Перевод со шведского Юлии Колесовой

Автор обложки Полина (Dr. Graf) Носкова

Иллюстрации Маргарита Чечулина (Greta Berlin)

Originally published as KOD: ELEKTRA by Maria Engstrand

© Text: Maria Engstrand

© Bokforlaget Opal AB, 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2022

Серебряный маятник приближался к слову «да».

Сердце в груди колотилось слишком быстро. Я пыталась сдерживать его, чтобы войти в единый ритм с мистическими силами, земными токами и звездными полями. Затаила дыхание – так мне хотелось, чтобы маятник остановился на «да». Но он лишь сверкнул при свете свечи, повернулся и теперь приближался к слову «нет». Я выдохнула.

Слова «да», «нет» и «может быть» написаны на большом листе бумаги – я расстелила его на письменном столе. Маятник, висевший на цепочке, которую я держала на пальце, двигался туда-сюда над бумагой и отбрасывал длинную тень с резкими очертаниями. Гадание можно считать удачным, только если маятник остановится над одним из трех слов.

Я напряженно думала: «Неужели я и есть дитя-лозоходец[1]?»

Изо всех сил я пыталась сохранять спокойствие, чтобы высшие силы прошли через мое тело, направляя маятник. Земные токи. Звездные поля. Ну давай же! Ответь!

Маятник замедлился. Скоро он остановится… Вот сейчас…

Прямо над ухом раздался скрип! В моей комнате кто-то – или что-то – есть!

Я вскочила со стула, уронив маятник, и закричала, но тут же зажала себе рот рукой. Дело в том, что «официально» я как бы уже легла спать.

Сердце снова застучало, заколотилось в груди, пока я прислушивалась. Единственный звук в комнате – потрескивание пламени свечи, которую я зажгла на письменном столе, создавая атмосферу для гадания. При таком свете все привычные вещи выглядели странными и мистическими. Деревянные панели письменного стола со всеми царапинами и трещинами казались табличками с загадочными текстами. Тень от моей виолончели, стоящей в углу у балкона, напоминала съежившуюся фигуру: она сидела тихо, выжидая и прислушиваясь… В точности как я. У меня буквально уши заболели – так напряженно я вслушивалась в темноту. Скрежет исчез, но теперь появилось нечто другое. Шипящий звук… чье-то дыхание! Кто-то притаился в моей комнате!

Включив свет, я огляделась. В углу за дверью никого, на балконе тоже… Не в шкаф же кто-то залез?

Шипение сменилось кратким шепотом. На мгновение что-то порхнуло мимо. Словно тень или крыло – прошелестело, скользнуло по полу и исчезло в темноте… под кроватью? И вот опять! Какое-то животное или…

И тут прозвучал звонкий смех. Я перевела дух. Так может смеяться только один человек.

– Электра! Что ты тут делаешь? – прошептала я и опустилась на колени, чтобы заглянуть под кровать. Там и лежала Электра, свернувшись калачиком рядом с пластиковым ящиком, в котором я хранила старые комиксы. Она радостно захихикала.

– Плятки! – ответила она. – Я иглаю в плятки!

– Вылезай!

Из-под кровати высунулась ее голова. Светлые кудряшки, как обычно, торчали во все стороны, но сейчас в них застряли серые комочки пыли. Она осторожно взглянула на меня, пытаясь понять, сержусь я или нет. Но потом радостно рассмеялась, вылезла и крепко обняла меня. При этом угодив пыльной лапой того медвежонка, которого всегда таскала с собой, мне прямо в нос.

– Малин, в плятки! – крикнула она. Ладошки у нее были теплые и липкие. Обняв ее, я заметила, как ее мягкие плюшевые штанишки задрались почти до колен.

Электра – младшая сестра моего соседа Ореста. Она избранный ребенок – иными словами, дитя-лозоходец. Это означает, что она избрана объединить звездные поля и земные токи, ей выпало управлять мощными пересечениями силовых линий. Она обладает способностью приручить таинственные силы, которые люди искали сотни лет!

А еще она маленький ребенок, который постоянно сбегает из дома, и сейчас, когда она улыбается, показывая свои детские зубки, и легонько тянет меня за волосы, поверить в историю про ее избранность довольно трудно.

Я загасила свечу, надела толстый свитер и поймала руку Электры в тот миг, когда она собиралась схватить со стола маятник. На самом деле это не настоящий маятник – это моя цепочка с кулоном, которую я повесила на палец, пытаясь погадать с ее помощью.

Самая обычная серебряная цепочка с кулоном в форме двух рыбок. Мне подарил ее папа, потому что я родилась в марте, под знаком Рыб. Однако вряд ли я дитя-лозоходец, способный использовать магические силы и маятники. Единственное, на что меня выбирают, – это на дежурство по столовой, и то лишь потому, что больше никто не хочет.

– Тебе надо домой, – сказала я Электре, выводя ее из своей комнаты.

Из гостиной доносились звуки телевизора – я понадеялась, что мама и папа так и будут неподвижно сидеть на диване, пока я крадусь по лестнице с Электрой на руках. К счастью, резиновые сапоги стояли на видном месте, в них легко было запрыгнуть, не выпуская ее из рук. Электра была без обуви и без куртки. Она перебежала к нам в одной футболке и домашних штанах. Прижав ее к себе, я постаралась по возможности прикрыть нас обеих своим дождевиком.

Входная дверь распахнулась, стоило мне нажать на ручку. Это ветер вырвал ее у меня из рук и настежь открыл. Сильный-пресильный и порывистый. Волосы лезли мне в глаза и в рот, пока я изо всех сил тянула за ручку, пытаясь закрыть дверь.

И вот я на несколько мгновений остановилась на нашем крыльце. Над головой пролетали встревоженные темные облака, между ними проглядывало ясное ночное небо. Я пыталась разглядеть звезды. Что они говорят сегодня вечером? Но сквозь облака пробивался один только лунный свет. Луна уже состарилась и сияла, как большая блестящая буква «С», то высовываясь из-за облаков, то прячась за ними.

Был последний день октября. Канун Дня всех святых. Вечер Хеллоуина.

Мы живем в глухом переулке, на коротком участке улицы, где всего несколько домов. Почти у каждой двери сияли оранжевые фонарики из тыквы: один, два, три, четыре, пять фонарей, которые почему-то не унесло штормом. Наша тыква напоминала лицо со злобной гримасой, но я все равно радовалась, что папа нашел время ее вырезать.

Семья Электры живет в доме напротив, наискосок от нашего. К ее дому ведет слишком длинная дорожка, обычно совсем темная, потому что высокие кусты закрывают ее от света уличных фонарей. Никакой тыквы со свечой внутри там нет. Но теперь я заметила, что края дорожек выложены маленькими мигающими лампочками. Их явно недостаточно для общего освещения. Светлее не стало. Скорее, еще таинственней.

Влажный воздух на глазах превращался в капли. Дождь колол лицо маленькими холодными иголочками. Электра неподвижно висела на мне, словно теплый тючок. Плотнее обернув девочку дождевиком, я направилась к ее дому.

Асфальт был усыпан мокрыми листьями, и ноги так и скользили. Я крепко держала Электру. Теперь я заметила, что освещение вдоль длинной дорожки состояло из крошечных фонариков со стеариновыми свечками внутри. Некоторые фонарики упали и потухли, но большинство еще горело, от них в темноте расплывались кружочки желтоватого света. Чем ближе к дому, тем они стояли плотнее, а у крыльца их стало очень много – множество свечей, прикрытых от дождя баночками и бутылками. Гирлянда из сотен маленьких лампочек висела вокруг таблички, которую мама Электры прикрепила на старую подставку для розового куста, так что можно было ясно прочесть:

Внезапно Электра вырвалась. Мне пришлось отпустить ее. Она побежала по ступенькам к двери, и по всему телу у меня прошел холодок – так явственно я вдруг ощутила, как холодно, должно быть, бежать по мокрым камням ее босым маленьким ножкам. Не успела я постучать, как Электра уже распахнула дверь и вбежала в дом. Я сделала шаг вслед за ней в прихожую – и замерла, словно окаменев.

Внутри было темно, как в склепе.

Но в воздухе прямо передо мной раскачивались девять светящихся лиц.

Я стояла неподвижно, сердце бешено колотилось. Девять светящихся лиц висели в воздухе в гостиной дома, сразу за прихожей. Они медленно двигались по кругу, словно в беззвучном танце. От этих лиц в темноте исходило желто-белое свечение. Невозможно было понять, молодые они или старые. Вместо глаз темные впадины, губы шевелятся, словно что-то нашептывая. Я почувствовала, как волосы у меня на затылке встали дыбом!

Потом в глаза ударил поток света, ослепив меня.

Свет стал слабее, я заморгала и обнаружила рядом с собой бледное лицо с ужасно серьезным выражением. Оно не парило в воздухе, а было соединено с телом, одетым в брюки и белую рубашку; темные волосы были гладко зачесаны. Просто невероятно, как прилично ухитрялся выглядеть Орест. Даже когда я без предупреждения вваливалась к нему в дом поздним вечером.

Помимо того, что он старший брат Электры, он еще и мой друг. Мы учимся в одном классе, и он ОЧЕНЬ НЕОБЫЧНАЯ ЛИЧНОСТЬ. Пожалуй, в этом его превосходит только его мама. Хотя они необычны совершенно противоположным образом.

В одной руке Орест держал большой фонарик. Сейчас он опустил его луч мне на ноги, а не светил прямо в лицо, как за миг до этого. В другой руке он держал ведро – подозреваю, что с водой, но в темноте не разглядеть.

– Я обещал маме не зажигать верхний свет, – только и вымолвил он. Электра обняла его за ноги, и он погладил ее по голове той рукой, в которой держал фонарь, отчего луч света заметался туда-сюда. – Электра, тебе нельзя убегать одной к Малин! – строго сказал он. – И ты прекрасно это знаешь.

Тут одно из мистических лиц подошло ближе: оказалось, к нему приделано черное тело. Темная ткань, накинутая на голову, почти скрывала невероятно длинные светлые волосы, лишь чуть-чуть выбивавшиеся наружу. Только услышав задушевный голос, я поняла, кто передо мной.

– Привет, Малин! – сказала мама Ореста. – У нас сегодня сеанс. Хочешь с нами?

Тут я поняла, что парящие лица на самом деле вовсе не летали по воздуху. Просто несколько людей в темной одежде находились в темной комнате. Каждый держал в руке маленький фонарик. Фонарик освещал лицо снизу, придавая ему сходство с привидением – примерно как если бы вы хотели кого-нибудь напугать при помощи карманного фонарика, ну, сами знаете.

Фонарик в руках у мамы Ореста скрывал внутри маленькую свечку со слабым светом.

– Обычно мы держим в руках стеариновые свечи, – проговорила она, заметив, что я рассматриваю ее фонарь. – Но Орест не разрешил.

– Потому что в прошлом году сработала пожарная сигнализация! – возмущенно ответил Орест.

– Да-да, – продолжала мама. – Но с этими маленькими свечами совсем не та атмосфера!

– Достаточно и того, что у вас в подсвечниках длинные! – заявил Орест.

– Ну да, ну да, – ответила его мама. Она всегда отвечает так добродушно – просто не понимаю, как Оресту удается на нее сердиться.

– А… а что надо делать? – неуверенно спросила я. То, что мама Ореста – ее зовут Мона – занимается всякими мистическими вещами, для меня не новость. Но что она придумала на этот раз?

– Мы будем беседовать с теми, кто по ту сторону, – пояснила Мона. – С мертвыми. С теми, кто обитает в мире духов. А духи, как ты наверняка знаешь, в эту ночь особенно близко к нам. Может быть, ты хочешь поговорить с кем-нибудь, кто уже там?

– Нет, – поспешно ответила я и мучительно сглотнула. К счастью, я не знаю никого, кто бы уже умер. – Но, может быть, мне можно посмотреть?

Мона кивнула.

Орест скорчил мне рожу, которая должна была означать: «Ты что, совсем чокнулась?»

Когда мама занимается такими делами, Орест обычно прячется в своей комнате и запирается. Сеансы или реинкарнационная йога – в общем, все, что указано на табличке, и кое-что еще. Орест ненавидит все это вместе взятое.

Но на этот раз он составил мне компанию, и нам разрешили сесть на диван в гостиной при условии, что мы будем сидеть тихо и не мешать. Электра свернулась калачиком рядом с Орестом. Я сделала себе удобную ямку среди мягких подушек и залезла в нее. Орест поставил ведро с водой на пол и потом, когда мама попросила его, погасил фонарь. В комнате стало почти совсем темно.

Одетые во все черное участники сеанса сели в круг на полу и поставили фонарики на ковер. Мона прошла по комнате со свечой и зажгла длинные стеариновые свечи, поставленные везде: на столах, полках и подоконниках. Зажигаясь одна за другой, они осветили небольшое пространство вокруг, так что комната постепенно проступала из темноты. Бесполезные вещи Моны тоже показались, блестя и отбрасывая тени причудливой формы. «Бесполезные вещи» – так я называю всякие странные предметы, расставленные Моной по всему дому. Это может быть все что угодно: перья и маленькие веточки, осколки стекла или кусочки металла. Мелкие предметы, которые на самом деле ни для чего уже не используешь. Поэтому мне кажется, будто они обладают магическими свойствами, хотя точно не знаю, какими именно. Сейчас отблески свечей приплясывали на статуе бога со множеством рук, освещали странные камни и картины, отражались в зеркалах и призмах. Тени и отблески казались ожившими. У меня по спине пробежала дрожь. Хотя я знала, что мы сидим в гостиной Ореста, в самом обычном доме в Леруме, и ничего особенного не происходит – просто Мона зажгла несколько свечей, – меня не покидало ощущение, будто вся комната изменилась, исказилась, утратила четкость очертаний.

Зажигая свечи, Мона читала заклинание:

– День и ночь… – она зажгла две свечи в подсвечнике на комоде, – …солнце и луна… – она зажгла два свечных огарка в бутылках на подоконнике, – …птицы и рыбы… – свечи на журнальном столике, перед которым сидели мы, – …вода и камень… черное и белое… Добро пожаловать всем, кто хочет войти!

Наконец все свечи были зажжены, и Мона уселась в общий круг.

– Духи, мы ждем вас, – закончила Мона своим поющим голосом.

Ничего не произошло. Никто не пошевелился.

Стояла полная тишина.

Выждав довольно долго, Мона повторила:

– Духи, придите к нам!

И снова ничего. Все сидели неподвижно, уставившись в центр круга.

Я уже начала было задремывать в полумраке, когда кто-то вдруг произнес:

– Я здесь.

Это была Мона. Но говорила она не своим обычным сердечным голосом. Голос звучал необычно монотонно, словно говорил кто-то очень уставший или обращался к тому, кто очень далеко. У меня снова волосы встали дыбом. Может ли так быть на самом деле, что какой-то дух разговаривает через Мону? И что он скажет? А что, если сообщения из потустороннего мира и впрямь могут доходить?

Но, знаете ли, вышло все очень скучно. Если Мона и вправду приняла сигналы из потустороннего мира, то им там не очень весело живется. Или же с нами говорил какой-то очень рассеянный дух. Все, что он смог ответить, когда его спросили, как живется там, в потустороннем мире, – это слова «свет» и «покой», а когда один из участников спросил, там ли его дядя Арнольд, дух ответил:

– Я вижу человека со светлыми волосами…

– Да ведь дядя Арнольд был лысый, – сказал тот, кто спрашивал про дядю Арнольда.

– Потусторонний мир непознаваем, – ответил дух.

Ну и все в таком духе.

Подумать только, что визит сверхъестественного духа мог оказаться таким скучным! Пожалуй, даже скучнее, чем обычные взрослые гости.

Участники сеанса задали голосу разные вопросы, и вдруг дух заявил, что ему пора.

Мона долго сидела с закрытыми глазами. Потом заговорила своим обычным голосом:

– Поблагодарим же духов. Поблагодарим за этот сеанс и пожелаем им покоиться с миром.

Она поднялась и взяла свечу. Потом снова обошла комнату и загасила стеариновые свечи. Все сидевшие в кругу в это время поднялись, охая и бормоча что-то себе под нос. От долгого сидения на полу у многих наверняка затекли ноги! Потом все встали в круг и взяли фонарики. И снова показалось, что их лица парят в воздухе, когда все девять поклонились, держа их перед собой. Мона снова поблагодарила духов, и все задули свои свечи.

Все, кроме одного. Испещренное морщинами лицо с темными глазницами было по-прежнему освещено. В комнате прозвучал голос, глубокий и жуткий, который напугал меня до полуобморока.

– Тьма! – произнес голос. – Тьма против света!

Электра пискнула и прижалась к моей руке. Я услышала тяжелые шаги в темноте – вероятно, остальные участники сеанса тоже перепугались. Может быть, не меньше, чем я! Я не решалась даже дышать.

– Ищи! – сказал голос. – Ищи ради тьмы и света! Ищи в земле! Ищи под камнем! Под камнем Сильвии! Ради тьмы и света! Под камнем Сильвии!

Потом раздался треск, лицо исчезло, и все погрузилось во тьму. Кто-то столкнулся с кем-то в темноте, несколько голосов закричали одновременно, и я услышала всплеск. Когда зажгли люстру, Орест стоял с пустым ведром над каким-то человеком, а тот лежал, растянувшись, на цветочном ковре на полу.

Этот человек был старый и сморщенный. Черная ткань на голове съехала, обнажив короткую прическу из седых кудрей. Я узнала ее. Ее зовут Герда. Это прабабушка того Анте, который учится в одном классе со мной и Орестом. Ей за девяносто – в таком возрасте человек наверняка знает многих умерших. Она закашлялась, заморгала, и Мона помогла ей встать. Все участники сеанса заговорили наперебой; все спрашивали, как это произошло и не хочет ли она воды, хотя она была вся насквозь мокрая после попыток Ореста потушить пожар.

Я взглянула на Ореста. Он тоже посмотрел на меня. Его черные глаза, в которых мне всегда чудилось отражение звездного неба, казались серьезными, как обычно. Мне стало интересно: его сердце заколотилось так же бешено? Ведь из всех, кто был в комнате, только он и я знали, где находится камень Сильвии.

Вернее, могила Сильвии.

Пока все участники сеанса снимали черные покрывала и искали в прихожей Моны верхнюю одежду, я побежала домой. Не хотела отсутствовать долго, не хотела, чтобы мама заметила, – ведь я ушла куда-то вечером, не предупредив. А она так легко превращается в Тревожную маму.

Электра забежала в наш дом не в первый раз. И летом, и осенью она то и дело появлялась у нас, словно повторяющийся сюрприз, маленькая и веселая, всегда с мохнатым медвежонком в руках. Иногда мы, зайдя на кухню, обнаруживали, что она роется в хлебнице. Иногда я находила ее в шезлонге в саду. А иногда – в моей комнате. Мама и папа любят Электру. Стоит ей только появиться, они тут же начинают шутить с ней и брать ее на руки. Но мама сердится: она считает, что маме Электры надо бы получше приглядывать за ней, чтобы та не потерялась, не утонула и все такое.

Моя мама и Мона настолько разные, насколько могут быть непохожи два человека. Можно насчитать пунктов сколько захотите.

1. Мама обожает компьютеры. Мона не разрешает своему сыну пользоваться даже калькулятором.

2. Мама верит в порядок, логику и доказательства. Мона верит во все на свете, кроме логики и доказательств.

3. Мама держит под железным контролем своего единственного ребенка, то есть меня. Думаю, волосок с моей головы не сможет упасть так, чтобы она этого не заметила. Мона относится к этому вопросу… мягко говоря, куда более непринужденно.

И так далее.

Но я люблю бывать дома у Ореста, Электры и Моны, поэтому не хочу, чтобы мама относилась к Моне еще более скептически. Поэтому и не захотела рассказывать ей, что Электра опять убежала к нам. И уж тем более ни к чему говорить, что я только что присутствовала на спиритическом сеансе, который закончился обмороком старушки.

К счастью, когда я на цыпочках вошла в прихожую, из гостиной по-прежнему доносилось бормотание телевизора, так что я беззвучно прошмыгнула вверх по лестнице и легла в постель, а мама и папа так ничего и не заметили. Заснуть я, разумеется, не могла. Лежала и думала о камне Сильвии.

Когда я рассказала все это вам – о том, как пытаюсь предугадать судьбу при помощи маятника и читать по звездам, и что Электра – избранный ребенок, дитя с лозой, – вы, наверное, подумали, что я просто сумасшедшая. Или человек с разгулявшейся фантазией, которому нравится думать, что в мире гораздо больше мистики, чем на самом деле.

Но вы еще не знаете, что произошло со мной и Орестом этой весной. А если знаете, то тоже, скорее всего, ломаете голову, чему верить, а чему нет.

А дело было так: почти год назад, в конце января, я стояла как раз на той самой длинной дорожке, ведущей к дому Ореста и Электры, когда из кустов появился незнакомец в большой зимней шапке. Поначалу я испугалась до умопомрачения! Но потом он вручил мне письмо и сказал, что его надо передать избранному ребенку, которого назвал «дитя-лозоходец». Он утверждал, что это очень важно и речь идет о жизни – о будущем! Письмо оказалось очень старое и большей частью написанное загадочным шифром, который я не смогла прочесть.

Когда в мае в этот дом переехала семья Ореста, я подумала, что он и есть избранный ребенок и письмо надо передать ему. Хотя потом была ужасно разочарована, когда он не захотел читать письмо и не смог расшифровать код. Понадобилось много времени, чтобы убедить Ореста: я его не обманываю!

Потрудившись, мы все-таки сумели расшифровать письмо и узнали, что оно написано в конце XIX века человеком по имени Аксель. Аксель наблюдал таинственные явления здесь, в Леруме, где мы живем, когда в 1857 году строилась самая первая железная дорога. Письмо привело нас к другому письму, а затем к третьему – новые письма мы находили в самых неожиданных местах: на железнодорожной станции и в церкви, под дубом ленсмана и под мостом Вамме, – пока не добрались до последней точки поисков. Там мы обнаружили старинный измерительный прибор, который называется астролябией. Астролябию еще называют звездными часами, и это звучит гораздо красивее: такие часы использовали сотни лет назад, чтобы рассчитать свое местоположение по расположению звезд.

Но эти звездные часы оказались совершенно необыкновенными. Загадочная женщина по имени Сильвия рассказала Акселю, что при помощи звездных часов можно измерять земные токи и звездные поля – мощные силы, управляющие Вселенной. Но использовать звездные часы мог только избранный, и его-то она и назвала «дитя-лозоходец». В ином же случае, сказала она, – то есть если астролябией воспользуется не тот человек, – это может привести к большому несчастью. А этот самый Аксель украл часы у инженера по имени Нильс Эрикссон[2], заправлявшего всем строительством железных дорог. Затем он зарыл прибор в землю и оставил все эти мистические письма как подсказки для избранного ребенка, который, по словам Сильвии, получит астролябию в далеком будущем… то есть сейчас!

В одном из писем Акселя приводилась загадочная песня Сильвии. Вот так она выглядела:

Я была совершенно уверена, что избранный ребенок – это Орест и именно в его руках астролябия придет в действие! Но даже дитя-лозоходец может использовать звездные часы, только держа их в руке в определенное время и в определенном месте, – так сказала Акселю эта мистическая Сильвия.

Сильвия сообщила Акселю и имя избранного ребенка, и нужное место. Но Аксель так старался сохранить все это в тайне, что спрятал всю информацию в загадках и кодах, которые нам с Орестом пришлось разгадывать.

Последний код представлял собой буквы СВЖБ ХРЪМ, которые Аксель вырезал на стволе дерева в лесу. Аксель написал, что только при использовании имени настоящего избранного ребенка в качестве ключа кодукажет место, где применить астролябию. И когда я использовала имя Ореста, код указал нам на вокзал в Гётеборге. Казалось бы, все ясно! Именно там и в тот самый момент, когда две планеты встретятся на небе в ночь после летнего солнцестояния, Орест сможет воспользоваться звездными часами. Так мы думали.

Но перед самым днем летнего солнцестояния некий человек по имени Эйгир обманом заставил меня отдать ему астролябию.

Эйгир мечтал управлять мистическими силами и похитил Электру, поскольку считал, что она и есть дитя-лозоходец, а не Орест! Мы с Орестом погнались за Эйгиром с Электрой и настигли их в месте, которое называется Нэс, – «там, где людские скрестились пути», как сказано в старинной песне. Но Электра так и не смогла попробовать тогда использовать астролябию, и Орест тоже. Вместо них тем человеком, который случайно держал прибор в руке, когда ударила молния, оказалась я. И на том месте, где мы стояли, образовалась пылающая электрическая плазма!

Так что теперь никто точно не знает, лозоходец Электра или нет. А сама она слишком маленькая, чтобы спрашивать ее, ощущает ли она мистические земные токи, или звездные поля, или пересечения силовых линий Земли.

Во время наших поисков астролябии произошло множество невероятных вещей. Странные совпадения, которые могут объясняться тем, что земные токи и звездные поля управляют всем, что происходит… Например, выяснилось, что моя виолончель – моя любимая виолончель, которую мама купила мне задолго до того, как все это началось, – когда-то принадлежала Сильвии! Одно это чего стоит!

Но Орест не верит ни в мистические совпадения, ни в ребенка-лозоходца. Он не захотел воспользоваться астролябией, а спрятал ее в тайном месте. Даже мне не говорит, где именно.

Поэтому я пытаюсь исследовать земное излучение и звездные поля самостоятельно. Дела с этим идут так себе. То есть совсем никак. Если честно, с самого лета не случалось ни одного мистического события.

Но теперь все изменилось! Камень Сильвии – должно быть, это тот самый камень с выбитым на нем именем «Сильвия», который мы видели в лесу, рядом с местом, где нашли звездные часы. Там же стоит и дерево с таинственным шифром. Камень указывает, где находится могила, однако под ним лежит не мистическая женщина Сильвия. Нет, та просто бесследно исчезла в конце 1850-х годов! Аксель искал ее, но так и не нашел. Вместо этого – держитесь крепче! – он назвал Сильвией свою собаку! Так сказать, в память о той Сильвии. Просто бред какой-то! И там, в лесу, похоронена собака Акселя Сильвия.

И вот теперь… это ведь вовсе не случайно, что снова возникает именно это имя – Сильвия. И произнесено оно духом!

А что, если нам явился Аксель? Или сама Сильвия. И тут мне вдруг показалось, что вся моя комната, так хорошо знакомая, со старым письменным столом, картинами на стенах и виолончелью в уголке, наполнилась перешептываниями и таинственными тенями.

Я поплотнее завернулась в одеяло и не стала гасить лампу на ночь.

На следующий день была суббота. Ясное дело, я встала последней. По выходным так обычно и происходит, особенно если учесть, что я всю ночь пролежала, размышляя о духах, привидениях и могиле Сильвии.

В кухне пахло паленым от кофейника: он, забытый всеми, так и стоял с последними остатками кофе. Мама и папа сидели за кухонным столом, перед каждым пустая чашка.

– Но в Швеции нет такого праздника – Хеллоуин! И мне не нравится, когда все одеваются монстрами и убийцами. У нас это называется День всех святых, в этот день полагается думать об умерших друзьях и близких и вести себя спокойно. Почему мы должны перенимать всё подряд?

Мама произносила перед папой свою обычную речь насчет Дня всех святых. И я, и папа прекрасно знаем, что она думает по поводу Хеллоуина / Дня всех святых, но ей просто необходимо кому-то это высказать. Папа тоже все знает, так что он время от времени произносит «угу» в ожидании, когда она закончит.

– А мне нравится Хеллоуин, – пробормотала я, больше из духа противоречия.

– Знаю, – проговорила мама, и у нее стал такой вид, словно ей немного стыдно. – Когда ты была маленькая, то так чудесно смотрелась в костюме тыквы. Наверное, я просто человек с устаревшими представлениями.

Она погладила меня по спине, и я опустилась на стул рядом с ней, потянувшись за йогуртом.

Она немного странная, моя мама. Странная, недобрая. Конечно же, она не любит Хеллоуин, но при этом не хочет испортить мне удовольствие. Так что она перестала рассуждать о Хеллоуине и пошла подлить себе кофе в чашку. Подгоревший кофе мою маму не остановит.

– Но я по-прежнему не люблю кровь! – заявила она, стоя у раковины. – Тебе ведь не нужна кровь?

– Нет-нет, – заверила ее я. – Кровь никак не входит в мои планы.

У меня даже в животе что-то перевернулось. По правде сказать, планов у меня вообще никаких не было. Школьная вечеринка по случаю Хеллоуина уже сегодня, а я еще не решила, кем наряжусь. Но я пообещала Санне, что приду. Молча сидя за кухонным столом, я мешала йогурт с хлопьями, размышляя, как быть, когда раздался краткий стук во входную дверь. Я догадалась, кто пришел, еще до того, как мама пошла открывать.

В прихожей появился Орест, мой одноклассник и собрат по мистериям. Сердце подпрыгнуло в груди – я так надеялась, что он принес лопату, карту и компас и готов идти в лес искать могилу Сильвии. Но оно снова упало, когда я заметила, что он даже не потрудился надеть куртку, чтобы перебежать через дорогу.

– Добрый день, – сказал он моей маме. – Можно сегодня попользоваться компьютером?

Мама кивнула и улыбнулась. Ей нравится Орест, да у них и впрямь много общего. Орест снял потрепанные кеды и аккуратно поставил в прихожей. Затем направился к лестнице, ведущей в подвал.

– Привет, Малин! – бросил он мимоходом. Ни слова о сеансе и привидениях. Хотя, наверное, так даже лучше – не упоминать об этом при папе и маме.

– Привет, Орест, – ответила я бесстрастно. Было бы здорово, если бы он предложил что-нибудь поделать вместе. Все что угодно. Но теперь он приходит к нам только для того, чтобы воспользоваться одним из маминых компьютеров, которые стоят у нее в отдельной комнате в подвале.

Я уже подумывала наябедничать его маме. Мона согласна, чтобы он сидел у нас дома за компьютером.

Однако он не приносит с собой кусок оргонита[3] (это такая штука, которая поглощает излучение), хотя и обещал ей это, и постоянно забывает пройти через очистительный лабиринт, установленный ею в саду. Так что тащит за собой всю ту негативную компьютерную энергию, которая, по мнению Моны, находится в нашем доме, прямо в их дом.

После завтрака, переодевшись в джинсы и толстовку, я все же спустилась на цыпочках в компьютерную комнату. Строго говоря, это склад в подвале – в комнате нет окон. Но мама – она ведь у меня программист – установила в подвале массу компьютеров, серверов и всякого такого. Она сидит в этой комнате, когда работает дома. А дома она работает часто. Иногда ей поневоле приходится работать ночью, чтобы общаться с коллегами, которые находятся в Японии. Иногда – потому, что ей ужасно нравится ее работа и она просто не может от нее оторваться. Она, как уже было сказано, немного странная.

Орест сидел в подвале при свете ламп с самым сосредоточенным видом. На нем были его обычный коричневый джемпер в катышках и потертые костюмные брюки. Но он хотя бы поднял глаза от экрана, когда я вошла.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил он.

– Что делаешь? – спросила я.

Орест просиял и заговорил очень быстро, как бывает, когда его что-то очень увлекает.

– Помнишь тот алгоритм, который должен был рассчитывать сверхбольшие простые числа? Он пока по-прежнему не работает; теперь меня интересует, не следует ли… – дальше он заговорил о продвинутой компьютерной программе, которую пытается создать.

Вот чем он занимается на маминых компьютерах. А не в игры играет и все такое, чем многие любят заниматься.

– Орест, – прервала я его. – Вчера. Сеанс. Дух. Камень Сильвии.

– Ну да-а-а, – разочарованно протянул он и снова взглянул на монитор. – Ты ведь знаешь, что все эти сеансы – блеф?

Всё, что нельзя доказать, Орест называет словом «блеф».

– Я хочу сказать, никаких духов не существует! – продолжал он. – Поверь мне, я побывал на сотне сеансов! Просто сумасшедшие начинают говорить всякие странные вещи, чтобы убедить народ, что у них есть контакт с потусторонним миром, – а может, им и самим так кажется! Они верят, что созданное их фантазией существует на самом деле. Как моя мама.

В свете монитора его бледное лицо приобрело зеленовато-голубой оттенок. У него было характерное выражение «сейчас-я-все-тебе-объясню».

– Угу, – промычала я. Как и моей маме, когда она заводится по какому-нибудь поводу, Оресту тоже надо дать договорить. Весной, когда начались мистические события, он все время был убежден, что ничего особенного не случилось. Говорил, что всему есть естественное объяснение. Даже самому невероятному! Как, например, тому, что на найденной нами астролябии оказалась стрелка в точности такой же формы, как родимое пятно на левой руке Ореста! Стрелка с чертой сверху. Неужели это случайное совпадение?

Как раз сейчас я заметила это родимое пятно, чуть ниже рукава джемпера, пока Орест все еще объяснял мне, почему не следует верить в визиты духов и что тот, кто говорит на сеансе, на самом деле просто болтает наугад.

– Но подумай: вдруг мы найдем что-нибудь новенькое! – сказала я, когда Орест остановился перевести дух. – А если в прошлый раз мы не всё узнали о ребенке с лозой? А если нам все же удастся выяснить, как использовать астролябию?

– Если бы я бежал в лес и копал там яму из-за каждой нелепости, сказанной дружками или клиентами моей мамы, у меня не оставалось бы времени ни на что другое! – ответил Орест. И он, конечно, прав. Мона занимается такими странностями, что верить во все это не получается, как ни пытайся.

Но Оресту не удастся меня обмануть. Виду него обрадованный. Он повторяет свои аргументы, хотя знает, что на меня они не действуют. Он еще раз объяснил, как маловероятно, что все эти разговоры про камень Сильвии имеют отношение к нам, но меня не покидало ощущение, что он говорит все это скорее так, как играют роль.

«А вдруг все-таки, – подумала я, заметив крошечную, едва промелькнувшую улыбку на губах Ореста, – а вдруг все-таки Оресту тоже не хватает загадок и тайн!» Я как раз собиралась начать его уговаривать, когда из кухни донесся ужасный вопль.

Мама! Что там опять случилось?

Я кинулась вверх по лестнице, но, добравшись до середины, услышала, как мама смеется.

– Электра! Разве можно прижиматься вот так лицом к стеклу! На секунду мне показалось, что это привидение!

Электра стояла, прижавшись снаружи носом к одному из больших окон нашей гостиной.

– Как ты меня напугала! – продолжала мама. Она открыла дверь веранды и впустила Электру в дом. Та тут же подбежала к кухонному столу, запустила пальцы в банку с медом и принялась их облизывать.

Само собой, мама накормила бы Электру завтраком, если бы тут же на лестнице не появился Орест. Виду него был смущенный. Как обычно, он отругал Электру за то, что она побежала за ним. Потом, отказавшись от бутербродов, повел сестру домой.

Я пошла к себе в комнату – репетировать партию виолончели для рождественского концерта. Я ее уже прекрасно знаю, потому что партия – в точности как в прошлом году. Но для рождественской атмосферы такое, думаю, всегда ко двору.

Само собой, не имело никакого смысла спрашивать Ореста, в какой костюм мне нарядиться для вечеринки в честь Хеллоуина. К счастью, задолго до начала ко мне зашла Санна.

Я так обрадовалась, когда она пришла! Она единственная из девчонок моего прежнего класса оказалась со мной в седьмом, поэтому мы с ней сразу сдружились. По-настоящему. Не просто общаемся в школе, а иногда и ходим друг к другу в гости. Звучит буднично, но это моя первая подружка с тех пор, как я ходила в садик – там-то для совместных игр достаточно было лишь того, чтобы родители захотели вместе выпить кофе. Подумать только! У меня есть подружка, которая хочет, чтобы я пошла на вечеринку! Иногда я начинаю нервничать: мне кажется, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и ей скоро со мной надоест.

Санна выглядела абсолютно сногсшибательно. Лицо она раскрасила как вылитый череп, со швами и тому подобным. Однако череп получился симпатичный. К такому лицу она надела платье с розовыми розочками. Еще наколенники, налокотники и шлем. Ролики оставила в прихожей.

Я точно не знаю, как называется персонаж с черепушкой, в милой одежде и на роликах, но это явно круто. Пожалуй, в таком прикиде есть что-то японское.

– А ты в кого нарядишься? – спросила она с порога. Поняв, что у меня нет никаких идей, она заторопилась.

Санна очень изменилась с тех пор, как мы перешли в седьмой класс. До этого она была как бы милая и любезная, но не более, ее все любили, но особо не замечали. А теперь она стала такой девчонкой, на которую смотрят все. Каждый день наряжается, а не только на Хеллоуин. То вся в черном, как депрессивный хард-рокер, то вся розовая, в бантиках и рюшечках. Она вступила в какую-то группу в интернете, где участники каждый день выкладывают свои фотки – всегда в какой-нибудь новой одежде. Я так понимаю, это вроде соревнования, кто придумает наряд побезумнее. И свой образ на Хеллоуин она планировала за несколько недель.

Санна распахнула дверцы моего шкафа.

– Хм… – пробормотала она, оглядывая мою одежду, небрежно висевшую на плечиках, и содержимое ящиков в шкафу. – Задачка не из легких.

Она рылась в шкафу минут пятнадцать. Наконец повернулась ко мне, держа в руках две вещи. Красный джемпер с длинными рукавами и уродские шорты защитного цвета, которые папа купил мне на распродаже в надежде, что мы будем ходить в поход с палаткой.

Я ничего не поняла.

Полчаса спустя мои волосы усилиями Санны торчали во все стороны. Лицо было выкрашено белым, а вокруг глаз намалеваны большие черные круги.

– Ну так, ничего, – проговорила Санна с довольным видом. Еще и накрасила мне губы ярко-красной помадой.

Посмотрев на себя в зеркало, я даже немного испугалась.

Глаза, обведенные черным, казались чужими и выглядели жутковато. Как нельзя лучше для Хеллоуина. Но я понятия не имела, кого я изображаю.

– Ты Эмма, разве не поняла? – воскликнула Санна.

– Какая Эмма? – удивилась я. Единственная Эмма, которую я знаю, училась в параллельном классе, и я на нее нисколечко не похожа.

– Эмма из Creepschool![4] Разве ты ее не помнишь? Классная девчонка. Строго говоря, на футболке должно быть привидение, – сказала Санна. – Но, боюсь, уже не успеем.

Вместо этого она вырезала полоску материи из старого красного платка, валявшегося у меня в шкафу, и повязала мне вокруг шеи, как узкое красное ожерелье.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь все о’кей.

– Но ведь никто не поймет, кого я изображаю! – запротестовала я. Впрочем, возмущалась я самую малость. Ибо девушка, которую я увидела в зеркале, показалась мне… интересной. Совсем не похожей на мое обычное заурядное «я», а тайным мистическим персонажем. Круче, смелее меня.

Ореста мы захватили с собой на вечеринку. Санна его вроде как усыновила – примерно так заботятся о потерявшейся собаке. Мне кажется, ей нравится, что он выглядит так, будто специально нарядился, хотя и ходит так каждый день. На нем всегда брюки от костюма, не джинсы. И тщательно выглаженные рубашки. А еще он носит не ранец, а портфель. К тому же у него самые темные глаза на свете, совершенно черные волосы и самое бледное лицо, какое только может быть у живого человека.

Я вообще не была уверена, что Орест собирается на хеллоуин-вечеринку. Вечеринки и дискотеки, похоже, не для него, и он только рассеянно кивнул, когда Санна сказала в среду, что мы-де пойдем все втроем.

Когда мы за ним зашли, он был в своей обычной одежде, но на это Санна, конечно же, и рассчитывала. Тут она вытащила из кармана два длинных белых пластмассовых клыка. Орест порозовел и пару раз взвесил клыки на ладони, но теперь он уже не мог не пойти с нами, раз уж Санна обо всем позаботилась. К тому же зубы подошли идеально!

– Круто! – сказала Санна. – Всегда такие носи.

И мы пошли.

Мы с Орестом живем совсем недалеко от школы. Так было и раньше, когда мы еще ходили в старую школу. Когда мы учились в шестом классе, можно было просто пройти с задней стороны наших домов через дубовую рощицу, выйти на велосипедную дорожку – и ты уже пришел к школе средней ступени. Старшая школа, куда мы ходим сейчас, расположена по другую сторону улицы Альмекэррсвеген, ближе к железной дороге и шоссе, так что теперь нам идти в четыре раза дальше. И все равно дорога занимает всего минут десять!

На улице уже кишели мумии и монстры. Большинство – в дождевиках и под зонтиками, потому что моросил дождь.

В столовую набилось много народу. В основном семиклассники и восьмиклассники – ведь девятиклассники считают себя слишком взрослыми, чтобы ходить на школьные дискотеки с малышней. Почти все были в костюмах: в основном ведьмы и мумии или ножи, торчащие из голов, блестевшие в разноцветных огнях светомузыки. Звучала какая-то песня, но мало кто танцевал. Пока все довольствовались тем, что поедали попкорн.

Мохнатая обезьяна отпрыгнула в сторону, притворившись очень испуганной, когда я, Санна и Орест направились к мискам.

– A-а, девчонка-привидение! – закричала она.

И стала ходить за нами, повторяя без конца:

– Девчонка-привидение! Девчонка-привидение!

В конце концов она запрыгала прямо передо мной и стала издавать странные гортанные звуки, так что я уже и не знала, куда податься.

– Да ты чего, Малин, хватит дуться! – сказала вдруг обезьяна, и тут я поняла, что это Анте, одноклассник мой, Ореста и Санны.

– Что? Ты обезьяна? – изумленно выпалила я. И вспомнила то лохматое чудище из «Звездных войн», но не могла сообразить, как его звали.

– Я оборотень, ты не поняла? – разочарованно проговорил Анте. – У-у-а-а!

Он снова издал гортанный звук. Наверное, это был такой вой на луну.

– Ноу тебя самый крутой костюм! – продолжал он. – Девчонка-привидение! До чего же вы похожи!

– В смысле «девчонка-привидение»? – спросила я.

– Она Эмма из Creepschool, – вставила Санна. – Смотри!

Санна указала на мои зеленые шорты. Обезьяна ничего не поняла. Наверное, Анте не помнил этот детский мультик.

– Нет-нет, – и он потряс лохматой головой. – Та самая девчонка-привидение… Вы что, не знаете? Пошли, покажу!

Обезьяна вышла из столовой в коридор, а мы – Санна, Орест и я – последовали за ней, в основном потому, что у нас не было других дел.

Когда мы вышли из толпы, заполнявшей столовую, стало вдруг как-то странно тихо. Музыка доносилась слабо. Школы без учеников кажутся такими пустынными. Возникает ощущение, что все пропали по мановению волшебной палочки, словно там уже сто лет никто не появлялся.

Анте повел нас вверх по лестнице – в этой части здания я никогда раньше не бывала. Он остановился в длинном коридоре. Там было темно и жутко, пока Анте не нажал на кнопку, так что стало, пожалуй, даже слишком светло. Теперь я увидела, что на стенах коридора висят большие рамы, в которые вставлены классные фотографии, почти одинаковые. На каждой в три ряда стояли ученики.

Такие же фотографии есть и при входе в столовую. Там можно увидеть фото и нашего класса, и других, кто учится в школе сейчас. Но тут, наверное, старые – эти ребята, скорее всего, давно закончили школу.

– Смотрите, – сказал Анте. – Здесь все старые фотки… тех, кто ходил в эту школу много лет назад. Зацените, какие прически!

Он указал на снимок, где у всех без исключения были косые челки.

– Ты хотел мне что-то показать, – напомнила я. – Прически?

– Не-а, – ответил Анте. – Вот она. Я подумал, что ты в нее нарядилась!

Своей мохнатой лапой Анте указал на одну из фотографий в самой последней рамке. Видимо, она была снята относительно недавно, потому что там на всех были вполне нормальные прически и одежда. За исключением одного человека.

Эта девушка стояла в первом ряду. Вся в черном, и, конечно же, никаких шорт, так что не очень-то похоже на мой костюм Эммы из Creepschool. Но я сразу поняла, что имел в виду Анте, когда взглянула на ее волосы – они у нее темнее, чем у меня, и ей удалось сделать так, чтобы они торчали во все стороны, и макияж такой же – большие черные круги вокруг глаз. Она была очень серьезная, смотрела прямо в камеру, и лицо казалось решительным на фоне обычной смеси заученных улыбок и искреннего смеха.

Я пожала плечами.

– О’кей, – сказала я. – Пожалуй, волосы немного похожи.

– Просто одно лицо! – выпалил Анте.

Мне показалось, что он преувеличивает. Не понимаю, что в этом странного, если кто-то, учившийся в этой школе раньше, рисовал себе черные круги вокруг глаз. Случаются вещи и поудивительнее!

– Так ты не в курсе, кто это? – спросил Анте.

