Я закрываю глаза, и музыка накрывает меня с головой. Меня просто вынесло из этого мира, но тут я чувствую, как меня толкают в бок.

— Не заснула? — слышу я над ухом голос Жюли. Я с блаженной улыбкой мотаю головой.

— Ну так раскрой глаза, если еще полюбоваться хочешь, — кричит она. — Они сейчас последнюю тему играют.

Это точно. Я смотрю на Симона, стоящего на сцене прямо передо мной. Хотя нет, это я стою перед ним. Я минут сорок пять уже таращусь на него, но он, как обычно, меня не замечает. Полгода назад во время одного из концертов он совершенно снес мне крышу, но, к великому отчаянию, это не взаимно. Ну да, он всегда дружелюбно говорит «привет», когда видит меня, может поболтать, но that’s it[1]. Каждый раз, когда он выходит на школьный двор, у меня как-то странно подводит желудок. Такая, знаете, смесь, когда одновременно бабочки в животе и от нервяка подташнивает. И всякий раз уже за месяц до каникул я начинаю сходить с ума (или, лучше сказать, схожу с ума еще сильнее) при мысли о том, что не буду видеть его целыми неделями, а то и больше. Единственная возможность — на выходных, в молодежном клубе. Thank God[2] за то, что у нас есть молодежный клуб… И за то, что в этой богом забытой дыре так мало развлечений, поэтому оттягиваться все в конечном итоге приходят сюда. Жду не дождусь, когда через два года уеду учиться в какой-нибудь крутой город. К тому времени я, надеюсь, больше не буду бегать за Симоном, а окажусь под Симоном. Хм. Если вы понимаете, о чем я.

У-у-у-у-у-у-у… Я хочу открыть глаза, но их, похоже, ночью кто-то склеил. Я пытаюсь добраться до мобильника, чтобы посмотреть, который час, но рука поднимается с трудом. И моя голова! Головушка моя бедная! Мне хочется сесть, но каждый раз, когда я пытаюсь сделать это, комната начинает кружиться и на меня надвигаются стены.

Я снова валюсь на подушку и стараюсь вспомнить, что же все-таки случилось вчера. В памяти мелькают какие-то обрывки: вот мы с Жюли на танцполе. Я, пытающаяся не обращать на малейшего внимания на Симона, который болтает с друзьями. (Он за весь вечер ни разу не потанцевал. Вообще никогда не видела, чтобы он танцевал.) Жюли, которая дополнительно расстегнула две пуговки на моем платье в надежде привлечь его внимание. Ребята, которые тут же после этого подвалили к нам, алчно зыркая и соблазняя нас пивом.

После этого все начинает затягиваться дымкой: я помню Жюли, которая сразу же разговорилась с каким-то парнем, а потом на некоторое время исчезла. Еще я помню, что сама тоже болтала с какими-то ребятами — и, возможно, флиртовала с ними, я себя знаю. И я понятия не имею, как, в какое время и в каком состоянии очутилась дома.

Я делаю еще одну попытку дотянуться до телефона на тумбочке, и мне отлично это удается, после чего он с грохотом падает на пол.

Меньше чем через три секунды по моей кровати начинает скакать братишка.

— Эй, сис! — вопит он мне в ухо. — Мама сказала, что у тебя не иначе как похмелье!

Я хочу отмахнуться от него, как от надоедливой мухи, но он отнюдь не дремлет, и его рефлексы тоже. Я ныряю под одеяло и спрашиваю, который час.

Он поднимает одеяло и кричит:

— Что?! Я тебя не слышу!

У-у-у-у-у-у, бедная моя головушка! Для человека, никогда не пробовавшего алкоголя, мой братец чертовски хорошо знает, как причинить наикрутейшую боль человеку, который страдает с бодуна.

Внезапно я сбрасываю с себя одеяло.

— Мама, что, не спала еще, когда я домой пришла?

— А ты сама поди спроси, — с мерзким смешком говорит Арне. — Если не боишься, конечно. Кстати, сейчас полодиннадцатого.

С охами и вздохами я выволакиваю себя из постели и плетусь в душ. У меня своя небольшая душевая комнатка с туалетом. Мама устроила ее, когда у меня началось половое созревание и Арне стал задавать слишком много вопросов о «штучках», которые находил в ванной, — моих прокладках, бритвенных станках («у девчонок тоже борода?») и тампонах (мне на протяжении целого года удавалось убеждать его, что это мягкие игрушечные мышата, пока он однажды не принялся играть в ресторане с тампоном, который нашел в маминой сумочке, — как же мы хохотали). Более того, ему казалось, что это очень забавно — неожиданно вломиться в ванную, когда я там занимаюсь своими делами. Конечно, он не имел в виду ничего плохого, никаких извращений, просто не понимал, почему я так пугалась. Личное пространство — это понятие, в которое он в свои тринадцать еще не вполне въезжает. И хотя я истерично орала всякий раз, если он врывался в ванную, когда я обрабатывала там воском зону бикини (trust те[3], это очень опасная комбинация — горячий воск и напугавший вас необузданный младший брат), это не удерживало его от новых попыток, и все повторялось снова и снова. Сначала мама врезала в дверь ванной замок, но когда Арне умудрился запереться изнутри, совершенно отчаялась и поняла, что нужно искать другое решение. Вот так у меня появилась собственная душевая. Если уж начистоту: мама нас немного балует с тех пор, как ушел папа. Иногда я думаю, что она боится потерять и нас тоже, чего, разумеется, никогда случиться не может. Ну да, конечно, она ведь и о папе так же думала.

Я уже не очень хорошо помню отца. Мне было всего пять лет, когда, начиная с одного прекрасного утра, он перестал появляться за завтраком. В первые дни я задавала не слишком много вопросов. Мама сказала, что он отправился за границу, и это прозвучало довольно правдоподобно. Мне, пятилетней, и в голову не приходило, что мама может лгать. Но когда он не появился и несколько недель спустя, я начала понимать, что тут что-то не так. Поэтому мама стала рассказывать, что папе настолько понравилась страна, по которой он путешествовал, что ему захотелось там остаться. Только спустя годы до меня дошло, как маме, должно быть, трудно было изобретать веселые, забавные и правдоподобные ответы на все мои вопросы, когда сердце ее было разбито и она вдруг осталась одна с двумя маленькими детьми и с работой на полную ставку. И как же, должно быть, болело ее материнское сердце, когда она рассказала мне, двенадцатилетней, правду: что папа попросту бросил нас ради другой женщины, с которой познакомился в интернете. К тому же еще и в чате! Короче говоря, мой отец был ходячим кризисом среднего возраста. Он больше не мог мириться с тем, какой скучной сделалась его собственная жизнь, и отправился на поиски приключений. Причем для этого ему даже не пришлось выходить за порог. Работая в офисе, он имел возможность параллельно вести интимную переписку с другими женщинами.

И кстати, вопреки тому, что всегда говорила нам мама, ни в каких экзотических местах он вообще не бывал, а попросту жил в Арденнах.

— А почему он к нам не приходит? — удивленно спросила я.

Я увидела боль в маминых глазах, когда она ответила, что ему просто нет до нас дела. Что у него и той другой женщины теперь свой ребеночек и всякое такое… К тому времени я уже с трудом могла вспомнить папино лицо. Висевшие раньше на стене фотографии — его и всех нас, одной семьей, — мама убрала. Я знала, где они лежат, и могла бы взглянуть на них, когда захочу, но такой потребности у меня как-то не возникло. Думая о папе, я вспоминала даже не его лицо, а чувство: щекотку в животе, когда он подбрасывал меня в воздух. Я вспоминала себя у него на коленях, когда он читал мне книжку. Я чувствовала, как кололась его борода, когда он целовал меня перед сном. Я помнила милого, нежного, идеального папу. Но этот идеальный папа выкинул меня, как старую куклу, и заменил новым экземпляром. Без оглядки.

Одевшись и вычистив гадостный вкус изо рта, я нерешительно спускаюсь по лестнице. Мама сидит в кухне за столом с чашкой кофе в руках. Она ничего не читает, не играет на своем смартфоне, просто сидит и смотрит перед собой. Она явно поджидает меня, и я сразу понимаю, что грядет проповедь.

— Мам, погоди минутку, а? — говорю я. — Дай я сперва что-нибудь от головы выпью.

— Сочувствия ждешь? — ледяным тоном спрашивает мама, и я слышу, как в голосе ее вибрирует сдерживаемый гнев. — Тогда ты сильно ошибешься. Эта головная боль тебе по заслугам, и благодарить за нее ты можешь только саму себя.

Она делает паузу, глубоко вздыхает и заводит то, что, по-моему, может быть только заученной речью.

— Послушай, Линда. Тебе шестнадцать, и поэтому я не возражаю, чтобы ты развлекалась и выпивала стакан-другой пива, ты это знаешь. Я всегда тебе доверяла, но это доверие все-таки нужно заслужить.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы она не заметила, как я закатываю глаза, и встаю, чтобы взять чашку. Но мама хватает меня за руку и рявкает: «Сидеть!», словно выговаривает непослушной собаке.

— Когда тебя, пьяную в доску, в три часа ночи привозят на машине незнакомые парни, ты мое доверие ни на грош не оправдываешь!

Я смотрю на нее с отвисшей челюстью.

— Ты серьезно? Кто привез меня домой?

— Кабы я знала, не стала бы называть их «неизвестными», — с горечью говорит она. Touché[4]. — Как получилось, что ты садишься в машину к людям, которых не знаешь? Я, смею надеяться, воспитывала тебя так, чтобы ты не творила подобных глупостей!

— Да, но, может быть, они вовсе не незнакомые, — говорю я. — Я просто не помню, с кем поехала.

— Потому что ты была слишком пьяна.

Я вздыхаю.

— Тебя могли изнасиловать! Похитить! Возможно, они тоже выпили, и вы могли попасть в аварию!

— Мам… — Я собираюсь сказать «ты всегда так преувеличиваешь», но, к счастью, она вовремя затыкает мне рот. Если бы я действительно это сказала, мало мне не показалось бы.

— Линда, это не значит, что ты не должна развлекаться, — уже мягче говорит мама. — Я не возражаю, чтобы ты даже время от времени бывала слегка подшофе. Поверь мне, я в твоем возрасте тоже не была святой.

Она улыбается чуть лукаво, и я смеюсь, хотя не могу себе представить, чтобы мама когда-нибудь, подвыпив, стояла на танцполе или целовалась с незнакомыми мальчиками на задворках церкви — или куда еще там люди раньше ходили целоваться.

— Единственное, о чем я тебя прошу, — это чтобы ты звонила мне, если будешь настолько пьяна, что не сможешь сесть на велосипед.

Мама, похоже, как-то не въезжает в то, что если человек слишком пьян, чтобы сесть на велик, то он слишком пьян и для того, чтобы сообразить, что ему надо позвонить матери, но я киваю и говорю «оки-доки», ведь в настоящий момент так проще всего.

— Не забудь забрать велосипед, — говорит мама. — Он тебе завтра понадобится для школы.

— А ты меня до клуба подкинешь? — с самым невинным видом спрашиваю я.

— Ха! — говорит мама. — А сама как думаешь?

— Но до него же четыре километра! — уныло взвываю я.

— Вот и отлично, нет лучшего способа борьбы с похмельем, чем здоровая, освежающая прогулка.

Пятнадцать минут спустя я дома, и только-только устраиваюсь в кровати с пультом в руке, как вдруг в животе начинает урчать от голода.

Вот так всегда! Но теперь вставать уже лень. Запуская DVD-плеер, чтобы посмотреть «Анатомию страсти», я внезапно к великой радости вспоминаю, что под кроватью у меня еще полпакета чипсов. Я притащила их вчера наверх, чтобы похрустеть у себя в комнате, когда буду смотреть телик. Ту же «Анатомию страсти» — кстати, я без ума от этого сериала. Думаю, что видела все серии по три-четыре раза, и еще время от времени пересматриваю любимые сцены на YouTube. Особенно с тем актером, который играет Джексона Эйвери, — такой пусик. Конечно, не такой красивый, как Симон, но если бы он захотел меня поцеловать, уж я бы точно отнекиваться не стала.

Сначала мама очень возражала против того, чтобы у меня в комнате был свой телевизор. Она боялась, что, если он появится, мы никогда больше не будем проводить время всей семьей. Но потом у нас с Арне стали все чаще и чаще случаться дикие ссоры по поводу того, что бы нам всем вместе посмотреть, и поэтому в прошлом месяце я получила ко дню рождения не только телевизор, но и DVD-плеер.

Мой брат, который на три года младше, чем я, разумеется, завозбухал, почему, мол, у него нет своего телевизора. Но мама сказала, что ему тоже придется подождать до шестнадцатого дня рождения. Все честь по чести. Я понимаю разочарование Арне, поэтому пускаю его в свою комнату, когда в пятницу или субботу вечером ухожу тусить в клуб. Вот скажите, всякая ли сестра на такое способна?

Я бросаю на пол пустой пакет из-под чипсов. Сейчас только четыре часа, а я уже посмотрела столько серий, что как-то даже скулы свело. Но по телику ничего нет, a DVD такие дорогие, что у меня их не так уж много. Мне определенно нужно внести парочку в свой рождественский список пожеланий. К сожалению, до Рождества еще семь месяцев.

