Когда я начинал писать эту книгу, то хотел рассказать о работе нейрохирурга, поведать о ее тонкостях, так сказать, из первых уст. Я планировал раскрыть то, что происходит, когда пациент лежит на операционном столе, а нейрохирурги смотрят на его мозг. А также то, как пациенты примиряются с переменами в своей жизни, после того как приходят в себя после наркоза.

Но у меня получилась совершенно другая книга. Я понял, что не смогу честно написать о своем опыте работы нейрохирургом без того, чтобы не рассказать о самом себе так же искренне и подробно, как пишу о своих пациентах.

Я — не только нейрохирург, но и нейробиолог, занимающийся исследованиями, которые, как я надеюсь, помогут сделать мои способности хирурга излишними и ненужными благодаря научному прогрессу. Но пока я занимаюсь тем, что вырезаю раковые опухоли из тел пациентов. Я много оперирую. Я — профессионал своего дела, однако специфика моей работы такова, что нередко все мои усилия оказываются напрасными.

Я помог тысячам пациентов прожить дольше. Не один раз на операционном столе я вырывал их из лап смерти. Иногда мне удавалось лишь на несколько месяцев продлить жизнь пациентов, но они могли увидеть, как их дети оканчивают колледж. Бывало, что я причинял пациентам страшную боль, но ее можно было избежать. Я совершал ошибки, и болезненные воспоминания о них не покидали меня годами. Я принимал решения, которые помогали спасти жизни. Я принимал решения, которыми горжусь, но они были настолько непростыми с точки зрения профессиональной этики, что могли раз и навсегда положить конец моей карьере.

Я никогда не считал себя выше закона, но во время операций пациентов с серьезными травмами головного мозга попадал в ситуации, которые очень немногие могут себе представить. Я шел на страшные компромиссы — на неизбежный выбор, который иногда приходится делать хирургам и пациентам.

Говорят, что хирургов больше интересуют тонкости и специфика операции, чем сам пациент. Я никогда не придерживался такого мнения. Я никогда не считал анатомию главным фактором, который должен учитывать хирург. Для меня человек и его природа всегда были краеугольными понятиями. Хирургическая операция требует мастерства: это практика, в которой мой пациент и я сам оказываемся на острие скальпеля. Хирургу приходится принимать решения, и они редко бывают простыми.

Дилеммы, с которыми сталкиваются в своей работе нейрохирурги, проникают глубоко в суть того, что значит быть разумным, осознанным существом. Наша работа — это попытка исследовать чудо человеческого разума. Существует ли более глубокая связь между двумя людьми, чем та, когда один из них разрешает другому разрезать себя и совершить операцию внутри своей головы? В моей практике бывают случаи, когда я оперирую под местной анестезией и пациент находится в сознании во время операции на головном мозге. Мой мозг и мозг пациента словно сливаются в единое целое.

Мой опыт работы с пациентами — это мастер-класс по хрупкости, мужеству и красоте человечества. Чтобы помочь страдающим, мне пришлось пострадать самому. То, что вы прочитаете в этой книге, отражает мое понимание врачебной этики и рассказывает историю борьбы, которую я разделил с моими пациентами.

В этой книге я делюсь уроками и озарениями, полученными в личной жизни и профессиональной деятельности, а также тем, что узнал благодаря моим пациентам о нашем удивительном головном мозге и бесконечной ценности жизни. Я безмерно признателен каждому из своих пациентов. В самых тяжелых жизненных обстоятельствах они показали мне, что такое настоящая смелость, милосердие и истинная мудрость, и заставили пересмотреть свое понимание жизни, потери и выживания. На этих страницах я делюсь с вами тем, что понял сам.

Я почувствовал, как все вокруг затряслось. Казалось, что начинается землетрясение, но на самом деле на крышу больницы приземлялся вертолет. Это означало, что в течение 60 секунд мне надо было занять свою позицию в операционной отделения травматологии. Шел первый год моей хирургической практики. Вертолет доставил женщину, в которую попала шальная пуля во время перестрелки. Ее быстро везли в операционную на каталке, и я увидел, что показатели артериального давления на мониторе стремительно падают. Проводивший операцию хирург сделал надрез между ее левыми четвертым и пятым ребрами, после чего приказал мне качать сердце пациентки. Я с трудом просунул ладонь в разрез между ребрами — у меня возникло ощущение, что я просовываю руку в зазор чуть приоткрытого окна. Моя ладонь ушла в ее грудь до запястья, и я почувствовал, как раздвигаются ребра. Я повернул ладонь, обхватил скользкое сердце у его основания и услышал скрип раздвигающихся ребер.

Мы еще не доехали до операционной и двигались по коридорам больницы. Не выпуская из ладони ее сердца, я запрыгнул на каталку, которую на всех парах везли в операционную. Повороты иногда были такими резкими, что мне приходилось не просто качать ее сердце, а держаться за него, чтобы не упустить. Мое предплечье было забрызгано теплой кровью пострадавшей, а мускулы руки начинало сводить судорогой от периодического сжимания и разжимания ладони. Открытый массаж сердца в хирургической практике делают не так часто — только в случаях, когда пострадавший потерял больше половины крови. В этом случае ее остается в теле так мало, что она не заполняет сердце, которое перестает биться, а лишь вздрагивает.

Каталку довезли до операционной, в которой раненую ждали два хирурга. Не говоря ни слова, один из них локтем оттолкнул меня от женщины. Я отпрянул назад, разжав ладонь, в которой держал ее сердце. Это и нужно было хирургу, который вместе с коллегой моментально занялся пациенткой. Хирурги тут же начали резать и обнаружили в ее груди и животе поврежденные артерии. Два анестезиолога стали делать переливание крови и с помощью капельниц вводить в ее тело медицинские препараты.

Организованный хаос операции продолжался четыре часа, врачи работали отчаянно быстро, но слаженно. Жизнь пациентки удалось спасти. Никогда до этого я не видел ничего более захватывающего и интересного. Непосвященным все происходившее показалось бы чем-то совершенно невообразимым. В некоторой степени неожиданным было даже то, что я сам оказался в операционной, ведь всего шестью годами ранее я бросил колледж. Там, в операционной, я ощутил чувство гордости за выбранную профессию, а само слово «хирургия» обрело для меня новое, более осмысленное значение. Я увидел, как хирурги работали в паре, причем на самом высоком уровне.

Я хотел большего.

Я стал нейрохирургом со специализацией «удаление опухолей». Мне уже за сорок, я обследовал более 15 000 пациентов и прооперировал более 4000 человек. Хирургия способна не только задеть самые человеческие стороны нас самих, но и раскрыть нашу глубочайшую человечность.

Однако во время хирургической практики у меня были другие переживания. Ритм работы в травматологии совершенно иной, нежели в остальных отделениях больницы. Если человек попал в автокатастрофу или у него огнестрельные раны, ему требуется неотложная помощь. Пациента привозят в травматологию в одежде, из-за которой сложно определить, насколько сильно он пострадал. Времени для того, чтобы аккуратно снять одежду, у нас нет, поэтому каждую штанину от щиколотки до пояса быстро распарывают ножницами. От рубашки избавляются точно так же. На наготу хирурги не обращают внимания. Надо как можно быстрее увидеть места пулевых ранений или открытых переломов. Осмотреть ребра. Быть готовыми к тому, чтобы пробить в груди отверстия и выпустить попавший внутрь воздух. Сделать все возможное, чтобы спасти пациента, жизнь которого уходит, словно стремительно падающий самолет. Пилот должен успеть раскрыть парашют до удара о твердую, холодную землю. Хирурги — это последняя надежда пациента, оказавшегося в критической ситуации.