Я покачала головой. Откуда мне это знать?

– Это же та девчонка, которая пропала. В прошлом году она училась в девятом и просто исчезла в разгар осеннего семестра. Месина ее звали…

Словно холодная рука сдавила мне сердце. Я почувствовала, что побледнела.

– Она пропала в разгар учебы… ее родители обыскали всё… и полиция, конечно. Но ее так и не нашли!

– Это она? – Орест подошел ближе и указал на фотографию.

– Да, – ответил Анте.

– Точно? – громко переспросил Орест.

– Да, я же сказал! – с раздражением буркнул Анте. Пожалуй, он слегка переборщил со своей шуткой. Вместо того чтобы обратить внимание на него, мы с Орестом стояли, уставившись на снимок.

– Так ее зовут Месина? – переспросил Орест. Вероятно, ему нравится, когда у кого-нибудь имя необычное.

– Месина Моли́н. Некоторые говорят, что она пропала здесь, в школе, что ее заперли в каком-то шкафу… и никто ее так и не нашел!

Анте рассказывал все это, придав голосу хрипотцы. Наверное, чтобы звучало пострашнее.

– Она умерла и теперь бродит как привидение… Здесь! Пока кто-нибудь ее не найдет!

Он остался весьма доволен произведенным эффектом, заметив, что я на грани обморока. Но испугалась я вовсе не привидений в коридорах школы. Испугалась я другого: я-то точно знала, что произошло с Месиной Молин.

Прошлая осень – перед тем как я получила то загадочное письмо – была далеко не самым радостным периодом в моей жизни. Папа сильно болел, мама ходила ужасно грустная, я чувствовала себя бесконечно одинокой и начала переписываться в сети с человеком, называвшим себя Оракулом Сивиллой. Это было потрясающе. Все равно что найти лучшего друга. И у Оракула Сивиллы всегда находилось время меня выслушать. Ей было не все равно, и у нее на все имелись ответы. Я писала ей очень много. Рассказала все о себе, о чем думаю, какая у меня жизнь и чем занимаюсь. Оракул Сивилла постоянно говорила мне, что я должна все бросить – школу, родителей – и просто приехать к ней. Она говорила, что я нужна ей, что мне суждена важная миссия.

Но вот однажды к нам в дом заявились полицейские. Они рассказали, что Оракул – это мошенник, обманывающий людей, и что одна девушка, на пару лет старше меня, которая тоже переписывалась с ним, уже пропала. Это было так страшно! Я чувствовала себя полной дурой. И мама, когда все узнала, с тех пор так тревожилась за меня, что вообще не хотела разрешать мне пользоваться интернетом.

А если бы я продолжала переписываться с Оракулом? Если бы я тоже пропала? Теперь я поняла, что девушка на фотографии – Месина – и есть та, которая сбежала к Оракулу.

Тогда-то и выяснилось, что Оракул Сивилла вовсе не Сивилла. Это человек по имени Эйгир, и он сумасшедший отец Электры! Именно Эйгир гонялся весной за мной и Орестом, пытаясь заполучить письма Акселя, но прежде всего астролябию и ребенка-лозоходца, то есть Электру. Эйгир верит в потусторонние силы и всякую мистику, в точности как Мона, но он не такой добрый, как она. Эйгир хочет научиться управлять магическими силами, чтобы подчинить себе других. «На людей ему вообще плевать», – говорит Орест. Орест ненавидит Эйгира и его пособников еще больше, чем всякие выдумки Моны. Но с конца лета Эйгир лежал в коме – с тех пор как попытался применить астролябию и получил мощный электрический разряд. Так что он просто спал себе в больнице, не просыпаясь. А вот Месина, судя по всему, домой так и не вернулась.

Орест все расспрашивал и расспрашивал. Сколько лет было Месине? Где она жила? Чем занимались ее родители?

Словно Анте мог знать все на свете про эту девчонку – только потому, что попытался напугать нас дурацкой историей про привидения.

– Пошли обратно на вечеринку, – я потянула Ореста за руку. Он упирался, но я не отступала. Мне не хотелось оставаться в этом коридоре. При одном только взгляде в серьезные глаза Месины на фотографии меня охватывало жутко неприятное чувство.

«На ее месте могла бы быть я», – вертелось у меня в голове. С таким же успехом я сама могла пропасть и никогда не вернуться, а в школе обо мне рассказывали бы всякие страшилки.

Мы чуть не забыли в коридоре Санну, которая стояла и снимала все на свой мобильник.

– Шмотки-то у них отпадные! – заявила она. После каникул она наверняка будет одеваться по моде девяностых несколько недель подряд.

Потом мы вернулись на дискотеку, она обошла всех, фоткая костюмы. Больше всего ей понравился страшный персонаж в коричневом плаще с большим капюшоном, натянутым на лицо, – разговаривать он отказывался.

Когда шли домой, полил дождь. Макияж черепа на лице у Санны размазался и стекал по щекам, но ей повезло: ее мама приехала на машине и забрала ее неподалеку от наших с Орестом домов.

– Пока! – крикнула Санна и нырнула в машину.

Мы с Орестом перешли дорогу и углубились в тупик, где оба живем.

Орест тут же заговорил.

– Должно быть, это та самая девушка, которая пропала, – сказал он. – Эта Месина. Куда же она делась? Интересно, что такого Эйгир сказал, чтобы убедить ее? Может, ты знаешь…

– Прекрати! – сказала я. Вернее, почти закричала. Орест замер и уставился на меня. Мне не хотелось отвечать так резко, но по-прежнему было тяжело при мысли, что Эйгир сумел так меня надуть. Стоило лишь подумать об этом, как меня пробирала дрожь. Больше всего на свете мне хотелось забыть ту осень. Страшно подумать, что Эйгир – то есть Оракул – начал писать мне за несколько месяцев до того, как я познакомилась с Орестом и Электрой. Почему он связался именно со мной? Что во мне такого особенного? Или в ней, в Месине?

– Перестань, – снова сказала я, на этот раз спокойнее. – Я просто не хочу об этом говорить, о’кей?

Орест продолжал таращиться на меня. Вид у него был такой, словно он хотел что-то сказать, но потом все же сдержался. Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто мы поссорились. Так что я решила заговорить о том, о чем мне хотелось поговорить.

– Послушай, Орест, – начала я. – Вся эта история с камнем Сильвии…

– Не стоит никакого внимания, – ответил он и передернулся. – Знала бы ты, какую ахинею народ несет на этих сеансах. А тетка, которая это сказала, – это же Герда, прабабушка Анте. У нее ведь собаку зовут Сильвия. Наверняка она имела в виду что-то про собаку.

– Конечно, – ответила я и постаралась не обращать внимания на дождь, давно уже ливший мне прямо за шиворот. – Но послушай: завтра я собираюсь на могилу Сильвии, понятно? Что бы ты на это ни сказал. Ты со мной?

Орест повернулся ко мне. И улыбнулся так, что сверкнули все его вампирские клыки.

Вернувшись домой, я посидела с мамой и папой и посмотрела телевизор, пока волосы постепенно сохли. Мама испекла свой знаменитый пирог с карамельной начинкой, и я схватилась за лопаточку для торта.

– Не забудь мне оставить! – сказал папа, хотя мама утверждала, что он уже съел три куска.

«А что, если бы я послушалась Оракула, как Ме-сина?» – думала я, пока карамель таяла во рту. Если бы я сбежала из дома и не вернулась. Пропала, и все. Тогда мама с папой не сидели бы на диване и не расслаблялись бы в субботу вечером. Сидели бы одни и ждали, ждали меня, пока не иссохли бы с тоски. Я растянулась на диване и положила голову маме на плечо, а ноги – папе на колени.

– Ух ты, – весело проговорил папа и похлопал меня по щиколотке. – Какие ноги отросли у этого ребенка!

– Да уж, ноги у нее длинные, – ответила мама, обнимая меня.

И мы продолжали смотреть какую-то музыкальную викторину, в которой участвуют всякие звезды, которых никто не знает. Мама то и дело засыпала, но всякий раз, когда папа выкрикивал названия песен и имена артистов, о которых спрашивали в викторине, вздрагивала и просыпалась. А я весь вечер лежала поперек, словно мост, соединяющий маму и папу.

Мы с Анте типа друзья. Или даже не знаю. Мы с ним с первого класса учились вместе, но он всегда был крутой и приставучий одновременно: из тех, на кого невольно обращаешь внимание, пробыв в классе всего пару минут. А я всегда была… самая обыкновенная. По крайней мере, не крутая. Но мне все равно показалось, что мы с ним типа подружились, когда он в начале июля заявился к нам домой. В один прекрасный день он вдруг нарисовался на нашем крыльце.

– Здорово, – сказал он.

– Привет, – сказала я.

– Просто хотел спросить: как там твой папа? С ним все в порядке, да?

В этом вопросе не было ничего странного. В последний раз мы виделись среди ночи в канун дня летнего солнцестояния. Тогда Анте остался стоять у железнодорожных рельсов в Нэсе вместе с Орестом, Электрой и Моной, а я уехала с папой в больницу на скорой помощи. В той же машине лежал и Эйгир – или Оракул, папа Электры. И он, и мой папа были без сознания после того, как получили мощный удар током от плазмы, образовавшейся, когда я держала в руках астролябию. Эйгир, по-моему, сам виноват – ведь это он сорвал электропровода над железной дорогой и похитил Электру, а папа просто хотел спасти меня.

– Он в порядке, – проговорила я. Голос прозвучал странно – у меня всегда что-то в горле сжимается, стоит мне вспомнить, как папа кинулся прямо в круг пылающего электрического огня, чтобы спасти меня от Эйгира. – Он получил удар током, так что его кардиостимулятор слегка подпрыгнул. Когда его привезли в больницу, ему полегчало.

У моего папы порок сердца, поэтому в его тело вшит специальный аппарат под названием кардиостимулятор, который заботится о том, чтобы сердце билось как надо. Таким, как он, удары током совершенно противопоказаны.

– Ну вот и хорошо, – с облегчением ответил Анте. Наверное, не так-то легко пойти к человеку в гости, чтобы спросить, типа, жив ли там еще папа. – А тот второй – кто это был? Папа Ореста или кто?

– Это не папа Ореста, – объяснила я. – Это папа Электры. В смысле, папа младшей сестры Ореста.

Хотя тут до меня дошло, что я точно не знаю. А вдруг Эйгир и папа Ореста тоже? Просто Орест не в курсе.

– Он… он в коме. То есть он все еще в обмороке, и врачи не знают, очнется ли он вообще. И если очнется, то когда.

– Ах черт! – сказал Анте.

– Хотя в этом нет ничего… – начала я и запнулась. – То есть…

Ведь это прозвучало совершенно немыслимо – дескать, нет ничего плохого в том, что этот Эйгир лежит в коме. Потому что он ведь это заслужил.

– Он совершенно сумасшедший! – выпалила я. – Он пытался похитить Электру!

– Но зачем он оборвал электрические провода? И что за странную блестящую штуку держал в руке?

– Звездные часы… – проговорила я, не успев подумать, и тут же прикусила язык, чтобы не проговориться.

Я не хотела рассказывать Анте об астролябии, которую нашли мы с Орестом. Что бы он обо мне подумал, начни я ему рассказывать об инструменте, управляющем земными и небесными силами!

– Он просто сумасшедший, – повторила я, пытаясь придумать что-нибудь умное, чтобы успокоить Анте, ничего ему не рассказав. – Он считал, что при помощи этой старинной штуки можно находить земные силы или что-то типа того… и что Электра может ему в этом помочь. Полный бред! – сказала я и покачала головой. Я надеялась, что по мне не заметно, что я верю: Эйгир был прав! По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

– А что это за штука такая?

– Просто старая штуковина, которую случайно нашли мы с Орестом. Ничего особенного.

Абсолютно ничего особенного! Просто магический, бесценный, совершенно уникальный инструмент – который я к тому же отдала Эйгиру, потому что он меня обманул. В очередной раз. Никогда больше не дам себя обмануть таким, как он.

– Можно мне на нее посмотреть?

Ах да, Анте же обожает старинные штучки!

Видел бы он те, которые мы находили, – те, что Аксель использовал в виде подсказок для поисков астролябии.

– Я не знаю, куда она делась, – ответила я. Это была истинная правда. Орест спрятал астролябию и отказывался говорить мне, где она.

Он собирался продать ее за большие деньги, чтобы съехать из дома, как только ему исполнится восемнадцать.

– О’кей, – произнес Анте, поскольку я больше ничего не говорила. – Ну что, идем купаться?

Только в первом разговоре Анте спросил меня, пойду ли я купаться. Когда он понял, что у меня самый старый мобильный телефон на свете и я пропускаю все, о чем другие договариваются в чатах, он начал присылать мне эсэмэски каждый раз, когда ребята из моего бывшего класса собирались купаться в озере Стамшён или Аспене. И я отправлялась с ними – не всегда, но довольно часто.

Сколько раз я спрашивала Ореста, не хочет ли он пойти с нами к озеру, но он всегда отказывался. Почему – не знаю.

Вместо этого он часами просиживал один в маминой компьютерной комнате в подвале. Он обожает мамины компьютеры. И маму тоже, как мне кажется. Но когда у нас нет загадки, ответ к которой нам предстоит вместе подобрать, – я вовсе не уверена, что его интересую я. Он ходит с нами, только если его заставляет Санна.

Но теперь… Теперь загадка снова есть. По крайней мере, я очень на это надеялась.

А что, если мы ничего не найдем под камнем Сильвии? А что, если все окажется так, как сказал Орест: что у прабабушки Анте голова слегка закружилась в темноте среди горящих свечей, вот она и понесла всякую ерунду? Нет никаких доказательств, что земные токи и звездные поля действительно существуют.

Аксель, который написал для нас свои старые письма, искал эти токи и поля всю свою жизнь. Он послал нам старинную карту Лерума, где обозначил линиями те земные силы, которые ему удалось обнаружить. Но он так и не смог ни на что их употребить.

Еще с лета я всегда ношу с собой копию этой карты. По ней волнами проходят линии: они не прямые, а извиваются каким-то невероятным образом. Линии Аксель пометил буквами, а места их пересечения назвал перекрестьями силовых линий. Возле таких перекрестий (например, крест АБ – это точка пересечения на карте линии А и линии Б) земные токи должны быть особенно сильны. Поэтому, когда я попадаю в такое место, где пересекаются линии на карте, я пытаюсь выяснить, нет ли в этом месте чего-нибудь необычного.

Пока я опробовала следующее:

1. Исследовать силовой крест при помощи лозы – двух скрещенных ивовых веток. Это я проделывала на перекрестьях ПГ, АД и РП.

Результат: ничегошеньки.

2. Обследовать земные токи, используя в качестве маятника мою серебряную цепочку. Это я пробовала на перекрестьях ГС, МН и ММ.

Результат: маятник, конечно, ходит туда-сюда. И каждый раз я жду, что произойдет нечто магическое или необычное. Но если говорить совсем уж честно, то…

Результат: ничегошеньки.

3. Ощутить земные токи, просто закрыв глаза и пытаясь слиться с природой. Это я пробовала делать у многих перекрестий.

Результат: прохожие думают, что я сошла с ума. В целом: ничего.

Но я не отчаиваюсь!

Всю ночь шел дождь. К утру воскресенья, когда я постучала в дверь Ореста, лить перестало, но было ужасно сыро. Небо оставалось серым, и даже табличка Моны о гелионавтике смотрелась уныло – вода с нее так и капала.

– Входите! – донеслось из-за двери, и я вошла в прихожую. Тут я увидела Мону. Она стояла на голове, прислонившись к стене в гостиной. – Привет, Малин! – сказала она с перевернутой вверх ногами улыбкой.

Уж не знаю, как она этого добивается, но, приходя к Моне, всегда чувствуешь, что тебя тут ждали. Даже когда она сама стоит на голове. Она легко вернулась в нормальное положение и подошла ко мне. На ней были просторная серо-зеленая рубашка и широкие узорчатые брюки. Длинные волосы собраны в большой небрежный пучок. Хотя она только что стояла на голове, лицо у нее сияло, как обычно, и, когда она улыбнулась, вокруг глаз образовались мелкие добрые морщинки.

– А, вот и ты… – проговорила она. Сперва осторожно похлопала меня по плечу, но потом взяла за подбородок и долго рассматривала.

За последнее время я успела привыкнуть к Моне и больше не замираю неподвижно, когда она начинает меня столь пристально изучать. Насколько я понимаю, она поступает так с людьми, которые приходят к ней, прося помощи в разных делах. Она смотрит на них очень внимательно. И долго-долго выслушивает. После этого ей становится ясно, что им нужно: травяной чай, или кристалл, или же она раскладывает перед ними карты из какой-то странной колоды, или что-нибудь еще.

– Много существует путей, малышка Малин, – прошептала она на этот раз. – Много путей есть у маленькой рыбки.

Когда она произнесла слово «рыбка», я буквально подпрыгнула. Как я уже говорила, я действительно Рыба – родилась в марте под созвездием Рыб. Само собой, Моне это известно, она знает все о гороскопах и подобных вещах. Но странно, что в последнее время слово «рыба» и сами рыбы появляются везде и повсюду. Гораздо чаще, чем обычно.

Прежде чем Мона успела сказать что-нибудь еще, из своей комнаты вышел Орест.

– Мы пошли гулять, мама, – сказал он.

Мона кивнула.

– Электра спит, – продолжал он, надевая сапоги. – Ты ведь приглядишь за ней, да?

– Ясное дело, – улыбнулась в ответ его мама. – Идите гуляйте.

Орест серьезно посмотрел на нее. Чересчур он волнуется за младшую сестру. Хотя не так уж это и странно, учитывая, что Эйгир пытался ее похитить. И хотя сейчас Эйгир в больнице, Орест подозревает, что в его шайке есть другие и они мечтают добраться до Электры. Те, кто верит, что она действительно избранный ребенок, и хочет использовать эти ее сверхъестественные способности.

А Электра к тому же еще и постоянно сбегает.

– Смотри за ней! – сказал Орест.

– Да-да, – ответила его мама.

И мы пошли.

От дома Ореста – прямиком на лесную тропинку, потом перешли велосипедную дорожку и углубились в лес, идя вдоль ручья. На этот раз я не забыла надеть резиновые сапоги, и на Оресте были его высокие зеленые. Это оказалось очень кстати. Дорожка была покрыта мокрыми листьями и сырыми скользкими корнями. Кусты и деревья стояли почти голые и были влажного красно-коричневого оттенка, какой совсем не похож на тот зеленый грот, по которому мы ходили здесь летом. Но листья под ногами оставались ярко-желтыми и сияли, как золотые монетки.

Орест нес на плече лопату, и я ужасно обрадовалась, увидев ее, потому что все вдруг снова стало как весной. Наконец-то нам предстоит разгадать еще одну загадку. По крайней мере, я очень на это надеялась.

Камень Сильвии – это, должно быть, камень с надписью «СИЛЬВИЯ», тот, что находится у заброшенного хутора в лесу, как раз в том месте, где мы весной нашли звездные часы.

Доски деревянного настила были промокшими и скользкими. Вода в ручейке неслась с бешеной скоростью – похоже, дожди превратили его в бурную реку. Я остановилась на мосту и глянула в воду.

– Ой, рыбка, рыбка! – крикнула я, заметив маленькую красно-коричневую рыбку, промелькнувшую у самой поверхности воды.

– Да, надо же… – ответил Орест, но на него это не произвело столь сильного впечатления. Наверное, он подумал, что рыбы здесь водятся всегда. Но я-то прожила здесь всю жизнь, тысячу раз переходила этот ручей и никогда раньше не видела тут рыб. Никогда!

По другую сторону ручья земля оказалась еще мокрее, а тропинка, по которой мы шли, совсем сузилась и стала почти незаметной, петляя между деревьями.

Меня охватила радостная дрожь, когда мы нашли камень, служивший некогда ступенькой крыльца старого хутора. Мне нравится смотреть на этот камень с его серой неровной поверхностью и думать, что кто-то, живший здесь много лет назад, сидел на нем, слушая плеск ручейка. Неподалеку – то самое дерево, где Аксель больше ста лет назад вырезал в коре буквы СРЖБХРЪМ. Подойдя к дереву, я погладила его рукой. Именно здесь, в земле под ним, мы весной и нашли астролябию.

А шифр, СРЖБХРЪМ, должен был сообщить нам название важного места – того, где можно применить астролябию. Но, чтобы разгадать шифр, надо знать имя избранного ребенка, которое и есть ключ к шифру. Аксель использовал шифр, который называется шифром Виженера, и мы с Орестом изучили его. Если вы хотите узнать, как написать послание шифром Вижинера, то я вставила его в конец этой книги.

Как я уже рассказывала, поначалу мы думали, что дитя-лозоходец – это Орест, и при подстановке имени Орест СРЖБХРЪМ превратилось в ГТБРГВКЗ – вокзал Гётеборга. Но потом мы поняли, что дитя-лозоходец – на самом деле Электра, а при подстановке имени Электра код СРЖБХРЪМ давал «ЛИНИИКИД», то есть пересечение линий К и Д на карте Акселя. Это место находится возле Нэса в окрестностях Лерума – именно там и произошло все это с Эйгиром и папой.

А я еще с лета нахожу везде буквы FISC[5]. Или же рыб, как только что под мостом. Это что-то значит? Или ничего не значит? Прямо не знаю, что и подумать.

Но точно знаю, что именно эти буквы вырезаны на астролябии. «FIdes SCentia» — вот что написано на одной стороне астролябии, и это означает «Вера и наука».

Все это было так странно, что у меня буквально голова шла кругом, стоило мне подумать об этом. Тогда уж лучше поискать камень Сильвии – про него нам по крайней мере известно, что он существует на самом деле.

Так мы довольно долго бродили, пиная листья, и наконец я нашла.

Камень был небольшой, четырехугольный и гладкий. На его поверхности виднелись выбитые, стершиеся от времени буквы: СИЛЬВИЯ.

Я смахнула все коричневые и желтые листья, и текст стал виден целиком. Потом Орест сгреб лопатой траву и землю вокруг.

– Фу, – пробормотала я. – А если там лежит что-то жуткое?

– Оно там лежит, – ответил Орест, серьезно глядя на меня. – Мертвая собака. Герда же рассказала нам. Здесь ее дедушка похоронил первую собаку по имени Сильвия. Ту, которая принадлежала Акселю, пока он не пропал.

Мне не очень понравилась перспектива выкопать мертвую собаку, хотя конкретно эта умерла более ста лет назад. От нее, небось, и скелета уже не осталось. Но еще жутче мне становилось, когда я вспоминала мощный голос, прозвучавший во время сеанса. В нем было что-то нечеловеческое – невозможно представить, чтобы старушка Герда сама могла издавать такие звуки.

«Ищите в земле, – сказал нам голос. – Ищите под камнем. Под камнем Сильвии».

Я поежилась. Мне вдруг показалось, что кто-то наблюдает за нами. Может быть, какой-нибудь дух!

Но тут Орест засунул лопату под край камня и приподнял его.

– Держи! – сказал он. Я наклонилась. Когда я откинула камень в сторону, мы увидели четырехугольник коричневой влажной земли – посреди прошлогодней травы и желтых листьев. Словно темно-коричневое пятно.

Орест вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула.

Он воткнул лопату в землю, чтобы подцепить верхний слой земли.

Кто знает, до какой глубины нам придется копать?

Но уже после первой порции земли, вынутой при помощи лопаты, я увидела в яме что-то не похожее на камень. Что-то четырехугольное.

– Осторожно! – крикнула я. Разгребла землю и вскоре почувствовала под пальцами нечто твердое и холодное. Это была почерневшая металлическая шкатулка. Осторожно стряхнув с нее землю рукавом куртки, я попробовала открыть крышку.

Шкатулка была заперта.

У нас в руках новая загадка.

Камень мы, естественно, положили на место. Хоть там и похоронена всего лишь собака, нам показалось важным вернуть все как было. Мы утоптали землю вокруг камня, а потом я посыпала могилу листьями, чтобы скрыть следы нашего пребывания. Шкатулку я несла в руке всю дорогу до дома. Она буквально жгла мне пальцы.

Неужели в ней новое сообщение от Акселя? Но ведь он пропал! Отправился однажды в лес и больше не вернулся – так рассказала Герда. Может быть, именно здесь он проходил в последний раз, ища Сильвию? Здесь, в лесу, вдоль ручья, где листья по-прежнему желтели, но скоро все увянет и потемнеет… Я глубоко вдохнула полный запахов осенний воздух и почувствовала, как уже не раз бывало раньше, что в лесу мы не одни. Хотя я знала, что Сильвии нет рядом, но буквально ощущала ее присутствие. Как она естественно сливалась с природой – с землей, небом и всем остальным. Когда я сказала об этом Оресту, он даже, вопреки обыкновению, не стал возражать. Только посмотрел на меня и широко улыбнулся, что с ним иногда случается – и тогда в его темных глазах мне чудится звездопад. Наверняка он не ощущает того, что ощущаю я, – а мне показалось, что я буквально вижу Сильвию, когда в кустах зашуршало. Что-то светлое промелькнуло и исчезло. Но это наверняка была просто птица.

Когда мы почти дошли до дома Ореста и уже повернули на дорожку, ведущую к его участку с грядками Моны, до нас донесся голос.

– Прочь, сгинь, уходи! – пел он. – Прочь, сгинь, уходи!

Орест нахмурился и ускорил шаг.

Мона шла вдоль границы участка и рассыпала что-то горстями из маленького голубого тканевого мешочка, который держала в руках. Горсть туда, горсть сюда.

Мы остановились на краю участка, где начиналась первая грядка, и Мона прошла мимо, даже не поздоровавшись. Но у самой грядки она остановилась, подняла предмет, лежавший на земле, – серый, прямоугольный – и особенно тщательно посыпала его этим-чем-то-таким, а потом поставила в угол грядки. Думаю, это один из тех кусков оргонита, которые защищают от всего плохого. Затем она пошла дальше, напевая, рассыпая горсти порошка из мешочка в такт своим шагам.

Только добравшись до угла дома, она замолчала. Сложила ладони вместе и поклонилась своим грядкам.

Потом она подняла на нас глаза и улыбнулась. Пучок волос у нее на голове съехал на сторону: теперь он сидел уже не на затылке.

– Привет! – крикнула она нам. – Я просто должна была закончить с этим.

– Что случилось? – строго спросил Орест. – Где Электра?

– Хм… э… кто-то приходил сюда и убрал все таблички, – проговорила Мона с обычным спокойствием. Она указала на таблички, беспорядочно сваленные в кучу. Они были деревянные, с надписями типа «Дигиталис» или «Переменчива, как луна». Для меня все это было китайской грамотой, но, по-моему, они указывали, что именно растет на грядках.

– Где Эле… – снова начал Орест, но в этот момент из-за угла дома выглянула Электра, которая играла в какую-то свою игру: наполняла ведерко листьями, а потом высыпала их.

Мона не обратила на него внимания.

– Конечно, я и без табличек знаю, где и что посадила, – проговорила она. – Однако это безобразие.

– А что в мешочке? – спросила я.

– Обычная соль, – ответила Мона и улыбнулась. – Соль помогает от всего!

Мы помогли Моне воткнуть таблички обратно в землю и откатить стеклянные шары – белый и синий – на предназначенные им места в огороде. Уж не знаю, какая польза от этих шаров, но они очень красивые.

Призвание Моны – смешивать из различных засушенных растений чай, который «как раз то, что тебе сейчас нужно». Что именно тебе сейчас нужно, она, похоже, догадывается сама, потому что никогда не спрашивает. Мне она всегда заваривает куркуму. Это не особо вкусно, но я уже привыкла. Оресту достается мята, потому что она помогает от головной боли, как говорит Мона. Чаще всего мы пытаемся как-нибудь уклониться от чая. Но сейчас, поскольку оба были промокшие и продрогшие, а сухарики с кардамоном у Моны супер-вкусные, послушно поплелись за ней в кухню.

Дома у Ореста очень уютно. Я уже рассказала о загадочных бесполезных предметах Моны, расставленных по всему дому. Статуи богов с множеством рук, камни странной формы, блестящие стеклянные призмы и кусочки ткани. Но еще уютнее оттого, что весь пол в гостиной застелен, как лоскутным одеялом, разными красными и зелеными ковриками, так что паркета под ними вообще не видно. Большие окна, обращенные в сад, заставлены горшками с цветами. Их красные и зеленые листья почти совсем заслоняют стекла. Кажется, что ты в джунглях.

Мебель старая и потертая, но везде мягкие подушечки – и на диване, и на полу, так что всегда есть где сесть и удобно устроиться. В кухне подушек меньше, зато на шкафах разложены пучки растений. А на плите или столешнице всегда стоит что-нибудь новенькое: пыхтящие горшочки с мазью, которая пахнет очень вкусно либо же совсем отвратительно, или кучка грибов на засушку, или ведро краски.

Обычно здесь царит беспорядок. Как сегодня, например, когда в мойке и вокруг нее сложено множество камней различной формы и разных размеров. Одни – обычные неровные серые камни, другие – круглые и гладкие, словно их обточило морем, а третьи – сверкающие остроконечные кристаллы.

Мона дала нам по большой глиняной кружке с чаем и поставила на стол блюдо с вкуснейшими сухариками.

Половину немедленно загребла Электра неожиданно быстрым и ловким движением маленькой ручки. После этого она сидела, довольная, под столом со своим любимым медвежонком и хрустела сухариками. Мона только рукой махнула. Отойдя к мойке, она принялась ополаскивать многочисленные камни под струей воды.

Я грела пальцы о горячую чашку.

– В общем, началось, – мрачно произнес Орест, едва я отпила первый глоток.

– Что такое? – спросила я, тут же произнеся одними губами: «Не сейчас!» Не можем же мы говорить о своей находке при Моне! Это же тайна! Что ему взбрело в голову?

Он, взглянув на меня, покачал головой. Только тут я поняла, что он обращается к своей маме, стоящей спиной к нам у мойки!

– Короче, мам… теперь началось и здесь! – продолжал он. – И здесь все будет в точности так же, как и всюду, где мы жили раньше.

– Что? – перебила я. – Что будет, что началось?

Орест пробормотал:

– В общем, короче… понимаешь ли, когда мама начинает эти свои штуки… всегда появляются люди, которым это не нравится. И они начинают ей вредить.

Наверняка таблички снес кто-нибудь из таких… Но, по крайней мере, на этот Хеллоуин нас хотя бы яйцами не закидали!

Последнее Орест произнес громче, явно в расчете на маму. Он размешал сахар в чашке.

– Или эта записка, которую я нашел в почтовом ящике на прошлой неделе… Там было одно слово: «Ведьма».

– Это, знаешь ли, просто невежество, – проговорила Мона. Оторвавшись от ополаскивания камней, она обернулась к Оресту. – Не стоит обращать внимания.

– Но ты могла бы заняться чем-то другим! Работать в больнице или в доме престарелых, – вздохнул Орест. – Там тоже можно помогать людям.

– Хм, ну да… – тихо проговорила Мона. – Но ведь есть и те, кто ценит мою работу! Сегодня у меня весь вечер забит – встречи по кристаллотерапии!

Орест поморщился. Когда Мона снова отвернулась к мойке, он спросил одними губами: «Можно я побуду вечером у вас?»

Я кивнула. Но на глазах у меня выступили слезы – от горячего чая.

– Невероятно, – буркнул Орест, когда мы ушли в его комнату, закрыв дверь. Он сел за письменный стол, а я, как обычно, на его идеально застеленную кровать.

Комната Ореста выглядит так, словно она существует отдельно от остального дома. Здесь нет никаких бесполезных предметов. Кругом чисто, голо и все в образцовом порядке.

– Просто невероятно, что находится столько людей, желающих прийти на кристаллотерапию! – выпалил он. – А на прошлой неделе в дверь позвонила одна девушка и спросила, не возьмет ли мама ее на практику! Говорит, учится в гимназии. Я ее не пустил, сказал, что мама таким не занимается. На практику! Как она себе представляет, что она напишет в школьном отчете о практике? Профессия: полное безумие!

Орест терпеть не может почти все, чем занимается его мама. Я его понимаю. Когда у него болит голова, ему дают чай из мяты и никогда – обычную таблетку от головной боли. Ему нельзя пользоваться телевизором, мобильником или компьютером – мама считает, что от всех этих вещей идет опасное излучение.

Однако не любить Мону все же очень трудно. Так что я обычно просто даю Оресту выплеснуть свое недовольство, когда ему требуется.

Но вот он замолчал, и я поставила на стол шкатулку, которую мы нашли.

Наконец-то.

У черной шкатулки были мягко скругленные углы и ручка на крышке. Под крышкой виднелась маленькая замочная скважина. Но, к сожалению, ключ отсутствовал – а шкатулка, естественно, была заперта.

Я не сомневалась, что внутри лежит письмо. Тонкие пожелтевшие листки с текстом, напечатанным на пишущей машинке. Именно такое письмо мы нашли весной.

– Может быть, ее разбить? – предположил Орест. Он подергал крышку, потрогал пальцами петли, у которых был закругленный край с кнопкой сбоку. – Или выломать петли?

– Не-е-ет! – выпалила я. – Прекрати!

Мне совсем не хотелось ломать красивую старинную шкатулку.

– Тогда, может быть, вскрыть замок? – предложил Орест.

– Вскрыть?! – я удивленно уставилась на него. – Ты хоть знаешь, как это делается?

– Нет, не особо, – ответил Орест. – Но, возможно, у замка весьма простая конструкция. Если взять тонкий металлический предмет…

Орест открыл один из ящиков своего стола. Там у него хранились линейки, резинки, скрепки и все такое. Конечно же, в идеальном порядке, рассортированные по мелким отделениям. Он достал большую скрепку и сделал из нее крючок.

– А если вот так… – пробормотал он, засовывая скрепку в замочную скважину.

Некоторое время он возился с ней.

– Нет, – проговорил он. – Я чувствую внутри нужную штучку, но скрепка гнется. Нужно что-нибудь покрепче.

Он выдвинул другой ящик, достал небольшую отвертку, вставил в замок и повернул. В замке что-то щелкнуло.

– Ну вот! – с довольным видом проговорил он.

Я была дико удивлена. Разве может быть все так просто?! Все эти старинные штуки обычно очень сложные, в этом их суть! Зачем кому-то пришло в голову прятать что-то в шкатулку, которую так легко открыть?

Но Орест преспокойно отложил отвертку и открыл шкатулку.

– Вау! – сказал он.

– Что, что там? – спросила я, потому что он по-прежнему держал шкатулку в руке и стоял, закрывая ее от меня. – Новые письма?

– Вовсе нет! – заявил он, улыбаясь. И повернул шкатулку так, чтобы и я могла увидеть.

В шкатулке лежал предмет, поблескивающий золотом при свете настольной лампы Ореста. Что-то гладкое и круглое – на мгновение я снова подумала об астролябии, однако это было нечто куда более прозаическое, чем магические звездные часы.

– Часы! – выпалила я.

– И даже лучше, – сказал Орест. – Золотые часы!

Осторожно достав предмет из шкатулки, он взвесил его на руке.

Это были такие круглые толстые старинные часы с крышкой, которую можно открывать. Светлый циферблат с двумя тонкими ажурными стрелками. Цифры нанесены черным цветом, а в самом низу, над цифрой шесть, виднелся еще один маленький циферблат с крошечной стрелкой, показывающей секунды. Но сами часы – то есть окантовка вокруг циферблата, крышка и задняя стенка – все блестело золотом.

– Откуда ты знаешь, что они золотые? – спросила я. Это мог оказаться другой, гораздо более дешевый желтый металл – уж не знаю, как он там называется.

– Иначе они бы почернели, как шкатулка, – ответил Орест, вертя в руках часы. – Наверняка стоят несколько тысяч!

Орест немного зациклен на деньгах. Обожает ценные вещи. Хотя я понимаю: у него никогда не было денег, по крайней мере в достаточном количестве. Мне кажется, он носит каждый день свой коричневый джемпер в катышках не потому, что любит его, а потому, что у него просто нет другого.

– Дай подержать!

Он протянул мне часы. Они показались мне тяжелыми, но при этом как будто мягкими и круглыми. Я повертела их в руках.

На внутренней стороне крышки виднелась гравировка. Я повернула часы к лампе, чтобы рассмотреть надпись.

– Орест! Смотри! – крикнула я.

Разбирая буквы с завитушками, вырезанные на блестящей поверхности, я прочла:

Аксель! С ума сойти! Как могли часы Акселя очутиться под камнем Сильвии? Кто положил их туда и зачем? Ведь Аксель исчез из Лерума до того, как умерла его собака Сильвия, – так нам рассказала Герда. Значит, это точно не он.

И зачем потусторонний голос рассказал нам на сеансе о камне Сильвии?

Тут у меня мелькнула мысль.

– Интересно, а они идут? – проговорила я. В верхней части часов виднелось колесико. Я повернула его несколько раз, потом отпустила.

Часы начали тикать.

Тик-так, тик-так.

Секундная стрелка побежала по предназначенному ей маленькому кругу.

После перерыва длиной в сто с лишним лет.

На дне шкатулки, под часами, лежало несколько сложенных пожелтевших листков. Я бережно развернула их. Первый оказался письмом, написанным на пишущей машинке – на тонкой старинной бумаге, как в прошлый раз. Но вместе с ним – еще и несколько листков поплотнее, отпечатанных типографским шрифтом и пронумерованных.

– Это же страницы из книги! – выпалила я.

Вверху первой книжной страницы я увидела заголовок: МОНОХОРД. И стала читать вслух:

Но что это такое? Я ни слова не поняла.

На странице было два рисунка: рисунок 416 изображал ящик со странными черточками – судя по всему, это и был монохорд, а рисунок 417 – «дрожащую струну».

– Ты лучше посмотри письмо, – сказал Орест. – Может быть, мы узнаем, чего он хочет на этот раз…

Машинописные буквы слегка расплылись, но текст можно было прочесть.

К счастью, письмо оказалось разобрать легче, чем строки про монохорд, хотя оно было старинное и написано высокопарным стилем. Дрожа от нетерпения, я срывающимся голосом прочла его вслух. Затем мы с Орестом сделали его краткий пересказ. Само письмо приводится ниже, но при желании вы можете его пропустить – например, если вам не нравится все время спотыкаться о слова «донельзя» и «премного». Самое главное мы отразили в пересказе.

Я прервала чтение. Вот опять! Буквы СРЖБХРЪМ, вырезанные на дереве в лесу – как раз там мы были сегодня, – должны указать место, где избранный сможет воспользоваться звездными часами. Я посмотрела на Ореста. А что, если дитя-лозоходец – это все же он? В Оресте точно есть что-то необычное. А еще это его родимое пятно! И даже если он сам не лозоходец, то уж точно брат Электры, которая, по мнению Эйгира, и есть дитя-лозоходец. Ведь не могут же существовать два лозоходца… хотя…

– Продолжай! – нетерпеливо произнес Орест. Он сидел с ручкой в руке, готовясь записывать самое важное. Пока что он ничего не записал – мы и не узнали ничего нового. То, что Аксель пытался сам использовать звездные часы, а потом отправился в путь искать Сильвию, нам было уже известно. Я стала читать дальше:

– Типично! – прервал Орест. – Вот так всегда и бывает!

Теперь он записал на листочке «Общество лозоходцев» и «Гётеборг».

– В смысле «вот так»? – переспросила я. Сама-то я никогда не бывала на собраниях Общества лозоходцев.

– Ну, вот именно так, – продолжал Орест. – Понимаешь ли, вся суть использования лозы или маятника в том, чтобы находить что-то под землей – воду или золото – или же ощущать эти самые земные токи. И всегда все начинается с того, что кто-то один говорит, будто бы он чувствует где-то силовую линию или пересечение силовых линий. Часто это человек, на которого другие смотрят снизу вверх, – ну, типа лидера. И всем сразу тоже хочется почувствовать это самое пересечение! Вот они сами и внушают себе, что его действительно чувствуют!

– Да-а? – пробормотала я. – То есть ты хочешь сказать, что никакого земного излучения не существует?

– Да! – выпалил Орест. – То есть нет. То есть… я хотел сказать, что это не доказывает существования пересечений силовых линий, если ты можешь найти их только после того, как кто-то другой указал тебе, где они находятся. Будь все это поставлено по-научному, каждый участник сам, независимо от других, должен был бы указать на одно и то же пересечение. Тогда это было бы что-то!

– Хм… – пробормотала я. Вероятно, Орест прав. Но сейчас мне так хотелось читать дальше…

Закончив читать, я позаботилась о том, чтобы мы кратко занесли на бумагу все, о чем говорилось в письме. В конце концов получилось вот что.

– Но где же подсказка? – спросила я. – Он оставил нам хоть какой-нибудь ключ?

– Похоже, что нет, – ответил Орест. – Но ведь и зашифрованного текста тоже нет! Мы не можем разгадать шифр, если нет зашифрованного сообщения! А здесь ничего такого нет! Если, конечно, дело не в тех, других бумагах – про этот, как его… монохорд?..

Мы всячески поворачивали страницы, где рассказывалось о монохорде, но, сколько бы их ни изучали, не могли найти ничего похожего на код или тайное сообщение.

– Супермистика какая-то! – воскликнула я. – Как же мы найдем следующее письмо? Ведь он же сам говорит, что будут еще письма! И просит того, кому пишет, спрятать «последующие»!

Я прокрутилась разочек на вращающемся стуле Ореста. Заметила, как его волнует, что я могу нарушить образцовый порядок в карандашнице на его столе, и не удержалась: назло ему вернула простой карандаш, которым мы писали, не на то место.

– Это продолжение всего, что мы обнаружили весной! – заявила я. – Ты только представь: Аксель написал еще письма! Но кому он их послал? Создается впечатление, что шкатулку с часами и посланием спрятал под камнем кто-то другой. Ведь собаку Сильвию, когда она умерла, похоронил под камнем дедушка прабабушки Анте – это было уже после того, как Аксель исчез… Помнишь, Герда рассказывала про дедушку?

– Точно, – проговорил Орест. – Думаю, нам надо поговорить с Гердой.

– Но зачем? – удивилась я.

– Мы должны выяснить, зачем она сказала нам, чтобы мы нашли это письмо.

– Но ведь это не она… это был другой… голос, который…

Устами Герды определенно говорил чей-то чужой голос! Может быть, это и был тот старинный родственник? Ее дедушка? Или же сам Аксель? Или… кто-то еще. У меня снова мурашки побежали по телу. Хотя все происходило средь бела дня, меня пробрала дрожь, стоило мне вспомнить, как жутко звучал голос на сеансе у Моны.

– Это сказала Герда, – сухо возразил Орест. – А мой опыт подсказывает, что если человек что-то говорит, то обычно преследует какую-нибудь цель.

Как обычно, мы с Орестом думали по-разному. Но я тоже хотела бы снова поговорить с Гердой. Осталось только как-нибудь это устроить!

Шкатулку и страницы из книги с текстом о монохорде я принесла домой. Орест сказал, что спрячет часы и письмо «в надежном месте». Подозреваю, там же, куда и астролябию спрятал. Теперь у Ореста есть собственный клад, который наверняка принесет ему достаточно денег, чтобы купить себе квартиру и компьютер, как только ему исполнится восемнадцать!

Я порадовалась, что он взял вещи себе, – мне-то и вовсе невдомек, где так спрятать золотые часы, чтобы родители не нашли их и не начали задавать ненужных вопросов. Шкатулка – другое дело, я могу сказать, что получила ее от Ореста. В ней ничего ценного нет.

Итак, мы нашли кое-что под камнем Сильвии, как и обещал голос. Однако мне что-то было не очень радостно. Все это странно и как-то не так. Конечно, приятно найти золотые часы. Но, поскольку весной мы обнаружили бесценную астролябию, золотые часы скорее вызывали разочарование. Ну и что нам с ними делать?

Не для того же дух Акселя заговорил с нами, чтобы пристроить свои старые золотые часы?

Эти старые бумаги наверняка скрывают какую-то тайну! Если бы только выяснить какую!

Папа обнаружил шкатулку, когда ходил по дому, поливая комнатные растения. В последние полгода их стало в доме значительно больше – с тех пор как папа поправился и примерно тогда же начал проявлять интерес к цветам.

– Какая красивая шкатулка, – сказал он. – А она запирается?

– Нет, – ответила я. – Ключ потерян.

– Ты могла бы ее немного почистить, – сказал папа. – Если хочешь, чтобы она блестела.

– Ее можно почистить? – переспросила я.

Папа с удивлением посмотрел на меня.

– Конечно же, можно. Взять немного средства для чистки серебра. Сейчас достану…

Мы спустились в кухню. Папа довольно долго рылся в нижнем ящике кухонного шкафа и наконец вытащил серебристую бутылочку с изображением ведьмы на этикетке.

– А почему тут ведьма? – спросила я.

