгольских времен. Да и чего стоил этот порядок, если он не позволил Руси отразить монгольский удар? Нужно искать новые формы возрождения Русской земли …

Андрей мыслит проще, заодно с большинством граждан Владимира они все еще не могут поверить, что нашествие степняков не было мимолетным кошмаром и что решительное восстание не сможет сбросить ордынскую власть. Так же расуждают храбрые новгородцы, не изведавшие на себе ударов монгольской армии. Поэтому в 1250 году Александр Невский с его оригинальной политикой мало популярен на Руси. Но вскоре положение изменится … В 1252 году владимирцы восстанут и будут быстро разбиты монголами; но Александр спасет землю от повторного разгрома. Затем по воле Бату его сын – несторианин Сартак - станет побратимом Невского: правитель Орды надеется, что русская помощь позволит его слабому наследнику удержать власть. Тогда же главный монгольский наместник на Руси – владимирский баскак Амирхан – примет православное крещение. Но в 1257 году Бату умрет, а его брат – мусульманин Берке – убьет Сартака прежде, чем Александр успеет помочь побратиму. Однако сепаратистские планы Берке требуют использования русских сил, заменить Александра некем, и Берке утвердит его великим князем Владимирским.

Наступят самые трудные годы в жизни Невского. Как восстановить доверие народа к князю, который поневоле стал главным сборщиком ордынской дани? Как убедить русских людей, что Русь не погибла окончательно, что есть шанс спасения, но шанс этот требует общего самоотверженного труда, готовности доверять товарищу, как самому себе? и много ли на Руси людей, готовых откликнуться на такой призыв? Хватит ли их хотя бы для создания зародыша новой русской державы?

Мы знаем сейчас ответ на эти вопросы. Да, на Руси хватило патриотов, и народ возродился, создал крепкую новую державу, во главе которой встали потомки Невского. В этом возрождении приняли участие не только русские люди, но и многие потомки “язычников”: монголы и половцы, булгары и керэиты, эсты и литовцы. Не случайно потомок крещеного баскака Амирхана стал видным деятелем русской церкви – Пафнутием Боровским, да и сам Невский после смерти был объявлен святым. Но кто мог предвидеть все это в середине 13 века, когда князь Александр подавлял преждевременный мятеж гордых новгородцев против сборщиков ордынской дани, отражал литовские набеги, обхаживал монгольских вельмож, отвергал предложения римского папы о протекторате над Русью, изгонял брата Андрея и сына Василия за противодействие своей политике и без устали искал союзников в своей борьбе?

Искал – и находил таких богатырей, как Миндовг. Этот славный победитель ливонских рыцарей, основатель городов и создатель литовской государственности, подобный древнему киевскому воителю Святославу, учился ремеслу политика и правителя на собственном трудном опыте и ошибках. В 1251 году он заключил союз с Орденом и принял крещение от католиков, чтобы стать равноправным “европейцем” – но оказалось, что рыцари продолжают считать литовцев людьми второго сорта, своими холопами. Тогда Миндовг возобновил борьбу, стал искать друзей на востоке и вступил в союз с Невским. В 1260-х годах они вместе будут громить крестоносцев, и только преждевременная смерть обоих ратоборцев отсрочит прочный русско-литовский союз до более поздних времен.

Не состоится и крещение Орды – слишкол далека ее волжская столица от Руси, слишком велико в ней влияние среднеазиатских купцов-мусульман; их веру переймут позднейшие ордынские правители. Все же некоторые плоды своих трудов Александр Невский успеет увидеть. В 1262 году на Русь явятся чиновники из Каракорума, чтобы провести перепись для взимания повышенной дани. Но эпоха монгольского единства будет уже позади, и стоит Александру промолвить вполголоса: “Нынче – можно!”, как имперские переписчики будут перебиты во всех русских городах, а хан Берке глазом не моргнет на такую неслыханную непокорность его данников имперскому правительству. Невский добьется и большего: русские воины не будут поневоле проливать свою кровь в усобицах Берке и Хулагу и в позднейших войнах ордынцев. Останется только дань Орде – тот “серебряный щит”, который внук Невского - Иван Калита превратит в “серебряную узду” для будущих ордынских правителей.

Так мучительно перерождается в середине 12 века Восточная Европа, зажатая между агрессивной Монгольской империей и эгоцентричной Западной Европой. Столь же острые события назревают в Юго-Восточной Азии. Здесь славная, но одряхлевшая Камбоджа впала в ничтожество, как Киевская Русь, и память о недавнем блестящем правлении Джайявармана У11 тускнеет, как память о владычестве Всеволода Большое Гнездо на Руси. Монгольскому натиску в Индокитае противостоят в основном молодые народы: таи, моны, вьетнамцы. Набирает силу “варварское” княжество Чиенгмай, где вскоре загорится звезда Рама Камхенга – основателя тайского королевства, подобного Миндовгу и Александру Невскому. На Яве быстро развивается молодое государство Сингасари, основанное крестьянским вождем Кен Ангроком. Его потомков ждет трудный экзамен: скоро сюда доберется монголо-китайский флот Хубилая, но яванцы отразят этот натиск. Гораздо опаснее будет нашествие войск Хубилая на Вьетнам, возглавляемое Урянхадаем – сыном знаменитого Субэдэя, победителя при Калке и начальника штаба Бату в походе на Русь. Героическое сопротивление вьетнамцев вынудит Хубилая принять вьетнамскую дань, отказавшись от оккупации страны. После этого народы Индокитая продолжат путь к национальной государственности и независимости …

Индия 13 века разительно отличается от Индокитая той эпохи – скорее она напоминает Египет. Мусульманские завоеватели-гулямы подчинили себе индийских крестьян так же, как их сородичи мамлюки подчинили египетских феллахов. Монгольский пресс непрерывно пополняет этот резервуар исламского воинства новыми кадрами обездоленных храбрецов-северян. Поэтому государство гулямов выдержит все набеги монгольских войск; но социальное развитие Индии (как и Египта) будет заторможено этими условиями до начала Нового времени.

Вот и закончен наш обзор средневековых народов и держав, какими они были в середине 13 века, на вершине Средневековой цивилизации. Мы видим, как вышло на мировую арену многочисленное поколение новых этносов – англичан и итальянцев, болгар и сельджуков, бирманцев и японцев, монголов и русских. Судьбы новичков не повторяют судьбу средневековых этносов первого поколения – византийцев, арабов, китайцев – потому что новые этносы родились и выросли в ином мире, чем тот, который застали их предшественники на исходе Великого переселения народов. Богатое экономическое и культурное наследие первопроходцев, усвоенное новыми народами в ходе живого общения с их старшими коллегами, позволило новичкам формировать свою национальную культуру и государственность в ускоренном темпе. Они входят в Высокое средневековье в расцвете сил, с развивающейся экономикой и незрелыми еще политическими институтами. Гибкость такого социума позволит большинству этносов второго поколения пережить кризис средневековой цивилизации и вступить в Новое время, сохранив этническое единство и политическую традицию даже при значительных изменениях в экономике социума, в территории государства и в составе его населения. Поэтому кризис средневекового общества завершится не гибелью его, а “Возрождением”, то есть перерождением в том глобальном огненном вихре технической и культурной революции, который откроет всему человечеству дверь в Новое время.

Многие предпосылки будущего Возрождения к середине 13 века уже налицо. В Северной Италии оформились города-республики, а в будущей Испании и в Англии зарождается парламент. В Китае грохочут примитивные пушки, печатаются книги и бумажные деньги. Давно известен компас, хотя он еще не произвел революции в мореплавании. Алхимики-практики в погоне за “философским камнем” прокладывают верный путь к созданию экспериментального естествознания. Первые католические университеты соревнуются в учености со своими старшими собратьями в Византии, в Исламском мире и в Китае. Культура научной дискуссии исподволь вырабатывается в бесконечных богословских спорах во всех концах Земли. Все эти знания и навыки не слились еще в новый образ жизни и мышления, но в целом они составляют бесценное наследие Высокого средневековья, заготовленное впрок - до новых времен.

Пять веков – это много или мало? Двадцать поколений сменилось с тех пор, и мало кто из наших современников может проследить свою генеалогию в такую даль. Но мы живем в государствах, тогда уже процветавших, ходим по улицам, сохранившим те же названия, входим в те дома, смотрим на те фрески, берем в руки те книги … И люди того времени хорошо знакомы нам по школьным учебникам: вспомним, что 500 лет назад Афанасий Никитин уже побывал в Индии, экспедиции москвичей достигли Иртыша, а Бартоломеу Диаш готовился отплыть к неизвестному еще мысу Доброй Надежды, и Колумб догадался уже, как достичь Индии западным путем. Книгопечатание быстро распространяется по Европе, здесь работают уже три десятка университетов, а по улицам Торуни и Флоренции ходят пытливые подростки Николай Коперник и Никколо Макиавелли Рафаэлю Санти и Мартину Лютеру исполнилось по два года. Да, знакомые все имена – начинается Новое время, мир становится тесен.

Для кого тесен? И что значат слова “Новое время” применительно ко всему земному шару? Вряд ли их смысл одинаков во Флоренции и в Москве, в Толедо и в Стамбуле, в Пекине и в Мехико! Но что-то общее есть: никогда еще не было на Земле такого разнообразия жизненных укладов и стилей мышления, никогда прежде не оказывались они так тесно прижаты друг к другу. А потому не бывало еще столь острой, повсеместной борьбы между “старым” и “новым” образом жизни, в результате которой старые стереотипы поведения исчезают, а новый строй мысли и действий развивается, обучаясь в ходе борьбы и воздвигая тот мир, наследниками которого мы стали пять веков спустя.

Попробуем разобраться в этом бурлящем котле, и начнем с Европы, где было особенно жарко. Вспомним, что здесь в 1480-х годах были напечатаны первый учебник арифметики и трактат Евклида, но также и сборник легенд о рыцарях Круглого стола (это – ностальгическое завещание уходящего мира), и “Молот ведьм” - это руководство по физическому уничтожению не вольнодумцев даже, а всех людей со сколько-нибудь нестандартным поведением. Откуда такой накал страстей? Очевидно, все дело в темпах социальной эволюции: новый “буржуазный” образ жизни быстро оформляется в средневековых городах и, как кукушонок, он старается выпихнуть из гнезда прежний феодально-католический уклад. Тот сопротивляется … все это историки назовут потом Реформацией и Контрреформацией.

Рассмотрим эту борьбу с близкого расстояния в небольшом регионе – хотя бы в Англии. Здесь только что закончилась Война Роз – естественный отбор среди феодальных правителей, арбитрами в котором выступали горожане. Ведь это симпатии лондонцев (главных налогоплательщиков страны) обеспечили забияке Эдварду 1У его блестящие победы над законным монархом Генрихом У1 и над могучим графом Уорвиком – воплощением всех феодальных добродетелей. Покровитель купцов и книгопечатников, Эдвард правил долго и успешно. А его брат Ричард III – воспитанник Уорвика, проникнутый феодальным правосознанием – не умел ладить с горожанами и погиб, преданный своими вассалами.

Англия – зеркало континента, где идут те же процессы. Здесь отважный и заносчивый герцог Бургундии Карл хотел сделать свой удел независимым королевством, но проиграл состязание с “парижским королем” Людовиком Х1 ярым абсолютистом, истребителем высшей знати, который, однако, не гнушался панибратства с торговцами, ремесленниками, ростовщиками и уверенно строил государственный механизм новой Франции, выдвигая вперед знатных и незнатных горожан. Почти так же действуют Изабелла Кастильская и Фернандо Арагонский основатели новой Испании. Здесь, на фронте вековой борьбы с маврами, феодальная знать более, чем где-либо в Европе, уверена, что она – соль земли и вправе диктовать свою волю послушному простонародью.

Но горожане так не считают и послушания не проявляют. Будучи частью того же “народа-войска”, сформировавшегося в ходе Реконкисты – Отвоевания европейских земель у мусульман – испанцы имеют богатую традицию городского самоуправления. Здесь еще в конце 12 века (раньше, чем в Англии) сложились Кортесы – аналог парламента. Здесь горожане не только наладили самооборону от притязаний феодалов, но и перешли в наступление, создав Эрмандады священные братства городских коммун Леона, Кастилии, Арагона и Каталонии. Ополчения Эрмандад наводили порядок на дорогах полуострова, сражались с маврами, они же помогают Изабелле и Фернандо держать в узде самовольных грандов. Так формируется гордый и независимый характер испанцев сообразительных и предприимчивых, равно способных проявить личную инициативу и подчиниться воле большинства, уверенных, что они нигде не пропадут, сумеют освоить любую непривычную среду, куда их закинет судьба.

Но чем быстрее развитие, тем острее конфликты. В 1492 году Реконкиста закончится капитуляцией Гранады – последнего оплота мусульман на юго-западе Европы. Тут вдруг выяснится, что “лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука тянет в воду”: пути испанской монархии и горожан-коммунерос разойдутся. Когда король в безопасности, ему удобнее иметь дело с тихим и покорным населением и совсем не с руки подавлять знать, опираясь на мужиков. Оттого в послевоенной Испании станет много “лишних людей”, которых правительству надо куда-то сплавить. Тогда очень кстати придется открытие Колумба: Новый Свет станет идеальным резервуаром для сброса испанской вольницы, а на смену Реконкисте придет Конкиста – Завоевание. Так что великое будущее Испании лежит за океаном – но об этом еще никто не подозревает.

Не угадать и того, что не рожденный еще внук Фернандо и Изабеллы – Карл волею судеб окажется наследником Карла Бургундского, то есть владыкой Нидерландов с их огромной уже промышленной мощью, и вдобавок Испании с ее уникальным военным потенциалом и серебряными рудниками Америки. Не диво, что юный Карл будет избран императором Священной Римской Империи в итоге испанцам придется воевать одновременно с турками и с французами, с голландцами и с англичанами … Огромная энергия испанского народа будет бесплодно растрачена в европейских баталиях, и только Латинская Америка останется вечным памятником самодеятельности тысяч испанцев-эмигрантов, строивших свой мир вдали от мадридского “начальства”.

Отметим, что в стремлении к унификации страны Фернандо и Изабелла уже сделали опаснейший шаг: по их просьбе папа учредил в Испании постоянно действующую инквизицию. Причины этого ясны: среди подданных испанской короны много недавно и насильственно окрещенных мусульман и иудеев, чье христианство непрочно и сомнительно. К тому же давнее общение испанцев с иноверцами привело их к большому вольномыслию и культурной восприимчивости. Так что этническая и культурная ситуация в юной Испании очень сложна, и решительный шаг “католических высочеств” по ее насильственному упрощению естествен для средневекового стиля мышления. Инквизиция есть высшая мера самозащиты средневекового образа жизни от натиска Нового времени – мера разрушительная и бесплодная, поскольку сам этот образ жизни исторически обречен неудержимым развитием экономики. Многочисленные ауто-да-фе (“дело веры” - так называли публичные казни инакомыслящих) не восстановят пошатнувшийся авторитет церкви в умах людей. Только экономика Испании придет в упадок (ибо преследуемые мавры были лучшими земледельцами полуострова), да и творческий дух испанского народа будет на века заглушен церковно-монархическим террором. Битвы Нового времени со Старым оставляют немало пепелищ …

Перенесемся теперь во Флоренцию – духовную столицу Возрождения. Здесь Новое время наступило еще два века назад, когда пополаны – рядовые граждане – разрушили укрепленные башни грандов, высившиеся среди городских улиц. Город стал демократической республикой – экспериментальной лабораторией нового европейского образа жизни, с неизбежными конфликтами между торговой аристократией и подмастерьями-пролетариями; не утихали и межпартийные распри. И конечно, беспокойный дух флорентинцев выразился не только в усобицах. Банкиры и дипломаты с берегов Арно стали учителями всех политиков и экономистов новой Европы, а тосканские поэты, живописцы и скульпторы задали направление развития всей духовной культуры европейского Возрождения. Флоренцию 14-15 веков справедливо именуют “мастерской мира” и “питомником гениев” в масштабах Европы и Средиземноморья. То же относится, пусть в меньшей мере, к Болонье, Венеции, Пизе …

Но почему-то гениям нынче тесно стало в родных стенах! Вспомним, как страдал полтора века назад политический изгнанник Данте в разлуке с любимой родиной - а нынче молодой Леонардо да Винчи сам предпочел служить главным инженером у герцога Миланского. А знаменитый и неуживчивый болонец Фиораванти уехал совсем далеко – к великому князю Московскому, и уже многие итальянцы последовали за ним. Неужели процветающая Италия миновала пик своего развития? Да, так и есть: славная Флоренция не сумела стать политическим лидером новой Италии, утратила перспективу и успокоилась под мягкой властью банкиров Медичи, а самые беспокойные итальянцы ищут применения своим талантам на чужбине, в дальних краях с широкими горизонтами. Они участвуют в строительстве новых централизованных национальных государств – Франции, Испании, России. Только там воплотятся в жизнь некоторые идеи последних политических титанов Флоренции – Джироламо Савонаролы и Никколо Макиавелли.

Этих двоих еще мало кто знает во Флоренции - пылкого молодого монаха и молчаливого наблюдательного подростка. Но в юных умах зреют великие мечты. Джироламо грезит народной Реформацией – переворотом в прогнившей католической церкви, свержением власти денежных мешков, культурным преобразованием на основе общенационального духовного очищения. Никколо меньше верит в стихию, а больше в науку. Он надеется, что общеитальянский политический кризис создаст условия, при которых решительный правитель сможет быстро объединить страну военной силой, народ же его поддержит, и на гребне национального подъема родится новая процветающая Италия.

Вот они – семена Реформации и “просвещенного абсолютизма”, которые через тридцать лет дадут всходы по всей Европе. Но почва Флоренции уже не подходит для них – именно потому, что Новое время здесь наступило давно и социальное расслоение с тех пор зашло очень далеко. Поэтому флорентинцы вскоре устанут от проповедей Савонаролы и покинут его на расправу инквизиторам, а призыв Макиавелли к отпору интервентам-французам и к демократическому возрождению Италии не будет услышан. Всякому времени – свои овощи …

А теперь нас ждет Московия – загадочный северный гигант, столь манящий жадных до больших дел итальянцев. Действительно, в России происходит нечто удивительное. Семь лет, как подчинился Москве Великий Новгород; пять лет, как свергнуто ордынское иго; наконкц, сдается Тверь - самая упорная соперница Москвы в борьбе за объединение Руси. Князь Иван Васильевич завершил двухвековый труд московских правителей, выполнил завет своего пращура Александра Невского. Каков же он – Иван III Собиратель политический гений, или баловень судьбы? Ни то, ни другое: истина сложнее и интереснее.

Князь Иван физически могуч и вынослив, не робеет в бою – но воевать и вообще рисковать не любит. Он умен, молчалив и скрытен - но бывает бешен в гневе, злопамятен и беспощаден к врагам и ослушникам; бояре прозвали его Грозным (потом это прозвище забудется на фоне злодейств его внука и тезки Ивана 1У). Князь не блещет особыми талантами, порою он кажется нерешительным, даже пассивным. Но как активны его сподвижники, как успешно он координирует их действия, и как верно, не за страх, а за совесть, служат ему самые разные люди! Например, Даниил Холмский - из рода тверских князей, потомственных врагов Москвы - он во главе московской рати разгромил новгородцев в решающей битве на Шелони; под его командой бился и татарский царевич Данияр. Итальянец Фиоравенти был главным военным инженером в походах на Новгород и Тверь. Он же наладил в Москве регулярное литье пушек, воздвиг Успенский собор в старом белокаменном Кремле – а новый громадный Кремль из необыкновенно прочного кирпича уже начал строить другой итальянец, Антон Фрязин. Незнатный новгородец Назарий Подвойский, рискуя жизнью, привозил в Москву челобитные грамоты с жалобами князю на самоуправство новгородских бояр. Служат Ивану и греки, и литовцы …

Ивану ли служат? Или проще – служат Москве, как воплощению порядка на востоке Европы? Ведь недавно и здесь царил изнурительный хаос. Отец Ивана – Василий Темный – в борьбе за власть ослепил своего двоюродного брата Василия Косого, потом сам был ослеплен его братом Дмитрием Шемякой; наконец, агенты московского князя отравили Шемяку. Но судьбу престола решила не княжеская ярость, а коллективные симпатии московского боярства и церкви: Темный одолел Шемяку потому, что показал себя лучшим хозяином в княжестве, более надежным и достойным наследником дела их общего прапрадеда – Ивана Калиты. Понятно, что в такой обстановке княжич Иван вырос консерватором. Никаких авантюр, все только наверняка! Побольше порядка и поменьше драк, семь раз отмерь – один отрежь, без особой спешки, но и без промедления … и без лишней жестокости – ее, и нелишней, много вокруг! Но уж если резать так напрочь!

Еще во время “стояния на Угре” Иван послал по Волге на судах рать, которая дотла разорила ордынскую столицу – зато теперь Орда не воскреснет. После Шелонской победы князь демонстративно казнил, как изменников, четырех вождей вольного Новгорода – зато после капитуляции северной республики казней не было. Только всех видных бояр выселили из родного гнезда в удаленные города Московской земли – пусть там хозяйствуют так же умело, как делали это на родине. А на место сосланных селят московских служилых дворян – они будут оплотом княжеской власти в Новгороде. Такие решительные меры проводит консервативное московское правительство, когда обстановка вынуждает его к новаторству.

Но почему эти меры удаются? Ведь монархи Испании, Англии, Франции могут лишь мечтать о такой полноте власти - а для москвичей она естественна, хотя и здесь нет еще ни мощного бюрократического аппарата, ни профессиональной оплачиваемой армии … Действительно, нет – зато есть двухвековая традиция коллективного противостояния давлению Орды, давлению столь сильному, что порознь было не устоять. Оттого правящая бригада московских бояр Дума – поневоле сохраняла единство, не вынося ссор из избы, активно поддерживала или корректировала действия своего главы – князя, зорко следила за настроением посадского люда. А тот не ждал милостей свыше, нередко с оружием выходил на улицы, предъявляя верхам свои требования: “глас народа – глас божий”, он громко звучал в Москве. Подобное было и в Новгороде; но там, видимо, нехватило близкой и мобилизующей ордынской угрозы. Без нее диалог боярской верхушки с посадом привел их к взаимной нейтрализации (так получилось и во Флоренции). В Москве же выработался коллективный стереотип активного служения отечеству, которое требует от человека больших жертв, но без которого сразу сгинешь. Благодаря этой привычке Россия завершила свою Реконкисту в ранге великой державы, и теперь она вступает в свое Новое время - а оно не легче старого.

Золотая Орда распалась на малые ханства: Крымское, Казанское, Астраханское. Но степняки никуда не делись, их хозяйственный уклад не изменился, и набеги по-прежнему угрожают южным рубежам России. Надо еще придумать, как наладить устойчивый мир на юге, и в любом случае это будет стоить дорого - пойдут ли средства на создание постоянной пограничной охраны или на поддержку промосковских партий в Казани и Крыму, либо на подогревание традиционной вражды Крыма с Казанью. А ресурсы юной Российской державы еще так невелики! Только через семь десятилетий быстрого экономического роста Московское царство сумеет навсегда подчинить себе Поволжье.