Спустя несколько дней после того, как мне пришлось держать в ладони сердце женщины, я снова оказался в травматологии. Глядя на то, что происходило в операционной, я вспомнил сцену, увиденную мной много лет назад. На полу, подобно вороху собранных граблями листьев, лежала срезанная с пациентов одежда самых разных форм, цветов и текстур. Не хватало только обуви, которая осталась на месте автокатастрофы.

Я заметил эту одежду периферийным зрением. Она напоминала странное, калейдоскопическое нагромождение карточек, используемых в тесте Роршаха, и я тут же вспомнил сцену, свидетелем которой стал в Лос-Анджелесе в возрасте 13 лет и память о которой была глубоко спрятана в моем подсознании.

Лос-Анджелес — крупный город, который раскинулся во всех направлениях, за исключением одного, ограниченного побережьем Тихого океана. В этом мегаполисе есть ничем не примечательный округ Серритос, где я катался на велосипеде воскресным днем в августе 1986 года. Неожиданно я услышал странный звук. Сначала он был тихим, но при этом врезался в память из-за незнакомой частоты и амплитуды. Слегка металлический, он начался с негромкого взрыва. Я огляделся по сторонам, чтобы увидеть источник звука, но ничего не обнаружил. Потом я посмотрел вверх. И тут звук изменился и стал похож на странный громкий скрип, словно миллионы ногтей царапали школьную доску.

Я поехал в ту сторону, откуда раздавался звук. Помню, солнце стояло в зените, теней не было, и поблизости по обеим сторонам дороги не наблюдалось ни одного велосипедиста. Стоял полдень. В небе я увидел падающий пассажирский авиалайнер, оставлявший след, от которого он становился немного похож на елочную игрушку с петелькой. Я понял, что произошло и что еще должно было произойти совсем скоро.

После дикого визга моторов громкий удар самолета о землю показался настоящим облегчением. На главную улицу района Серритос, Кармелита-Роуд, которая вела к моей школе, а также на пешеходный переход над автострадой, на котором я стоял, словно осенние листья, начали падать обрывки одежды. Именно обрезки одежды на полу операционной напомнили мне тот день, когда я стал свидетелем последствий столкновения одномоторного самолета с авиалайнером компании Aeroméxico, заходившим на посадку над международным аэропортом Лос-Анджелеса.

В те годы авиакатастрофы не вызывали ассоциаций с трагедией 11 сентября. Тогда у городских властей еще не было понимания того, что необходимо сразу ограничить проход к месту катастрофы, поэтому я смог подойти очень близко. Я почувствовал запах бензина, сгоревшего пластика и обожженного металла. Кроме того, до меня долетел незнакомый запах, который мне пришлось не раз ощутить много лет спустя. Это был запах обгоревших человеческих тел. Сперва я не мог понять, что это. Гораздо позднее, во время работы хирургом, этот запах стал мне хорошо знаком.

Перед моим внутренним взором неожиданно предстала сцена авиакатастрофы. Эта картинка возникла в мозгу — там, где в единое целое сливаются чувства и знания. Ее появление было неожиданным и совершенно безрадостным. Человеческий мозг можно сравнить с густым лесом, в котором когнитивная часть мозга с ее осознанными мыслями находится в самом верху крон деревьев, а чувства висцеральной области мозга — ниже, в ветвях и стволах, которые можно сопоставить со стволом головного мозга. Воспоминания о катастрофе всплыли из самых глубин этого леса.

Каждый из нас является суммой собственных воспоминаний, которые лежат в основе нашего понимания мира, соединяют нас с прошлым и самыми близкими нам людьми. Некоторые воспоминания могут быть не самого приятного толка. Большинство травматических воспоминаний со временем забываются и теряют свою остроту. Если же они остаются, то начинают нам мешать, не позволяя сконцентрироваться и нормально функционировать. Такие воспоминания появляются после психологической травмы и запускают в наши души длинные, разветвленные корни. Эти вредоносные посланцы из прошлого могут появляться совершенно без приглашения, и окончательно выкинуть их из головы крайне сложно. Очень важно правильно разобраться с подобными травматическими воспоминаниями, поскольку крайне маловероятно, что кто-то из нас проживет жизнь без потерь, травм и разочарований.

Травматические переживания являются побочным эффектом человеческого существования. Большинство из нас уже пережили то или иное тяжелое событие, а кому-то это еще предстоит. Многим из нас суждено пройти через целый ряд подобных испытаний. Можно высказать предположение, что приблизительно три четверти населения Земли пережили по крайней мере одно травматическое событие. Человек мог стать свидетелем смерти или нанесения серьезной травмы, на него могли напасть, он мог пережить опасное заболевание или потерять кого-то из близких и любимых людей.

Я видел людей с самыми разными увечьями, которые сложно даже вообразить. Любая травма оставляет неизгладимый след на тех, кто ее пережил. Человек может физически измениться и продолжать жить с новым телом. Но кроме телесных перемен происходят изменения психологические, и избавиться от эмоциональных последствий травматического события обычно сложнее, чем пережить физическую реабилитацию.

После серьезной травмы пациенты часто попадают в больницу в бессознательном состоянии. Их привозят без документов, а члены их семей еще не знают, что с их близкими произошла трагедия. В США существует так называемая практика двух врачей, когда один из хирургов предлагает план операции, а второй его подтверждает. Это означает, что им не нужно согласие пациента на спасение его жизни, хотя план может быть таким, что пациент мог и не согласиться, если бы находился в сознании[1].

Пациент приходит в сознание после окончания операции, когда все самое важное уже позади: ребра распилены, кишечник переложен по-новому, доля или доли головного мозга вырезаны, конечность ампутирована. Пациент постепенно приходит в себя и сначала не до конца понимает, что с ним произошло. Осознание того, что он жив, в сочетании с действием медицинских препаратов приводит к тому, что спасению рады почти все пациенты, включая даже тех, кто хотел покончить жизнь самоубийством. Они пока не понимают, что пройдет много времени до того момента, когда они вновь будут физически независимыми и забудут пережитый психологический шок.

После того как пациентов переводят из реанимации или снижают им количество болеутоляющих, я начинаю наблюдать изменения, которые с ними происходят. При этом не имеет никакого значения, поддерживают их близкие люди или нет. Некоторые неизбежно начинают мучиться чувством вины. Если же не они были причиной трагедии, пациенты испытывают благодарность за то, что остались живы, но сетуют на судьбу и печалятся из-за того, что стали жертвой чужой ошибки. В этом случае они крайне редко винят самих себя. Однако если причиной катастрофы стала их собственная оплошность (например, пациент забыл пристегнуть ремень безопасности), люди погрязают в чувстве стыда и корят себя за то, что сами виноваты в своем несчастье.