– Понятия не имею, – ответил папа. – Просто оно всегда так называлось: магическое средство. Без магии никуда…

Он рассмеялся.

Потом он объяснил мне, как покрыть шкатулку средством, выждать несколько минут и тщательно протереть бумажным полотенцем.

– Серебро со временем становится совсем черным, – пояснил он.

Средство едко пахло, у меня даже в носу защекотало. Но оттирать его бумажным полотенцем было весело. Чернота стерлась, как обычная грязь, и проступила блестящая серебряная поверхность.

– Красота! – порадовался папа.

Он оставил меня протирать то, что осталось. Пальцы мои совсем почернели.

Когда я натерла шкатулку до блеска, в крышке появилось отражение моего лица. Я спросила себя: кто последний до меня видел свое отражение в блестящей крышке? Этот человек давно умер и лежит в могиле, ведь шкатулка пролежала в земле больше ста лет!

Но я не успела над этим поразмышлять, потому что папа выложил на столешницу массу старых ложек и сказал, что мы могли бы, раз такое дело, и их тоже начистить.

– И тогда в сочельник можно будет поесть кашу серебряными ложками, – заявил он и принялся вовсю тереть их.

Шкатулку я поставила обратно – на подоконник в своей комнате. До сочельника оставалось еще семь недель, так что папа успеет начистить все ложки и еще много чего другого без моей помощи.

Я прикинула было, а не попытаться ли опять погадать при помощи маятника, но ведь маятник отвечает только «да», «нет» или «может быть». Как он может рассказать мне, почему Аксель закопал часы?

Вместо этого я достала виолончель. Погладила по гладкому дереву. Когда я не могу решить проблему, то обычно сажусь играть. И на душе становится легче.

В разгар самого трудного упражнения в дверь постучали, и я услышала мамин зов:

– Ужин стынет!

Только тут я поняла, что играю уже больше часа и настало время ужина.

На лестнице стоял запах куриного супа. Спустившись, я увидела, что на маме толстый свитер, шерстяные носки и шарф. Это точный признак того, что она сидела и работала в компьютерной комнате в подвале – там всегда прохладно.

– Ужин! – крикнула она снова, когда я уже зашла в кухню. – Фредрик, ты идешь?

Но папа, выйдя из гостиной, прошел мимо кухни и направился прямиком в прихожую.

– Что? Нет, – ответил он. – Я сейчас иду к Моне.

Он принялся зашнуровывать ботинки.

– Сейчас? – спросила мама. – В такое позднее время?

– Я записался на кристаллотерапию.

Папа натянул дождевик.

– Кристаллотерапию? – удивилась мама. – Что это такое? И зачем она тебе? Ведь это не связано с овощами?

– Нет… но… – пробормотал папа. – Я просто хотел попробовать… Тороплюсь, потом поговорим!

Он вышел и закрыл за собой дверь.

– Ничего не понимаю! – воскликнула мама, наливая мне полную тарелку супа. – Нет, то есть выращивать растения и овощи – тут я ничего против не имею. Но кристаллотерапия? Ведь это просто выдумки!

С тех пор как Орест и его семья переехали сюда и стали нашими соседями, папа все больше интересуется работой Моны. То есть всеми теми странными вещами, которыми она занимается, – они обозначены на табличке перед ее домом. Весной он обнаружил, что овощи, выращиваемые Моной, суперполезны и содержат невероятное количество витаминов. И тогда он решил выращивать овощи вместе с Моной вместо того, чтобы возвращаться на свою скучную работу, которой занимался до того, как заболел. Мама согласилась, ей тоже нравятся витамины, и еще ей нравится, что можно точно измерить, действительно ли они содержатся в овощах или нет. Но кристаллы ей нравятся гораздо меньше.

– Не знаю, правильно ли это – брать с людей деньги за то, что ты кладешь им в руки кристаллы и внушаешь, что это помогает от всех проблем. Возможно, им просто надо обратиться к врачу, – продолжала она.

– Но если это помогает, – возразила я, – то что же тут плохого?

А ведь правда: с тех пор, как папа начал общаться с Моной, он стал чувствовать себя гораздо лучше. Или это оттого, что ему поставили кардиостимулятор?

– Да, но утверждать, что человек становится здоровее оттого, что подержит в руке камень, – это же неправда! Это невозможно доказать!

Мама и Орест действительно очень похожи.

– Но, может быть, люди ходят на эту кристаллоте-рапию, потому что им нравится, – сказала я. – Или просто хотят побывать дома у Моны… Кстати, папа прибрался и сделал много полезного, пока ты сидела в подвале, – продолжала я. – Посмотри-ка!

Я взяла со стола блестящую суповую ложку и показала ей, мама рассмеялась.

– Да, очень мило, – ответила она. – Признаю: я весь день просидела в подвале и не начистила ни одной ложки. Кстати, а ты чем занималась? Я тебя вообще сегодня не видела.

– Да я просто немного погуляла с Орестом, – ответила я.

Мама кивнула. По ее лицу мне показалось, что она еще о чем-то хочет спросить, но вместо этого она налила себе супа.

И вдруг сказала:

– Малин. Я вот что думаю. Пожалуй, тебе все же стоит иметь настоящий телефон.

Настоящий?

Я навострила уши.

– В смысле, смартфон, с которого ты сможешь выходить в интернет. Мне кажется, ты уже поняла, что не надо общаться с незнакомыми людьми… не так ли?

Я усиленно закивала.

– Мама, что ты, я даже не буду пользоваться почтой! Даже не хочу почтовую программу! Буду только переписываться в чате с друзьями и смотреть расписание поездов и все такое… Я буду суперосторожна! Теперь я даже с подругой встречаться буду только в людном месте… потому что никогда нельзя быть уверенной, что это действительно подруга, если знаешь ее только по переписке!

Маме и вправду не стоит за меня тревожиться. Никого в мире теперь нет осторожнее меня. Меня столько раз обманывали – теперь я точно не стану рисковать!

Мама вздохнула, но улыбнулась.

– Да-да, знаю, – сказала она. – Но я поставлю фильтр. И ограничение по времени. И у нас будет семейный файлообменник, так что я буду видеть все, что ты делаешь. Или, по крайней мере, что ты делала.

Как уже было сказано, маме очень легко начать за меня тревожиться. И это, наверное, не так уж и странно – после истории с Оракулом, и Эйгиром, и Ме-синой, которая пропала.

– Хорошо, мама… меня все устраивает!

– Тогда завтра я его раздобуду, – сказала мама.

Я обняла ее и вдохнула запах свитера и лучшего маминого шампуня. Моя добрая мамочка!

Тут послышался троекратный стук во входную дверь – я побежала открывать Оресту. Не сомневаюсь, что ему хотелось поскорее пойти в компьютерную комнату, потому что он все время поглядывал на лестницу в подвал. Но мама угостила его супом и спросила, как дела у Электры, а потом мы поднялись ко мне. Я похвасталась ему, какой красивой стала шкатулка. А потом мы болтали о письме Акселя и о том, почему Аксель отправил его из Лондона. И тогда Орест сказал, что он тоже туда хочет поехать – в смысле, в Лондон, а потом говорили еще и о других местах, куда мы оба хотим поехать, и о всяком таком. Через несколько часов Орест ушел к себе, и как раз в эту минуту вернулся папа. Он уселся рядом с мамой на диване перед телевизором, как обычно. По нему даже и не скажешь, что он прошел сеанс кристаллотерапии… Но мама – она тут же заснула!

Раньше, когда папа болел, мы с мамой всё делали вместе. Папа либо лежал пластом, либо был в больнице. Но теперь вдруг все стало наоборот. Теперь мама то работала, то сразу засыпала. А вдруг она заболела?! Однако эта мысль показалась мне такой ужасной, что я прогнала ее и не разрешила возвращаться.

Осенние каникулы прошли, и занятия в школе начались вовсю, как обычно. Анте и меня поставили в пару для выполнения большого группового задания по шведскому языку. Не понимаю, как это получилось. Раньше мы никогда с ним вместе не работали!

Я предпочла бы Санну. Или хотя бы Ореста.

Нам задали написать собственный текст на основе фактов. Сперва нам надо было узнать факты из какой-нибудь области, а потом изложить их по-своему. Желательно поинтереснее, чтобы одноклассникам захотелось это прочесть.

Труднее всего оказалось договориться с Анте, какую область выбрать.

Мои предложения выглядели так:

1. Парапсихология

2. Фэнтези

3. Манга

Список предложений Анте был таким:

1. Футбол

2. Хоккей

3. Гандбол

– Чего? Пара… что? – спросил Анте, как всегда закинув набок светлую челку.

– Короче, это всякое такое, что до конца нельзя объяснить, – ответила я. – Поиски при помощи лозы, предсказания и все такое…

Я-то думала, что разузнаю побольше о силовых линиях Земли, при этом выполнив школьное задание. Вот было бы неплохо!

– А привидения? – спросил Анте. – Это ты про ту девчонку-привидение…

Он изобразил пальцами когти и скорчил страшную рожу, но меня это ничуть не испугало.

– Почему бы и нет, – проговорила я.

– Никогда в жизни, – заявил Анте и перестал гримасничать. – Если мне не дадут писать о спорте, то я вообще не стану писать ни о чем.

Договориться мы так и не смогли, и в конце концов Анте отвернулся от меня и начал болтать с Лео.

Да, похоже, уроки шведского теперь покажутся мне очень длинными…

Поскольку Анте все равно болтал со своими приятелями, я воспользовалась случаем и залезла в видавший виды школьный компьютер – поискать информацию по теме «парапсихология». Просто чтобы быть во всеоружии, если мне все же придется об этом писать.

И угадайте, что я нашла! Объяснение слова FISC – я везде натыкаюсь на это слово или на живых рыб, и такое явно неспроста.

Это называется синхроничность. То есть когда что-то происходит одновременно. Судя по всему, довольно известное понятие. Большинство верит, будто это объясняется тем, что человек вдруг становится к чему-то особенно внимательным. Например, кто-то думает о том, чтобы завести собаку. И вот он начинает видеть собак повсюду. Хотя, конечно, собак не стало больше. Просто он начал обращать на них внимание.

Тогда получается, что я много думаю о рыбах и знаке Рыб – и потому стала все время видеть их вокруг себя.

Но есть те, кто верит, что синхроничность имеет особый смысл. Возможно, это послание. Сигнал, на который стоит обратить внимание.

Потом, не успев даже сообразить, что делаю, я стала искать ее. Девушку-привидение. Месину Молин. И вот что нашла. Статья прошлого года.

Но тут урок закончился, а с ним и учебный день. Компьютеры пришлось сдавать учителю. До прошлого года всем ученикам, начиная с седьмого класса, выдавали собственный компьютер. Конечно же, самую простую и дешевую модель, но все же. Но, как назло, когда мы перешли в седьмой класс, выяснилось, что при составлении бюджета вкралась ошибка и…. школа никак не может в этом году обеспечить всех компьютерами.

Поэтому нам приходится брать их на урок и потом сдавать, как в шестом классе.

Хотя, может, так и спокойнее. Иначе мама наверняка возражала бы, что безответственно со стороны школы давать компьютеры, не обеспечивая безопасность детей в сети. И мама Ореста тоже была бы против – но она сказала бы, что безответственно подвергать детей опасному излучению. И нам с Орестом стало бы ужасно стыдно. Может быть, нам даже повезло с синхроничностью – что компьютеров именно на нас и не хватило?

А вот, наверное, снова синхроничность: как раз в тот момент, когда я собиралась пересечь Альмекэррсвеген и свернуть в наш глухой переулок, возвращаясь из школы, я и увидела папу. Он спускался по склону к железной дороге, я узнала его спину с черным спортивным рюкзаком, который он всегда носит. Куда это он? Я побежала за ним и едва приблизилась настолько, чтобы окликнуть, как по железной дороге пронесся огромный товарный поезд. Грохот заполнил воздух и космос, от него в груди у меня все завибрировало. Так что папа не услышал меня и буквально подпрыгнул, словно увидев призрак, когда я подбежала.

– Малин! – выкрикнул он, когда поезд проехал и стало потише. – Что ты тут делаешь?

– Иду из школы, ясное дело, – ответила я. – А вот ты куда?

Папа выглядел растерянным. Его жидкие волосы были необычно всклокочены, а куртка распахнута.

– Но ты вроде была уже дома! – сказал он. – Я даже видел тебя на дорожке у дома Ореста.

Бедный папа! Он никак не может запомнить, в какое время у меня заканчиваются уроки. Я хотела поддразнить его, но потом заметила черные круги у него под глазами и удержалась.

– Так куда ты? – спросила я.

– Я? Да вот иду в краеведческий музей у Дергор-дена, – ответил он. – Хотел спросить, не дадут ли они мне рассаду капусты. Это старый сорт, его больше не продают…

– Ты что, пойдешь туда пешком? – удивилась я.

– Ну да, – ответил папа. – Куда полезнее, чем ехать на машине.

Он прав, идти пешком гораздо полезнее. Но мне все это не понравилось. Я знаю, что в ноябре почти все чувствуют себя вялыми. То ли тьма с дождем, то ли еще что. Когда папа выглядит таким усталым, мне хочется запереть его где-нибудь, где с ним не может случиться ничего плохого. В том месте, где самое лучшее, самое эффективное пересечение силовых линий, которое позаботится, чтобы его сердце всегда стучало как надо: тук-тук, тук-тук. Не хочу, чтобы он без надобности изнашивал свое сердце. Хотя я, конечно, ничего такого папе не сказала. Я сказала ему «пока» и пошла наверх к дому, а он пошел дальше, вниз по склону к центру.

Папа становится настоящим овощеводом. А вот мама разбирается в технике. Если она выбирает мобильный телефон, можно не сомневаться, что она выберет хороший. Однако я немного удивилась, что мобильник, лежавший на моем письменном столе, когда я вернулась домой, оказался подержанным. В мамином духе было бы скорее купить новый, блестящий, последней модели, самый-самый… просто потому, что ей такое нравится. Но не могу сказать, что я расстроилась. Это все-таки настоящий мобильник, с которым можно выходить в интернет, а не старый кнопочный телефон, которым я пользовалась до сих пор.

Первый человек, кому я хотела бы послать сообщение, – это Орест. Я хочу, чтобы мы продолжали исследовать, для чего все это: шкатулка, золотые часы, листы про монохорд, – и теперь у меня появился план.

Но, само собой, послать ему сообщение нельзя! Если я последний в мире человек, получивший настоящий смартфон, то он единственный во всей Вселенной, который никогда его не получит.

Так что, пусть я даже имею современный сотовый и могу, не выходя из комнаты, установить контакт с людьми во всем мире, мне все равно придется пересечь глухой переулок и зайти в дом к Оресту, если я хочу с ним поговорить.

Дверь мне открыла Мона.

– Тебе нужен Орест? – удивилась она. – Так ведь он же у вас!

Я побежала обратно по дорожке, через переулок, домой, в подвал.

Дверь в мамину компьютерную комнату была приоткрыта. Я услышала, как внутри кто-то стучит по клавиатуре.

– Орест! – окликнула его я.

– Привет, – ответил он, подняв на меня глаза, но на секунду, словно не хотел, чтобы ему мешали.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Да просто… одну вещь, – и он как бы невзначай прикрыл рукой блокнот, лежавший перед ним на столе.

Он пытается скрыть от меня, что там пишет! Зачем?

– Я думала, мы с тобой попытаемся выяснить, что хотел сказать Аксель своим письмом, – проговорила я. – Или ты как раз этим и занят?

Я наклонилась к монитору, но Орест закрыл окно, в котором работал, так что я увидела только рабочий стол с папками.

– Не-ет… то есть не совсем. Может быть, потом. В смысле…

Орест сидел, уставившись в экран. Щеки у него покраснели. И тут он выпалил:

– Малин, я должен закончить одно дело. Поговорим потом.

Что? Какая муха его укусила?

Он должен был заметить, как я расстроилась, но он ничего не заметил, потому что продолжал пялиться в экран. С грохотом захлопнув дверь, я поплелась к себе.

Поскольку Орест не захотел меня слушать, первым человеком, которому я написала, стал Анте. Как-никак, именно он был нужен для моего плана.

Анте наверняка очень удивился, внезапно получив от меня сообщение. И, скорее всего, удивился еще больше, когда я предложила навестить его прабабушку. Само собой, я придумала повод.

«Давай сделаем проект по истории Лерума. Когда строилась железная дорога или типа того. Можем для начала поговорить с Гердой?»

Дело в том, что Анте любит старые вещи. И прабабушку любит. Мало кто об этом знает, потому что это плохо сочетается с его имиджем самого крутого парня в школе. Кстати, его родня жила в Леруме всегда, несколько сотен лет.

«Она сейчас живет в Оторпе», – написал мне в ответ Анте.

«Может быть, съездим к ней туда?» – предложила я.

И мы договорились встретиться у велопарковки завтра после школы и поехать домой к Герде.

Потом я, конечно, сразу же написала Санне. Рассказала, что наконец-то договорилась с Анте о проекте.

«Анте влюблен в тебя», – кратко ответила Санна. Я порадовалась, что ее не было рядом, потому что почувствовала, как все лицо у меня покраснело. Я так и не придумала, что ответить.

«То есть я точно не знаю, – сразу же поправилась Санна. – Но он с тобой часто разговаривает. И никогда не говорит тебе гадостей».

«Правда?»

«Точно, – ответила Санна. – Так что тут что-то явно нечисто. Помяни мое слово».

Тут я рассмеялась: что еще безумного придумает Санна?

Потом она прислала мне ссылку на ту группу, где каждый день выкладывает фото в новой одежде. Там были снимки людей со всего мира, разгуливавших в костюмах котов, с эльфийскими ушами и в скафандрах. Полная дичь! Весь вечер мы с ней разглядывали и комментировали фотки.

Но я никак не могла отогнать мысли о том, что сказала Санна про Анте.

Мне так и виделся маятник, качавшийся туда-сюда.

«Анте влюблен в меня?» Да, нет или может быть. И я постаралась поскорей отогнать от себя эти мысли, пока мой воображаемый маятник ни на чем не остановился.

– Так ты идешь на встречу с Гердой? – Орест чуть не выронил вилку. – Без меня?

Это было во время обеда. Орест уселся рядом со мной, как обычно, и поскольку я по-прежнему сердилась на него, то спросила, как там дела с простыми числами. На это он просто не соизволил мне ответить! А теперь еще обижается, что я собираюсь встретиться с Гердой!

– Сам виноват, ты ведь не захотел меня слушать! – выпалила я. Нет, правда, не моя вина, что Орест сидел за компьютером и пялился в экран, когда я пришла поделиться с ним суперской идеей.

– Но я просто… – начал Орест и замолк. – Прости, – проговорил он, потупившись.

Всеобщее ликование! Нечасто он произносит это слово.

– Можно я все-таки с тобой? – спросил он. Причем так тихо, что его едва можно было расслышать из-за звона посуды и гвалта в столовой.

– Уж не знаю, что скажет Анте, – ответила я.

Анте не пришел в восторг, когда после уроков я появилась у велопарковки вместе с Орестом.

– Так значит, это Оресту требуется помощь? – спросил Анте. Он стоял, склонившись над своим новехоньким горным велосипедом, и возился с замком.

– Но ведь он тоже делает проект по всяким старинным вещам, – попыталась объяснить я. – Старые способы вычисления, логарифмические линейки и… и все такое. И та вычислительная машина, помнишь? Здорово было бы показать ее Оресту.

Это была почти правда. Орест обожает математику. В прошлом году он даже освоил логарифмическую линейку, в которой Аксель спрятал очередную подсказку. Логарифмическими линейками люди пользовались давно, когда еще не было калькуляторов и компьютеров.

– Но эти вычислительные штучки и все остальное остались в краеведческом парке, а не у нее дома, – возразил Анте, подняв на меня глаза. С Орестом он даже не поздоровался.

– Да, но… Орест все равно очень хочет поехать с нами. Не правда ли, Орест? – сказала я. Орест молча стоял, держа свой велосипед. – Не правда ли, Орест? – повторила я громче. Тогда он наконец кивнул.

Анте пожал плечами.

– Кто хочет, пусть едет за мной, – бросил он и рванул на своем велосипеде, так что нам с Орестом пришлось припустить вдогонку.

Мысленно я порадовалась, что мы поехали от школы, а не от Альмекэррсвеген – если бы мы ехали по всему длиннющему спуску, Орест и Анте, думаю, точно бы убились. Естественно, они тут же начали соревноваться, кто из них быстрее. К счастью, Орест все же догадался, что Анте должен ехать первым, потому что дорогу знает только он.

Мы проехали под трассой, а затем вдоль реки к центру. У реки так красиво, там много старинных домов и уютных садиков. Осенью все выглядит немножко непричесанным: ветки и засохшая трава торчат во все стороны, на земле валяются горы упавших яблок, а листья никто не удосужился собрать в кучу. Но именно в этом и заключается очарование осени – все такое живое и естественное.

Мы остановились у маленького белого дома в таунхаусе и прицепили велосипеды. Анте позвонил в дверь, но не стал дожидаться, пока ему откроют. Вместо этого он ввалился в дом и чуть не споткнулся о маленькую гавкающую собачонку, которая умудрялась находиться везде и сразу.

– Ну-ну, Сильвия, – сказал ей Анте и наклонился, чтобы собачка могла облизать ему лицо. Как я уже говорила, в семье Анте есть очень странная традиция. Аксель назвал свою собаку Сильвией в честь загадочной девушки, которую так и не смог забыть. Первую собаку по имени Сильвия похоронили там, в лесу, под камнем. И с тех пор всех собак, которых заводят в этой семье, зовут Сильвия! Это была, кажется, Сильвия Семнадцатая. Очень высокопарное имя для маленького мопса с плоской мордочкой.

Я тоже попыталась погладить собачку, но ее интересовал только Анте. Орест так и остался стоять у дверей – он, кажется, не привык иметь дело с собаками.

– Кто там? – крикнул из комнаты чей-то голос.

– Это я! – крикнул в ответ Анте. – Я привел с собой друзей.

Герда сидела в кресле в гостиной. Перед ней стоял столик со стаканом воды и фруктами. Комната была симпатичная, но довольно тесная. Старинная резная мебель, большие книжные шкафы – и везде всякие безделушки. Наверное, так бывает, когда человек прожил долгую жизнь и собрал множество вещей, которые ему нравятся.

– Из социалки сегодня приходили? – спросил Анте.

– Привет тебе, малыш Антон! – сказала Герда вместо ответа. – Кого привел?

– Малин, ты ее знаешь, – ответил Анте. – И Ореста.

– Да-да, – кивнула Герда. – Это хорошо.

При этом она не объяснила, что именно хорошо, просто весело посмотрела на меня своим здоровым глазом. Второй глаз у нее смотрит куда-то в сторону, не всегда понятно, куда и на что.

– Каким путем вы сюда ехали? – спросила она.

– По велосипедной дорожке, под мостом, по пешеходной дорожке вдоль реки, – отрапортовал Анте.

– Ах! – воскликнула Герда. – Берите фрукты. Анте, принеси что-нибудь попить.

Анте исчез в кухне.

Я осторожно присела на старинный красный диван рядом с креслом Герды.

– Как приятно, что ты пришла, Малин, – сказала она мне. – И друга своего привела…

Она кивнула Оресту, а он так и стоял.

– Ну и о чем ты успела подумать с тех пор, как мы с тобой встречались? – продолжала она.

Я сглотнула. Лучше уж сразу брать быка за рога, все равно я не могла придумать никакого правдоподобного объяснения.

– Мне хотелось бы узнать о том самом Акселе, о котором вы как-то рассказывали… о том, который исчез. Он и вправду не вернулся?

– Нет, он не вернулся, – вздохнула Герда. – Вот такое с ним приключилось. Всю жизнь он занимался строительством дорог и мостов в Гетеборге. А в свободное время бродил по лесам или же сидел у себя в комнате, составляя бесконечные таблицы с цифрами и делая какие-то загадочные расчеты. Моя мама рассказывала, что в его комнате до позднего вечера жужжал арифмометр, но он никому никогда не говорил, чем занимается. Она считала, что дедушка, наверное, знал больше, ведь они с Акселем были близкими друзьями.

– А потом он исчез? – спросила я.

– Да. Это произошло вскоре после того, как он перестал работать и вышел на пенсию. Ему еще подарили золотые часы в знак благодарности… а после этого он проводил в лесу еще больше времени, иногда по несколько дней подряд. И однажды просто не вернулся. Они наверняка ходили в лес искать его, но, конечно же, не нашли никаких следов.

– Как вы думаете, куда он отправился?

– Хм… велик риск, что он упал, ушибся и замерз насмерть, бедняга… он ведь уже был не первой молодости. Или сорвался с обрыва…

– Но ведь тогда его бы нашли!

– Хм… – фыркнула Герда. – Лес большой. Но… вообще-то да. Может быть, он отправился куда-нибудь… на поиски новой жизни… рано или поздно все отправляются искать свой путь…

Иногда Герда говорит такие странные вещи! Почти как Мона.

Пока мы разговаривали, вернулся Анте, неся стаканы с соком.

В то время как я беседовала с Гердой, Орест не проронил ни слова. Но тут он внезапно открыл рот.

– Эта картина, – произнес он, указав на картину, висевшую над диваном, на котором я сидела. – Это место где-то здесь?

Анте ответил:

– Разве сам не видишь? Это же Аспен. Раньше прабабушка жила там.

– Значит, и Аксель там жил… – пробормотала я.

Герда кивнула.

– Аксель? – удивился Анте. – Вы всё еще им интересуетесь?

Я покосилась на Ореста. Он и бровью не повел. Поэтому я сказала:

– Ну да, Ореста очень интересуют старые вычислительные приборы Акселя и все такое… Правда, Орест?

Мог бы немного и помочь! И в этот момент он вдруг спросил ни с того ни с сего:

– Вы знаете, что такое монохорд?

Герда посмотрела на него с удивлением.

– Моно… что? Ты имеешь в виду монокль? Как очки, только…

– Нет, монохорд! – повторил Орест, на этот раз громче.

– Понятия не имею! – ответила Герда. – А почему ты спрашиваешь?

Повисла неловкая пауза, а Анте посмотрел на нас, словно мы с дуба рухнули. Но потом я спросила Герду, как все было в Леруме много лет назад, в ее детстве, и она рассказала массу всяких историй. Например, что дети всегда собирались у станции – им так интересно было посмотреть на людей, сходивших с поезда. А когда на станцию приходил семичасовой поезд, все знали, что пора идти домой.

– Знаешь ли, Малин, – сказала она, весело поглядывая на меня, – когда так долго живешь на одном месте, то буквально чувствуешь его. Это как пульс… я его иногда слышу. Тук-тук, тук-тук…

Как сердце. Или как поезд. Тук-тук!

Когда мы уходили от Герды, Анте вышел с нами. Он взял на поводок маленькую собачку, сказав, что ее пора выгулять. Когда я отперла замок своего велосипеда и как раз собиралась последовать за Орестом, уже ожидавшим на улице, Анте спросил, буду ли я дома на выходных.

– Да-а… – пробормотала я.

– Будешь занята?

Я пожала плечами. Наверное, буду играть на виолончели. И разгадывать мистическую загадку.

– Ну ладно, – пробормотал он, хотя я даже толком не ответила. Сильвия потянула за поводок и потащила его по улице. – Увидимся! – крикнул он мне.

Я поехала вслед за Орестом.

Пока мы сидели у Герды и беседовали, стемнело и заметно похолодало.

– Ну и ничего нового не узнали, – выпалила я, догнав Ореста. И на этот раз мы были на удивление единодушны. Мы ни на шаг не приблизились к пониманию того, что Аксель хотел сказать в своих письмах.

Домой я вернулась голодная как волк. В кухне никакой еды не оказалось, так что пришлось разогреть в микроволновке кусок пиццы. Папа сидел на диване в гостиной, а на столике перед ним лежало целое море бумаг. Думаю, он просидел так довольно долго, потому что успел выпить по меньшей мере три чашки кофе – они, не помытые, стояли тут же.

– Привет, Малин, – сказал он, увидев меня. – Как хорошо, что ты сама нашла чем подкрепиться. Я тут немного занят…

Он начал прибираться на столике.

Я взяла свой кусок пиццы и ушла с ним в комнату, чтобы меня не втянули в процесс уборки.

Мама вернулась еще через несколько часов. Видимо, она надеялась, что ее ждет ужин, но и ей тоже пришлось довольствоваться кусками замороженной пиццы.

– Чем ты сегодня занимался? – услышала я голос мамы.

В ответ папа что-то пробормотал.

– Да-да, – сказала мама. – Это хорошо. Но не пора ли тебе подумать о настоящей работе?

Папа снова что-то пробормотал. Я знала, что у него есть план – начать выращивать с Моной биодинамические овощи. Но не знала, как он собирается это делать. Может быть, папа пойдет с Моной в следующий раз, когда она отправится петь своим растениям хвалу при свете полной луны, например? Должно быть, папа что-то сказал об этом, потому что мама продолжала:

– Да, я знаю, но… ведь не могу же я одна в семье работать!

Теперь папа заговорил громче, и я расслышала его слова:

– Но ведь ты любишь свою работу! Для тебя нет ничего слаще!

– Да, но… но я устала! А я когда буду отдыхать? – крикнула мама папе. Сердце у меня в груди подпрыгнуло. Ненавижу, когда люди ругаются. Особенно если это мои мама с папой. Тогда мне кажется, что мир рухнул. И что я сейчас умру. Знаю, что это все понарошку и что все иногда ссорятся, но это не помогает. Мне все равно кажется, что я сейчас умру.

Потом они говорили что-то еще возмущенными голосами, но я не расслышала, что именно, только в мамином голосе звучали слезы. Но вот они начали бормотать чуть слышно, и я больше ничего не смогла разобрать.

Неужели мама устала от своей работы? Помню, я думала об этом раньше, когда папа болел. А ведь она казалась тогда такой усталой. Но сейчас – я думала, она скорее рада, что может снова много работать. И на работу вроде никогда не жалуется. Ведь она ее любит, это папа точно сказал. Для нее нет ничего приятнее, чем заниматься своими алгоритмами и писать коды к программам.

Когда папа болел, мы желали только одного: чтобы он поправился. И вот он наконец поправился. Значит, все должно быть хорошо. Все должны быть счастливы. Почему же это не так?

Прошло несколько дней, а мы с Орестом так ничего и не придумали насчет письма. Впрочем, не знаю, пытался ли Орест. Сказал только, что мы не узнали у Герды ничего нового. Она считала, что Аксель пропал в лесу, но это, по всей видимости, не так. На самом деле он уехал в Лондон и потом послал кому-то сюда это письмо. Наверное, дедушке Герды – ведь тот был его хорошим другом и похоронил собаку Акселя Сильвию, которая умерла, когда он не вернулся. Скорее всего, именно дедушка Герды спрятал письмо под камнем Сильвии вместе с золотыми часами. В этом нет ничего мистического. Может быть, больше от Акселя и писем-то просто не было – а значит, и никакой подсказки, ведущей к разгадке тайны, не существует.

Возможно, Орест прав. Что, если Аксель отказался от своей затеи? Так никогда и не нашел Сильвию?

Анте согласился сделать проект по шведскому языку – о Леруме в прежние времена, – так что появился шанс нам всем получить хорошие отметки. Я села на велосипед, поехала в библиотеку и взяла те же книги, в которых мы с Орестом весной искали подсказки: «Старый Лерум» и «Жизнь вокруг озера Аспен». В них полно старых фотографий Лерума. Я могу рассматривать их часами – так странно, что эти луга, маленькие улочки или небольшие хутора находились там, где сегодня проходит трасса, а то и вообще в самом центре! Но вот книгу «Лерум сто лет назад» я брать не стала – там есть фотография Акселя, снятая перед тем, как он исчез, и от нее у меня мурашки по всему телу. Дело в том, что Аксель Острём на фотографии начала 1890-х ужасно похож на человека, вручившего мне первое письмо от Акселя в прошлом году. Конечно же, совершенно невозможно, чтобы Аксель Острём, родившийся почти двести лет назад, сам явился бы на Альмекэррсвеген, чтобы отдать мне письмо. В это даже я не могла поверить. По крайней мере при свете дня.

Но по вечерам, как только стемнеет, я много думала об Акселе. Мне даже хотелось, чтобы он явился ко мне в виде призрака, – тогда бы я спросила, чего он добивался своим письмом. Шкатулку, которую мы выкопали из-под камня, я вертела и так и сяк. Раз сто, не меньше, обследовала ее снаружи, внутри, сверху и снизу – везде. Но так ничего и не нашла.

Страницы из старой книги я тоже прочла сто раз. Там было написано о монохорде – это, надо полагать, струна, натянутая над ящичком. И еще там было написано, как вычислить натяжение и нагрузку на струну и как быстро она вибрирует с нагрузкой в 28 скальпундов[6]. Там было еще про музыкальные интервалы и шкалы. Я поняла, что там объяснялось, каким образом можно извлекать разные ноты, играя на одной струне, – примерно так же, как я на своей виолончели, прижимая струну в разных местах на грифе. Звуки соответствуют различным частотам, то есть тону, с которым звучит струна. А когда меняется длина струны (потому что ее прижимают), она вибрирует с разной частотой, так что получаются разные тона. Но зачем Акселю понадобилось, чтобы мы размышляли насчет струн? Этого я никак не могла сообразить. Зато у меня возникло желание поиграть на виолончели – почувствовать, как под моими пальцами и смычком дрожат настоящие струны, услышать, как звуки заполняют комнату.

Когда в пятницу я вернулась из школы, дома никого не оказалось, а я очень устала. В пятницу мы заканчиваем пораньше, но я все равно кинулась на кровать и решила оставаться в таком положении, пока мама или папа не вернутся домой и не покормят меня. Вскоре я задремала, но проснулась от глухого звука – что-то стукнулось о стекло. Я рывком села в кровати. Птица?

На стекле не было никаких следов, и я поднялась, чтобы посмотреть на балкон. Случается, что птица ударится о стекло и сломает себе шею – ужасное дело. Но иногда птица остается жива, хотя теряет ориентацию, и, чтобы лететь дальше, ей надо немножко посидеть на балконе.

Тогда я обычно приглядываю за ней, а не то могут прилететь сороки и схватить ее, пока она приходит в себя.

Спросонок я чувствовала себя вялой и неуклюжей. Открывая балконную дверь, я каким-то образом задела шкатулку, стоявшую на подоконнике. Шкатулка рухнула на пол, из нее выпали страницы старой книги.

Никакой птицы снаружи не оказалось. Должно быть, она не сильно пострадала и улетела. Я вернулась в комнату и подняла с пола шкатулку. К счастью, она не раскололась.

А страницы… Наверное, так падал свет из окна – я вдруг увидела на них маленькие-маленькие точечки, проколотые в бумаге иголкой. Не то чтобы узор, но и тут и там… возле разных букв! Подумать только, как я их сразу не заметила!

Взяв бумагу и ручку, я уселась за стол. Включив настольную лампу, поднесла к свету первую страницу. Да, это дырочка, крошечная дырочка под буквой «п» в слове «последняя». И под буквой «о» тоже! Потом еще дырочка под буквой «г» в слове «благоусмотрение», а потом еще и еще – под другими буквами по всей странице.

«П-о-г-р-е…» Скоро я обнаружила все дырочки!

Когда я записала все буквы, рядом с которыми были проколоты дырочки, у меня получилось: «Погреб усадьбы Альмекэрр».

Вот это подсказка!

Я так обрадовалась, что запрыгала по комнате между кроватью, письменным столом и балконной дверью.

Улица, на которой живем мы с Орестом, называется Альмекэррсвеген. Весь район называется Альмекэрр, а школа, где я училась до седьмого класса, называется Альмекэррская школа. Но я не знаю почему. И никогда в жизни не видела усадьбу. Где может находиться усадьба Альмекэрр?

К счастью, под рукой у меня оказались библиотечные книги про Лерум в былые времена. И там я нашла усадьбу Альмекэрр! Я вычислила, что она была в том месте, где сейчас продуктовый магазин, дальше по улице Альмекэррсвеген – там мы всегда проходим, когда идем на станцию. И продуктовый магазин, и обувной, и магазин одежды, а передними всеми еще такая большая парковка. Но ничего похожего на усадьбу! Наверное, ее больше не существует… Прыгать мне внезапно расхотелось. Но, может быть, есть хотя бы погреб? Может быть, позади заправки? Только бы он не оказался под парковкой!

Хотя найти «погреб усадьбы Альмекэрр», похоже, не так просто, все равно здорово будет рассказать Оресту, что у нас есть следующая подсказка. Вероятно, мы сможем как-нибудь еще продвинуться вперед!

Стоило мне подумать, как удивится Орест, хлопнула входная дверь – вернулась мама.

Как здорово, что именно в пятницу мама пришла домой пораньше – ведь она такая мастерица именно по пятницам устраивать посиделки со всякими вкусностями. Я болталась в кухне, рассказывая ей обо всем, что произошло за неделю. Например, что делаю работу вместе с Анте и как много задали по английскому, а мама слушала, произнося «хм», «ага» и «понимаю» в нужных местах, одновременно смешивая тесто и приглядывая за духовкой.

Примерно через час у мамы все было готово: на столе стояло блюдо с кусочками шоколадно-кофейного бисквита.

Я хотела было тут же наброситься на него, но мама остановила меня.

– Подождем Фредрика, – сказала она. – Думаю, он вот-вот вернется.

Я стащила со стола мамин планшет. Мама просматривала массу скучных фотографий разных домов, я все их закрыла одним кликом. Зато взамен нашла забавные клипы про животных, которые так похожи на людей, и мы с мамой смотрели и смеялись, пока в прихожей не послышались шаги папы.

– Э-э… – проговорил он, увидев, что в кухне накрыт стол. – Я не буду кофе. Сегодня уже много чашек выпил. Сделаю себе чай.

Он налил воду в кастрюлю, а мы с мамой сели за стол. Мама налила себе кофе из полного кофейника. Я взяла три куска бисквита – ну, типа для начала.

Папа сел за стол. От его большой глиняной кружки пахло чем-то знакомым – кажется, мятой. Мама протянула ему блюдо с кусочками бисквита.

– Нет-нет, я не буду, – сказал папа.

– Не будешь бисквит? – удивилась мама. – Ты что, уже поел?

Чтобы папа отказался от шоколадно-кофейного бисквита – такого раньше не случалось. Обычно приходится охранять противень, едва его достают из духовки, – иначе бисквит может закончиться, прежде чем его попробует кто-нибудь другой.

– Но… в общем… короче… – папа выпрямился и заговорил быстрее и решительнее: – Хватит, с этим покончено. Я не могу без конца есть все это… сладкое. Это неполезно. Я решил… решил отказаться от сахара.

– Что? – изумилась мама. – Но ведь не совсем?

– Совсем, – решительно подтвердил папа и посмотрел в глаза маме. – Совсем. Ни грамма сахара. Мона говорит, что это из-за сахара я не могу вернуться в прежнюю форму…

Мама что-то пробормотала в чашку.

– А что? – сказал папа. – Ты же знаешь, что в сахаре пользы нет.

– Да нет, я согласна, – ответила мама. – Но зачем с таким фанатизмом? Можно ведь иногда съедать немного сахара. А в остальное время питаться полезной едой.

– Именно в этом и заключается самое сложное! – возразил папа. – Очень трудно есть немного – гораздо проще отказаться совсем.

– Только потому, что так сказала Мона! – выпалила мама и внезапно покраснела.

– Да… то есть нет… то есть я хотел сказать… эх… – проговорил папа. Отодвинув чашку, он поднялся. – Поговорим потом, мне надо отправить несколько писем, – крикнул он уже из гостиной: тоже своего рода объяснение.

Мама так и сидела, уставившись на блюдо с бисквитом.

Я взяла еще кусочек, чтобы показать: хоть кто-то все-таки оценил ее бисквит. Боюсь, это не помогло.

Быть единственным ребенком иногда очень тяжело. Если мама и папа не могут договориться, а я согласна с кем-то одним, сразу возникает чувство, будто вся семья объединилась против одного. Я всегда вынуждена стараться, чтобы им обоим было хорошо, к тому же в данном случае я сама не знала, на чьей я стороне. Ясное дело, взрослый человек имеет полное право перестать есть сахар, если ему так захотелось. Но с другой стороны… Жаль маму, которая специально сделала шоколадно-кофейный бисквит, чтобы порадовать папу!

Вообще-то я собиралась вечером пойти к Оресту, но вместо этого осталась дома и пыталась представить это все как уютные посиделки всей семьей, хотя мама просто заснула на диване перед телевизором, а папа сидел сам по себе, читал книги и попивал чай.

Но в субботу я, едва проглотив завтрак, помчалась к Оресту. Не могла дождаться момента, когда покажу ему подсказку «ПОГРЕБ УСАДЬБЫ АЛЬМЕКЭРР», скрывавшуюся в старых бумагах о монохорде.

Подходя к дому, я поняла: что-то не так. Что-то изменилось. А уже у крыльца поняла, что именно. Табличка Моны – красивая, нарисованная от руки, раскрашенная в разные цвета и перечислявшая все, чем Мона могла помочь, – была испорчена. От нее осталась только куча ломаных досок, лежавших рядом со старой подставкой для роз. Некоторые из них почернели, словно от сажи… Кто-то пытался сжечь табличку?

– Может быть, установим сигнализацию? – спросил маму Орест, когда я рассказала, что произошло, и мы вместе стояли на крыльце, глядя на остатки таблички. – Или камеру видеонаблюдения?

Мона мрачно покачала головой и ушла в дом. «Звонить в полицию», – подумала я. Но она вскоре появилась снова, неся в руке тот мешочек с солью, из которого несколько дней назад посыпала грядки позади дома. Теперь она медленно посыпала кучу досок тонким слоем соли.

– Прочь, сгинь, уходи, – пробормотала она.

Орест тихо застонал.

Почти всю субботу мы с Орестом просидели у него в комнате, размышляя о «погребе усадьбы Альмекэрр». В одной из книг мы обнаружили нарисованную от руки карту, где было обозначено местоположение усадьбы, и Орест согласился со мной, что место примерно там, где сейчас находится магазин, но это нам не очень-то помогло.

Единственное, что произошло за день, – пришел папа и привел Электру. На ней был мой детский свитер, и она, как всегда, тащила за собой своего медведя. Судя по всему, сбежала к нам еще в первой половине дня. Мама угостила ее бутербродами и бисквитом, а потом папа долго качал ее на моих детских качелях, так что Электра была ужасно довольная.

В воскресенье я встала рано – по крайней мере для воскресного дня. Дело в том, что это не обычное воскресенье, а День отца. В этот день мы с мамой обычно будим папу, принося ему в постель кофе с пирожным и небольшой подарок. Но накануне вечером мама сказала, что ей придется работать все воскресенье, потому что в понедельник у нее важное совещание и ей надо основательно подготовиться. Так что она рано уехала на работу, оставив меня одну с празднованием Дня отца. Правда, уезжая, положила на кухонный стол небольшой подарочек.

От меня он получит в подарок шарф, который я всю осень вязала на уроках домоводства. По-моему, получилось не так чтобы очень красиво, но он хотя бы теплый. Варить кофе я поленилась, а пирожные папа, видимо, больше не ест. Так что я сделала ему бутерброд, намазав хрустящий хлебец маслом, а еще вскипятила воду и налила в чашку, положив рядом пакетик, на котором было написано «Сон и покой». Папа обычно пьет такой чай по вечерам. От папиного цветка здоровья, стоящего на кухне, я отломала одну веточку. Цветок так разросся, что прекрасно без одной веточки обойдется. Зато я поставила ее в стакан с водой и старательно потерла листья, чтобы запахло лимоном.

Потом я поместила все это на поднос и поднялась в спальню папы и мамы, выкрикивая: «Поздравляю! Поздравляю!» Глупо было бы спеть папе песню, которой поздравляют с днем рождения.

Папа пришел в восторг от шарфа, как я и ожидала, и надел его на шею поверх пижамы, когда мы спустились в кухню сделать себе еще чего-нибудь на завтрак. В мамином пакете лежала термокружка – открыв подарок, папа радостно заулыбался. Тут внутри у меня потеплело.

В самый разгар завтрака пришел Орест.

– У кого-то день рождения? – спросил он, бросив взгляд на скомканную подарочную обертку на столе.

– Нет, но ведь сегодня же День отца, разве ты не знаешь? – вырвалось у меня. В следующую секунду мне стало стыдно – ведь у Ореста нет папы. Скорее всего, он никогда не праздновал День отца. Но Орест молча проскользнул в подвал, как обычно. Чем он там занимается таким секретным? Почему ничего мне не рассказывает? По крайней мере, идти за ним я не собиралась.