Западная проблема ничуть не проще южной. Подчинив Тверь, Иван III объявил себя “государем всея Руси”, то есть дал обязательство воссоединить с новой Россией все земли и языки, некогда входившие в Киевскую Русь. Это не прихоть и не пустая похвальба: опытный князь верно чувствует громадные потенциальные силы великорусского этноса, который сложился в рамках Московского государства. Силы эти чуть не взорвали державу в недавнюю эпоху “великой замятни”, когда правительства сыновей и внуков Дмитрия Донского не сумели оправдать народные чаяния, возглавить общие усилия для достижения великой национальной цели. Такие ошибки нельзя повторять - вот и приходится консерватору Ивану вживаться в роль новатора.

Западнорусские земли, включая Киев и Смоленск, оказались в составе Великого княжества Литовского. Его правители тоже пытались объединить всю Восточную Европу под своей властью – но успех москвичей на Куликовом поле рассеял эти надежды, и литовские князья пошли на союз с католической Польшей, чтобы устоять против Московской державы. Теперь Москве предстоят долгие войны с Литвой за земли Белоруссии и Украины. Нужна большая постоянная армия, а ее нет, и причина все та же: нехватка денежных средств в государстве средневекового типа, где крестьяне платят натуральный оброк традиционного размера. Чтобы воины-профессионалы часто и бесплатно выступали в поход “людны, конны и оружны”, князь вынужден давать им деревни “в кормление”. Так формируется класс дворян – “помещиков”, получающих доход по своему месту в боевом строю или в государственном аппарате. Ускоряется закрепощение русских крестьян – ведь уровень их эксплуатации в мелких поместьях неизбежно выше, чем в крупных княжестких и боярских вотчинах, взыскать увеличенный оброк дворянин может только с помощью государственного аппарата. Поэтому дворянин становится на триста лет главным рычагом новой государственной машины, а крестьянин - ее колесиком, все более бесправным.

Это долгий процесс: только внук Ивана III повелит крестьянам “платить, как вас господин ваш изоброчит”. Такое наступление на жизненный уровень вызовет массовое бегство крестьян с помещичьих земель на “вольную Украйну”, потом пойдут массовые крестьянские восстания – тоже вещь пока неведомая на Руси … Ничего этого не предвидит правительство Ивана III, которому хватает сегодняшних забот: где изыскать земли для новых дворян, и как строить новые отношения с церковью?

Прежде все было ясно: в борьбе с Ордой церковь неизменно поддерживала князя не только молитвами, но выставляла полки со своих земельных владений, готовила образованные кадры для государственного аппарата, ведала народным просвещением. И нынче Иван III не может обойтись без такой поддержки, но нельзя ли платить за нее подешевле? Кажется, можно: ведь ряд церковных идеологов считает, что монастырям не подобает владеть селами, а кормиться монахи должны трудом своих рук. Если князь поддержит этих “нестяжателей”, то можно будет мирно отобрать у церковников лишние земли, и раздать их дворянам! Да, это был бы удачный выход – через полвека им воспользуются многие европейские монархи в ходе Реформации, и горожане поддержат их в борьбе за “дешевую церковь”. Но в России этого не случится. Почему?

Именно потому, что Европа уже стоит одной ногой в Новом времени, и церковь давно исчерпала там свою конструктивную роль, стала непопулярной. Россия же лишь вступает на порог своего нового времени: здесь предстоит огромный труд державостроительства, резкое изменение условий народного бытия. В этом рискованном предприятии правительству нужна активная поддержка церковников – а для этого церковь должна оставаться вассалом короны. Лишенная же земель, церковь станет не только “дешевой”, но и неуправляемой. Слишком независимо мыслят, по мнению Ивана III, монахи-нестяжатели; завтра они могут перейти к политическим действиям, возглавить народное сопротивление непопулярным реформам правительства. Государь всея Руси не может этого допустить: ему не нужен ни “русский Ян Гус”, ни “русский Савонарола”. Поэтому симпатии Ивана III скоро склонятся на сторону “осифлян” – противников нестяжателей, и русская церковь останется богатой, но послушной приспешницей власть имущих.

Итак, в конце 15 века Россия еще не созрела для Реформации, но первые ростки нового мировоззрения уже пробиваются – и не только в Новгороде, издавна тесно связанном с Европой, где уровень разномыслия всегда был высок. Еще в 14 веке там, впервые на русской земле, появилсь еретики – секта “стригольников”. Подчинение Новгорода Москве вновь обострило социальные конфликты – и вот возникла ересь “жидовствующих”, стремящихся самостоятельно изучать священное писание в первоисточнике, не доверяясь его официальной трактовке. В условиях объединенной России еретики быстро появились и в Москве - эта невидаль очень беспокоит церковников. Подозрителен им и кружок Федора Васильевича Курицына – виднейшего дипломата и друга великого князя. Этот дьяк долго пробыл в Италии и увлекся там интеллектуальной революцией Возрождения. Что более всего поразило пытливого москвича? Весть о том, что Земля, должно быть, круглая, или тот факт, что люди пытаются осмыслить свое бытие, не заглядывая в Библию? Мы не знаем этого; но, вернувшись в Москву, Курицын создал в своем доме небольшой исследовательский кружок по проблемам натурфилософии – тоже вещь небывалую на Руси.

Новгородский епископ Геннадий мечет громы и молнии в вольнодумцев, которые “ум свой ставят в бога место”. Хорошо осведомленному церковнику не дают спать “достижения” европейской инквизиции: он тоже хочет жечь еретиков, обратить вспять начавшуюся культурную революцию. Но традиционное общественное мнение России не приемлет таких диких методов, и умный консерватор Иван не хочет пятнать свой авторитет пособничеством церковнику-террористу. Только после 1500 года, когда Курицын умрет, а старый князь ослабеет волей - тогда мракобесам разрешат их желанный эксперимент, и два костра в Новгороде и в Москве поглотят немногих вольнодумцев. Народ с отвращением воспримет эту новинку, и методы инквизиции не привьются в России вплоть до эпохи опричного террора, когда Новое и Старое времена и здесь вступят в смертный бой, исчерпав возможности мирного сосуществования.

Но это будет позже; а пока русский народ пробует свои силы в десятках новых богатырских дел, о которых двадцать лет назад и не мечталось. Кто плывет “за три моря”, кто осваивает степи Поволжья и леса Беломорья, либо торит путь за Урал … В юной огромной России еще почти никому не тесно (этим она выгодно отличается от Испании), и оттого русский национальный характер (во многом близкий к испанскому) выделяется на общеевропейском фоне еще большей готовностью к сотрудничеству с чужаками, будь они “латынцы”, “басурмане” или “язычники”. Пожалуй, при ином психологическом складе нашим предкам не удалось бы размахнуть свою родину на треть Евразии!

Так интересно перекликается “русское чудо” 15 века на востоке Европы с “испанским чудом” на дальнем Западе. В сущности, все Новое время состоит из подобных социальных чудес – и конечно, творятся они не только в Европе, которая представляет собою всего лишь крупнейший полуостров величайшего из материков Земли. Чудесами полон весь мир, и поучительно будет сравнить полуизвестные или неизвестные чудеса Азии и Америки с более привычными нам, а потому не вызывающими должного изумления европейскими чудесами Нового времени.

Разделение одного материка на две части - это всегда искусственный прием; а уж Азия с Европой испокон веку вели активный диалог, словно две сестры. И если с одной сестрой происходят чудеса, то другая не может остаться в стороне. Так было и в Новое время, и если самые горячие точки Европы находились в России и в Испании - на стыках с миром ислама, то в Азии горячее всего было на стыке с Европой – в Турции, где расцветало “Османское чудо”. Да, было и такое, и заключалось оно не в том, что в 1453 году турки-османы покорили Константинополь, а в 1481 году высадились в Италии, и султан Мехмет Фатих грозился накормить овсом своего коня в храме святого Петра в Риме … Нет, чудо случилось раньше: ведь за полвека до взятия Константинополя турецкая держава рухнула под ударом Тимура, и казалось, что ей никогда не подняться! Но османы воспрянули, словно Феникс из пепла, за тридцать лет восстановили свою мощь, добили Византию, и в 1485 году Европа вновь трепещет перед их именем – словно и не было недавних блестящих побед венгра Яноша Хуньяди, албанца Георга Скандербега, молдаванина Штефана Воителя над турецкими армиями! Эту поразительную живучесть османская держава демонстрирует уже полтора века, и еще на два века ее хватит. Откуда такой динамизм?

От затянувшейся молодости державы. Удивительно много в османском социуме реликтовых черт военной демократии, когда понятия “народ” и “войско” совпадали. Однако племенные военные демократии былых времен быстро разлагались в феодальную иерархию, османы же пока избегают этой участи за счет двух новинок: полного отрыва армии от “мирной” экономики, и абсолютного пренебрежения “национальным вопросом”.

Этническая принадлежность, родной язык и знатность происхождения никак не влияют на карьеру османского воина – тут важны лишь храбрость, дисциплина и признание трех высших ценностей: одна суннитская вера, один закон шариат, один владыка – султан. А для невоенного еще проще: трудись, плати установленный налог, и никто не спросит даже, какому богу ты молишься. Небывалая вольность, по понятиям средневекового человека!

Оттого османский образ жизни представляется завидным для подданных многих соседних государств – особенно тех, которые переживают социальный кризис. Так, большинство византийцев без особого сопротивления сменили власть креста на власть полумесяца; еще легче будет османам покорить Египет и всю Северную Африку. Но вот балканские народы отчаянно сопротивляются османскому натиску – тут лишь качественное превосходство военной машины решает исход борьбы. Столь же сильное сопротивление встретят османы в Иране: там их натиск будет остановлен неожиданным союзом тюркского племени кызылбашей с коренным персидским населением, которое издавна не приемлет чуждых западных владык, будь то римские императоры, сирийские халифы Омайяды, византийские базилевсы или турецкие султаны. Завоеватели-кызылбаши стали в Иране шиитами так же естественно, как османы стали суннитами в Малой Азии, и скоро Ближний Восток опять расколется на две великие державы, управляемые на этот раз двумя враждующими тюркскими династиями Османов и Сефевидов. А третья тюркская династия создаст империю Великих Моголов в Индии …

Но самые интересные события происходят на стыке Османов с Европой. Турецкая армия быстро и эффективно заимствует все военные новинки. Вспомним, что громадные пушки, пробившие стену Константинополя, были тогда лучшими в мире – а отлил их венгерский мастер, служивший могучему и щедрому Мехмету так же верно, как другие придворные европейцы: ювелиры, живописцы, инженеры, врачи, даже поэты! И в 1485 году многие европейские политики уверены, что империя Османов, если и не сумеет подчинить себе всю Европу, то бесспорно займет в ней позицию всевластного внешнего арбитра. Но мы-то знаем, что этого не случится! Отчего же?

Дело в том, что диалог Турция – Европа неравноправен: с одной стороны его ведет юный “народ-войско”, возглавляемый военной кастой с крайне узкой сферой интересов. Чиновничий аппарат Османов занят лишь обеспечением нужд военно-бюрократической машины; он не выражает интересов какого-либо экономически прогрессивного класса и потому не способен к политической эволюции. А на западе Турции противостоят молодые национальные государства, где быстрый экономический рост и культурная революция вызывают высокую политическую активность почти всех сословий. Поэтому Запад не только завидует османскому порядку, но активно учится ему – османы же перенимают у Европы сравнительно немногое. И если султан Мехмет превосходил в своем меценатстве любого итальянского князя, то лишь потому, что не мог найти среди своих подданных инженеров, художников, астрономов нужной квалификации. Османский режим тормозит развитие турецкого общества, изолируя военное сословие от народных низов. Единого турецкого народа все еще нет – такова расплата за искусственно продленную юность и военное совершенство Османской державы, за ее непрерывную экспансию. Только в конце 17 века, когда эта экспансия истощится (не захлестнув ни Рим, ни Вену, ни Москву) – лишь тогда исчезнет “Османское чудо”, зато на стыке Европы и Азии сформируется новый турецкий народ – потомок огромного числа разнообразнейших предков.

По контрасту с Турцией, классическая “страна чудес” - Индия оставалась пять веков назад еще в стороне от бурь Нового времени. Давно пришел в упадок Делийский султанат – государство тюрок-мусульман, захвативших в 12 веке север Индии. Теперь здесь правят вчерашние наемники гордые афганцы во главе с Бахлулом Лоди. Характерно, что этот умный владыка ведет себя не как абсолютный монарх, а лишь как “первый среди равных” афганских вождей, как выборный глава военной аристократии. Видимо, иной стиль поведения стоил бы Бахлулу престола и жизни: такова ситуация здесь, на севере, где правящее сословие и крестьянская масса принадлежат к разным этносам, культурные различия между ними огромны, и монарху-абсолютисту не на кого опереться. Иное дело на юге – в последнем индуистском царстве Виджаянагар, где правители и управляемые принадлежат одной цивилизации и где сохраняется традиционная централизованная государственность. Однако ни в мусульманской, ни в индуистской Индии не видно еще социальных сил, которые сумеют объединить страну в устойчивое политическое целое, наладить трудный симбиоз различных вероисповеданий и экономических укладов.

Первыми пробными ростками будущей великой Индии станут, волею случая, держава Бабура и учение Нанака. Бабур – ровесник Лютера, потомок Тимура по отцу и Чингисхана по матери; но его ждет судьба бездомного скитальца, ибо могучее племя узбеков (последний осколок Золотой Орды) выгонит царевича из родной Ферганы. Не принесет юноше счастья и союз с удачливым ровесником вождем кызылбашей Исмаилом Сефеви, владыкой нового Ирана. Придется отступить на юг – в Кабул, где скопилось много таких же “лишних людей”. Долгие скитания среди иноплеменников и иноверцев воспитают в Бабуре не только упорство и стойкость при неудачах, но и особый талант находить общий язык с представителями самых разных культур, редкую религиозную терпимость и личное обаяние. Этот бродячий принц станет крупным поэтом, напишет яркую и на редкость честную автобиографию … А когда неожиданно удачный рейд дружины Бабура в Индию сделает его хозяином в Делийском султанате – тогда этот вечный авантюрист сумеет заложить основу многоэтнической империи Великих Моголов, которая создаст условия для взаимопонимания мусульман и индуистов, даст народам Индии два века мирной жизни. В этой обстановке индиец Нанак – ровесник Макиавелли, неудачливый отпрыск воинской касты, философ и гуманист, достойный преемник Будды – дерзнет провозгласить новое вероучение, утверждая, что нет серьезной разницы между индуизмом и исламом, что различия среди каст несущественны, а все люди – братья, независимо от веры и языка. Так в империи Моголов возникнет каста сикхов – индийских протестантов; так Индия вступит одной ногой в Новое время.

Оставим индийскую ойкумену и перенесемся на Дальний Восток, который естественно разделен на две разные половины: Китай и все остальное. При этом “все остальное” напоминает Западную Европу недавней поры: та же мозаика небольших государств на разных стадиях развития феодализма, тот же бурный рост городов и подъем товарной экономики, быстрый технический прогресс, распространение огнестрельного оружия и нескончаемые войны. Первое место по уровню социального развития в этом регионе занимает, пожалуй, Вьетнам, отчасти напоминающий Московскую Русь. Здесь династия Ле, отразив очередную агрессию с севера и обуздав местную аристократию, создала крепкое национальное государство с постоянной армией и кадровой администрацией, проводит активную внешнюю политику. Уже создана подробная экономическая карта страны, оформляется свод законов …

Для Японии все это – в будущем, а пока здесь бушуют войны похлеще английской Войны Роз. Переход к товарному сельскому хозяйству обострил социальный кризис: дружины феодальных кланов соперничают с полками богатейших монастырей и религиозных сект, рыцари-самураи становятся все менее зависимы от князей-дайме, отряды крестьянской самообороны превращаются в грозные рати, набирают силу торговые города-порты западного побережья. Скоро здесь сработает “схема Макиавелли”: самураи сплотятся в военную партию, найдут общий язык с горожанами, создадут первую дисциплинированную армию и, выдвигая из своих рядов одного талантливого вождя за другим – Такэда, Уэсуги, Ода, Тойотоми, Токугава – построят новую Японию, динамичную централизованную державу, способную вести торговый и военный диалог и с могучим Китаем, и с диковинными европейскими мореплавателями, которые скоро доберутся сюда.

И вот, наконец, Китай – таинственный колосс, которому, кажется, все нипочем. Даже свержение монгольской династии Юань в 1368 году не втолкнуло страну в Новое время. Конечно, национально-освободительная война вызвала всплеск народной активности во всех сферах, общую жажду знаний и творчества. И если рождение итальянской национальной культуры было отмечено “Божественной комедией”, а взлет Московской Руси дал “Задонщину”, то в Китае сходную роль сыграла историческая эпопея “Троецарствие”. Да и новая национальная династия Мин сначала проявляла нетрадиционные формы активности: Китай вступил в эпоху океанских плаваний раньше, чем Европа! Пока западные мореходы открывали Канарские и Азорские острова, робко плыли вдоль африканского берега к недалекому мысу Бохадор, их восточные коллеги основали свои фактории на Яве, регулярно плавали по открытому малайцыми “пути муссонов” на Цейлон и в Аравию, в Сомали и к Мадагаскару. И вдруг все оборвалось: как будто в Китае проснулся старый имперский демон и изрек: “Довольно новинок!” Династия Мин поразительно быстро выродилась в заурядную деспотию, бюрократическая стихия заглушила ростки народной самодеятельности, и воцарилась в Поднебесной давно привычная тишина …

Какая закономерность проявилась здесь? Неужели китайский социум конца 15 века не способен к Возрождению или не нуждается в нем? Похоже, что так. В самом деле, какие задачи решает европейское Возрождение? Создание национальных государств, распространение товарной экономики в масштабах континента, промышленная революция в ее первой (мануфактурной) фазе, с вытекающей из этого урбанизацией и культурной революцией в городах, включая массовую грамотность, становление науки и административной технологии. … Но в Китае все это уже есть, и давно – со времен династии Тан, что процветала в 7-9 веках, когда юные европейские народы делали первые шаги на исторической сцене. Имперский режим в Китае зафиксировал достигнутый тогда уровень развития социума – и с тех пор сторожит его, одинаково успешно охраняя от посягновений внешних захватчиков и внутренних революционеров. Вот оно, “китайское чудо”: консервативная имперская машина, устойчивая на протяжении многих веков, несмотря на смену вмещаемых ею народов. Понятна и причина такой устойчивости: соседи Китая еще заметно отстают от него в социальном развитии и ничему не могут научить китайцев. Даже если “варварам” удается завоевать Китай, они быстро перенимают местный образ жизни и растворяются в той “ловушке народов”, которой стала Серединная империя.

И нет еще сил, способных взорвать ловушку изнутри, ибо китайское общество подошло к порогу буржуазной революции, а она (как мы знаем) не может победить без нового промышленного переворота. Но это требует долгой научно-технической эволюции, которая в возрожденческой Европе идет куда быстрее, чем в застывшем Китае; поэтому Новое время еще очень не скоро ворвется в Поднебесную, и семена его будут занесены с запада.

Так по-разному кончается 15 век на западе и на востоке величайшего материка Земли. А что творится в его центре, откуда в течение долгих веков выходили на окраины Евразии все новые непобедимые кочевые народы? Теперь все изменилось: коечевники не диктуют свою волю горожанам, а принимают их диктат. Стоит сравнить политику Чингисхана и Тимура: первый был еще ханом степняков, а второй – уже императором горожан, и походы свои он направлял против кочевников, в соответствии с запросами купцов Самарканда. Дело в том, что в центр Азии проникло по Великому шелковому пути Новое время: город оттесняет кочевое скотоводство и поливное земледелие на второй план экономики. Не случайно распалась Золотая Орда – реликт прежней эпохи; никогда больше владыки степей не будут повелителями городов, а скоро еще и каравеллы начнут теснить верблюдов: морской путь из Европы в Индию и Китай вокруг Африки, будучи вдвое длиннее сухопутной дороги, окажется гораздо быстрее и удобнее. И борьба за власть над Степью сменится борьбой за господство на морях … Ничего не поделаешь – Новое время вводит новую геометрию на земном шаре. Из кажущегося небытия всплывают новые земли и народы. Как удивились португальцы, обнаружив в устье Конго мощное негритянское государство, с которым им придется теперь налаживать дипломатические отношения! Скоро португальские послы доберутся и до Эфиопии - легендарного христианского царства в черной Африке, недавно возрожденного грозным владыкой-абсолютистом Зэра-Якобом. А какие чудеса ждут европейцев в еще не открытой Америке!

Это совсем особый мир, более похожий на древний Шумер или Египет, чем на Европу или Китай 15 века. Как будто историческое время шло здесь с меньшей скоростью, и не диво: люди те же, но среда их обитания иная, и иначе проходила тут неолитическая революция. Маис, картофель и томат с успехом заменили пшеницу и репу, агава заменила лен – но нечем было заменить осла, корову, свинью, лошадь. Викунья и гуанако в Перу отчасти заменяют овец и коз, но на них нальзя пахать, ездить верхом, они дают мало мяса и молока. Острая нехватка животных белков и любых жиров – извечный бич американских цивилизаций, здесь в изобилии только хлеб и овощи. Отсутствие тяглого скота привело к непоявлению сохи, повозок, конных гонцов – вместо них армии носильщиков и скороходов, а землю копают деревянными лопатами. Все это замедлило технический прогресс: только в Перу наступил уже бронзовый век, в Мексике медь еще не вытеснила камень. Письменности индейских народов не достигла алфавитной стадии, но уже созданы сложные календари, процветает астрономия. Индейские ткачи, гончары, ювелиры не уступают своим европейским коллегам, а благоустройство многих американских городов превосходит удобства жителей Севильи или Толедо. Да и политическая жизнь тут совсем не в застое!