Сейчас большинство моих пациентов приходят на прием в больницу, а почти все мои операции — плановые. Сообщение об онкологическом диагнозе повергает пациентов в шок. Некоторые получают печальную новость, уже лежа в больничной палате. Пациенты одеты не в свою обычную одежду — на них лишь тонкий больничный халат. Никаких колец, часов и других личных вещей. У моих пациентов злокачественные опухоли в головном или спинном мозге, которые снова вырастают после удаления. Нередко диагноз становится понятным только в процессе операции.

Когда мне приходится сообщать плохие новости, я обычно встаю или сажусь так, чтобы пациент смотрел на меня и не видел дверь. Взгляд в сторону двери — это классическая уловка пациентов, которые боятся того, что я им скажу. Они отвлекаются, несомненно, представляя побег из палаты и больницы, чтобы не слышать ужасные вести. Возможно, это прозвучит странно, но я обнаружил, что травма в моей собственной жизни подготовила меня к тому, чтобы помогать пациентам, испытывающим экзистенциальный страх опухоли мозга или других опасных для жизни состояний.

Я сообщаю пациентам диагноз с выражением (как мне хочется надеяться) уверенности в том, что говорю правду, а также ощущением того, что мне больно произносить слова, которые я должен им сказать: «Это рак». После этих слов я замолкаю. Обычно последующие одна или две минуты проходят в тишине. Пациенту надо дать время, чтобы осознать, что его личный мир сильно изменился. Человек должен совладать со своими мыслями и справиться с чувствами, напрямую связанными с тем, кто он есть, что он пережил и что ему, возможно, еще предстоит пережить; с тем, что он раньше думал о таком диагнозе; а также мыслями о том, что будет с людьми, за которых он несет ответственность. Считается, что перед внутренним взглядом человека должна промелькнуть вся его жизнь, когда с последним вздохом его душа вылетает из тела в сторону белого света. Возможно, что все это не так. Однако нечто подобное точно происходит, когда человек слышит слово «рак». Я вижу, как резко меняется ритм его дыхания, как становится другим выражение лица. Многие реагируют на такой диагноз очень болезненно и разражаются слезами.

Убедившись, что пациент совладал со своими чувствами, я начинаю вытягивать его из состояния свободного падения. Я говорю ему, что у него еще есть месяцы, но не десятилетия. От этой болезни не существует панацеи. Я говорю ему, что врачи будут биться за то, чтобы у него в запасе были годы. Годы без боли. Бесценные годы. Я обещаю, что буду помогать ему все это время — до тех пор, пока он захочет, чтобы я был рядом. В отличие от автокатастрофы или инфаркта эмоциональная боль от онкологического диагноза со временем не притупляется, а, наоборот, усиливается.

Лечение — само по себе определенный вид травмы. Операция, химиотерапия и лучевая терапия приносят боль, доставляют огромные неудобства и меняют внешний вид человека. Но вполне возможно, что эмоциональные страдания окажутся еще страшнее. Женщины с диагнозом «рак груди» (шансы выжить превышают 90 %) считают, что самое неприятное в их случае не имеет никакого отношения к самому лечению. По их мнению, события на шкале от худшего к лучшему располагаются следующим образом: сообщение врача о том, что это рак; ожидание результатов диагностической операции, которая определяет масштаб распространения опухоли; ожидание операции по ее удалению.

Некоторые пациенты со злокачественной опухолью головного мозга быстро понимают, что от судьбы не убежишь. Они осознают, что смерть более чем реальна и уже не за горами. Неожиданно финишная черта их жизни оказывается совсем рядом, и они стремятся отодвинуть ее как можно дальше. Они готовы на все, чтобы выиграть несколько месяцев или лет. Пациент еле успевает прийти в себя от одной стадии лечения, чтобы узнать ее результаты и тут же начать следующую ступень. Я считаю, что вставать каждое утро и, несмотря ни на что, ехать в клинику — это настоящий героизм.

Пациенты, оказавшиеся на моем операционном столе после травмы, словно попали в неожиданный шторм, в то время как онкологические больные сами просят, чтобы их отвели в эпицентр цунами. Эти два вида пациентов переживают совершенно разный жизненный опыт. Лечение рака меняет тело пациента, и, когда все средства терапии исчерпаны, остаются паллиативные меры, после чего больного ждет еще одна травма. Умирание. Не сама смерть. Они переживают о том, что не смогут уйти «с достоинством».

Время лечит травмы и раны. Большинство из нас в состоянии пережить физические и эмоциональные травмы, которые подкидывает нам жизнь, не превращаясь в калек. Риск того, что травматическое событие вызовет серьезные и долгоиграющие последствия, варьируется в зависимости от того, как близко мы оказываемся от травмы в физическом и психологическом смысле, а также от нашей реакции на нее.

Тактики, которые помогают нам сразу после получения травмы, со временем теряют свою эффективность. Непосредственно после травмы можно мысленно отгородиться от трагедии, и такой подход работает, однако проблема способна вернуться самым неожиданным и неприятным образом. Это очень похоже на то, что происходит, когда человек получает удар по черепу. Если его ударили молотком или он упал на голову, ткань мозга моментально реагирует на клеточном уровне. Пострадавшие участки мозга и нейроны быстро окружают специальные клетки нервной ткани, которые не позволяют поражению распространиться на здоровые нейроны. Нейроглия предотвращает эффект домино. Как и сами нейроны, она имеет огромное значение. Во время операции нейроглию видно невооруженным глазом, она похожа на шрам — матовая, желтоватая окантовка на фоне белого мозга. Нейроглия защищает здоровую часть мозга от распространения поражения, но только на некоторое время. Однако со временем глиоз (или разрастание астроглии) может стать причиной появления нездоровых электрических разрядов или импульсов. Получается, что на биологическом уровне непосредственная реакция организма на травму является защитной, но со временем может причинить вред. На уровне человеческого поведения происходит то же самое. Воспоминания о травме могут вернуться самым неожиданным образом, вызывая депрессию, тревожность, а также целый ряд варьирующихся от пациента к пациенту неприятных симптомов, что приводит к состоянию, получившему общее название посттравматического стрессового расстройства (ПТСР).

ПТСР невозможно определить по результатам анализа крови или любых других анализов. Его можно только диагностировать по симптомам, которые некоторые люди испытывают после перенесенной травмы. Аббревиатура ПТСР вошла в популярный лексикон: ее упростили, смягчили и теперь часто используют для описания реакции людей на неприятности и неудобства повседневной жизни. Однако медицинский диагноз ПТСР — дело совсем не шуточное. Врачи выделяют три вида симптомов этого заболевания: многократное переживание травмы в ночных кошмарах или флешбэках; избегание эмоциональной привязанности; и гипервозбудимость, в результате которой пациент легко пугается, раздражается и быстро впадает в состояние гнева. При этом довольно сложно утверждать, люди какого типа и какого пола более склонны к этому заболеванию. Например, жертвами ПТСР могут стать солдаты, которые никогда не участвовали в боевых действиях, а от последствий травматического переживания сексуального характера чаще мучаются мужчины, чем женщины.

Невозможно составить четкий контрольный список симптомов, которые наблюдаются у людей, страдающих от последствий той или иной травмы, что, впрочем, не делает их страдания менее реальными.