Вместо этого я пошла к себе и еще раз проиграла все упражнения на виолончели перед уроком. Занятия у меня теперь по воскресеньям, потому что на неделе у моей учительницы всякие концерты и репетиции. Так что каждое воскресенье я еду в «Артист» в Гётеборге, где у меня занятия по музыке. Артист – это не человек, а здание. Но мою учительницу по музыке смело можно назвать артисткой, потому что она постоянно выступает на концертах. Мама спланировала так, что я сама доеду на поезде до Центрального вокзала в Гетеборге, а она встретит меня там, когда закончит работать. И оттуда пойдет со мной на занятия, а потом мы вместе поедем домой.

Во второй половине дня я уложила виолончель в черный футляр и пошла по улице Альмекэррсгатан к станции. Станция Аспедален находится рядом с трассой – и с железной дорогой, ясное дело. Сперва надо пройти мимо продуктового магазина и обувного магазина, спуститься в тоннель под трассой, пройти там под оглушительный грохот машин и поездов – и ты на месте.

Я стояла под дождем на платформе и, как обычно, смотрела на рельсы. Пришла я очень заранее, потому что:

1. Я не хочу опоздать на урок.

2. Мама с ума сойдет от тревоги, если я не слезу с поезда в точном соответствии с планом.

Стоял такой туман, когда воздух сырой и плотный, а поезда не видно, пока он не подойдет к самому перрону.

Впереди было еще несколько человек, ожидающих поезда. В белесой пелене они казались смутными силуэтами, и я невольно поежилась.

После того сеанса мне не много надо, чтобы испугаться. Я поежилась еще раз, услышав за спиной странный звук. Какое-то стрекотание… Обернувшись, я увидела взлетающую сороку. Как раз в тот момент, когда я обернулась, туман немного рассеялся и проглянул луч солнца. А позади сороки…

Словно мираж, из тумана по другую сторону дороги выступил большой желтый дом. На миг мне подумалось, что я совершила скачок во времени или что передо мной призрак усадьбы Альмекэрр… но потом поняла, что же произошло.

Вдоль склона по другую сторону дороги всегда росло множество густых кустов. Я была уверена, что за ними ничего нет, что там просто поросший травой и кустарником пустырь, где никто никогда не ходит.

Но теперь кто-то подстриг кусты: вокруг на земле валялись ветки и прутья. И тогда дом стало видно с платформы! Старинный, деревянный, немного помпезный, выходящий окнами на трассу… вернее, на озеро – когда строился дом, трассы еще не было. Должно быть, он так и стоял там все время, скрытый за кустами. А что, если это и есть усадьба Альмекэрр? Сердце радостно подпрыгнуло в груди. Неужели правда?

Ниже дома по склону, почти у самой дороги, виднелись каменная стена и дверь, ведущая прямо под землю. Похоже на погреб…

Всю дорогу до Гётеборга я размышляла об усадьбе Альмекэрр.

– Ты чему-то очень рада! – сказала мама. Она обняла меня, едва я сошла с поезда, словно мы не виделись сто лет. – Случилось что-то хорошее?

– Ничего особенного, – ответила я. Но по-прежнему широко улыбалась, так что мама рассмеялась и снова обняла меня. Вид у нее был бодрый и довольный, хотя ветер на Центральном вокзале вывернул наизнанку ее лучший зонтик. Потом мы вместе дошли до площади Дроттнигторгет и поехали на трамвае в «Артист».

– Так ты хочешь сказать, что усадьба Альмекэрр все же существует?

Я только что рассказала Оресту о своем открытии. И о том, как все это странно: всю жизнь я прожила неподалеку, не подозревая о существовании дома. И вот теперь, когда мы стали его искать, он вдруг проявился!

Опять синхроничность!

– Наверняка они подстригают кусты вдоль дороги с равными интервалами, типа раз в десять лет, – заявил Орест со своей обычной практичностью. – И тогда нет ничего странного в том, что ты не видела его раньше!

Долой какие бы то ни было тайны! В мире Ореста Нильссона совпадения невозможны.

В понедельник после школы я хотела немедленно отправиться обследовать усадьбу. Но Орест должен был забрать Электру из детского садика, расположенного рядом с нашей школой, и я пошла с ним.

Просто невероятно, с каким количеством варежек, шапочек, рейтуз и штанов нужно разобраться каждый раз, когда забираешь из садика одного маленького ребенка! Электра не помогала, она хотела только играть и пряталась за дождевиками, висевшими в ряд в раздевалке. К тому моменту, как она оказалась наконец в коляске, Орест весь покраснел.

– Может быть, вам все же стоило взять практикантку, – проговорила я. – Вроде няни. Она могла бы присматривать за Электрой.

– Никогда в жизни, – отрубил Орест, поднимая верх от коляски, чтобы дождевые капли не попадали Электре в глаза. – Никогда в жизни не позволю чужому человеку забирать Электру!

– Ну не то чтобы чужому… – проговорила я. – Может, кого-нибудь из девятого класса…

Орест крепче вцепился в ручку коляски.

– Эйгир, – коротко ответил он.

– Что? – переспросила я. Стоило Оресту произнести это имя, как мне сразу стало страшно. – Ведь он по-прежнему в больнице? В смысле, он ведь пока не очнулся?

– Думаю, что нет, – ответил Орест. – Но кто знает… и потом, сама посуди: у Эйгира много друзей. Все те, кто смотрит ему в рот и делает всё, что он скажет.

Они, как и он, наверняка думают, что Электра и есть то мистическое дитя с лозой…

– Ты вправду думаешь, что они могут ее похитить? – спросила я.

Орест лишь серьезно посмотрел на меня. Да я и сама знала ответ. В глубине души я и сама думала: все, кто похож на Эйгира, – те, кто заманил к себе пропавшую Месину и кому почти удалось заманить меня, – не остановятся перед тем, чтобы украсть маленькую девочку, если будут считать, что так надо. А я разве не помогла бы Эйгиру раздобыть Электру, если бы сбежала к нему? К Оракулу Сивилле?

Всю дорогу до дома Электра напевала песенку, сидя в коляске.

Мне ужасно хотелось вернуться к усадьбе Альмекэрр, но сначала Электру надо было накормить полдником, потом переодеть и еще подождать, пока вернется домой Мона, прежде чем Орест сможет куда-то пойти.

Все это заняло часа два.

Когда мы наконец пустились в путь, по-прежнему моросил дождь. Было уже пять часов, почти совсем стемнело. Я подумала, что мы можем спуститься к дороге, а затем подняться от нее вверх по склону к усадьбе. Но потом мы сообразили, что если пройти напрямик через квартал таунхаусов, то мы окажемся над усадьбой и тогда просто спустимся к ней.

Спускаться по склону оказалось очень трудно. Там и сям валялись кучи срезанных веток, земля под ногами была неровной. Мои резиновые сапоги скользили по глине и мокрым веткам. Я обернулась, чтобы посмотреть, где Орест. Трасса проходила так близко, что я не могла слышать, идет он за мной или нет. Треск веток под ногами – слишком тихий звук, его не слышно сквозь гул машин. Но вот и он – темная тень позади меня, выше по склону. Когда я снова повернулась, чтобы идти вперед, то увидела прямо перед собой еще одну тень. Я резко остановилась.

Орест чуть не налетел на меня.

– Почему ты остановилась? – спросил он.

Но потом его увидел и он. Кто-то впереди стоял спиной к нам, натянув на голову капюшон куртки. Вероятно, он обладал суперслухом, потому что заметил нас. Обернувшись, он сделал несколько быстрых шагов в мою сторону, и одновременно что-то маленькое и темное покатилось комом, причем не по земле! Я отскочила и опять столкнулась с Орестом. Тень приблизилась к нам совсем близко – из-под капюшона выглянуло бледное лицо, – и только тут я поняла: это же Анте!

Как ни странно, он ничуть не удивился. Словно мы встречались на этом склоне как минимум каждый вечер.

Теперь я увидела, что он выгуливает Сильвию – мопса своей прабабушки. Это она была второй тенью над самой землей.

– Что вы тут делаете? – спросил он.

Это был хороший вопрос. Если уж у вас нет собаки, которую нужно выгуливать, – какое тут можно придумать объяснение, почему вы бродите по кустам?

– Хотели посмотреть на этот старый погреб, – ответила я и отодвинулась от Ореста, чтобы не казалось, будто мы ходим за ручку. Не успев выдумать ничего правдоподобнее, я решила сказать правду. Но не упомянула, что мы ищем подсказку, чтобы разгадать великую тайну.

– Что за погреб? – спросил Анте. И, конечно, увязался за нами.

Сначала нам нужно было обогнуть усадьбу. Мы старались держаться как можно дальше от трех желтых домов, прилегавших к ней. Похоже, в них теперь квартиры. Потом спустились еще ниже, к самой дороге.

Погреб был врыт в склон. Грубо обработанные камни образовывали внешнюю стенку, выходившую на шоссе, так что он, по всей видимости, представлял собой своего рода землянку. Посреди каменной стены виднелась массивная деревянная дверь с огромными железными петлями, доходившими до половины двери. Дверь была закрыта, на ней висел грубый замок.

Удивительное дело. Я-то ожидала, что погреб совсем заброшенный. Но дверь оказалась в хорошем состоянии, хотя и старая, а раз кто-то потрудился ее запереть, значит, за ней что-то есть. Я подергала дверь. Орест внимательно оглядел неровные камни. Анте стоял, взяв на руки мопса, и смотрел на меня.

– Погреб, наверное, очень старый, – сказала я Анте, просто чтобы что-то сказать.

– Да, точно! – радостно согласился он. – Наверняка ужасно старый. Как думаете, там внутри что-нибудь есть? Что-нибудь такое, что мы можем использовать для своей работы?

– Может быть… – пробормотала я. – Да нет, ерунда, мы просто хотели взглянуть на него поближе. Его теперь видно с платформы. Мне просто стало любопытно.

– Угу, – кивнул Анте.

Я стояла, положив руку на дверь и глядя вниз на дорогу. Давным-давно из усадьбы открывался красивый вид. Зеленый холм, спускающийся к железной дороге, и вид на озеро за ней.

Сейчас же по трассе одна за другой проносились машины. Их фары стремительно сверкали, как красные точки. По другую сторону трассы простиралось озеро Аспен, тихое и задумчивое. Эх, видели бы это те, кто когда-то строил земляной погреб. А что, если они знали, как все будет? Все началось с железной дороги – рельсов от Гётеборга до Стокгольма… но теперь? Грохот от трассы стоял такой оглушительный, что было невозможно о чем-либо думать. Монотонный гул словно давил на уши. От него нельзя было скрыться.

– Мне кажется, камни можно раскачать, – сказал Орест, когда мы шли обратно к дому, а Анте с собачкой пошел в другую сторону. – Если бы не Анте, мы бы всё сделали. Придется прийти туда еще раз, позднее вечером. Кстати, даже хорошо, что будет совсем темно, – нас никто не увидит.

Да, темнота – наш друг, когда мы пытаемся прокрасться тайком в такие места, где нам и находиться-то не следует. Но когда настал вечер, произошло два обстоятельства, из-за которых мы так и не отправились к усадьбе:

1. Пошел проливной дождь.

2. Пропала Электра.

Ее искали все.

Мона обшарила весь дом, гараж, все шкафы и кладовки. Электры нигде не было.

Орест сбегал к детской площадке у школы и таунхаусам напротив. Электры и там не было.

Мама побежала к дороге и трассе, потому что она всегда боится, что кого-нибудь собьет машина. Электры и там не было.

Папа пошел по дорожке в лес и громко звал ее. Электры не было.

А я обыскала наш сад, и сад Ореста, и все соседние сады. Электры не было.

Все промокли до нитки, и моя мама как раз собиралась позвонить в полицию, когда в моем телефоне звякнуло.

Фото от Санны.

Это был снимок самой Санны с длинной косой, в облегающем джемпере и с колчаном стрел на спине. Рядом стояла маленькая светлая фигурка с крыльями на спине – они явно были от костюма Санны.

«Привет! Сестренка Ореста у меня, – писала Санна. – Она хочет фоткаться вместе со мной. Очень мило. А Орест-то где?»

Когда Электра вернулась и все успокоились, мы с Орестом решили, что пойдем к земляному погребу в среду ночью. Вернее, не совсем ночью, но так поздно, чтоб уже было темно и никто не выгуливал собак.

Во вторник после школы я пошла с Санной в центр. Она сказала, что хочет заглянуть в магазин секонд-хенда Красного Креста. Мне никогда раньше не доводилось бывать в магазине Красного Креста, пока я не подружилась с Санной – вернее, пока Санне не пришло в голову каждый день менять стиль одежды. Естественно, денег у нее на это не хватает, поэтому она и покупает вещи супердешево в секонд-хенде. Иногда перешивает их, меняя до неузнаваемости.

Внутри магазина царил совершенно особый запах. Немного пахло затхлостью – застоявшийся табачный дым или что-то в этом роде. И еще – пылью от старых вещей, скатертей и всего прочего. Санна ходила среди вешалок с одеждой, выискивая свои сокровища. А я пошла рассматривать чашки, стаканы и вазы, расставленные на полках вдоль одной стены. И тут заметила Ореста! Он стоял у прилавка, перед ним – стопка одежды.

– Привет, Орест! – крикнула я.

Он вздрогнул и неуверенно поздоровался, как всегда делает, когда ему на самом деле хочется, чтобы меня рядом не было. Неужели опять что-то секретное?

– Нашел что-нибудь интересное? – спросила я. – Что это у тебя такое?

На вершине стопки лежали маленькие красные резиновые сапоги, под ними несколько разноцветных свитеров, а снизу торчали брючины джинсов.

– Можно посмотреть?

– Э-э… нет, – пробормотал Орест. – Я расплачиваюсь.

У дамы за кассой были прямые седые волосы до плеч и узкое лицо. Я вспомнила, что где-то видела ее, и ломала голову, где именно, пока Орест расплачивался и торопливо запихивал вещи в тканевую сумку.

– А вы что делаете? – спросил он.

– Санне захотелось поискать каких-нибудь интересных вещей, – ответила я. – А потом выпьем кофе с пирожными в кофейне. Не хочешь с нами?

– Нет, – быстро ответил Орест. – Мне надо домой… Но завтра – помнишь? В семь?

Мы посмотрели друг другу в глаза, и по всему телу у меня пробежали мурашки. Обожаю, когда мы вместе разгадываем загадки!

А потом мне пришлось помочь Санне решить, какое из трех огромных платьев в цветочек легче перешить в юбку.

Когда мы вышли на улицу, мимо проходила мама. Она всегда ходит быстро, но тут она шла еще быстрее, чем обычно, буквально пробежала мимо нас.

– Ой, Малин! Привет! – все-таки сказала она. – Так вы здесь?

Само собой, мы здесь.

– Я только сбегаю в банк по небольшому делу, – сказала она. – Вы домой? Увидимся.

И она заспешила дальше, к площади, застучав каблучками по асфальту. В сердце у меня кольнуло, когда я увидела, как мама торопится.

Я взглянула на Санну, но она вся погрузилась в созерцание при дневном свете платья, которое в конце концов купила.

Всем, кто когда-нибудь соберется ноябрьским вечером бродить в темноте по склону, я посоветовала бы иметь при себе такой же мощный фонарик, как у Ореста. Это замечательное приспособление освещало широкую полосу впереди, когда мы в полной тьме направились к земляному погребу. Часы показывали семь вечера, солнце давно зашло, и вокруг было хоть глаз выколи. Черным-черно, как в полночь.

Нам приходилось держаться плотнее друг к другу, чтобы обоим помещаться в освещенном участке на земле. Становилось все холоднее, траву прихватило морозом, длинные травинки хрустели под ногами.

Дождевик Ореста стал ему мал – я заметила это, когда совсем близко увидела его вытянутую руку, державшую фонарь. Рукава были коротки, не доставали до перчаток. Между рукавом и перчаткой виднелась полоска кожи.

У Ореста возникла идея отодвинуть камень в стене, чтобы сделать отверстие и попасть в подвал. Или, может быть, удастся взломать висячий замок. Я же понятия не имела, как проделать то или другое. Но я была так рада тому, что Орест отправился со мной на поиски приключений вместо того, чтобы сидеть перед монитором в маминой компьютерной комнате, что не стала протестовать.

Если ничего не получится, придется постучать в дверь усадьбы и попросить хозяев отпереть нам погреб. Наверное, придумаем какую-нибудь очередную отговорку про школьный проект. Например, о старых погребах… или о том, как в прежние времена хранили запасы продовольствия… или о том…

Я шла, пытаясь выдумать ложь поубедительнее, чтобы нас впустили в погреб, когда услышала, как Орест воскликнул:

– Что за?!.

Мы пришли. Орест посветил фонарем. Все было как в прошлый раз: каменная стена, петли. Только дверь в погреб чуть приоткрыта.

Орест с фонарем вошел первым. Он осторожно толкнул дверь, и она широко раскрылась. Меня затрясло. Как не думать о том, что кто-то может стоять там, внутри, в полной темноте? Мы тихонько сделали пару шагов вперед.

В погребе было сыро и холодно, пахло затхлостью. Вместо пола – утрамбованная земля. Стены из грубого камня. Когда Орест посветил вокруг, мы увидели несколько пустых ящиков и больше ничего.

– Мне вот интересно: почему он был заперт? – Я старалась не стучать зубами и убеждала себя, что дрожу не от страха, а от холода.

– А мне интересно, что же мы ищем, – сказал Орест. – Если что-то спрятано в стене, то, наверное, в самой дальней. Иначе то, что пытались спрятать, могло оказаться на поверхности снаружи.

Мы приблизились к задней стене погреба. Потолок становился все ниже, уже едва можно было стоять прямо. Орест осветил стену фонарем. Мы разглядывали участок за участком. Большие шершавые камни. Все похожи один на другой. Все-все. Пока мы не дошли до их нижнего ряда, у самого земляного пола.

– Подожди! – выкрикнула я. И, схватив руку Ореста с фонарем, провела ею на несколько метров назад. – Вот!

Орест присвистнул.

Я заметила отметину на одном из камней. Она выглядела как буква «С». Как в имени «Сильвия».

Лопата, которую мы взяли с собой, нам не пригодилась – слишком толстая, в щель между камнями не просунешь. К счастью, Орест прихватил с собой еще большую отвертку и нож. Я работала отверткой, а Орест – ножом, пока лезвие не сломалось. Нам надо было выковырять весь раствор вокруг камня с буквой «С», прежде чем попытаться его выдвинуть.

Фонарь пришлось положить на пол, и я перепугалась до полусмерти, когда мимо прошмыгнула огромная тень.

– Наверное, мышь пробежала мимо фонарика, – спокойно проговорил Орест. Но сердце у меня продолжало колотиться, пока я ковыряла отверткой.

Еще немного, и камень был освобожден от раствора. Я ухватилась за него пальцами, и мне удалось его сдвинуть. Камень оказался тяжелый, но не очень большой. Орест взглянул на меня. Я кивнула. Он засунул руку в отверстие за камнем. И, как мы и предполагали, нащупал там маленький деревянный ящичек.

Дерево потемнело от сырости, но ящик, кажется, остался цел. Мы не стали пытаться его открыть, а просто вернули камень на место и натолкали вокруг него земли. Теперь никто не заметит, что мы тут побывали.

Когда мы шли к выходу, я испытала большое облегчение. Как приятно будет снова выйти на воздух! Но Орест остановился у двери погреба.

– Замок исчез, – проговорил он. – Висячий замок, который был тут позавчера, куда-то делся. Его кто-то забрал.

Кто побывал в земляном погребе до нас? Зачем? И нашел ли этот человек то, что искал?

Или же это случайность, что кто-то убрал замок, как раз когда нам с Орестом понадобилось проникнуть туда?

Пока мы были в погребе, склон укутало каким-то странным туманом. Свет фонарей вдоль дороги превратился в туманные желтые шары, и все приобрело мягкие расплывчатые очертания. Асфальт стал скользким, как стекло. Мы не встретили ни души, пока недошли до садика. Там навстречу нам быстро двинулась какая-то фигура, темная тень.

– Эй!

Я буквально подпрыгнула, когда тень окликнула нас, но потом увидела, что это мама!

– Привет! – крикнула она и фыркнула, догнав нас. – Где вы были?

– Э-э… а ты где была? – спросила я, порадовавшись, что ящичек, который мы обнаружили в погребе, надежно спрятан в большом кармане дождевика Ореста.

– На работе, ясное дело, – ответила она. – Как раз иду от станции.

Я подумала, что в этом случае она пошла домой кружной дорогой. С другой стороны, мама всегда плохо ориентировалась на местности.

– А вы чем занимались? – спросила мама, с любопытством разглядывая нас. Вернее, лопату, которую Орест нес на плече.

– Забрали кое-какие садовые инструменты, – быстро сказал Орест. – Мама одолжила их своим знакомым вон в том доме.

Он сделал неопределенный жест в сторону таунхаусов.

Мама кивнула.

Домой мы пошли все вместе. У поворота в конце улицы мы с мамой попрощались с Орестом, и она обняла меня за плечи, когда мы направились к нашему дому.

– Ты что так долго сегодня работала? – спросил папа, когда мы вошли в дверь. Часы показывали почти половину девятого.

– Работы много, – коротко ответила мама и положила на пол тяжелый рюкзак, с которым ходит на работу. Он до того набит бумагами и компьютерами, что весит не меньше ее самой. Мама у меня маленького роста и сложения хрупкого. Она потянулась и застонала.

Я посмотрела на нее с тревогой. Она такая бледная! Когда же мама сможет отдохнуть?

Как оказалось, очень скоро.

На следующее утро мама поскользнулась на так называемом черном льду и сломала ногу в лодыжке.

Черный лед ложится на асфальт, как ледяная корка. Его не разглядишь – дорога кажется черной и сухой. Зато он невероятно скользкий. Реально опасен для жизни. И утром, когда мама, как всегда, опаздывала на электричку, она выбежала на улицу и сразу же упала. Ее крик был слышен даже в кухне.

Папа повез ее в травму – ну а мне, разумеется, пришлось пойти в школу.

В этот день мне хотелось поскорее бежать из школы домой, чтобы узнать, как дела у мамы. Когда я влетела, мама только что вернулась из больницы и лежала на диване перед телевизором, а нога у нее была упакована так, как будто вместо нее был огромный тюк. Вид у мамы был довольный, но папа сказал, что ей просто вкололи много обезболивающего.

– К сожалению, потом будет хуже, – сказал папа. – Когда лекарства перестанут действовать.

Стоя в кухне, он варил маме кофе.

Мы наперегонки заботились о ней, но, когда мы принесли ей кофе, два шоколадно-кофейных бисквита из морозилки, книги, подушки и одеяла, она сказала, что очень устала, и сразу заснула.

Я пошла к себе – переписываться эсэмэсками с Санной. Когда в дверь постучали – три коротких стука, – я была так уверена, что это Орест, что кинулась вниз открывать.

Но это был не Орест. Это была Мона. В руках она держала большую корзину. Рядом стояла Электра в зеленом комбинезончике и красных резиновых сапогах – она, как обычно, вбежала в дом, прежде чем я успела сказать хоть словечко.

– Привет, Малин! – сказала Мона. – Я так поняла, что твоя мама получила травму.

– Да… – с сомнением пробормотала я. – Она сломала лодыжку… и сейчас отдыхает!

– Понимаю, – кивнула Мона. – Перелом ровно посредине между двумя полнолуниями. На это потребуется время… Держи!

Она протянула мне корзину и показала, что в ней.

– Это календула. Заваривай как чай и давай ей как можно чаще, по меньшей мере два раза в день. Но вечером – вот это. Это шнитт-лук. А еще там несколько флюоритов[7], их нужно класть под подушку. Они способствуют заживлению.

В корзине лежали маленькие красивые пакетики с сушеными листьями и приправами. И еще три зеленоватых камня неправильной формы. Они загадочно мерцали.

– Передавай ей большой привет, – сказала Мона, когда я взяла у нее корзину.

Она осталась стоять на крыльце, а я пошла искать Электру. И нашла: она стояла у маминого дивана и своей маленькой перепачканной в земле ручкой гладила ее по щеке, но мама не просыпалась. Электра казалась такой заботливой и понимающей, хотя она еще совсем маленькая. Словно догадалась, что с мамой сейчас надо обращаться бережно. Я взяла ее за руку и отвела к Моне. От ее резиновых сапог на полу гостиной остались грязные отпечатки.

Когда они шли через улицу, Электра обернулась и помахала мне рукой. Уж не знаю, лозоходец она или нет, но одно точно: она избранный ребенок, призванный радовать всех в моей семье. Как только они ушли, по лестнице из подвала поднялся папа.

– Кто приходил? – спросил он и, заглянув в корзину, кивнул: – Ага!

Мы посмотрели друг на друга. Очень мило со стороны Моны принести календулу. Но это, пожалуй, не совсем то, о чем мечтает моя мама. Посовещавшись, мы поставили корзину в кладовку с пылесосом, подумав, что пылесосить мама точно еще не скоро соберется.

Тут я заметила, что руки у папы в земле, как у Электры. Наверное, он пересаживал в подвале свои горшечные растения. Взяв книгу, я села рядом с мамой в гостиной и стала читать.

Так прошел вечер. А в пятницу Ореста не было дома – кажется, он поехал тренироваться в спринтерской эстафете с той командой, в которую его так хотел включить наш учитель физкультуры, поскольку Орест бегает быстрее всех в школе.

Кстати, я и не хотела уходить из дома – уж наверное, мама и папа хотели бы видеть своего единственного ребенка дома во время пятничных посиделок, когда мама оказалась почти обездвижена.

Достав из кладовки листья календулы, я заварила маме чай и налила в ее любимую чашку. Мама сидела на диване в пижаме. Она была немного взъерошенная, и бледная, и к тому же вялая, поскольку нога теперь все время болела.

– А что, это вкусно, – сказала мама, потягивая чай. Я не сказала, что его принесла Мона. Но успела втихаря спрятать три зеленых камня под подушкой.

Не то чтобы я верила, будто это помогает. Просто на всякий случай.

Таким образом, уже наступила суббота, когда мы с Орестом собрались в его комнате, чтобы открыть деревянный ящичек, найденный в погребе. Боковины ящичка были серо-коричневые и сырые. Я осторожно, чтобы не насажать заноз, провела ладонью по крышке. Ящик не был заперт, просто закрыт сбоку небольшой задвижкой, а внутри что-то лежало – стоило наклонить его, как внутри перекатывался и грохотал какой-то тяжелый предмет.

– Ты правда его не открывал? – спросила я Ореста. Ящик простоял у него в комнате несколько дней! Я на месте Ореста умерла бы от любопытства.

– Конечно нет, я тебя ждал, – сказал он серьезно. Но потом отвел глаза в сторону и пробормотал: – Ну, если честно, то не дождался. Открыл. Просто не мог удержаться. Но сейчас ты открой, увидишь! Я ничего тебе не буду говорить.

– На счет три, – решила я. – Раз, два… три! – и подняла крышку.

Внутри коробки лежала такая маленькая… Да, именно… такая маленькая… штучка.

Понятия не имею, как ее назвать.

Это был предмет из серебристого металла. Маленький – размером, наверное, сантиметров пять-шесть. На боку у него какие-то странные кнопки. А посредине – отверстие с толстым белым кантиком по кругу. На металле над отверстием большими буквами было выгравировано имя: С WHEATSTONE. Ниже было написано INVENTOR – что по-английски значит «изобретатель» – и указан адрес в Лондоне. Стало быть, в Великобритании. Но что же это за штучка?

Я взяла ее и повертела в руках. Металл был холодный на ошупь. Я потрогала кнопочки. На две из них можно было нажать. Попыталась заглянуть в отверстие, но это ничего не дало.

– Ты знаешь, что это такое? – спросила я Ореста. Он только покачал головой.

– Нет, хотя долго ломал голову. Не понимаю, для чего эта штука предназначена. Письмо я тоже посмотрел, но там все так сложно. Может быть, там написано про эту вещь. Но у меня не хватило сил прочесть все.

Я заглянула в ящик, и точно: как в прошлый раз, на дне лежало несколько тонких пожелтевших листов. Я осторожно расправила их и прочла вслух.

Вот письмо. Как обычно, внизу я кратко пересказала, о чем оно. Читать его правда жутко трудно.

– Польхем! – воскликнул Орест. – Так прямо и написано? Точно Польхем?

– Ну да, – ответила я. Имя показалось мне знакомым, я где-то его слышала – и вдруг вспомнила: ведь об этом человеке мне уже рассказывал Орест! – Он тоже был инженером, да?

– Да, – ответил Орест. – Он жил давным-давно. Создавал модели различных механических соединений и…

– Хорошо, – перебила я его. – Давай сначала дочитаем до конца, хорошо?

Мне не терпелось узнать, что было в том документе, который незнакомец показал Акселю. Я стала читать дальше:

– Инструкция по применению, – проговорила я. – Там разъясняется, как действует астролябия! Эх, нам бы такую инструкцию!

Все это показалось мне чудовищно увлекательным. Ах, если бы только узнать, как работает астролябия! В глубине души я надеялась, что астролябия может управляться пересечениями силовых линий. А вдруг эти пересечения смогут вернуть хотя бы часть того старого, что ушло навсегда? Что-нибудь такое, что сейчас погребено под шоссе и заправками? Забытая сила… «Все, что привыкли мы видеть вокруг…» – так сказано в песне фрёкен Сильвии. А пересечения силовых линий – это ведь природное явление, не так ли? Что, если они могут вылечить моего папу?

– Как ты думаешь, любой может использовать астролябию, если просто иметь инструкцию? – продолжала я. – Или нужно быть избранным ребенком-лозоходцем?

Но Орест, само собой, думал совершенно о другом.

– Польхем и Сведенборг? – проговорил он. – И братья Эрикссон? Неужели?

Польхем, как разъяснил мне Орест, – это человек, который жил давным-давно и занимался механикой и расчетами. Судя по всему, очень известная личность. А вот про Сведенборга мы никогда не слышали. Но больше всего нас заинтересовало то, что связано с братьями Эрикссон.

Нильс Эрикссон был нам уже знаком. Именно он построил в Швеции первые железные дороги. Например, дорогу от Стокгольма до Гётеборга – ее грохот я слышу каждый день, выходя в сад или шагая в школу. Аксель украл астролябию у Нильса Эрикссона. Стало быть, у Нильса был еще брат? Джон?

Орест, конечно же, знал все о Джоне Эрикссоне. Достав с полки книгу, он открыл страницу с изображением строгого мужчины и стал читать мне вслух, записывая самое главное в блокнот.

– А вот это? – спросила я, указывая на страницу. – Это ты не хочешь записать?

Я прочла через плечо Ореста: «Рассказывают, будто «маленький серый старичок» однажды предсказал, что дети, родившиеся в маленьком домишке в Лонгбан-схюттан, где выросли братья Эрикссон, будут творить великие дела».

Предсказание! К тому же предсказание, которое сбылось! Оба брата творили «великие дела», строили железные дороги и военные корабли.

– Ха! – сказал Орест. – Эту историю кто-нибудь в Лонгбансхюттане наверняка придумал гораздо позже, когда братья уже прославились. Маленький серый старичок – а это кто еще? Гном?

Он не добавил в свой блокнот ничего про маленького серого человечка. Но вот об истории несчастной любви написал! Почти столько же – про нее и несчастного сына, как и про изобретения Джона Эрикссона! Получается, ему не так уж чужда романтика, моему другу Оресту.

– Идем в библиотеку прямо сейчас! – предложил Орест. Он держал в одной руке блокнот, а в другой странную серебристую штучку. – Посмотрим, удастся ли нам выяснить, что это за штуковина.

– Но, может быть, попытаться сперва разгадать шифр? – предложила я. – «У инструмента есть ключ…» Как ты думаешь, он имеет в виду астролябию? Попробуем шифр Виженера, который Аксель использовал в прошлый раз? И что-нибудь написанное на астролябии в качестве ключа? Может быть, Fides Scentia?

Но как раз Fides Scentia Орест уже попробовал – оно не подошло. Орест считал, что мы должны выяснить, что это за странная штуковина, чтобы продвинуться в решении шифра.

– Так вот, – сказал он, – мы должны пойти в библиотеку.

Прекрасное предложение. Правда, теперь у меня есть собственный смартфон, с которого я могу выйти в интернет. А Орест может чисто теоретически пользоваться маминой компьютерной комнатой, когда захочет. Единственная проблема заключается в том, что моя мама все сурово контролирует – и мой смартфон, и что Орест делает на компьютерах. Если мы начнем из дома гуглить Джона Эрикссона и странные штучки, мама тут же спросит, зачем нам все это. И что мы тогда ответим?

Куда надежнее воспользоваться читательскими компьютерами в библиотеке. Плюс там всегда можно спросить библиотекаря о том, что трудно найти в сети.

Но я не могла тут же взять велосипед и поехать в библиотеку. Потому что обещала поехать с Санной и ее папой в Гётеборг, чтобы пройтись по магазинам.

Попрощавшись с Орестом, я столкнулась на крыльце с Моной. В руках она держала осколки цветочных горшков, виду нее был озабоченный.

– Надо еще соли, – пробормотала она.

Но я спешила и не могла остановиться, чтобы расспросить ее, что случилось.

Когда мы вернулись из города, папа Санны высадил меня почти у дома. Ноги болели – мы проходили вверх-вниз по улицам несколько часов.

Едва я переступила порог, как мама окликнула меня из гостиной.

– Малин! – крикнула она. – Иди сюда!

Я так и застыла. Казалось, по гостиной пронесся ураган. Книги с полок валялись, разбросанные по полу, опрокинутый стул лежал на спинке, подушки с дивана, обычно стоящие ровными рядками, были сложены рядом высокой стопкой.

Я стояла открыв рот.

Что натворила мама?

Но потом я заметила лежащую головой у мамы на коленях Электру. Малышка крепко спала, засунув палец в рот.

– Да, наконец-то она заснула! – сказала мама. – Она уже давно здесь – внезапно выросла передо мной тут, в гостиной, когда я и не ждала ее совсем. И она, конечно, ужасно милая, но я не могу уследить за ней, когда мне не встать! А у Моны, небось, и телефона нет, так что я не могла позвонить ей и попросить забрать Электру. К тому же я не знаю, куда подевался Фредрик, – он не взял с собой телефон!

Мама говорила и весело, и раздраженно. Она ведь очень любит Электру… но не так-то просто приглядывать за маленьким ребенком, когда сам прикован к дивану.

Я стала собирать с пола диванные подушки. Мама так устала, что тоже задремала на диване рядом с Электрой, пока я расставляла книги по местам.

Чем, собственно говоря, занят папа? Почему он не дома, почему не ухаживает за мамой?

На журнальном столике лежал мамин планшет, дисплей еще не погас. На нем была картинка: секция таунхауса. Я закрыла это окно, и тут же появилось новое, с другим домом. А потом – квартира в квартале Хюлан неподалеку от нас.

Почему мама вдруг так заинтересовалась жильем? Это совершенно необъяснимо. Если только не… внутри у меня все похолодело.

1. Люди, которые гуглят дома, – это люди, которые собираются переезжать.

2. Наша семья не собирается никуда переезжать.

3. Кто же тогда хочет переехать?

4. Мама? Мама и папа собираются разводиться?

Я по-прежнему пыталась отогнать Очень Плохую Мысль о разводах, когда Электра проснулась. Я отнесла ее к дому Ореста.

И – угадайте, кого я застала? Там за кухонным столом преспокойно сидел папа и помогал Моне сортировать по кучкам разные семена.

Папа объяснил: сначала он типа был в лесу, а потом помогал Моне с этими семенами. Не могу сказать, что мне это показалось убедительным. Но расспрашивать почему-то не хотелось… Скорее всего, я просто боялась его ответов. Вернувшись домой, ни я, ни папа ни словом не обмолвились о том, где он был. Он всячески старался компенсировать свое отсутствие, приготовив на ужин лазанью. А еще принес удлинитель, чтобы мама могла заряжать свой ноутбук, не вставая с дивана.

В воскресенье мы с папой сели на поезд и поехали в Гётеборг, а потом на трамвае в Валанд на мои занятия по виолончели. И тогда я решила для себя, что у мамы с папой все хорошо, а то, что я надумала себе про разводы и переезды, – полная чушь. Наверное, маме просто любопытно. Может быть, кто-то из ее знакомых собирается переезжать.

На улице было солнечно и хорошо, так что после занятия мы дошли пешком до Центрального вокзала, вместо того чтобы ехать на трамвае. В этом случае надо пройти вдоль всей авеню. Это широкая улица в центре Гётеборга, и мне очень нравится идти по ней, когда хорошая погода, народу немного и никто никуда не спешит. Ясное дело, когда на улице тепло и светло, люди спешат гораздо меньше обычного.

Мы остановились и купили фалафель с уличного прилавка.

Тут прилетела чайка и давай кричать – да еще с таким видом, будто хочет мой фалафель! Не получив его, она схватила с земли обертку от мороженого, а потом взлетела и уселась на голову статуи, изображавшей мужчину в пиджаке, который стоял и читал какую-то бумагу. Статую окружал сквер, она стояла на большом постаменте. Я прочла надпись: «Джон Эрикссон».

Брат Нильса Эрикссона!

– Это же он! – воскликнула я.

– Кто? – спросил папа, вертя головой и разглядывая прохожих. Конечно же, он подумал, что я увидела кого-то из знакомых.

– Джон Эрикссон! – сказала я, указывая на статую.

– Ах вот что… – удивленно проговорил папа. – Это мама любит тебе о нем рассказывать?

Ясное дело, он подумал именно так, ведь мама наверняка чувствует свое сродство со всякими техническими гениями.

– Он был изобретателем, – сказала я. – Сам из Швеции, но потом уехал в Великобританию и США.

Папе стало любопытно. Достав телефон, он начал гуглить.

– Изобретатель гребного винта в судостроении! – воскликнул он. – Создал знаменитый броненосец «Монитор». Но… какой ужас.

– Что такое? – спросила я. – Он сделал что-то плохое?

– Нет-нет, – ответил папа. – Ему поставили памятник, это хорошо. В 1897 году скульптору по фамилии Фальстедт поручили отлить статую Джона Эрикссона. Он собирался сделать бюст, установив его на колонне, украшенной львом. А в лапах лев должен был держать гребной винт. Но ему не разрешили делать такую статую, вот и пришлось изваять Эрикссона в полный рост, с руками и ногами. И это оказалось так сложно, что он совершенно выдохся – выгорание, как говорят сегодня. И вскоре после того, как статуя была закончена, он наложил на себя руки.

Папа, похоже, очень расстроился. Раньше папа болел, потому что у него было что-то с сердцем. Но при этом очень много работал, был в постоянном стрессе. Думаю, поэтому он так огорчился из-за того скульптора.

Когда мы пошли дальше, он подавленно молчал. Наконец мы добрались до Центрального вокзала, который находится рядом с автобусным терминалом Нильса Эрикссона. То есть братья Эрикссоны почти встретились на двух концах одной улицы!

Должно быть, я проходила мимо этой статуи сотни раз. Но тогда я не знала, кто такой Джон Эрикссон. И Нильс Эрикссон, впрочем, тоже. А что, если Джон тоже держал в руках астролябию? А что, если он встречался с фрёкен Сильвией?

– Малин, – сказал папа, когда мы сидели в поезде по пути домой. – Как ты считаешь, мне стоит вернуться на прежнюю работу?

Я покачала головой. Не очень представляю себе, что там папа делал, на своей прежней работе. Но точно знаю, что он гораздо счастливее сейчас, когда ходит по лесу и собирает сосновые побеги вместе с Моной.

Орест в библиотеке хорошо поработал! Во-первых, ему удалось выяснить, для чего нужна та металлическая штуковина. Вот что записано в его блокноте:

WHEATSTONEs SYMPHOMIUM

Материал: металл

Размер: 5–6 см в ширину

С одной стороны виднеется большое круглое отверстие с белым кантом. По бокам белые кнопки. С каждой стороны по двенадцать. Спереди под отверстием гравировка:

By his majesty’s letters patent

C WHEATSTONE

Inventor

20, Conduit St. Regent Street

LONDON

Это музыкальный инструмент! Типа губной гармошки. В отверстие можно дуть, а нажатием кнопок по бокам извлекать разные звуки.

Изобретателя звали Чарльз Уитстон. Инструмент он запатентовал в 1829 году. Это был британский физик, ученый и изобретатель. Кроме того, он был человек замкнутый, не любил общаться с людьми.

В Лондоне стал профессором и сделал много важных изобретений.

Он автор «моста Уитстона» – прибора для измерения сопротивления, который до сих пор очень известен!

И еще он изобрел алфавитный указательный телеграф для передачи азбуки Морзе.

И, наконец, сварганил этот инструмент, потому что его дядя держал фабрику по производству музыкальных инструментов. Позднее он изобрел другой инструмент под названием КОНЦЕРТИНА – что-то типа гармони.

Он и его друг Лайон Плейфер очень любили криптографию и развлекались тем, что разгадывали зашифрованные сообщения в газетах. Уитстон придумал новую разновидность шифра. Хотя его создал Уитстон, шифр получил название по фамилии его друга Плейфера – его до сих пор считают шифром Плейфера!!!

Так что на сей раз Аксель, понятное дело, использовал шифр Плейфера![8]

– По поводу кода Плейфера написано в «Книге шифров»! – Орест ткнул пальцем в страницу.

«Книга шифров» Саймона Сингха[9]. Орест держит ее у себя, хотя на самом деле это библиотечная книга. На первой странице по-прежнему красуется клеймо «Библиотека Лерума», но книга бывает в ней лишь иногда и недолго: когда Оресту приходится ее сдать, чтобы тут же взять снова.

Меня мучили сомнения. Неужели Аксель так хорошо знал, кто изобретатель музыкального инструмента, что использовал шифр того же самого изобретателя? Зачем ему в таком случае понадобилось посылать нам ВЕСЬ музыкальный инструмент? Разве недостаточно было просто написать на бумажке «Уитстон»? Хотя нет, Аксель любил хорошо маскировать свои послания. Не хотел, чтобы его подсказками мог воспользоваться кто попало.

Я вертела в руках симфониум – судя по всему, инструмент назывался именно так.

– Так что, сюда надо дуть? – спросила я. Мне это показалось, мягко говоря, странным.

Орест радостно закивал:

– Да!

Я приложила отверстие с белым кантом к губам и подула. Губы защекотало, из инструмента вырвался резкий дрожащий тон. И правда, похоже на губную гармошку.

– Но кнопки заело, – добавил Орест. – Сыграть можно только две ноты.

Он оказался прав. Я попробовала все маленькие кнопочки по бокам симфониума – только две из них можно было сдвинуть с места. Нам достался музыкальный инструмент, на котором можно было сыграть только две ноты.

– Ну ладно, тогда расскажи о шифре Плейфера, – сказала я.

Оресту и так не терпелось: он тут же кинулся мне рассказывать.

– Остается один вопрос: как же подобрать слово-ключ? – сказала я. Придав голосу уверенность, которой у меня на самом деле не было.

– Ага… или какой фильм посмотреть в кино, – ответил Орест и пожал плечами.

Я заподозрила, что расшифровать послание окажется довольно трудно, даже если Орест и распознал, какой был использован шифр.

– Там написано: «У инструмента есть ключ», – проговорила я. – Что имеется в виду? Он говорил об этом странном симфониуме? Или… тебе не кажется, что нам надо взглянуть на астролябию?

Я так надеялась, что Орест скажет «да»! Астролябию я не видела с самого дня летнего солнцестояния, когда Орест забрал ее себе. Он не хотел рассказывать мне, где ее спрятал, – из-за того, что в прошлый раз Эйгир обманом выманил у меня астролябию. Так что я его даже понимаю… Но астролябия такая красивая! Я столько раз о ней думала, мне до боли хотелось снова ее увидеть.

Орест смерил меня долгим взглядом, словно хотел что-то сказать. Потом вздохнул и отложил свои бумаги с шифром.

– Ладно, – буркнул он. – Но ты жди меня здесь.

Так что я сидела в его комнате на аккуратно заправленном покрывале и ждала, а Орест исчез где-то в глубине дома – пошел за астролябией. Ощущение было, как в рождественский вечер перед раздачей подарков.

Когда он вернулся с красным футляром, меня уже трясло от нетерпения. Заметив это, Орест дал мне открыть футляр.

Астролябия оказалась еще красивее и загадочнее, чем я помнила. Идеально круглая и блестящая, со всеми этими таинственными линиями и стрелками. С одной стороны виднелось своеобразное кольцо, которое можно было поставить в определенное положение, на нем – изящно вырезанные птицы, собака и… рыба. Я и не помнила, что там есть рыба! Спереди нанесены отметки, которые, как мы думаем, должны обозначать положение звезд. Звездные поля, как называет их Аксель. И еще стрелки, три штуки. Одна из них в виде перечеркнутой стрелы, как и родимое пятно на руке у Ореста. На задней стороне загадочные штрихи – а они, наверное, связаны с земным излучением, земными токами.