Древняя страна майя напоминает Месопотамию после распада Аккадской державы: те же десятки городов-государств, в экономике которых господствуют храмовые хозяйства. Жрецы образуют правящую бюрократию, а во главе администрации стоит царь – “настоящий человек” (халач-виник, на языке майя а по шумерски это звучало лу-галь). Межгородская меновая торговля охватила весь полуостров Юкатан, в джунглях проложены дренажные каналы и хорошие дороги; бобы какао играют роль денег. Учащаются конфликты между городами, растет роль военного сословия, рождаются и гибнут эфемерные империи …

К северу от равнин Юкатана, на вулканическом плато Анахуак, лежит держава ацтеков, или теночей. Два века назад, в конце очередного переселения народов, это маленькое племя северных варваров поселилось на “Саранчовом холме” среди болот, окружающих соленое озеро Тескоко. Сначала ацтеки выделялись среди соседей только особой драчливостью и преданностью своим кровожадным богам - Уицилопочтли и Тескатлипока. Потом выяснилось, что новички быстро перенимают достижения своих соседей - рисуночную письменность и хлопкоткачество, ремесло каменной кладки и огородничество на плавающих в озере плотах. Кроме того, ацтеки, подобно ранним римлянам, сочетали крепкую племенную спайку со свободной инкорпорацией иноплеменников, если те готовы были признать старшинство грозных ацтекских богов над своими и регулярно приносить им в жертву военнопленных. Человеческая кровь, по мнению ацтеков и других племен Мексики, необходима для питания Солнца иначе оно угаснет, и наступит конец света. Поэтому принесение пленника в жертву – не казнь, а почесть, недоступная рабам и преступникам …

В середине 15 века талантливый правитель Мотекухсома Старший превратил ацтекскую державу в империю: теперь почти все племена нагорья платят ацтекам дань и посылают свои полки в их армию. Ведь подчиниться ацтекам куда выгоднее, чем воевать с ними! А войны не прекращаются: боги требуют новых жертв, и пешие армии идут в многомесячные походы, чтобы добыть новых пленных. Оставшиеся дома занимаются земледелием или ремеслами, строят и украшают свою столицу Теночтитлан – огромный благоустроенный город на островах среди озера, мексиканскую Венецию, населенную десятками тысяч людей. Здесь много храмов и много школ, здесь любят поэзию и изучают астрономию, здесь умеют работать и сурово карают за пьянство - но допускают коллективный прием наркотиков и азартные игры (ибо таким образом люди беседуют с богами и узнают их волю). Кому тесно дома – тот может стать царским воином или войти в компанию купцов-почтека, которые, подобно новгородским ушкуйникам, на свой страх и риск организуют вооруженные торговые экспедиции в лесные дебри юга, в горы севера и запада, к берегам обоих океанов. Держава ацтеков достигла апогея – и стоит на пороге кризиса.

Государственные границы раздвинулись до пределов пешей досягаемости в итоге армии ацтеков не имеют прочного тыла, их походы нередко терпят неудачу. Это опасно: ведь в военной империи нет еще ни развитой денежной экономики, ни нужного при таких масштабах административного аппарата. Нужны реформы; их начнет следующий правитель ацтеков, Мотекухсома Младший. Он прекратит дальние походы, ограничит размер армии, создаст кадровый государственный аппарат из военной аристократии. Такие новинки требуют одобрения жрецов, а те хотят одного: чтобы не прерывался поток жертв на их алтари. Откуда взять столько пленников? Придется ввести фиктивные “войны цветов” - шочияойотль – когда очередные вассалы ацтеков по их приказу “восстают” и выставляют небольшую безоружную “армию”, которую ацтеки без труда берут в плен и приносят в жертву богам. Боги будут довольны но подданные ацтеков возненавидят своих владык и охотно помогут испанцам сокрушить ацтекское могущество. Теночтитлан погибнет, как погибли прежде Ниневия и Персеполь, Санъян и Рим …

Но народ ацтеков не сгинет под властью европейских завоевателей, а сольется со своими вчерашними подданными и врагами, ныне товарищами по несчастью - тлашкаланцами и сапотеками, тарасками и миштеками. Индейцы быстро переймут у испанцев алфавит, перепишут на нем свои поэмы и предания. Скоро они перестанут бояться лошадей, и станут отличными скотоводами. Формальное и насильственное крещение индейцев сломает культурный барьер между ними и испанцами; тут выяснится, что сын конкистадора и индианки легко находит общий язык с коренным индейцем. На руинах ацтекского царства начнется долгий плодотворный диалог прежде чуждых цивилизаций, в горниле Нового времени их представители сплавятся в мексиканскую нацию. Подобный финал ожидает все индейские цивилизации: майя и ацтеков в Мексике, муисков в будущей Колумбии, инков в Перу – на месте их славной державы Тауантинсуйу.

Если города майя напоминают Ур и Аккад, а держава ацтеков похожа одновременно на Ассирию и на раннюю Персию времен Кира, то царству инков совсем трудно подыскать аналог в Старом Свете. Божественный царь сапа-инка подобен фараону; сложная, безупречно работающая административная машина напоминает позднюю Персию или имперский Рим; но правители этих держав никогда не вели столь продуманной внутренней политики, включающей высокоразвитую систему социального обеспечения и направленную на слияние всех многочисленных этносов державы в единый народ. Судьба каждого покоренного инками племени зависит от активности его сопротивления: тех, кто подчинился мирно, оставляют в покое, прочих же массами переселяют в отдаленные места со сходными природными условиями – чтобы новые подданные не бедствовали, но и не имели в чужой земле иной опоры, кроме государственной администрации инков, а потому хранили верность властителям. Эта верность вознаграждается: в царстве инков не бывает голода, ибо правительственные амбары, разбросанные по всей стране, хранят “стратегический запас” продуктов питания, шерсти и иных видов сырья. Такая централизованная система снабжения исключает купеческую самодеятельность есть лишь внешняя торговля, которую ведут слуги царя. Власть на местах осуществляют чиновники-камайоки, которые жестко контролируют действия выборных сельских старост или наследственных вождей подчиненных племен. Кажется, что гениальные инки создали идеальное, абсолютно устойчивое государство общего благоденствия … Но так ли?

Устойчивость державы куплена дорогой ценой: полным отчуждением основной массы населения от государственного механизма. Страной правит военная каста во главе с родом инков. Этот слой проявляет единство лишь пока и поскольку держава ведет успешную экспансию вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки. Остановка экспансии неизбежно расколет правящую верхушку Тауантинсуйу: военные губернаторы провинций поддержат того или иного претендента на золотой трон, и вспыхнет гражданская война. Разлад в государственной машине приведет к падению жизненного уровня населения, к общему упадку симпатий к системе инков, к вспышкам местного сепаратизма. Тут явятся испанцы, и держава Тауантинсуйу погибнет; на ее развалинах пойдет синтез испанской и индейской культур, и в итоге родятся новые этносы и государства Перу, Чили, Боливия, Эквадок. Таковы судьбы Америки …

А в бескрайней Океании завершается в конце 15 века своя “эпоха великих географических открытий”. Светлокожие полинезийцы – наследники малайских мореходов, величайшие из “бескомпасных” мореплавателей – освоили просторы Тихого океана, заселили все архипелаги, которых не достигли ранее их темнокожие меланезийские предшественники. Добрались они и до Южной Америки. Уже воздвигнуты величественные статуи “длинноухих” на острове Рапа-Нуи (будущий остров Пасхи, который европейцы “откроют” для себя лишь два века спустя). Недавно открыта и заселена полинезийцами безлюдная прежде “Страна длинного белого облака” – край бескрылых птиц и гейзеров, будущая Новая Зеландия, а пока родина отважных маори … Человечество познает и осваивает последние пригодные для жизни территории, дарованные ему природой матери-Земли.

Вот и закончен наш обзор “новых времен”, каковы они были на Земле пять веков назад. Удивительно пестрая получитась картина – мы видели, что в Новом времени можно застрять (как застряли османы), а можно остановиться на его пороге (как случилось с китайцыми). И сам проход сквозь Новое время может необратимо разрушить прежний этнос (так случилось с инками) или слить несколько разных этносов в один - так вышло в Мексике. Далее, этнос может остаться самим собой, хотя его политические институты в корне изменятся по существу и по форме (так было в Испании и в России), а может сохранить форму своих учреждений, полностью изменив их содержание ( это произошло в Англии, во Франции, в Японии).

Кажется, будто все может быть … но кто же решает, что будет? Похоже, что все зависит от причин, втолкнувших этнос в Новое время: внешние они или внутренние, вытекающие из динамики экономического развития. В первом случае исход Нового времени часто катастрофичен: социум рушится, и этнос исчезает. Во втором варианте изначально высокий уровень социальной активности этноса спасает его от окончательной гибели, позволяет переродиться и воскреснуть. Так, даже нашествие испанцев не уничтожило культурную традицию ацтеков, террор инквизиции не убил творческие силы испанцев, а вырождение правящей верхушки Османов не помешало рождению турецкого народа. И не важно, узкие или широкие географические рамки отвела судьба этносу в этой решающей фазе его истории. Великий накал страстей приводит к великим свершениям в маленькой Тоскане и в огромной России, на острове Хонсю и на плато Анахуак.

Вклады в общечеловеческую культуру всех народов, прошедших испытание Новым временем, оказываются сопоставимыми по величине, хотя в каждом случае – оригинальными и незаменимыми.

Полтораста лет прошло с того дня, когда монах-августинец Мартин Лютер огласил в Виттенберге свои 95 тезисов против господствующей Церкви. Сознавал ли он, что губит Католический Интернационал европейских народов, основанный девятью веками раньше папой Григорием I ? Вероятно, сознавал – но не видел беды в разрушении того, что отжило свой век. “Мы наш, мы новый мир построим!” – таков был мотив всей жизни Лютера. Бесспорно, эта жизнь удалась. Рядом с Католической Европой выросла Протестантская Европа, где верующие в Христа общаются с ним напрямую - без посредства священников и читают Священное Писание на своем родном языке, вольно толкуя его вечные сюжеты.

Печатный станок спас Лютера от гибели и забвения: его листовки гуляли по всей Европе, наравне с энцикликами папы и декретами светских властей. Просвещенные европейцы с изумлением поняли: вдохновенный одиночка может успешно противостоять всемогущей и вечной Церкви! Как будто вернулись времена ветхозаветных пророков или христовых апостолов… И пророки явились во множестве, и пошел между ними великий спор с бранью и насилием с участием огромной массы активных мирян.

Через полтора века общеевропейская революция, наконец, утихла. Даже буйная Англия вернулась под власть законного монарха Карла II, пригласив его на отчий трон без предварительных условий. Молодой король сразу доказал свою гражданскую зрелость: казнив или изгнав (по суду!) несколько десятков заговорщиков и цареубийц, он больше никого не попрекает ни впадением в кальвинистскую ересь, ни учреждением Республики, ни казнью своего упрямого и недальновидного отца. Те же революционные генералы командуют в армии; те же адмиралы ведут эскадры в бой против голландцев, отстаивая новорожденную власть Британии над морями и заморскими колониями. Те же купцы-пресвитериане командуют английской экономикой; их единоверцы-профессора спокойно преподают в Оксфорде и Кембридже, не опасаясь преследований со стороны англиканских епископов. Прошедшую революцию велено считать печальным недоразумением; общая амнистия искупила пролитую в боях кровь, и английский народ вернулся к мирному сосуществованию со своим монархом.

Но культурная революция совершилась. Если всякий мирянин имеет право лично и мысленно общаться с Христом, лишь временами прибегая к помощи старших товарищей (пресвитеров) - значит, он вправе лично исследовать Природу, изменяя ее во славу Божию и на благо себе. Труд купца и мореплавателя, банкира и ученого признан особой формой “трудовой молитвы” – наряду с издавна благословенным трудом пахаря, кузнеца или иконописца. В итоге открылся необозримый простор для оригинального культурного творчества, адресованного и доступного не всей массе народа, а лишь отдельным профессиональным сообществам. И уже претворился в жизнь давний замысел вольнодумного канцлера Френсиса Бэкона: создать в Англии “Новую Атлантиду” – республику ученых испытателей Природы.

В 1660 году Карл II утвердил устав Королевского Общества – не первой, но самой могучей Академии Наук в обновленной Европе. Ее основали ученый граф Роберт Бойль и королевский духовник Джон Валлис, королевский архитектор Кристофер Рен и неутомимый экспериментатор Роберт Гук. В чем же эти лидеры научного Возрождения превзошли своих итальянских коллег и предшественников ?

Никто из ученых англичан не может еще сравниться с Галилеем или Кеплером. Но те гении были одиночками: всю жизнь они скитались по Европе в поисках очередного мецената или в бегстве от очередых властителей. Английских ученых это не заботит: уверенные в самостоятельном процветании, они призывают под свое знамя каждого естествоиспытателя, независимо от его веры, национальности или происхождения. Лучше бы ему, конечно, знать латынь… Но если очередной умелец-экспериментатор не силен в латыни (подобно Антону Левенгуку из Голландии) – Королевское Общество найдет переводчиков для его статей, найдет и демонстраторов, способных повторить его эксперименты. Ибо Опыт есть главная ценность в новой науке; Королевское Общество выбрало своим девизом “Nullius in Verba” – “Ничего на словах!”

Первый президент Общества, Роберт Бойль – аристократ по происхождению и вундеркинд по природе. Начинал он, естественно, с древних языков, а в 15 лет познакомился с трудами Галилея и Декарта. Его звездный час пробил в 1657 году: узнав об опытах Герике с ваккуумом, Бойль изобрел (и построил с помощью Гука) отличный вакуумный насос и погрузился в эксперименты. Правда ли, что дробинка и пушинка одинаково быстро падают в вакууме ? У Галилея это была гипотеза; Бойль проверил ее на опыте. Передается ли через вакуум звук, или свет, или электрическое притяжение ? Все это было впервые выяснено в опытах Бойля и Гука.

Затем Бойль занялся исследованием газов: обычного воздуха и тех “субстанций”, которые рождаются в химических реакциях. Выяснив связь между объемом газа и его давлением, Бойль пришел к “атомной” гипотезе: что всякий газ состоит из мелких частиц, разделенных пустотой и быстро движущихся, а потому проникающих в любую щель. Не надеясь наблюдать отдельные атомы, Бойль начал классифицировать их скопления (ЭЛЕМЕНТЫ) на основе химических опытов, которые он (также впервые) тщательно описывал и публиковал, чтобы каждый естествоиспытатель мог их повторить и проверить. И хотя при жизни Бойля новые элементы открыть не удалось, все же начался их сознательный поиск. Так Химия отреклась от многих предрассудков Алхимии и Философии – но не отказалась от таких изначальных задач, как классификация природных стихий и взаимодействий между ними. Кислоты, основания и нейтральные вещества – эти понятия ввел в науку также Бойль.

Совсем иным человеком был Роберт Гук - сын бедного священника и непременный секретарь Королевского Общества, обязанный по долгу службы воспроизводить на заседаниях все опыты, сообщения о которых поступали в Общество. Справиться с этой задачей мог только гениальный экспериментатор и инженер-изобретатель; к счастью, Гук был таким. Не будучи профессиональным астрономом, он открыл в 1664 году двойную звезду (вторую – в историии астрономии). Гук первый исследовал упругость физических тел – и построил первые пружинные часы, более точные, чем маятниковые часы Гюйгенса. Увлекшись (как и Левенгук) микроскопическими исследованиями, Гук впервые обнаружил клеточное строение растительных тканей – но наблюдать внутреннюю жизнь клетки он еще не мог. Не довелось Гуку доказать наблюдением и гипотезу Гарвея о полной замкнутости двух кругов кровообращения – через легкие и через мышцы. Это сделал иностранный член Королевского Общества - Марчелло Мальпиги из Болоньи. Его коллега Ян Сваммердам из Амстердама обнаружил в крови эритроциты; но наука 17 века не смогла установить физическую суть кровообращения и дыхания.

В противовес “республиканским” естествоиспытателям Англии и Голландии, их французские коллеги (в основном - католики и роялисты) уделяли большее внимание теоретическим рассуждениям в духе Декарта или “чистым” наблюдениям над звездным небом. Но в этих пределах дерзость мысли французов или итальянцев не знала ограничений. Через шесть лет после возникновения Королевского Общества в Англии французский астроном Жан Пикар организовал в Париже Академию Наук, заручившись согласием всемогущего министра Кольбера и начав с постройки Королевской Обсерватории.

Первым результатом Пикара стало точное измерение радиуса Земли. В классическом опыте Эратосфена Пикар заменил Солнце звездой, использовал маятниковые часы и микрометр, изобретенные Гюйгенсом – первым президентом Академии Наук. Точный результат Пикара позволил Ньютону проверить гипотезу о всемирном тяготении по движению Луны, наблюдаемому в избретенный им самим зеркальный телескоп. После этого достижения Пикар охотно уступил научное первенство в Париже приглашенным иностранцам: голландцу Христиану Гюйгенсу, итальянцу Джованни Кассини, датчанину Олафу Ремеру. Увы – роялистская Франция не порождала своих гениев в достаточном числе, в отличие от Англии или Голландии!

В 1666 году Кассини точно измерил периоды обращения Марса и Юпитера вокруг Солнца. Он измерил также период обращения Юпитера вокруг его оси и составил таблицы движения спутников Юпитера. Но Кассини не заметил (или недооценил) один мелкий факт: интервалы времени между последовательными затмениями этих спутников, измеренные в зимние месяцы, оказывались чуть короче, чем летом! В чем тут дело ? Да, зимою Земля движется по своей орбите в сторону Юпитера, а летом “убегает” от него – но что дальше ? Только в 1676 году Ремер дерзнул предположить: причина этих запозданий и ускорений – КОНЕЧНАЯ скорость света, и ее можно рассчитать по наблюдениям Кассини!

Ремер проделал этот расчет – с ошибкой около одной четверти; прекрасная точность, для первого раза. Возможно, молодому датчанину прибавило дерзости его знакомство (на уровне слухов) с поразительными открытиями Ньютона, о которых Кассини не ведал ? Впрочем, Кассини до конца жизни не признал даже гелиоцентрическую модель Коперника! Удивительно сочетались научное прозрение и научная слепота в умах титанов Возрождения…

Но там, где не требовалось новых теорий, Кассини работал безупречно. Он открыл 4 крупнейших спутника Сатурна и обнаружил в его кольце (которое первым наблюдал Гюйгенс) загадочную темную щель. Значит, у Сатурна ДВА плоских кольца ? Из чего они могут состоять ? Кассини угадал, что кольца не могут быть твердыми или жидкими (иначе их разорвало бы на куски тяготение), а должны состоять из пыли и мелких камней. Но доказать эту гипотезу сумеет только Максвелл – через 200 лет после наблюдений Кассини. Еще через сто лет астрономы увидят эти кольца вблизи на фотографиях, сделанных с космических зондов…

Последним крупным успехом Кассини стало исполнение давней мечты греческих астрономов: измерить расстояния от Земли до Солнца и до прочих планет. Согласно законам Кеплера, для этого достаточно узнать ОДНО из расстояний между планетами – но как это сделать ? Один возможный способ предложил античный астроном Гиппарх. Наблюдая, какие звезды заслоняет Луна в разные часы ночи (когда астроном смещается вместе с Землею на расстояние, примерно равное диаметру Земли), Гиппарх вычислил параллакс Луны и узнал: расстояние до нее равно 30 земным диаметрам. Теперь Кассини решил измерить параллакс Марса, организовав (с использованием маятниковых часов, которых не было у Гиппарха) СИНХРОННЫЕ наблюдения Марса в двух удаленных обсерваториях: в Париже и на экваторе (во Французской Гвиане). Измерения прошли удачно, и размер Солнечной системы перестал быть тайной.

Между делом Жан Рише, посланный в Гвиану, проверил равномерность хода маятниковых часов: в Гвиане они отставали от звездного стандарта на две минуты в сутки, но в Париже опять вернулись к норме. Рише и Кассини сделали вывод: на экваторе Земли сила тяготения МЕНЬШЕ, потому что Земля не совершенный шар, а сплюснута у полюсов. Позднее теория тяготения Ньютона позволила рассчитать этот эффект…

Итак, на сцене появляется Исаак Ньютон. В 1667 году он еще никому не известен: 24-летний выпускник Кембриджа, на два года укрывшийся в деревне от очередной эпидемии чумы. Осенью он возвращается в Тринити-колледж внешне ничем не изменившийся, нелюдим и тугодум. Однако за два года “подпольной аспирантуры” Ньютон превратился в избранника Судьбы величайшего ученого 17 века, творца первой математической модели Вселенной. В последующие века Ньютона будут называть Математиком, как прежде Аристотеля называли Философом. Великий грек показал античному миру, на что способна “чистая” мысль человека, вооруженная только логикой и бытовой эрудицией. 20 веков спустя великий англичанин дополнил арсенал Аристотеля новой математикой – и сумел решить почти все задачи, волновавшие ученых эллинов или титанов итальянского Возрождения.

Начал Ньютон с небольшого, вроде бы, открытия : что две труднейшие задачи классической геометрии (проведение касательной к данной кривой и вычисление площади, которую ограничивает кривая) – эти задачи ВЗАИМНО ОБРАТНЫ по методу их решения. Еще Архимед научился решать вторую из этих задач – но делал он это “на пальцах”, не владея алгебраической техникой. Его подход довел до совершенства Кеплер - но и великому немцу нехватило ясного алгебраического взгляда на мир, который чуть позже обрел проницательный француз Декарт. Молодой Ньютон встал обеими ногами на плечи этих гигантов: он научился описывать любую кривую на плоскости с помощью уравнений и выяснил, как получать уравнение касательной или уравнение площади по заданному уравнению кривой.

Новая техника производных и интегралов позволила Ньютону вывести все законы движения планет (открытые Кеплером на основе наблюдений Тихо Браге) из единого закона Всемирного Тяготения, который в равной мере управляет движением Луны вокруг Земли, океанскими приливами и сплюснутостью земного шара возле его полюсов. Так Ньютон открыл первую АКСИОМУ теоретической физики и задался вопросом: какие еще аксиомы нужны для описания всех природных процессов ?

Один из таких Математических Принципов Природы (сохранение ИМПУЛЬСА в столкновениях тел) заметил старший друг Ньютона – Джон Валлис, духовник Карла II и, по совместительству, отличный математик. Другой принцип (сохранение кинетической ЭНЕРГИИ) обнаружил старший коллега и будущий соперник Ньютона – Гюйгенс. Открыть еще два принципа (описывающие строение света и взаимодействие электрических зарядов) Ньютону и его современникам не удалось, хотя немало копий было сломано по этому поводу. Увы – эти споры велись “на словах” и “на пальцах”, тогда как требовалось создание новых разделов математики! Совершить этот подвиг довелось лишь Максвеллу через полтора века после открытий Ньютона…

Итак, Ньютон вошел в новорожденную Республику Ученых как ее первый Президент и Законодатель. С этого момента (с 1667 года, или чуть позже) на Земле появилась НОВАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ невиданного прежде сорта. В отличие от Христианской, Исламской, Буддийской или Эллинистической цивилизации, их новая родственница не охватывает целые народы или географические регионы – но и не ограничивается их рамками. Научная Цивилизация включает не более одного процента землян; но этот процент распространен по всей планете, и состоит из самых активных людей - ПАССИОНАРИЕВ (как их назовут историки 20 века).

Впрочем, соответствующие понятия были знакомы еще мыслителям Эллады. Они различали два сорта героев: “избранники БОГОВ” и “избранники СУДЬБЫ”. Деятели первого рода мастерски управляют волей и надеждой человеческих масс; из их рядов выходят поэты и полководцы, вероучители и основатели государств. Деятели второй среды общаются не с людьми, а с Природой: открывая ее законы, они изобретают и дополняют тот алфавит понятий и ценностей, которым пользуются “избранники богов” в своем повседневном чудотворчестве.