Головному мозгу приходится перерабатывать массу информации, поэтому он настроен так, чтобы ему было проще забывать, чем запоминать. Мозг воспринимает происходящее широкими мазками и не фиксирует прошлое до последнего пикселя. Мы забываем бытовые мелочи (телефонный номер или где вчера парковали машину) для того, чтобы сохранить в памяти что-то важное. Этот механизм называется адаптивным забыванием. Большинство воспоминаний тускнеют, как старая фотография, теряют свою эмоциональную заряженность, лишаются многих подробностей и деталей, однако воспоминания и визуальные образы травматического переживания (например, клетчатая рубашка нападавшего или красная машина непосредственно перед столкновением с ней) могут периодически появляться без приглашения. Из-за этого человек способен начать бояться людей, мест и предметов, присутствовавших в момент трагедии.

Воспоминания по своей природе являются весьма хрупкими конструкциями. Их можно сравнить со скульптурами, вылепленными из еще не высохшей глины. Мы мгновенно воспринимаем новую информацию (скажем, пароль от Wi-Fi), однако, чтобы ее запомнить, требуется время. Мозг должен понимать, что имеет дело с важной информацией, и «записать» ее где-то в глубине нейронного облака. Процесс запоминания может ускорить эмоциональный фактор, который помогает избежать необходимого для запоминания многократного повторения, и таким образом сэкономить время. Воспоминания не хранятся в одном файле на жестком диске. Память скорее напоминает сеть, в которой отдельные части воспоминания хранятся в разных местах мозга.

Подкрепленные эмоциями воспоминания закрепляются в мозге в течение нескольких часов. Как только воспоминание сохранено, «окно» закрывается, и изменить его уже очень сложно. А это в свою очередь означает: то, что человек делает непосредственно после травматического события — до того, как воспоминание раз и навсегда сохранилось, — играет огромную роль в том, какими будут у человека последствия травмы и станут ли его в дальнейшем беспокоить травматические воспоминания. Во время Французской революции около гильотины сидели les tricoteuses (фр. — вязальщицы), которые вязали во время казни. Судя по всему, они не страдали от ПТСР, потому что каким-то образом вязание защищало их от происходящего вокруг[2].

Британский психолог Эмили Холмс считает, что визуальные пространственные задания, как, например, вязание, способны предотвратить создание в сознании травматических воспоминаний. Она пришла к выводу, что игра в тетрис до окончательного запоминания травматического опыта в будущем помогает избавиться от флешбэков. Участники эксперимента, которые во время просмотра видео с кровавыми последствиями автокатастроф набирали на клавиатуре определенный набор букв, пережили меньше флешбэков, чем те, которые ничего не делали по ходу ролика. Однако те, кто во время просмотра выполнял задание вербального характера (называли числа, каждое из которых было на три больше предыдущего), получили больше травматических воспоминаний.

Дарвин высказал предположение, что нецелесообразно затянувшийся уход или избегание ставит животное в невыгодное положение. Избегание ставит и нас в невыгодное положение, когда речь идет о травматических воспоминаниях. При правильных условиях воспоминание о травмирующих событиях может исцелить эмоциональную травму и привести к исчезновению страха посредством процесса примирения, или реконсолидации.

Создание воспоминания — это не одномоментная и неизменная процедура, как, например, ваяние скульптуры из камня. Память податлива и пластична. Если человек что-то вспоминает, он должен потом реконсолидировать, то есть снова запомнить воспоминание. Это биологический процесс: благодаря синтезу нового протеина воспоминания могут меняться, если им создать для этого определенные условия, и к старым воспоминаниям могут быть добавлены новые контекст и информация.

Любопытно, что иногда травмы могут стать причиной личностного роста, то есть происходит процесс, противоположный ПТСР. Посттравматический рост — это позитивные психологические изменения, возникшие в результате преодоления травмы. В результате у человека происходит переоценка приоритетов и ценностей, появляются новые возможности и перспективы. Личностный рост после травмы вполне реален, но только для тех, кто готов вложить силы и время в осознание того, что его мир сильно изменился и с этим фактом необходимо примириться.

Некоторые пациенты, ощутившие стресс и тревожность сразу после того, как им сообщили онкологический диагноз, со временем могут добиться состояния посттравматического роста. Однако для этого необходим элемент борьбы. Например, люди после инсульта или подростки, пережившие торнадо, которые обдумывали, что с ними произошло, и стремились воспроизвести в уме все случившееся в позитивном ключе, получали хорошие шансы на посттравматический рост. Этот акт позитивного размышления называется навязчивым позитивным мышлением.

Как ни странно, но те, кто с трудом пережил серьезные психологические потрясения, получают больше возможностей для роста, чем те, кто обладает большей устойчивостью. Речь идет не об уменьшении боли или усилении ощущения благополучия, а об уровне функционирования человека, превышающем тот, который был у него до получения травмы. Люди, которые более эффективно справляются с трудностями, могут и не достичь необходимого уровня посттравматического роста, потому что их восприятие опыта не доходит до критического уровня сейсмичности: для того, чтобы стать причиной роста, событие недостаточно их встряхнуло.

Невзгоды способны стать источником посттравматического роста. Вызванное травмой процветание может показаться нелогичным, однако оно реально может произойти на основе субъективного опыта самой травмы. Те, кто приходит к благополучию после травмы, способны переосмыслить ее и взглянуть на нее под другим углом. В интервью с людьми, пережившими травму (в данном случае не имеет значения какую), красной нитью прослеживается признание произошедшего события. Один из таких людей сказал следующее: «Мы не выбираем проблемы, стоящие перед нами, но мы можем, должны сделать выбор и изменить себя». Другой человек произнес слова, которые лично я слышал много раз: «Я стал таким, какой я есть, благодаря тому, что произошло».

Один из моих пациентов до получения онкологического диагноза постоянно волновался и переживал. Члены его семьи были удивлены тем, что после постановки диагноза он совершенно перестал беспокоиться. Он говорил, что у него уже нет времени на переживания. Другая пациентка отреагировала на диагноз «рак груди на поздней стадии» тем, что начала еще больше отдаваться работе (на которую ходила между сеансами терапии). Она была водителем автобуса и говорила, что это занятие позволяет ей найти баланс между мыслями о своем заболевании и забыванием о нем. Несмотря на травму, которую неизбежно причиняет онкологический диагноз, эти люди его осознали и по-своему преуспели в жизни.

Когда мы принимаемся распутывать нить воспоминаний, наш мозг начинает подбрасывать нам картинки, запахи и ощущения. В тот день в операционной вид вороха одежды на полу напомнил мне о падающих на землю, словно осенние листья, обрывках одежды пассажиров после авиакатастрофы. Воспоминание той сцены хранилось в глубинах моего мозга 15 лет. И тут же в операционной я вспомнил запах обгоревших человеческих тел и горящего авиационного топлива. Сейчас по роду своей деятельности я легко распознаю эти запахи. Мы не в состоянии контролировать появление подобных воспоминаний и их влияние на нас. Но мне повезло. Когда мне пришлось воспроизвести в памяти сцену авиакатастрофы, у меня уже сложилось профессиональное отношение к травме, и потому ее психологическое влияние было не таким сильным. Но оно могло бы оказаться гораздо более травматическим, если бы у меня была другая профессия.