Я включаю комп и захожу в Фейсбук. Как обычно по воскресеньям, активности тут мало. В основном я вижу фотографии, на которых чашки кофе, младенцы и котики.

Затем замечаю, что вверху страницы в окошке запросов на дружбу светится красная цифра «1».

Я нажимаю на кнопку и вижу запрос от какого-то Брама Вербовена. Это еще кто такой? Его фотография мне тоже ничего не говорит, но выглядит он очень мило: каштановые волосы, карие глаза с зелеными крапинками, полные губы — симпатичная ава. Почему бы и нет, думаю я. Окажется занудой, я его в любой момент смогу отфрендить. Я нажимаю «Принять».

Я просматриваю его страницу. Пишет он не много. Я вижу, что ему только что исполнилось девятнадцать и живет он где-то в двенадцати километрах отсюда.

В семейном статусе значится «Холост». Уф. У меня уже было несколько случаев, когда ко мне пытался клеиться уже занятый парень.

Кроме нескольких фотографий профиля и селфи с друзьями, в которых он тэгнут, я сразу так ничего интересного не нахожу. Но потому ли это, что ему есть что скрывать, либо просто потому, что он застенчивый или не интересуется соцсетями, для меня на данный момент загадка. Я гуглю его имя, и снова безрезультатно. Профиль в Твиттере, который нахожу я на это имя, совершенно пуст.

И тут открывается окно чата.

Мы с Жюли каждый день ездим на великах за четыре километра в школу, с самого первого класса. В шторм и ветер, в дождь и снег. Мы часто выручали друг друга, когда спускала шина или рвался амортизирующий тросик на багажнике. А по гололеду мы уже несколько раз падали, причем не знали, смеяться нам или плакать. Но в первый раз в жизни она стоит и ждет меня в дверях, когда я подъезжаю к ее дому.

— Не звонил! — кричит она аж за двадцать метров. И все на ее улице, кто еще сладко спал, теперь уже знают эту новость.

— Ну и что такого? — удивляюсь я. — Ты же сама сказала вчера, что не ожидаешь такой быстрой реакции.

— Да ладно, это я просто для крутости, — отмахивается она от моего замечания. — Конечно, я надеялась, что он прямо в тот же день позвонит. Хочется ведь, чтобы ему так же не терпелось снова меня увидеть, как мне его.

— Жюли, во-первых, а с какой это стати тебе вдруг понадобилось притворяться передо мной, что ты круче, чем есть на самом деле? Это ведь я, Линда, ты сто раз видела, как я лицо теряю в буквальном смысле и переносном тоже.

Она улыбается.

— А во-вторых, вовсе не удивительно, что он молчит. Наверняка он тоже вчера с бодуна в лежку лежал. И думает, небось, что ему надо подождать несколько дней, а потом он тебя найдет. Или того хуже: может, он набрался добрых советов у тех дружков, которые ему нашептали, какие первые слова надо девушке сказать.

— Придурки, — качает головой Жюли.

— Молодцы ребята, — соглашаюсь я. — Что бы мы без них делали!

— True that[10].

— Вообще-то… — нерешительно говорю я. Жюли смотрит на меня и видит, что я улыбаюсь во весь рот.

— Что? Что такое?

— Я тоже кое с кем в субботу познакомилась, — выдыхаю я. Жюли во все глаза смотрит на меня.

— В субботу? Правда, что ли? Как? С кем? Когда? Почему ты только сейчас это говоришь? — бормочет она, запинаясь. — Ну ты даешь, я даже не знаю, о чем вначале спросить!

— Да я просто начну с самого начала, — смеюсь я и рассказываю ей всю историю.

— Жюли, он действительно офигенный, — мечтательно заканчиваю я. — И вот чем хорош чат: я с ним наговорилась за один день больше, чем с Дитером за весь наш роман. Он так умеет слушать! И он правда меня понимает.

— Ты влюбилась?

— Не знаю, но могу запросто.

— Когда ты собираешься с ним встретиться?

— О-хо-хо. Пока хорошо и так, как оно есть. Что-то я боюсь разочароваться, если мы увидимся в реальной жизни. Разнервничаюсь и не буду знать, о чем говорить.

— Линда! Не думай ты слишком много. Иногда нужно просто взять и сделать, — говорит Жюли. — Понимаешь? Вот так просто взять и сделать.

«Что я наделала, — думаю я. — Я поступила как он хотел, и он смылся».

Сейчас половина двенадцатого, мне нужно по-быстрому ложиться спать, но как я могу заснуть с мыслью, что он просто-напросто игнорирует меня теперь, когда добился своего? Может, он на фотке моей обломался? Или, еще хуже, он в этот самый миг рассылает ее по всем своим электронкам?

Я решаю, что надо бы почистить зубы и надеть пижаму. Просто чтобы чем-то заняться. Но в первую очередь я сдираю с себя этот дурацкий лифчик, дико дорогой и дико некомфортный, и запихиваю его подальше в шкаф. Глаза бы мои не смотрели на эту идиотскую тряпку.

Я оставляю компьютер онлайн, увеличиваю громкость так, чтобы меня разбудил звук пришедшего мейла, и забираюсь в постель.

Через десять минут включается скринсейвер. Я рассматриваю фотографии из iPhoto, которые в случайном порядке скользят на экране. Кажется, что у меня перед глазами прокручивается фильм всей моей жизни. Вещи, которые я сделала правильно, и вещи, которые я сделала неправильно. Люди, которые сделали мою жизнь лучше, и люди, которые сделали мою жизнь хуже. Я смотрю на наши веселые снимки с Жюли, праздничные снимки с Арне и мамой, селфи с Дитером в счастливые времена, фотографии выступлений Симона, которые я натаскала из интернета…

Через час глаза у меня так устают, что закрываются сами собой.

Утро пятницы, и еще никаких сообщений. Shit. Shit! SHIT! Может быть, он просто не увидел фотографии, потому что уже лег спать. Как бы то ни было, я надеюсь, что он ответит, когда я вернусь из школы. Не то я совершенно рехнусь.

А в самом ли деле у него есть смартфон? Ему ведь девятнадцать, вряд ли может быть иначе. Я сейчас почти единственный sucker[11] на всю школу, у кого еще нет смартфона. Мама говорит, что смарт у меня будет, когда я поступлю в универ, но сейчас он мне без надобности. В интернет я могу ходить со своего ноута сколько душе угодно, а в мобильнике у меня есть нужда только в экстренных случаях — самой позвонить или чтобы мне позвонили.

— Скажи на милость, с какой стати тебе понадобился Фейсбук в школе? — говорит мама, но такое, конечно, не объяснишь человеку, который в детстве смотрел черно-белый телевизор. Она выросла в мире без компьютеров, а когда начала работать, пользовалась только dial-up-интернетом. А ведь моя мама вовсе еще не такая старая! Ну да, для матери подростков…

Совершенно не представляю, что мне ответить. Столько лет я мечтала об этом моменте, а теперь, когда он наконец настал, запаниковала. И я кладу трубку.

Мысли в голове путаются. Вот оно мне надо, вообще говоря, иметь какие-то дела с отцом? Не знаю. С одной стороны, сильнее всего на свете я мечтала вернуть папу. Это все, чего я вообще когда-нибудь хотела. С другой стороны, этот человек, запросто кинувший меня, маму и брата, — больше не отец, которого я когда-то так любила. Это трусливый ублюдок, не заслуживающий моей любви и внимания. Я хочу обнимать его и хочу его бить. Я хочу броситься ему на шею и рассказать все, что он пропустил за все эти годы, и хочу визжать и орать на него.

Через несколько минут мой телефон снова звонит. Мне даже на номер не нужно глядеть, я и без того знаю, что это опять он.

А потом «бип» нового сообщения. Пришло голосовое от папы. Папочка мой. Мой отец, по которому я так страшно тоскую. Которого я так ненавижу. Которого я так люблю.

Прослушать или удалить?

Я не знаю. Я беру телефон и звоню Жюли, но у нее автоответчик.

Я вхожу в Фейсбук. Слава богу, Брам онлайн.

⚫ Что-нибудь слышно от твоего отца? Или ты сама с ним связалась?

Всю эту ночь я проворочалась в кровати и в семь утра была уже на ногах. И это в субботу, когда можно было всласть выспаться! Я пробуждаю от сна свой ноутбук, но Брам больше ничего не отправлял. Ну да, ведь еще так рано, и, в отличие от меня и моего компа он, наверное, пока спит.

— Ты что в такую рань? — говорит мама, когда я через четверть часа появляюсь на кухне, после душа и одетая. — Сбегать по-быстрому тебе за булочками в пекарню? Мы с Сигрид сейчас идем завтракать в кафе.

Сигрид — одна из маминых подруг. Единственное, что как-то их объединяет, — это еда. Я пожимаю плечами.

— Что-то не так, Линда?

— Да нет, — говорю я, потому что едва ли могу сказать ей: мой парень, которого я никогда не видела, злится на меня из-за того, что я не хочу отправлять ему фотографию моих грудей. Ох и назидалово пришлось бы выслушать! Но тут она уходит, и мне не надо больше притворяться, будто все в порядке.

Я иду в танцкласс и думаю о Браме. Потом я ем дома бутерброды и думаю о Браме. Во второй половине дня мы с мамой и Арне в гостях у бабушки, и я думаю о Браме. Вечером мама ведет нас в «Макдоналдс», и я думаю о Браме. Перед тем как выехать на велосипеде из дома в клуб, я в последний раз проверяю Фейсбук. От Брама до сих пор ничего нет.

Когда я прихожу домой, мамы все еще нет, так что я сбрасываю туфли, игнорирую брата, который сидит перед теликом и трескает чипсы вместо ланча, и топаю наверх, в свою комнату. Я залогиниваюсь в Фейсбуке, сгружаю фотку, которую Жюли переслала мне через мессенджер, и сбрасываю ее Браму. Потом устраиваюсь ждать у компьютера. Все это время передо мной маячит лицо Жюли. Мои жестокие слова определенно ранили ее. Потому что это горькая правда: я гораздо красивее Жюли. Или другими словами: я красивая, а Жюли… обыкновенная. Когда мы где-нибудь тусуемся, ко мне парни подходят куда чаще, чем к ней. И она, разумеется, это замечает, конечно, такое не может не задевать. И все же она никогда ни в чем меня не укоряла, не предъявляла никаких претензий. И тут являюсь такая я, хамлю ей, и все гибнет из-за одной жестокой, обидной фразы. Но потом я останавливаю себя: ведь она первая назвала меня шлюхой, — и начинаю чувствовать себя получше. И все это время я таращусь в экран своего компа, но ничего не происходит.

Я роюсь в портфеле в поисках носового платка, но единственное, что удается найти, — это скомканная салфетка: как-то мы ели шоколадное мороженое в торговом центре. Мы с Жюли. В любой момент из носу у меня может потечь, поэтому я решаю рискнуть и сморкаюсь в нее. Лучше уж шоколадное пятно на щеке, чем сопля на верхней губе, чтобы Симон на нее любовался.

— Да ерунда, — отвечаю я настолько прохладно, насколько вообще возможно при таких обстоятельствах. — С Жюли поругались просто, наладится, — небрежно объясняю я. И торопливо добавляю: — Но спасибо, что интересуешься. — Холодность — это одно, а показаться неблагодарной — совсем другое, это менее симпатично.

— Пойдем-ка лучше внутрь, а то опоздаем, — говорит Симон. Пройтись по спортплощадке с самым привлекательным мальчиком в школе — какой кайф. Я так часто об этом фантазировала. Но вот теперь, когда это наконец случилось, голова у меня слишком забита Брамом и Жюли, чтобы я могла наслаждаться.

— Справишься? — спрашивает Симон. Боже, как это мило! Он глядит на меня. Потом говорит: — Вот, возьми мой платок, у тебя лицо чем-то измазано. Шоколадом вроде. Надеюсь, что им, — говорит он и смеется. — Не волнуйся, он чистый.

Я вытираю лицо.

— Ну что, меня снова можно людям показывать?

Он отбирает у меня платок и быстро оттирает что-то в уголке моего рта.

— Более чем, — говорит Симон и снова прячет платок. — До следующего раза.

Он подходит к своим друзьям, а я гляжу ему вслед. К огромному своему изумлению я чувствую, что улыбаюсь. Я оглядываюсь. И взгляд мой останавливается на сердитом лице Жюли. Эмма что-то говорит ей, но она, похоже, едва это замечает. И тут внезапно я осознаю, что она увидела: Симона и меня, в момент, который можно назвать интимным. Тогда как вчера я пыталась доказать, что забыла Симона и что Брам теперь — единственный и неповторимый. Хорошенькое впечатление я произвела. Я громко охаю. Потом меня спасает звонок.

Остаток дня я держусь особняком от Жюли, которая не отходит от Эммы. Я очень радуюсь, когда наконец наступает половина четвертого. Придя домой, я вопреки здравому смыслу бросаюсь в Фейсбук. Ничего от Брама. Ну разумеется, нет. Господи, какая же я идиотка. Но тут я замечаю красный квадратик в запросах на дружбу. Я кликаю на него. Симон? Симон!