Но если избранники богов почти в любых условиях легко обрастают паствой и их жизнь не проходит даром (Лютер – самый яркий тому пример), то избранники Судьбы могут объединиться только вокруг великого общего дела, которое успешно, но не слишком быстро совершается их общими усилиями. В начале 17 века Судьба, наконец, подбросила своим любимцам такое Общее Дело: экспериментальное и математическое исследование движений природных тел. Эллинам это было не под силу; даже Архимед успел сделать только первый шаг, не имея ни подходящих измерительных приборов, ни методов быстрой обработки наблюдений.

Напротив, Галилей располагал уже простейшим телескопом, а Кеплер таблицами логарифмов. Их первые успехи дали старт полуторавековой научной революции, завершить которую довелось в 1770-е годы Эйлеру и Лагранжу создателям Аналитической Механики и Вариационного Исчисления Функций.

Затухание полуторавекового взрыва Реформации в 1660-е годы сделало более тихий научный взрыв очевидным для всех просвещенных европейцев. С этого момента стихийное развитие основанного Кеплером и Галилеем Научного Интернационала становится столь же важным фактором европейской (и мировой) истории, как образование новых народов или империй. Важнейшими государствами Европы становятся те, в которых научный прогресс идет быстрее всего по тем или иным политическим причинам, будь то плюрализм торговых городов-республик (как в Голландии) или просвещенная монархия, положившая конец гражданским войнам (как в Англии). Разумные правители абсолютистских держав стараются заимствовать столь соблазнительные новинки – с большим или меньшим успехом, в зависимости от возраста тех народов и держав, которыми они управляют.

Начнем с Франции, где царствует с 1643 года “Король-Солнце” Луи 14, а правит с 1661 года министр финансов – Жан Батист Кольбер. Увы, отношения между ними не так гармоничны, как между прежним королем Луи 13 и кардиналом Ришелье. Это понятно: трон Луи 13 постоянно шатался - то под нажимом феодальной знати, то под давлением внешних врагов, то под ударами крестьянских бунтов или религиозных распрей. Поэтому старый король был вынужден уступить всю полноту власти своему великому министру. Ришелье и его преемник Мазарини справились с порученным делом: во Франции утвердился абсолютизм, ограниченный только инерцией чиновничьей стихии.

Теперь молодой король Франции намерен разделить высшую власть пополам. Себе он возьмет ее блестящую часть (внешнюю политику и военные дела), а своему буржуазному министру оставит экономику и прочие мелочи государственной машины – включая поддержку разных академий. Уже в 1667 году Луи 14 начинает играть в солдатики: его войска вторглись в Южные Нидерланды, ради очередного передела испанского наследства (благо, жена французского короля – испанская принцесса). Эта первая, малая война закончится удачно; но французские успехи на юге обеспокоят Голландскую Республику на севере Нидерландов. В итоге сложится антифранцузская коалиция Голлландии, Англии и Швеции, и последует ряд новых войн – все менее удачных и все более разорительных для Франции.

Реформы Кольбера создают наилучшие условия для развития французской промышленности и торговли. Устранены последние внутренние таможни; резко повышены пошлины на ввозимые из-за границ промтовары; запрещен экспорт сырья из Франции. Но министр финансов не волен изменить французскую систему землепользования, с ее бесчисленными феодальными пережитками. А король все шире расходует на войну и пышный двор средства, накопленные в казне… И некому поправить этот разброд! Ведь Франция (в отличие от Англии) не имеет выборной и коллективной верховной власти. Слово “парламент” означает на континенте всего лишь высшую судебную палату: ее членов назначает и смещает король или провинциальный губернатор.

Не беда, если математик Исаак Ньютон, случайно оказавшись в составе английского Парламента, сыграет в нем столь же незначительную роль, как математик Пьер Ферма – в составе провинциального парламента в Тулузе. Хуже другое. Английский Парламент может утвердить или не утвердить Ньютона в должности директора Монетного двора (впрочем, с этой ролью стареющий и отошедший от науки Ньютон отлично справится). Но Парижский парламент может только мечтать о таких полномочиях, ради поддержки реформ Кольбера или более смелых начинаний. Как только Кольбер умрет – самовластный Луи 14 растратит остатки казны, резко поднимет налоги, выдоит до конца французскую буржуазию (не говоря уже о крестьянах). К концу его долгого правления Парижская Академия Наук останется едва ли не единственным процветающим государственным учреждением Франции, по причине сравнительной дешевизны научных открытий.

Но когда деятельность правительства не заслуживает уважения ученых они не идут на государственную службу (как Ньютон в Англии), а ударяются в самодеятельное Просвещение республиканского толка (как Даламбер во Франции), либо соблазняются частной наживой (как Лавуазье), либо просто ждут революции. И она приходит - но в просвещенной Франции протекает гораздо разрушительнее, чем в религиозной (но зато парламентской) Англии. Впрочем, в 1667 году все это далеко впереди…

Для политиков – да; но ученая мысль забегает далеко вперед. Накануне Английской смуты второразрядный физик Томас Гоббс был осенен дерзкой мыслью. Говорят, что весь мир состоит из атомов, которые взаимодействуют и соединяются вместе некими природными силами. Но человечество явно состоит из атомов: эти атомы – люди. Ясно и то, какие силы связывают людей вместе: это государства, церкви и т.п. Нельзя ли создать математическую модель этих “социальных атомов” и “социальных сил” ?

Десять лет наблюдений над Английской революцией с другой стороны пролива (где Гоббс был учителем математики при юном эмигранте – принце Уэльском, будущем Карле II) убедили самозванного социолога, что он постиг суть взаимодействия между человеком и Государством (“Левиафаном”). Человек по природе эгоистичен, алчен, драчлив, лжив и жесток. Поняв это и желая избежать самоистребления, люди добровольно создают Государство, которое силой принуждает их сдерживать вредные импульсы - а за это гарантирует всем гражданам безопасность и умеренную свободу. Если Государство не способно выполнить эту функцию – граждане вправе изменить ему и перейти под власть другого Левиафана; но пока условия “общественного договора” выполняются одной стороной, они обязательны для другой стороны. Наконец, каждое Государство воплощается в персоне Правителя - выборного, но абсолютного монарха, ограниченного лишь своими профессиональными качествами.

Такова первая “рыночная” теория власти, претендующая на звание естественной науки. Это большой шаг вперед, по сравнению с учением Макиавелли, который видел в политике только войну всех против всех без правого и виноватого. Но естествоиспытатели 17 века не признали Гоббса ровней себе. Во-первых, он не сумел облечь свою качественную теорию в строгие математические формулировки; а во-вторых, модель человека у Гоббса оказалась слишком сложной. То ли дело – кинематика точек и твердых тел, созданная Ньютоном!

Не согласны с Гоббсом и политики. Одни истово веруют в божественную сущность монаршей власти; другие столь же свято уверены, что Мир создан Богом на благо людей. Те и другие равно чужды “рыночной” идее Гоббса: они не в силах отречься от единственного привычного им Левиафана в пользу какой-либо новинки, и потому не признают такого права за своими согражданами. Сколько еще революций и смут понадобится европейцам для того, чтобы идеи Гоббса сделались общим местом, а общественная наука перешла к строгому моделированию возможных левиафанов (которые все-таки устроены проще, чем создающие их люди) ?

Российский опыт показал: одного Смутного времени недостаточно, чтобы вразумить расколовшееся общество. Через сто лет после начала Опричнины русская смута не утихла, но приняла новую форму церковного раскола то есть, Реформации, которая в Западной Европе уже закончилась. Интересная деталь: от царя Ивана до патриарха Никона (и дальше) виднейшие российские революционеры оказываются на посту правителей страны! Напротив – низы общества играют в России роль консерваторов-неудачников.

Сперва Иван Грозный сокрушил новорожденное земство и заложил основу крепостного права. Потом Борис Годунов обособил русскую церковь от мирового православия, поставив во главе ее послушного царю патриарха. Затем первый Самозванец показал русскому обществу, что царская власть наследуется “не божьим соизволением, а многомятежным человечьим хотением”. Правда, призыв Самозванца уравнять в правах все ветви христианства стоил царю-вольнодумцу жизни. Но полвека спустя патриарх Никон начал потрошить российского Левиафана так же уверенно и безжалостно, как это делали английские сектанты или Лютер в Германии. И царь Алексей пять лет терпел самоуправство “русского Лютера”! Только в 1667 году мятежного патрарха осудили и сослали в дальний Ферапонтов монастырь. На смену ему во главе правительства встал Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, во многом напоминающий Кольбера.

Однако российскому обществу в эти годы нужен не столько “второй Кольбер”, сколько “русский Ришелье” - вроде государя-патриарха Филарета Романова, который успел залечить многие раны Смутного времени. Ордин-Нащокин не годится на эту роль: царь Алексей уволит его в отставку (то есть, в монастырь) в 1671 году - в разгар новой гражданской войны, зажженной Степаном Разиным.

Казачий вопрос – бесспорно, самый острый для русских политиков 17 века. Произошло небывалое: рядом со старой Московской Русью выросла новая Казацкая Русь. Ее создал новый народ, живущий в стиле военной демократии и не желающий терпеть над собою власть московских бояр и дьяков. К счастью, казаки не отличаются от “москалей” ни языком, ни религией, а только обычаями. Поэтому самой удобной формой сосуществования двух братьев-этносов кажется мирный апартеид городского Московского царства и кочевой Казачьей республики. Пусть казаки образуют широкую автономную прослойку между Русью и всеми ее иноверными соседями на юге, западе и востоке! Эту конструкцию начал еще Ермак в Зауралье; ее продолжил Богдан Хмельницкий в Приднепровье; Ерофей Хабаров продолжит ее в Приамурье; наконец, Степан Разин намерен завершить это дело в Поволжье и Прикавказье. Почему бы московскому царю не примириться сейчас с этой реальностью – а позднее постепенно цивилизовать казаков, вовлекая их в знакомый, хотя не симпатичный им земледельческий и городской образ жизни? Примерно таков план Ордина-Нащокина.

Увы – он неосуществим в условиях социального кризиса Московской Руси. Чтобы примирить казаков с царем, надо отменить крепостное право – или хотя бы разрешить всем русским “пассионариям” покидать спокойную деревенскую неволю ради дикой степной воли. Но если этот путь откроется для всех самоуверенных незнатных россиян - кто захочет служить в регулярной рати под началом московских воевод ? Кто из вольных пахарей станет бесплатно кормить бойца-дворянина ? А без дворянского войска – какие силы останутся в распоряжении московского царя?

Все эти проблемы не имеют разумного логического решения; жизнь диктует их быстрое силовое решение. Если московский царь не может опереться на казаков и на земледельческое большинство своего расколовшегося народа значит, он должен опереться на вооруженное меньшинство россиян (то есть на дворян) и возглавить их диктатуру над всем обществом до тех пор, пока к этой работе не подключатся новые “разночинцы” из числа горожан. Такова будет политика последнего и самого удачливого революционера на московском троне – Петра I, который родится в 1672 году - через год после отставки Ордина-Нащокинв и гибели Степана Разина.

Вопреки расхожему мнению, царь Петр не был гением и не отличался прозорливостью. Но, как большинство революционеров, он был любознательный и неутомимый труженик, быстрый в решениях и торопливый в проведении давно назревших реформ любыми подручными средствами. Так, еще в 1659 году казачья конница в союзе с татарами разгромила у Конотопа московскую дворянскую конницу – а через 10 лет Разин одолевал стрелецкие войска в каждом бою. Только новые русские полки “иноземного строя” (вооруженные и обученные на европейский лад) разбили Разина у Симбирска. Царь Петр сделал очевидный вывод: надо ВСЮ регулярную армию вооружить и обучать “по-западному”, сохранив казачью конницу для вспомогательных действий в степях.

Далее, сын А.Л.Ордина-Нащокина самовольно сбежал в Польшу, чтобы научиться уму-разуму у просвещенных европейцев. Позднее он вернулся на Русь - и был прощен не только отцом, но и царем Алексеем. Царь Петр опять сделал очевидный вывод: надо посылать на запад СОТНИ россиян (и не только дворян!), чтобы освоить ВСЕ полезные новинки Научно-Технической Цивилизации. В итоге многочисленные “птенцы гнезда Петрова” сделались ядром нового российского этноса – вроде москвичей 14-15 веков или казаков 16-17 веков.

“Военная демократия” гвардейских офицеров и солдат процветала в России до 1825 года. Только подавив самодеятельность декабристов, царь Николай I ощутил нужду в составлении свода законов Российской империи (адресованного ВСЕМ подданым) и в подготовке законного пути освобождения крестьян. Кстати, в это же царствование впервые заявила о себе российская ученая дружина мирового класса: математик Николай Лобачевский и химик Николай Зинин, историк Тимофей Грановский и востоковед Иакинф Бичурин. Подобные герои бывали и прежде (вспомним Татищева и Ломоносова) - но на фоне военной демократии российских дворян они были незаметны большинству современников, как Кеплер и Галилей – в Европе, переживавшей свою Реформацию.

Итак, российская Реформация, начатая Никоном в 1654 году, была лишь отсрочена после низложения революционера-патриарха. Она возобновилась с появлением царя-революционера Петра I и продолжалась в общей сложности полтораста лет – столько же, сколько длилась европейская Реформация. Сходные последствия наводят на мысль о сходных причинах. Мы знаем, что реформация Лютера отметила собою конец Католического Интернационала, процветавшего в Западной Европе около 9 веков. Кроме того, накануне Лютеровой реформации завершилась (взятием Гранады и образованием Испании) четырехвековая Крестоносная эпопея. Происходили ли аналогичные вековые процессы в Восточной Европе накануне реформации Никона ?

Отмерив 9 столетий назад от эпохи Никона, мы попадаем в середину 8 века. Вероятно, в это время Киев добился независимости от Хазарии. Она в 730-е годы потерпела сокрушительное поражение от арабов (войска Ислама прошли от Кавказа до Средней Волги), и долгое время не могла контролировать положение на своей западной границе - по Дону и Днепру. Так началась Киевская Русь - держава, центр которой позднее переносился во Владимир и Москву и которая пережила за 9 веков две культурные революции. Первая из них (в конце 10 века) ввела Русь в состав Христианского мира; вторая (в конце 17 века) расколола культурное наследие Киевской Руси, вытеснив многие блоки киево-византийской традиции западноевропейскими (притом лютеранскими) заимствованиями. Рыбак рыбака видит издалека! Петр I сразу почуял родственную душу в Лютере, а потом – и в Генрихе 8 Английском, который первым из европейских монархов присвоил себе патриаршие полномочия.

Не случайно русские революционеры-раскольники, восстав в 1660-е годы против реформы Никона (а позднее – против реформы Петра) вели себя сначала почти так, как английские пресвитериане в 1640-е годы, а потом как английские индепенденты и левеллеры десятилетием позже. История любит и умеет повторяться!

Нетрудно найти в России и аналог Крестоносного движения. Это коллективное противостояние Руси Орде, покорившей русские города в 1237-40 годах. Пятнадцать лет спустя на Руси вспыхнули первые восстания против оккупантов. Их неудача привела Александра Невского и митрополита Кирилла к новому плану: примириться с Ордой и крестить ее! Для этого сама Русь должна была сплотиться вокруг церковного знамени: превратиться из веротерпимой Светлой Руси, разбитой монголами, в несокрушимую Святую Русь и одолеть “нечестивых агарян”.

Как известно, крестоносное движение на Западе протекало довольно бурно в течение полутора веков после Клермоноского собора 1095 года. Но после мирной оккупации Иерусалима императором-еретиком Фридрихом II Штауфеном в 1229 году крестовые походы сделались рутиной, а к началу 16 века они полностью выродились. Так, в 1514 году очередной поход против турок вылился в восстание венгерских крестьян против своих феодалов.

Аналогично, российское сопротивление Орде развивалось бурно и успешно в течение полутора веков – до смерти Сергия Радонежского в 1392 году. После этого начался разброд среди князей и их “дежурное”, мало удачное противостояние исламским ханствам Поволжья и Крыма - вплоть до 1642 года, когда казаки, самовольно захватив мощную турецкую крепость Азов в устье Дона, но не получив поддержки из Москвы, сожгли ее и оставили туркам. Этот надлом крестоносной идеи на Руси предвещал реформу Никона и Петра так же ясно, как усобица среди крестоносцев 1514 года предвестила реформу Лютера. Но увы - немногие современники исторических событий умеют понять их вековое значение и грядущий смысл!

Перенесемся теперь в Китайский мир, где понятие “реформация” неизвестно. В Дальневосточной ойкумене нет и не было своей мировой религии: вместо нее китайцев объединяет “государственная этика”, изобретенная Конфуцием в 5 веке до н.э. Это учение непонятно окрестным “варварам” но как только кто-либо из них ухитряется подчинить себе Поднебесную империю, местные чиновники быстро окультуривают владыку-чужака на свой лад. В 1667 году Китаем правит уже четвертая по счету “варварская” империя Цин, основанная в 1644 году маньчжурами – пришельцами из лесистого Приамурья. Нынешний юный император Кан Си – третий в своей династии. Он считает маньчжурский своим единственным родным языком – но столь же свободно говорит и пишет по-китайски и не требует от чиновников-китайцев овладения языком завоевателей.

Так удобнее править: пусть маньчжуры и китайцы подольше не смешиваются в единый народ, а двуязычный и двухкультурный император служит гарантом их мирного сосуществования. Китай по-прежнему регулярно сотрясают крестьянские бунты и военные мятежи; но ни разу маньчжуры и китайцы не выступали вместе против имперского правительства! Этого не случится до самого конца династии Цин – в течение почти трех столетий. Вспомним для сравнения, что в покоренной нормандцами Англии общая католическая вера позволила мятежным подданным Джона Безземельного объединиться против тирана через полтораста лет после завоевания…

Сравнивая Китайский мир 17 века с Россией, можно сопоставить разнообразных окрестных “варваров” (монголов и ойратов, манчжур и тибетцев) с казаками, которые сменили на окраинах России былых “варваров” – половцев и булгар, литовцев и татар. В Смутное время казаки впервые попытались захватить власть над Московией - но безуспешно; грядущие попытки Степана Разина и Емельяна Пугачева также будут неудачны. Напротив, “казаки” Китайского мира (маньчжуры) сокрушили предыдущую национальную династию Мин и полностью переняли ее наследие, а теперь готовы защищать его от любых варварских посягательств. В 1680-е годы войска Кан Си дадут отпор русским казакам в Приамурье, и Россия отступит на левый берег Черной реки. Малая численность россиян в этом районе позволяет им только облагать данью кочевые народы (вроде эвенков), либо смешиваться с оседлыми скотоводами и пахарями (вроде якутов), не имеющими своей государственности.

Захватив Китай, маньчжуры намного опередили любых казаков в социальной организации; теперь они активно подавляют своих “отсталых” соседей. Отразив русских казаков на севере, Кан Си перенесет свое внимание на северо-запад во Внешнюю Монголию, где ойратский Галдан Бошокту-хан пытается отстоять независимость Степи от Китая. Бесспорное превосходство имперских войск в численности и огнестрельном оружии, наряду с неиссякшей силой маньчжурской конницы, гарантирует победу имперцев над степняками. Уцелевшие непокорные ойраты отступят на запад – во владения русского царя. Так в состав многоэтнической России войдет еще один буддийский народ, помянутый добрым словом Пушкина: “друг степей – калмык”.

Но самая сложная проблема для Кан Си - это проникновение в страну западных европейцев. Их в Китае уже тысячи: моряки и купцы, врачи и инженеры, разнообразные миссионеры. Умный и любознательный император охотно общается с иностранцами и понимает: их новые знания и умения очень полезны для его державы. Но в какой мере можно позволить иноземцам вмешиваться в китайскую жизнь ? Правители соседней Японии – сегуны из рода Токугава - еще в начале века запретили европейцам проживать где-либо, кроме трех открытых портов, и сурово карают любую попытку проповеди христианства среди японцев. Кан Си избрал более гибкую тактику. Правительство Китая выдает европейцам персональные лиценции на их профессиональную деятельность. При этом от купцов или ремесленников требуется лишь сносное знание китайского языка; но любой ученый или проповедник должен овладеть системой иероглифов и сдать соответствующий экзамен. Таким образом, доступ к интеллектуальному общению с китайцыми получают лишь профессионалы-китаисты; все прочие суть варвары, недостойные уважения!

Такова разница между реформатором Кан Си и революционером Петром I. Первый из них допускает развитие китайской культуры (в том числе за счет общения с иностранцами) только в рамках традиционной имперской бюрократии. Второй владыка готов сломать эти рамки и возглавить культурный раскол своего общества. По большому счету, политика Петра I и Екатерины II окажется более благотворной для России, чем политика Кан Си и его преемников – для Китая. К началу 19 века интеллектуальная верхушка россиян овладеет всеми плодами Научно-Технической Революции; китайцы же отстанут в этой гонке на сто лет. А вопрос о цене торопливых реформ Петра - это особый вопрос для грядущих столетий…

Следует, однако, признать, что Кан Си имел право (и обязанность) быть ТОЛЬКО реформатором. В его распоряжении оказалась уникальная бюрократическая машина, где чиновничьи кадры проходят обучение и отбор по неизменным канонам в течение 18 веков - независимо от того, какая династия или какой этнос правит Китаем. Конфуций создал культурную основу этой машины; через 300 лет министры Хань Фэй и Ли Сы построили на этой основе государственный аппарат первой империи Цинь, а веком позже император Хань У-ди учредил единую систему государственных экзаменов для будущих чиновников и ученых.

Ничего подобного Россия не имеет в конце 17 века, и не будет иметь еще сто лет - до времен Александра I и Михаила Сперанского. Эти правители попытались повторить в России державный подвиг Хань У-ди – с довольно скромным успехом, хотя они располагали уже несколькими университетами. Напротив, Ордин-Нащокин и Петр I не могли опереться на университетскую традицию; поэтому их труд дублировал начальное державостроительство Ли Сы и его имератора Цинь Ши. Можно отметить, что реформы Петра стоили русскому обществу гораздо меньших жертв, чем реформы Ли Сы и Цинь Ши народам античного Китая. Очевидно, большая часть необходимых жертв была принесена россиянами раньше – в ходе объединения Руси под властью Москвы…

Напротив – Индийский субконтинент никогда не знал культурного единства и непрерывной имперской традиции. Ни древний индуизм, ни учение Будды, ни позднее проникновение чужеродного Ислама не помогли здесь глобальному этническому синтезу, какой состоялся в Китае или в России. Поэтому ни одна индийская империя не оказывалась прочной – какой бы этнос ее ни основал. Последнюю такую попытку предпринял в 1526 году Бабур – тюркоязычный мусульманин монгольского происхождения, возглавивший смешанную рать из тюрок и афганцев.