Большинство людей стараются избегать травмы, а вот хирургам жизнь без нее не в радость. По крайней мере, я говорю за себя. Я был молодым стажером в больнице и отчаянно нуждался в практике. Когда поступает новый пациент, на пейджере хирурга появляется сообщение «Реанимация», после чего надо срочно бежать в операционную.

После того как вступил в силу закон о необходимости пристегивать ремень безопасности во время езды, жизнь дежурных хирургов в реанимации сильно изменилась, поскольку пациентов после аварий стало значительно меньше. Все реже и реже поступали запросы на проведение срединной лапаротомии[3]. Сотни молодых хирургов, которые шли в хирургию не ради денег, осознали, что практики будет становиться меньше и меньше.

Постепенно в отделении реанимации снижалось количество операций. Передавая пациентов следующей смене, мы жаловались на то, что за все время дежурства было слишком мало случаев, требующих нашего вмешательства. За сутки работы могло поступить лишь 12 вызовов в операционную: десять из отделения интенсивной терапии и два — из общего отделения. И ни одной операции. Расписываясь за окончание смены, мы громко сетовали на то, что не получили возможности оперировать. Поймите меня правильно. Мы не хотели, чтобы люди попадали в катастрофы. Мы просто жаловались на отсутствие возможности использовать наши руки и навыки по назначению — спасать человеческие жизни.

В отделении реанимации решение об операции на животе или грудной клетке принимал возглавлявший команду опытный главный хирург. На руки и ноги накладывали шины — за конечности брались в последнюю очередь. В случае нейрохирургов все складывалось иначе. Тогда их было так мало, что в ночные смены во всей больнице практически никогда не имелось ни одного специалиста. Именно поэтому в случае поступления соответствующего пациента даже нейрохирург-практикант имел право определять показания к операции.

Решение о трепанации черепа пациента мог принять нейрохирург-практикант — даже совсем неопытный, находящийся на втором году практики[4]. Стоит учесть, что на первом году практики нейрохирург считается интерном и вообще очень редко проводит операции. То есть мы говорим о человеке, который, по сути, является новичком, за тринадцать месяцев до этого окончившим мединститут, где он главным образом наблюдал и очень редко делал что-то сам во время операций. Представьте, что человеку, который всего месяц назад стал нейрохирургом, надо определить, есть ли необходимость в трепанации черепа при той или иной форме травмы головы. С одной стороны, это возможность сделать что-то героическое, с другой — страх и ответственность за то, будет ли твой вердикт о трепанации черепа обоснованным. Впервые я принял подобное решение в 27 лет, и тогда ощущение ответственности меня опьяняло. Этот момент — штука посерьезнее, чем все голливудские сказки о необходимости «остановить кровотечение». Кровотечение в состоянии остановить даже ортопед. Принимая решение о необходимости операции, я, можно сказать, решал судьбу пациента: если бы я открыл его череп без необходимости, я бы только усугубил полученную человеком травму.

В то время я даже ни разу не удалял аппендицит, но принял единоличное решение отправить пациента в операционную. Уже после этого вызвали опытного нейрохирурга. Эта история случилась задолго до того, как появилась возможность отправить фотографию раны на телефон или компьютер, и находившийся дома нейрохирург полностью полагался на оценку ситуации, сделанную неопытным коллегой.

На этаже с операционными всегда есть одна палата специально для реанимации. Я вызвал команду из отделения травматологии: анестезиологов, профессоров травматологической хирургии и опытных медсестер. Не без апломба и позерства я произнес всего три слова: «Экстренная трепанация черепа». Медицинский персонал понимал, что я — специалист без опыта, но при этом все знали правила и процедуры: нейрохирурги-практиканты имели право принимать решение об отправке пациента на внеплановую операцию, в то время как во всех остальных областях, кроме нейрохирургии, подобное дозволялось только старшим хирургам. «Экстренная трепанация черепа» означала, что я должен был как можно быстрее открыть череп пациента.

Я принял решение снять крышку с бурлящей и шипящей бутылки. Во время обучения я только присутствовал при том, как опытные нейрохирурги выносили подобное заключение, и вот сейчас мне пришлось самостоятельно взять на себя такую ответственность. Необходима ли срочная операция или мы можем немного подождать и понаблюдать пациента? Я решил отправить пациента на операционный стол. В душе я все еще пытался разобраться с сомнениями, но мне надо было отбросить эти мысли и сконцентрироваться на том, что предстоит сделать. Я не хотел накосячить до прибытия старшего нейрохирурга, которому пришлось бы исправлять мои ошибки и заканчивать операцию.

Потом я услышал, как хлопнула дверь, и увидел, как в операционную спиной вперед заходит профессор, держа на уровне груди только что вымытые руки. Он был готов взять руководство над операцией и сказал мне: «Все правильно. Я принял бы точно такое же решение». В тот момент я даже не совсем понял, кто он. Я думал о себе. О собственных чувствах. О том, что боюсь совершить ошибку. О своей потенциальной травме. Я ничего не помню о том пациенте. Просто пациент Х. Бремя. Ответственность. Возможность.

В этой жизни вам, скорее всего, придется пережить травматическое событие, которое может быть долгим и медленным или быстрым и неожиданным. В травматический момент самое главное — это просто выжить. Никакого заранее написанного сценария не прилагается, что придумаете — то и случится. Однако последствия травмы неизбежны, они будут ощущаться, когда это им самим заблагорассудится. Если не заниматься последствиями травмы, они могут стать психологически токсичными. Попытка бороться с последствиями травмы — не признак слабости, а необходимая основа для личностного роста.

Травматическая энергия не проходит сквозь нас бесследно, ее нужно переварить. Вы не несете ответственности за саму травму, но заниматься ее последствиями просто обязаны. В тот день в операционной я еще не знал, что десятилетия, посвященные работе с теми, кто получил травму, сделают из меня более сильного человека. Я учился на невзгодах моих пациентов, не неся бремени их страданий. Их жизненные уроки помогли мне пережить собственные жизненные трудности. Я мог бы очень многое пропустить, если бы не столкнулся с травмой на том раннем этапе моей жизни.

Ко мне на прием пришел 19-летний парень, в голове которого, говоря метафорически, тикала бомба с часовым механизмом. В ту пятницу он был у меня седьмым пациентом. Он принес бумаги с диагнозом, поставленным двумя нейрохирургами. В его мозгу имелась одна неправильно сформировавшаяся артерия, которая могла разорваться в любой момент. Диагноз звучал как «аневризма», и это означало, что стенка артерии была очень тонкой и растянутой, словно надувной шарик, отчего существовал высокий риск ее разрыва. Его сердце билось, и давление крови могло в любой момент растерзать сосуд. Пациента звали Ричард.

Если бы эта артерия разорвалась, кровь попала бы на поверхность мозга и повредила бы его клетки. Кроме того, по артерии шла кровь, питавшая мозг Ричарда, и если бы количество притекающей к мозгу крови резко уменьшилось, то мозг испытал бы недостаток кислорода. Разрыв артерии означал бы, что вероятность смерти пациента составила бы 40 %. Понятное дело, что Ричард был в ужасе от таких перспектив.