Когда я увидела его на сцене полгода назад, то просто умирала от желания послать ему запрос. Но он выказывал так мало интереса, что я махнула рукой на эту идею. Одна только мысль о том, что Симон его не примет, была как холодный душ. Да какой там душ! Ванна, набитая льдом, на Северном полюсе. Вот что это было такое. А теперь, когда я, вообще говоря, забыла его, внезапно все вышло, как хотелось раньше. Ну не типично ли это для меня?

Я принимаю его запрос и прокручиваю посты в своей ленте. Потом не могу больше сдерживаться и кликаю на профильную страницу Симона. Там в основном масса фотографий и видео с его выступлений. Ох, какой же он все-таки красавчик!

Как раз в этот момент появляется окошко чата. Симон. Словно пойманная за руку, я отшатываюсь. Потом осознаю, что в действительности он не видит, как я сижу и разглядываю его фото, и с колотящимся сердцем медленно сдвигаюсь на стуле вперед, чтобы прочесть, что он пишет.

Когда в зале снова зажигаются огни, я словно прихожу в себя после сладкого забытья. Я снова торчу в полный рост, утопаю в фантазиях о Симоне, который целует меня, прикасается ко мне, хриплым голосом шепчет мне на ухо всякие нежные словечки. Возвращение в реальность — это последнее, чего я хочу, но выступление закончилось, и группа исчезает за кулисами. В данном случае «закулисье» — слишком громко сказано: это задняя комнатка, где владелец кафе держит пустые ящики из-под пива и всякие швабры и щетки. Сегодня суббота, и тут все как обычно. Район стихийного бедствия. Я больше ничего не получала от Брама, и сейчас мне стало совершенно ясно, что не получу уже никогда. Мы с Жюли по-прежнему не разговариваем друг с другом. Неделя в школе, где мы были в основном заняты игрой «избегай взгляда», вымотала мне душу. В этой игре, кстати, есть только проигравшие, потому что, мне думается, ей точно так же плохо. К счастью, Ан по собственной инициативе стала искать моего общества. «Не знаю, что у вас там происходит, и знать не хочу, — сказала она. — Я ни на чьей стороне не буду, идет?» К моей великой радости, она тоже сразу сказала «да», когда я попросила ее пойти со мной на концерт Симона: таким образом у меня было что предвкушать. Они с Симоном дружат, и Ан по-любому ходит на все его выступления, поэтому я была уверена, что она, скорее всего, примет мое приглашение.

И на этот раз все по-другому! На этот раз он пригласил меня!

И что еще более важно, сегодня вечером я объяснюсь ему в любви. Разве мне есть что терять? Мое самоуважение? Оно осталось в том аттачменте к откровенному сообщению, которую я послала Браму. Если Симон скажет «нет», я просто брошу это «нет» на огромную кучу разочарований и унижений, которая скопилась за последние несколько недель. Еще одно погоды не сделает. А вот если он скажет «да»…

Ох, нельзя мне об этом думать, не то бабочки в моем животе с цепи сорвутся.

— Еще по стакашке? — спрашиваю я Ан.

— Я не буду, — говорит Ан. — Мне еще нужно кое-что обсудить с Симоном. Ты тут как, сама обойдешься?

«Я тоже хочу обсудить кое-что с Симоном», — говорю я про себя, но еще рано, у меня куча времени, поэтому я киваю.

Я вижу, как в противоположном конце клуба Жюли чокается с Эммой и каким-то незнакомым мальчиком. Внезапно мне становится ужасно одиноко. Я беру стакан и слишком быстро, жадно выпиваю его. Меня одолевает жажда оттого, что я подпевала, и еще я немного нервничаю, теперь, когда все-таки решила подойти к Симону. Я сказала себе, что как только увижу его, сразу к нему подойду, чтобы смелость моя не улетучилась раньше времени.

Странно, насколько сильнее порой ощущаешь одиночество среди людей, чем наедине с собой. С Жюли я такого никогда не испытывала. У нас была куча всего, о чем нужно было поговорить, никогда между нами не повисало молчание. Иногда, вернувшись домой из школы, мы немедленно начинали болтать в чате, перезваниваться или перестреливаться эсэмэсками, ведь нам столько нужно было рассказать друг другу.

Мой взгляд автоматически отклоняется туда, где стоит Жюли, и я вижу, что она целуется с тем самым недавним мальчиком. What the fuck?

Эмме при этом немного неловко. Словно почувствовав, что я смотрю на нее, Жюли прерывает поцелуй и на мгновение задерживается на мне взглядом.

Я улыбаюсь ей, и она слегка улыбается в ответ. Затем мальчик берет в ладони лицо Жюли, осторожно поворачивает к себе и снова целует ее.

И я очень рада за нее, в самом деле.

Но прежде всего меня разбирает любопытство. Кто этот парень?

Без четверти двенадцать, спустя сорок пять минут после того, как Ан ушла в направлении закулисья, ни ее, ни Симона нигде не видно.

Я потанцевала, выпила и поболтала, но теперь с меня действительно хватит.

Ладно, мне не удалось поговорить с Симоном, но с этого момента я могу отследить по Фейсбуку, где он может зависать на выходных. И обычно это именно здесь, в клубе. Так что у меня все еще есть шанс.

Я чмокаю девочек, с которыми разговаривала, прошу их передать привет Ан и сказать ей, что я ушла, и выхожу на улицу.

Холодный воздух приятно овевает мое лицо, разгоряченное от тесноты, нервов и выпитого.

Отстегивая велосипед, я чувствую, что не одна. В нескольких метрах от меня стоит и целуется парочка. На мгновение мне кажется, что это Жюли и ее неизвестный мальчик, но, включив велосипедный фонарик, я вижу, что это Симон и Ан.

Я мчусь из всех сил, слезы катятся по моим щекам.

Меня это достало. Меня это все так достало! Сперва я потеряла лучшую подругу, а когда, наконец, сломала стену, которую так долго и трудно строила, чтобы защитить себя от Симона, он уходит к другой! Ах ты господи, какие же парни придурки! Все до единого!

Начинает накрапывать, и я сильнее кручу педали. Легкие у меня болят от напряжения, но я предпочитаю чувствовать эту боль, чем ту, что в сердце.

Издали я замечаю другого велосипедиста и надеюсь, что этот парень не станет ко мне приставать; такое уже не раз случалось на этой пустынной дороге. Сегодня все, что только можно, идет наперекосяк.

Ну-ну, давай, попробуй, с яростью думаю я. Так нарвешься, что долго не забудешь. Меня по-любому распирает желание дать кому-нибудь по мозгам.

Подъехав поближе, я вижу, что это девушка. За два метра до того, как обогнать ее, я узнаю Жюли.

Я немедленно торможу, не желая опережать ее, но мои колеса все еще быстро вертятся от бешеной гонки, и, не успев хорошенько осознать этого, я уже еду вровень с ней. Она с испугом отворачивается.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает она, но продолжает смотреть перед собой. К счастью, это означает, что она не видит моего заплаканного лица. Мы в нескольких кварталах от ее дома.

— А я тебя видела с этим мальчиком. Симпатичный. Кто это?

— Да тот самый, с которым мы познакомились в прошлом месяце! — восклицает она. Потом осознает, что мы, вообще говоря, в ссоре, и снова рот ее горько кривится.

— Да не может быть! Как же вы нашли друг друга?

— Он меня разыскал. В предыдущие недели он по субботам вечером работал. Он в баре работает. А сегодня специально взял отгул, чтобы со мной встретиться.

У меня тысяча вопросов, которые я хочу задать ей, но мы уже почти около ее дома.

— Ничего себе, вот это да, — говорю я, когда мы сворачиваем на ее улицу. — Ну чего, поздравляю. И спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — бормочет она, заруливая на подъездную дорожку.

— Ах да, Жюли! — окликаю я ее, как раз когда она собирается войти в гараж.

— Да? — Она останавливается и выжидающе смотрит на меня.

— Ты хоть на этот раз спросила, как его зовут?

Она слабо улыбается.

— Йонатан, — говорит она. Я улыбаюсь сквозь слезы, совершая очередной рывок на последние несколько сотен метров до моего дома. Она снова разговаривает со мной. Может быть, между нами все еще наладится.

Понедельник, утро, и я совершенно не знаю, как дотянуть до конца дня. От Брама до сих пор ни слова (ха-ха!), и вот уж чего мне совсем не хочется, так это разговаривать с Ан. Но выбора, похоже, у меня нет.

Пока я не замечаю, что Жюли несколько потерянно стоит на спортплощадке.

— Привет, — нерешительно говорю я. Портфель держу в руке, а не ставлю его на землю, как мы это обычно делаем, когда болтаем на спортплощадке, а держу его в руке. Тогда я буду меньше смущаться, если она прогонит меня или как-то покажет, что мое присутствие ей неприятно.

— Хай, — отвечает она, но на меня не смотрит.

— А Эммы нет? — спрашиваю я.

— Нет, заболела.

— О! Наверняка в субботу слишком хорошо потусила.

Жюли слегка улыбается.

— У тебя с Йонатаном все в порядке?

Она кивает.

— Вчера написал мне эсэмэску, хочет после школы встретиться, так что…

— Ничего себе, супер! — говорю я с несколько излишним энтузиазмом.

Молчание. Жюли ничего не спрашивает в ответ. Жаль.

— Ну, — говорю я, — это самое… если захочешь мне что-то рассказать про него, ты знаешь, где меня искать. — И, ободряюще сжав ей руку, я ухожу.

Не хочу торопить события.

И тут ко мне подходит Ан.

— Привет, Линда! Сегодня днем посидишь с нами? У меня столько новостей!

Она чуть ли не приплясывает.

Охохонюшки.

— Я уже давно была немного влюблена в Симона, но он хотел, чтобы мы были просто друзьями. Ну конечно же, я знала, что он тебе тоже нравится, Линда, — поспешно добавляет она. — Но в эти выходные все как-то резко переменилось. Я знала, что мне больше не нужно сдерживаться, у тебя ведь этот Брам. А мы с Симоном мило поболтали и выпили. А потом он меня поцеловал…

Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Не могу этого слышать, я правда не хочу этого слышать. Хочу заткнуть уши, убежать, убить ее хочу. Но я должна сидеть здесь, улыбаться и пытаться протолкнуть бутерброды в пересохшее горло.

— …и сегодня вечером я могу посмотреть их репетицию, — заканчивает Ан свой монолог, половину которого я, к счастью, пропустила.

— Супер, — говорю я, и мой голос звучит довольно хрипло.

— Ой, простудилась? — спрашивает Ан.

— Слишком громко подпевала в субботу, — говорю я, и она смеется.

— Ты не очень расстроена, нет? — спрашивает Ан.

Интересно, действительно ли она обо мне беспокоится или просто хочет знать, исключена ли конкуренция?

— Нет, конечно, — бравирую я. — Я же в прошлый раз сказала, что это было давным-давно, когда я немножко по Симону сохла. No big deal[18] все уже давно прошло.

Я могу только надеяться, что она верит мне, потому что это большая жирная ложь.

В четыре часа я зашвыриваю портфель в угол. Я даже делаю усилие, чтобы больше не открывать Фейсбук. Симон несвободен, а от Брама я больше никогда ничего не получу. Разве что он в больнице с потерей памяти, иначе мне действительно уже не на что надеяться.

Девушка может позволить дурачить себя, но всему есть предел. И только я собираюсь провозгласить этот день самым сволочным в моей жизни с тех пор, как от нас ушел папа, звонит телефон.

Это Жюли.

Три минуты спустя я, тяжело дыша, стою у дверей Жюли. Всхлипывая, она спросила, не хочу ли я приехать, и я без всяких зачем и почему сразу сказала «да», сорвалась с места и вскочила на велосипед. Потому что это очень просто: когда твоя лучшая подруга рыдает и просит о помощи, все остальное не имеет значения. Тогда последние недели исчезают и остаются только предыдущие годы. Очень просто.

Дверь моментально распахивается, словно Жюли стояла за ней, поджидая, когда я приду. Она тащит меня в дом, в свою комнату.

— Жюли! Что случилось?

— Йонатан! — всхлипывает она.

— О нет, он порвал с тобой? — вскрикиваю я.

Она громко сморкается в кусок туалетной бумаги, лежащей у нее на кровати, и швыряет смятый комок в корзинку для бумаг. Я вижу, что корзинка уже с верхом полна.

— Нет, мы дико счастливы, что нашли друг друга.

— О’кей. Супер. Тогда это слезы счастья? — непонимающе спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — Я сегодня осознала, что совершенно не в состоянии наслаждаться своим счастьем, если не могу разделить его с тобой. Единственное, чего я хотела, — это рассказать тебе, что ты была права с этой твоей теорией насчет него: он в самом деле случайно смыл мой номер. И в самом деле пришел меня искать. Я хотела рассказать, как романтично все это было и какая у нас сейчас с ним любовь. Потому что, знаешь, все эти вещи становятся гораздо ценнее, когда я могу рассказать их тебе. Понимаешь, что я имею в виду? — говорит она, в который раз швыряя комок туалетной бумаги в направлении корзинки. Комок не долетает, но она не трудится его поднимать. Она следует за моим взглядом, пожимает плечами и говорит: — Я сегодня еще много раз буду швырять и промахиваться, знаешь ли. Завтра утром все соберу.

Я улыбаюсь.