Внук Бабура – Акбар – попытался объединить своих разнокультурных подданных на основе полной веротерпимости и синтетической государственной религии. Этот замысел мог бы удаться – если бы в Индии существовала готовая имперская бюрократия. Но ее не было, и чужеземец Акбар не сумел ее создать. С тех пор династия Моголов обречена на чередование бюрократической деградации и военных мятежей. Последний из них привел в 1658 году на трон царевича Аурангзеба – последнего талантливого и удачливого императора среди потомков Бабура. Он отличный полководец, неутомимый администратор и фанатичный мусульманин. Но охватить единым разумом всю Индию и направить ее единой волей Аурангзеб не способен – так же, как Карл 5 Габсбург не мог управиться со всей Западной Европой, даже если бы он решился возлавить Реформацию, подобно Генриху 8 Английскому.

Индия, как и Европа (в отличие от России или Китая) слишком разнородна по возможным в ней типам хозяйства. Это издавна выразилось в очень сложной системе каст, которая разобщила этнически однородных ариев задолго до того, как Будда предпринял героическую попытку их воссоединения в новом культурном интернационале. Что не вышло у праведника Будды – то могло удаться позднее императору-буддисту Ашоке или императору-мусульманину Акбару, но при одном условии: если бы Индия была охвачена вековым пожаром Переселения народов, сокрушающего традиционный общественный уклад и экономические ниши разных этносов. Такое бывало в Китае, в Европе и в России - но Индию, заслоненную Гималаями, эта участь миновала; поэтому ей не суждено долгое имперское единство.

После Аурангзеба могущество династии Моголов пойдет под уклон. На этом фоне сделаются заметны быстрые успехи колонизаторов-европейцев. В Индии они не встречают сопротивления мощной бюрократической машины, опирающейся на культурное единство населения. При дворе Аурангзеба многочисленные европейцы (португальцы, французы, итальянцы, голландцы, англичане) ведут себя довольно скромно. Но через полвека после его кончины Франция и Англия начнут открытую войну за наследство Моголов - а еще через полвека, пользуясь революционным кризисом во Франнции, Англия одержит в Индии решающую победу. И создаст там свою империю – столь же непрочную, как держава Моголов…

Иная ситуация сложилась в Иране – империи еще более древней, чем Китайская. За 22 столетия, истекшие со времен Кира, Персидское государство пережило много вторжений и усобиц. Последней в их ряду была религиозная реформация 1502 года, связанная с иноземным нашествием; но коренные персы не оказали тогда сопротивления захватчикам-единоверцам. Шейх Исмаил – правоверный глава шиитской секты Сефевия, наследственный глава тюркского племени кизилбашей и талантливый поэт – стал владыкой Ирана, шахом Исмаилом I, родоначальником новой персидской династии.

В 1667 году страною правит далекий потомок Исмаила, Сулейман – и видно, что золотой век Сефевидов ушел в прошлое. Традиционные религиозные войны с суннитской Турцией утихли; ушли из жизни великие полководцы, окружавшие шаха Аббаса I и заставлявшие отступать даже несокрушимых янычар. Столица Ирана, побывав в северном Тебризе и в прикаспийском Казвине, вернулась в сердце страны – древний Исфахан. Придворные интриги и казнокрадство, самовластье провинциальных наместников, крестьянские восстания все эти стихийные общественные силы разъедают державу Сефевидов в Иране так же неотвратимо, как державу Моголов в Индии. Однако Иран (подобно Китаю) избежит подчинения европейским колонизаторам даже в 19 веке.

В чем тут дело ? Видимо, в государственной религии. В любой империи с единым главенствующим этносом государственная церковь сохраняет державную традицию даже во время политической революции. Реформация не может расколоть такой “народ-богоносец”, а только обновляет его идеологию. Так было в Иране при Исмаиле Сефеви, в Германии – при Лютере, в Англии – при Генрихе 8 и при Оливере Кромвеле, в России - при Петре I. Всем этим империям предстоит в 17 веке еще долгая, сложная жизнь.

Кажется, так должно быть и с Турцией - империей Османов, возникшей в 14 веке и с самого начала принявшей в качестве государственной религии суннитский вариант Ислама. Но Турцию ждет иная судьба, поскольку в ней главенствует не народ-богоносец, а народ-войско. Он бессмертен и неуязвим, пока длятся военные победы; но зато он статичен – не способен к фазовым переходам, вроде реформаций и революций. Турок-османов можно считать такими же “казаками” Византийской империи, какими были для Ирана турки-кизилбаши. Однако, покорив Византию, султан Мехмед II учинил в своей державе АПАРТЕИД между турецкой армией, греко-армянским чиновничеством и разноплеменной массой земледельцев. Эта система казалась равновесной, совершенной и вечной; но через два века после Завоевателя ее явно подрывает технический прогресс.

В 1667 году преемник и тезка Завоевателя – султан Мехмед 4 – не играет заметной роли в Османской державе. Фактическая власть давно сосредоточилась в руках династии великих визирей Кепрюлю, подобных сегунам Токугава в Японии. Но политика этих двух кланов в корне различна. Три первых сегуна Иэясу, Хитэтада и Иэмицу – придя к власти во главе народа-войска, за полвека вернули японцев в их прежнее состояние народа-земледельца. При этом государственные границы Японии были закрыты – и остались такими до середины 19 века, когда их взломают пушки американских кораблей.

Турецкие визири Кепрюлю не смогли добиться подобного результата. Границы Османской империи остаются открытыми на восток (в сторону враждебного Ирана), на север (где набирает силы Россия) и на запад, где крепнет Австрийская империя Габсбургов. Окно в Европу – самое опасное для Османов: ведь научная революция вызвала в Европе быстрый прогресс военной техники и общей культуры, за которым феодальные империи не могут угнаться. До недавних пор несравненная дисциплина воинов-янычар гарантировала им победу почти в каждом сражении со своевольными европейцами. Но в ходе Тридцатилетней войны испанцы и шведы, австрийцы и французы создали столь же профессиональные армии; а качество пушек и мушкетов у них теперь лучше, их офицеры более предприимчивы и менее суеверны, чем в турецком войске. В 1664 году грянул первый гром: при Сент-Готхарде турецкая армия Фазыл-Ахмеда Кепрюлю, несмотря на большой численный перевес, была разгромлена смешанной австрийской армией, где под командой итальянца Раймонда Монтекукули служили наемники и волонтеры из Франции, Венгрии, Австрии, Чехии, Польши.

Итак, боевые силы западных европейцев и Османов уравновесились. Теперь исход войн на Балканах в большой мере зависит от качества работы дипломатов и экономистов: и в этом деле турки уступают обновленным Реформацией (или Контрреформацией) европейцам. В 1683 году, используя распрю между австрийцами и мадьярами, Османы нанесут последний и решительный удар по Вене. Но союз австрийцев с польским королем Яном Собесским разрушит надежды турок: отброшенные от Вены, янычары будут вынуждены перейти к обороне на всем Балканском фронте. Цепь военных неудач подорвет власть клана Кепрюлю – но никакой лучшей системы правители Османской державы придумать не сумеют, и к концу 18 века Турция окажется в роли “больного человека Европы”, чье наследство еще при жизни расхищается просвещенными “опекунами” из Австрии и Англии, Франции и России.

Итак, к исходу европейской Реформации весь мир людей разделился на две неравные части: традиционное большинство и новаторское меньшинство. Сотни миллионов человек продолжают жить прежним укладом в привычных державах; сотни тысяч, объединившись, пытаются строить новые государства по образу и подобию прежних. Но теперь рядом с ними появились сотни “желающих странного” ученых, которые воздвигают свой новый мир из научных понятий, гипотез и задач как бы на пустом месте - и не нуждаются в существенной поддержке сограждан для воплощения своей мечты. Научный Интернационал европейцев быстро и уверенно создает новую Научную Вселенную.

Такое случалось и в прежние века – в редкие моменты рождения новых религий, будь то Христианство, Буддизм, Ислам или Эллинизм. Но целью мировых религий было и остается объединение ВСЕГО человечества на основе новой веры; творческая мощь этой веры пропорциональна числу тех, кто ее исповедует. Напротив, новые естествоиспытатели борются с Природой не числом, а умением и побеждают, несмотря на то, что составляют крайне малую часть человечества. Ни один монашеский орден не мог похвастаться такими успехами, как новые академии наук! К концу 17 века абстрактный мир чисел и фигур становится так же понятен новым наследникам Пифагора, как небесный мир звезд и планет или земной мир движущихся тел. Вряд ли новые чудотворцы остановятся на этом достижении…

Аристотель, Макиавелли и Гоббс проложили тропу научного подхода к описанию и моделированию социальных объектов и процессов. Правда, никто из ученых не умеет еще точно рассчитывать эти явления, чтобы таким образом прогнозировать их или управлять ими. В этой сфере по-прежнему преобладает знахарство пророков и политиков, чуждых научного подхода к своей работе. Но все может измениться, если ученые мужи запрягут в свою колесницу новую общественную силу: Технический Прогресс.

До 17 века он шел стихийно, не касаясь высокой науки. Но вот уже Роберт Гук проявляет интерес к постройке паровых насосов для откачки воды из шахт, а Роберт Бойль убеждает короля Англии отменить давний запрет на производство золота из других металлов. Если кто-либо научится это делать – из сего проистекут великие блага для рода людского! Таково мнение ученой дружины в конце 17 века – задолго до постройки первых универсальных двигателей и рождения химической промышленности. Хотя опыт применения пороха родом людским мог бы внушить ученым людям более трезвые взгляды на сей предмет… Но на всякого мудреца довольно и простоты!

Оптимистическая гипотеза о благотворном влиянии научного прогресса на повседневную жизнь человечества - эта научная гипотеза требует экспериментальной проверки и получит ее в социальных бурях 18 века. Никто из основателей Научного Интернационала не увидит итогов грядущего эксперимента: слишком краток людской век, и долог век человеческих обществ. Но сам Научный Интернационал вечен; он усвоит итоги всех технических и социальных экспериментов и еще более увеличит свое влияние на жизнь человечества, которое его породило.

Великая эпоха закончилась: в мае 1821 года на острове святой Елены угас гений Наполеона Бонапарта. Уже шестой год традиционная Европа жаждет опомниться от четвертьвекового кошмара Революции. Но не выходит! За 30 лет выросло новое поколение европейцев, знающих по опыту: ВСЕМ ВСЕ дозволено, и ПОЧТИ ВСЕ осуществимо, если повезет! Свергнуть, судить и казнить короля – это, оказывается, совсем не трудно, если этого захочет народ. Превратить целую страну в военный лагерь, превзойти числом и боеспособностью все войска старой Европы - это тоже не сложно, если горсть революционеров овладела властью и располагает монополией на средства информации.

Печатный станок удивительно быстро превращает почти каждую оригинальную идею в материальную силу: будь то весть о военном мятеже в Испании, или о первом пароходе на далекой реке Гудзон, или о том, что стрелка компаса отклоняется вблизи проводника с током. Первое из этих сообщений разом превратило побежденных бунтовщиков Латинской Америки в победителей и повелителей дюжины новых агрессивных республик - от Мексики до Огненной Земли. Второе сообщение на глазах изумленных адмиралов и министров преобразует морскую торговлю и войну на море. Суда, не зависящие от ветра, скоро превратят Атлантический океан в такое же “торговое озеро” человечества, каким еще в римскую эпоху стало Средиземное море. Пока тягачи-пароходы учатся выводить на боевую позицию в штиль многопушечные линейные корабли; скоро они сами оденутся стальной броней и вытеснят славный парусный флот в увеселительную сферу. Если бы Наполеон первым угадал это будущее и поддержал проект Фультона – возможно, Французская империя уцелела бы, заживо проглотив и освоив неодолимую промышленную Англию…

Но этого не случилось. Очевидно, военный гений может совмещаться в одной голове с политическим талантом - но для научной прозорливости места при этом не остается. Так случилось с Наполеоном; так было и с его соперником – Лазаром Карно, оставившим Математику ради спасения Республики. Он прославился как Организатор Побед, не испачкал рук в крови друзей, уцелел под всеми волнами Террора, подарил Франции два народных университета (политехнический и педагогический) – а теперь доживает свои дни в изгнании, на немецкой земле…

Впрочем, старый Карно может спать спокойно. Его сын - молодой Сади Карно – не покинул царство науки ради политических страстей, и теперь он стоит на пороге великого открытия в физике теплоты и энергии. Уже тысячи лет люди используют движущую силу огня; пока на этом пути встречались лишь удачи, оплаченные великим трудом первооткрывателей – от первого гончара и кузнеца до изобретателей пороха и паровой машины. Но теперь Карно-младший обнаружил пределы этого роста: чего НЕ МОЖЕТ сделать никакая тепловая машина, при любых затратах топлива. Из первого скромного ограничения на КПД тепловых машин вырастут два великих природных закона: сохранения Энергии и возрастания Энтропии. Их первооткрыватели Гельмгольц и Клаузиус родились как раз в 1821 году! Так, вслед за ньютоновой механикой, термодинамика входит в ряд зрелых наук – а за нею, кажется, поспешает электродинамика…

Вспомним, как в 1760-е годы шотландский химик Джозеф Блэк впервые задумался о разнице между теплотой и температурой. Во что превращается теплота огня, когда он испаряет воду или плавит лед - все это при неизменной температуре ? Через 10 лет после открытий Блэка его младший друг - инженер Джемс Уатт – изобрел универсальную паровую машину, а к началу 19 века английские промышленники уже забыли, что у Уатта были какие-то предшественники. Наступил век пара – с пароходами, паровозами и железными дорогами. Первая такая дорога откроется в Англии в 1825 году – всего через шесть лет после смерти Уатта…

В сфере электричества эта история повторяется, с заметным ускорением. В 1800 году Алессандро Вольта построил первую химическую электробатарею а всего через полгода Вильям Никольсон разложил с ее помощью воду на кислород и водород. Еще через шесть лет Хамфри Дэви выделил с помощью электрической дуги сразу шесть новых металлов: от натрия до бария. Старая тепловая химия мигом породила новую электрохимию – задолго до того, как физики поняли, из чего состоит электрический ток.

В 1821 году до такого понимания еще далеко; но уже прогремел на всю Европу неожиданный опыт датчанина Йенса Эрстеда. Он заметил, что магнитная стрелка отклоняется вблизи проводника с током - а через пару месяцев француз Андре Ампер научился измерять величину тока с помощью нового эффекта. В том же 1821 году сэр Хамфри Дэви обсуждал эту новость со своим столь же знаменитым другом – химиком Волластоном, “отцом платины”, открывателем палладия и родия. Два мэтра не придумали ничего нового но при их беседе присутствовал молодой Майкл Фарадей…

Через 10 лет он построит первый электромотор и первый генератор электрического тока. Таким образом, век электричества начнется всего через 60 лет после века пара. Но пока Фарадей не торопится стать электриком; сначала он намерен объединить физику газов с физикой жидкостей. Тысячи лет люди кипятят воду; уже сотни лет они умеют превращать в жидкость пары воды или спирта. Почему бы не сделать нечто подобное с иными парами и газами: с водородом, кислородом, углекислотой ? Превратить знакомый всем газ в новую невиданную жидкость – это было бы славно! Вскоре это удастся Фарадею: в 1823 году он последовательно ожижит углекислоту, хлор, сероводород и бромистый водород. Одно это открытие прославило бы ученого на века – наравне с Колумбом или Магелланом!

Действительно: молодой 19 век уже наплодил десятки новых Колумбов и Магелланов, о чем никто из ученых не мечтал в эпоху Ньютона. Дело в том, что Ньютонова революция в науке давно завершилась – хотя еще живы ее последние герои. Патриарх Вильям Гершель разменял уже девятый десяток лет; но астрономы вообще живут долго, а открыватель планеты Уран обязан прожить на Земле хоть один “урановский” год… Пьер Лаплас на десять лет моложе Гершеля: он являет собою звено, связующее новую физику с ньютоновой механикой. Крупнейшим успехом Лапласа было доказательство устойчивости Солнечной системы – а крупнейшей его неудачей стала неспособность объяснить ПРОИСХОЖДЕНИЕ этой системы. Если движение планет вечно по времени “вперед” – значит (согласно Ньютону) оно вечно и по времени “назад”! Значит, Солнечная система была ВСЕГДА – и всегда была такою, как в наши дни и века ?

Не хочется этому верить! Слишком переменчива жизнь на Земле и под Солнцем, чтобы примириться с неизменностью Солнца и Земли. Еще в 1812 году Жорж Кювье опознал по костям неслыханного летающего ящера с крылом, натянутым на одни палец – птеродактиля. Если был один такой монстр – значит, их было много, и разных! Не предшествовал ли целый мир ящеров нынешнему миру млекопитающих – подобно тому, как мир римлян и греков предшествовал миру англичан и французов ?

Эта дерзкая мысль с трудом умещается в голове маститого Кювье – хотя он ровесник Наполеона и был его любимым сотрудником, так что прошел отбор на гибкость и широту ума. Напротив – Жан Ламарк на четверть века; но он еще в 1809 году выдвинул первую программу эволюции животного царства, свободную от вмешательства божьих сил. Правда, удачной альтернативы этим силам Ламарк не нашел – и вообще, биология слишком сложна для ньютоновского “силового” подхода. Иное дело - физика: в ней электрические и магнитные силы составляют явную альтернативу тяготению. Возможно, они создали Солнечную систему ? В 1821 году – всего через два года после опыта Эрстеда с магнитом и электрическим током эта мысль еще не посетила ни одну ученую голову. Но скоро успехи Фарадея в освоении электричества изменят жизнь физиков и тогда их сознание послушно последует за бытием…

Хорошо, что теперь есть куда следовать - не то что полтора века назад, в ньютоновскую эру. Тогда новорожденное ученое сообщество Европы было очень узким и дружно занималось только математикой и астрономией, с явным преобладанием первой науки. А в ней господствовал Ньютон, и спорить с ним было неповадно: даже Лейбниц не выдержал накала той гонки за интегралами. Кто хотел прославиться помимо Ньютона, тому оставалось быть лишь наблюдателем – при телескопе или при микроскопе, построенном твоими руками. И не смей теоретизировать – а то живые классики убьют тебя презрением!

Этот монархический режим в науке рухнул в 1780-е годы, когда в Европе выросло первое поколение химиков-экспериментаторов. Тридцать лет спустя второе поколение химиков и физиков осознало свою смекалку и эрудицию и не боится теоретизировать в таких областях, куда сам Ньютон не дерзал заглянуть. Вот, Джон Дальтон повторил давнюю гипотезу Демокрита: весь мир состоит из атомов! Но для эллина эти слова были пределом знания; англичанин же уверенно сравнивает веса разных атомов, умеет попробовать их на запах и на вкус. Амедео Авогадро уже выяснил, что в одном литре любого газа содержится одинаковое число атомов или молекул. Правда, не ясно, чему равно это число – или сколько атомов содержится в одном фунте железа. Но все данные для такого расчета у физиков 1821 года уже есть!

Еще в 1814 году (когда Наполеон виртуозно отбивал натиск всей Европы силами французских новобранцев и остатков старой гвардии) в Мюнхене молодой мастер-оптик Йозеф Фраунхофер повторил давний опыт Ньютона: разложил солнечный свет посредством призмы. Оптика у баварца хорошая, человек он внимательный и аккуратный; там, где Ньютон видел лишь неясные штрихи, Фраунхофер различил сотни тонких темных линий, не меняющих свое положение при разных наблюдениях спектра. Кто или что сигналит человеку с Солнца этими линиями ? Возможно, это световые “голоса” отдельных атомов – водорода, кислорода, хлора ?

Если так, то можно повторить давнее рассуждение Пифагора. Он доказал: длина волны звука примерно равна размеру того инструмента, который издает этот звук. Через 23 столетия после Пифагора англичанин Томас Юнг, изучая дифракцию и интерференцию света, доказал: свет, как и звук, состоит из волн. Юнг сумел измерить длину световой волны; несомненно, Фраунхофер услышал об этих измерениях не позже 1817 года. Почему баварец не догадался по этим данным о возможном размере атомов ? Или он догадался – но не посмел высказать свою “безумную” догадку перед ученым миром ?

Второй вариант кажется ближе к истине. Ибо Фраунхофер не учился в университете и (в отличие от самоучки Фарадея) не имел возможности слушать даже популярные лекции первоклассных ученых. Для образованных немцев он был “черная кость”; ему разрешали присутствовать в ученом собрании, но права голоса он не имел и не смел сам отправить письмо прославленному Юнгу. Увы – “республика ученых” в 1820-е годы оставалась весьма аристократичной даже во Франции и Англии. А в Германии после Наполеона царил замшелый абсолютизм…

Видимо, Юнг так и не узнал об измерениях Фраунхофера (который успел обнаружить свои замечательные линии даже в спектрах звезд). В итоге размеры атомов и химический состав звезд оставались не известны еще 40 лет до изобретения спектрального анализа Кирхгофом и Бунзеном.

А бесстрашный вундеркинд Юнг вернулся в 1818 году к своим детским увлечениям. Он решил, наконец, расшифровать египетские иероглифы, полагая, что математический расчет и хватка физика-экспериментатора помогут там, где бессильна эрудиция филолога и историка. В этом Юнг оказался прав: заметка, написанная им для Британской энциклопедии, произвела фурор среди египтологов и позвала на подвиг юного Франсуа Шампольона. В 1822 году он сломал те последние барьеры в чтении Розеттского камня, перед которыми остановился гениальный дилетант Юнг. С этого момента голоса Рамзеса 2 и Тутмеса 3, Джосера и Имхотепа сделались слышны просвещенным европейцам из сорокавековой дали, о которой Наполеон говорил своим солдатам перед битвой с мамлюками у пирамид. Через четверть века египетская добыча просвещенного всемирного грабителя нашла, наконец, полноценное научное применение.

А в царстве Математики в 1821 году назревают события, сравнимые с заочной дуэлью Юнга и Шампольона. Многолетняя абсолютная монархия Карла Гаусса дала трещину, и он сам в этом виноват. Но еще больше виновата эпоха, о которой Гете вскоре скажет: “Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!” В 20 лет так думал и Гаусс. Он хотел сравниться в славе с Ньютоном – но видел, что в сфере математического анализа это невозможно, и потому взялся за алгебру, где после Ферма не работал ни один первоклассный математик. За четыре года Гаусс совершил чудеса, какие редко выпадают на долю одного ученого.

Отчего некоторые геометрические построения (например, деление произвольного угла на три равные части) не удается выполнить циркулем и линейкой ? В течение 23 веков никто не мог ответить на этот вопрос а Гаусс смог. Дело в том, что циркулем и линейкой можно построить только корень квадратного уравнения по его коэффициентам. Поэтому все числа, достижимые циркулем и линейкой, лежат в числовых полях, размерности которых суть степени двойки. Но синус угла, равного одной трети данного, лежит в поле размерности 3 - и не умещается ни в каком поле размерности 2 , поскольку степень двойки не делится на 3. Вот и все рассуждение: оно замечательно не трудностью, а неожиданностью сопоставлений, которые осеняют только гения – и обычно в молодости.