Обнадеживало то, что обычно подобные операции проходят успешно. Я объяснил Ричарду, что как разрыв артерии, так и неудачный исход операции будут иметь страшные последствия — он может потерять способность разговаривать или даже умереть, однако риск в случае, если мы не будем оперировать аневризму, гораздо выше риска осложнений от операции. Это тяжелый выбор в любом возрасте, но особенно он невыносим для тех, кто только начинает свою взрослую жизнь. Ричард попросил назначить операцию на июнь, чтобы у него были в запасе летние месяцы для восстановления.

Среди нейрохирургов считается, что требовавшаяся Ричарду операция технически очень сложна. Большинство моих коллег вообще за нее не берутся из-за высоких рисков: в ходе операции можно полностью исправить проблему, но существует и вероятность того, что пациент умрет.

Во время любых (не только самых сложных) операций я обязательно придерживаюсь определенных ритуалов. Чтобы сконцентрироваться, надо свести к минимуму отвлекающие факторы. Свой ритуал я совершенствовал на протяжении многих лет. Во время операции мне придется стоять и наклоняться в неудобных позах, поэтому вечером накануне я хожу в тренажерный зал. Я не поднимаю тяжестей — только легкая тренировка, чтобы подготовиться к битве, которая ждет меня на следующий день.

Операция начинается в 7:30 утра, пациент приезжает в больницу к 5:00. Приблизительно в 6:45 приходят сестры и готовят операционную. Хирурги и анестезиологи приезжают в 7:00. Я оставляю машину на месте, на котором обычно паркуюсь перед операцией. У меня нет личной парковки, но в такую рань это место обычно еще никто не успевает занять.

Я захожу в палату № 6, в которой обычно лежат мои пациенты перед операцией. Ричард уже там, на нем халат, завязанный на спине тесемками, в руку ему уже поставили капельницу. Должно быть, пациентам неприятно видеть так много незнакомых людей перед столь важным моментом — операцией, которая может определить, как сложится их дальнейшая судьба. Но мне нравится думать, что вид других пациентов, подписавшихся на это сумасшествие — быть оперированными, — должен убедить их в том, что они находятся в безопасности, несмотря на обилие инструментов, которые в любом другом контексте выглядели бы устрашающе.

Я переодеваюсь в раздевалке, надеваю халат. Это общая раздевалка, которую используют технический персонал, люди, получившие медицинское образование, и даже те, кто никогда не посещал университет. В студенческие годы в раздевалках из-за татуировки на правой руке меня часто принимали за уборщика, который готовит операционную к следующей операции — вытирает кровь с пола и дезинфицирует инструменты и аппараты. Я никогда не обижался на подобные догадки. Пусть думают что хотят, для меня главное было — стать хирургом, от которого зависит исход операции.

До пересечения красной линии перед дверью в операционную надо надеть шапочку, маску и вымыть руки до локтя. Пациент уже в наркозе. Перед операцией нам предстоит ритуал под названием «тайм-аут». Это обязательная процедура во всех американских больницах, которую надо провести до первого разреза. Медсестра зачитывает фамилию пациента, название операции и подтверждает, что пациент дал на нее свое согласие. Все это занимает десять секунд, во время которых мы просто стоим. Потом хирург, анестезиолог и хирургическая медсестра произносят: «Согласны». Эта процедура похожа на последнюю проверку приборов перед взлетом самолета. Операция начинается лишь после того, как все подтвердили свое согласие.

Во время операций, особенно таких, которая предстоит Ричарду, все надо делать в определенном ритме. Излишняя спешка может привести к ошибкам. Я побрил его голову и протер поверхность антисептиком. Врач-нейрофизиолог закрепил на голове пациента электроды для снятия электроэнцефалограммы. Это наша дополнительная страховка. У анестезиолога есть достаточный запас крови. Теперь я могу начинать операцию. На часах 8:15 утра.

Аневризма исходила из средней мозговой артерии — расположенной в глубине мозга крупной и важной артерии, которая разветвляется множеством сосудов по мере приближения к верхней части мозга. Чтобы ее найти, мне надо было отодвинуть лобную долю от височной, открыв соединяющую их Сильвиеву щель. Вот таким непростым путем я планировал отыскать нужную мне артерию. Я раздвинул переливчатые мембраны и аккуратно проник в пространство между долями мозга, не нарушив ткани. На часах 9:15.

Стенки купола аневризмы оказались настолько тонкими, что было видно, как внутри с каждым ударом сердца пульсирует кровь. Мой собственный пульс участился, но это не означало, что я волнуюсь или паникую. Я чувствовал себя совершенно спокойно и был абсолютно сконцентрирован. Можно ощущать спокойствие в стрессовой ситуации, что, впрочем, вовсе не означает, что тело не реагирует на стресс и на тебя не влияют обстоятельства, в которых ты оказался. Я прекрасно осознавал все риски. То, что мое сердце билось чаще, чем обычно, объяснялось возбуждением, которое я испытывал.

Мне нужно было вставить маленький титановый зажим с пружиной (он называется клипсой) в самое начало аневризмы. Он находится в глубине мозга, поэтому работать там могу только я один. Держа клипсу 20-сантиметровым клипсодержателем, я уже был готов раздвинуть части мозга большим и указательными пальцами. Клипса не даст крови течь по аневризме и исключит возможность того, что она разорвется. Пока я не вставлю клипсу, аневризма находится в критическом состоянии и угрожает жизни пациента. Я медленно и аккуратно вставлял клипсу вокруг основания аневризмы. В тот момент, когда клипса уже почти закрылась, аневризма лопнула, и из места разрыва брызнула кровь. В мозгу пациента началось обильное кровотечение. Часы показывали 9:45.

Никакие компьютерные симуляторы и тренажеры не в состоянии полностью подготовить хирурга к такой ситуации. Можно сколько угодно проигрывать в голове подобное развитие событий, но и это не поможет к нему подготовиться. Суть не только в том, чтобы знать правильные действия и их последовательность, самое сложное — иметь твердую руку, чтобы все это проделать. Брызгавшая кровь не давала мне возможности рассмотреть то, что мне было нужно. Давление упало, и на это обратила внимание анестезиолог. Я посмотрел на нее и произнес: «Переливаем кровь». Человеческие органы могут прожить без кровенаполнения иногда несколько часов, но только не мозг.

Легко начать волноваться, когда находишься под давлением ответственности и от твоих действий так много зависит. Во время аварии на АЭС Три-Майл-Айленд в штате Пенсильвания в 1979 году операторов дезориентировали аварийные сирены, которые включились все сразу. Операторы не понимали, какие проблемы решать в первую очередь, а какие можно временно игнорировать. Этот феномен получил специальное название — перегрузка сигналов тревоги. Это ситуация, в которой мы не понимаем, что надо делать в первую очередь. В стрессовой ситуации наш мозг тоже может оказаться в ситуации перегрузки различными сигналами тревоги. В этом случае, чтобы быстро реагировать и эффективно функционировать, нужно разобраться в срочности этих сигналов и сконцентрироваться, игнорируя собственные эмоции. Эволюция предоставила нам для этого все необходимые инструменты.