На передней стороне много всего написано, какие-то мистические названия звезд. И еще там есть два слова: Fides SCentia. Это означает «вера и наука». Логично, чтобы это и было ключевое слово! Так что мы снова попробовали ввести Fides Scentia. Но получилось не лучше, чем тогда, с шифром Виженера.

– Может быть, он имеет в виду имя какой-нибудь звезды, – задумчиво предположил Орест. – Придется мне попробовать каждое из них… Или это какое-то слово, написанное на симфониуме! Придется и их проверить…

Проверить-то можно, но это займет уйму времени!

Так приятно было сидеть дома у Ореста и весь вечер болтать о шифрах; мне не особо хотелось возвращаться домой. Но в конце концов я пошла.

Как я и подозревала, папы дома не было. А у мамы болела нога, и ее все раздражало.

– Где он болтается целыми днями? – сердилась она. – Прогулки в лесу полезны, никто не спорит, но его нет целый день! Кто-то должен сходить в магазин. У нас даже кофе кончился!

Мама сидела на диване со своим ноутбуком. На журнальном столике лежала куча каких-то бумаг.

Я сбегала в магазин и купила кофе, а когда вернулась, папа уже пришел и мыл посуду в кухне. На нем была большая просторная рубашка – теперь он носит только такие – и потертые джинсы. Волосы отросли и растрепались. Внезапно меня поразило, насколько же иначе он выглядел до болезни, когда я была маленькая. Тогда на нем всегда были строгий костюм и белая рубашка и он все время куда-то спешил. Теперь он никуда не спешит и отказывается надевать пиджак с белой рубашкой. А вот мама в точности такая же, как тогда. И так же спешит, когда бежит куда-то со своей компьютерной сумкой. Ну, кроме тех случаев, когда она совсем не может ходить.

Я подумала, уж не поругались ли они, и попыталась расслышать отзвуки ссоры в голосе папы, когда он позвал меня к столу.

Похоже, я стала гиперчувствительна к оттенкам в голосе. А что, если мама с папой все же собираются развестись?

«Видишь ли, Малин», – скажут они мне. Вероятно, разыграют передо мной небольшую сцену, где они во всем единодушны. Сделают вид, что все это мило и приятно. Мама заранее что-нибудь испечет. Шарлотку с яблоками, например. Или пирог с корицей… нет, пирог с корицей не подходит, он пахнет Рождеством. Они не захотят портить мне Рождество. Решат подождать и рассказать мне все в январе.

Я сообразила, где ключевое слово! Ни с того ни с сего, в самый обычный вторник, взяла и вдруг догадалась. У инструмента есть ключ – это не полностью слова FIdes SCentia, не целиком, а только большие буквы: FI SC. Ключ, конечно же, FISC!

Я записала их в матрицу шифра Плейфера, точно как говорил Орест:

И начала расшифровывать секретное послание:

ЧДМЖУЦРУВРБЦРДЩРОЖЖРМЦОДХЭЕДНЖ

Сперва надо разделить буквы по парам:

ЧД МЖ УЦ РУ ВР БЦ РД ЩР ОЖ ЖР МЦ ОД ХЭ ЕД НЖ

А три правила, по которым разгадывается шифр, конечно же, действуют наоборот, когда он создается:

1. Если две буквы стоят в одном ряду, каждую из них заменяют на букву, стоящую в том же ряду СЛЕВА.

2. Если две буквы стоят в одной колонке, каждую из них заменяют на ту, которая стоит ВЫШЕ.

3. Если буквы не в одном ряду и не в одной колонке, то надо идти по РЯДУ, в котором стоит одна буква, пока не дойдешь до КОЛОНКИ, в которой стоит другая. Там находится нужная буква.

«Ч» и «Д» стоят не в одном ряду. Двигаемся от «Ч» до той колонки, где стоит «Д», и получаем «П». Затем от «Д» двигаемся до той колонки, где стоит «Ч», и получаем «О». «М» и «Ж» стоят в одном ряду. Движемся на одну букву назад. «М» превращается в «Л», «Ж» превращается в «Е»…

Когда я расшифровала сообщение, созданное при помощи шифра Плейфера, оно выглядело вот так:

Ответ звучал так:

Полетптицвхперенесенхномхдоме

То есть:

ПОЛЕТ ПТИЦ В ПЕРЕНЕСЕННОМ ДОМЕ

О, как увлекательно!

Но мне пришлось тащиться на репетицию оркестра перед рождественским концертом, прежде чем я смогла рассказать все Оресту.

Репетиция показалась мне невероятно долгой. И зачем только скрипке понадобилось повторять все трижды, а солистке на флейте – делать как минимум четыре паузы в пьесе «Святая ночь»? Не могли, что ли, играть побыстрей?

Вернувшись домой, я забросила виолончель к себе, побежала к дому Ореста и постучала в дверь. Мне открыла бледная девушка в оранжевой тунике.

– Добро пожаловать к Гелионавтам! – сказала она нараспев.

Я уставилась на нее. У нее были коротко подстриженные волосы и круглое лицо.

– Лучистая Луна занята. Ты записывалась заранее? – пропела она также медленно. Наверное, пыталась подражать Моне, но не совсем получалось.

– Э-э… я к Оресту, – пробормотала я.

– Да? – переспросила она с удивлением.

– Я его одноклассница, – пояснила я. – Живу напротив. Меня зовут Малин. А вот ты кто?

– Лив, – сказала девушка, на сей раз обычным голосом. – В общем, я прохожу тут практику. Две недели, а может, и дольше.

Она указала на маленький пластиковый бейдж, приколотый к ее тунике. «Практикантка» – было написано на нем большими черными буквами.

– Тебе нравится? – спросила я.

– Да, ничего, – ответила она. – А Орест – это сын Моны, да? Его нет дома.

– Понятно, – сказала я и пошла прочь. На дорожке мне повстречался мужчина с маленькой белой собачкой. Интересно, кто из них идет на сеанс к Моне: он или собачка?

Когда я вернулась домой, в прихожей стояли новые белые кроссовки. Сперва я стала ломать голову, что же за гости у нас, но потом сообразила, что их, наверное, купили Оресту! Я тут же проскользнула по лестнице вниз – в подвал.

В компьютерной комнате было пусто, но стул перед вторым по степени продвинутости маминым компьютером был выдвинут, а на спинке висел коричневый джемпер в катышках. Я села на стул и взглянула на экран. Ни о чем особо и не думая, просто на автомате, клянусь. Так бывает, когда случайно заглянешь в книгу человека, сидящего рядом с тобой в электричке, – просто взгляд упал. Как-то само собой получается. Я охнула, едва прочтя первое слово. И читала, читала…

Вот что я увидела:

Я услышала, как в туалете спустили воду, и через секунду в дверях появился Орест.

– Что ты тут делаешь? – крикнул он мне. Глаза расширились и почернели – казалось, он вот-вот поразит меня молнией. Но пусть не думает, что прийти в ярость имеет право только он один…

– А ты что тут делаешь? – закричала я ему в ответ. – Это что еще такое? Месина?.. Почему здесь написано «Месина»? И с какой стати ты с ней переписываешься?

Орест не стал орать в ответ. Помолчав, он проговорил:

– Короче… мне удалось разыскать ее в сети.

– Ту пропавшую девушку? – переспросила я.

– Да… И вот теперь пытаюсь убедить ее вернуться домой.

Он устало провел ладонью по лицу, как обычно делает, когда у него болит голова.

– Но пока не получается, – вздохнул он.

Я переводила взгляд с компьютера на Ореста и обратно.

Я ужасно злилась на него.

1. Почему он занимается этим тайно? Не сказав мне ни слова.

На это он ответил: я сама ему сказала, что не хочу больше слышать о Месине. И даже не хочу думать о том, как она несколько месяцев переписывалась с Оракулом (то есть с Эйгиром) – в точности как я. Вот он и решил не надоедать мне с этой темой.

2. Откуда он знает, что действительно переписывается с Месиной? Ведь это может быть кто угодно! Любой из последователей Эйгира, если он, например, хочет разузнать побольше об Оресте… и об Электре!

Он ответил мне, что совершенно уверен. И к тому же не рассказывал ничего такого… Но ведь никогда не знаешь, где можешь ошибиться!

3. Он не подумал о том, что все это увидит моя мама? И снова начнет исключительно сильно тревожиться?

Он ответил, что общается с Месиной в тайном чате и мама абсолютно точно не доберется до того, что он написал.

Вообще-то я думаю, что он недооценивает мою маму. Правда, сейчас она немного не в форме, но как только взбодрится, то наверняка выяснит, чем там занимается Орест. И уж точно я была уверена в том, что Оресту надо сделать кое-что посерьезней, чем переписываться с Месиной!

– Тебе надо позвонить в полицию! – заявила я. – Если и впрямь считаешь, что Месина в опасности, ты должен, конечно же, позвонить в полицию.

– А они как смогут вернуть ее домой? – спросил он. – Ведь никто по-прежнему не знает, где она.

– Ну тогда уж… не знаю, но… По крайней мере, брось это дело! Тебя только обманут!

Орест вздохнул.

– Что бы я ни говорил, она не хочет домой, – пробормотал он. – Меня это ужасно бесит.

– Потому что она не хочет, чтобы ее уговорили, – возразила я.

Орест замолчал. На несколько секунд он закрыл лицо руками, потом принялся остервенело чесать затылок.

– Малин, – произнес он тише, чем обычно. – Я потратил на это уйму времени… Пытаюсь их разыскать… заставить их прекратить свою деятельность… Не знаю, что делать…

Вот так Орест, рыцарь красного офисного стула. Он вышел на поле брани, чтобы уговорить последователей Эйгира? Он один со своим компьютером – против людей во всем мире, убежденных в своей правоте?

– Пока они верят, что я или Электра для чего-то там избраны, они не оставят нас в покое. Я всегда буду бояться, что они начнут охотиться за Электрой. И пытаться убедить ее примкнуть к ним. Я их не понимаю. Почему они не хотят думать своей головой? Почему готовы делать все, что скажет им Эйгир?

Сердце у меня застучало. Вот это-то я как раз прекрасно понимала. С Оракулом было так приятно потому, что можно было не думать и не задавать себе лишних вопросов. Кто-то другой решал за тебя, как все должно быть… другой, который всегда прав!

– Потому что так спокойнее, – выдавила я из себя. – Гораздо удобнее, когда другой говорит тебе, что надо делать.

– Но ведь Эйгир вовсе не добренький! – выпалил Орест. – Поверь мне, я его знаю! Ему наплевать на всё и на всех, кроме самого себя. Шансы на то, что этой Месине там хорошо, равны нулю!

Ей там нехорошо… Подумать только, я могла бы тоже отправиться к Оракулу. А потом обнаружить, что мне там нехорошо – да что там, просто ужасно – и что мне там не нравится. Вернулась бы я домой? Или мне было бы слишком стыдно? Только представить себе: прийти домой, проведя несколько месяцев у Оракула, и признаться, что тебя надули!

– Мне кажется, ты используешь неправильную тактику, – сказала я Оресту. – От твоих слов она чувствует себя полной дурой. Может быть, попробовать с ней соглашаться…

– Соглашаться?!

– Ну да… спросить, что она думает. Попросить ее пояснить свои мысли.

– Тогда она будет убеждать меня во всех этих бредовых вещах! – возразил он. Но мне показалось, что он задумался. Кажется, он по крайней мере поразмышляет о том, что я сказала.

– Кстати, я разгадала шифр, – вставила я наконец.

«Полет птиц в перенесенном доме» – так выглядел расшифрованный текст. Оставалось только найти перенесенный дом.

Придется еще раз пойти в библиотеку и пересмотреть все книги по истории Лерума! К счастью, мне удалось выманить Ореста из компьютерной комнаты и уговорить его поискать вместе со мной. Скоро мы знали о Леруме столетней давности больше, чем о современном. Каждый раз, когда нам попадалось что-нибудь о перенесенном доме, я делала там закладку. Как ни странно, их оказалось несколько! В Леруме не раз переносили дома.

Подумать только: переносить с места на место весь дом! Каждую доску. Каждый гвоздь. Когда мы перелистали все книги, у нас образовался целый список перенесенных домов.

Первый находился совсем рядом с библиотекой. Его еще называют голландским домом, потому что там когда-то жили какие-то голландцы. Мы могли заглянуть туда по дороге домой.

Голландский дом оказался белым и деревянным. У него было два полноценных этажа и еще чердачный с небольшим окном. А также башня сбоку.

– Какой забавный дом! – сказала я Оресту. Мы хотели подойти ближе и зайти в ворота, чтобы рассмотреть его получше. Но это было невозможно – во дворе толпились люди, они там копали, прыгали, качались и кричали. Дети!

Табличка на воротах сообщала, что в доме находится детский сад. Чрезвычайно здорово ходить в такой садик, особенно если тебе разрешают поиграть в башне. Но все эти дети и воспитательницы, конечно, мешали нам с Орестом искать подсказки. Не могли же мы ввалиться во двор садика без всякой причины!

– Смотри, Малин! – сказал Орест и кивнул на дом. – Под крышей.

И тут я тоже увидела. На самом верху на одном из фасадов красовался декоративный элемент. Деревянный, совершенно ненужный, прибитый туда только для красоты. Это были две резные птицы: одна летела вправо, а вторая – влево. Полет птиц…

Похоже, нам именно сюда!

Нам даже не понадобилось изучать другие дома из нашего списка.

Возвращаясь обратно из голландского дома, мы с Орестом не особо торопились. Я очень люблю кататься на велосипеде вдоль реки и смотреть, как маленькие лодочки качаются на воде. Впереди нас на велосипедной дорожке я увидела двух человек, которые шли не спеша, глядя на реку. Одного из них я сразу узнала по белому платью до земли и полосатому пончо, накинутому сверху. Это была Мона. Она улыбалась тому, кто шел рядом с ней. Я видела только его спину. Это был мужчина в длинной рубашке с черным спортивным рюкзаком на спине, совсем не подходящим к остальной одежде, но рюкзак я узнала. Папа! Значит, это папа с Моной.

Орест тоже их заметил.

– Но если мама здесь, где же тогда Электра? – воскликнул он и принялся крутить педали как сумасшедший.

Не прошло и минуты, как мы догнали их.

– Мама! – тут же заорал Орест. – Где Электра?

– И вам здравствуйте, – спокойно ответила Мона. – Катаетесь?

– Где она?! – крикнул Орест.

– Осталась с Лив, – улыбнулась Мона. – Ненадолго.

Орест покачал головой и приготовился сломя голову нестись домой.

– А вы что тут делаете? – спросила я папу.

Хотя папа, начав ходить на встречи, организованные Моной, обзавелся рубашкой с большим солнцем, вышитым на груди, он надевает ее далеко не каждый день. И это, пожалуй, хорошо. В ней он смотрится так, словно нарядился на маскарад. А вот Мона будто родилась в этой своей особенной одежде, и на ее фоне как раз все окружающие типы в джинсах выглядят странно.

– Мы только хотели… – начала Мона, но папа перебил ее.

– Да просто пошли посмотреть на реку, – сказал он. – Моне понадобились водные растения… для мазей.

Мона с удивлением посмотрела на него. Я готова была поклясться, что он врет. Или, по крайней мере, не рассказывает всей правды. Но почему?

– Ну, увидимся дома, – бросила я и кинулась догонять Ореста, который уже уехал далеко вперед.

Однако догнать его мне не удалось. Когда я проезжала под трассой, начался дождь. Мышцы у меня разболелись, пока я ехала вверх по длинному склону к нашему дому, и, когда я ставила во дворе велосипед, ноги у меня дрожали.

Едва я открыла дверь, как в нос ударил запах имбирного печенья. А это самый вкусный запах, какой только есть на свете! Повесив мокрую куртку, я сняла в прихожей кроссовки и промокшие носки и пошлепала в кухню.

Мама сидела на кухонном стуле возле столешницы, положив больную ногу на другой стул. Она рылась в ящике.

– А, как хорошо, что ты пришла! – сказала она, увидев меня. – Я ищу формочки для печенья. Они должны быть там же, куда я положила их в прошлом году. Но вот куда?

О, как я обрадовалась, что мама взбодрилась настолько, что решила испечь печенье! Я подошла к миске с тестом и приподняла полотенце, которым мама его накрыла.

А-ах! Этот запах корицы, имбиря, кардамона и гвоздики… От него внутри становится так тепло. Это запах Рождества, запах дома, всего того, что в этом мире означает тепло и безопасность. Кстати, тесто для печенья даже вкуснее, чем само печенье.

Понюхав тесто, я помогла маме найти формочки и скалки и достать подкладку для раскатывания. Мы поставили все это на кухонный стол, чтобы сидеть друг напротив друга и раскатывать. Нужна целая вечность, чтобы раскатать тесто тонко-тонко, а потом вырезать формочками фигурки. Потом нужно аккуратно поднять их со стола и переложить на противень так, чтобы они не порвались и не свернулись. И наконец их нужно поставить в духовку – ровно на столько, чтобы они затвердели и стали хрустящими, но при этом не подгорели. У нас то и дело получается противень совсем черных печенек, прежде чем мы рассчитаем идеальное время выпекания.

Мама всегда делает двойной замес, потому что мы едим много печенек. Стало быть, раскатывать тоже приходится вдвое больше. Времени уходит уйма!

Я включила в мобильнике рождественские мелодии, чтобы создать нужное настроение. И на этот раз мама не протестовала, хотя еще только ноябрь.

Мы болтали, раскатывая и перекладывая печенье на противень. Мама рассказывала о своем детстве, обо всех тех вкусностях, которые пекла бабушка, и как мама с сестрой лазили в банки с вареньем.

В этом году ставить противни в духовку и вынимать выпало мне, ведь мама не могла скакать по кухне на одной ноге.

Когда я ставила последний противень, мне вдруг бросилось в глаза, что у печенек не обычная форма – не сердечки и не звездочки, как было всегда.

– Мама! – воскликнула я. – Это ты такие наделала?

– Угу, – ответила она. – А что?

– Это же рыбки! – сказала я. – Я даже не знала, что у нас есть такая формочка.

Мама рассмеялась.

– Конечно же, есть! – ответила она. – Ты сама ее выбрала в магазине, когда была маленькая. Решительно заявила, что хочешь именно такую. Неужели не помнишь?

Я покачала головой. Никаких воспоминаний.

– В последние годы мы ею как-то не пользовались, – сказала мама. – Но мне она очень нравится. Больше, чем сердечки, и меньше, чем елочки.

«Снова рыбки!» – подумала я, вынимая из духовки противень, по которому плыли коричневые румяные печеньки. Как раз в эту минуту вернулся домой папа.

– А-ах, какой запах! – радостно крикнул он еще из прихожей. И вошел в кухню, мокрый и раскрасневшийся. На длинной рубашке на уровне колен виднелись мокрые пятна. – О, как вкусно! – проговорил он и склонился над противнем.

Мы с мамой уставились на него.

– Ах да, в них же сахар! – проговорил он и снова выпрямился. Виду него был ужасно разочарованный.

Мама только покачала головой.

Мы ехали вдоль реки. Фонари на велосипедах освещали мокрую велодорожку впереди. Мы выбрали путь через мост Вамме, и, как раз когда оказались на середине старого каменного моста над темной водой реки Сэвеон, выглянула луна. Она висела над рекой, как светящаяся желтая тарелка, бросая на все вокруг загадочный отсвет. Сердце стучало в груди: как-никак, мы собирались сделать нечто запретное. Это ж надо – залезть среди ночи на крышу детского сада!

Орест захватил с собой веревку с крючками на конце. Точь-в-точь как у героев из мультиков: они ее обычно забрасывают куда захотят и элегантно карабкаются на любую скалу или стену. Но мы надеялись, что она не пригодится.

– Нам нужно всего лишь забраться по пожарной лестнице на второй этаж, – сказала я, когда мы поставили велосипеды у голландского дома. – Затем с перил балкона мы перелезем на крышу. И пройдем по ней на другую сторону, где под коньком висят эти птицы. Ничего сложного!

В кино такие штуки проделывают так, словно это легче легкого. Поначалу и у нас все шло хорошо – примерно до второго этажа. Но потом… я вдруг поняла, что два этажа – это очень высоко. В животе стало холодно, словно там лежали сосульки, и мне показалось, что вокруг слишком много воздуха. Перед самым балконом я остановилась.

– Что такое? – спросил Орест. – С лестницей что-то не так?

– Нет, все в порядке, – ответила я, судорожно цепляясь за ледяную ступеньку пожарной лестницы. Хотя на мне были перчатки, руки свело от холода. Сделав несколько глубоких вдохов, я почувствовала, что меня отпустило. Надо просто понять: здесь, наверху, взбираться по лестнице не труднее, чем у самой земли. Расстояние между ступеньками такое же, с ногами у меня все в порядке. Однако ощущение было какое-то другое.

Когда мы добрались до балкона, мне предстояло перебросить одну ногу через перила. И мне это удалось! Хотя сосулек в животе стало еще больше, и, когда Орест подобрался ко мне, я стояла и судорожно сглатывала.

– Ты в порядке? – спросил Орест.

– Конечно, – ответила я. – Просто немного запыхалась.

Мне не хотелось, чтобы он заметил мои трудности с преодолением высоты, раз у самого их нет. Кстати, да у меня и нет никаких проблем. Вообще.

Но, когда мы стали забираться на крышу, Орест все же пошел первым. Он выше меня, и ему легче подтянуться с перил балкона на саму крышу. Я стояла рядом, держа его за куртку, чтобы он, если что, упал обратно на балкон, а не вниз на землю. Но все прошло хорошо.

А дальше настала моя очередь.

Орест лег на живот на крыше, уперся ногами и протянул мне руку. Держась за нее, я, стоя на перилах балкона, пыталась залезть наверх.

Вокруг меня было невероятно много воздуха. И ужасно мало такого, за что можно зацепиться, – только рука Ореста и водосточный желоб, когда мне пришлось оторвать одну ногу от перил балкона и забросить ее на крышу.

Я покачнулась. «Падаю!» – промелькнуло в голове, и прошло несколько секунд, прежде чем я опомнилась от ужаса, а Орест схватил меня второй рукой и втянул на крышу.

Что-то со мной происходило. Нехорошее. Казалось, в животе уже целый ком льда. Ноги начали дрожать. Я скрючилась, обняла этот ком льда внутри себя и прижала колени к животу.

Тело отказывалось повиноваться мне.

«Будь мужественной, – говорила я себе. – Смелее!»

Но ноги не желали ничего слушать, а сердце отчаянно билось, словно маленькая напуганная птичка.

– Как дела? – спросил Орест. Голос у него был спокойнее некуда.

Я лишь потрясла головой.

– Ничего страшного, Малин, – сказал он. – Ты можешь подождать здесь. Просто сиди спокойно.

Я ничего не смогла возразить. Только подняла голову повыше, чтобы видеть Ореста, который, словно черная тень, оседлав конек крыши, продвигался небольшими отрезками к противоположному концу. Потом я закрыла глаза.

Через некоторое время он вернулся.

– Ничего не выйдет, – сказал он. – До птичек достаю, но только кончиками пальцев. Ничего не нахожу… возможно, что-то там есть под птицами – в смысле, в глубине.

Не может быть! Мы забрались так высоко, а достать разгадку не можем.

– Все из-за меня, – прошептала я. – Сижу тут, и никакой от меня пользы!

– Нет, – ответил Орест. – Ты ничем бы не помогла, если бы даже добралась туда. Руки у тебя точно не длиннее моих… а наклониться еще дальше вперед я не могу, потому что тогда упаду. Придется прийти снова, взяв с собой палку или что-нибудь еще длинное… в другой раз.

В другой раз? Никогда в жизни я больше не хочу залезать на такую высоченную крышу.

Оресту пришлось страховать меня всю дорогу вниз, от конька крыши и до балкона. По пожарной лестнице он спускался, придерживая меня сзади.

– Еще шаг, – говорил он. – И еще один. У тебя все получится, Малин!

Когда мы наконец спустились, ноги у меня были как ватные. Мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок. От стыда трудно было даже взглянуть Оресту в глаза.

– У тебя боязнь высоты, – сказал он.

– Я не знала, – пробормотала я. – Со мной такого никогда раньше не случалось.

Правда, я никогда раньше не лазила по крышам – поэтому, наверное.

Меня по-прежнему трясло.

– Ты замерзла, – сказал Орест, подошел ко мне и стал растирать мне руки поверх куртки, как делают, когда хотят кого-нибудь согреть.

– Я тебе только мешаю… – проговорила я.

Орест перестал меня растирать и посмотрел на меня.

– Ты просто боишься высоты, – сказал он. – Все чего-нибудь боятся. Высоты, или воды, или чего-нибудь еще. Ничего страшного.

Лунный свет упал на бледное лицо Ореста. Глаза у него казались такими же темными, как небо над его головой. Он выглядел как персонаж из сказки, как лесной эльф.

Он добрый, Орест. Но на душе у меня было по-прежнему мрачно.

В конце концов мы добрались до дома. Замерзшие, мокрые и, во всяком случае я, дрожа непонятно отчего. А подсказок как не было, так и нет.

Всю пятницу я чувствовала себя совершенно разбитой. Хорошо, что мы закончили в два часа, – я мечтала об одном: пойти домой и завалиться спать. Но ничего не вышло. У Ореста возникла идея! Сразу после школы мы забрали из садика Электру. Потом прошли всю дорогу до центра, через мост Вамме, к голландскому дому.

Вместе с Электрой я вошла в ворота детского сада. Она держала меня за руку и была как раз в меру грязная после целого дня в своем садике. Я очень надеялась, что у нее будет грустный вид.

По всему двору играли дети в резиновых сапогах и плащах-дождевиках, а воспитатели помогали им копать, бегать, плакать и смеяться, как обычно бывает, когда детский сад выходит на прогулку.

Тем не менее женщина в красной куртке сразу заметила нас, едва мы вошли во двор. Она с удивлением окинула нас взглядом.

– Здравствуйте, – сказала я. – Я нашла эту девочку вон там, – и я сделала неопределенный жест в сторону реки. – Она отсюда сбежала?

– Что?! – ужаснулась женщина. – Ты нашла ее совсем одну? Но она не из наших… Мераф! Алекс!

Двое других воспитателей в таких же красных куртках подбежали к нам.

– Вы случайно не узнаёте эту девочку? Может быть, это младшая сестра кого-нибудь из наших детей?

Оба воспитателя покачали головами.

– Она ходила у самой воды, – добавила я. – Я так испугалась, что она упадет в реку!

Воспитатели заговорили наперебой.

– Надо срочно позвонить в полицию, – сказал один из них, у которого все защитные брюки были перемазаны грязью.

– А может быть, все же подождать? – предложил второй. – Давайте пройдем вдоль велодорожки и посмотрим, не ищет ли ее кто-нибудь! Ты давно ее нашла? – спросил он меня.

– Не-а… я пошла прямо сюда. Я подумала, что она отсюда, из этого садика.

– Но ты уверена, что она действительно была одна? Никого из взрослых рядом?

– Ясное дело, нет, – ответила я. Со двора, как мне показалось, донесся глухой стук. Я понадеялась, что дело обстоит именно так, как я думаю. – Иначе я не привела бы ее сюда. Но… ой!

– Что?! – выкрикнули все трое одновременно.

– Кажется, вон там кто-то ее ищет… – я внимательно посмотрела в сторону улицы.

Все воспитатели уставились в ту сторону, и я этим воспользовалась. Я побежала туда же, а Электра побежала за мной.

– Стойте! – крикнул кто-то, пускаясь за нами. – Не убегайте, мы вам поможем!

Но я не остановилась, пока первая женщина, заговорившая с нами, не догнала меня. Тут я обернулась.

Как я и ожидала, все трое воспитателей смотрели на меня и Электру.

В следующую секунду из-за угла дома появился Орест и крикнул:

– Вы не видели мою сестру?

Теперь все уставились на него.

Электра крикнула:

– Орест!

И кинулась навстречу, протянув к нему руки.

Когда мы снова встретились у моста Вамме, Орест рассказал, что проскользнуть в здание садика и взбежать вверх по лестнице оказалось проще простого, пока все взрослые во дворе были заняты мной и Электрой. К счастью, дверь на чердак оказалась не заперта. А окно, расположенное прямо под резными птицами, удалось открыть. Но когда он пытался оторвать коричневый пакет, всаженный как клин позади птиц, то уронил его – пакет плюхнулся посреди двора.

– Как здорово, что тебе удалось отвлечь внимание воспитателей, пока я искал его! – улыбнулся Орест. – Малыши смотрели на меня, но никто ничего не сказал…

В некоторых случаях дошколята – лучшее, что есть на свете.

Пакет, который Орест обнаружил за резными птицами под коньком крыши, оказался плоским, как конверт, и достаточно большим. К тому же довольно тяжелым. Слишком тяжелым, так что там не одни листы бумаги. Опять Аксель посылает нам не просто письмо. Но что именно? Мы поспешили домой к Оресту.

Практикантка Лив стояла у двери и терла стену дома грубой щеткой. Часть черной краски уже отмылась, но все равно было видно, что на белой стене кто-то написал: «Прочь отсюда».

– Угу, – мрачно сказала она мне и Оресту, а потом: – А, привет, солнышко! – и радостно улыбнулась Электре. Похоже, эту девочку любят все!

– Где мама? – спросил Орест.

– Пошла за чем-то, – ответила Лив. – Кажется, за солью… но я могу присмотреть за Электрой!

Орест лишь сердито уставился на нее. К счастью, тут появилась Мона со своим мешочком соли и взяла на себя Электру, так что мы смогли побежать в комнату Ореста и закрыть за собой дверь.

Мы обменялись торжествующими взглядами. Орест взял линейку, аккуратно вскрыл конверт и перевернул его вверх ногами. На ладонь ему выпала ржавая металлическая пластина.

Она была круглая, с отверстием посредине, словно ее следовало куда-то вставить, чтобы она крутилась. На краях виднелись небольшие выступы, шершавые на ошупь. Вся пластина была усыпана дырочками – крошечными отверстиями, создававшими причудливый узор. Почти как звездное небо.

– Ну вот! – воскликнула я. – Снова какая-то непонятная штуковина!

– Да уж, похоже на то, – вздохнул Орест.

И, конечно же, в конверте лежало новое письмо.

Я стала читать письмо вслух:

Краткое содержание третьего письма, составленное Орестом и Малин

– Мне кажется, Аксель совсем забыл о Сильвии, – сказала я. – Его интересует только то, как самому использовать астролябию. Раздобудь он только инструкцию – не сомневаюсь, немедленно понесся бы в Лерум и откопал астролябию!

– Да-а-а, – задумчиво проговорил Орест. – Похоже, он надеется, что эти земные и небесные силы существуют в реальности, как гравитация, электричество и все такое. Он все еще мечтает их открыть.

– Да, и прославиться! – вставила я. – Но ведь Сильвия предупреждала, что эти силы могут быть опасны! И никто другой, кроме ребенка-лозоходца из будущего, не сможет воспользоваться ими без риска!

– Да, но… – пробормотал Орест. – Народ всегда сопротивлялся новому! Каким бы прогрессивным оно ни было. Вот прививки, например, или поезда, или все что угодно! Всегда находились нытики, которые стояли в углу и брюзжали, что это опасно и все может пойти не так. Но ведь все равно стоит попробовать!

Естественно, Орест говорил правильно. Но фрё-кен Сильвия не похожа на обычного нытика! Скорее уж на мистическую эльфийку… Я бы точно послушала фрёкен Сильвию, если бы встретилась с ней, а не это странное Сообщество! Они казались мне злыми и противными. Могут сжечь чужой дом только потому, что некому их остановить.

– И еще эта штука, – сказала я и провела пальцами по металлической пластине. Она так приятно щекотала пальцы своими многочисленными дырочками.

– Мне кажется, она как-то связана с кодом, – сказал Орест. – Возможно, ее надо положить поверх текста или что-нибудь такое.

Орест немного повертел в руках листок с закодированным сообщением.

– Ничего, – сказал он наконец. – Пока что.

Пластинку я оставила у себя. Может быть, спросим при случае папиных друзей из краеведческого музея. Орест забрал лист бумаги с закодированным текстом.

Я не сомневалась, что он, едва придя домой, тут же откроет «Книгу шифров» и начнет искать нужный, чтобы использовать его на этот раз.

Настало воскресенье, затем понедельник и вторник. Папа где-то пропадал целыми днями, а когда возвращался вечером, то всегда в длинной рубашке и только бормотал что-то неразборчиво, когда его спрашивали, чем он занимался. Бедная мама сидела на диване совсем одна, пока я была в школе. Гипс с нее снимут только через несколько недель, так сказал доктор. Хотя она, конечно же, все равно работала, положив ноутбук на колени.

Во вторник вечером я до того рассердилась на папу, что стала звонить ему. И тут же услышала жужжание из кухни. Он даже не потрудился взять с собой мобильник!

Ну все, с меня хватит.

– Где у нас вообще папа? – крикнула я маме.

Она сидела и читала газету – и ответила так, словно ей все равно:

– Точно не знаю…

– Не знаешь?! – выкрикнула я.

Мама подняла на меня глаза. Она придала лицу якобы непонимающее выражение, и это разозлило меня еще больше.

– Можешь перестать притворяться, – заявила я маме. – Это бессмысленно. Я знаю, что вы собираетесь разводиться.

– Что? – воскликнула она и выронила газету, так что та упала на пол. Я знала, что она не сможет поднять ее без посторонней помощи. – Что сказал тебе папа?

– Ничего! – выпалила я. – Я просто знаю!

– Что ты такое знаешь? – продолжала мама. – Мне он ничего не говорил!

Не говорил… о чем?

– Но ведь это ты собираешься переезжать, – сказала я. – Я видела, что ты все время гуглишь квартиры.

– Вовсе нет! – выпалила мама. – То есть… да, действительно, я смотрю квартиры. Но не для себя…

Я уставилась на нее.

– Девочка моя, – проговорила она. Глаза у нее стали грустные. И потом она рассказала мне все как есть.

Моя мама, как вы уже знаете, гений. Она такой гениальный программист, что у себя на работе стала настоящей звездой. Весной ей предложили работу мечты в Японии, но она отказалась, потому что, ясное дело, не могла уехать от нас (а мы не захотели переезжать туда). Но сейчас у фирмы, где работала мама, не лучшие времена. Ту программу, над которой она работала, – проект «Пи» и Fast Illinois Solver Code – не удалось закончить и сдать вовремя. А это означает, что фирма не получит денег. И, стало быть, не сможет заплатить маме зарплату. Вернее, они могли заплатить ей немного, но далеко не всё, что должны. Из маминого рассказа я мало что поняла, история показалась мне довольно запутанной. Но главное – мама стала зарабатывать гораздо меньше, чем раньше. И, поскольку папа не работает, хотя и уже поправился, у нас совсем мало денег. Так что, возможно, придется продать дом и переехать, сказала мама. Поначалу она думала, что мы сможем переехать в дом поменьше в Леруме. Но оказывается, сейчас жить здесь стало очень популярно, так что нам придется перебраться подальше. Наверное, совсем в другой город.

– Что?! – воскликнула я. – Разве ты не можешь просто устроиться на другую работу?

Но оказалось, что все не так просто: мама купила много-много акций фирмы, в которой работает. На все свои сбережения. И если она уйдет, то потеряет все деньги.

– Зачем же ты это сделала? – крикнула я.

– Тогда это казалось разумным, – проговорила мама. – К тому же в то время папа работал на хорошей работе, так что мы могли не бояться рисков… Но теперь…

Понятно. Ясное дело. Ведь папа не работает с тех пор, как заболел. С тех пор, как у него была та трудная работа, из-за которой он и дома почти не бывал, а уж если бывал, то вечно в стрессе и на всех раздражался. Теперь, поправившись, он не хочет снова браться за такую работу, и мне кажется, что это правильно. Хотя, с другой стороны, теперь он ничего не зарабатывает, только бродит с Моной по лесу и целыми днями собирает побеги дуба.

Бедная мама! Только теперь до меня дошло, что она в стрессе и вынуждена работать не переставая, несмотря на сломанную ногу.

Переезжать я не хочу. Не хочу перебираться даже в другой дом или квартиру в Леруме, хочу остаться в нашем доме. И уж точно не в другой город! Даже слышать об этом не хочу. Я всегда жила здесь! А теперь, когда Орест и Электра тоже здесь… Как я буду общаться с Орестом, если начну жить далеко отсюда? А Электра – к кому она будет убегать, если нас здесь не будет?

Если бы у нас только были деньги!

Если бы мы могли выиграть побольше денег.

Я подумала, не попробовать ли мне снова свой кулон с рыбками в качестве маятника.

Я спрошу: «Стоит ли нам купить лотерейный билет?» – и, если маятник ответит «Да», я попрошу папу сбегать в магазин и купить. Однако не думаю, чтобы маятник отвечал на такие вопросы. В смысле, будь все так просто, все давно обзавелись бы маятниками и каждый день получали бы правильные советы.

Деньги, которых хватит на целый дом… как достать денег, которых хватило бы на целый дом? Но… как я могла забыть? Ведь у меня есть деньги. Вернее, у нас с Орестом есть деньги. У нас есть вещь, которая стоит не один миллион, – астролябия!

Но не можем же мы ее продать?

На этот раз мне пришлось согласиться с мамой. Неплохо бы, если бы папа начал работать. Хотя бы немножко.

Раз уж в семье туго с деньгами, неловко просить у мамы или папы побольше на карманные расходы, хотя это и не помешало бы. Не надо было так часто заходить с Санной в кофейню – теперь у меня всего несколько монеток по десять крон. А ведь нужно подготовиться к такому важному дню!

27 ноября у Ореста день рождения. Он родился под знаком Стрельца. Символ Стрельца – стрела, перечеркнутая чертой. Именно так выглядит и родимое пятно на его руке. А еще именно так выглядит одна из стрелок астролябии. И я верю: значит, с Орестом связано нечто особенное. Возможно, дитя с лозой – это Электра, но и Орест имеет какое-то отношение к астролябии… А еще я точно знаю, что завтра у него день рождения.

Не то чтобы я всегда поздравляю друзей с днем рождения. Обычно я дарю подарки тем, кто приглашает к себе на праздник. Но Орест – это другое. Он почти часть моей семьи.

А в магазине Красного Креста всегда можно найти дешевые подарки.

Я повертела в руках несколько джемперов, но одежда, по-моему, не самый удачный подарок. Прошла мимо уголка со старыми игрушками. Посмотрела фарфоровые статуэтки – мне даже приглянулась свинка в красной рождественской шапочке. Такая милая и веселая! А потом я добралась до полки с книгами. Там теснились детские книги и еще много книг в бумажном переплете. На нижней полке я увидела что-то словно не отсюда – тонкий темный корешок. Мне стало любопытно, и я оттолкнула справочник восьмидесятых годов, закрывавший мне дорогу.

Книга была тонкая и продолговатая, в черной обложке. Я открыла наугад одну страницу. Красные и белые таблицы, сплошь заполненные цифрами. Ни одного слова. Только бесконечные ряды цифр. Скучно и непонятно. Зачем нужна такая книженция?

– Ты опять пришла? – раздался голос у меня за спиной. Это была женщина с прямыми волосами, которая в прошлый раз показалась мне знакомой. От ее голоса я вздрогнула. – Ой, прости, – сказала она. – Тут приходила другая девочка, похожая на тебя… Это вычислительные таблицы, – продолжала она, указывая на книгу с цифрами, которую я все еще держала в руках. – Очень старая книга. Раньше такие держали в кассах и других подобных местах, до того как появились калькуляторы. Но сейчас эти таблицы стали никому не нужны Никому? Тут меня как громом поразило: ведь если мы переедем, то нас здесь не будет и, значит, Орест не сможет приходить к нам и пользоваться нашими калькуляторами и компьютерами. Ему придется за этим приходить в школу, а там ему явно не очень уютно. Одному не посидеть, никак не сосредоточиться – там все время толкутся другие ученики. Так что ему очень пригодятся математические таблицы!

Книгу я купила. А еще – чашку, которая выглядела как медведь, – только потому, что она прикольная.

– Ой, так ведь это же Малин! – произнес у меня над ухом чей-то голос, когда я вышла из магазина.

У витрины стояла пожилая пара. Этих двоих я точно узнала: Инга и Торстен Росёны, жившие раньше в доме Ореста, до того как семья Ореста переехала туда весной. Сами они перебрались в Оторп – как я понимаю, теперь живут неподалеку от Герды.

– Как у тебя дела, Малин? – спросила Инга. – Как мама? И папа? Слышала, он поправился?

Инга умеет задавать вопросы. Я ответила, что мама сломала ногу, но папа чувствует себя прекрасно и у меня тоже все хорошо.

– А что за люди вселились в наш старый дом? Они вам мешают? Чем-то они там странным занимаются. Это что-то типа нью-эйджа?[10] Когда без конца бьют в барабаны. Они хоть ухаживают за домом? Или все пришло в полный упадок? В саду такой беспорядок. И они выкорчевали мой любимый розовый куст! – обиженно выпалила Инга.

Торстен не сказал ничего. Наверное, не успел.

К счастью, им пришлось уйти, прежде чем я успела на все им ответить. Они шли на встречу пенсионеров в Дергордене.

Вернувшись домой, я нашла на столе «Лерумскую газету».

Должно быть, в статье имелся в виду сад Моны. Соль-то, выходит, помогает не от всего.

Я решила устроить Оресту сюрприз. В школе я поздравила его только на словах, а потом пошла домой за подарками. Книгу и чашку упаковала в красивую бумагу. Вдобавок взяла из домашней аптечки несколько таблеток от головной боли – самых обычных, которые мама с папой дают мне, когда я болею, – и положила в чашку. Теперь у Ореста будет что-то еще помимо мятного чая, когда у него в следующий раз заболит голова.

Никто не открыл мне, когда я постучала в дом Ореста, но дверь, как обычно, была не заперта.

– Эй, есть кто дома? – крикнула я.

Ответа не последовало. Неужто Орест еще не вернулся?

Из прихожей мне видна была гостиная. Мона обзавелась новым горшечным растением, стоявшим теперь возле дивана. Зеленые блестящие листья, как у пальмы, вздымались под самый потолок. С веток свисали камни на ниточках, как украшения на елке. Подойдя ближе, я увидела, что это кристаллы. Я тронула один из них, и он стал раскачиваться на ветке, вперед-назад… мне показалось, что я слышу, как он движется в воздухе. Слабый шуршащий звук. Я остановила камень и приложила к уху.

В эту секунду в дверь постучали, и одновременно на лестнице, ведущей из подвала, послышались тяжелые шаги. Это Мона и Лив несли увесистые коробки.

– Лив, я открою, – сказала Мона. – Принеси, пожалуйста, из гаража остальные банки!

Из кухни послышался звон – казалось, Мона и практикантка расставляют на столе не меньше двухсот бутылок и банок.

Мона поспешила в прихожую, открылась дверь, и кто-то вошел. А я даже не успела поздороваться! Никто не знает, что я стою в гостиной с кристаллом в руке. Как глупо! Будто я специально сюда прокралась.

До меня донеслось, как Мона приветствует вошедшего, но в ответ послышалось лишь неразборчивое бормотание. Потом человек начал всхлипывать и разрыдался.

– Ну-ну, давай, проходи в комнату!

Голос Моны звучал успокоительно; сейчас они войдут в гостиную. А тут я! Нельзя допустить, чтобы они меня увидели! До чего неудобно, что я ввалилась без всякого повода, когда у Моны человек в слезах, со своим горем и все такое. Терпеть не могу, когда люди плачут. Меня охватила паника, я плюхнулась на пол за большими подушками рядом с диваном и притаилась.

– Ну вот, все хорошо, – продолжала утешать Мона. Я услышала чирканье спички, потом запахло ароматической свечой. По коврам прошуршали легкие шаги Моны, она обошла комнату, зажигая свои свечи, а потом ушла в кухню.

Но тут же вернулась и села на диван рядом с посетительницей. Я пыталась выглянуть из-за подушки, но лица женщины не было видно в полумраке.

– Я просто хотела спросить… – проговорила женщина между всхлипами. – Спросить, можешь ли ты мне помочь… найти ее!

– Пожалуй, будет лучше, если ты расскажешь все с самого начала, – услышала я голос Моны. – И выпей чаю. Это майоран. Он успокаивает.

Я услышала звяканье чашки, а потом снова раздался голос, на этот раз прозвучавший сурово:

– Но я не хочу, чтобы меня еще кто-то слышал!

Внутри у меня все похолодело. Она заметила меня за подушками!

Но Мона попросила Лив, которая, видимо, стояла в дверях, пойти на кухню и заняться другими делами.

О нет! Гостья сейчас начнет рассказывать о чем-то глубоко личном и суперсекретном… а мне деваться некуда, и я все услышу. Зачем только я, как последняя дура, спряталась за подушками?! Я старалась дышать как можно тише.