— Да понимаю я прекрасно, что ты имеешь в виду, у меня такая же фигня. Слышь, подружка… Я знаю, что сказано, того не исправишь. У меня жуткие слова вылетели. Ну это же все неправда! И я очень часто и очень сильно хотела взять эти слова назад, они как-то сорвались с языка сами собой. Я агрилась по-дикому и поэтому искала кого-то, кого могла бы сильнее всего укусить. Скотство сплошное с моей стороны, что и говорить. Я никогда не думала, что в состоянии такую вот подлую штуку выкинуть. Теперь могу только торжественно поклясться — вот хоть своим первым причастием, — что не имела в виду ничего плохого.

— Да у тебя же никогда не было первого причастия! — говорит Жюли возмущенно.

Но она улыбается.

— Я знала, что ты так не думаешь. Но обидно было дико. Кстати, ты уж тоже меня прости, ладно? Я совсем не хотела говорить, что ты шлюха. Я просто старалась дать тебе понять, что ты в тот момент вела себя не по делу, хотела, чтобы до тебя дошло. Я так сказала просто потому, что очень переживаю за тебя.

— Я знаю. И кстати, ты оказалась права. Очень даже права. Это была моя большая ошибка, и лучше бы я тебя послушала. Брам куда-то напрочь исчез.

— А фотка?

— Слава тебе господи, нигде не всплыла. Пока что.

— Ты думаешь, это еще может произойти?

— Вообще-то нет. Думаю, что он хотел ее «для личных целей». А даже если он ее всем своим дружкам форварднул, я этого никогда не узнаю. Ну и, наверно, слава богу. К тому же там даже и лица моего не видно. Хотя, что и говорить, стремно.

Жюли опять сморкается, произносит:

— Тьфу, пропасть, откуда только эти сопли берутся? — и я чувствую, что напряжение между нами исчезло. Подруга снова стала в моем присутствии самой собой. Я, конечно, могла бы распустить нюни за компанию с ней, но только от облегчения.

— На ужин останешься? — спрашивает Жюли, когда мы окончательно выговорились.

— А то! — улыбаюсь я. — Я по тебе соскучилась. Даже и не знаю, что бы делала без тебя. Правда.

Жюли делает вид, что ее сейчас вырвет.

Я смеюсь.

— Да-да, знаю, что говорю банальности. Но ведь это же правда.

— Я по тебе тоже жутко соскучилась, знаешь ли, — говорит она. — Сидела тут в одиночестве, со своей плюшевой собачкой разговаривала, потому что тебя не было. Еще пара дней, и у меня совсем бы крыша съехала.

— Ага, да она у тебя уже.

— Ну спасибо тебе большое, — говорит она и шмякает меня по голове этой плюшевой собачкой.

— Эй, поосторожней со своей другой единственной подругой! — кричу я.

Жюли показывает мне язык.

— А можно я еще на всякий случай свой мейл проверю? — спрашиваю я.

— Не вопрос.

И там среди сообщений одноклассников, новостей и спама я замечаю уведомление, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Все норм? — хмурится Жюли.

Я качаю головой.

— Брам ответил.

— No way![19] — вскрикивает Жюли.

— Очень даже way.

— И что говорит?

— Да только «привет, зая, ты там?»

— Ну так давай логинься, он же небось сидит ответа ждет.

— Жюли, я даже не знаю, хочу этого или нет. Ну как он будет оправдываться, что так долго не отвечал после того, как я ему свою обнаженку послала?

— Да никак он не оправдается, а тебе разве не интересно?

— В любом случае не настолько интересно, как тебе, — нервно смеюсь я. — У тебя такой вид, словно ты сейчас взорвешься, если немедленно не получишь ответ.

— Вообще-то да, но я уверена, тебе тоже интересно, что он скажет. Линда, я тебя знаю, даже если ты больше не хочешь иметь с ним ничего общего, тебе все равно нужно closure[20], а то ты еще года два будешь сидеть и ныть: «Ну почему…» И кто будет выслушивать твое нытье? Ну да, правильно, въезжаешь. Так что ради бога, залогинься в Фейсбуке и прочти его слабые экскьюзы. И лучше всего вслух.

Спич Жюли настолько убедителен, что мне хочется аплодировать, но это определенно не та реакция, которой она ждет.

Мозг мой моментально вскипает. Мне становится одновременно жарко и холодно.

— Ты Брам? — спрашиваю я, хотя, по правде говоря, мне не хочется знать ответ.

— Нет, — говорит он.

— А Брам существует?

— О да, он существует. Он разговаривал с тобой в клубе и узнал у твоей подруги, как тебя зовут. Жаль, что ты ничего не помнишь. Брам — отличный парень. Он не зря тебе понравился.

— А с кем я переписывалась, с ним или с тобой?

— Ты в самом деле хочешь это знать?

Ответ был достаточно ясный, думаю я, и чувствую, как подступает тошнота.

— Что тебе от меня нужно?

Он небрежно откидывается на стуле.

— Смотри, Линда, у нас имеется твоя классная фотка. Настолько классная, что ты определенно не захочешь, чтобы ее увидели твои приятели. Или преподы. Я уж о семье не говорю. И маме твоей в жизни досталось, ты же не хочешь ее опозорить?

Я хватаю ртом воздух. Как он осмеливается говорить мне такие вещи?

— Не дергайся. Мы не пустим твою фотку по Фейсбуку… — Он замолкает и глядит на меня.

— Но?

— Но тогда ты должна будешь на следующей неделе сидеть тут, на этом месте, и иметь при себе две тонны наличкой.

— Что?! — восклицаю я.

— Тс-с, — говорит он. — Спокойно. Не люблю, знаешь ли, излишнего внимания к своей персоне.

— Мне шестнадцать лет, — умоляюще говорю я. — Откуда мне взять две тысячи евро?

— Тогда тебе придется призанять у мамочки, — говорит он, пожимая плечами. — Какой-нибудь экскьюз найдешь. Ты же девчонка неглупая, я знаю.

— Если ты все знаешь про мою маму и меня, то знаешь и то, что у нее тоже денег нет, — бросаю я ему.

Нервозность моя тем временем сменилась на ярость. Я чувствую дикий прилив ненависти к этому типу, у которого определенно не было совести, но и к самой себе тоже. Как я могла быть такой наивной!

— А что, если я заплачу тебе меньше? Пятьсот евро. Это я смогу, если сниму все со счета.

— Да ладно тебе, Линда, ты стоишь гораздо больше. Такая космическая фотка. Такая секси. Что-то ты себя низко ценишь. — Он ухмыляется.

Что я могу сказать? У меня на счету примерно четыре сотни евро. Я люблю шопинг, люблю ездить на фестивали. А билеты сейчас дорогие. Мне они всякий раз обходятся почти в год бебиситтерства. Хочется просто врезать ему по морде.

— У меня таких денег нет, и мне неоткуда их взять, — твердо говорю я. — Можешь вывесить эту фотку в онлайне.

Думаю, что мне придется пожалеть об этом блефе. Но ведь моего лица на фотке не видно, так что вряд ли последствия могут быть слишком уж серьезными. Кроме того, откуда мне знать, вдруг они все равно распространят это фото, если даже я заплачу им? И не начнут ли они потом каждую неделю качать из меня деньги?

— Знаешь, я боялся, что ты скажешь что-нибудь в этом роде. Я ведь тебя за это время немножко узнал, правда? Поэтому я предусмотрел план «Б». Видишь вон того парня?

Я осматриваю почти пустое кафе. Кроме Жюли и Йонатана, в зале сидят только пожилая пара и семья с двумя детьми. Тип напротив меня следует за моим взглядом.

— Не туда смотришь… Левее, — говорит он. Я гляжу непонимающе. Это он о пожилой паре?

— Еще левее.

Теперь мой взгляд останавливается на Йонатане. Он глядит прямо на меня, рука его обнимает мою ничего не подозревающую подругу. Внезапно меня окатывает ледяная волна.

— Какое славное совпадение, что ты попросила подружку прийти вместе с собой, а она уговорила своего парня составить ей компанию. Потому что ее дружок там, — говорит он, кивая на их стол, — тоже времени даром не терял.

— Он с тобой заодно? — шепотом спрашиваю я, уже зная ответ.

— И он тоже сделал симпотное фото твоей подруги, да так, что она даже не заметила.

— Я не верю.

Он достает из кармана свой айфон и показывает фото, которое у него уже наготове. Я вижу Жюли на ее безошибочно узнаваемом «лошадином» одеяле, с закрытыми глазами, со счастливой улыбкой на лице. На ней джинсы. И больше ничего.

— Ну, ты сама решила послать свою обнаженку незнакомому парню. А твоя подружка — наоборот…

Он снова убирает телефон.

— Сегодня распродажа! — весело говорит он. — Две фотки по цене одной. Смотри, не забудь, что должна быть тут на следующей неделе. А я пошел.

— Что, тебе сегодня надо успеть еще других девочек пошантажировать? — фыркаю я.

Он ухмыляется.

— Ты мне нравишься, в тебе что-то есть.

— Еще вопрос. У Брама в самом деле сотрясение мозга?

— Да нет, конечно.

— А откуда у тебя такая его фотография?

— Да просто старое фото, с тех времен, когда ему насовали по полной. Полгода назад, что-то типа того. Я тогда сфоткал его для полиции.

Он пожимает плечами и встает.

— До свидания на следующей неделе, Playboy Bunny.

Я смотрю в сторону и вижу, что Йонатан по-прежнему обнимает Жюли за плечи. Она все видела, но ничего не слышала. Я подхожу к ней и тяну ее за рукав.

— Пошли, нам пора, — говорю я.

— Что? Погоди! Я не могу вот так Йонатана…

— Йонатана не существует, — затыкаю я ей рот.

— Эй, а платить кто будет? — кричит мне вслед бармен, видя, что я собираюсь уходить.

— Этот заплатит, — говорю я, указывая на Йонатана. — У него бабла полно.

— Что случилось? Кто этот тип? Где Брам? И почему ты сказала, что Йонатана не существует?

Я вижу страх в глазах Жюли.

— Погоди, — говорю я. — Сначала нужно отсюда убраться.

В напряженном молчании мы проходим пару кварталов, и я затаскиваю подругу в кофейню. Там еще пустыннее, чем в «Кабачке», но это именно то, что нам сейчас нужно.

Я рассказываю ей все известные мне фрагменты этой истории. Ну да, выдаю ту скудную информацию, которая у меня есть. Я немного сомневаюсь, сообщать ли, что Йонатан — или как там его — сфотографировал ее, но как можно о таком умолчать? Тогда останется риск, что это фото вдруг где-нибудь всплывет, когда Жюли даже и знать не будет о его существовании. Нет, так со своей лучшей подругой я не поступлю.

— Значит, они заодно, что ли? — заключает Жюли.

— No shit, Sherlock[24], — саркастически говорю я.

— Ну, знаешь, я просто пытаюсь все это переварить. Fuck, я же знала, что это все слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

— Какие мы с тобой обе идиотки! — восклицаю я.

— Мы разве дурочки с переулочка, чтобы поверить, что такие суперпарни на нас западут?

— Нет, — говорю я. — Абсолютно точно нет. И когда-нибудь мы найдем мальчиков, и они будут супер, и им можно будет доверять. А это были игроки, и они искали легковерных девчонок, которым дико хотелось, чтобы у них были парни, а такие девчонки для подобных типов — легкая добыча. И очень не хочется мне это говорить, но мы как раз и оказались теми, кто им был нужен.

Некоторое время мы в молчании сидим рядом, приводим в порядок мысли и пьем пиво. Да, я знаю, пиво во вторник, в половине пятого… Но ведь нам нужно как-то пережить этот кромешный шок!

— Дошло! — Жюли внезапно вскакивает со стула.

Я вздрагиваю от неожиданности, испугав какого-то пьянчугу, который дремал тут, положив голову на стойку, наверно, со вчерашнего вечера. Думаю, что вокруг него просто прошлись шваброй, когда утром прибирались в кафе.

Жюли снова садится и на удивление ровным тоном сообщает:

— Я поняла, почему Йонатан отыскал меня только после того, как ты послала фото Браму. Я ему понадобилась в качестве экстра-средства для шантажа.

Я киваю. Звучит логично.

— Ты что, правда не заметила, что он тебя сфоткал? — спрашиваю я.

— А как выглядит эта фотка?

Я объясняю, что она там лежит на постели топлес. Жюли на некоторое время задумывается.

— Он всего один раз приходил ко мне домой. Мы целовались, и я сняла футболку и лифчик. Он хотел и джинсы с меня стянуть, но я его остановила, сказала, что пока не готова. Он отреагировал спокойно и понимающе, как настоящий джентльмен. Потом мы еще некоторое время лежали и обнимались. Потом Йонатан сказал, что ему нужно проверить почту: типа он ждал важное письмо. Ну, нажал на пару кнопок и снова телефон положил. Тогда, наверно, потихоньку и фотку сделал. Кто бы мог ожидать? Вот правда, никаких идей… — Глаза Жюли наполняются слезами.

— Да ты-то тут при чем, Жюли. Это манипуляторы, которые точно знают, что и как делать.

— Интересно, часто они в такие игры играют? Сколько девчонок уже на этот крючок попалось?