Долгое время считалось, что базальные ядра связаны исключительно с контролем движения. Сейчас доказано, что эти парные кластеры нейронов участвуют в обработке поступающей сенсорной информации, а также выполняют функцию, которую называют активным вмешательством. Вместо того чтобы искать самое важное, наш мозг активно отфильтровывает то, что считает неважным. Когда человек находится в стрессовом состоянии от обилия разных раздражителей, базальные ядра фильтруют информацию, отсеивая то, что считают менее важным.

Если мы будем уделять слишком много внимания второстепенному и неважному, мозгу может не хватить энергии. Он и так потребляет ее очень много. Его вес составляет всего 2 % от общей массы тела, однако он претендует на 20 % нашей энергии, поэтому нейронная эффективность имеет огромное значение. Любопытно, что нейронная активность не повышена у таких мастеров, как профессиональные стрелки или люди, способные запоминать большие объемы информации. Профессионалы не тратят дополнительную энергию на концентрирование, они игнорируют стресс и отвлекающие факторы. Нейронная эффективность — вот истинный талант, которым обладают специалисты, работающие в стрессовых ситуациях. Бдительность — это не достижение, это врожденная функция. А вот умение игнорировать отвлекающие факторы надо тренировать.

Никогда в жизни я еще не видел разорвавшуюся аневризму, но знал, что делать: нужно было установить несколько клипс, чтобы закрыть дырку в артерии. Я попытался, но безуспешно. Я пробовал несколько раз, и каждая попытка заканчивалась провалом. В общей сложности я предпринял шесть попыток. Часы показывали 10:45. Я не сдавался, но раз за разом терпел неудачу. На часах было 11:50.

Пациенту перелили около восьми литров крови. На полу операционной лежали пакеты из-под крови. К этому моменту в его теле была уже только кровь незнакомых ему доноров. Прошло больше двух часов, но я так ничего и не добился. Казалось, что мой собственный мозг вот-вот начнет выдавливаться из черепа от сложности задачи, которую я пытался решить. Единственный способ починить плотину — это открыть ее. Пусть кровь течет до тех пор, пока ее останется совсем немного. Доведем пациента почти до остановки сердца. Я делал перерывы в своих попытках починить порванную артерию. В это время анестезиолог переливала пациенту очередную порцию крови — как мы говорили, «заправляла» его. Потом я предпринимал очередную попытку.

В перерывы, когда анестезиолог «заправляла» пациента, я судорожно боролся с переизбытком адреналина. Я чувствовал, как мой мозг выпускает в кровь этот гормон, от которого учащалось дыхание и перераспределялись потоки крови. Я ощущал, что могу поддаться панике. Я испытывал внутренний конфликт: эмоции против разума. Я должен был найти баланс, который позволил бы мне эффективно работать. Многие хирурги не идут на операции, шансы на успех которых очень малы, а риски — высоки. Но большинство хирургических операций не представляют угрозу для жизни. А вот та операция могла закончиться очень плохо. В моем распоряжении было ограниченное количество попыток, а после исчерпания всех возможностей могло произойти то, чего боятся все хирурги, — смерть пациента во время операции. Что я скажу его родным? Кого я могу позвать на помощь? Но я понимал, что мне надо отбросить эти лишние мысли, которые только отвлекали мое внимание. Помните: концентрация не связана с повышенным вниманием. Умение концентрироваться — это способность подавлять отвлекающие факторы. Конечная обработка всей информации происходит в префронтальной коре, и, если мы не сможем отфильтровать отвлекающие моменты, работа этой части мозга значительно осложняется.

Пока пациента «заправляли», у меня оставалось несколько минут до следующей попытки укрепить плотину во время паводка. Пинцетом, в котором был зажат кусочек плотной ткани, я перекрыл прорыв в артерии в глубине мозга Ричарда. Кровотечение временно приостановилось, пациенту переливали кровь, и я пытался успокоить дыхание. В ситуациях, как эта, я не дышу глубже, я дышу медленней. Три секунды вдыхаю, три выдыхаю. Никаких резких вдохов и быстрых выдохов через рот. Мне проще вдыхать и выдыхать через нос.

Размеренное дыхание дает мне возможность использовать преимущества психологии человека. Медитативное дыхание может изменять электрическую активность в мозге, что было доказано экспериментами с пациентами, страдающими эпилепсией. Хирургическим образом этим пациентам вводили под череп электроды, которые закрепляли на поверхности мозга, для того чтобы определить эпицентры приступов. Эксперимент проводился в больнице в течение определенного периода времени. Группе пациентов предложили проделать разные мыслительные упражнения и эксперименты, в том числе и медитативное дыхание. Сделанные внутри черепной коробки измерения показали, что ритм дыхания влияет на электрическую активность мозга, помогает избавиться от стресса и почувствовать себя более спокойными.

Медитативное дыхание позволяет нам не впадать в то адаптивное состояние, которое помогало нашим предкам в прошлом, когда им приходилось убегать от опасности. Я говорю о гипервентиляции, то есть очень частом и глубоком дыхании. Дыхание и ощущение угрозы тесно связаны. Когда мы чувствуем приближение опасности, мозг посылает сигналы в легкие и диафрагму. Это нужно для того, чтобы человек мог убежать. Когда мы бежим, мышцы усиленно тратят кислород и выбрасывают в кровь продукты метаболизма, главный из которых — углекислый газ.

Гипервентиляция возникает, когда мы чувствуем опасность и наше тело хочет ускорить обмен газов в легких, чтобы обеспечить возможность выделения этого избыточного углекислого газа. Если ваши мускулы не напряжены, а мозг отправляет сигнал о том, что дышать надо чаще, то вы выдыхаете слишком много углекислого газа, и его количество в крови может сильно снизиться. Это влечет за собой целый ряд проблем, особенно нежелательных в ситуации, когда ты пытаешься оперировать глубоко в мозгу пациента. Гипервентиляция приводит к появлению чувства тревоги, делает человека дерганым и нервным тогда, когда он должен быть максимально собран и сконцентрирован. Поэтому в кризисной ситуации в первую очередь надо обращать внимание на собственное дыхание.

Умение управлять своим дыханием — мощный инструмент, помогающий контролировать чувства и работать более эффективно. Не ждите критической ситуации, чтобы начать пользоваться этим инструментом, а попытайтесь применять его в повседневной жизни, тогда вам будет легче прибегать к нему в случае реальной необходимости.

Еще на ранних стадиях моего обучения мастерству хирургии я обратил внимание на то, что опытные хирурги кусочками лейкопластыря прикрепляют свою хирургическую маску-очки к переносице и к каждой щеке под глазами. Нейрохирурги используют специальные маску-очки с линзами трехкратного увеличения. Закрепляя таким образом маску-очки, ты добиваешься того, что линзы не запотевают, особенно в ситуации, когда ты в стрессовом состоянии начинаешь дышать тяжело и часто. Раньше я и сам так закреплял маску-очки, но теперь этого не делаю. Когда я замечаю, что очки запотевают, то понимаю, что веду себя неправильно и не контролирую глубину и частоту своего дыхания. Я осознаю, в чем моя ошибка, которую я должен исправить, чтобы не пострадало качество моей работы, а следовательно, и пациент.