В 1821 году Гауссу исполнилось 44 года. Нельзя сказать, что возраст открытий миновал; но их темп снизился, поскольку Гаусс (как и Ньютон) не любит читать чужие работы. Все, что ему понадобится для дела, он сам откроет и докажет! Ведь он талантливее любого из своих современников…

Да, это так – но ВСЕ ВМЕСТЕ они сильнее Гаусса, потому что в сотню умных голов приходит больше оригинальных идей, чем в одну гениальную голову. Да и дерзости у молодых побольше. Вот, в 1818 году Гауссу показалось, что он решил вторую великую проблему геометров Эллады: недоказуемость евклидова постулата о параллельных прямых. Именно ПОКАЗАЛОСЬ: Гаусс попробовал заменить этот постулат альтернативным утверждением, постарался сделать из этой гипотезы как можно больше разных выводов – и не нашел ни одного противоречия! Похоже, что возможны НЕСКОЛЬКО разных непротиворечивых геометрий. Одна из них (евклидова) реализована на плоскости; но где реализуются остальные ? Придумать такие поверхности Гаусс пока не умеет – и потому молчит о своем открытии, стесняясь поделиться им с новой дерзкой молодежью.

А молодежь не дремлет – ни в Германии, ни за ее пределами. В 1821 году два не известных Гауссу математика устремились в погоню за мэтром. Это Николай Лобачевский (новоиспеченный профессор и декан математического факультета в Казани) и Янош Больяи (лейтенант кавалерии в маленьком венгерском гарнизоне Темешвароша). Скоро они догонят Гаусса – и хотя построить наглядную модель неевклидовой геометрии им тоже не удастся, но они заявят миру о своих открытиях. Гаусс молча проглотит эту пилюлю. А построить желанный пример неевклидовой поверхности удастся итальянцу Эуджению Бельтрами в 1863 году – после смерти Гаусса, Лобачевского и Больяи.

Другая гроза заходит на Гаусса с севера. Молодой норвежец Нильс Абель, восхищенный теоремой о невыполнимости построений циркулем и линейкой, решил сходным путем разобраться с другой загадкой. Отчего хитроумным итальянцам еще в 16 веке удалось найти радикальные формулы для решения уравнений-многочленов степени 3 или 4, но дальше продвинуться не удалось ? И вообще: какие уравнения решаются с помощью формул-радикалов, а какие не решаются этим путем ? В 1824 году Абель найдет решение этой проблемы, и немедленно пошлет текст своего доказательства Гауссу. Однако геттингенский мудрец и тут промолчит; вскоре Абель умрет, но алгебраическое знамя, упущенное Гауссом, подхватят другие молодые руки.

Итак, в ученом сообществе Европы через полтораста лет после его рождения произошел раскол, удивительно схожий с расколом в общественной жизни европейцев. В те же 1780-е годы, когда эра Просвещения сменилась эрой Революции, основанное Кеплером и Галилеем монархическое здание Математического Естествознания распалось на две независимые республики: Математическую и Физическую. Первая из них – президентская, а вторая парламентская; между ними дружественные дипломатические отношения; но они стремятся к разным целям, и не склонны к тесному общению.

Физики перешли от комплексного постижения законов Природы к изучению детального строения ее стихий - химических элементов. В этом деле господствует Эксперимент; вскоре лучший экспериментатор Европы – Фарадей откровенно заявит коллегам: “Если я чего-то в физике не понимаю без математики, то с нею и подавно не пойму!” И никто в Физической Республике не осудит лидера за такое признание…

Напротив – Математическая Республика живет по законам, придуманным геометрами Эллады. Но есть одно отличие: эллины располагали лишь двумя разными математическими мирами (Арифметикой и Геометрией), а у европейцев 19 века таких миров много, и они сознательно увеличивают их число.

Например, Ньютон построил из производных и интегралов единый математический анализ. Но Эйлер разделил его на три независимых мира: функции действительного переменного, функции комплексного переменного и функции бесконечного множества переменных (то есть, вариационное исчисление).

Далее, Ферма создал алгебраическую теорию чисел. Сто лет спустя Эйлер и Ламберт выделили из нее аналитическую теорию чисел, и Ламберт отметил эту реформу блестящим открытием: доказал, наконец, что П – иррациональное число.

Тот же Ламберт впервые предположил, что постулат Евклида о параллельных прямых не выводится из прочих аксиом геометрии – и вот уже Гаусс, Больяи и Лобачевский рассекают единый мир Геометрии на несколько независимых миров.

Так будет и впредь: например, Гаусс уже задумался о том, всякое ли иррациональное число является корнем некоего целого многочлена. Через 30 лет Лиувилль построит первые числа, не обладающие этим свойством и теория чисел разделится еще раз: на алгебраическую и “трансцендентную”. Так математическая наука плавно переходит от изучения ОДНОГО “естественного” мира моделей, навязанных человеку Природой ИЗВНЕ (через зрение и иные органы чувств) к изучению ВСЕХ ВОЗМОЖНЫХ модельных миров, навязываемых Природой ИЗНУТРИ человеческого мозга. Этот новый путь в науке кажется бесконечным.

Иное дело – в политике, где первыми на подобный путь вступили французские революционеры. У них был общий предтеча – Томас Гоббс, который впервые после Аристотеля предложил научную модель государства (как огромного квазиживого существа – Левиафана) и объяснил революцию, как естественный отбор среди левиафанов. Его ведут люди, которым стало некомфортно жить под властью старого монстра, и они строят новое чудище на месте прежнего.

Но Гоббс писал тяжело и непонятно для широкой публики. Через полвека его идеи обрели блестящую литературную форму под перьями Свифта, Вольтера и Монтескье – творцов социальной фантастики. Затем Дидро изложил новое учение в форме Энциклопедии, с участием многих ученейших умов Франции. Из читателей Энциклопедии вышло поколение экспериментаторов: Марат и Лафайет, Мирабо и Сийес, Фуше и Робеспьер. Они первые призвали народ строить новый мир с нуля, по своему вкусу. Но вкусы-то у всех разные а чтобы возглавить народную строку, надо встать на вершине власти! И пошла борьба за власть над народом – ради воплощения очередных научно-фантастических проектов в государственные учреждения. Робеспьер оказался самым везучим: он успел ввести во Франции две разные государственные религии. Сначала – культ Разума, где каждый гражданин волен (и обязан) сам решать, как следует кормить и воспитывать общего левиафана. Потом – культ Высшего Существа, волю которого воспринимает только первосвященник (он же – глава государства). Так Робеспьер побывал поочередно в роли Лютера и в роли Кальвина – и, конечно, поплатился за такой успех своею головой, но перед этим пожертвовал новым левиафанам тысячи голов французских граждан.

Таковы оказались плоды Просвещения – и теперь, когда революционный взрыв во Франции утих, поумневшие европейцы напряженно размышляют: как удержать самодеятельность новых пророков в рамках приличий, или как привить народам иммунитет к социальной демагогии ?

Первая задача, видимо, неразрешима в обществе, которое поразил научный прогресс. Но вторая задача разрешима - как показал опыт Англии, где ни пропаганда якобинцев, ни давление Наполеона не разожгли пожар новой революции. Что спасло англичан от континентального психоза ? Пожалуй, только промышленная революция – побочный продукт все той же научной революции. Если бы не огромная масса и качественное превосходство английских промтоваров над французскими или немецкими – откуда бы Джон Буль брал деньги для наема все новых континентальных армий на борьбу с Французской Республикой или Империей ?

Только огромная производительность труда рабочих-англичан на фабриках с паровой энергетикой сохранила им приемлемый уровень жизни даже в условиях континентальной блокады – и этим спасла английского левиафана от гибели в социальном взрыве. В какой мере этот английский урок может быть перенесен на общеевропейскую почву – хотя бы во Францию ?

Чтобы избежать новых революций, нужно дать народу две свободы: частной ЭКОНОМИЧЕСКОЙ инициативы (от фермеров до фабрикантов) и частной ИНФОРМАЦИОННОЙ инициативы (прежде всего – свободу печати). Первую из этих задач удачно решил Наполеон – и Бурбоны не в силах (да и не хотят) изменять сложившийся порядок. Иное дело – печать; во всех монархиях она находится под контролем правительства, которое держит монополию на политическую власть. Так было и в наполеоновской империи, где министры отвечали за текущие политические решения не перед парламентом, а только перед верховным правителем. И, конечно, не Бурбонам разрушать эту наполеоновскую систему! Ее постепенно разрушат малые революции 1830, 1848 и 1871 годов; лишь уход последнего Бурбона и последнего Бонапарта откроет перед Францией путь к социальному равновесию английского типа.

В Германии ситуация проще, чем во Франции. Здесь не было своей радикальной революции, а минимальные экономические реформы (вроде отмены крепостного права) совершались отдельными князьями под давлением французского примера или по приказу Наполеона. Но великого императора больше нет – а одолевший его Священный союз монархов Европы не способен и не намерен вести опережающие социальные реформы в Германии или в иной стране. Немцы оказались предоставлены сами себе – и начинается гонка за объединение Германии на основе единой монархии либо единого парламента.

То и другое уже было в Священной Римской империи Германской нации но два века назад Тридцатилетняя война разрушила эту империю, и немцы рассеялись по десяткам княжеств и королевств. Теперь пришла пора воссоединения – и лучшие шансы на роль гегемона имеет король Пруссии. Его войска решили исход битвы при Ватерлоо; в его столице действует первая немецкая Академия Наук, осененная именами Лейбница, Эйлера, Лангранжа и Гумбольдта. И хотя сам Фридрих Вильгельм 3 – ничтожество, но у него могут появиться толковые наследники, а у них – выдающиеся министры. Они уже родились: будущий полководец Мольтке - в год торжества Наполена при Маренго, будущий дипломат Бисмарк – в год его крушения при Ватерлоо. Возрождается и общегерманский парламент (рейхстаг), пока в форме таможенного союза германских княжеств, в котором начнется карьера Бисмарка…

Но всего важнее для немецкого единства и процветания стихийно сложившийся “парламент” из десятков германских университетов. Каждый немецкий князь старался украсить таким образом свою столицу и вот в посленаполеоновской Европе Германия имеет самую удачную систему высшего образования. Англия по привычке ориентируется только на Оксфорд и Кембридж; лишь недавно, с большим трудом и в противовес шотландскому Эдинбургу, был основан вольный Лондонский университет. Во Франции сеть университетов гораздо гуще – но в эпоху абсолютной монархии почти все лучшие умы стекались в Париж, и революция не изменила эту тенденцию. В Германии же политическая чересполосица способствует плюрализму научных школ; никто не удивляется, что “король математиков” Гаусс работает в провинциальном Геттингене, а лучшая астрономическая обсерватория действует в прусском Кенигсберге. Именно здесь в 1830-е годы Фридрих Бессель исполнит многовековую мечту астрономов: измерит первые расстояния до звезд и узнает размеры Млечного Пути. Одновременно в маленьком Гисене буйный либерал и великий химик Юстус Либиг создаст первую учебную лабораторию по органической химии. Много позже Бисмарк похвалит среднего учителя прусской гимназии, как воспитателя новых немцев – смышленых, упорных и предприимчивых в ремесле и в бою. Но гимназическая система может вырасти только вокруг мощной университетской традиции, и только в условиях быстрой индустриализации страны.

Перенесемся теперь в Россию, где “дней Александровых прекрасное начало” не так давно сменилось тупой Аракчеевщиной, а сам царь впал в бездействие и отчаяние. Что поделать, если русское общество обогнало своего монарха ? Можно уволить и сослать слишком прогрессивного реформатора – Михаила Сперанского. Но нельзя закрыть новосозданные университеты в Киеве, Казани, Харькове и Петербурге. И какого мракобеса ни направь на их усмирение все равно тот будет вынужден назначать на высшие посты самых энергичных профессоров; а среди них встречаются Лобачевские! Другой казанский профессор – астроном Симонов – участвует в океанском плавании Беллинсгаузена и Лазарева, которые только что открыли Антарктиду. Российские моряки (среди них немало прибалтийских немцев) уверенно проплыли по всем океанам и уже трижды обогнули земной шар. Русские офицеры повидали революционную Францию, одолели Наполеона – и теперь сами думают о том, как освободить свой народ сверху, пока тот не взорвал Россию изнутри. Если царь не готов участвовать в новых реформах – надо навязать их царю силой, по примеру российских гвардейцев 18 века! Александру уже должили об опасном брожении среди офицеров и военных моряков; он лишь потрясенно ответил: “Не мне их карать…”

Все же заговор декабристов не выльется в революцию. Русское общество не готово к ней ни по какой статье. Слишком мало в стране людей с университетским образованием; очень мало хороших гимназий; чуть больше фабрик и мануфактур, использующих наемный труд и производящих товары, пригодные для мирового рынка. В 1820-е годы Англия начинает обгонять Россию по производству железа: это значит, что труд свободных мастеровых, оснащенных паровыми машинами, превзошел, наконец, дешевый ручной труд крепостных россиян. Еще 30 лет такого прогресса – и революция в России станет неизбежной, так что правительству следующего Александра придется спасать себя от народа великими реформами. К той поре выпускники российских университетов станут большой и самоуверенной общественной силой; великая русская литература сделается властительницей дум просвещенных россиян, отобрав эту роль у правительства и армии.

Но пока ничего этого нет. Только питомец Московского университета молодой дипломат Александр Грибоедов - вернувшись из Ирана, взялся за перо: рождается “Горе от ума”. Юный выпускник Царскосельского лицея Александр Пушкин служит чиновником в Бессарабии и жадно впитывает непривычную атмосферу народной жизни Причерноморья. Сейчас -пора собирать камни; время их разбрасывать грянет в 1825 году, когда несостоявшийся декабрист станет национальным поэтом, напишет “Бориса Годунова” и начнет спорить о судьбах России с царем Николаем с глазу на глаз…

Итак, Франция, Германия и Россия: все три страны стараются перенять английский опыт процветания в обход революции, но у них это плохо получается. Не решается эта задача и в Испании: там неудачная революция уже произошла в 1820 году. Польшу эта участь ожидает одновременно с Францией – в 1830 году. Венгрию и Италию она постигнет в 1848 году, когда половина Европы будет охвачена пожаром “малых” революций. Что общего в судьбах этих очень разных стран, и что отличает их всех от доброй старой Англии ? Что сближает Англию со спокойными странами Северной Европы Швецией и Данией, где и Реформация прошла довольно тихо, и сейчас не заметно предреволюционных судорог ? А ведь были и у этих народов буйные времена; та же Швеция потрясала Европу своей агрессией в течение всего 17 века и далее – вплоть до Карла 12-го ! Что могло измениться за один век ?

Мало кто из европейских историков дерзает отвечать на этот проклятый вопрос. Ведь наступил век точных наук, и туманные рассуждения о “возрастах народов” не внушают почтения просвещенной публике. Однако ничто не мешает проверить эти гипотезы простой хронометрией. Например, датчане и шведы впервые вышли на историческую сцену как викинги – около 800 года. Полтораста лет они наводили страх на всю Европу; потом приняли крещение и начали строить свои государства, не прекращая агрессии вовне. К концу 12 века этот процесс завершился, и в Скандинавии началась эпоха внутренних усобиц, а продолжателями давнего натиска на Восток сделались немцы. К концу 14 века распри среди скандинавов прекратились; Северная Европа объединилась в крепкой абсолютной монархии, где роль лидера доставалась то Дании, то Швеции. Эти имперские успехи оборвались через триста лет, когда Россия остановила шведов под Полтавой; с тех пор в Скандинавии стоит великая тишина. Похоже, что за 9 веков северяне прошли полный цикл исторического развития и почили на лаврах, никем не тревожимые и никого не беспокоящие.

Англичан сближает со скандинавами одно совпадение: к ним тоже со времен нормандского завоевания никто не лез со стороны, хотя угрозы такого рода возникали не раз. В итоге через полтораста лет после битвы при Гастингсе (в 1216 году) англосаксы и англонормандцы вместе укротили своего короля-тирана Джона Безземельного и начали строить правовое общество с конституцией и парламентом. За два с половиной столетия эта задача была решена – и тогда (в 1455 году) английская знать начала увлеченно истреблять друг друга в Войне Роз. Эти усобицы почти без перерыва сменились Реформацией, а после ее торжества – Революцией; блестящая эпоха смут в Англии (как и в Скандинавии) заняла два столетия и завершилась в 1660 году. С тех пор имперское равновесие в Англии ничем не нарушается – и (как можно предположить в 1821 году) не будет нарушено вплоть до великого успокоения где-то в середине 20 века…

Итак, “возраст революций” наступает в жизни народа примерно через 400 лет после его формирования, а “возраст наук” - еще на 200 лет позже, одновременно с “возрастом империй”. Эти фазы спокойно сменяют друг друга, если (как было в Скандинавии и в Англии) народ не испытывает серьезных ударов извне. Если же они происходят (как бывало во Франции и Германии, в Испании и России), то часть народа начинает развитие по новому циклу с нуля, в то время как другая часть продолжает развиваться в прежнем ритме. Так возникает конфликт “отцов” и “детей” – а то и большего числа поколений, резко различающихся по своему этническому возрасту, но живущих под сенью одного государства-левиафана. В итоге вспыхивают революции гораздо более радикальные, чем Английская – и тот факт, что они происходят на фоне быстрого научно-технического прогресса, лишь увеличивает сумму народных страданий.

Например, Великая Французская революция вспыхнула в 1789 году – через четыре с небольшим столетия после того, как (в 1370-е годы) французский народ обновился, совершив первый поворот в ходе Столетней войны под руководством холодного циника Карла 5 Мудрого и партизанского воеводы Бертрана Дюгеклена. Но взлет наук во Франции начался гораздо раньше, чем Просвещение - еще в начале 16 века, когда король Франциск 1 пригласил из Италии величайшего ученого той поры – Леонардо да Винчи – и открыл в Париже Коллеж де Франс – вольный университет, независимый от жесткой католической Сорбонны. Это произошло через шесть с небольшим веков после рождения французского народа, отмеченного первой на континенте победой над норманнами при обороне Парижа в 885 году под руководством предка Капетингов - графа Эда Парижского.

В Италии расцвет наук начался на полвека раньше, чем во Франции с появлением первого гуманиста на папском троне (Пия 2) в 1458 году. Это соответствует полувековой разнице в формировании североитальянского и северофранцузского этносов: венецианцы, тосканцы и миланцы осознали свое единство при распаде империи Карла Великого в 843 году. Немцы же впервые обрели единство, отразив мадьяр и основав в 962 году Священную Римскую империю своей нации. Через шесть веков в Германии появились первый учебник арифметики Адама Ризе и первый учебник горного дела Георга Бауэра (Агриколы); тогда начал свои наблюдения Тихо Браге и родился Кеплер…

Россияне вступили в науку в середине 18 века – с началом деятельности Татищева и Ломоносова. Это произошло через 6 столетий после образования Владимирской Руси; а веком позже (через 6 веков после возрождения Владимирской Руси при Александре Невском) в России появилась большая ученая дружина, охватившая все ветви науки. Но на два века раньше этих событий россияне окунулись в свои “бунташные” эпохи. Через 400 лет после Андрея Боголюбского его государственную традицию разрушил Иван Грозный, а веком позже патриарх Никон разрушил традицию Александра Невского: единство церкви, державы и народа. Не избежать россиянам революций и впредь: так, 400-летний юбилей объединения Руси вокруг Москвы и свержения ордынского ига будет отмечен демонстративным убийством царя-реформатора Александра 2-го и обрывам спасающих державу реформ…

Помогают ли такие рассуждения упорядочить и осмыслить историю внеевропейских народов в начале 19 века ? Начнем с Америки, где формирование новых народов из смеси индейцев и европейцев (в разных пропорциях) началось где за три, а где за два столетия до Наполеона. Около 1620 года на атлантическом побережье Северной Америки возникли два зародыша новых государств и народов: Внешняя Англия (Нью-Йорк) и Внешняя Голландия (Новый Амстердам). Массовая эмиграция англичан в пору революции и после нее определила новое этническое лицо Северной Америки; через полтораста лет после старта осознавшие себя англо-американцы добились независимости и начали строить правовое общество по примеру своих пращуров из 13 века. В 1821 году еще жив автор Декларации Независимости – третий президент США Томас Джефферсон. Но его преемник – президент Джозеф Монро уже выдвинул новый дерзкий лозунг: “Америка - для американцев”.

Впрочем, для каких американцев ? Северные штаты - это Внешняя Англия; но южные штаты - это вчерашняя Луизиана, остающаяся по культуре Внешней Францией, несмотря на победу английского языка. Не повторится ли за океаном великое европейское противоборство наследников Вильяма Питта с наследниками Максимилиана Робеспьера ? Так и будет в 1860-е годы – и, конечно, промышленная республика одолеет в Северной Америке республику аграриев. Иной исход борьбы становится невозможен в условиях всемирной промышленной революции, которой от роду уже полвека…

В Латинской Америке французское Просвещение и Революция вызвали иной отклик – досрочную революцию интеллигентов. Ибо естественный возраст усобиц для всех испанцев (европейских и заокеанских) наступит лишь через 400 лет после объединения Испании и завершения Реконкисты – в конце 19 века. А пока во Внешней Испании не возникли новые нации; там вместо национально-освободительной войны (по образцу США) идут средневековые усобицы феодальных кланов и их вассалов. Но каждый клан-победитель становится центром кристаллизации нового государства и этноса - так же, как было в Европе 9-10 веков. Вот оттеснил Гюго Капет от власти последних Карролингов – и выросла Франция вокруг Парижа. А теперь разгромил Симон Боливар последних испанских генералов при Аякуччо – и выросла республика Колумбия вокруг Санта Фе де Богота. Но Капет не сумел покорить культурно чуждые ему Бретань и юг Франции (Лангедок и Прованс) – и Боливар не сумеет удержать в рамках Великой Колумбии ни Аргентину, ни Уругвай, ни Перу и Чили. Там уселись править свои отцы-основатели: Артигас и Сан-Мартин, Сукре и О’Хиггинс. Этот последний – ирландец родом – основал республику Чили, укрывшись от соперников-перуанцев за Андами; так некогда герцог Гвильом Нормандский сделался королем Англии Вильямом Завоевателем, переправившись через Ламанш.

Однако История никогда не повторяется во всех подробностях. Развитие феодальной государственности в Южной и Центральной Америках происходит в 19 веке под сильным влиянием индустриального капитализма, развивающегося в Северной Америке и Европе. Доктрина Монро есть призыв к колонизации феодального Юга промышленным Севером. Но это будет совсем иной колониализм, чем освоение феодалами-испанцами Индейской Америки в 16 веке. Промышленный капитализм неотделим от высокой науки и массового просвещения; поэтому он очень быстро выводит слуг на общий культурный уровень с хозяевами. Так, победа над Наполеоном не привела англичан к политическому господству над Европой - она лишь вынудила всех европейцев шагать в ногу с умельцами-англичанами. Так и победы северных американцев над разноязыкими южанами приведут лишь к ускоренной индустриализации Юга – с вытекающими из этого социальными конфликтами, бурным ростом культуры и национализма.