Несколько секунд в комнате было тихо. Казалось, женщина собирается с духом, потому что всхлипы зазвучали реже. Потом она выпалила:

– Месина, моя Месина! – и снова разрыдалась.

И я тут же догадалась, что женщина, сидящая на диване, – мама пропавшей Месины Молин.

Она начала рассказывать:

– Месина всегда была своенравным ребенком. Добрая, но… упрямая. У нее всегда свое мнение обо всем, поэтому и мало друзей…

Пока женщина рассказывала, я услышала, как что-то тихонько зашуршало у входной двери. Я подумала, что Лив пытается выйти, не мешая разговору, но как раз в эту минуту мама Месины снова громко заплакала.

– Помню, – продолжала она, немного успокоившись, – дочь все меня спрашивала, что такое хорошо, а что такое плохо, а я всегда отвечала: это бывает по-разному. Говорила: «Ну, это зависит от многого». Месина сердилась. Она хотела получить четкий ответ.

Хотела знать наверняка. «Откуда мне знать, как поступить, – спрашивала она, – когда никто не знает, что верно, а что неверно?»

Я тогда и внимания не обратила на это, – продолжала ее мама. – Надеялась, что все образуется, когда она вырастет, но потом… она пропала! Это была какая-то секта, я уверена. Они задурили ей голову. Секту возглавлял человек, называвший себя Оракулом… Полиция говорит, что его там уже нет, но ведь Месина так и не вернулась домой. Где она, ты можешь мне сказать?

Я ломала голову: о чем думает Мона? Кому, как не ей, знать, кто такой Оракул – в смысле, Эйгир. Но она не подала виду.

– Сколько лет Мелине? – спросила она.

– Не Мелина, ее зовут Месина… – проговорила ее мама и высморкалась. – С ее папой я познакомилась во время отпуска в Италии и больше никогда его не видела. Мы с ней всегда были вдвоем… Ей сейчас шестнадцать… скоро семнадцать! А пропала она в пятнадцать.

– Она совсем не выходила на связь?

– Только один раз. Вскоре после того как пропала… Послала мне сообщение, что у нее все хорошо, но домой она никогда не вернется… Даже не сказала, где она!

Голос снова потонул во всхлипах.

Мона говорила тихо, спокойно и уверенно.

– В какой день родилась Месина? – спросила она.

– Четырнадцатого марта, – ответила мама Месины.

Я похолодела. Четырнадцатого марта! Как я!

– Стало быть, Рыба, – кратко сказала Мона. Потом принялась раскладывать карты из колоды, лежавшей на столике. – Странно… – проговорила она. – Вижу сильную волю, как ты и говоришь, – сказала она маме Месины. Я услышала, как Мона кладет на стол новые карты. – Карты говорят, что она дома… может быть, она чувствует себя дома там, где сейчас находится. Но что она скоро отправится в путь. И знаешь, она совсем не так далеко. Она где-то недалеко отсюда. Совсем близко.

Мона разложила еще карты, потом добавила:

– Близко. И ей хорошо. Но скоро она совершит путешествие…

– Думаешь, она вернется домой? – прошептала мама.

– Это неясно, – ответила Мона. – Но надежда есть.

Я так долго пролежала за подушками, что в подошвах закололо.

Когда Мона и ее посетительница наконец поднялись с дивана и стало слышно, как они выходят в прихожую, я решилась потянуться и высунуть голову из-за подушек. В прихожей я различила спину Моны и маму Месины Молин, надевавшую перчатки. Но и кое-что еще! Тень и темноволосую голову, тихо удалявшуюся по коридору в сторону спален. Орест тоже подслушивал!

Когда за мамой Месины захлопнулась дверь, он обернулся, и наши глаза встретились.

Мы оба тут же кинулись к нему в комнату.

– Месина, – произнес он.

Я кивнула.

– Ты прав. Она должна вернуться. Бедная ее мама! – У меня буквально сердце разрывалось, когда я вспоминала ее слезы. – Ты должен уговорить ее!

– Я делаю все, что могу, – серьезно ответил Орест. – Но конкретно сейчас дела идут неважно.

Он рассказал, что Месина перестала отвечать на его сообщения. И он больше нигде не мог найти ее в сети.

– Но обещаю, что буду пытаться! – сказал он, и лицо его внезапно помрачнело. – Обещаю.

Думаю, по мне он увидел, что я вот-вот разревусь.

Я не верила, что у Ореста большие шансы уговорить Месину вернуться домой, посылая ей сообщения. Но он должен попробовать! Каждый всхлип, который я слышала в гостиной, – так же могли расстраиваться и мои мама с папой. И еще у нас – у меня и у Месины – день рождения в один день. Не потому ли Оракул первым делом связался именно с нами? В голове так и вертелись всякие мысли; некоторое время я стояла молча.

– Кстати, а ты что там делала? – спросил Орест. Да, вот именно!

– Поздравляю с днем рождения, – сказала я и протянула ему свои подарки.

Орест улыбнулся так, словно никогда раньше не получал подарков на день рождения.

Он очень обрадовался, пожалуй, даже слишком. Сказал, что так и будет хранить таблетки в чашке. И таблицы ему понравились, он сказал, что они очень интересные, – то и дело снова заглядывал в книгу.

– Послушай, Орест, – проговорила я и нервно сглотнула. – Может так случиться, что они тебе очень пригодятся.

И просто выложила ему все: про мамину работу, про то, что у нас не хватает денег и нам придется переезжать. Я знаю, что есть неприятности похуже, чем переезд. Но когда я говорила обо всем этом Оресту, в горле у меня стоял ком и я снова чуть было не заплакала.

– Но послушай! – тут же сказал Орест. – У нас же есть астролябия! Мы продадим ее, вот и будут деньги.

Я проглотила слезы.

– Знаю, – ответила я. – Только я этого не хочу.

Без астролябии мы никогда не узнаем, существуют ли земные токи и звездные поля. И смогут ли силовые линии вылечить папино сердце. И является ли Электра избранным ребенком с лозой. Как мне жить без всего этого? Как я смогу забыть, как смогу не думать о том, что имела в виду Сильвия в своей странной песне и почему астролябия так важна для будущего?

Пожалуй, чудо для меня в жизни важнее, чем крыша над головой.

Можно верить или не верить в то, что земные токи и звездные поля управляют всем, что происходит. В то, что случайности на самом деле подчинены большому смыслу.

Закончился последний урок пятницы, на котором мы с Анте работали вместе, заканчивая общее задание. Оказалось, Анте прекрасно умеет писать тексты. Трудно только заставить его это делать – он-то предпочитает болтать с приятелями о компьютерных играх и футбольных матчах.

– Что ты делаешь? – воскликнула я, когда Анте вдруг начал рыться в моих вещах.

– У меня пропала резинка… наверняка ты ее взяла… где у тебя пенал?

Он схватил мой рюкзак, висевший на стуле, и стал вовсю копаться в нем, но я тоже схватилась за рюкзак, потянула его к себе, и…

Металлическая пластина с отверстиями – та, которую мы нашли за резными птицами на фасаде голландского дома, – упала на пол посреди класса.

– А это что такое?

Анте бросился к ней быстрее молнии. Он поднял пластину с пола еще до того, как я успела наклониться. Повертел ее в руках, потрогал маленькие выступы.

– Отдай! – сказала я. Но он, разумеется, не отдал. Продолжая рассматривать пластину, погладил рукой заржавелую поверхность.

– И что ты делаешь с этой штукой? – спросил он.

– Не знаю, – пробормотала я. – Я даже не знаю, что это такое! Я ее нашла.

Нужно срочно что-то придумать! А я-то специально положила пластинку в рюкзак, чтобы никто – например, мама или папа – случайно не обнаружил ее дома.

– Нашла?

– В… в магазине Красного Креста! – соврала я. – Она лежала в коробке с другими вещами, которые я купила.

– А я вот знаю, что это такое, – заявил Анте. – Это музыка. У прабабушки масса таких штуковин.

Музыка? Мне показалось, что я ослышалась. А Анте отказался объяснить. Сказал, что я могу поехать с ним и посмотреть сама. Но только если сейчас, сразу после школы.

Ясное дело, я бы с удовольствием взяла с собой Ореста. Но я не знала, согласится ли на это Анте. Поскольку я живу так близко к школе, что хожу туда пешком и мне нет смысла брать велосипед – а Анте везде ездит на велике, – мы договорились, что я зайду домой, возьму велосипед и мы встретимся у продуктового магазина.

Так что я ничего не сказала ни Оресту, ни кому-нибудь еще. Пошла домой, вывезла из гаража велосипед и покатилась по улице Альмекэррсвеген вниз под горку.

Анте ждал меня, как и обещал, у продуктового магазина. У него, конечно, был спортивный велосипед с миллионом передач. Но он пустил меня ехать впереди, по крайней мере пока мы не выехали на дорожку вдоль реки. Там он обогнал меня, но только для того, чтобы продемонстрировать резкие повороты и ехать на одном заднем колесе. И каждый раз поглядывал в мою сторону, проверяя, вижу ли я, что он делает. Я игнорировала его как могла.

Как и в прошлый раз, Анте сам отпер дверь Герды.

– Это я! – крикнул он, и, как в прошлый раз, нам навстречу выбежал мопс по кличке Сильвия. – Я должен сперва с ней погулять, – сказал он. Я пошла с ним, стояла на улице и чувствовала себя глупо, пока Анте ходил туда-сюда с Сильвией и даже подобрал ее какашку в маленький черный пакетик.

За пределами школы Анте становится другим человеком: готовым позаботиться о собаке, не придуриваясь при этом, и таким нежным по отношению к прабабушке.

Когда мы вернулись, Герда вышла в кухню. Она потребовала, чтобы мы поели, и они с Анте достали булку, масло и сыр, а еще тот самый сок.

Герда спросила Анте, как его футбол, и Анте принялся рассказывать о последнем матче вплоть до последней передачи или как там это называется.

После трех бутербродов у меня возникло чувство, что Анте совершенно забыл, зачем я пришла.

– Пластина, – сказала я.

– Да-да, – кивнул Анте. – Давай проверим ее.

Но сначала нам пришлось убрать за собой в кухне, и только потом мы прошли в гостиную Герды, где хранилось множество старинных вещей.

Герда села в кресло. Казалось, она дремлет. Но на самом деле она внимательно разглядывала нас здоровым глазом.

У одной стены стоял старинный предмет мебели – кажется, это называется секретер. Что-то типа комода, только у него есть откидная доска, и она может послужить столом. Эта самая доска была опущена, и на ней стояла масса всяких декоративных штучек на вязанных крючком салфетках.

Анте положил руку на маленький деревянный сундучок, стоявший позади трех фарфоровых фигурок, изображавших трогательных детей в старинной одежде.

– Вот, – сказал он.

Взяв сундучок, он поставил его на журнальный столик, а сам принялся рыться в одном из ящичков секретера.

Сундучок был из темного дерева, раскрашен снаружи узором из цветочных завитков. На крышке было написано SYMPHONION. Я осторожно потрогала его. С одной стороны торчал металлический рычаг.

Тем временем Анте нашел, что искал. В руках он держал коробку.

– Вот пластинки, – сказал он и открыл крышку.

Внутри коробки лежало несколько покрытых ржавчиной пластинок с отверстиями, совершенно таких же, как та, которую принесла я. Вернее, почти таких же. На них было что-то отпечатано – буквы истерлись, прочесть было трудно.

На одной было написано WALZ ELEGANT, а на другой CONCERTINA DMAJ.

– Дай мне свою пластинку, – сказал Анте. Я достала из рюкзака пластинку и протянула ему. Он сравнил с другими из коробки. Они были точно такого же размера и такой же толщины. – Так и знал! – воскликнул он.

Анте взял сундучок с надписью SYMPHONION и открыл крышку. Внутри торчали какие-то металлические детальки, но Анте просто насадил пластинку на маленький штырек посредине и закрыл крышку. Потом несколько раз подергал за рычаг, торчавший из сундучка, и отпустил его.

Комната заполнилась ясными звуками. Казалось, из сундука доносится звон колокольчиков.

Мы замерли.

Звучала странная мелодия. Немного печальная и одинокая, но очень красивая: ее хотелось слушать снова и снова.

– Эту песню я никогда раньше не слышала, – прозвучал из кресла голос Герды.

Когда я ехала домой, уже совсем стемнело. Река с дорожки казалась совершенно черной, и фонари отражались в ней.

Всю дорогу я напевала мелодию, стараясь ее не забыть.

Дома я тут же пошла к себе, достала одну из пустых нотных тетрадок для заданий по сольфеджио и записала мелодию по памяти.

Это называется «со слуха» – когда можешь сыграть или записать мелодию, которую только слышал. А я неплохо научилась запоминать музыку на слух.

Но теперь нужно срочно сыграть ее, чтобы проверить, правильно ли получилось. Я достала из угла виолончель.

Глубоко вздохнула, пытаясь внутренне настроиться. Впрочем, когда я начинаю играть, необязательно быть сосредоточенной. Важнее начать. Когда я играю, сосредоточенность приходит сама собой. Просто вздохнуть, расслабить руки и плечи.

Моя виолончель слегка расстроилась. Я принялась настраивать ее, закручивая колки. C-G-D-A… Я провожу смычком по двум струнам сразу. Я умею определять на слух, когда все звучит правильно, когда два звука вибрируют вместе, как надо.

Когда виолончель была настроена, я стала играть мелодию, ноту за нотой. Иногда приходилось исправлять записанное мною со слуха.

Скоро я выучила ее.

Странная мелодия зазвучала в моей комнате. Рождаясь от моего смычка, дрожа на струнах, выходя из корпуса через эфы, она стала реальностью. И, едва сыграв ее, я поняла, что это мелодия песни Сильвии – той, которую она играла и пела давным-давно, почти на этом самом месте, где я сейчас. Вблизи усадьбы Альмекэрр, в Леруме и на этом самом инструменте. Моя виолончель как будто узнала эту мелодию.

Во мне зазвучали слова песни:

Я играла долго-долго.

Когда я спустилась в гостиную, мама сидела в комнате с мечтательным выражением на лице. Перед ней стояла пустая чайная чашка.

– Какая красивая мелодия, – проговорила мама. – Как она называется?

– Точно не знаю, – ответила я. – Просто старинная мелодия. Не знаю, есть ли у нее название.

– Мелодия Малин, – проговорила мама и улыбнулась.

Само собой, Орест был разочарован, что ему не удалось посмотреть музыкальную шкатулку. И немного обижен, что я не взяла его к Герде. Но, с другой стороны, доволен: ведь мне удалось выяснить, что это за загадочная пластинка.

Тем временем он и сам выяснил массу фактов о музыкальных шкатулках и записал все это в свой блокнот.

– Мне кажется, пластинка – это сообщение! – сказал Орест. – Отверстия – это какой-то код, который надо разгадать.

– Код? Но ведь это же мелодия… да еще и такая красивая. Разве Аксель не мог использовать пластинку просто для того, чтобы послать нам мелодию песни Сильвии? Там ведь было написано: «Песня и есть ключ»!

Но Орест не верил, что все так просто. С какой стати Аксель стал бы заботиться о мелодии? Нет, Орест был убежден: пластинка скрывала тайное сообщение, которое предстояло декодировать.

– Может быть, отверстия на пластинке надо преобразовать в азбуку Морзе. Как те самые телеграфные ленты, которые изобрел тот самый Уитстон. Разве не круто? Если сделать компьютерную программу, которая сможет проанализировать положение отверстий, то, возможно…

Глаза у него блестели. В мыслях он уже сидел в нашем подвале, перед маминым (вторым по степени продвинутости) компьютером и напряженно думал. Это было очевидно.

И, возможно, он даже прав.

– О’кей, – сказала я. – Давай попробуем.

Настало первое воскресенье адвента[11]. Я обожаю первый адвент, с этого дня Рождество начинается по-настоящему. Мы с папой подвесили звезды в окнах, поставили подсвечники на подоконники; мама из-за своей пострадавшей ноги, конечно же, не смогла поучаствовать. Потом зажгли свечи и поели имбирного печенья (папа не ел), а вечером в церкви был, как обычно, адвентский концерт.

Я так люблю, когда музыка заполняет всю церковь и все поют, – в такой музыке буквально плывешь, как в океане. Я смотрела в потолок, видела нарисованных ангелов и облака и думала об Акселе и Герде и обо всех тех, кто жил или живет там, где сейчас живу я. И они так же праздновали Рождество. Мама и папа сидели рядом на скамейке, и все было как положено. И я решила, что теперь у нас все будет хорошо.

Когда мы вернулись домой, я сразу же достала виолончель, потому что ей грустно стоять в углу в своем черном футляре. И нашла бумажку, на которой записала ноты песни Сильвии. Просто не в силах удержаться, я схватила смычок и сыграла ее снова. Но она звучала фальшиво. Только теперь я поняла: записывая ноты, я сделала ошибку. Первая нота не С, а В. Я взяла карандаш, стерла и…

Как же я не подумала! Почему не увидела этого сразу? Ведь ноты тоже обозначаются буквами. B-G-Е-А… Вот она, подсказка, ключевое слово, прямо у нас под носом. Вернее, висит на ушах, если так можно выразиться.

– Какую красивую мелодию ты сейчас играла, – сказал папа, который все это время сидел в гостиной и слушал. – Как она называется?

– Э-э… – пробормотала я. – Я ее просто так придумала.

– Продолжай-продолжай, сочиняй еще, у тебя хорошо получается! – сказал он.

Я плюхнулась на диван рядом с ним.

– Что мы будем делать на Рождество? – спросила я.

– В этом году отметим дома.

– Ну и хорошо, – ответила я. Иногда мы ездим к родственникам в другие концы страны, и это, конечно, тоже здорово. Но мне так нравится сидеть дома, где так уютно и в углу гостиной мигает огнями елка.

Я положила голову папе на грудь, прижалась к нему так близко, что услышала, как бьется его сердце.

Тук-тук, тук-тук. Почему так неровно?!

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я.

– Что? Ну да, – ответил он. – Просто немного устал.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Малин, – сказал он, – ты по-прежнему волнуешься из-за моего сердца? И кардиостимулятора?

«Да!» – хотелось мне закричать, потому что я волновалась из-за этого каждый день и каждый час.

Но я только пожала плечами, потому что не хотела признаваться в этом папе.

Папа пошел и принес толстую брошюру, где объяснялось, как устроен кардиостимулятор.

Он рассказал мне, как работает сердце, посылая кровь в каждый мельчайший сосуд тела. И что здоровое сердце никогда не стучит идеально ровно. Напротив – скорость, вернее, частота ударов постоянно меняется. Вверх и вниз, смотря что нужно телу. И еще он сказал, что кардиостимулятор, заставляющий его сердце биться, сделан очень хитро – он тоже умеет менять частоту сердцебиения.

Получается, так и должно быть – все время немножко по-разному.

Вскоре выяснилось, что у нас небольшая проблема. Я была убеждена, что ноты в песне Сильвии дадут нам ключевое слово и мы разгадаем шифр. Но какой длины ключевое слово? Иными словами, сколько нам взять нот из песни: две, три, пять или больше, – чтобы подставить их в шифр Плейфера? Если, конечно, это вообще шифр Плейфера…

– Мне надо к вам домой, – решительно заявил Орест. – Нам нужны компьютеры!

Я встревоженно посмотрела на него.

– Не для того чтобы общаться с Месиной, – пояснил он. – А чтобы разгадать шифр!

В понедельник после школы мы с Орестом пошли ко мне домой. Дверь была открыта, мы вошли.

– Привет! – крикнула я, как обычно, ожидая услышать голос мамы с дивана в гостиной.

– Приветствую! – ответил мне со второго этажа незнакомый басок.

Я уставилась на Ореста. Если долго фантазировать про всякие привидения, и духов, и еще Акселя – поневоле подумаешь, что это он…

Мы услышали тяжелые шаги по лестнице. В прихожую спустился незнакомый мужчина.

– Добрый день! – поздоровался он и улыбнулся, обнажив неестественно белые зубы. – Рогер Бундмарк, агент по недвижимости.

Агент. Из тех, кто помогает людям продавать свои дома. Этот агент бродил тут повсюду и все рассматривал: полы, потолки, стиральные машины, всё, что есть! Он постоянно что-то бормотал себе под нос – думаю, прикидывал, сколько может стоить наш дом. Мы с Орестом ушли в компьютерную комнату в подвале и закрыли дверь, но через некоторое время он зашел и к нам.

– Просторная и очень функциональная комната для детей разного возраста, – проговорил он.

Я понимаю, не его вина, что нам приходится переезжать, но мне ужасно, ужасно не понравился этот агент.

В тот вечер мама тоже была не в настроении. Жаловалась на боль в ноге, но мне подумалось, что и она тоже расстроена из-за дома. Зато папа был весел. Он ходил по дому, поливая свои растения в маленьких горшочках, а потом уселся читать «Лерумскую газету».

– Смотрите! – воскликнул он и протянул нам статью.

– О-ох! – простонала мама и уронила газету на пол.

Наш новый класс совсем не такой, как старый. В старом мы целую неделю договаривались, какую песню будем петь на окончание школы. А в этом всё куда быстрее. Мы еще только в седьмом, но уже решили, что, когда окончим девятый, отправимся всем классом в самое лучшее в мире путешествие. Однако самое лучшее, как все понимают, не может оказаться еще и самым дешевым. А это означает, что деньги надо начинать собирать уже сейчас. И в какой-то момент – я уже и не помню, как это получилось, – мы решили, что будем продавать рождественские снопы, которые вешают в садах для птичек.

Санна тут же предложила, чтобы она, я, Орест и Анте все вместе продавали наши снопы. Интересно, она специально это придумала, потому что считает, будто Анте в меня влюблен? Но спросить я не решилась.

В пятницу пора было забрать все снопы из школы, а потом сразу идти их продавать.

Мы взяли коляску Электры, чтобы куда-то их сложить. А потом кто-то из нас катил коляску, а кто-то стучал в двери, предлагая людям купить у нас снопы.

Продавец из меня никакой. Я застреваю уже на первом этапе – когда надо звонить в дверь к незнакомым людям. Для меня это ужасно трудно. К счастью, ни у Санны, ни у Ореста таких проблем нет. Оба прекрасно могут позвонить в чужую дверь и рассказать, что мы собираем деньги и все такое. Но лучше всего посылать вперед Санну, потому что она самая веселая из нас и на голове у нее красная рождественская шапочка. А мы с Орестом можем и рядом постоять с рождественскими снопами в руках.

Анте предпочел катить коляску. Меня это удивило – обычно его видно и слышно больше всех. Но, может быть, он тоже стесняется продавать что-то, хотя в остальном всегда норовит казаться таким смелым и крутым. А тут плелся за нами в своем новом толстом пуховике. По крайней мере, ему точно не холодно. Куда хуже было Оресту: на нем были его обычный дождевик, который ему мал, и перчатки.

Мы медленно прошли по улице в квартале, ближнем к лесу, останавливаясь у каждой двери. Во всех садах уже горели рождественские гирлянды: так красиво! Когда во всех окнах горят звезды, а на подоконниках стоят адвентские подсвечники, любой дом кажется таким уютным, что туда сразу так и хочется переехать. В начале декабря мы с мамой обычно ходим на предрождественскую прогулку и считаем звезды в окнах, хотя в этом году прогулки, разумеется, не получилось.

Все произошло, когда мы позвонили в дверь последней секции в длинном таунхаусе. Я буквально подпрыгнула, увидев, кто нам открыл, – я ее сразу же узнала. Но она-то меня не знает – когда сердце у меня бешено заколотилось, мне пришлось самой себе об этом напомнить. Сама-то я пряталась за кучей подушек, когда видела ее. Это была мама Месины Молин.

Какая удача, что Санна умеет так хорошо говорить, потому что я просто онемела. Мы вошли в прихожую, пока мама Месины искала деньги, чтобы расплатиться за два снопа.

– Смотри, сумка как у тебя! – весело сказала Санна, указывая на цветной рюкзак, висевший на вешалке. Мне было не до сумок – я стояла, не сводя глаз с фотографий на стене. На первой был пухленький младенец, радостно улыбавшийся на камеру. На второй – ребеночек с круглыми щечками и челкой, на третьей – тот же ребенок, но побольше и уже без челки. С каждой новой фотографией ребенок рос, волосы становились все длиннее, лицо вытягивалось, и на последнем снимке я узнала Месину. Там она выглядела так же, как на фотографии в школе. Пышные волосы взбиты и глаза подкрашены. Серьезное выражение лица.

– Спасибо! С Рождеством! – сказала Санна на прощание.

Но едва мы вышли на крыльцо, она повернулась ко мне:

– Что с тобой такое? Ты привидение увидела, что ли?

– Это мама Месины Молин, – ответила я. – Ты что, не обратила внимания на фотографии?

– Что, правда? – воскликнул Орест. У него был такой вид, словно он сейчас рванется обратно в дом. Как будто там он найдет Месину! Это единственное место на свете, где ее уж точно нет.

Анте понял, о чем мы говорим, и тут же давай придуриваться.

– Ах, та девчонка-привидение! – закричал он. – Привиде-е-ение!

Никто и моргнуть не успел, а он уже побежал в сад за таунхаусами и исчез за углом.

– Что он творит? – удивилась я.

Орест только покачал головой и схватился за ручку коляски.

– Идем дальше, – сказал он. – Он нас догонит.

Мы с Санной неуверенно двинулись за Орестом. Ясное дело, через пару минут Анте нас догнал. Пробежавшись, он поравнялся с нами и заявил, что заглянул в комнату Месины Молин.

– Откуда ты знаешь, что это именно ее комната? – спросила Санна.

– Потому что это самая обычная девчонская комната, – ответил Анте. – Там все так, словно она до сих пор живет, только пусто!

Я поежилась. А мои родители – случись мне пропасть, они тоже оставили бы мою комнату как есть? Наверняка. Оставили бы комнату ждать в надежде, что я вернусь.

Лучше поздно, чем никогда! Оресту удалось. Он расшифровал! Ну… или почти.

Он надеялся, что все сделает его компьютерная программа. Он написал прекрасную программу, которая проверяла шифр Плейфера с разным количеством букв в качестве ключевого слова, но это ничего не дало! Орест сам признался, что уже был готов сдаться. А потом подумал: вдруг это шифр Виженера, тот самый, который Аксель использовал в первых письмах к нам. И фишка в том, что ключом оказалась вся песня!

Любую мелодию можно записать нотами, обозначающими разные звуки. А ноты названы разными буквами. Поэтому, когда я записывала песню Сильвии, я записала такие ноты:

B G E A A B G E A B G E A A G #F G #F E B G E A

И именно эти ноты, то есть их буквенные обозначения, и есть ключевое слово! Так что, если песня начинается с нот B-G-E-A, это означает, что первую букву закодировали при помощи ключа В, вторую при помощи ключа G и так далее. Такой код разгадать очень сложно! Орест выглядел ужасно довольным, что ему удалось прочесть начало сообщения.

Подставив буквы, он получил решение:

Пятьотюжногоугломмсюа

Возможно, это означает «пять от южного угла…» – но что дальше?

Что именно Орест напутал, определила я. Я записала названия нот буквами, но перед одной нотой был знак, который называется «диез». Он пишется вот так: # – и означает, что звук на полтона выше. Разгадывая код, Орест пропустил этот знак и просто вставил букву F, стоявшую следом. Но я знала, что #F произносится как FISS! Теперь решение оказалось правильным.

Текст получился такой: «Пять от южного угла тинга».

Тинг? То есть здание тинга? Старый дом в центре Лерума. А у домов есть углы. Мы посмотрели на карту Акселя, и точно: там начерчено здание тинга, оно прямо посреди волнообразных линий, обозначающих земное излучение. Супер! Срочно на велики – и туда!

Но уже второе воскресенье адвента, и дорожки покрыты льдом. Ни у кого на велосипедах нет зимней резины. Так что пришлось нам тащиться до центра Ле-рума пешком.

Здание тинга – светло-серый дом на площади. Он очень забавный, потому что на самом верху, на крыше, у него большой колокол, как в церкви. Не знаю для чего – я никогда не слышала, чтобы в него били.

«Здание тинга Лерума. Построено в 1892», – прочла я на табличке возле двери. В том же году, что и станция!

Стало быть, оно уже стояло, когда в начале 1893 года Аксель покинул Лерум.

Центр Лерума уже украсили к Рождеству. На уличных фонарях висели рождественские игрушки, а посреди площади красовалась огромная елка. В животе приятно защекотало. Хотя я уже не маленькая, Рождество все же очень приятное время.

В здании тинга когда-то собирался тинг. Это было что-то типа суда – насколько я понимаю, там разбирались, чья на самом деле бурая корова и дальше в том же роде. Но сейчас в здании тинга собираются организация Красного Креста и скауты, а как раз в этот день там проходил рождественский базар. В железной корзине перед входом горел огонь, а по обе стороны двери висели пучки толстых еловых лап. Здесь можно было купить лотерейные билеты и елочные украшения, толпы народу входили и выходили в дверь.

Мы с Орестом стояли, уставившись на здание. Серые деревянные панели, большие белые окна. Каменное основание и несколько углов. Наконец мы пришли к выводу, что южный угол – это ближайший слева, если стоять лицом к входу.

– Пять от южного угла тинга – скорее всего, Аксель имеет в виду пять метров, – сказал Орест. – Он как-никак инженер.

Мы прижались вплотную к углу и синхронно пошагали. Один метр… мы покачнулись и засмеялись. Два метра… но? Три метра… мы остановились.

– Значит, это… – пробормотала я.

– Ровно вон там, – сказал Орест, указывая пальцем.

– Вот и я о том же, – буркнула я.

У нас снова возникла проблема. Живая проблема. Огромная, метров десять в высоту. Прямо перед нами рос гигантский каштан.

Мы долго стояли и смотрели на каштан, но ничего так и не произошло. Потом зашли на рождественский базар, купили пару печенек с шафраном и по стаканчику сока, разыскали свободное место за столиком.

– Может быть, надо копать вокруг? – предложила я. Когда в прошлом году мы нашли подсказку возле дуба ленсмана, оказалось достаточно покопать вокруг пня.

– Но ведь тут совсем другое, – возразил Орест. – Дуб ленсмана уже существовал, когда Аксель зарыл что-то возле него. А этот каштан – он только кажется большим, но ему вряд ли больше ста лет! Стало быть, каштан всеми своими корнями пророс над тем, что было закопано в этом месте в 90-е годы девятнадцатого века!

Ситуация выглядела совершенно безнадежно. Мы сидели молча и уныло пили сок.

Прежде чем уйти с базара, я купила лотерейный билет у той тетеньки с прямыми волосами, которая обычно стоит за прилавком в магазине Красного Креста. Я выиграла целую банку конфет в виде рыбок. Ну хоть так.

Прошло несколько темных декабрьских дней, в школе каждый день были контрольные и последние сроки сдачи работ. Никогда еще нас так не загружали. Даже хорошо, что мама все время дома, – я могла поговорить с ней, когда начинала нервничать так, что даже не понимала заданий.

– Сосредоточься на одной задаче за раз, – советовала она. – Один маленький шажок, потом другой, и все получится.

При этом сама находилась в постоянном стрессе. Это было заметно по утрам, когда она начинала работать суперрано, а еще – по ее телефонным разговорам и особенно по частым и глубоким вздохам. Ведь папа по-прежнему почти всегда отсутствовал!

Пару раз я пыталась делать уроки с Орестом. Но это очень сложно, потому что он не впадает в стресс – типа никогда! Он из тех, кто просто пропускает вопрос, если он ему кажется странным, в то время как я катаю ответ на несколько страниц… Поэтому он всегда быстро заканчивал с уроками и уходил вниз, в компьютерную комнату. Мы собирались было вместе что-то поделать, когда я закончу, – вот только я никак не успевала закончить, а потом уже становилось совсем поздно.

Весело было только один раз, когда мы с Анте сидели у него дома и делали задание по шведскому языку. Дом у Анте такой суперсовременный и кажется немного чужим. Его мама была дома. На ней всегда модная одежда, она с прической и все такое, словно собирается на праздник, хотя это самый обычный день. Мне всегда кажется, что люди, которые так выглядят, должны быть высокомерными, что им вряд ли нравятся такие, как я, – ведь у меня-то по утрам едва хватает сил собрать волосы в хвостик. Но я ошиблась: она оказалась очень любезной и симпатичной. Угостила нас фруктовым салатом, а когда задание по шведскому было отослано, мы с Анте поиграли в трогательную компьютерную игру, где фигурировал вязаный человечек, живущий у старушки.

Так что в первые дни этой недели у меня совсем не было времени думать о подсказках Акселя. Но о самом Акселе я думала: о нем, и о Сильвии, и обо всех остальных, кто жил здесь, в Леруме, и бывал в тех же местах, что и я. Теперь, узнав о них, я обращаю внимание на всякие старинные дома, вроде здания тинга или голландского дома. Я вижу остатки серых каменных стен между современными коттеджами и фрагменты старой дороги рядом с новой. Словно старое никуда не исчезало, а новое просто легло сверху. А когда темно, мне иногда кажется, что я вижу людей из прежних времен. Мужчин в черном и женщин, идущих по улице или ожидающих у дверей…

В среду у нас была последняя в этом году встреча оркестра, а я бежала всю дорогу вверх по склону от Альмекэррсвеген, и мне показалось, что какая-то тень преследовала меня от самого моста! Ясное дело, это была полная ерунда. По крайней мере, придя домой и усевшись в теплой светлой кухне, я была совершенно уверена, что все это лишь мои фантазии. Только я успела согреться, как на глаза мне попалась статья в «Лерумской газете», лежавшей на столе. Вот что там было написано:

Просто невероятно! Но уж если написали в «Лерумской газете» – стало быть, так оно и есть! Каштан перед зданием тинга, мешавший нам выкопать очередную подсказку, срублен! Пойди я из музыкальной школы другой дорогой, наверняка бы сама это увидела. Подумать только: его срубили всего через несколько дней после того, как мы там побывали! Это наш шанс. Теперь, когда дерева нет, мы, возможно, доберемся до следующей подсказки! Я собралась бежать к Оресту, но обнаружила, что его кроссовки уже стоят у нас в прихожей, так что понеслась вниз, в компьютерную комнату.

Он, как всегда, сидел там, усталый и бледный. Неужели до сих пор пытается разыскать Месину?

– Бросай компьютер! – выпалила я. – Нам нужна лопата!

Когда мы с Орестом добрались до центра, пень уже убрали. Все большие корни вытащили и увезли. Остался лишь плоский кусочек земли на том месте, где раньше стояло дерево.

– Мне кажется, невелики шансы, что здесь сохранились какие-то подсказки, – пробормотал Орест. Но сам тут же вонзил лопату с такой силой, что в земле захрустело.

Да, мы принесли с собой лопаты. Да, мы копали, хотя магазины еще были открыты и мимо проходило множество людей, которые могли нас заметить. Некоторые, конечно, косились на нас. Но прошло около получаса, прежде чем к нам подошел какой-то мужчина и спросил, чем мы занимаемся.

– Я тут потеряла украшение… весной, – начала плести я. – И подумала: вдруг оно найдется, когда дерево увезли.

– Никаких шансов, – ответил мужчина. – Всю землю вокруг пня тоже выкопали, а потом насыпали новую, привозную. Если ты потеряла украшение, то оно уехало со старой землей.

Похоже, все безнадежно. Ведь мы понятия не имели, куда девались пень и вывезенная земля. Из меня словно разом вытекла вся энергия, сразу навалилась усталость.

Теперь ничего не выйдет.

Последний след, последняя подсказка из письма Акселя утрачены навсегда. Мама подыскивает новый дом и работает на износ. Папы никогда нет дома – почему? Неужели ему куда интереснее проводить время с Моной, чем со мной и мамой?

Вечером я долго сидела, раскачивая в руке кулон, точно маятник, но так и не придумала, о чем его спросить. Или просто боялась узнать, что он ответит.

На следующий день кто-то посадил новое деревце на том же самом месте, где стояло старое. Простая тоненькая веточка, маленькая и слабенькая! Трудно ему будет прижиться – разве в декабре сажают новые деревья?! Кстати, кто его посадил, так и осталось загадкой.

Наступила пятница, и произошло по крайней мере одно хорошее событие. Маме наложили повязку поменьше, она обзавелась костылями. Когда я пришла из школы, она отставила работу и показала мне, как теперь будет прыгать из гостиной на кухню и обратно.

– Завтра попробую спуститься в подвал! – выдохнула она, запыхавшись – ведь она проскакала целый проход между комнатами.

– Здорово, – ответила я, решив не спрашивать, как дела на работе и где папа. Мама достала сухарики и чернично-малиновое варенье, сделанное летом. Потом спросила, где «тот странный чай», и я достала пакетики Моны с календулой, спрятанные в шкафчике за приправами.

Я поставила блюдца и чашки в гостиной, потому что мама сказала, что ей придется еще поработать, и поняла, что она по-прежнему трудится в полную силу, не вставая с дивана.

– А это что такое? – крикнула мама из кухни. Я услышала, как она схватила свои костыли и запрыгала в прихожую. Входная дверь открылась. Теперь мама стояла на крыльце.

Я подбежала и встала рядом.

В наш глухой переулок заехал огромный белый туристический автобус. А переулок у нас коротенький и довольно узкий. Обычные машины тут могут развернуться, но для автобуса однозначно слишком тесно.

– Должно быть, он здесь по ошибке, – пробормотала мама, когда дверь автобуса с шипением открылась прямо перед нашей дверью и из него вывалилась куча народу.

Все выходившие были одеты либо во все черное, либо во все белое. В остальном же они были до того непохожи, что и представить нельзя. Женщина с высокой прической в черном пиджаке, черной юбке и чулках стояла рядом с мужчиной, который просто напялил на себя простыню с вырезанной в ней дыркой для головы. На многих были широкие рубашки, у некоторых на головах красовались странные шляпы и шапочки. Одни нарядно одеты, в платьях и костюмах, другие в самой обычной повседневной одежде.

Вне всяких сомнений, эти люди направлялись не к нам. Они шли к Моне.

И вот они не спеша двинулись по дальней дорожке к ее дому – получилась длинная цепочка, словно черно-белое шествие, вскоре исчезнувшее за кустами.

Мы с мамой стояли вытаращив глаза. Когда автобус опустел, водитель попыталась выехать задом на Альмекэррсвеген, но далеко не уехала. На нашу улицу заезжал еще один!

Когда все пассажиры из двух автобусов ушли в сторону дома Моны, я оставила маму в кухне и пошла следом.

– Я должна посмотреть, что делает Орест! И что там происходит, – объяснила я маме.

– О’кей, – с сомнением протянула она. – Но ты же не дашь втянуть себя во что-нибудь этакое?

– Нет, ну что ты, мамочка, – ответила я, погладив ее по щеке, и, как будто сама была заботливой мамой, добавила: – Выпей спокойно чаю. Кстати, Орест ведь тоже там.

– Но ведь ты скоро вернешься, да? – крикнула мама мне вслед, когда я закрывала за собой дверь.

Но я только помахала ей через окно кухни.

– Полулуние! – Мона стояла на скамейке прямо посреди сада. На ней единственной были и черные, и белые одежды – левая сторона совершенно черная, а правая совершенно белая.

Толпа людей в черном и белом собралась перед ней в саду, а практикантка Лив строила их поплотнее, чтобы все поместились. Многие наверняка наступали на грядки. Сама я примостилась на террасе у двери в дом, чувствуя себя слегка неуместно в обычных синих джинсах и красно-оранжевом джемпере, как будто я нарушала общее настроение.

– Последнее полулуние года, в самую темную ночь, мы отпразднуем с Артемидой, Дианой, Луной! – продолжала Мона. – За постоянные изменения! За то, что приходит и уходит! За сходства и различия! За черное и белое! Встречайте неизвестное с радостью, встречайте его с любовью. Давайте праздновать!

Краткую речь Моны встретили всеобщим ликованием.

Потом все снова поспешили в дом, потому что на улице было очень холодно, и мне пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы освободить проход.

Последней вошла Мона – и с ней мужчина, одетый в черные джинсы и черный джемпер. Папа. Я должна была догадаться.

– Привет, солнышко! – улыбнулся он мне. – Как здорово!

«Куда уж там», – мрачно подумала я. Он тут развлекается, пока мама сидит дома одна! Я уже собиралась сказать ему, что он должен пойти домой, но сбилась, потому что между нами вдруг образовалась очередь из людей. Они толкались, прорываясь в гостиную, уже и так заполненную народом. Откуда-то сверху доносилась музыка, и я предполагала, что скоро начнутся танцы.

– А что это за праздник такой? – спросила я, когда снова увидела папу.

– Ну, как обычно… я точно не знаю! – улыбнулся он. – Мона называет это праздником полулуния. Мне кажется, большинство народу пришло сюда просто пообщаться. А потом предполагается нечто особенное, когда мы скажем «прощай» старому и поприветствуем новое…

– Типа как Новый год? – спросила я.

– Да, пожалуй, – кивнул папа. – Хотя тут больше про черное и белое.

Маме, конечно, хорошо и уютно дома. И она сама собиралась поработать еще пару часиков… Так что я сказала папе «пока» и пошла искать Ореста.

Я постучала в дверь Ореста, но никто не ответил, и я осторожно ее приоткрыла. В комнате было пусто. На столе Ореста лежало несколько раскрытых книг. Два ящика были выдвинуты. Заглянув в них, я увидела, что тетрадки и ручки там в полном беспорядке… Я невольно улыбнулась. Оказывается, у Ореста тоже не всегда идеально убрано! Почему-то эта мысль меня порадовала.

Тут вдруг в комнату вошел Орест.

– Что ты тут делаешь? – удивился он.

– Тебя ишу, – ответила я. – Увидела в окно, что у вас тут что-то намечается, и решила проверить, как ты.

Орест покачал головой и задвинул оба ящика. Вид у него был немного раздраженный.

В празднике он однозначно не участвовал. И хотя он довольно часто носит белую рубашку, сейчас на нем были коричневый джемпер и брюки цвета хаки. Похоже, он выбрал то наименее черно-белое, что было у него в шкафу.

– Я там немного приглядываю, – он мотнул головой в сторону гостиной. – Чтобы, по крайней мере, всё не поломали. Впрочем, по сравнению с другими праздник полулуния очень даже ничего.

– В каком смысле? – удивилась я.

– Дождись, пока подадут еду, и сама все поймешь, – ответил Орест с довольным видом.

Так я и сделала.

Чуть позже мы с ним стояли в прихожей и поедали вкуснейшие пирожки в форме полумесяца, общаясь с двумя братьями-близнецами из Хальмстада. Болтать с ними было приятно – пока мы не поняли, что они просто хотят выяснить у нас, как поступить к Моне на практику.

– По-моему, ужасно круто, – заявил один из них, и Орест не знал, куда глаза девать.

Народ на вечеринке начал спонтанно меняться одеждой, так что теперь почти у всех было что-то черное и что-то белое.

Когда настала полночь, музыка внезапно стихла. Совместными усилиями все лампы в доме погасили. Мона опять вывела всех в сад, возглавив шествие. Оно снова получилось длинным – множество черно-белых людей, идущих друг за другом. Белая одежда светилась в темноте, черная и вовсе с ней сливалась.

Над лесом висела луна. Это был идеальный светящийся полукруг. У меня мурашки побежали по коже, когда я увидела ее.

– Черное и белое! Вода и камень! За единство противоположностей! За то, что придет, и за то, что уйдет! – провозгласила Мона. Она подняла руки, и внезапно весь лес за ней осветился, словно сотни маленьких лампочек загорелись на каждой ветке! Это было чудо – как будто звезды спустились с неба в лес. Все, кто был в саду, издали вопль восторга.

Но это продолжалось всего секунду. Потом маленькие огоньки внезапно погасли, и вдруг все замерли.

Из леса донесся леденящий душу вопль:

– Ай… ай! Какого лешего… а-а-а-ай!

Я услышала, как люди в темноте толкаются и давятся. Орест снова зажег свет в доме, и, как только он это сделал, в дом через дверь террасы вошли Мона и папа. Они вели кого-то, поддерживая с двух сторон, а этот человек то стонал, то ругался. Фигура в большом темном пальто.

Я тут же узнала его. Это был Торстен Росён – он жил в этом доме до того, как сюда переехала семья Ореста.

Мона усадила Торстена в кухне.

– Что произошло? – шепотом спросила я папу.

– Мы нашли его там, в темноте… – ответил папа. – Он держал в руках большие ножницы и намеревался перерезать провода от гирлянд, которые Мона там развесила. Проблема в том, что как раз в ту секунду, когда он попытался это сделать, мы включили электричество… Ужас! Надеюсь, с ним все хорошо…

Торстен, казалось, больше разозлился, чем пострадал. В кустах у него разорвалась одна брючина; кроме того, на лбу красовалось грязное пятно, но сам он об этом, конечно, не подозревал.