— Ну уж конечно, мы не первые. Они так мощно все разыграли! Я тоже в самом деле думала, что Брам на мне крашанулся. Прежде всего потому, что он так напирал, чтобы встретиться и всякое такое. Если бы я сразу согласилась, то не знаю, к чему бы это привело.

— Мы, скорее всего, об этом никогда не узнаем, — печально говорит Жюли.

— Но у нас теперь другие проблемы. У тебя сколько на счету? — спрашиваю я.

— Да почти ничего, двести с чем-то. На каникулах я собиралась месячишко поработать. Может, попросим у них отсрочки до августа?

— К концу августа я тоже кое-что бебиситтерством заработаю, если буду на все предложения отвечать, — киваю я. — А там уже просто придется не тратить деньги направо и налево.

Вот так бы и расцеловала Жюли. Какой же это кайф — иметь такую подругу, которая даже в настолько криповых обстоятельствах может увидеть позитивные стороны. Которая не сдается и сразу же придумывает решение, вместо того чтобы крейзить, паниковать, распускать нюни…

Что бы я без нее делала все это время!

— Можно мне твой смартфон на минутку? Я тогда сразу напишу Браму, спрошу, согласится ли он дать отсрочку. И тогда мы избавимся от этой проблемы.

— Если не считать того, что весь заработанный кэш придется отдать рэкетиру, который, как я думала, меня любит, — говорит Жюли с горькой улыбкой, передавая мне телефон.

— Да, конечно, подумаешь, мелочь.

Я открываю Фейсбук и ищу имя Брама. Но его профиль исчез.

— И что нам теперь делать? — с отчаянием спрашиваю я.

— Надо придумать, как к следующей неделе собрать две тыщи, — отвечает Жюли.

— Я правда не могу попросить у матери, она меня убьет. Я не хочу посвящать ее во всю эту фигню. И не думаю, что у нее найдется так уж много в загашнике… Постой: может быть, я смогу продать мой телик и плеер.

— Если это в глаза не бросится, — говорит Жюли.

— А что твои родители?..

— А меня тогда просто больше на улицу не выпустят, и парня у меня не будет, пока мне тридцать не стукнет! — стонет она.

— Нам надо найти кого-нибудь, кто одолжит денег и в ком мы можем быть уверены, что он родакам нас не заложит.

Я вздыхаю. Остается только одно.

Я беру свой телефон и звоню.

— Папа?

— О Линда, как же я рад, что ты наконец позвонила, — говорит отец. — Я уж думал, что ты никогда больше не дашь о себе знать. Но я не стал бы сердиться, — торопливо добавляет он.

Я слышу, как он нервничает, спотыкаясь на словах, и определенно боится сказать что-нибудь не то. Надо признать, что я чувствую от этого некоторое злорадство, потому что понимаю: теперь я обладаю властью над отцом, который разрушил большую часть моего детства или даже всей моей жизни.

Но, хочу ли я теперь того или нет, я в то же время сочувствую этому нелепому человеку, голос которого звучит так, словно он в любой момент разрыдается.

— Встретиться можем? — суховато спрашиваю я.

— Конечно! Я был бы ужасно рад! — радостно восклицает он.

— Тогда можешь сразу прийти в «Бешеную корову»? Это кафе на Кошачьей улице.

— Прямо сейчас? Это сложновато, — неуверенно говорит он. — Я дома один с…

— С твоей дочкой? — заканчиваю я.

— Да, я не могу вот так оставить ее одну…

Эта фраза приводит меня в такую ярость, что я немедленно отключаюсь.

Дочку он одну оставить не может! Ну-ну, с другой дочкой ему это когда-то прекрасно удалось. И хотя я знаю, что он в самом деле не может ребенка… — сколько же ей сейчас? девять? десять? — оставить просто так, без присмотра, его реплика показалась мне такой острой. Такой ироничной. Такой ранящей.

— Да ну и хрен с ним, — говорю я Жюли. — Попрошу маму помочь. Ну, посадит меня под замок до совершеннолетия. Так будет даже безопаснее. Тогда, по крайней мере, у меня не будет риска снова втюриться.

Но тут мой телефон звонит снова.

— Алло?

— Алло, малыш, — говорит он.

— Да?

— Я нашел бебиситтера для Лоранс.

Лоранс? Его дочь зовут Лоранс? Ничего себе имечко для десятилетки!

— Но мне нужно еще доехать из Арденн, так что я к тебе очень нескоро попаду. Ты подождешь? Я прямо сейчас выезжаю.

— Хорошо, — говорю я. — Жду. — И я заканчиваю разговор.

— Давай еще что-нибудь закажем.

— Ты уверена? Мы же так надрызгаемся к тому времени, как твой папаша сюда доберется. Решит еще, что ты поддаешь регулярно.

— Тем лучше. Пусть подумает, что это он меня на алкоголь подсадил, — гнусно ухмыляюсь я. — Будет знать.

Не знаю, было ли это из-за шока или — что куда более тревожная причина — потому что наши организмы уже привыкли к алкоголю, но мы совершенно трезвы к тому времени, как отец через полтора часа входит в кафе. Посетителей теперь стало чуть больше, но тот бухарик по-прежнему спит, лежа головой на стойке. Если бы он не храпел так громко, я начала бы за него тревожиться.

Хотя я знаю папино лицо только по старым фотографиям, я сразу же замечаю, что выглядит он лет на двадцать старше, чем ему следовало бы. Ему хорошо за сорок, но из-за темных кругов под глазами и морщин на лбу он кажется стариком. К счастью, у него по-прежнему густая копна светлых волос. Волос, которые я унаследовала от него. Я вдруг осознаю, как, должно быть, тяжело было маме, когда, всякий раз глядя на меня или Арне, она вспоминала о нем. Мы с Арне как две капли воды похожи на него. Да уж, если Бог существует, циничный у него юморок.

Папа подходит и протягивает руки, словно хочет меня обнять. Заметив, как я непроизвольно отшатываюсь, он смущенно останавливается.

— Можно присесть? — спрашивает он.

— Да ради бога, — отвечаю я, пожимая плечами.

Почти все во мне толкает меня к тому, чтобы броситься на шею к этому человеку и забыть о случившемся в прошлом, но что-то не дает этого сделать. Что-то внутри меня заставляет вести себя с ним только холодно и резко. Интересно, если это мой механизм самозащиты, где он был, когда Брам попросил прислать ему фото без лифчика, с горечью думаю я.

— Я пошла, — говорит Жюли и встает.

— Спасибо за компанию, Жюли, — отвечаю я и обнимаю ее. — Я тебе позвоню попозже. Или завтра. Ты не волнуйся, все будет хорошо.

— Я хочу тебе сперва кое-что сказать, можно? — спрашивает папа, после того как приносит что-то выпить и усаживается.

Я пожимаю плечами.

— Я знаю, что никак не смогу исправить вред, который причинил тебе, — начинает он. — Я влюбился и словно ослеп. Лучшего оправдания у меня нет. Не знаю, была ли ты уже влюблена, Линда, но поверь мне: любовь может заставить тебя наделать массу глупостей.

Я молчу. Он что думает, что мне двенадцать лет? Разумеется, я была влюблена, а то! Кроме того, я получше некоторых знаю, насколько он прав.

— Я познакомился с Мари-Софи в чат-руме. Мне было тридцать восемь, у меня было двое детей, и мы с твоей мамой очень много работали. Когда мы приходили домой и вы лежали в постельках, мы были такие усталые! Слишком усталые, чтобы куда-то выходить. Слишком усталые, чтобы приглашать гостей. Слишком усталые, чтобы… ну ты понимаешь. Я просто погас. Чувствовал себя отупевшим, скучным, неинтересным. Все, что я делал, это смотрел телевизор. И на работе тоже радости было мало. То и дело сидел сложа руки, но шефу об этом сказать боялся. Боялся, что меня выставят на улицу. Так и начал «втихую дела делать».

Он изображает пальцами в воздухе кавычки. Я и сама нередко так делаю.

— Так я вышел на чат-рум. Я приключений на свою голову не искал. Вовсе нет. Просто хотел время убить. Но Мари-Софи была остроумная, спонтанная, свежая. И прежде всего, она считала меня особенным, интересным. Я и забыл, что такое бывает. Я влюбился в нее без памяти.

Он смотрит на меня, ищет на моем лице реакцию, эмоции. Но я продолжаю таращиться в стол.

— У нас с Мари-Софи началась связь. Тайная. Ей было всего двадцать пять. Она была молода и хотела веселья и кутежей. Когда я сказал ей, что собираюсь уйти к ней от вашей мамы, она была без ума от счастья. Но когда я предложил снимать вместе дом, в котором вы тоже могли бы время от времени жить, все изменилось. Короче говоря, она не хотела детей. И уж тем более чужих детей. А я ведь ей рассказал, что снова хочу быть свободен. О Линда, она околдовала меня. Она меня зачаровала. Я выбрал ее и ушел. Думал, что заставлю ее передумать, если мы подольше побудем вместе.

Он вздыхает.

— Но ничего не изменилось. Тем временем я страшно тосковал по вам. Но когда я сказал ей, что выбираю вас, что ухожу от нее, разорвалась бомба: она сама забеременела. От меня. Передо мной встал невозможный выбор: вы или Лоранс. И я оказался таким трусом, что выбрал самый легкий путь.

— Почему ты не попытался по крайней мере хотя бы позвонить нам?

— Я тебе звонил. К тому времени я уже примерно полгода не жил с вами. Твоя мать была в ванной, ты сняла трубку. И знаешь что? Оказалось, что ты уже забыла меня. Да, ты помнила, кто я такой, но я был для тебя уже чужой, ведь так случается, когда долго отсутствуешь.

— И ты так быстро сдался?

— Да. Я ведь сказал уже: я трус. Что да, то да. Мне нет прощения. Я не тайный агент. Я не свидетель убийства под прикрытием полиции. Я не летал вокруг Земли в течение десяти лет в целях научного исследования.

Что же, тут по крайней мере он честен.

— А почему в последние дни ты все-таки пытался до меня дозвониться?

— Мари-Софи…

— Бросила тебя ради другого, — немедленно договариваю я. Ну-ну, этого можно было ожидать.

— Карма, не иначе, — говорит он с горькой усмешкой.

— А то, — подхватываю я. Он что, думает, я стану ему возражать?

— Она скоро переезжает в Брюссель. С Лоранс. Так что я подумал: а что, если мне подыскать квартирку где-нибудь на полпути отсюда до Брюсселя? И, может быть, Арне тоже захочет разок повидаться со мной?

Он с надеждой глядит на меня.

Чего он сейчас от меня ждет? Что я брошусь ему на шею и заору: «Да! Наконец-то! Я ждала этого одиннадцать лет!»?

— Посмотрим, папа. Мы ведь не знаем друг друга. Мы ничего друг о друге не знаем. Может быть, мы совсем друг другу не понравимся.

— Как же я рад, что ты опять называешь меня папой, — говорит он.

О господи, да он сейчас слезу пустит, думаю я.

— Если бы ты мне время от времени звонил, ты бы чаще это слышал, — огрызаюсь я.

Нет, легкой жизни он от меня не дождется.

Он прокашливается.

— Ладно, так давай расскажи, почему ты в конце концов решила все-таки позвонить мне? — спрашивает он.

— Ты мне карманные деньги за одиннадцать лет задолжал, — говорю я.

— Карманные деньги? Что ты имеешь в виду?

— Пап, мне срочно нужны деньги, а с мамой не разгуляешься. Ты понимаешь, почему так?

— Но для чего тебе нужны деньги? И сколько?

— Две тысячи евро.

Он чуть ли не захлебывается лимонадом.

— Две… Почему? У тебя что, какие-то проблемы?

Я киваю.

— Но ты же не употребляешь наркотики? — озабоченно спрашивает он.

— Да ты чего!

Он в панике глядит на мой живот.

— О боже, но ты ведь не…

— Беременна? Нет. Для этого сперва нужно позаниматься сексом. Так, по крайней мере, меня учили в школе.

— Рад это слышать. Но, Линда, я правда не могу дать тебе денег, если ты не расскажешь мне, для чего они тебе.

Тут только я внезапно чувствую, как разочарование и горькая обида, которые уже многие годы сидят во мне, собираются выплеснуться наружу. А еще злость. Унижение.

— Ну да, теперь ты будешь изображать из себя заботливого родителя? — кричу я так громко, что даже бухарик у стойки вздрагивает и просыпается. — У тебя ведь нет ни малейшего представления, как я все эти годы барахталась. Я могла бы угодить в девочки по вызову! Валяться в канаве, как наркошка! Меня могли продать в сексуальное рабство!

В кафе такая тишина, что слышно, как муха пролетает. Все взгляды обращены к нам.

Бармен, обладающий чувством юмора, которое я в любой другой момент сочла бы потрясающим, инстинктивно ставит Papa Don’t Preach[25] Мадонны. Смешно. Не смешно.

— Мне нужна твоя помощь. В первый раз я что-то прошу и, если хочешь, в последний. И кстати: две тысячи евро? Это ничто в сравнении с тем, сколько ты сэкономил, бросив меня.

Папа встает и пытается обнять меня. Я отталкиваю его.