Вся Америка превращается в многоступенчатый и динамичный ценоз из разных экономических укладов, скрепляемый очень неустойчивыми политическими структурами. При этом (как в любом ценозе) численность населения, занятого трудом данного типа, быстро растет с понижением требований к квалификации труда. Но ТЕМП роста квалификации работников достигает максимума НАВЕРХУ политической пирамиды; это делает ее сугубо неустойчивой и очень быстро истощающей любые природные ресурсы. К чему приведет такая беспримерная эволюция человечества хотя бы за сто лет это невозможно угадать, глядя из 1821 года.

Еще труднее прогнозировать грядущую судьбу стран Азии, где проживает большая часть человечества. Например, Индийский мир уже давно покорен англичанами и интенсивно осваивается ими экономически. Но сколько-нибудь интенсивного взаимодействия западноевропейской и индийской культур пока не заметно, и английские администраторы не стараются ускорить этот процесс. Ведь если даже каждый сотый индиец научится читать по-английски – Индия восстанет против англичан так же неудержимо, как восстала Латинская Америка против Испании. Кому это нужно в Лондоне ?

По тем же соображениям, правители Англии с неудовольствием смотрят на еще медленный, но неотвратимый распад Османской империи. Он закономерен: ведь прошло уже 400 лет после возрождения первой турецкой державы, разбитой Тимуром в 1402 году. Недавно добился независимости от Стамбула Египет: там военачальник Мухаммед Али блестяще усвоил уроки, преподанные французскими оккупантами во главе с Наполеоном. Теперь восстали греки, поддерживаемые единоверной Россией – и оказалось, что турецкий флот не может справиться с греками-корсарами. Правда, Мухаммед Али готов помочь султану Махмуду своим флотом; но это – уже дележ османского наследства между новыми хищниками, и Англия обязана этому противодействовать! В 1827 году в Наваринской бухте корабли Англии, Франции и России разгромят турецко-египетский флот; перед этим султан уничтожит былую опору Османской державы – выродившийся корпус янычар. Но после этого Англии придется воевать с Россией в Крыму, чтобы русская эскадра не захватила Константинополь… Увы – великая держава может быть гарантом мира только там, где она действует одна!

Сознавая это, европейские державы не торопятся осваивать огромный Китай. Пусть слабеет власть непопулярной маньчжурской династии Цин: это делает чиновников-маньчжуров более сговорчивыми в торговых соглашениях. Но если Поднебесная империя рухнет – кто обеспечит интересы европейских торговцев во время многолетней гражданской войны ? Удерживать китайцев (как и индийцев) в повиновении своими гарнизонами европейские политики не намерены: это же будет убыточная политика, непозволительная в эпоху капитализма! Пусть лучше христианские миссионеры, не торопясь, приобщают китайцев к европейской культуре и учат их завидовать европейцам…

Да, это приобщение длится уже почти три столетия. И зависть распространилась в Китае – но только среди активистов национального сопротивления правителям-маньчжурам. И вывод для себя они сделали совсем иной, чем думалось отцам-миссионерам. Глупо подражать “иноземным чертям” в их безумстве; надо молить Христа о его втором пришествии в Китай! Пусть он сам возглавит всех честных китайцев и выгонит иноземцев вон из Поднебесной!

Такие причудливые плоды приносит европейское просвещение в сфере иной цивилизации. Очевидно, капиталистическая экономика не всемогуща: она легко возбуждает людей, но не способна направить пробужденную активность в желаемую (или хотя бы в предсказуемую) сторону. В 1860-е годы в Китае вспыхнет грандиозное восстание тайпинов под оригинальными лозунгами “китайского христианства”. Никакой удачной экономической программы повстанцы не смогут изобрести и воплотить; поэтому их судьба повторит судьбу чешских гуситов 15 века посреди католической Европы. Западноевропейские державы дружно окажут военную помощь имперскому режиму Цин – и этим фактом подтвердят в глазах большинства китайцев свою дьявольскую сущность.

Но в Европе через 80 лет после подавления гуситов появился Мартин Лютер – а в Китае через полвека после тайпинов появится марксист Сунь Ят-сен. Вспоним, что за день до смерти Наполеона Карлу Марксу исполнилось три года…

Такие непредсказуемые и неуправляемые последствия в мировой культуре стимулирует европейская промышленная революция, начало которой нечаянно положил Джемс Уатт в 1770-е годы. Как Иоганн Гутенберг в 15 веке, он решал ограниченную техническую задачу; но последствия ее решения оказались неограниченными. Они преобразили человечечкий мир столь же кардинально и гораздо быстрее, чем это сделали в древности проповеди Будды и Христа. Только проповедь Мухаммеда столь же быстро возымела столь же значительные последствия в средневековом мире. Но ремесло пророка всегда было индивидуальным; немногие отважные люди брались за него, и совсем немногие из взявшихся имели заметный успех.

Становление Научной Цивилизации в конце 18 века открыло довольно большому числу случайных людей возможность столь же глубоко повлиять на настоящее и будущее человечества. Ведь люди вроде Уатта или Гутенберга появляются на Земле гораздо чаще, чем люди вроде Мухаммеда или Наполеона. Куда приведет человечество деятельность длинной череды таких людей ? Выдержит ли человечество такую ускоренную эволюцию ? Кажется, что в год смерти Наполеона никто из ученейших европейцев не задавался этим вопросом. Чтобы эта проблема стала близка всем землянам, понадобилось еще полтора столетия стихийного развития людских умов и сил.

В 1969 году первые люди побывали на Луне. Чтобы обеспечить этот подвиг, самая мощная промышленная держава Земли – США – истратила 24 миллиарда долларов. Такую же сумму эта держава ежегодно расходует на войну во Вьетнаме, где капиталистический Запад соревнуется с коммунистическим Востоком, растрачивая общее достояние человечества: людей и животный мир, растительность и минералы, всю природную среду Земли.

Так своеобразно отмечает пятимиллиардное человечество двухвековый юбилей своей промышленной революции. Ее старт был отмечен появлением паровой машины Уатта, “Декларацией прав человека”, а также “Рассуждением о причинах бедности и богатства народов” Адама Смита. Теперь, на финише, мы видим водородную бомбу – действующую модель Солнца, способную мгновенно уничтожить крупнейший город Земли. Мы видим космическую ракету, в равной мере способную забросить двух человек на Луну, либо одну водородную бомбу – из Москвы в Нью-Йорк или обратно. Мы видим компьютер – действующую модель человеческого мозга, с одинаковой легкостью управляющую полетом ракеты к Луне или моделирующую ядерный конфликт между США и СССР. Наконец, мы видим пророков-ученых из “Римского клуба” – Медоуза, Форестера и их коллег честно и отчаянно предупреждающих человечество: еще один век такого прогресса, и мы искалечим всю земную биосферу! Двадцать первый век от Рождества Христова может стать последним веком человеческой истории, даже без мировой войны между сверхдержавами! Но призывы здравомыслящих ученых не популярны среди правителей 70-х годов…

Как человечество дошло до такого разрыва между своим бытием и своим сознанием ? Ведь всего один век назад - во времена Менделеева и Максвелла, Пастера и Эдисона – просвещенные европейцы были уверены: научно-технический прогресс быстро решит все проблемы землян. Он их действительно решил; но сколько же новых, еще более острых проблем возникло взамен прежних! Например, Эдисон изобрел удачную электрическую лампочку - и проблема освещения в домах и на улицах земных городов была, наконец, решена. В итоге вырос спрос на электроэнергию – а значит, приходится строить много новых электростанций. Но эти станции уродуют земные реки, либо пожирают запасы угля и загрязняют дымом атмосферу. Можно отказаться от тех и других станций, перейти к урановой энергетике – но тогда колоссально возрастет опасность аварии или диверсии на электростанциях…

Тут напрашивается простое решение: затормозить самоубийственную гонку производства с потреблением. Но увы - это не решает социальную проблему, а только обостряет ее! Резкий спад производства в самых развитых странах мира в 1929 году привел не только к разгулу “частной” преступности, но к демократическому захвату власти преступными организациями. Партия Гитлера овладела Германией, быстро развратила немецкий народ и разожгла войну, которая унесла более 60 миллионов жизней – наравне с крупнейшими эпидемиями Средневековья. Как видно, индустриальная цивилизация подарила человечеству новые эффективные способы ограничения своей численности и благосостояния. Но очень уж варварские эти способы – вроде рабства, которое тоже решило когда-то проблему роста населения в аграрных полисах Двуречья и Средиземноморья, а потом погубило ведущие этносы Античного мира… Однако в 20 веке темп такого “лечения” колоссально вырос: его критический срок стал короче человеческой жизни!

К счастью, этот срок пока раз в 10 длиннее, чем срок рождения новых научных открытий и изобретений. Поэтому сохраняется надежда, что научный прогресс излечит тяжкие болезни человечества, порожденные массовой бесконтрольной игрой в технический прогресс. Но само собою это не получится! Сперва наука должна по-научному понять (то есть, моделировать) себя и техносферу, чтобы люди могли решать: что доступно прогнозированию, что управлению, а чего надо избегать, опираясь на вненаучные факторы – вроде наивной веры в непонятное.

Какой же понятийный и методический арсенал накопила земная наука к концу 1960-х годов ? Достаточен ли он для наметившейся научной игры в эволюцию и выживание человечества на Земле ? Какой вклад внесут в эту игру самые авторитетные науки, и пригодны ли их вклады ко взаимной стыковке ? Эту проблему стоит рассмотреть во всех подробностях: ведь исход великого дела часто зависит от мелочей…

Начнем с математики, которую не зря прозвали царицей наук: она лучше других умеет различать, что ей по силам, а что – нет. Еще в начале 20 века выяснилось, что абстрактный язык теории множеств (очень удобный для развиния математики) неполон и противоречив. К любой системе аксиом можно добавить еще одну (и даже не одну) аксиому – необходимую, потому что ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть, исходя из ее предшественниц. Некогда Гаусс обнаружил этот факт в геометрии Евклида; потом Рассел встретил его в общей теории множеств, а в 1931 году Гедель доказал, что неполнота – обязательная черта достаточно богатой теории. То же самое - с непротиворечивостью любой абстрактной теории: ее нельзя ни доказать, ни опровергнуть, оставаясь в рамках этой теории (то есть, не вводя новых понятий или аксиом).

Такой вывод – все еще новинка для математиков; поэтому в 1966 году неопровержимость знаменитой континуум-гипотезы была увенчана на математическом конгрессе в Москве высшей наградой – медалью Филдса. Но вряд ли хоть один физик удивился этому открытию: ведь физики издавна работают с неполными или противоречивыми моделями Природы. Когда возникает нужда в новом понятии или аксиоме - их берут из опыта. Если бы не эксперименты

• кто из физиков смог бы догадаться о существовании электрона или о законе сохранения энергии ? Если сомневаешься в силе своего разума положись на Природу, она не подведет!

Спору нет: это удобная и полезная вера. Но эксперимент надо уметь поставить; это требует не только смекалки и труда, но зачастую больших денег. И чем важнее для науки заданный природе вопрос, тем дороже он обходится. В 1960-е годы только США, СССР и Европейское сообщество государств решаются вкладывать сотни миллионов долларов в постройку новых ускорителей элементарных частиц. И тут (как в полете на Луну) деньги оправдываются не научным интересом, а военной нуждой: вдруг в недрах протона обнаружится кладезь энергии, превосходящий возможности прочих атомных ядер ? Нельзя допустить, чтобы твой политический противник создал сверхбомбу, которой у тебя нет! Опыт ядерной гонки во второй мировой войне и ядерного шантажа после нее въелся в мозги всех политиков; теперь наряду с гонкой вооружений идет гонка ускорителей. Впрочем, вторая гонка пока обходится ее участникам раз в 50 дешевле…

Но 50 – не такое уж большое число, а аппетиты экспериментаторов быстро растут. Только что опыт на ускорителе в Брукхейвене показал, что протон не точечная частица, а имеет “зернистую” структуру. Что это за зернышки ? У теоретиков уже готова догадка: возможно, это кварки – загадочные частицы с дробным электрическим зарядом, недавно предсказанные Гелл-Манном из математических соображений ? Увы, эта гипотеза - не единственная; для установления истины нужны опыты на ускорителе с энергией раз в 10 больше, чем у нынешних. Кто бы дал на это деньги американским физикам, если бы не гонка вооружений между США и СССР ?

А так – деньги найдутся, ускорители будут построены, и существование кварков станет фактом. У физиков сразу возникнут новые вопросы. Сколько разных кварков в природе ? Почему они не наблюдаются в чистом виде, а лишь в составе сложных частиц? Какова связь между кварками и прочими элементарными частицами: электроном, мюоном, нейтрино, и так далее ? Наконец, являются ли сами кварки физическими точками, или у них тоже есть “потроха” ?

Ответ на каждый такой вопрос становится новой аксиомой физики; добыча этих аксиом требует новых экспериментов, все более дорогих. А гонка вооружений имеет свои пределы: ведь она разоряет всех участников. Кто-то первый не выдержит и сойдет с дистанции; что тогда делать его сопернику ?

Это выяснится в 1990-е годы, когда СССР развалится, а его преемники окажутся банкротами. Постройка новых ускорителей в США сразу прекратится, и физикам придется искать более хитрые (зато более дешевые) пути постижения неисчерпаемой Природы.

К счастью, не все эксперименты дороги и вытекают из запросов какой-то теории. Есть “затравочные” эксперименты, которые просты и дешевы, но дают неожиданные результаты и потому становятся источником новых теорий. К концу 1960-х годов немало таких экспериментов накопилось в пренебрегаемой именитыми учеными физике неравновесных систем. Понятно недоверие теоретиков к этим объектам: ведь их поведение почти невозможно прогнозировать, и обычно непонятно, как ими управлять.

Например, ячейки Бенара: это шестиугольная сетка, которая сама собою образуется при конвекции в масле, налитом на глубокую, подогреваемую снизу сковороду. Другой пример – циклическая реакция Белоусова, в которой почему-то долго не устанавливается равновесие; вместо этого концентрации веществ-реагентов медленно колеблются с большой амплитудой, подобно маятнику. Третий пример – странный аттрактор Лоренца: он впервые встретился среди решений метеорологических уравнений (что может быть неустойчивее погоды ?), но яснее всего он проявляется в излучении радиогенератора, мощность которого растет.

В первых двух примерах из хаоса рождается некий порядок, в третьем случае – наоборот. Но во всех явлениях ПУТЬ от хаоса к порядку или обратно оказывается своеобразным: он допускает математическое описание на языке возможных симметрий! Новая теория кажется дополнением к привычной физике частиц: там нужна классификация всевозможных симметрий в точке, а здесь классификации подвергаются разные пути между данными симметриями. Похоже, что ВСЯ геометрия загадочного пространства симметрий (или представлений групп) приобретает интерес для физиков!

Это очень заманчиво: ведь если разобраться в симметриях всевозможных ПЕРЕХОДОВ между частицами, то станет понятно, каким был наш мир ДО появления протонов! А может быть – и кварков ? Или в ту пору, когда кварки были неотличимы от электронов, нейтрино и прочей их родни ?

Теоретики Вайнберг, Салам и Глэшоу только что создали красивую теорию “малого объединения” электромагнитных и слабых взаимодействий среди элементарных частиц. Их модель ждет проверки на ускорителях нового поколения – и получит подтверждение в 1983 году, с обнаружением W и Z-бозонов. Из этих же опытов физики впервые узнают, сколько в природе разных кварков: шесть штук, не больше!

Очень хочется расширить “малое” объединение до “большого”, включив в него сильные взаимодействия частиц – те, что ответственны за свет Солнца и взрыв водородной бомбы. Наметки такой теории уже готовы. Но увы в ней фигурируют частицы столь большой массы, что нет надежд когда-либо получить их в ускорителе или найти среди космических лучей! А на горизонте маячит “великое” объединение всех природных сил, включая гравитацию. То, о чем грезили Ньютон и Эйнштейн, может стать реальностью лет через 20 – если будет где проверить предсказания новых сумасшедших теорий и исправить их, согласно результатам проверки…

Напротив – угадать столь сложную теорию с первой попытки невозможно так же, как невозможно попасть в Луну ракетой без коррекции ее скорости во время полета. Таким образом, не рождение, а ВОСПИТАНИЕ новых теорий из начальных хулиганских гипотез становится центральной проблемой теоретической физики 20 века. Оттого все большее внимание физиков привлекают процессы самоорганизации в не очень сложных, но неустойчивых системах вроде замерзающей воды, или масла на горячей сковороде, или колец Сатурна.

Двести лет назад последний великий натурфилософ Европы – Кант предположил, что эти кольца – зародыши будущих спутников планеты, а сами они родились при захвате кометы Сатурном. Тогда никто из физиков не оспорил гипотезу Канта: не было сил проверить ее математическим расчетом или наблюдением в телескоп. Но теперь ситуация переменилась: расчеты на компьютерах доказали возможность захвата кометы планетой, у которой уже есть хоть один спутник. Компьютерный анализ соответствующего уравнения показал: среди решений обязательно встретятся странные аттракторы Лоренца! Хорошо бы взглянуть на кольца Сатурна в упор - с расстояния в сотни (а не сотни миллионов) километров…

Это тоже возможно в эпоху первых космических путешествий. В 70-е годы американские зонды пришлют на Землю фотографии колец Сатурна – и у физиков дух захватит от фантастически сложного сплетения газово-снежных вихрей. Это будет первый портрет странного аттрактора, изготовленный самой природой и доступный человеческому взору без посредства компьютеров и осциллографов. Если бы такое чудо увидели Гюйгенс и Ньютон в 17 веке – насколько ускорился бы прогресс физической науки!

Даже в 1969 году очень немногие физики догадываются, что странные аттракторы – это первые математические портреты АТОМОВ ЭВОЛЮЦИИ. Между тем, атомы вещества сделались привычны для ученых еще в начале 19 века, а атомы наследственности (гены) – веком позже. В 1969 году физики знают об атомах вещества практически все – включая форму и строение их ядер, всю их энергетику. Немало известно и об атомах наследственности: в 1953 году Уотсон, Крик и Уилкинс выяснили строение ДНК, через 8 лет был открыт химический алфавит генетики, а в 1968 году индиец Корана изготовил по расшифрованному коду первый ген и внедрил его в ДНК бактерии. Так начинается экспериментальная физика наследственности – наравне с физикой атомов и молекул, которую создали на полтораста лет раньше Лавуазье и Дальтон, Кевендиш и Авогадро. Понят еще один алфавит природы; начинается анализ и синтез соответствующей литературы…

Впрочем, этот процесс идет давным-давно: с тех пор, как Аристотель попытался классифицировать разнообразие животного мира, а его ученик Теофраст описал разнообразие растений. Сто лет назад Пастер начал классифицировать микробов по их химической активности, а Мендель обнаружил первую закономерность в наследовании признаков растений. Прорыв Уотсона и Крика открыл биологам новый путь: детальное изучение генома всех организмов. Это равносильно переходу от изучения памятников архитектуры Египта к чтению иероглифов: в биологии появился свой Шампольон! К тому же, код наследственности оказался значительно проще, чем иероглифы или клинопись…

Да, проще – но почти всякий ЧИТАТЕЛЬ сложнее той книги, которую он читает! Открытие Шампольона позволило услышать живую речь нескольких сот фараонов, жрецов и писцов. Но создать полноценные образы древних египтян или вавилонян историки еще не умеют – хотя сами являются людьми похожего склада. Каково же биологу, самому не будучи клеткой или рибосомой, вообразить механизм чтения этой клеткой ее внутреннего генома - при текущем производстве необходимых белков или в критическую эпоху клеточного деления ? Ведь геном бактерии состоит из десятков тысяч знаков - а в хромосомах человека их счет идет на миллиарды… Это соответствует объему всех текстов Александрийской библиотеки. Как восстановить по ним деятельность ее читателей, если эти читатели (клетки) устроены и действуют совсем иначе, чем наш разум ?

Видимо, надо найти самых простых читателей, предложить им самые простые тексты и посмотреть: как изменится их поведение в результате чтения? Действуя по этой схеме, Томас Морган обнаружил в 1900-е годы линейную структуру генома, не подозревая, что работает он с молекулами полимеров необычайно большой длины. Только через полвека Уотсон и Крик объяснили биологам, что к чему.

Но Моргану, кажется, повезло. Большинство “эволюционных МОЛЕКУЛ” не линейные и не плоские, а изображаются сложными фигурами в многомерном пространстве. Даже их “атомы” – не точки, а устроены вроде аттрактора Лоренца и потому очень хитро примыкают друг к другу. В земной биосфере не осталось простых объектов такого рода: они были когда-то, но эволюция их уничтожила, как старые черновики. Кто стал бы их хранить в течение миллиардов лет?

Никто, конечно. Но хранить черновики ВЕКАМИ - это умеют народы. Так, многие современные законы действовали в Древнем Риме – а некоторые были еще в Вавилоне, образуя наследственный код земных цивилизаций. Он явно сложнее, чем молекулярный код в клетках – зато его читатели гораздо проще. Ведь человек – сложнейшая из природных систем; но государство или церковь устроены проще, чем человеческая личность; а народы, создавая державы и церкви, действуют по еще более простым законам – на уровне привычных физикам атомов вещества. После расшифровки строения атома постижение структур и функций народа или цивилизации становится нормальной физической задачей. Когда она будет решена – тогда можно переходить к простейшим живым объектам…

Эту программу впервые предложил в 1915 году Освальд Шпенглер современник Томас Моргана, потрясенный влиянием первой мировой войны на западноевропейское общество. Вызов Шпенглера принял в 1930-е годы Арнольд Тойнби - основатель “сравнительной анатомии цивилизаций”. В 1969 году британский первопроходец и патриарх завершает свой 60-летний труд в науке. Тем временем у него обнаружился в России достойный коллега и соперник Лев Гумилев.

Тойнби сформировался как ученый раньше, чем открытия Моргана стали общим достоянием. Образцами для молодого Тойнби стали биологи 19 века прежде всего эмбриологи, которые исследуют развитие организма от первой клетки до плодоношения. Сравнивая эволюции десятков земных ойкумен и цивилизаций Античности и Средневековья, Тойнби обнаружил во всех примерах чередование одних и тех же фаз: исходная вспышка, гармонический рост, затем некий кризис, завершаемый имперским равновесием – и, наконец, века упадка активности в рамках универсальной церкви. Тойнби сопоставил эти фазы с развитием растения: это дало ему веру в природную естественность его пионерских конструкций. Но, конечно, Тойнби не мог ничего рассчитать. Все же в вековом историческом процессе обнаружилась некая линейная структура; пришла пора задуматься о динамике развития цивилизаций.