Сидя на стуле, он сердито ворчал что-то насчет «странные типы шастают…», «весь сад перекопали…» и «вырвали розовый куст Инги…».

– Вот кому очень трудно отпустить старое, – проговорила Мона себе под нос. Она пыталась убедить Торстена попробовать пирожок в форме полумесяца, а тот лишь качал головой.

Но вот что странно. Какой-то магией Мона все же обладает. Наверняка это Торстен всю осень пытался ей подгадить. Натворил сотню мелких пакостей. Разбивал горшки, сорвал табличку и все такое. Но теперь, пока он сидел в кухне, любезность Моны его в конце концов обезоружила. Нехотя попробовал чай, который Мона поставила перед ним. А потом все же откусил пирожок. И через какое-то время пробормотал:

– Ну вроде добрая девочка…

Девочка – это Мона.

Как ей это удается?

Потом пришла Инга и забрала Торстена. Пробыла некоторое время и много говорила, как обычно. Как будто хотела всех убедить, что они оба не сумасшедшие. Инга даже похвалила Мону за то, что летом у нее вырос такой урожай овощей.

– И гигантские улитки вас не донимали? Как же вам удалось? – спросила она.

– Соль, – ответила Мона. – Она помогает от всего.

Пожалуй, все дело в соли…

Несмотря на загипсованную ногу, мама сделала все, что могла, чтобы создать в доме праздничную атмосферу ко дню Люсии[12]. Когда я была маленькая, она будила меня, надевала на меня длинную белую сорочку и корону со свечами. Потом мы вместе заходили к папе с зажженными свечами и шафрановыми булочками на подносе, и я пела все рождественские песни, какие знала. Было это все до папиной болезни, так что воспоминания у меня довольно смутные. В последние годы она сама приходила ко мне утром и пела песни, без белой рубашки, но с шафрановыми булочками. А потом мы зажигали свечи в кухне и слушали праздничную программу по радио. Мама говорит, что у нее буквально мурашки по телу, когда она слушает перед Рождеством, как поет хор. Мне тоже нравится, хотя и не до мурашек.

В этом году мама выставила на стол в кухне большой подсвечник, изображающий Люсию, и достала шафрановые булочки, но, поскольку после праздника полулуния наступила суббота, мы с папой проспали так долго, что проснулись, когда уже рассвело. А при дневном свете атмосфера уже не та. Но я все равно обняла маму и заверила, что булочки ужасно вкусные, так что она обрадовалась.

В середине дня я встретилась с Санной. Она хотела отправиться в центр и опять пойти в магазин Красного Креста – кажется, мне теперь судьба то и дело туда наведываться! Но я все равно охотно составила ей компанию, лишь бы не думать об утраченных подсказках и всяком таком. Санна, как обычно, скрылась за стойками с одеждой.

А я опять пошла посмотреть на книги. Справочник восьмидесятых годов, на который я обратила внимание в прошлый раз, стоял на прежнем месте. Рядом с ним я заметила толстую старинную книгу с золотым корешком. Она была выцветшая и пыльная, но все же красивая. Мне стало любопытно, и я сняла ее с полки.

Переплет был темный, почти черный, хотя если присмотреться, то черное отсвечивало коричневым или даже темно-красным. На первой странице обложки картинка с золотым тиснением: несколько измерительных инструментов, циркуль и глобус. Под картинкой – название: «Книга изобретений».

В пальцах закололо от возбуждения, когда я открыла книгу. Прежде всего я взглянула на титульный лист. Там снова было написано «Книга изобретений», а ниже: «Обзор развития промышленности во всех отраслях. Том второй. Природные силы и их использование».

А в самом низу страницы: «Стокгольм, 1873».

1873 год! Действительно, очень старая книга!

На первой странице книги были помещены фотографии серьезных людей в рамках, очень напоминавшие картины. Само собой, одни дяденьки, ни одной тетеньки. Я посмотрела на внутреннюю сторону обложки. Там причудливым почерком с завитушками было написано имя: «Аксель Острём».

Аксель! Эта книга принадлежала Акселю! Сердце снова заколотилось.

Я поспешно закрыла книгу, когда меня окликнула Санна.

– Только одну вещь, да? – проговорила тетенька с прямыми волосами, когда Санна положила на стойку выбранное платье – слишком большое для нее.

– Я его перешью, – пояснила она, и тетенька кивнула, укладывая платье в пакет.

– А ты выбрала старую книгу… – сказала она, когда я положила на прилавок «Книгу изобретений».

Я выдавила из себя что-то про то, что она красивая. Как будто я должна объяснять, почему хочу что-нибудь купить! Но книга действительно была красивая, с кучей черно-белых рисунков всяких штуковин. У меня вдруг мелькнула мысль, что Оресту она ужасно понравится.

Женщина унесла ее в комнатку за прилавком, и, когда вернулась, книга была завернута в бумагу и уложена в пакет.

– Вдруг дождь пойдет, – сказала она.

Еще мы с Санной купили конфет и попили кофе у меня дома, потому что это куда дешевле, чем в кофейне. Когда она ушла, я тут же распаковала книгу и положила на свой старый письменный стол.

Я перелистывала ее, осторожно переворачивая пожелтевшие страницы. В книге было много текста и схем, изображений изобретений, весов и инструментов для измерения. И тут я вдруг заметила, что в середине книги есть пустое место. Страницы с 467 по 474 отсутствовали! Вместо них лежал аккуратно сложенный старый лист бумаги. Письмо? Раскрыв лист до половины, я сразу же узнала машинописный текст.

Я не поверила своим глазам! Письмо от Акселя! Да еще именно то, которое мы искали, – то самое, где Аксель рассказывает, что произошло после того, как он попытался украсть у господина Г. инструкцию к астролябии! Как оно могло попасть в книгу?

Когда я развернула листы, из письма что-то выпало – какой-то белый предмет спланировал на пол и упал рядом с круглой деревянной ножкой стола. Наклонившись, я подняла его.

Это был небольшой кусочек, просто оторванный уголок листа, но гораздо толще той бумаги, на которой написано письмо. Плотный, темно-желтый, почти как картон. Я перевернула обрывок лицевой стороной вверх. На меня смотрело изображение луны. Она была нарисована жирными штрихами, а рядом с ней тянулась линия, укрепленная на винте. Думаю, все это изображало натянутую струну. Натянутая струна, как на картинке с монохордом, а вокруг – загадочные слова и знаки!

Я взглянула на часы. Половина второго. До закрытия магазина Красного Креста оставалось всего полчаса.

Всю дорогу до центра я неслась сломя голову. Вода ручьями стекала с плаща, когда я, задыхаясь, ввалилась в магазин. Женщина за прилавком посмотрела на меня почти с ужасом. Это была уже не та, с прямыми волосами, у которой я купила книгу, а другая. Стянув с головы шапку и изо всех сил стараясь быть предельно вежливой, я произнесла:

– Простите… я купила тут у вас сегодня старую книгу.

– Да-да? – проговорила женщина. Похоже, ей полегчало, когда она увидела, что под мокрой одеждой скрывается обычный ребенок.

– Я просто хотела спросить: известно ли вам, откуда к вам попала эта книга? Кто ее принес?

– Такое мы обычно не отслеживаем… – начала было она, но я перебила:

– Это была очень старая книга. Девятнадцатого века. Таких ведь к вам немного попадает?

Теперь женщина улыбнулась:

– Нет-нет. Кажется, я знаю. Нам принесли много очень старинных вещей, когда переезжала Герда Бенгтссон. Им ведь пришлось вынести все, что находилось в старом доме. Часть вещей попала в краеведческий музей, но всё они не смогли забрать.

– Герда Бенгтссон? – переспросила я. Это прабабушка Анте. Ясное дело. Кто еще мог сдать в магазин предметы, принадлежавшие Акселю? Анте рассказывал, что они массу всего выбросили, когда освобождали дом в связи с переездом. Ничего интересного на самом деле. Но тут мне в голову пришла еще одна мысль:

– А вы знаете, сколько времени книга здесь находится? В смысле, я была тут неделю назад, но не видела ее. Неужели она появилась совсем недавно?

Этого она не знала. И к тому же сказала, что ей пора закрываться. И почти что вытолкала меня на улицу.

Как могло письмо Акселя оказаться в этой книге? Случайность? Или всем управляли закономерные связи между земными токами и звездными полями? Ведь не мог же это быть… кто-то другой?

Идя домой, я снова думала об Акселе, о его фотографии, которую видела в старой книге, – на ней он так похож на человека, отдавшего мне письмо. Я стряхивала с себя капли, но дождь лил все сильнее.

Странное совпадение. Но, как сказал Орест, сомнений быть не может. Просто никаких: в «Книге изобретений» лежало очередное письмо Акселя вместе с оторванным куском пергамента.

Кроме того, совершенно очевидно: те страницы о монохорде, какие мы получили с первым письмом, – именно эти, с 467 по 474, которых не хватало в «Книге изобретений». Так что все сходится.

Значит, семья Анте сдала книгу в магазин Красного Креста, когда Герда переехала из своего старого дома? И письмо уже лежало там? Но подсказка Акселя говорила нам, что следующее письмо у здания тинга, там, под каштаном…

Мы не поняли, как все это связано. Но прочли четвертое письмо.

Заметки Малин

– Но мы же не нашли эту самую Стрелу времени! – воскликнула я. – Ту, про которую Аксель говорит, что он ее уже послал!

Я подумала про все те предметы, что мы получили вместе с письмами. Музыкальная пластинка стрелкой быть не может. Могла ли она быть спрятана в том духовом инструменте? Или… боже, какая я дура! Стрелка! Конечно же, она должна быть в часах!

– Орест, достань золотые часы! – сказала я. – Кажется, я знаю, где находится Стрела времени.

Я думала, что Орест спрятал золотые часы там же, где и астролябию, то есть в гараже или в подвале. Но он просто повернулся к книжной полке, вытащил самую толстую книгу и достал часы, лежавшие за ней.

Они были точно такие, какими я их помнила. Блестящие и круглые. Я стала внимательно разглядывать стрелки. Минутная была тонкая и длинная, а вот часовая… разве это не полумесяц на самом конце стрелки? Я показала свою находку Оресту, но он возразил:

– Все очень мило, но она слишком маленькая, чтобы подходить к астролябии. Посмотри, как она крепится к часам, – это точно не подойдет. Кстати, стрелка слишком короткая.

Да, Орест был прав. Часовая стрелка на часах была тоненькая и черная и, хотя сама по себе старая, на фоне астролябии выглядела слишком уж современной. Часы были, вероятно, сделаны в 1890-х годах, а астролябия гораздо старше. Мы прикинули, что ей лет четыреста.

Орест положил часы обратно в коробочку.

– Послушай, – проговорила я. – Астролябию, я надеюсь, ты спрятал в более надежном месте?

– Астролябию я спрятал в очень надежном месте, – ответил Орест с весьма довольным видом.

Стало быть, Стрелы времени у нас пока нет. Но у нас оставалась астролябия, которая, возможно, заработает во время лунного затмения.

– Не будет ли скоро лунного затмения? – спросила я.

Орест перелистал календарь.

– Лунное затмение случается довольно часто, – сказал он. – Это бывает, когда Земля встает между Луной и Солнцем и Луна оказывается в ее тени. Так что мы не можем ее видеть…

Все это я, конечно же, знала, мы обсуждали в школе.

– Но когда? – настаивала я. – Когда это произойдет в следующий раз?

– В следующий раз, – пробормотал себе поднос Орест. – Девятнадцатого декабря! В пятницу. Как раз будет полнолуние, и около семи вечера можно будет наблюдать лунное затмение.

Орест показал мне календарь. Там были указаны фазы луны, а еще – продолжительность дня и ночи. И выяснилось, что именно эта ночь – девятнадцатого декабря – самая темная ночь года. Зимнее солнцестояние!

Какое невероятное совпадение! Опять!

– Мы должны попытаться! – воскликнула я. – Кто знает, когда все так сойдется в следующий раз!

Подумать только, лунное затмение и зимнее солнцестояние одновременно! Есть у нас Стрела времени или нет, мы все равно должны что-то предпринять! Может быть, пойти к самому мощному пересечению силовых линий… А Электру взять с собой: мы дадим ей астролябию в тот момент, когда начнется лунное затмение… и тогда…

Теперь, когда все кусочки мозаики встали на свои места, всё во мне буквально бурлило.

– Тогда – что? – перебил Орест со скучающим видом. Конечно, откуда мне было точно знать, что произойдет тогда. Сможет ли Электра «получить власть над астролябией»? Да, стоит подумать получше, и что-то не сходится… и выражение лица Ореста отнюдь не вдохновляло.

Ясное дело: астролябия, пересечения силовых линий, частоты и лунное затмение… Орест во все это не верит. В глубине души я, может, и сама во все это не верю – но поверить-то хочется!.. И в существование магических сил, и чтобы мы с Орестом могли управлять ими. Уж мы бы позаботились о том, чтобы все сложилось хорошо. И у нас, и у Электры, и у наших родителей, на будущее, на всю жизнь, как сказал мне тот, кто дал самое первое письмо.

– Один разочек! – сказала я. – Потом, наверное, придется продать астролябию… Но мы ведь можем попробовать, всего один раз. Девятнадцатое уже в эту пятницу!

– Хорошо, – ответил Орест, покачав головой. – Это ведь никому не повредит. Но если ничего не случится, – продолжал он, – обещаешь на этом успокоиться? Будем считать доказанным, что в астролябии нет ничего мистического? Тогда нам больше не надо будет возиться со всеми этими земными и небесными силами? И мы сможем постараться убедить других последователей Эйгира, что все его россказни – просто выдумки. Если нам удастся уговорить Месину уйти от них, то, может быть, потом уговорим и других!

Я кивнула.

Но что-то с астролябией точно произойдет, в этом я не сомневалась.

Само собой, мы изучили и кусок пергамента.

Струна с луной, которую я видела, – это, как я теперь догадалась, старинное изображение монохорда. Причудливые буквы над картинкой складывались в слово monochordum. Сама картинка изображала струну, натянутую на доске, а в самом верху доски виднелся завиток, похожий на ракушку, точно как на моей виолончели. Наверху возле ракушки струну натягивала рука, торчащая из облака. Посреди доски виднелось изображение луны, которое я уже видела раньше. По всей доске были нарисованы круги разных размеров, везде виднелись штрихи и загадочные отметки. Я узнала слова AQUA, которое означает «вода», и TERRA, которое означает «земля». Мне показалось, что эти круги напоминают отметки на задней стороне астролябии. И один из символов сильно смахивал на рыбку. Но Оресту я об этом ничего не сказала.

– Красивая картинка, – проговорил Орест, разглядывая кусок пергамента. – Но она изображает природу… в приукрашенном виде. Ведь можно описать вибрирующую струну математически. Это основы физики.

– Угу, – пробормотала я. – Хотя сейчас, как мне кажется, все эти частоты ни с чем особо не связывают. Как ты думаешь, не имели ли они в виду частоты Земли там, где написано TERRA? И частоты воды там, где указано AQUA?

Подумать только, все вибрирует на разных частотах!

Ноты…

Кристаллы…

Магнитные поля-

Сердца…

И тогда, может быть, предметы с одинаковой частотой взаимосвязаны! Возможно, и у каждого человека есть своя частота! Как у ребенка-лозоходца!

– Ты хочешь сказать, своего рода резонанс? – уточнил Орест. Он продолжал рассуждать о вибрации и звуках, говорил и о том, что электроны, вращающиеся вокруг атома, тоже имеют частоту, но я слушала его вполуха.

У нижнего края листа я увидела слово на латыни – слово, значение которого я знала.

SCENTIA. Буквы SC были написаны красным, остальные – черным.

Я была уверена на сто процентов: в какой бы точке мира ни находилась вторая половина пергамента, на ней написано FIDES.

FIDES SCENTIA.

Вера и наука.

Точно как на самой астролябии!

Первые дни недели пронеслись быстро. Все контрольные были написаны, оценки выставлены, а учительница по шведскому языку, к счастью, поставила нам зачет по групповой работе. Когда до начала каникул остается всего ничего, в школе очень здорово, учителя в хорошем настроении и все время шутят. И на каждом уроке нам устраивают что-то особенное – показывают кино, например.

Тем не менее я с нетерпением ждала окончания полугодия, потому что тогда:

1) мы опробуем астролябию;

2) наконец начнутся каникулы.

Я решила прогуляться пешком до центра Лерума и поискать подарки маме и папе. Хотя дорога вдоль реки длиннее той, что поближе к трассе, я все же выбрала первую. Вдоль реки идти гораздо приятнее, чем вдоль трассы.

Перейдя мост у большой детской площадки, я пошла по велодорожке мимо красивых домов и маленьких лодочных пристаней на реке. Возле старых теплиц стоял припаркованный фургон, и еще я встретила двух девчонок на велосипедах, а больше не было ни души.

А вон там белый таунхаус, где живет Герда!

Конечно же, я посмотрела в сторону ее дома, подумав, что помашу ей рукой, если она выглянет в кухонное окно. Но в саду Герды я увидела Анте!

Я помахала ему, он помахал в ответ и тут же стал осматривать землю у своих ног.

– Куда подевалась Сильвия? – спросил он.

– Вон она! – крикнула я и указала пальцем. Собака только что проскользнула в небольшой сарайчик рядом с домом Герды. Я подбежала, наклонилась и пролезла в сарай, чтобы достать ее. Она забежала за ящик с каким-то старым барахлом.

Там валялись старый велосипедный насос и… висячий замок. Большой висячий замок, а дужка перепилена посредине. Точно такой, как на двери земляного подвала усадьбы Альмекэрр в наш первый приход туда. Я похолодела.

– Что ты тут делаешь?

Анте увидел у меня в руках куски замка. Он тут же сообразил, что я обо всем догадалась.

– Малин, все не так, как ты думаешь! – выпалил он.

– А что я думаю? – спросила я, отступая на шаг.

– Ты думаешь, что я вас преследую, хочу обмануть…

Я отступила еще на шаг. Как бы мне отойти так далеко, чтобы пуститься бежать? И быстро ли он меня догонит?

– А я только пытаюсь помочь вам! – продолжал Анте. – Просто с ума сойти, до чего вы с Орестом неуклюжие.

– Неуклюжие?! – услышала я свой собственный голос. – В смысле?

– Да в смысле, даже висячий замок взломать не можете. Вы должны прилагать усилия, чтобы найти решение загадки! А сами, как послушные детки, проходите мимо, типа: «Ой, надо же, закрыто! Нам туда нельзя». Надо уметь рисковать!

– И ты взял и перепилил замок?

– Да, перепилил! А потом вынес кучу старых ящиков, стоявших в подвале, чтобы вы нашли то, что искали.

– Но откуда ты знал, что мы ищем?

Это и правда совершенно непонятно! Мы ведь никому не рассказывали!

– Я – я всегда знал, – тихо произнес Анте.

– Да, он всегда знал, – произнес голос у меня за спиной. Я так и подпрыгнула и тут же обернулась. Перед дверью Герды стояла женщина с прямыми седыми волосами, та самая, которая обычно стоит за кассой в магазине Красного Креста. Наконец-то я поняла, откуда ее знаю. Это же бабушка Анте, дочь Герды! – Нас несколько, и мы кое-что знаем, – проговорила она и посмотрела на Анте. Он ответил ей благодарным взглядом. – Зайдем в дом и поговорим, – предложила она, открыв дверь. – Ну заходи же, – добавила она, обращаясь ко мне. – Я не кусаюсь.

Мы с Анте не могли смотреть друг на друга, пока вешали куртки и снимали обувь в маленькой прихожей. Тяжело, когда прихожая такая тесная, и так трудно не смотреть на человека, когда все время наталкиваешься на него, снимая ботинки. Я почувствовала, как щеки у меня покраснели.

Неужели Анте просто-напросто охотится за старыми тайнами, которые спрятал Аксель? И только притворяется, что хочет подружиться со мной – с самой весны? Может, он и в наш класс постарался попасть только ради этого?

– Наверное, рассказывать буду я, – начала бабушка Анте. – А мама поправит, если что-нибудь перепутаю.

Сидевшая в кресле Герда кивнула.

– Ты уже знаешь, Малин, что Аксель жил у моего прадедушки. И что он неожиданно пропал, когда был уже пожилым человеком, вышел на пенсию и все такое. Все думали, что он больше не вернется, но потом от него пришло письмо…

Она взглянула на Герду; та кивнула.

– Письмо дедушке Герды, другу Акселя. А с письмом была послана важная вещь. Аксель попросил дедушку сохранить все это в тайне и никогда никому не рассказывать. И дедушка сделал, как ему сказали. Но он начал нервничать. Ему показалось глупым оставлять важную или дорогую вещь в таком ненадежном месте. Ведь ее так легко мог найти кто угодно! И нашедшие ее случайно так легко могли упустить подсказку. Достаточно того, чтобы построили новую дорогу, вырыли шахту… посадили каштан.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Поэтому дедушка рассказал о тайне своим детям. А те – своим детям. И так далее… пока не наступил черед Антона.

Она кивнула на Анте.

– А вот и нет, – буркнул Анте. – Мама мне ничегошеньки не сказала! Это ты мне рассказала, бабушка. И прабабушка. А мама только сердится.

– Боюсь, твоя мама слегка устала от Лерума, – спокойно ответила бабушка Анте. – Устала от всего старого. Она всегда хотела уехать… из лучших побуждений. Просто она не хочет, чтобы ты чувствовал себя вынужденным остаться тут до конца своих дней.

Она похлопала Анте по руке.

Анте только пожал плечами. Виду него был такой, словно ему совершенно наплевать, где он будет – здесь или где-то еще – до конца своих дней.

– Стало быть, Анте помог нам, – медленно проговорила я. – Когда мы не смогли забраться в подвал… он знал, что следующая подсказка там!

Анте смотрел в стол. Я почему-то подумала, что он очень даже в курсе кое-чего…

– А «Книга изобретений»? – спросила я. – То, что она попала мне в руки, – это тоже ваша работа?

– Письмо, которое вы нашли в «Книге изобретений», было зарыто под каштаном. Но до него было никак не добраться.

– Так это вы спилили дерево?

Я просто ушам своим не верила. Не могли же Анте, его бабушка и прабабушка спилить целый каштан! Мне представилось, как Герда бредет в ночи с бензопилой в руках…

– Нет-нет, – ответила бабушка. – Дерево спилили работники из отдела благоустройства. В точности как было сказано в газете.

– Но им немного помогли совершить ошибку, – добавила из кресла Герда. – Просто немного помогли…

Она смотрела на меня живым внимательным глазом и кивала с самым загадочным видом.

– Но именно мы позаботились о бумагах, едва убрали пень. Мы не могли допустить, чтобы их нашли рабочие. Или же закатали это место в асфальт, – продолжала бабушка Анте. – А потом я положила их в «Книгу изобретений», потому что была уверена, что там ты их найдешь.

– Стало быть, вы нас обманывали? – с горечью проговорила я. – Все это время? Нам не надо было разгадывать никаких загадок, вы прекрасно знали, где находятся письма? Могли с таким же успехом сразу нам всё рассказать.

– О нет, – возразила Герда. – Вовсе нет. Мы должны были убедиться, что именно вы в состоянии ответить на все вопросы и расшифровать все шифры. Вы и никто другой. Иначе как бы мы узнали, что вы и есть те самые дети-лозоходцы?

Стало быть, это они подкладывали нам все подсказки. С того самого дня, как Герда пришла на тот сеанс и выдала слова про «камень Сильвии». Они хотели, чтобы мы обнаружили письма. И никаких мистических совпадений. Никакой синхроничности. Наши шаги направляли не земные токи и звездные поля, а парочка старушек из магазина Красного Креста!

В эту минуту зазвонил мой мобильный телефон. Я не успела достать его из сумки, как на него пришло сообщение: «Привет, где ты? Ужин через пять минут!» Сообщение было от мамы, и пришлось тут же попрощаться.

Я надела куртку, шарф, варежки, шапку и ботинки, и тут мне вспомнилось, что есть один вопрос, на который я обязательно должна получить ответ. Я снова вошла в гостиную, ничего не снимая.

Герда вздрогнула в своем кресле.

– Письмо, – выпалила я. – То самое первое письмо, которое я получила прошлой зимой от мужчины в меховой шапке. Это тоже вы организовали?

Герда медленно покачала головой.

– Вы знаете, кто это был?

Она снова медленно покачала головой.

– Думаю, во всем этом есть что-то еще, – проговорила она. – Нечто такое, что выше нашего понимания.

Ее серо-голубой здоровый глаз смотрел прямо на меня.

А я не знала, верить ли ей.

Я чувствовала себя так, словно из меня вышел весь воздух. Вся увлекательность, вся магия приключения мгновенно умерли. Выходя в тот день из дома, я была переполнена ожиданиями, мечтала о пятнице, когда начнутся каникулы.

Теперь я больше ни во что не верила. Если все, что я до этого считала совпадениями, организовали Анте и его семья – где же тогда место волшебству? Все именно так, как всегда и говорил Орест: это просто выдумки и фантазии. Никакого чуда, никаких магических пересечений силовых линий не существует.

С таким же успехом можно сразу продать астролябию. Если ее еще удастся продать. Если она действительно такая ценная, как считает Орест. А иначе – поздно. Поздно собирать деньги, чтобы остаться жить на Альмекэррсвеген. Никакие чудеса нам уже не помогут.

Я старалась радоваться. Например, тому, что папа поправился и что они с мамой не разводятся. Разве это не чудо? Но вместо этого мне думалось о том, что Анте только притворялся, будто хорошо ко мне относится, чтобы выполнить эту семейную миссию. В тот вечер я долго лежала и плакала. Плакала, пока не заснула, потому что все мои мечты умерли.

Меня разбудили торопливые шаги по лестнице. Кто-то колотил в мою дверь. Я едва успела открыть глаза, как Орест распахнул ее и буквально ворвался в мою комнату. Виду него был такой счастливый, что у меня язык не повернулся его отругать.

– Малин! – крикнул он. – Ты знаешь, что произошло?

– Нет, а что? – пробормотала я. Как это он ввалился сюда до завтрака в обычный школьный день? Почему мама впустила его?

– Она придет!

– А где она? – спросила я, подумав, что он говорит об Электре и она сейчас выглянет из-за виолончели.

– Завтра! Она приедет завтра!

Он так волновался, что даже приплясывал на месте.

– Орест, ты о чем? – спросила я.

И тогда он все рассказал.

Ему удалось снова установить контакт с Месиной. Он писал ей несколько раз. На сей раз он по моему совету задавал ей вопросы. Прислушивался к ее рассуждениям. И вот совершенно неожиданно она решила вернуться домой. Завтра она приедет на станцию Лерум. Она написала, что больше не верит, будто Эйгир проснется. И не хочет общаться со своей семьей – во всяком случае пока. Но с Орестом встретиться готова.

Мне следовало бы рассказать Оресту обо всем, что я узнала вчера: Анте признался, что его бабушка и прабабушка – само собой, с помощью половины местного Красного Креста – подкидывали нам письма и зацепки. Я ломала голову над тем, сколько «совпадений», случившихся за последнее время, на самом деле были тщательно спланированы ими.

Но я не рассказала. Просто не нашла в себе сил. Не хотела, чтобы Орест в очередной раз объяснял мне, как устроен мир: что нет никаких чудес и таинственных сил, поворачивающих случайность в ту или иную сторону, зато есть много наивных людей, которых легко обмануть. Таких как я.

А теперь мне и надеяться было не на что. У нас была астролябия, но не было Стрелы времени. Мы знали, когда наступит особый момент – то есть лунное затмение, – но не знали, в каком месте можно привести в действие астролябию. Оставалось только сдаться.

Но я не сдалась! И все из-за Электры – избранной, магической Электры, которая обладает по крайней мере одной суперсилой – умением убегать. Она стала вторым членом семьи Нильссонов, явившимся в тот день ко мне с неожиданным визитом. Во второй половине дня, когда я отрабатывала на виолончели самое трудное техническое упражнение, она вдруг как из-под земли выросла – и, между прочим, в моей комнате.

Она взяла со стола мой подсвечник с горящей свечой и хотела попробовать его на вкус. Я поставила его на место.

Она перевернула вверх дном подставку для карандашей, так что все карандаши и ручки высыпались на пол. Я собрала их.

Она схватила с подоконника старинную шкатулку. Я забрала ее – вернее, попыталась, потому что она ее не отпускала. Вцепилась в крышку, та, естественно, открылась, и Электра потеряла равновесие. Она глухо шлепнулась об пол, а шкатулка выскользнула у меня из рук и тоже упала.

Уголки рта Электры опустились вниз, и я испугалась, что она больно ударилась. Но я постаралась выглядеть поспокойнее, как надо с маленькими детьми, широко улыбнулась ей и помахала ее медвежонком – и она тут же забыла, что собиралась заплакать.

Шкатулка при падении разбилась. Петля и кусочек крышки полностью отвалились, а сама крышка отскочила от пола и закатилась ко мне под кровать. Я быстро запихнула отломившиеся кусочки в карман, чтобы Электра не добралась до них, а то они были очень острыми. Потом поставила шкатулку обратно на подоконник. Крышку пристроила задом наперед. Когда я приподняла ее, чтобы поставить правильно, то увидела кое-кого… он так серьезно взглянул на меня. Темный глаз… нет, конечно, я опять сама себя напугала. Это было отражение моего собственного глаза в гладкой блестящей поверхности на внутренней стороне крышки. Как в зеркале. В зеркале…

Я кое-как уговорила Электру спуститься со мной по лестнице, и потом мы с ней за руку пошли через переулок к ее дому. «Ответ в зеркале», – думала я. Так написал Аксель. Но ведь я больше не верю в тайны… Электра остановилась у их почтового ящика, подняла с земли несколько листиков. На этом самом месте зимней морозной ночью я получила первое письмо… то самое, про которое Герда сказала, что она о нем ничего не знает. Все письма от Акселя, которые мы получили, очень старые — по ним это заметно. И астролябия, и все остальные вещи – старинные, необычные и удивительные. Мог ли Анте или его родственники все это разыграть, только чтобы заморочить нам голову? Правда, им пришлось пойти на всякие уловки, чтобы письма дошли до нас с Орестом. Но семья помнила о своей миссии аж с девятнадцатого века! В этом участвовало несколько поколений. Разве это само по себе не доказательство, что с астролябией связано нечто важное? Что все по-настоящему, а не фейк? Ведь то, что было сказано в письмах, совпадало с действительностью.

Выходя из дома, я была почти уверена, что никаких загадок не существует. А подходя к дому Ореста, почти уверилась, что существует хотя бы одна. Зеркало…

Где мог Аксель спрятать Стрелу времени?

Когда золотые часы лежали в шкатулке, они отражались в крышке… но стрелка на часах слишком маленькая, мы ведь это уже вычислили… если только не…

Я вспомнила золотые часы – как мы повернули винт наверху, чтобы завести их. Вспомнила, какие они тяжелые. А если внутри них что-то спрятано?

Я забарабанила в дверь Ореста.

Часы пропали. Исчезли. Их украли.

Орест все копался за книгами на полке, но часов там не было.

– Кто мог их взять? – спросила я.

Орест побелел.

– Я тупица, – произнес он.

Раньше я никогда от него такого не слышала!

– Тут толчется масса народу… Все эти мамины клиенты и приятели! Часы могли пропасть когда угодно.

Глаза у него совсем почернели.

– А астролябия? – спросила я. Орест отчаянно взглянул на меня и вылетел из комнаты. Я осталась сидеть на его кровати, не зная, идти за ним или нет. Мне неизвестно, где он прячет астролябию. Наверное, так даже лучше – однажды Эйгир уже обманул меня, заставив отдать ее ему… Но вдруг она мне понадобится?

Я услышала в коридоре шаги Ореста. Он вошел и вздохнул с облегчением.

– Она на месте, – и он плюхнулся на кровать рядом со мной. – Но кто-то рылся у нас в гараже!

Мы сидели рядом, онемев от изумления. Кто мог рыться и что-то искать в доме Ореста? После праздника полулуния Торстен Росён перестал строить им пакости. Или это был обычный вор? Часы как-никак из золота.

– Кстати, зачем они тебе-то понадобились? – спросил Орест. И тогда я рассказала, что мне удалось вычислить. – Ну, может, и так, – проговорил Орест по поводу моей идеи, что Стрела времени спрятана внутри часов. – Хотя тогда для часового механизма осталось бы очень мало места.

Он немного помолчал.

– «Ответ в зеркале», – пробормотал он наконец. – Ну почему этот Аксель никогда не может сказать все напрямик?

– Хочет убедиться, что мы достаточно умны, чтобы разгадать загадку, – ответила я. – А так отгадку мог бы найти кто попало.

– Хм, – пробурчал Орест. Быть умным – это ему нравится. В земные токи и звездные поля не верит, а умным быть так хочется, вот и старается изо всех сил.

– Итак, что нам известно? – начал он. – Мы знаем, что Аксель считает: дитя с лозой может взять власть над астролябией, если будет держать ее в тот момент, когда лунное затмение произойдет одновременно с зимним солнцестоянием. Шифр, который Аксель вырезал на дереве давным-давно, был СВЖБХРЪМ. Он с того и начал: если в него подставить имя ребенка-лозоходца, то шифр даст ответ, где нужное место. Но, может быть, так было только в прошлый раз? Когда совпали летнее солнцестояние и встреча планет?

– Итак, – сказала я. – В прошлый раз, во время летнего солнцестояния, ключ «Электра» и шифр СВЖБХРЪМ дали нам «линии К и Д» на карте Акселя. То есть место возле Нэса. Если все верно, в смысле, если дитя с лозой – это Электра… нам что, снова поехать туда же?

– Но ведь у нас зимнее солнцестояние, – задумчиво проговорил Орест. – Такое ощущение, что сейчас все должно быть наоборот. Черное на белое…

Ну вот и он заговорил, как Мона на празднике полулуния.

– Знаю! – воскликнула я. – Дай мне карандаш и бумажку!

«Ответ в зеркале». Я была совершенно уверена, что догадалась. Записала на бумажке шифр, вырезанный на дереве рядом с камнем Сильвии. А в качестве ключа взяла не «Электра», а ее имя задом наперед. Как в зеркале! АРТКЕЛЭ… и когда расшифровала… ничего не получилось.

– Тьфу! – фыркнула я и так сильно надавила карандашом на бумагу, что кончик отломился.

Орест пожал плечами. Я буквально видела, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать: «А я что тебе говорил?»

Но тут мне пришло в голову проделать то же самое еще раз. Только не имя Электры, а имя Ореста задом наперед… СВЖБХРЪМ и ТСЕРО… получилось… получилось КРЕСТИА!

– Крест ИА! – воскликнула я. – Пересечение линий И и А! Орест, вот оно!

– Нет! – возразил Орест. – Ничего не вот!

– Очень даже вот! – настаивала я. – Смотри!

Я развернула свою карту, на которой были обозначены силовые линии Земли. Линия, помеченная буквой «А», и линия, помеченная буквой «И»… встречались далеко в лесу! На крутом склоне у ручья. Не у камня Сильвии, а на другой стороне, дальше в лес.

– Вот куда нам нужно! – воскликнула я. Сердце отчаянно колотилось. – Дитя с лозой – не Электра! Это все-таки ты, Орест!

Тут я заметила, что Орест сидит неподвижно. Он вовсе не рад. Его сердце не стучит, как мое. Он не хочет быть ребенком-лозоходцем.

– Мы же решили, что все равно пойдем туда! – стала просить я. – Пожалуйста! Мы же договорились! Да что такого может случиться?!

И я стала упорно повторять этот главный аргумент: если ничего особенного не произойдет, почему бы ему не пойти со мной?

– Если я пообещаю пойти с тобой на встречу с Ме-синой, ты пойдешь со мной в лес потом, вечером?

Орест просиял, услышав о Месине.

– О’кей, – сказал он. – Но после этого мы продадим астролябию, да? Чтобы твоя семья смогла остаться в вашем доме?

Я кивнула. Мне нужен всего один шанс. «Крест ИА» – такое не могло быть случайным совпадением. Наверняка это что-то значит. Жаль только, что у нас нет Стрелы времени. Но что, если астролябия все равно сработает? Может быть, нам удастся найти второй кусок пергамента? Только бы астролябия настроилась на Ореста, а с остальным как-нибудь разберемся.

Санна, видимо, решила выжать из окончания полугодия все, что можно. Она заявилась ко мне в образе северного оленя! Лицо раскрашено коричневым и белым, с большими темными глазами, а на голове красуются оленьи рога. Я ее сразу и не узнала! Она и для меня принесла рога, и меня тоже накрасила, хотя и совсем немножко. Потом сфотографировала нас вместе и выложила фото на свою страницу. Да еще и с подписью «Лучшая подруга» – ради этого, знаете ли, стоило напялить оленьи рога. Потом мы пошли за Орестом.

Дверь нам открыла практикантка Лив.

– Ничего себе! – воскликнула она, едва нас увидела. – А у нас в школе Рюдсберга никто так не наряжался на рождественскую вечеринку. Круто!

Подумать только, Лив училась в той же школе, что и мы. Я даже не задумывалась над этим. Естественно, Орест отказался надевать рога, хотя Санна принесла пару штук и для него тоже.

Окончание полугодия в школе Рюдсберга прошло очень мило, с рождественскими песнями и выступлением хора, а ректор и завуч произносили речи в рождественских колпаках.

Наш класс собрался ненадолго, чтобы поесть имбирного печенья и попрощаться перед каникулами друг с другом и с учителями. Я крепко обняла Санну, потому что она собиралась ехать с родителями в Германию на все каникулы. У нее там родственники. И поняла, как я рада, что у меня есть настоящая подруга. Раньше у меня никогда не было подружки.

Анте держался в стороне. И это хорошо, потому что я не знала, что ему сказать. Даже еще не решила, злюсь я на него или нет.

Но Орест с нетерпением ждал, когда праздник завершится, чтобы отправиться на встречу с Месиной, которая, как он верил, появится на станции Лерум. Я же совсем не была в этом так уверена.

И все-таки пошла с Орестом на станцию. Он так нервничал, что за всю дорогу не проронил ни слова. День был холодный и ясный, трава замерзла, лужи прихватило льдом.

Мы прождали больше часа. За это время прошло три поезда из Алингсоса и три из Гётеборга. Мы стояли в маленькой пластмассовой кабинке на платформе у рельсов, потому что там было чуточку теплее, чем снаружи. Каждый раз, когда останавливался поезд, Орест выходил и высматривал Месину. И каждый раз возвращался разочарованный.

– Она не приедет, – сказала я наконец. – Надо идти домой.

Орест пожал плечами, но пошел со мной. Мы двинулись вдоль местной дороги, вдоль трассы и рельсов, в сторону Альмекэрра. Только у перехода под трассой он открыл рот и произнес:

– Наверное, я перепутал день.

Он продолжал надеяться! Я старалась понять, почему Орест так одержим идеей вернуть Месину. Возможно, ей очень хорошо с приятелями Оракула. А может, просто нравится быть там, где кто-то другой решает за тебя, что хорошо, а что плохо. Или ей просто тоскливо стало сидеть в Леруме, среди повседневной скуки, где самое интересное событие за день – пришел поезд вовремя или опоздал.

Но я подумала, что Орест хочет ее спасти. Орест, мой друг, рыцарь в дождевике, из которого давно вырос. Мне хотелось хоть чем-то его утешить, и я проговорила:

– Да, наверняка она имела в виду другой день.

Хотя вовсе так не думала.

Втайне я даже радовалась, что Месина не появилась. Что бы мы делали, если бы встретились с ней?

Попытались бы уговорить ее вернуться домой в Лерум, к родителям? Или позвонили бы в полицию? Или что?

Домой я вернулась такая замерзшая, что меня буквально трясло. Налила себе чашку чая, положив в него кучу сахара, и медленно выпила у себя в комнате. Сегодня вечером лунное затмение. Лунное затмение в самый короткий день года. И тогда мы возьмем астролябию и отправимся на пересечение линий И и А, и Орест будет держать ее в руках в тот момент, когда луна на небе исчезнет. Со Стрелой времени или без нее, но что-то обязательно произойдет, когда Орест – избранный ребенок, у которого на руке родимое пятно такой же формы, как стрелка на астролябии, – будет держать ее в руках. «Стрелка небесных часов привести ⁄ Сможет тебя непременно к тому, ⁄ Что не открылось досель никому», – говорилось в песне Сильвии. По всему телу у меня пробежали мурашки.

А потом, как считал Орест, нам надо продать астролябию, чтобы выручить денег, и тогда мне не придется переезжать. Он был совершенно уверен, что во время лунного затмения ничегошеньки не случится.

Я подумала, что он ведь в чем-то и прав. Ясное дело, мы должны остаться жить здесь. И все же мое сердце начинало отчаянно биться, стоило мне только представить, как мы будем стоять в темноте и следить, как исчезает луна, – и, может быть, обнаружим что-то, что важнее денег, что-то такое, о чем никто в целом мире, кроме нас, не знает. Силу звездных полей и земных токов.

Я посмотрела на часы. Секунды тянулись медленномедленно.

Я даже обрадовалась, когда услышала, как кто-то колотит в нашу входную дверь. Наверняка Орест – он такой же нетерпеливый, как и я.

Это и был Орест. Еще до того, как я успела толком открыть дверь, он выпалил:

– Электра здесь?

Он выглядел странно взволнованным.

– Что?.. А… нет… – ответила я, но при этом обернулась, словно бы ища ее взглядом. Вроде она не заходила. Но с Электрой никогда не знаешь…

– Электра! – крикнул Орест из прихожей. – Ты тут?

Никто не ответил.

– Ее здесь нет, – сказала я.

– Ты не можешь проверить… – пробормотал Орест. – Проверить… а вдруг она все же у вас?

Виду него был очень встревоженный.

– Конечно, – кивнула я. – Спрошу у папы и мамы, не видели ли они ее. Но мы встречаемся, как договаривались, да?

– Да-да, – кратко проговорил Орест. – Только сперва надо ее найти. Потом приду сюда.

Он попытался улыбнуться мне, но получилась какая-то гримаса. А потом захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

Что-то не так, но я не могла понять, что именно. Что могло его так встревожить? На всякий случай я спустилась в подвал, посмотрела в компьютерной комнате и в кладовке. Само собой, никакой Электры там не было. Мама отправилась к врачу со своей ногой – теперь она могла сама водить машину и очень этому радовалась, – а где находился папа, я точно не знала. На всякий случай позвонила ему: вдруг он с Моной и Электрой? Но тут же услышала, как на кухне зажужжало: папин телефон остался на кухонной столешнице. Куда бы ни пошел папа, телефон он точно с собой не взял.

Несколько минут я бродила туда-сюда. Зашла в кухню, потом в гостиную. Поднялась по лестнице, снова спустилась. Наконец оделась и пошла за Орестом.

Его я обнаружила мгновенно: он как раз выходил на улицу в тот момент, когда я подошла к дому.

– Ты нашел ее? – тут же спросила я.

– Э-э… нет, то есть я хотел сказать: да, она с мамой.

На сей раз виду него был отсутствующий.

– Где они? – спросила я.

– Пошли куда-то… кажется, в центр, – ответил он.

– Ну о’кей, – сказала я. На самом деле было бы куда лучше, если бы ребенком с лозой оказался Орест, а не Электра. В смысле, тогда Оресту не пришлось бы так о ней беспокоиться. Если выяснится, что она самый обыкновенный ребенок, кому понадобится за ней охотиться?

Я поежилась, вспомнив о земных токах и звездных полях. Закономерности сил, которые управляют всем, от которых зависят случайности… А нет ли своего особого смысла и в том, что мы не можем найти Электру? А если земные токи знают, что дитя с лозой, способное управлять астролябией, – все-таки Орест? А ведь лунное затмение уже скоро, и тогда станет совсем-совсем темно…

– Астролябия у тебя? – хрипло спросила я. Теперь я почувствовала, что веду себя так же неестественно, как Орест. Он тоже волнуется и ждет, что произойдет?

Орест кивнул.

– Идем, – сказал он.

Погода как в идеальную декабрьскую ночь. Небо черное, как чернила, и густо усыпано звездами. Над озером Аспен луна казалась серпом, как при новолунии, но на сей раз луна была полная. Просто началось затмение, половина лунного диска оказалась в тени Земли, так что виднелся лишь узкий краешек. Скоро затмение станет полным, тогда луна исчезнет совсем. Землю чуть сковывала поблескивавшая изморозь, под ногами хрустело, пока мы ступали по траве и листьям, выйдя с заднего двора и зашагав по тропинке к школе и лесу. Мороз щипал щеки. На самом деле было всего семь часов вечера.

– Смотри! – шепнула я Оресту.

В темноте среди стволов сверкало что-то золотое. Маленькие огоньки, согревавшие тьму. Мы подошли ближе и увидели людей – их было много, несколько сотен. Кто-то громко произносил речь.