— Пожалуйста, успокойся, — шепчет он. — Остынь и послушай. Дело не в деньгах. Что-то случилось. Позволь мне помочь тебе. Дай мне возможность помочь тебе. Раз ты позвонила мне, значит, где-то глубоко в душе тебе нужна моя помощь, разве нет?

Я пожимаю плечами.

— Расскажи мне всё. Так, словно я чужой человек. Психолог. Или полицейский агент.

— Ты и есть чужой, — говорю я.

— Touché.

Но я все-таки начинаю говорить. И господи, какое же это облегчение.

— Вау, — говорит папа.

— Не то слово.

— То есть «влюбиться-не-в-того-в-кого-надо» у нас наследственное. Могу только надеяться, что ты теперь лучше понимаешь мою ситуацию.

— Не-а, — говорю я.

— Ах да, — отвечает он.

Мы смеемся.

— Могу я у тебя занять денег? В конце августа смогу вернуть, и честное слово, верну.

— Линда, ты не должна платить этим людям. Тебе нужно идти в полицию.

— Ты с ума сошел? Тогда они точно запостят фото в интернет! Ну, мое-то ладно. Но фотографию Жюли… — Я качаю головой. — К тому же я ничего не могу доказать. Я сама отправила это фото Браму. Они специально заманили меня в кафе, чтобы шантажировать, так, чтобы мейлов не осталось. На каком основании полиция станет мне помогать?

— Они будут продолжать шантажировать тебя, ты это понимаешь?

— Это риск, на который я должна пойти.

— Нет, Линда, этих денег я тебе не дам. Но охотно пойду с тобой в полицию. И ты всегда можешь пожить у меня, если вдруг захочешь уехать отсюда.

— Знаешь что? — вскрикиваю я. — Найду я эти бабки где-нибудь в другом месте. Какая я была дура, когда надеялась, что ты можешь измениться!

И я хлопаю дверью.

— Круто, — говорит Жюли, когда я позже набираю ее, чтобы все рассказать. — Но у тебя есть какие-то идеи, где нам взять денег?

— Мы должны изобрести какую-нибудь мощную причину, чтобы попросить у родаков столько бабла. Например, мы типа вместе едем на каникулы!

— На каникулы за две тонны? Да они со смеху помрут. А потом скажут, что дадут мне максимум стольник, чтобы недельку в палатке пожила.

— А что… классная идея, кстати. Давай так и сделаем!

— Эх, Линда, думаю, что в этом году не сложится. И потом, нам сперва надо другие вещи уладить.

— Ну давай тогда думать по отдельности. А потом в школе перетрем и решим, что делать. Идет?

— Супер. Я устала до жути. Мы сегодня столько всего перенесли, сколько с некоторыми за всю жизнь не случается.

— Ну, по крайней мере жизнь у нас не скучная.

Сперва я рефлексивно тянусь открыть Фейсбук, чтобы поболтать с Брамом, рассказать ему, что произошло. Потом осознаю, что его больше нет. Что его и не было никогда.

Потом звонит мой телефон.

— Ну хорошо, — вздыхает папа. — Я согласен дать тебе денег. Но при одном условии: я пойду с тобой в кафе. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Приду туда минут на пятнадцать раньше тебя. Они ничего не заметят. Они все равно меня не знают.

Ах, эти восхитительные преимущества отсутствующего отца.

— И еще кое-что. Жюли останется дома. Договорились?

— О’кей.

Разумеется, я никогда не признаюсь ему в этом, но если честно, то в глубине души я рада, что папа будет там, чтобы подстраховать меня, если что.

Вторник, половина четвертого. Я сижу с папой в его машине. Когда он передает мне конверт с двумя тысячами евро, я чувствую себя, словно в фильме Тарантино. Правда, без крутого саундтрека.

Я сую конверт в сумку. Я ожидала, что такая сумма будет как-то потолще. Четыре банкноты по пятьсот евро среди клубничной жвачки, портмоне Hello Kitty и брелока для ключей Snoopy. Так странно.

В четыре без четверти в «Кабачок» входит папа. Грызя ногти, я сижу в машине.

Проходят минуты.

Ох, как я жалею, что не курю. Или что у меня нет смартфона, чтобы он сыграть в Candy Crush или что-нибудь в этом роде.

Без пяти четыре я выхожу из машины и направляюсь к «Кабачку».

Если я стану все делать очень и очень медленно, то ровно в четыре буду сидеть со стаканом за столиком.

Войдя в кафе, я сразу же останавливаюсь и внимательно осматриваюсь. Того типа еще нет, но я и не ожидала сразу его увидеть. Он из тех, что любят контролировать ситуацию.

Не он ждет. Его ждут.

В кафе сидят пара средних лет, четыре хихикающие тянки младшего школьного возраста и папа.

Я подхожу к стойке и заказываю колу-лайт. К счастью, бармен меня не узнает. Возможно, если бы узнал, не захотел бы обслуживать, ведь я в прошлый раз сбежала, не заплатив.

После этого я подхожу все к тому же столику, ставлю сумку на колени, и начинается ожидание.

Наконец, в шестнадцать ноль семь входит он. Не так чтобы слишком уж поздно, но ожидание показалось мне бесконечным.

— Ну и?

— Деньги у меня с собой.

— Ну-ка, посмотрим.

Я не совсем точно представляю, как передать ему деньги. Под столом? Спрятать в газету? Ведь так действуют в фильмах? Потом я соображаю, что гораздо менее подозрительно будет, если я просто отдам ему конверт.

Но только я собираюсь вытащить его из сумки, как пара, сидевшая поодаль, внезапно возникает рядом с нашим столиком.

Что происходит? Они тоже из этой банды? Что они собираются делать? Я же выполнила все договоренности!

— Господин Дедонкер? Полиция. Мы бы хотели, чтобы вы прошли с нами в отделение, поговорить.

— Поговорить? С какой стати?

— Хранение детской порнографии.

Он с яростью глядит на меня.

— Ментам меня заложила? Ну, ты об этом пожалеешь, — кричит он.

— Нет, честное слово. Клянусь, — говорю я, вдруг впадая в панику.

— Пойдем, Линда. — Я чувствую папину руку на своем плече. Он тихонько уводит меня от стола.

— Подлец! — кричу я ему.

— У меня не было выбора.

— Так же, как у тебя не было выбора, только бросить нас? — кричу я, и слезы текут у меня по щекам. — Ты испортил мне жизнь. И жизнь Жюли. Прежде всего Жюли.

— Послушай, после нашего разговора я пошел в полицию. Рассказал им твою историю. Они тут же догадались, о ком речь. Джес Дедонкер. Им уже и раньше поступали на него жалобы, но они ничего не могли сделать. Мальчики к делу с умом подошли. Они никогда не вымогали деньги мейлами, поэтому полиция не могла их прищучить. Доказательств не было. Пока ты не сказала, что у Джеса в телефоне есть фото Жюли топлес. А это подпадает под категорию «хранение детского порно». Нам остается только надеяться, что он это фото сохранил.

— А Брам?

— Хм, если Джес его не выдаст, у полиции нет никаких идей, кто бы это мог быть.

— Я никогда больше не буду чувствовать себя в безопасности!

— Эй, Линда, не переживай. Тут же речь не о мафии. Эти парни не опасны. Они просто думали, что нашли умный способ по-быстрому срубить бабок. Слово даю, они больше не рискнут тебе досаждать.

Папа вздыхает.

— Но тут еще кое-что.

— О господи, папа, что еще такое? Я уже больше не могу.

— Мы должны все рассказать твоей матери.

Надувшись, как ребенок, я сажусь в папину машину.

— Она же не желает тебя видеть, — говорю я. — Она тебя ненавидит. И кстати, я не хочу, чтобы она знала, что я снова встречаюсь с тобой. Это ее слишком сильно ранит. А ран у нее и без того уже предостаточно.

— Линда, я понимаю, твоя мать не самый мой большой фанат, но я совершенно точно знаю, что она не отнесется плохо к нашим с тобой встречам.

— Да откуда тебе это знать?

— А как ты думаешь, где я взял твой номер?

И вот я сижу тут. За столом с обоими моими родителями. Никогда не думала, что такой день наступит.

И самое странное: мама и папа разговаривают так, словно ничего не происходит. Я ожидала, что будет целая драма: крики, слезы, а то и рукоприкладство. Но нет, ничего. Они ведут себя как двое давних знакомых, которые случайно встретились на улице.

Папа рассказывает маме всю историю, а я время от времени прерываю его, чтобы поправить или дополнить.

Мама не сердится. По крайней мере на меня; она очень зла на Брама и его банду, разумеется. Она озабочена, шокирована, опечалена. Дверь вдруг распахивается, и в кухню входит Арне.

— Привет, — говорит он, идет к холодильнику, берет ломтик ветчины и запихивает его в рот. Потом открывает банку колы и запивает полупережеванную ветчину.

— Эй, Арне, — говорю я.

— Чего?

Я киваю в сторону папы.

Арне смотрит на него и переводит вопросительный взгляд на меня.

— Это папа, — говорю я. Это звучит скорее как вопрос, нежели как утверждение.

— О, привет, — говорит Арне. Потом поворачивается и выходит из кухни.

Мы с отвисшими челюстями глядим друг на друга.

— Думаю, что надо бы мне представиться как положено, — удивленно говорит папа. Он идет вслед за Арне, а я остаюсь наедине с мамой.

— Что это было? — спрашиваю я.

— Арне было два года, когда папа от нас ушел, — говорит она. — Он его едва ли знал, а потому никогда по нему не скучал. Да так оно и лучше, правда?

— Мам, зачем ты дала папе мой телефон? Я не понимаю, как ты сейчас можешь иметь что-то общее с этим человеком! А что, если он опять сделает тебе больно?

— Да ну, Линда, слушай, он давно не может причинить мне боли. Мы расстались одиннадцать лет назад. Одиннадцать лет! Во мне уже давно все это перегорело. Неужели ты думаешь, что я до сих пор о нем тоскую? Конечно, нет. За это время, чтоб ты знала, еще трое мужчин разбили мне сердце. Да я и сама парочку сердец разбила, — улыбается она.

Чего-чего? У моей матери имеется любовная жизнь? Моя мать разбивает сердца? А почему я ничего об этом не знаю? Да и хочу ли я это знать? Одна только мысль, что какие-то незнакомые мужики целуют мою мать… а то и чего похуже. Какая гадость!

— Да, у меня были короткие романы. Ты что же думаешь, что я все эти годы жила монашкой?

Нет, ну в самом деле? Да я даже никогда об этом не задумывалась. Моя мать — это… моя мать. А не какая-нибудь озабоченная самка! У родителей секса не бывает, правда же? И если кто-то будет мне противоречить, я просто заткну уши и буду громко петь «ла-ла-ла-ла-ла».

— Я вам никогда ничего не рассказывала, потому что совершенно не хотела, чтобы вы привязались к какому-то мужчине, которого больше никогда не увидите после того, как между нами все будет кончено. Последнее, что вам было нужно, — это чтобы вас еще раз бросили. Но даже если я больше ничего не испытываю к вашему отцу, я никогда в жизни не прощу ему, что он вас покинул. И разумеется, материнский инстинкт говорит мне, что я должна держать его на как можно большем расстоянии от вас. Но тебе уже шестнадцать. Ты почти взрослая. И потому сама должна решить, хочешь видеться со своим отцом или нет.

— Ну, с этим решением я точно ошиблась, — сердито говорю я. — Обратилась к нему за помощью, а он нож в спину всадил. Я его специально попросила не звонить в полицию, а он что сделал? Побежал туда, как только мы попрощались. Я знала, что он плохой отец!

— Нет, — говорит мама спокойно. — Вовсе даже наоборот. Он поступил именно как настоящий отец.

К большому моему удивлению я замечаю, что Жюли уже стоит и ждет меня, когда в среду утром я появляюсь на ее подъездной дорожке.

Вчера вечером я звонила ей, чтобы просветить насчет всего, что случилось. О том, как явились полицейские. Как зла я была на отца. Про мой первый за одиннадцать лет обед в кругу семьи. Про безразличие Арне к отцу.

— Эй, — говорю я, тормозя и резко останавливаясь рядом с ней. — Что-то ты рано сегодня.

— Ты Фейсбук еще не смотрела?

— Нет, — говорю я, — а что там?

— На твоей странице висит твоя фотка. Топлес.

— Нет, нет, нет! — кричу я. — Я знала, что так и будет! Это все отец виноват! Почему ты мне сразу не позвонила? Почему не убрала мою фотографию со стенки?

— Эй, тихо, тихо, — говорит Жюли. — Я только утром увидела и сразу же набрала тебя, но ты не отвечала. Скорее всего, уже выехала из дому. И, понятное дело, я немедленно пошла на твою страницу и сняла тэг с фотки. Но тут же увидела, что ее тут же опять тэгнули.

Она протягивает мне свой телефон. Я вижу фотографию топлес на своей странице. Она висит там только пять минут, и ее уже тридцать девять раз лайкнули и двадцать три раза расшарили. Что делают все эти люди в такую рань в Фейсбуке, спрашиваю я себя. Тип, который меня тэгнул, стало быть, Брам или Йонатан, в профиле значится как Линда Топлес. Фотография была вывешена онлайн сегодня в час ночи с моим тэгом. Это пост, с которого Жюли сегодня утром сняла тэг.