Что искать в первую очередь: двигатель (то есть, источник энергии) или движитель (то есть, рабочее тело) ? Лев Гумилев попробовал то и другое но преуспел лишь во второй задаче, ибо в теоретической физике он был не сведущ. Движителем каждой цивилизации в любой ее фазе является какой-то этнос, и последовательные фазы цивилизации отражают некие “возрасты” этноса. Эти возрасты удобно описывать через взаимоотношения людей в этносе. Сначала они подчиняются императиву “Каждый мне – брат” и требуют от ближнего таких же предельных усилий, как от самого себя. Затем наступает расслоение по общественным функциям, и императив меняется: “Все мы – одна семья” (где есть младшие и старшие). В третьей фазе пробуждается индивидуализм лидеров, навязывающих свой образец последователям: “Будь таким, как я!” Наконец, соревнование лидеров затухает, их уцелевшие последователи подчиняются минимальному требованию: “Будь, как все!”

В 1960-е годы это описание попало в руки физикам, и те навострили уши: похоже, что автор описал систему из частиц с переменной симметрией! Первую из четырех гумилевских фаз физик именует “бозонным газом”, вторую “бозонной жидкостью”, третью – “фермионным газом”, а четвертую “фермионно-бозонным кристаллом”. Все эти понятия имеют хорошо известные физикам образцы в природе: от светового луча до протона или капли жидкого гелия. Но ни один из таких образцов не переходит в другой под действием внешних или внутренних сил – видимо, потому, что все они энергетически замкнуты. Напротив - этнос взаимодействует со внешней средой; его можно рассматривать, как особую тепловую машину с переменной структурой. Историки давно изучают законы эволюции таких машин – значит, историческая наука есть вводная глава теоретической физики социума!

Аналогично, биологию можно считать физикой всех живых систем от ДНК до клетки, от растения до биосферы. О такой связи догадывался еще Аристотель – но до середины 20 века ни история или биология, ни физика не имели понятийных языков, между которыми можно построить эквивалентный двусторонний словарь, вроде англо-русского. И вот, с приходом историков Тойнби и Гумилева, физиков Гелл-Манна и Салама наметилась возможность взаимопонимания этих двух наук; грех ее не использовать! Читая рассуждения Тойнби о развитии цивилизаций, физик может строить оригинальные гипотезы о рождении протонов в ходе Большого Взрыва Вселенной. Историк же впервые получает средства для расчета качественных характеристик своих идеальных объектов. Почему четыре фазы этногенеза, выделенные Гумилевым, длятся почти одинаковые сроки у римлян и монголов, у англичан и русских ? Как рассчитать возможный эффект столкновения двух этносов в разных фазах - например, успешного завоевания Англии нормандцами в 11 веке, или неудачной интервенции арабов во Францию в 8 веке ? Можно ли строго доказать неизбежность поражения Англии в Столетней войне, а Германии – в мировых войнах 20 века ? Наконец, можно ли предсказать исход военно-политического противостояния США и СССР, исходя из положения дел в 1969 году – и можно ли рассчитать срок завершения этой дуэли ?

Как нам известно теперь, до конца 20 века ни физики, ни историки не сумели продвинуть свой наметившийся симбиоз до успешного решения таких глобальных задач. Но попытки этого рода были, и кое-кто из правителей испугался. Что, если некий хитрец выведет из модели Гумилева неизбежность краха социалистической экономики в СССР ? Или если кто-то докажет бесплодие “интернациональной” политики большевиков ? После арабо-израильской войны 1967 года и советской интервенции в Чехословакии в следующем году, на фоне резкого охлаждения отношений между СССР и Китаем, такие прогнозы могут спровоцировать революцию в СССР! Сообразив это, российские партократы запретили дальнейшую публикацию книг Гумилева и перевод книг Тойнби на русский язык. На воре шапка горит – а если вор обокрал целый народ, по в пожаре запросто сгорают человеческие жизни…

Показательно, что жертвами репрессий оказались не столько физики, сколько “лирики”. Пока физик Андрей Сахаров изобретал водородную бомбу, математик Игорь Шафаревич развивал теорию Галуа, а палеонтолог Иван Ефремов изучал гобийских динозавров – никто из правителей СССР не имел возражений. Но как только Сахаров написал “Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и свободе”; как только Шафаревич создал трактат о вековом развитии социалистической идеи; как только Ефремов описал в романе “Час быка” деградацию и крах социалистической империи - все трое стали объектом неумолимых репрессий. Ибо последним и величайшим официальным пророком социализма был Ленин; новых пророков у нас быть не может, потому что нам их не нужно!

Таково отношение политиков 20 века к той “большой” науке, современниками которой их сделал случай и на плодах которой они пытаются паразитировать так же, как уже двести лет паразитируют на плодах технической революции. Но почему-то научная сфера не поддается такой эксплуатации, как техносфера… Видимо, дело в том, что развитие техносферы производит только АЛГОРИТМЫ РЕШЕНИЯ новых задач – а наука столь же интенсивно СТАВИТ новые задачи. Этот процесс неизбежно и регулярно порождает новые ценности и аксиомы в мозгу ученого – как доказал Курт Гедель в 1931 году, когда итальянец Бенито Муссолини, грузин Иосиф Джугашвили и австриец Алоис Шикльгрубер пытались силой присвоить монополию на изобретение ценностей и аксиом для целых народов; в перспективе – для всего человечества!

Крупнейшие ученые Земли – удачливые творцы квантовой механики, релятивистской космологии и молекулярной биологии – прозевали тогда этот факт, и тяжко поплатились за свое упущение. Прошло тридцать лет но кажется, что политический урок не пошел впрок ученым мужам. Вот, Сахаров превращается из физика в политика; но какой же это наивный политик! Понятно, что администраторы из сталинского котла превосходят его в цинизме и подлости – то есть, в способности быстро отречься от одной веры и принять другую. Труднее понять, почему Сахаров не превосходит партократов в способности ИЗОБРЕСТИ новую веру, не находит способов убедить большинство соотечественников в своей правоте…

Его тексты читают, слушают их по западному радио, обсуждают в домашней обстановке – и сочувственно удивляются: умный ведь человек, пока физик! А не понимает, что политику делают не разумными призывами – только танками и самой примитивной агитацией. И политик-новатор лишь тогда имеет успех, когда жизненный уровень основной массы народа заметно падает; а в таких условиях побеждают политики-экстремисты. Так одержали свои победы Ленин и Муссолини, Сталин и Гитлер, Мао Цзе-дун… Может ли победить политик-демократ, даже будучи безукоризненно честным человеком и имея высшее научное образование ?

Через двадцать лет Сахаров получит экспериментальный ответ на этот вопрос. Нет, честный ученый или правитель может лишь ЗАПУСТИТЬ новый политический процесс, заслужив посмертную репутацию святого или праведника. Сам процесс сразу становится не прогнозируемым (даже с помощью лучших компьютеров) и не управляемым (ибо он разрушает любые управляющие структуры). В новом социальном хаосе каждый лидер действует подобно аттрактору Лоренца: он притягивает к себе искателей высшей правды, быстро изменяет их понятийный арсенал – и выталкивает наружу с измененной системой ценностей.

Любой биолог-эволюционист охотно отдал бы жизнь за возможность наблюдать в эксперименте подобный “генетический разбой”, порождающий новые виды и высшие таксоны в живой природе. Историку или политику этот опыт дан в ощущениях – но не дано теоретическое понимание возникающих при этом структур. Как взаимодействуют человекоподобные аттракторы Лоренца ? В какие текучие структуры они складываются, и как вокруг эфемерных человеческих сообществ кристаллизуются устойчивые учреждения и законы ?

Никто из ученых 20 века не может понять это великое природное действо в одиночку. Ибо физик-теоретик Сахаров не читал трудов историков-теоретиков Тойнби и Гумилева, а эти герои никогда не учились физике. И все они не сведущи в математике 1960-х годов, которая, кажется, дает ключ (вернее – набор ключей) к объединению стихийного опыта политической самоорганизации со строгими принципами физической науки.

Вернемся к московскому математическому конгрессу 1966 года, и вспомним еще двоих тогдашних лауреатов Филдсовской премии: американца Стефана Смейла и арабо-англичанина Майкла Атья. Американец был награжден за две теоремы о строении и поведении гладких многообразий – объектов, заменивших в математике 20 века старые добрые гладкие функции и еще более старые числа. Согласно первой теореме Смейла, каждое многообразие склеивается по несложным законам из клеток – дисков разных размерностей, число которых – минимальное, совместимое с глобальной геометрией многообразия. Вторая теорема утверждает, что всякое согласованное движение ансамбля векторов, касательных к многообразию, продолжается до движения всего многообразия. В простейшем случае (когда многообразие есть точка) этот факт знал еще Ньютон. Но что точку можно заменить сколь угодно сложным многообразием, и что совокупность всех многообразий образует алгебраический мир, во многом похожий на привычный мир чисел – это выяснилось только в середине 20 века.

Майкл Атья создал К-теорию, полностью описывающую ансамбль векторов, касательных к многообразию (так называемый касательный пучок). Вскоре математики заметят, что странные аттракторы можно рассматривать как клетки разных размерностей, составляющие вместе некое многообразие; затем станет ясно, что ранг аттрактора пропорционален количеству изменений, которые претерпевает физическая система при проходе через кризис, описываемый этим аттрактором. Одним словом - намечается новая арифметика (вернее, очень хитрая алгебра), которая изображает и исчисляет любые качественные изменения в неравновесных системах, подверженных развитию.

Тут вновь проявилась давно уже отмеченная пользователями “непостижимая эффективность математики”. Стоит физикам (или биологам, или историкам) ощутить нужду в новом математическом аппарате для описания объектов своей науки – и, как правило, выясняется, что математики уже создали подходящий аппарат для каких-то своих целей, или просто следуя инерции развития своей науки. как будто развитие математики моделирует (и опережает) прогресс всей науки – и происходит это само собою, независимо от целей творцов или заказчиков их продукции. Только определять новые физические понятия и открывать соответствующие аксиомы по природным подсказкам физики вынуждены сами…

Но почти так же развитие физики моделирует и опережает эволюцию человечества, или биосферы! В первой половине 20 века физическая наука, кажестя, научилась моделировать и прогнозировать все, что допускает прогнозы на основе моделей. Теперь она медленно и робко учится управлять тем, что доступно управлению на основе моделей. За пределами модельного мира остается выбор ЦЕЛЕЙ человеческих коллективов и синтез тех ЦЕННОСТЕЙ, на основе которых люди или народы делают такой выбор в сомнительных случаях. Этими делами должна бы ведать научная социология или психология – да только обе они задержались в детском саду, и самозванцы-политики стараются не выпускать их оттуда во взрослый физико-математический мир. Там их ждут женихи с калымом из красивых и многообещающих теорий – но успеет ли состояться свадьба, прежде чем не сведущее в своей коллективной “физиологии” человечество уничтожит само себя ?

Да интересуется ли хоть кто-нибудь из ученых мужей в 60-е годы тем ураганным синтезом и распадом новых ценностей, который столь характерен для науки 20 века ? Этим занимаются многие активисты – но в основном ВНЕ науки, в сфере научной фантастики. Не зря ее прозвали “сказкой 20 века”: в старину сказки составляли переменную часть мифологии, а теперь фантастика (и только она!) обогащает человеческий разум анализом того, как ЕЩЕ мог бы выглядеть наш мир – кроме единственного портрета, данного нам в ощущениях. Так фантастика вовлекает многие миллионы своих читателей в осмысление того, что делают (а чего – не делают, но могли бы делать) тысячи ученых и политиков 20 века. Так великий клуб фантастов становится аналогом палаты общин при аристократической республике ученых или при монархии политиков. Чем активнее работает этот стихийный парламент в данной стране, тем выше ее место в лестнице мирового прогресса социального или научного, все равно.

Стоит сравнить поголовье писателей-фантастов в США и в СССР в 1960-е годы, и грядущий исход гонки вооружений между этими державами становится предсказуем (хотя мало кто из политиков поверил бы такому прогнозу!) Ведь парламентская система гораздо эффективнее мобилизует силы и ресурсы народа на достижение общих целей: в классической политике эта аксиома известна со времен Мазарини и Кромвеля. Но в научной политике 20 века все старые истины приходится открывать заново, дорогой ценой – хотя именно на этом фронте решается вопрос о выживании человеческой цивилизации.

Увы, лишь небольшая доля ученых готова профессионально участвовать в новом виде парламентаризма, сочиняя научно-популярную или научно-фантастическую литературу. Но какие это имена! Биохимик Айзек Азимов и врач Станислав Лем; палеонтолог Иван Ефремов и астрофизик Фред Хойл; филологи Джон Толкин и Аркадий Стругацкий; историки Игорь Можейко и Арнольд Тойнби. Да, 80-летний сэр Арнольд опубликовал в 1969 году весьма ученую книгу - “Некоторые проблемы греческой истории” – и включил в нее два подробных сценария альтернативного хода мировой истории: если бы Александр Македонский погиб в юности, или если бы он дожил до 70 лет. Невозможно вычислить вероятности таких альтернатив; но ясно, что без их учета наше понимание греческой истории остается неполным и убогим. Столь же убого наше понимание русской революции 1917 года или Второй мировой войны без анализа их альтернативных исходов – со всеми предвидимыми последствиями, на десятилетия или на века вперед.

Но разумно ли требовать или просить такой огромной работы от ученого сообщества ? Могут ли плоды этой работы войти в фонд мировой культуры, стать достоянием миллионов людей – наравне со школьной физикой или математикой ? Да, могут – и с великой пользой для человечества, если новый стиль многовариантного изучения самоорганизующихся систем проникнет в школьное образование. В России такой опыт стихийно начался еще в 1930-е годы правда, только в области математики, где самый лютый цензор не разглядит крамолу в увлекательной олимпиадной задаче. Но важен познавательный итог: привыкнув задавать неожиданные вопросы в математике и научившись самостоятельно находить на них ответы, школяры автоматически переносят эту тактику на все прочие науки и на общественную жизнь.

Cтандартные школы, с дрессированными учителями и унылой зубрежкой неинтересных сведений, не вмещают новую любознательную молодежь. С 1961 года лучшие математики и физики России, герои атомной и космической программы Андрей Колмогоров и Израиль Гельфанд, Петр Капица и Яков Зельдович, Алексей Ляпунов и Исаак Кикоин, братья Ягломы и Николай Константинов – создают созвездие замечательных физматшкол. В них, как в средневековых монастырях, созревают первые люди новой эпохи - эры парламентской и общечеловеческой науки, не разделенной на удельные княжества физиков или историков, биологов или математиков и не отгороженной от борьбы человечества за выживание и счастье в новом, быстро меняющемся мире.

Блажен, кто вложил свой труд в рождение нового мира, не ожидая скорых гонораров! И как жаль, что бюрократическая система СССР не позволяет блестящим российским гуманитариям разделить вольный труд пестования первых ростков новой нации и новой цивилизации с математиками и физиками, заслужившими благосклонность правителей созданием чудовищного оружия…

Истинная борьба за выживание и процветание каждого общественного строя протекает теперь в научных лабораториях и в школьных классах; вольный цех писателей-фантастов связывает эти питомники новых концепций и новых людей с инертной сферой материального производства. В 1960 году статистика отметила знаменательный рубеж: в самой развитой промышленной державе Земли США – доля промышленных рабочих в общей массе тружеников прошла пик в 60 процентов и начала уменьшаться. Отныне главным фактором в развитии человечества становится интеллектуальный труд. Будущее принадлежит тому обществу, которое обеспечит его наивысшую производительность, наилучшую организацию и самую полную мотивированность мастеров – с тем, чтобы они, увлеченные творчеством в созидательной сфере, не отвлекались на разрушительную активность.

Ясно, что более всего такое обучение необходимо правителям и прочим политикам. Но как убедить или принудить их учиться всю жизнь, если они (как правило) выросли в примитивных школах и впитали отвращение к учебному труду из-под палки ? Видимо, рецепт тут один: надо дать ВСЕМУ населению опыт и навык увлекательного непрерывного образования, перемежающегося естественными экзаменами. Горький юморист 60-х годов Станислав Ежи Лец не случайно заметил: “Элитарность – прекрасная вещь. Как бы сделать ее общим достоянием ?” Увы – даже самоуверенная американская демократия не может похвастаться высокой образованностью большинства своих сенаторов и губернаторов – а значит, и президентов. Что же говорить о правителях коммунистического мира ? Даже в Китае 20-вековый опыт экзаменационного отбора чиновников по системе Конфуция и У-ди кажется, забыт – после всего 20 лет правления хитрого и беспринципного крестьянина Мао…

Самый кричащий пример политической дури в 1969 году – это, конечно, гражданская война во Вьетнаме, в которую охотно вмешались правители США, СССР и Китая. Каждый из них воображает вьетнамцев как бы упрощенными подобиями своих подданных или избирателей, которых нужно только научить себя вести в цивилизованном обществе. Чему следует для этого научиться самим цивилизаторам – этот вопрос не обсуждается в верхах Москвы, Вашингтона или Пекина, как самоочевидный (то есть, очевидный для себя самого, и больше ни для кого). И как будто московские и пекинские правители позавидовали вашингтонской дури, стремясь повторить и превзойти ее! Мао, по примеру Сталина, уже развязал “культурную революцию” (то есть, гражданскую войну) в своей стране; новые кремлевские мечтатели решили сперва отрепетировать этот процесс в братской Чехословакии… Несомненно, разумные инопланетяне, наблюдая этот вид массового безумия на Земле, уже сделали свой прогноз: цивилизация полуобразованных технократов неизлечимо больна и скоро уничтожит себя. Вмешательство ИЗВНЕ бесполезно!

Видимо, так оно и есть. Но смириться с этим выводом, наблюдая человечество 20 века ИЗНУТРИ – очень не хочется! Возможно, что близкая судьба рода людского в самом деле не предсказуема и не управляема даже с малой надежностью. Тем не менее, испробовать то или другое стоит; ученые люди пробуют то и другое одновременно. Члены “римского клуба” стараются рассчитать вероятные сроки истощения самых насущных видов земного сырья: олова и нефти, морской рыбы и тропических лесов. Публикация этих данных служит вызовом для двух групп активистов: инженеров-технологов и гражданских идеологов.

Деятели первого рода изобретают новые технологии производства, необходимых человеку средств и изделий, будучи уверены: растущая цена дефицитных ресурсов очень скоро сделает их “дикие” проекты рентабельными. Активисты второго рода экспериментируют, синтезируя новые ценности и предлагая их растерянной толпе обывателей в виде простейших лозунгов: “Спасем китов – и сами останемся живы!”, или “Очистим Великие озера это важнее полета на Марс!”

В СССР подобные лозунги звучат иначе: “Убрать из уголовного кодекса политические статьи!”, “Отменить прописку в столичных городах!”, “Выдать паспорта колхозникам!” Но суть дела в обеих ойкуменах одна: научная фантастика вышла на улицы городов! Приучив обывателя читать фантастические романы и верить (хоть ненадолго) в возможность описываемых там событий, читателю теперь предлагают самому стать героем фантастического действа. М ногие соглашаются на это – даже под риском вероятных репрессий со стороны правительства. Уж очень скучна и неприятна та разновидность фантастики, которой пичкают своих подданных или избирателей официальные пропагандисты будь то в Праге или в Токио, в Париже или в Москве…

Таким причудливым путем – через “народный театр” фантастических политических лозунгов – многие научные идеи становятся в 1960-е годы материальной силой. Именно так удалось прекратить все ядерные взрывы, кроме подземных; к этому советско-американскому договору 1963 года не присоединились только Китай и Франция, где научная фантастика прозябает, не достигнув большой популярности. Аналогично прошла массовая раздача независимости африканским колониям: и тут отстали только Португалия и ЮАР, где нет ни одного известного фантаста (писателя или политика).

Правда, крупнейший российский фантаст – Никита Хрущев – уже истощил терпение своих кремлевских читателей, и отправлен на дачу – выращивать реальные помидоры. В Кремле его сменил добродушный второгодник Леонид Брежнев; но в недалеком от Москвы Ставрополье Михаил Горбачев уже справил свой 38-й день рождения и с интересом присматривается к играм кремлевских мечтателей. Его друг – Анатолий Лукьянов – взахлеб читает книги Льва Гумилева и примеривается: как бы воплотить ЭТУ фантастику в политическую жизнь России 20 века ?

Другие россияне испытывают сходные чувства, читая тексты Андрея Сахарова или Александра Солженицына. “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!” – этот давний революционный лозунг приобрел в 1969 году новый смысл, не утратив буквальной справедливости. Теперь речь идет об ОДНОВРЕМЕННОМ претворении в быль МНОГИХ разных сказок – кому какая понравится, с неизбежной конкуренцией вдохновенных творцов и последующим симбиозом самых стойких из них.

Прогнозировать этот хаотический процесс так же безнадежно, как допрашивать хорошего писателя о судьбах героев его незаконченного романа. Управлять этими судьбами можно только изнутри романа – через разум и чувства автора. Но интересно проследить и оценить тот путь, который привел человечество из реального Средневековья в 15 веке – в фантастический 20 век.

Сперва Кеплер и Ньютон изобрели научную картину мира, соединив три никогда прежде не сочетавшиеся техники: математических расчетов, физических экспериментов и богословских рассуждений. Потом Уатт и Робеспьер показали на опыте, как можно изменять реальный мир, приближая его к научной модели. Для этого достаточно использовать одну из природных и одну из общественных сил: например, тепловую энергию Солнца, накопленную в каменном угле, и алчность промышленников-капиталистов.

Веком позже Жюль Верн и Герберт Уэллс вовлекли миллионы обывателей в то ремесло, которое прежде было уделом лишь сотен ученых: серийное изобретение новых научных или околонаучных картин мира, навеянных буднями научного либо социального прогресса. В это же время Ленин показал, как выглядит на деле одновременное воплощение нескольких альтернативных научно-социальных фантазий. Но многие современники Ленина (в их числе Уэллс) сочли российский эксперимент единичным отклонением от природного хода вещей – как бы случайным завихрением в мощном и величавом течении земной цивилизации.

Полвека спустя эта аналогия оказалась умнее своих открывателей. Негаснущий факел научно-технической революции сделал поток событий всемирной истории из ламинарного - турбулентным, так что аналоги ленинского или гитлеровского эксперимента происходят повсеместно: на Кубе и в Камбодже, в Ливии и Уганде. Плыть в этом бурном потоке необычайно интересно и столь же рискованно, причем образование пловца заметно повышает как интерес к плаванию, так и сознание риска. Но выпрыгнуть из потока невозможно; тем более невозможно его остановить или успокоить, пока он не придет в равновесие с внешней средой. Так мы и плывем: один – повинуясь своему рассудку, другой – по воле внешней стихии, а третий – чередуя эти формы поведения по тем или иным правилам.

Научные расчеты подсказывают, что нынешний турбулентный режим исторического процесса, стартовав в начале 20 века и набрав полную мощность к его концу, неизбежно оборвется в течение 21 века, сменившись новым ламинарным течением той или иной комфортности для пловцов той эпохи. Поэтому оценки событий и процессов земной истории, какими они были в 1969 году, неизбежно и резко меняются при изменении расстояния от объекта до наблюдателя хотя бы на срок одного поколения – например, с 30 до 60 лет. Сознавая это обстоятельство, автор завершает свой обзор французской поговоркой: Qui vivra, verra! Кто доживет – тот и увидит…

Сергей Смирнов