– Это же окончание полугодия! – прошептала я. – Факельное шествие!

В нашей старой школе, где мы учились до седьмого класса, окончание полугодия всегда празднуют на улице вечером. Дети идут факельным шествием, а потом зажигают большой костер и веселятся, встав вокруг него. И все мерзнут точно так же, как и летом по окончании учебного года. Хотя в декабре все, конечно, одеты гораздо теплее.

Мы вышли на тропинку, идущую вдоль ручья. Поначалу там было довольно светло, свет фонарей над школьным стадионом доходил и туда. Но вот мы приблизились к первому мосту через ручей, и стало совсем темно.

Тропинка промерзла, идти было скользко. Я зажгла налобный фонарь, чтобы смотреть себе под ноги. Землю прихватило морозом, тут и там виднелись замерзшие лужи, идти было все труднее.

Миновав мост, мы двинулись дальше по холмам. В темноте мы скоро сбились с обычной узкой тропинки, но пока ручей оставался слева, мы все же двигались в нужном направлении. Точка пересечения линий И и А ждала нас впереди.

Я только отошла в сторону, обходя торчащие ветки поваленного дерева, и обернулась, чтобы дождаться Ореста. Но его не было.

Он как сквозь землю провалился.

Мой налобный фонарь светил прямо во тьму, но я видела только голые стволы деревьев и поросшие мхом камни. Никакого Ореста.

Я стала звать его. Пошла назад. Металась туда и сюда. Но его нигде не было.

Я перестала кричать, стояла молча, чувствуя, как колотится сердце. Сначала оглянулась во мрак. Потом стала смотреть вперед, вдоль ручья, вглубь леса. Орест исчез. Я уже почти добралась до пересечения линий. Спотыкаясь, я пошла дальше, успокаивая себя: наверное, ему удалось обогнать меня.

Я вышла на поляну у большого камня, который видела на карте. И услышала, как рядом со мной журчит ручей. Но и здесь никакого Ореста не было.

На поляне кусты расступились, и я увидела небо над головой. Черное и все в звездах, как глаза Ореста. Среди звезд высоко в небе висел серп луны в форме буквы «С». Лунное затмение началось. Время правильное. Место правильное. Но ни Ореста, ни астролябии.

«Всем управляют земные токи и звездные поля», – подумала я. Может быть, есть какой-то смысл в том, что я оказалась здесь одна? Именно сейчас? Именно я? Я прислонилась к большому камню.

Но тут же подскочила. Что-то укололо меня! Что-то острое у меня в кармане!

Я запустила руку в карман. Там лежали только петля и осколки от разбившейся шкатулки. Меня уколол самый длинный, острый кусок… Я подняла его к свету. Он действительно очень длинный, почти как игла. На конце виднелся какой-то металлический комочек. Когда я тронула его пальцем, комочек отвалился. Это оказался просто колпачок, надетый на иглу. Под ним блеснуло что-то из золотого металла.

Серп луны! Длинная игла с фигуркой, напоминающей серп луны, на конце. Не может быть… или может?.. Я держала в руках Стрелу времени!

Да возможно ли это? Пока серп луны все таял и таял, я крепко сжала в руке стрелку с таким же символом. Ощутила, как в пальце закололо. Вся рука стала горячей! Я осторожно раскрыла ладонь. Стрела времени повернулась – медленно, но отчетливо, как стрелка на магните.

Не знаю, что на меня нашло. Но я снова сжала в руке Стрелу времени и понеслась, не разбирая дороги, туда, куда она показывала.

Деревья стояли вплотную друг к другу. На земле валялись поваленные стволы и обломанные ветки.

Поскальзываясь и перепрыгивая через них, я бежала в том направлении, куда указывала стрелка. Единственное, что я видела, – это луч света от моего фонаря, который прыгал туда-сюда, поскольку я сама постоянно двигалась. Все остальное скрывала плотная тьма со всех сторон и сзади.

Каждый раз, останавливаясь, я снова смотрела на Стрелу времени. Сверяла направление и бежала дальше туда, куда показывала стрелка. И уже приближалась к ручью.

Стрелка перевела меня через второй мост, повела на крутой склон позади него.

За деревьями мне почудился слабый свет. Фонарик… там кто-то есть.

– Орест! – крикнула я. – Подожди! Ну подожди же!

Свет погас. Я побежала туда, где только что видела его, но тут кто-то опрокинул меня, и я упала лицом вниз на холодную землю. Что-то большое и тяжелое навалилось сверху, я едва могла дышать.

Я дрыгала ногами, пытаясь повернуться, но тот, кто держал меня, был сильнее, он крепко придавил меня к земле, упершись рукой мне в спину, сжал мои ноги.

Я закричала от страха!

– Тихо! – прошипел голос у меня за спиной. – Не ори, Малин, это же я!

Орест. Я перестала биться.

– Что ты делаешь? – прошипела я, пытаясь оттолкнуть его. Он продолжал держать меня.

– Подожди… подожди чуть-чуть, – проговорил он. – Нельзя так… нельзя бежать за мной… и не кричи!

Наконец он отпустил меня, и я поднялась. Мой налобный фонарь светил ему прямо в глаза, Орест отвернулся.

– Что ты такое творишь? – выпалила я. – Ты совсем спятил? Почему ты сбежал?

– Я просто… – пробормотал он. – Просто был вынужден… У нее Электра!

– Что? У кого? – вырвалось у меня. Я ничего не понимала.

– Электра у нее! – повторил Орест. – Смотри! Это лежало в комнате Электры.

Он протянул мне мятую бумажку. На ней маленькими округлыми буквами было написано:

– Что? – снова удивилась я. – М.?

– Месина, – простонал Орест.

– Месина! – выпалила я. – Но… но ведь она не приехала!

Я уставилась на Ореста. Он ничего мне не ответил, только в глазах было отчаяние. И тут я поняла, что произошло. Месина обманула Ореста.

Месина знает Эйгира. Она верит во все, что говорил Эйгир до того, как впал в кому: что Электра – дитя с лозой и только она может привести в движение астролябию. Наверняка Месина пытается добраться до астролябии, чтобы с ее помощью управлять перекрестьями силовых линий. Скорее всего, она верит, что это поможет Эйгиру! Месина специально написала Оресту, чтобы он ушел на станцию, а она тем временем спокойно могла бы похитить Электру.

– Но… но…

Почему он верит Месине? Разве можно быть таким дурачком? Сам-то сколько раз меня упрекал за мою наивность…

– Да откуда ты знаешь, что Электра у Месины? – спросила я.

Орест только молча пожал плечами.

– Она опять пытается тебя обмануть! – сказала я, на этот раз громче. – А ты, конечно же, собираешься отдать ей астролябию?

Орест снова пожал плечами. Даже не смог ответить.

– Почему ты мне ничего не сказал? – закричала я и сама услышала, что мой голос буквально дрожит от злости. – Мы могли бы попытаться разобраться во всем вместе, а? А ты всегда считаешь, что всё знаешь лучше всех. Балбес!

Никогда раньше я не злилась на Ореста до такой степени. Само собой, Месине, как раньше Эйгиру, нужны и астролябия, и Электра – и вот теперь Орест своими руками поможет ей все это заполучить.

– Ты вправду веришь, что она собирается вернуть тебе Электру? Независимо от того, отдашь ты ей астролябию или нет? Она наверняка хочет и Электру, и астролябию, как когда-то Эйгир! – прорычала я.

Лицо у Ореста сморщилось, он всхлипнул:

– Не знаю. Не знаю, что мне делать.

Вся моя злость вмиг улетучилась.

Бедный Орест. Он знал, что попал в ловушку. Понимал, что его провели, но не мог поступить иначе! Точно так же было и со мной в прошлом году, когда Эйгир пригрозил мне сделать так, чтобы моя мама не вернулась домой, – и я, испугавшись, отдала ему астролябию.

– О’кей, – проговорила я наконец. – Но я пойду с тобой.

– Только не пытайся меня остановить, – слабо проговорил Орест. – Все-таки она моя сестра. Так что я буду решать. А ты держись тихо, чтобы она тебя не заметила.

Я кивнула, но потом сообразила, что в темноте он не увидел этого, и снова сказала:

– О’кей.

Во второй раз за день мы ждали Месину. Орест стоял на каменной скале над школой с астролябией в руках. Это место выбрала Месина: она хотела, чтобы здесь Орест отдал ей астролябию, и тогда она отпустит Электру.

Я спряталась в кустах, чтобы остаться незамеченной.

Здесь, на скале, налобный фонарь не требовался. Сумрачный свет фонарей освещал велосипедную дорожку чуть в стороне от школы, которая смутно виднелась где-то внизу под нами, теряясь в сверкавших огнях Лерума. Озеро лежало темной дугой, но позади него на юго-западе небо будто озаряли закатные краски, хотя солнце давным-давно зашло. Это был отсвет городских огней Гётеборга – в той стороне никогда не становится по-настоящему темно. Со своего места в кустах я видела все.

– Послушай, Орест, – прошептала я, прежде чем мы разошлись по позициям, – мне тут кое-что пришло в голову.

– Что именно?

– А что, если все это время тебе посылала сообщения вовсе не Месина? Вдруг это кто-то совсем другой?

Думая об этом, я раз за разом судорожно сглатывала. Одно дело – пуститься в темноте в погоню за девушкой, которая всего на пару лет старше нас. Вряд ли она так уж опасна. Но ведь там, в темноте, нас мог поджидать кто угодно. И их могло быть несколько.

Пока мы ждали, я слышала, как внизу поют рождественские песни, празднуя окончание полугодия. От этих теплых, надежных, хорошо знакомых звуков, доносившихся снизу, от школы, я чуть было не разревелась. Ах, хорошо бы снова стать маленькой и чтобы впереди были рождественские каникулы!

Я сжала в руке Стрелу времени. Она показалась мне горячей. Разжав ладонь, я ее отпустила. Она блеснула в лунном свете, повернулась… указала прямо на Ореста – и тут воцарилась полная темнота.

Все уличные фонари разом погасли. Ощущение тепла на ладони исчезло.

Что произошло?

Светящиеся точки из Лерума вдруг пропали. Погасла даже полоса света на небе от Гётеборга… Единственным оставшимся светом были костер перед школой и пылающие факелы.

Похоже, вырубилось все электричество. Короткое замыкание гигантских размеров.

Стало темно во всем Леруме, темно в Гётеборге и ужасно темно в кустах, где притаилась я.

На небе висело серебристое кольцо. Луна! Вот оно, полное затмение, – над миром нависла большая темная тень. Но свет луны пробивался из-под темного круга, вот и казалось, что на небосводе – таинственное мерцающее кольцо. На школьном дворе стало совсем тихо. Я вдруг почувствовала, что ужасно замерзла.

Внезапно Ореста осветил луч фонарика. Не знаю, откуда она появилась. Темная фигура на возвышении, черная тень за лучом включенного фонарика. Лица было не разглядеть, но мы услышали ее голос:

– Так-так… Орест Нильссон! – медленно произнесла она. – Избранный! Рожденный под знаком астролябии! Предназначенный для великих дел. Посмотрим.

Свет фонаря скользнул вверх и вниз по фигуре Ореста, словно изучая его.

Он заморгал, когда свет попал ему в глаза, поднял руку, чтобы снова зажечь свой налобный фонарь, но тот же голос повелительно крикнул:

– Нет! Никакого света!

Орест замер на месте.

– Где Электра? – крикнул он.

Луч фонаря остановился.

– Она не здесь, – ответил голос. – Она там, внизу.

Фигура махнула рукой в сторону школьного двора в низине, туда, где факелы собрались в круг у горящего огня.

Орест быстро обернулся и посмотрел на школьный двор, но, конечно же, там невозможно было никого разглядеть.

– Когда получу астролябию, подам сигнал, – продолжала Месина. – И тогда мы отпустим ее.

– Мы? – сурово переспросил Орест.

– Ты же не думаешь, что я одна? – Месина рассмеялась сухим смехом. – Бедная Месина, которую должен спасти Орест… Бедная одинокая наивная девочка…

Она фыркнула.

– Когда я получу астролябию, то помигаю фонариком. Тогда ты сможешь спуститься вниз и забрать свою сестру. Справишься? Избранный ты наш.

– Я никакой не избранный, – сердито возразил Орест.

– Уверена, что нет, – усмехнулась Месина. – Но я хочу, чтобы ты отдал мне астролябию. Я хочу, чтобы ты положил ее на землю – вот здесь!

Она посветила фонариком на скалу между собой и Орестом.

– Как я могу убедиться, что все это правда? – спросил Орест. – Чем докажешь, что вы отпустите Электру, когда получите астролябию?

«Молодец, Орест!» – подумала я.

– Посмотри вот туда, – сказала Месина. – На парковку.

Она снова подняла фонарь и замигала им. Три коротких сигнала.

На парковке сразу же трижды мигнул в ответ фонарик.

– Там твоя сестра, – спокойно проговорила Месина. – И мне нет до нее никакого дела…

Это совсем нехорошо. Откуда нам знать, что Электра и вправду там, внизу? И как мы узнаем, что ее отпустили, если мы ее не видим? Нет никаких гарантий, что Месина не лжет. Я понимала это, и Орест тоже. Но что делать, когда у тебя только один шанс? Когда не знаешь точно? А речь идет о твоей сестре?

Орест стал копаться у себя под курткой. Луч карманного фонарика упал на блеснувшую астролябию.

– Положи ее на землю, – сказала Месина. – Вон туда. Быстро!

Внезапно она куда-то заторопилась. Повернулась в сторону. Я по-прежнему не видела ее лица, только черную тень. Но я догадалась, что она повернулась к небу, к лунному кольцу, оно еще было целенькое, но уже очень скоро превратится в серп, а потом начнет расти, расти и станет полной луной.

– А ты просигналишь одновременно, – сказал Орест.

– Да-да, – буркнула Месина. Она отвернулась от луны. Невероятно медленно Орест подошел к ней. Остановился у выступа и положил астролябию на землю.

– Отойди! – крикнула ему Месина.

– Свети! – крикнул он в ответ.

Месина подняла фонарик одной рукой и нажимала на него, подавая сигналы – по одному сигналу на каждый шаг, который Орест делал от астролябии.

– Всё! – крикнула она. И тут фонарь погас.

Я услышала шуршание шагов – Месина устремилась в лес, но мне было не до нее. Я взбежала на возвышение и побежала дальше по склону, пока Орест уже стремглав несся вниз к школе и Электре.

Добравшись до самой высокой точки, я увидела, как кольцо луны разорвалось. Из темноты выскользнула узкая полоса месяца. И в ту же самую секунду включилось электричество, засветились фонари в Леруме и во всем мире. Я почувствовала, как что-то укололо меня изнутри в сжатую ладонь – очнулась Стрела времени. Она упрямо указывала на лес.

Но я засунула ее в карман и побежала в другую сторону – за Орестом.

Праздник окончания полугодия как раз завершился. Дети, отплясав с факелами, побросали их в костер, и все – и они, и родители, и учителя – забегали по двору.

Ореста я нигде не видела. Но кинулась в толпу, высматривая детей ростом с Электру. И толкнула кого-то очень сильно, сильнее, чем обычно в толпе, машинально бросив:

– Простите!

Но она ответила:

– Сегодня такая ясная звездная ночь!

Головой ручаюсь, она именно так и сказала! Но когда я обернулась, она уже исчезла в толпе, и я видела только родителей, которые бегали в поисках своих детей.

И тут – среди всего этого – я увидела маму. Что она-то здесь делает? Я ведь уже не учусь в Альмекэрр-ской школе. Я протиснулась к ней через толпу.

– Мама! – окликнула ее я.

– А, привет, Малин, – ответила она. Протянула руку и неуклюже обняла меня. Я заметила, что она опирается на одну палку.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Да так, заметила факельное шествие, – пробормотала она. – Просто мне показалось, что это так мило! Подумала: пойду тоже послушаю рождественские песенки… А ты видела, какие первоклашки крошечные? А мне-то ты казалась такой большой, когда шла в школу…

Она была права, самые младшие и правда выглядели совсем малюсенькими. Они стояли на школьном дворе в курточках и красных колпачках, предвкушая первые в жизни рождественские каникулы. Девочку с темными курчавыми волосами, выбивающимися из-под красного колпачка, как раз догнал ее папа.

– Послушай меня, – услышала я его слова – он говорил совсем рядом со мной. – Нельзя так исчезать!

– А что бы ты сделал, если бы я исчезла? – спросила девочка звонким детским голоском.

– Тогда я искал и искал бы тебя всю жизнь, пока ты не вернулась бы ко мне, – ответил папа и крепко обнял малышку.

– И уж тогда бы ты делал все как я скажу, да? – и девочка потянула папу за руку.

– Конечно, – ответил папа. – Все как скажешь. Лишь бы ты вернулась домой – я сделал бы все как ты скажешь!

«Как ты скажешь…» Мое сердце как будто на мгновение остановилось.

– Мама, ты не видела Электру? – спросила я.

– Электру? Сегодня нет, – ответила мама. – Но почему ты спра…

– А Ореста видела?

– Нет, его тоже не видела, – ответила мама. – Но почему?..

– Увидимся! – прервала ее я.

Отпустив мамину руку, я протолкалась сквозь толпу, высматривая Ореста. Сердце отчаянно билось. Только бы я ошиблась. Я так надеялась, что ошиблась.

Он стоял посреди школьного двора, где уже почти никого не осталось. Едва глянув ему в глаза, я поняла, что Месина обманула нас. Электра не вернулась.

– Я нашел только мальчика с фонариком, – проговорил он. – Мальчика, которому большая девочка дала пятьдесят крон, чтобы он помигал им.

Теперь у Месины и Электра, и астролябия. Как и Эйгир, она верила, что с помощью Электры сможет овладеть земными и небесными силами.

– Идем! – крикнула я. – Быстро! За мной!

– Куда? – спросил Орест, но я не ответила. Я все еще надеялась, что ошиблась.

Я побежала к району таунхаусов, вниз по лестнице, минуя дорожку, проскочила между домов и понеслась к последнему, у дверей которого висели два больших рождественских снопа.

Нажав на звонок, я услышала, как он резко зазвенел внутри – и все звенел и звенел, потому что я не отпускала кнопку, пока мне не открыли.

На пороге стояла мама Месины Молин. Виду нее был растерянный.

– Где она?! – крикнула я.

– Что? – переспросила она.

– Где она?! Месина! Я знаю, что она здесь!

Орест уставился на меня, но пошел следом, когда я, отодвинув маму, протиснулась в прихожую. И направилась прямо в комнату Месины Молин.

Комната была почти совсем пуста. Двери шкафа нараспашку, внутри на крючке висел только разноцветный рюкзак. Ящики письменного стола выдвинуты и тоже пусты. На столе что-то лежало – небольшая кучка металлических деталей. Несколько маленьких пружинок и циферблат без стрелок. Должно быть, Месина украла часы и раскрутила их. Как и я когда-то, она подумала, что Стрела времени спрятана в них. Может быть, она поверила в то, что часовая стрелка с луной на ней и есть Стрела времени? Все содержимое часов она оставила здесь, взяв с собой только стрелки и те части, что были из золота.

– Что, собственно говоря… – начала мама Месины, которая, конечно же, пошла за нами. Увидев, как выглядит комната, она замолчала. Ее взгляд метался между шкафом, кроватью и выдвинутыми ящиками. На лице отразилось опустошение. Она бессильно опустилась на кровать.

– Где она? – закричала я. – Что она сказала? Где Электра?

– Она ушла! – простонала мама.

– Где она? Где Электра? – снова закричала я.

– Месина… она ушла! Снова покинула меня! – только и смогла выговорить ее мама.

Орест стоял как потерянный посреди комнаты Месины. Он переводил взгляд с кучки металлолома на маму и обратно.

– Но… почему? – выдавил он. – Почему… почему ты просила мою маму найти Месину, если она уже была у тебя дома? Ничего не понимаю…

Мама Месины не ответила, только всхлипнула.

– Потому что Месина попросила ее это сделать! – ответила я за нее. – Потому что она делала все, о чем просила Месина, лишь бы та пообещала остаться с ней дома… Правда?

Мама Месины кивнула.

– А пока Мона была занята мамой Месины, Месина смогла проскользнуть в дом, чтобы поискать астролябию! – прошипела я. – И не только в тот раз! Она наверняка вынюхивала тут в течение нескольких недель! У нее было предостаточно времени, чтобы все спланировать!

Я ужасно злилась на маму Месины. Думала, что от злости у меня сейчас дым пойдет из ушей – за то, что она лгала, подыгрывала Месине. Ясное дело, Месина давно вернулась! Жила в двух шагах от нас! Посылала сообщения Оресту, водя его за нос! Вынюхивала, заходя в его дом и все такое… чтобы потом завладеть астролябией и похитить Электру! А глупая мама Месины во всем ей подыгрывала! Хотя… Взглянув на ее лицо, я пожалела ее. Получается, что ее мама сделала в точности то, что ей велела Месина, а та все равно снова удрала.

Мы выбежали из комнаты Месины в прихожую, быстрее, быстрее. Когда мы захлопнули за собой дверь, мама Месины все еще неподвижно сидела на ее кровати.

– Мама! – Орест распахнул дверь и крикнул на весь дом. – Мама! Электра!

Из гостиной вышла его мама. В руке она держала камень оргонит.

– Здравствуйте, Орест и Малин, – спокойно приветствовала нас она.

– Мама, где Электра? – выкрикнул Орест.

– Электра? – переспросила она. – Я думала, она с тобой.

– Нет, – выдохнул Орест, потому что мы бежали всю дорогу от школы. – Нет, я…

– Но ведь ты забрала ее, Малин, – повернулась ко мне Мона.

– Я забрала? – изумилась я.

– Да, Лив сказала, что ты приходила сюда и забрала Электру. Что вы с Орестом собирались пойти с ней на площадку.

– Лив так сказала?

Сердце у меня в груди снова отчаянно забилось. Так и Лив тоже участвовала в похищении? Она знакома с Месиной? Как я раньше не сообразила: да ведь Лив и Месина ровесницы, возможно, учились в одном классе!

– Ли-и-ив! – позвала Мона. Ответа я не ожидала. Я была уверена, что Лив тоже исчезла. Но потом услышала, как кто-то затопал в кухне. Вошла Лив в оранжевой тунике и больших зеленых резиновых перчатках. Перчатки были мокрые.

– В чем дело? – спросила она.

– Разве ты не говорила, что отдала Электру Малин? – спросила Мона.

Лив растерялась. Она стояла, уставившись на меня.

– Говорила… – пробормотала она. – Еле узнала ее в оленьих рогах и с раскрашенным лицом, но это была она – а то кто же еще?

– Это была не я! – выпалила я.

– Может быть, Санна? – спросил Орест. – У нее тоже оленьи рога!

– Санна в Германии, – ответила я. – Она уехала с родителями сегодня сразу после окончания.

Ясное дело, не Санна же пришла и забрала Электру!

– Пожалуй, это и вправду была не ты, – задумчиво проговорила Лив. – Девушка, которая приходила, была ростом повыше, но очень похожа…

– Это была не я! – воскликнула я. – Не я, а совсем другой человек! Должно быть, она увидела в сети фотки Санны и что мы были в костюмах оленей, а потом обманула вас!

– Ой, какой ужас! – воскликнула Лив.

Орест ходил взад-вперед между прихожей и комнатой Электры, не зная, что предпринять.

– Мы должны найти их, – пробормотал он. – Должны найти Электру. Эта Месина… она собирается заставить Электру использовать астролябию… Малин, куда она могла пойти? К точке у рельсов в Нэсе… Пересечение линий КиД, так ведь?.. Где нам искать… Доставай карту!

Я достала из кармана карту Акселя и развернула прямо на полу в прихожей. Какие же линии нам нужны?

– Тут что-то не сходится! – сказала я. – Лунное затмение уже прошло! Ведь Электра должна была держать астролябию в момент затмения, чтобы та сработала, и…

– Куда вы все подевались? Я вас искала!

Внезапно в прихожую вошла мама, от нее валил пар, на лбу выступил пот – она проскакала на одной ноге от самой школы, опираясь на палку.

Я выпалила, что Электра пропала, и что у нас была мистическая астролябия, которая теперь тоже пропала, и что загадочный код, вероятно, может дать нам ответ, где они, вопрос только в том, что думает Месина…

Мама мягко обняла меня за плечи.

– Сделай вдох, – проговорила она. – Говори помедленнее.

Я начала с начала, на этот раз помедленнее. Объяснила, что мы должны выяснить, к какому пересечению силовых линий Месина собирается отвести Электру, а потом…

– Нет, нет, – прервала меня мама. – Сейчас самое главное – найти Электру.

– Так я об этом и говорю! – попыталась объяснить я. – Мы думаем, что Месина поведет Электру туда, где мы были в день летнего солнцестояния, возле Нэса! Она считает, что это особое место… дело только в том, что…

– Ничего подобного, – выпалила тут мама. – Я знаю, где Электра.

Все уставились на нее.

Она достала из кармана телефон, открыла приложение «Карты». На краю дисплея замигала красная точка.

– Вот, – сказала мама. – Они недалеко от нас.

Все по-прежнему не сводили с нее глаз. У нее что, дистанционный пульт управления Электрой?

– Я просто установила в мишку Электры маленький передатчик, – пояснила мама. – На всякий случай.

А я уставилась на другую точку в мамином приложении. Эта точка находилась в доме Ореста. Здесь и сейчас. Именно там, где была я. Присмотревшись, я увидела, что точка помечена: «Телефон Малин».

Мама покраснела.

– В общем… я немного волновалась за тебя, Малин!

Ах, мама! Теперь-то я догадалась, почему она вдруг передумала и дала мне мобильник. И почему она все время появлялась там, где я. Конечно же, до того как сломала ногу.

Никогда в жизни больше не буду пользоваться тем, что она мне дает. Но я не успела ничего сказать маме, потому что в этот момент она вскрикнула:

– О нет!

И уставилась на дисплей.

– Что такое? – хором выпалили мы с Орестом.

– Хэрскугсвеген! – воскликнула мама. – Они свернули на Хэрскугсвеген.

Хэрскугсвеген – узкая дорога, петляющая по лесу. По ней невозможно ехать, чтобы тебя не укачало. Почему мама так испугалась?

– Аэропорт, – коротко проговорила она.

До этого момента я считала, что Мона и без того бледная и бледнеть ей уже некуда. Но сейчас она побледнела еще больше. Я испугалась, что она вот-вот упадет в обморок. Орест схватил ее за руку и крепко сжал.

Мама и Мона посмотрели друг другу в глаза. Это длилось всего секунду. Потом обе кинулись в прихожую и поспешно натянули ботинки и сапоги. Мы с Орестом вылетели вслед за ними.

Мама, Мона, Орест и я запрыгнули в мамину машину. Мама выехала на дорогу и свернула на узкую Хэрскугсвеген, пока я следила за точкой на дисплее. Она все время находилась впереди нас.

Дело в том, что ближайшая дорога от нас к аэропорту Ландветтер проходит как раз по Хэрскугсвеген. Всего двадцать минут, и ты там. А из Ландветтера можно улететь куда угодно, в любую точку мира.

Мы должны их догнать!

Справа и слева от дороги плотной стеной стояла тьма. Я смотрела прямо вперед, как всегда делаю, когда мы едем по Хэрскугсвеген: если из леса появится лось, я хочу увидеть его до того, как он выбежит на дорогу и мы все убьемся. Но лосей я не видела, только темные тени, длинные и косматые, неизвестно чьи.

Мама ехала так быстро, как только могла. Мона держала в руках мамин телефон, будто забыв об опасных излучениях. Не сводя глаз с дисплея, она докладывала, что мы догоняем точку, указывавшую местоположение Электры.

– Быстрее! – говорила она. – Быстрее!

Но по Хэрскугсвеген нельзя ехать быстро – тут большой риск не вписаться в какой-нибудь крутой поворот.

Однако мы догоняли их. Все ближе и ближе…

– Она остановилась, – крикнула Мона. Точка Электры больше не двигалась по карте. – Они остановились!

– Только бы они не слетели с дороги! – простонал Орест с заднего сидения.

За поворотом фары маминой машины осветили белый микроавтобус, припаркованный там, где в лес уходила узенькая грунтовая дорожка.

– Вот они! – крикнула Мона.

Мама резко затормозила.

Раньше всех из машины выскочил Орест. Я предпочла бы действовать осторожно: а вдруг Месина там не одна с Электрой? Что, если в этом микроавтобусе еще несколько приятелей Эйгира?

Но Орест ни о чем не думал, он подбежал к нему и распахнул дверь.

Внутри никого не было. Пусто.

Орест медленно обернулся к нам. Глаза у него были совершенно безумные.

Мама, ковылявшая вокруг машины, окликнула нас. На земле прямо перед ней лежал мишка Электры.

Она наклонилась и подняла его.

– Но… где же она сама?

Орест чуть не плакал. У меня и самой встал ком поперек горла.

Мама вглядывалась в темноту леса, но, конечно же, ничего не могла рассмотреть.

– Вряд ли они ушли далеко, – проговорила она, словно желая кого-то утешить. Но тут же с бледным и серьезным лицом прибавила: – Думаю, надо позвонить в полицию.

Единственной, кто не выглядел взволнованным, была Мона. Взяв у мамы мишку, она провела рукой по его шерстке. Потом достала из кармана платья свой маятник. Повесив его на палец, что-то пробормотала себе под нос.

Мама и Орест стояли, уставившись на нее. Но все же пошли следом, когда она медленно двинулась в лес.

– Теперь мы еще и заблудимся, – проворчал Орест. Мы шли за Моной. Что нам еще оставалось делать? Мы ступали меж темных замерзших елей. Снега не было, но изморозь поблескивала серебром там, куда проникал лунный свет. Вскоре лес стал гуще, нам пришлось идти гуськом.

Шуршание.

Свет.

Что-то притаилось там, во тьме! Я увидела луч света, пробивавшийся сквозь ветки.

И тут все произошло очень быстро. Большой фонарь, яркий, как прожектор, висел на еловой лапе. Он освещал круг на земле.

Это не снег, поняла я вдруг.

В посверкивавшей тьме виднелся темный мужской силуэт.

Он поднял обе руки вверх, готовясь ударить что-то у своих ног.

Там, на замерзшей земле, сидела, скрючившись, маленькая фигурка.

– Электра! – крикнула Мона.

Орест кинулся к Электре.

Мама закричала.

Силуэт замер. Повернулся к фонарю, мигая от яркого света.

На нем был длинный вязаный шарф.

Папа.

Там стоял мой папа в своей толстой зимней куртке. Шапка надвинута глубоко на уши. На нем были рабочие перчатки, и выглядел он весьма подозрительно.

– Простите! – проговорил он. – Я не думал, что это так уж опасно.

Что? Зачем папа потащил с собой Электру в лес? Что он такое затеял?

Папа показал нам маленькую елочку.

– Смотрите, какая симпатичная! Электра помогла мне ее выбрать. Правда, Электра?

Электра посмотрела на него и с важным видом кивнула. А потом подбежала к Моне, которая обняла ее крепко-крепко.

– Но ведь у нас уже есть елочка, – сказала мама.

– Как сюда попала Электра? – строго спросил Орест.

Папа с удивлением посмотрел на него.

– Она вдруг подбежала, когда я собирался ехать в лес, – пояснил он. – А у вас никого не было дома! Вот мне и пришлось взять Электру с собой. Я написал записку и оставил на вашем кухонном столе. Разве вы не видели?

Только я успела прийти в себя от сознания того, что с Электрой все в порядке, а мой папа ворует елки, как мне вспомнилась Месина с астролябией. Мы должны спешить в Нэс! Она наверняка там! Хотя, с другой стороны, почему она не взяла с собой Электру?

– Орест! Нам надо туда, за железную дорогу! Линии К и Д, ты же помнишь!

– Мне кажется, это бессмысленно, – медленно ответил Орест. – Ее там нет. До меня только что дошло… на самом деле дитя с лозой – это не Электра… и не я. Это Месина!

Пока ехали обратно в Лерум, он все мне объяснил. Папин микроавтобус (а я и не знала, что у него есть такой) уехал вперед с Моной и Электрой. Нас с Орестом везла мама на своей машине.

Все думают, что только избранный ребенок, дитя с лозой, может использовать астролябию. И что Аксель якобы узнал от Сильвии имя этого ребенка. Если подставить имя ребенка в качестве ключа, шифр СВЖБХРЪМ на дереве у старого дома в лесу укажет место, где дитя-лозоходец сможет использовать астролябию.

– Да, – кивнула я. – Так и было в день летнего солнцестояния. Но сейчас, вдень зимнего солнцестояния, нужно отразить имя зеркально, то есть написать его задом наперед! И тут Электра не подошла, ничего не получилось. Но с моим именем получилось! И вышло КРЕСТИЛ!

– Но, – возразил Орест, – если взять другое имя, например Месина…

Я быстро прикинула – как-никак уже неплохо ориентируюсь в шифре Виженера. СВЖБХРЪМ и АНИСЕМ… получается что-то, начинающееся на НОС…

– Не так, – сказал Орест. – Повернуть надо шифр, а не имя. И тогда вместо СВЖБХРЪМ получается МЪРХБЖВС, – продолжал Орест. – А теперь надо использовать «Месина» в качестве ключа. Тогда получается ФИСКФУ А «ФУ» – пересечение линий Ф и У на карте Акселя – это как раз точка над школой. Она позаботилась о том, чтобы заполучить астролябию как раз во время лунного затмения и в месте пересечения Ф и У, о котором узнала из шифра… И наверняка думает, что сможет использовать астролябию! Думает, что это она — дитя с лозой и она типа держала в руках астролябию в нужное время в нужном месте.

– Она повернула шифр, – пробормотала я. – Если взять шифр задом наперед с ключом Месина, то получится ФИСКФУ, но если взять шифр как он есть с моим именем Малин и немного повозиться, то тоже получается ФИСК!

В глазах у меня потемнело. Я и Месина. Месина и я.

– Вот именно, – спокойно проговорил Орест. – Ясно, не так ли? Все эти разговоры про дитя с лозой – галиматья! Шифры могут обозначать все что угодно. Но Месина наверняка верит в этот бред.

– О чем это вы там рассуждаете? – спросила мама. И мы, переглянувшись, решили, что разумнее всего закрыть тему избранных детей.

К счастью, мы уже добрались до Лерума, так что мама не успела расспросить, почему мы говорили о Месине и загадочных шифрах. Папа свернул на дорогу вдоль реки, где я обычно прохожу, идя в центр. Он припарковал микроавтобус на небольшом участке, посыпанном гравием, и тогда мама припарковалась рядом. Все вышли.

– Подождите здесь, – сказал папа и скрылся в ближайшем темном и невысоком здании. Я все думала-думала, что это задом. Где-то открылась и снова закрылась дверь. И вдруг весь он осветился!

Гирлянды из маленьких лампочек опутывали всю старую теплицу Оторпа. Теперь она напоминала елку или пряничный домик. Мы с мамой стояли разинув рты.

Тут вышел и папа.

– Добро пожаловать, – сказал он.

Внутри было большое пространство, где легко разбить настоящий садик, все заставленное ящиками с рассадой. Солнечные лампы освещали маленькие зеленые растения, а из большого динамика лилась музыка. Вдруг до меня дошло:

– Да ведь это я играю!

– Да, – улыбнулся мне папа. – Ты не сердишься, что я тебя записал?

Я только покачала головой. Мы слушали песню Сильвии – песню Сильвии, сыгранную на виолончели Сильвии. Не знаю, может ли такое быть, но мне показалось, что размер и такты в этой песне совпадали с частотой биения моего сердца. В голове вертелись ее слова.

– Тебе нравится? – спросил папа у мамы. Ей явно нравилось, мне достаточно было только на нее взглянуть. Но что-то ее явно угнетало, и она, немного помявшись, наконец выдавила из себя:

– Но… из каких денег ты все это оплатил?

– А я, собственно, не оплатил, – начал папа, и я сразу заметила, как мамино лицо помрачнело от тревоги. – Успокойся! – продолжал папа и погладил ее по плечу. – Это все Мона. Ты знаешь, ее целительство стало таким популярным… она вложила средства в наше совместное предприятие! А мне пришлось взять на себя все практические моменты… Заказывать и расставлять ящики с рассадой, регистрировать фирму, покупать микроавтобус и все такое…

– Но почему же ты ничего мне не сказал? – возмутилась мама. – Я тут испереживалась, испсиховалась, а ты помалкивал!

– Ноу тебя было так много работы! – воскликнул папа. – Тебе хватало своего стресса. Скажи я тебе хоть что-нибудь – ты начала бы изучать вопрос, проверять, анализировать, рассчитывать вероятную прибыль и риски проекта и…

Мама ошеломленно уставилась на него.

– Я просто подумал, что тебе своих дел хватает. А потом ты сломала ногу, была не в настроении и… в общем, даже не знаю. В конце концов я решил, что пусть это лучше будет сюрпризом, вроде рождественского подарка.

Мама по-прежнему стояла открыв рот. Вероятно, папино объяснение показалось ей не самым удачным на свете. Кстати, и мне тоже.

– Я просто хотел, чтобы все сперва приобрело какие-то конкретные очертания, – смущенно проговорил папа. – Чтобы ты могла мною гордиться…

Мама вздохнула.

– Я всегда тобой горжусь, – проговорила она. – И тобой, – добавила она и потянулась ко мне, обняв нас обоих крепко-крепко.

– Ав январе я уже смогу выписывать себе зарплату, – сказал папа, и мама обняла нас еще крепче.

Потом мы все вместе отметили Рождество, а после него и Новый год. В сочельник мы были дома: только мама, папа и я. А вот в канун Нового года устроили праздник в теплице, и пришла масса народу. Конечно же, все последователи Моны, и папины пенсионеры, с которыми он познакомился в Дергордене, и даже кое-кто из маминых сослуживцев. Они разбрелись по теплице и все охали, и ахали, и нюхали все растения и рассаду. Папа попросил меня поиграть на виолончели среди растений и ламп; я так и сделала. А Мона просила играть еще и еще, потому что и вправду думает, будто от музыки – а особенно от песни Сильвии – растения быстрее идут в рост.

Орест принес симфониум – тот старинный инструмент – и дул в него так, что тот аж скрипел. Я вдруг поняла, что те две ноты, которые он играл, были FISS и С. Почти FISC. Но Оресту я ничего об этом не сказала.

Электра резвилась, бегая среди ящиков с рассадой, смеялась и танцевала. Стоило кому-нибудь только взглянуть на нее – и он уже ее любил… В общем, все было как обычно. Она еще не спала, когда мы вышли на улицу посмотреть на фейерверк, но потом сразу же заснула на коленях у Ореста.

Мама говорит, что продавать дом теперь нет необходимости – по крайней мере, прямо сейчас. До весны можно подождать и посмотреть, как у папы и Моны пойдут дела с их овощами.

Зимние каникулы скоро закончатся, и, кажется, света стало немного больше, чем в день зимнего солнцестояния. Но после обеда все-таки очень рано темнеет, и мы подолгу сидим дома, занимаясь обычными для зимних каникул делами: едим сладости, читаем книги и смотрим по телевизору много старых фильмов.

Месина исчезла, а с ней и астролябия. Но Стрела времени-то по-прежнему у меня, так что ей, скорее всего, не удастся воспользоваться астролябией, как и никому другому, избранному или нет.

Орест считает, что Месина убеждена: она сама и есть дитя-лозоходец и, значит, сможет управлять силами земли и неба в одиночку, без посторонней помощи.

СВЖБХРЪМ (задом наперед) с кодом Месина дает ФИСКФУ как в Fides Scentia. И, конечно же, она – как когда-то и я – тоже думает, что астролябия, на которой написано Fides SCentia, напрямую связана с ней, Месиной. А что, если она действительно дитя-лозоходец? Может быть, мы ошиблись, считая, что это Электра?

Но Орест утверждает, что в этом-то и проблема со всеми тайными сообщениями: их всегда можно прочесть так, как тебе хочется. Всегда можно повернуть буквы сюда или туда, пока не получится ответ, который тебя удовлетворит.

Само собой, Орест хочет вернуть астролябию. Говорит, ему плевать, что Месина собирается с ней делать, а все эти разговоры про избранных детей – просто выдумки. Но ему нужна астролябия, чтобы выручить за нее много денег и съехать из дома, когда ему исполнится восемнадцать, заведя собственное жилье, без ор-гонитов и лабиринтов. Поэтому он сидит за компьютером, разыскивая следы Месины. Но сам говорит, что она может быть где угодно. И разыскать ее, скорее всего, невозможно.

Анте посылает мне сообщение за сообщением, но я не отвечаю. Не знаю, что ему сказать. Строго говоря, я на него не злюсь. Его семейство охраняло письма, которые дедушка его прабабушки спрятал более ста лет назад. Герда говорит, что это все, что им известно об астролябии. Они не обманывали нас, а просто сдержали обещание, которое дедушка Герды дал когда-то своему другу Акселю.

Может быть, кто-то еще знает про астролябию? Что случилось с господином Г., о котором писал Аксель? И что сталось с Сильвией?

Теперь астролябия у Месины. А у меня – Стрела времени. Она совсем маленькая и легонькая, но такая красивая и изящная. Иногда я думаю: ведь ее держали в руках и Аксель, и госпожа Г., и Сильвия… Сильвия уж наверняка. И я аккуратно вешаю Стрелу времени на свою цепочку с кулоном.

Разворачиваю на столе старинную карту Акселя. Вижу все загадочные линии, проходящие через Ле-рум, пересекающие дома, луга, леса и озера. В маленьком подсвечнике горит свеча. Стрела времени висит на цепочке – я наматываю ее на палец и смотрю, как ее кончик с луной вращается по кругу. Тут я закрываю глаза и шепчу:

– Где находится астролябия?

И каждый раз, когда я открываю глаза… каждый раз, как бы я ни вертела рукой, – все равно остановившаяся стрелка указывает на Лерум. Она всегда показывает прямо в центр Лерума и никуда больше.

Ну и как же ты объяснишь вот это, Орест?

О шифре Виженера

Когда мы доходим до четвертой буквы открытого текста «р», нам надо снова использовать первую букву ключа, то есть «Л».

Для буквы «р» в большом круге мы получим «Ы» в малом.

Для пятой буквы снова ставим ключ «О».

Для буквы «е» в большом круге получаем «У» в малом.

Лоза – это такая изогнутая буквой V палочка, которую держат в обеих руках и ходят с ней. Когда палочка сгибается к земле, это объясняется тем, что земное излучение изменилось и под землей в этом месте находится вода, или металл, или то, что ищут с помощью лозы. Так говорят те, кто верит в земное излучение.

Нильс Эрикссон (1802–1870) – шведский инженер-механик, прославившийся строительством каналов и железных дорог в Швеции. С 1850-х годов проектировал и строил государственную железнодорожную систему Швеции. Памятник Нильсу Эрикссону установлен у железнодорожного вокзала Стокгольма.

Оргонит – сплав металла и различных минералов с полиэфирной смолой; считается, что он обладает целебными свойствами.

Creepschool – мультсериал, который мы смотрели в детстве. Речь там шла о детях, которые очутились в школе, где учились одни монстры, а директор был вампиром… точно, одна из учениц была девчонкой с пышной черной шевелюрой и подчерненными глазами.

Эта аббревиатура созвучна шведскому fisk – «рыба».

Скальпунд – скандинавская мера веса, с XVII века составлял около 425 г.

Флюорит – минерал, который при облучении ультрафиолетовым светом фосфоресцирует. Якобы обладает магическими свойствами.

Хотя шифр Плейфера – ручную симметричную технику шифрования, устойчивую к взлому, – придумал физик Чарльз Уитстон, но продвигал на государственном уровне эту технику британский ученый и политик лорд Лайон Плейфер (1818–1898), поэтому шифр и назван его именем.

Саймон Сингх (р. 1964) – британский писатель, журналист и режиссер-документалист, посвятивший себя популяризации точных и естественных наук и криптографии. Его «Книга шифров» переведена на многие языки, в том числе на русский.

Нью-эйдж (New Age) – религии «нового века», общее название для всех вошедших в моду в конце прошлого века эзотерических, оккультных и мистических течений; часто связаны с расслабляющей музыкой, которая тоже называется «музыкой нью-эйдж».

Адвент – предрождественский период (около месяца) у северных католиков и лютеран; суть периода – подготовка к празднику Рождества Христова, «радостное ожидание Рождества».

День Люсии в Швеции отмечается 13 декабря.

Блез де Виженер (1523–1596) – французский дипломат, криптограф и алхимик. В «Трактате о шифрах» описал методику шифрования текста, которую в XIX веке назвали его именем. Чарльз Беббидж (1791–1871) – английский математик, изобрел аналитическую вычислительную машину – прообраз компьютера. Фридрих Вильгельм Касиски (1805–1881) – немецкий военный и шифровальщик, создал метод криптоанализа – взлома зашифрованного текста.