Смысла в этом мало, потому что фото успело ночью набрать сто тридцать два лайка и пятьдесят четыре расшаривания. Даже мальчики, которые меня не знают, лайкнули фотку. Мне нужно бы рассматривать это как комплимент, но я чувствую себя так, словно меня вываляли в грязи.

— Что нам теперь делать, Жюли? — спрашиваю я.

Я чувствую одновременно и панику, и поражение. Холодный пот щиплет лоб, стекает по спине. Я знаю, что нужно действовать быстро, чтобы свести ущерб к минимуму, но в голове у меня ничего не происходит. Ничего. Теперь я понимаю, что имеется в виду под выражением стоять как пригвожденный, потому что именно это происходит со мной сейчас. У меня больше нет сил после всего, что случилось за последние дни. В голове словно закоротило.

К счастью, у Жюли мозги пока в порядке.

— Прежде всего, выходим в настройки Фейсбука и устанавливаем их так, чтобы никто не смог тэгать тебя без твоего разрешения, — говорит она. — Если ты норм насчет этого.

— Норм? Конечно, я норм! Если бы я знала, что такая функция существует, давно бы это сделала. Столько фигни не произошло бы! — кричу я.

— Эй, потише, нос мне не откуси, он мне пока еще нужен! Я просто помочь хочу.

— Да знаю я, Жюли, сорь. Я просто от всего этого офигеваю. Можешь кое-что сделать для меня? Я пойду домой. Мне нужно что-то придумать. И ребятам на глаза я сейчас попасться не могу. Они же наверняка все это видели! Конец жизни, Жюли.

Слава богу, и мама, и Арне уже ушли к тому моменту, как я возвращаюсь домой.

Я швыряю на пол рюкзак и начинаю рыдать. Какой все это кошмар. Какой все это гребаный кошмар. Я сделала дурацкую ошибку: поверила парню, которого не знала. И потому весь мой мир рухнул.

Фото может исчезнуть с моей стенки, но его между тем уже стопицот раз расшарили. Не сомневаюсь я и в том, что парочка фрустрированных чикокеров из моей школы уже давно перетащили фотку себе на диск, чтобы смотреть на него во время… тьфу, даже думать об этом не хочется!

Я включаю комп и захожу в Фейсбук. На моей стенке больше никаких следов, но страница Линды Топлес все еще существует. И я ничего не могу с этим сделать. Между тем мысли у меня только об этом. Как мне остановить этот покатившийся снежный ком, который все растет и растет? Прежде, чем он вызовет лавину. Но нет, хотя я и позаботилась о том, чтобы никто больше непрошено не тэгнул меня, сделала я это поздно. Слишком поздно. У меня больше нет никакой возможности повлиять на то, что потом будет происходить с этим фото. Даже если его миллион раз расшарят, я тут совершенно ничего не могу сделать. Единственное, что я могу, — это отслеживать ситуацию и надеяться, что буря вскорости уляжется.

Да ладно, это же Фейсбук. То, что сегодня — большая новость, завтра сменится на сюсенького котика, играющего на банджо, правда же?

Я подавляю стон. Да, разумеется, все так, но это не касается моих одноклассников. Они-то еще недели, месяцы, а то и годы будут обсасывать то, что произошло. Даже когда главное веселье кончится, мне станут напоминать о нем. Я предвижу эту лапшу обо мне еще лет на десять вперед.

«Я на той неделе Линду видел. Она теперь в Антверпене живет».

«Линда? Это которая?»

«Да ты помнишь, с голой фотки».

«А, эта, Линда Топлес. Так бы сразу и сказал!»

Между тем мне надо бы подумать, как я завтра буду объяснять свое отсутствие препо…

Ужасная картина мелькает перед моими глазами и немедленно замораживает поток мыслей. Мои преподы. О. Мать. Твою. Растак. Мои преподы увидят это фото. Мерзкий господин Десхауэр, учитель физики, который постоянно кладет мне на шею эти свои мерзкие потные ручонки и слишком долго их там задерживает, он увидит мое фото! Я точно знаю, что он по мне слюнями исходит. Очень возможно, что он… что он будет… на мое фото. По телу прокатывается волна тошноты. Голову покалывает. И я знаю, что чем дольше я буду думать, тем больше жутких последствий моей идиотской-идиотской-идиотской идеи сделать это откровенное фото будет приходить мне в голову.

Я больше не хочу об этом думать. Правда не хочу. Единственное, чего мне хочется, — это заснуть и проснуться только через год. А к тому времени наверняка кто-нибудь еще по-крупному лопухнется. Может быть, кто-то из моей школы залетит! Эта мысль немедленно меня просветляет. И тут же я чувствую себя последней дрянью, ведь я только что пожелала какой-нибудь однокласснице незапланированную несовершеннолетнюю беременность, исключительно чтобы решить собственную проблему! Как низко можно пасть!

Я ложусь на кровать, но уже через пару минут становится ясно, что сон — полнейшая утопия. Я не просто лежу без сна целый час, вдобавок в голове продолжают проноситься идеи, мысли и картины, и каждая следующая норовит вытеснить предыдущую. Перед моим внутренним взором стоит отец, который подбрасывает меня в воздух и крутит вертолетиком. Он глядит на меня глазами, полными любви, и говорит, что я всегда буду его самой любимой малышкой. Я вижу фото Брама и его сообщения, где он пишет, что любит меня, что я могу ему доверять. Я вижу Жюли, которая кричит мне, что я шлюха. Я вижу, как захожу на школьный двор, и все оборачиваются на меня и смеются. Я чувствую на своей шее руку господина Десхауэра. Кожу мою покалывает, а желудок крутит и крутит. Я боюсь, что меня сейчас вырвет.

Никогда в жизни я еще не пробовала наркотики и не собираюсь этого делать, но вот именно сейчас мне хочется забыться, и я мечтаю о косячке. Или о чем-нибудь другом, чтобы смягчить боль.

И тут я вспоминаю о мамином баре. Я никогда не видела, чтобы она пила крепкий алкоголь, только время от времени бокал белого вина или кавы[26], когда к ней заходит подружка. И все же у нее в баре стоит бутылок тридцать всяких крепких напитков, и некоторые из них, сдается мне, будут постарше меня.

Я открываю бар и шарю в нем. Виски — слишком крепко. «Бэйлис» — слишком сладко. Джин — превосходно, потому что я знаю, что в баре имеется еще и тоник. Я до половины наполняю стакан джином и доливаю до края тоником. Отпиваю, и меня перекашивает. Все-таки напиток вышел слишком крепкий и горький, но пить можно. Я забираю обе бутылки в гостиную и плюхаюсь в кресло с управлялкой в руке. Если найду старую серию «Друзей», которую смотрела уже как минимум четыре раза, я зависну.

На половине серии я приканчиваю стакан и чувствую в голове приятный туман. Наливаю второй стакан и соскальзываю в хмель.

— Линда?

Я чувствую, как кто-то тормошит меня за плечо. Хочу открыть глаза, но они словно склеились.

— Линда? — уже громче зовет голос.

Ох, голова моя! Я открываю один глаз и вижу, как передо мной качается лицо Жюли. Внезапно я совершенно просыпаюсь.

— Жюли? Что ты тут делаешь?

— Я дико переволновалась, а ты как думала? У тебя есть время поболтать?

Не дожидаясь моего ответа, она садится рядом.

— Я ужасно боюсь, что моя фотка тоже всплывет, — шепчет она и начинает плакать. — Я просто не смогла остаться в школе. Единственное, что мне хочется делать, это чекать Фейсбук.

— Но ты же тоже изменила настройки?

— Разумеется. Меня нельзя теперь тэгнуть. Но они найдут способ, если захотят. И знаешь, что самое ужасное? Я до сих пор сохну по Йонатану. Мозгами понимаю, что его не существует, но сердце отказывается понимать.

Нет, в настоящей жизни все не так, как в кошмарах. Когда я захожу на школьный двор, разговоры не обрываются внезапно и никто не начинает немедленно тыкать пальцем в мою сторону. Но все же я замечаю стайки девочек, которые глядят на меня и перешептываются. Один парень руками изображает груди и поднимает большой палец. С этого момента я начинаю глядеть в землю.

Когда мы заходим в кабинет биологии, меня немедленно постигает сильнейший шок. На доске висит то самое фото. Отпечатанное в формате A3 (возможно, это самый большой формат, который они могли найти для печати).

Конечно, мысленно я подготовила себя к тому, что такие вещи будут происходить, и все-таки чувствую себя так, словно мне закатили пощечину. Мне до смерти стыдно при мысли, что госпожа де Схюттер, которая вот-вот войдет в класс, увидит плакат. И, похоже, некоторые из одноклассников только сейчас впервые увидели это фото, потому что я слышу, как по кабинету проносится изумленный вздох.

К счастью, Жюли не мешкает. Она срывает плакат таким резким движением, что на доске остаются скотч и уголки, на которых он держался. Она комкает плакат и решительно швыряет его в мусорную корзину. Потом, похоже, меняет решение и снова выуживает плакат из корзины. Теперь Жюли немного раскраснелась. Мне становится ясно, что она собирается что-то заявить, и что эффект немного испорчен, ведь ей, как попрошайке, пришлось рыться в мусорке. Она запихивает скомканный снимок в свою сумку и бормочет, что теперь-то уж никто не сможет вывесить его снова. После чего с деланным безразличием усаживается на место, но я вижу, что ее пальцы немного дрожат.

Я с трудом борюсь с желанием забежать в туалет, спрятаться там и сидеть до половины четвертого, но цепляюсь за слова Жюли: я должна через это пройти. Должна делать вид, что меня это не задевает. Должна позволить им шеймить меня до тех пор, пока они не натешатся.

На автопилоте перехожу я между уроками в другие кабинеты. С биологии на математику. С математики на нидер. Мне почти удается убедить себя, что это обычный школьный день, но тут я нахожу в портфеле записку.

«Привет, киса. Какие у тебя роскошные здоровенные титьки! Захочешь супер потрахаться, пиши. Bigdick45@gmail.com»

Я дала себе слово, что не стану реветь. И даже когда по щекам у меня поползли слезы, я продолжаю шептать: «Я не буду плакать. Я не буду плакать». К счастью, я успеваю вовремя спрятаться в раздевалке спортзала. Правда, при этом пропускаю урок истории. И когда-нибудь мне придется выйти оттуда. И тогда все увидят мои опухшие глаза и поймут, что я вовсе не такая сильная, какой притворяюсь.

Весь урок я сижу в укрытии, а когда выхожу из него и гляжу в зеркало, то вижу, что глаза у меня, конечно, немного красные, но не настолько, чтобы было сразу заметно, что я плакала.

Fuck it, думаю я, пойду домой. Я попробовала. У меня ничего не вышло. Втянув голову в плечи и уставившись в пол, я пересекаю двор и иду к велосипедной стоянке. Там полно народу, потому что каждый, кто собирается на ланч домой или в кафе, отстегивает свой велосипед. Тут я спокойно могу затеряться в толпе.

Ага, сейчас.

— Эй, зая, титьки у тебя огонь, — говорит Свен из шестого класса и обеими руками хватает меня за грудь. Мне больно, и я взмахиваю руками, чтобы оттолкнуть его, но не успев сделать это, вижу, как в лицо его летит кулак, и он отшатывается. Он пытается удержаться на ногах, но качается, как пьяный, и падает на велосипеды.

Я оборачиваюсь и смотрю на искаженное лицо Симона.

Он трясет рукой, ему определенно больно.

— Извини, — говорит он и вскакивает на велосипед.

— Подожди! — кричу я.

Как можно быстрее я отстегиваю свой велосипед.

Но когда я выезжаю за ворота, Симон уже давно пропал из виду.

Через десять минут после окончания уроков Жюли стоит у моей двери, задыхающаяся и вспотевшая.

— Эй, — говорит она. — Я думала, мы договорились, что ты не сдашься. Что ты будешь ходить с высоко поднятой головой назло всем этим в школе!

— Знаешь, сегодня я узнала, что жизнь — это не самоучитель по первой помощи. Теоретически идея-то неслабая, но практически… не фунт изюму.

— Догадываюсь.

— Твоя фотка еще не всплыла?

— К счастью, нет. Давай кулаки держать.

— Сегодня кое-что случилось, я даже не знаю, не сон ли это был, — говорю я.

— Какими-то загадками говоришь. Что случилось-то?

— Думаю, что Симон разбил Свену нос, потому что тот схватил меня за грудь. Как ты думаешь, может такое быть?

— Вот уж нет. Но ведь это случилось. Свен весь день ходил с тампонами в шнобеле. Лол.

— А Симон?

— Без понятия, не приглядывалась. Я же не знала, что он тут каким-то боком.

— И все-таки зачем бы ему это понадобилось?

— Ну, он либо герой, либо… ты все-таки ему нравишься.

— Жюли, — говорю я, — мы уже это обсуждали. Он же на Ан зависает, не на мне.

— Тогда он просто обалденный парень, у которого хобби делать добро девушкам, у которых что-то не сложилось.

Я подавляю стон.

— Господи помоги, тогда я еще больше его люблю. Это было так круто!

Как бы отвратно я себя ни чувствовала, я не могу не улыбаться при мысли, что Симон, словно рыцарь на белом коне, победил из-за меня дракона. Из-за меня!

— Нужно чекнуть, как у него дела! Нужно поблагодарить его!

— Набери его!

— У меня нет его номера. У тебя есть?

— Откуда у меня-то? Это вы с ним друзья в Фейсбуке. Ты же можешь ему написать?

У меня вырывается стон.

— Ага, щас, Фейсбук.

— Ну не перегибай палку, девушка.

Я залогиниваюсь и вижу, что Симон тоже онлайн, хотя это может означать, конечно, что он просто не разлогинился вчера.

Я возвращаюсь домой, витая в розовых облаках. Мы целовались, обнимались и говорили друг другу, какие мы были глупые, думая, что не интересны один другому.

— Ты уверен, что тебе нужна подружка, над которой вся школа потешается? Чьей грудью уже все полюбовались? — в какой-то момент спрашиваю я.

— О’кей, конечно, мне бы хотелось впервые полюбоваться на твои груди другим способом, зато теперь я уже знаю, что меня ожидает много прекрасного, — отвечает он.

Он поднимает брови.

— Шучу, шучу. Я же тебе только что сказал, что уже несколько месяцев в тебя влюблен. Ты что же, думаешь, что я тебя при первом трабле сразу же брошу? — говорит тогда он.

— Первый трабл? Ты разве забыл, что сегодня за меня кое-кому нос расквасил?

— Это не считается, — отвечает Симон, — мы тогда еще не были вместе. Кстати, я не могу описать тебе, как мне сейчас классно! Линда, — говорит он, и сердце у меня подпрыгивает, — это же не просто флирт, ты понимаешь? И я надеюсь, что чувство у нас взаимное.

— Ты с ума сошел? — говорю я. — Именно потому, что у меня такой краш на тебе, я хочу, чтоб ты избавился от этой напасти. Я ведь ходячая зона бедствия! Кроме того, тебе, должно быть, стыдно ходить по улице с девушкой, которая висит в Фейсбуке полуголая.

— Стыдно? — засмеялся Симон. — Линда, какая ты восхитительно наивная! Мне совершенно нечего стыдиться. Да все позеленели от зависти! Девчонки — от зависти к тебе, потому что ты такая невероятно секси, а парни — от зависти ко мне, потому что ты моя девушка!

— Ты говоришь это только для того, чтобы сделать мне приятное.

— Вовсе нет.

— А я теперь боюсь на улицу выйти.

— Придется.

— Буду по интернету учиться.

— Понятное дело, у тебя такой офигенный опыт с интернетом, — цинично шутит он. — Нет уж, завтра с поднятой головой войдешь в школьные ворота, а я до конца года буду водить тебя за ручку. Только на уроках отпускать. Потому что учусь на класс старше.

Но как только я прихожу домой и открываю мейл, мое розовое облако внезапно как метлой сметает. И напрочь.

У меня масса запросов на дружбу, и все от мальчиков. Некоторые знакомы мне по школе или по клубу, но пара-тройка аккаунтов выглядит фейковыми, созданными специально, чтобы отслеживать меня анонимно. Все запросы я игнорирую. Даже если у этих ребят нет задних мыслей, они ведь не интересовались мною, пока не увидели меня без лифчика. Само за себя говорит, нет?

Но потом я вижу сообщения на моей стенке и в уведомлениях. Есть парочка милых выражений поддержки, но как минимум столько же реакций людей, обзывающих меня шлюхой, хайпожоркой или наивной курицей.

В этот раз я не реву. Я всех их блокирую. Всех этих так называемых друзей.

Потом долго таращусь на экран. Просматриваю свои старые фотографии. Мои старые сообщения. И спрашиваю себя, в самом ли деле моя жизнь станет настолько хуже без Фейсбука.

Я возвращаюсь в свои альбомы и сгружаю фотографии, которые мне очень нравятся и которые уж точно хочется сохранить. Потом перехожу в настройки и кликаю на «Удаление информации».

Некоторое время я мешкаю, когда компьютер спрашивает меня, действительно ли я хочу деактивировать свой аккаунт. Потом быстро кликаю на «Да», пока не передумала.

Некоторое время я ожидаю, что внезапно запаникую, потому что моя мордокнижная жизнь стерта одним-единственным кликом.

Но этого не происходит.

Наоборот, такого облегчения я давно не испытывала.

Очень жаль, что это ощущение длится совсем недолго, потому что через десять минут, пока я делаю уроки, в мою комнату входит мать. Она все еще в куртке и туфлях и явно запыхалась.

— Ты чего это домой так рано? — изумленно спрашиваю я. — А кто собирался куда-то идти поесть с коллегами?

— Кто бы тут сидел вопросы задавал, — рявкает она. — Директриса твоя мне только что звонила. Ты спровоцировала драку между двумя мальчиками и вдобавок прогуливаешь. Тебя на неделю отстранили от уроков.

Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда. Со всеми этими делами у меня даже не нашлось времени подумать о матери.

— Будь любезна выйти на кухню, — говорит она и топает вниз по лестнице.

— Рассказывай, — говорит мама, ставя на стол чашку чая. Ага, «ставя»: она грохает ее на стол так сильно, что я отшатываюсь назад, чтобы меня не ошпарило.

Если бы обстановка не была такой напряженной, я бы точно расхохоталась. Мама просто бушует от ярости. И все же она сделала мне чай, потому что материнский инстинкт преобладает над всем. Как бы она ни сердилась, любовь ее всегда будет больше. И вот я начинаю с самого начала и одним духом выкладываю ей всю правду.

Через полтора часа, когда Арне приходит с тренировки по футболу, мы с мамой все еще сидим за столом в кухне.

— А похавать нету? — спрашивает Арне.

— Сделай сам чего-нибудь, — хором говорим мы с мамой и сквозь слезы улыбаемся.

Только тогда Арне внимательно смотрит на нас и проникается серьезностью ситуации. Не говоря ни слова, он смывается в свою комнату.

Я рассказываю маме, как селфи появилось на Фейсбуке и что это, вне всяких сомнений, месть Брама, ведь я подставила его лучшего друга. Как надо мной смеялись и издевались. Но я рассказываю и о Симоне, который оказался моим храбрым принцем на белом коне.

— Может, нам пойти с директрисой поговорить? Мы ей все расскажем, и она точно сократит тебе наказание, а то и вовсе отменит.

— Нет, мам, — говорю я. — Вот это ни в коем случае. Это слишком уж личное. Не хочу, чтобы еще и директриса всё знала.

— Но тебя на неделю из школы выставили. Ты отстанешь от класса!

— А если бы я с гриппом свалилась, мне тоже пришлось бы неделю дома просидеть, и тогда ты бы так не переживала. Давай компромисс: я договорюсь с Жюли, чтобы она мне приносила конспекты и малость со мной занималась, если ты ничего не скажешь директрисе. Этой тоскливой мозгоклюйке. И я ей не доверяю. Вот не удивлюсь, если всё, что я ей расскажу под большим секретом, она тут же раззвонит другим преподам.

Я ожидаю, что мать начнет читать мне назидалово, выдаст спич по поводу того, что я должна иметь дикий респект к нашим учителям. Но к моему большому удивлению, мама жутко серьезно говорит:

— Да, она и правда такая бухтила.

Это так неожиданно, что я не могу удержаться от смеха.

— Классно, что насчет этого мы с тобой одной крови, — говорю я. — Но серьезно, мам, я что-то так устала, ей-богу, вот взяла бы и неделю проспала.

— Ты знаешь, что не ходить в школу — это не выход.

— Да я не избегаю туда ходить, ну правда, я сегодня даже в эту самую школу и ходила, как всегда.

— И как оно?

— Не айс. Но жить можно.

— А Фейсбук?

— Потерла.

— Весь Фейсбук? — изумленно спрашивает мама.

— Ну прям щас, все Мордокнижье, я же не Марк Цукерберг, а вот свой аккаунт под самый корешок, ага.

— Вот это да! — благоговейно произносит мама. — Ну что, избавим Арне от страданий? — спрашивает она, встает и вынимает из ящика стола меню местной пиццерии.

— А может, обойдется? — ухмыляюсь я.

Я как раз вгрызаюсь в четвертый кусок пиццы — как только я рассказала все маме и с плеч у меня свалилась гора, аппетит сразу снова стал зверским, — когда пулей влетает Жюли.

— Ой, извините, — говорит она, — я думала, вы уже поели, вы же обычно гораздо раньше ужинаете, нет?

— Ну вообще-то да, — говорит мама, — но сегодня такой особенный день. Хочешь кусочек?

— Да мы только что, — говорит Жюли и вопреки всякой логике тут же хватает кусок гавайской пиццы. — Я вообще-то только спросить. Из полиции ничего не слышно? — интересуется она с набитым ртом. — Может, папенька твой что-то знает, как там расследование продвигается?

— Сейчас наберу его, — говорю я, словно звонить моему отцу для меня есть самая обычная вещь на свете. — Он в полицию позвонит, а потом с нами свяжется, — сообщаю я, нажимая отбой.

— Оосподя, чего-то нервно мне, — говорит Жюли и вгрызается в неслабый кусок мясного ассорти.

Мама, Арне и я вопросительно глядим на нее.

— Чего вы? Мне, когда нервно, ужасно есть хочется! — бубнит она сквозь пиццу.

— Знаю я одну сказочку с хеппи-эндом, — сообщаю я. — Про прекрасную принцессу, на которую один дракон наехал, а прекрасный принц этому дракону рожу расквасил.

Жюли смотрит так, словно у меня крыша съехала.

— Пошли ко мне, — говорю я. — Пока ждем, я тебе все расскажу.

Два месяца спустя мы с Жюли в клубе. Я одаряю моего дружка-красавчика тропически-знойным поцелуем перед тем, как он уходит в бэкстейдж, готовиться к выступлению. Они впервые играют с новым басистом и все по этому поводу дико мандражируют.

— Вот он, кстати. — Симон указывает на симпатичного парня лет восемнадцати; он стоит у стойки и болтает с драммером. — By the wаy[28], я ему только что показал тебя, и он сразу обратил внимание на твою красивую подружку. Спросил, есть ли у нее кто-нибудь.

— В самом деле? Жюли это понравится. Ей сейчас пощекотать свое эго не помешает. От всей этой фигни с Йонатаном она была в адском дауне.

Мой отец позвонил нам на следующий день и сказал, что в смартфоне Джеса нашли фотографию Жюли.

И Брам тоже выдал себя, распространив по Фейсбуку мою фотографию. Полицейские смогли вычислить его IP-адрес и отследить комп благодаря тому, что он сделал страницу Линды Топлес. В конце концов зацепили и Йонатана. И хотя эту троицу, возможно, никогда не смогут определить за решетку, у них в любом случае конфисковали на время следствия все их компьютеры, планшеты и смартфоны. Жюли могла вздохнуть свободно. Ее фото нигде и никогда не всплывет.

Да уж, дерьмовое выдалось времечко… Но оно прошло, а у меня остался парень, почти безупречный (того, кто считает романтичным коверкать мое имя, назвать совершенно безупречным все-таки нельзя). А еще появился хороший друг. Потому что кем-то большим папа никогда уже не станет. Пропущенных лет не наверстать. Но ведь чем больше хороших друзей, тем лучше, верно? С тех пор мы с ним время от времени встречаемся. И я познакомилась со своей сводной сестренкой. Она такая крутяшка для своих десяти лет, несмотря на имя.

Глава 1 ... 7

Глава 2 ... 17

Глава 3 ... 43

Глава 4 ... 53

Глава 5 ... 71

Глава 6 ... 79

Глава 7 ... 91

Глава 8 ... 102

Глава 9 ... 113

Глава 10 ... 118

Глава 11 ... 124

Глава 12 ... 130

Глава 13 ... 138

Глава 14 ... 145

Глава 15 ... 158

Глава 16 ... 166

Глава 17 ... 174

Глава 18 ... 185

Глава 19 ... 193

Глава 20 ... 197

Глава 21 ... 206

Глава 22 ... 219

Глава 23 ... 224

Глава 24 ... 237

Эпилог ... 249 

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

На этом всё (англ.) — Здесь и далее примеч. переводчика.

Слава богу (англ.).

Поверьте (англ.).

В точку (фр.).

Игра слов: merrie — лошадь, nachtmerrie — кошмар (букв. «ночная лошадь) (нид.). Происхождение слова «кошмар» связано со старым словом «мара», что означает «злой дух»; богиня же по имени Мара ночью могла превратиться в белую кобылу с голубыми глазами и красным шнуром на шее.

Какая разница; кому интересно (англ.).

Закадычная подружка (англ.).

По полной программе (англ.).

То есть в последнем классе средней школы.

Что да, то да (англ.).

Здесь: лопух (англ.).

Сегодня та самая ночь (англ.).

Готова? (англ.).

Это должно быть (англ.).

Так себе (франц.).

Прекрасный незнакомец (англ.).

Круто (англ.).

Подумаешь, дело (англ.).

Не может быть! (англ.).

Завершение, заключительная часть (англ.).

Прелесть! (англ.).

Голос разума (англ.).

Картонная подложка под пивной стакан (нем.).

Ну ты просто Шерлок (англ.).

Папа, не поучай меня (англ.).

Испанское игристое вино.

Неловкий, нелепый (англ.).

Кстати (англ.).

Буллеров, любителей поиздеваться (англ.).