Стоя над Ричардом, я начал контролировать свое дыхание, успокоился и понял, что у меня остался только один вариант решения. Я попросил анестезиолога ввести аденозин — препарат, который временно остановит сердце Ричарда. Поток крови прекратится, и я смогу отчетливо увидеть основание аневризмы, куда должен поместить клипсу. Слева от меня стоял монитор, показывающий танцующие линии активности мозга Ричарда, снятые подключенными электродами. На экран стоявшего справа от меня монитора выводились данные ЭКГ, которые снимали прикрепленные к груди пациента электроды. Тот период времени, когда сердце Ричарда не билось, но его мозг еще не успел пострадать от недостатка крови, стал самым длинным моментом в моей жизни. Но именно в это время я смог хорошо разглядеть аневризму, то есть у меня был реальный шанс правильно вставить клипсы. Я внутренне собрался и быстро закрепил три клипсы, поддерживавшие стенки артерии. Потом я смотрел, как по артерии пульсирует кровь. К счастью, стенки артерии выдержали. Анестезиолог снова запустил сердце Ричарда, и кривые, показывающие активность его мозга, без остановки продолжали танцевать свой танец.

На часах было 12:50.

Иногда случаются операции исключительной сложности, во время которых даже самому лучшему хирургу приходится очень непросто. Бывает, что во время операции происходят ЧП, когда, словно монстры, выползают неожиданные кризисные ситуации. Иногда случается то, что никогда не было описано ни в одной книге или статье по хирургии; может произойти что-то, с чем ты больше никогда не столкнешься, даже если тебе придется делать ту же операцию еще тысячу раз. В таких редких случаях от хирурга требуется мастерство Гудини, которого обвязали цепями и бросили в чан с водой. Время идет, и хирург должен работать четко, уверенно и умело. При этом на кону стоит человеческая жизнь. В такие моменты важно не поддаваться панике, которая сведет на нет все ваши правильные решения и эффективные тактики.

После операции Ричарда отвезли в отделение интенсивной терапии. Он должен был долго спать для того, чтобы сошел отек мозга, который после таких операций неизбежен. Мы вернули его в сознание через неделю после операции, и он чувствовал себя хорошо физически и психологически. И был очень рад тому, что выжил. На несколько месяцев он взял тайм-аут от учебы, а потом вернулся в колледж.

Сейчас на прием ко мне стремятся попасть пациенты с самыми тяжелыми заболеваниями. Я рад, что могу им помочь. Мне приятно, что в моих силах сделать этот мир лучше, используя свои способности так, как другие не могут или просто не делают. Это может показаться странным, но меня нисколько не пугают сложные случаи в моей работе. Именно в эти моменты я чувствую себя на высоте. По-настоящему хорошая работа — это та, которая выполнена в тяжелой и стрессовой ситуации, тогда, когда ты борешься за результат. В моей работе мало иметь хорошие руки, для нее нужны еще и стальные нервы.

Легендарный нейрохирург начала XX века Харви Кушинг, известный как блестящий, но требовательный педагог, писал: «Способности человека раскрываются, только когда в условиях стресса и большой ответственности он прорывается сквозь оболочку своего образования. Только тогда он может приятно удивить себя и своих учителей».

Стресс, бесспорно, влияет на людей, достигших успеха в своей профессии, однако они научились его контролировать. Здесь главное — подготовка. Очень хорошо помогают визуализации. Ментальная практика физической деятельности может положительно сказаться на результатах работы. Если вы когда-либо пользовались различными техниками, чтобы успокоиться перед собеседованием или выполнением ответственного задания, вы уже, возможно, знакомы с принципами психологической подготовки. Ментальная практика — это один из видов психологической подготовки, во время которой вы спокойно сидите и представляете, как выполняете задачу от начала до конца. Такая подготовка важна, потому что в этот момент вы активируете нейроны практически так же, как и во время выполнения задания. Представьте, как вы по нотам исполняете сонату Баха, и в вашем мозгу активируются нейроны, словно вы действительно играете на пианино.

Я считаю, что важно не только визуализировать то, что я собираюсь сделать, но и подготовить план действий на случай, если что-то пойдет не так. Перед сном я представляю, что буду делать, если во время сложной операции случится непредвиденное. Что я предприму, если произойдет что-нибудь незапланированное? Мне всегда помогало то, что я заранее проигрываю в уме план операции. Занятно, что мы можем почувствовать электричество наших мыслей до того, как осознаем, что сама мысль появилась у нас в голове. Помогают также ритуалы и контрольные списки, но высшее мастерство проявляется только в кризисных ситуациях и в условиях стресса.

Что происходит, когда что-то подсказывает нам правильное решение, которое надо принять в ответственный момент? В 2009 году капитан Чесли Салленбергер смог посадить на реку Гудзон пассажирский самолет, когда у авиалайнера отказали оба двигателя. Как ему это удалось? Что общего в том, как функционирует мозг людей, которые отлично переносят стрессовые ситуации? И какие уроки мы можем извлечь из успехов этих людей? Анатомия и биология дают лишь частичный ответ на этот вопрос. Чтобы получить полный ответ, необходимо учитывать электрическую физиологию[5] мозга.

В вышедшей в 1935 году «Книге непокоя» португальский автор Фернандо Пессоа писал: «Я не знаю, какие инструменты — скрипки, арфы, барабаны и тамбуры — звучат у меня в голове. Я воспринимаю себя как симфонию»[6]. Теперь мы знаем, что это за инструменты. Внутренняя симфония Пессоа — это связь между нейронами, электрохимические сигналы, являющиеся основой любой мысли, чувства и поведения. Это оркестр удивительной сложности.

Когда нейроны начинают взаимодействовать, как инструменты оркестра, электрическая активность превращается в волны мозговой активности, то есть колебания, которые можно измерить по частоте и амплитуде их коллективного «выхлопа». Существует пять видов мозговых волн, или ритмов головного мозга, составляющих общий ансамбль, играющий бесконечную мелодию. Частота один герц (1 Hz) соответствует одному колебанию в секунду. Мозговые волны (или ритмы) могут быть от 0,5 до 35 Hz. Самыми медленными являются дельта-волны. Они возникают, когда мы спим глубоким сном без сновидений. Тета-волны появляются, когда мы мечтаем или находимся в состоянии медитации. Альфа-волны расположены в середине спектра в диапазоне между 8 и 12 Hz и возникают, когда мы пребываем в расслабленном состоянии и ни на чем не концентрируемся. Бета-волны наблюдаются в состоянии бодрствования и концентрации. Гамма-волны частотой в районе 30 Hz являются самыми быстрыми и возникают тогда, когда мы учимся и перерабатываем информацию.

При помощи электроэнцефалограммы (ЭЭГ) можно обнаружить «скрытый оркестр». ЭЭГ дает возможность фиксировать информацию, не проникая при этом внутрь черепной коробки. Для сравнения можно сказать, что ЭЭГ — это инструмент, дающий возможность записать рев стадиона, находясь вне этого стадиона. Этот мощный инструмент не в состоянии предоставить нам много информации о каждом отдельном инструменте оркестра, но тем не менее дает возможность услышать и понять общую мелодию, которую этот оркестр играет.

Альфа-волны (или ритмы) также называют волнами Ханса Бергера. В 1924 году этот немецкий психиатр подсоединил электроды в области шрамов внутри черепа подростка, которому была проведена операция по вырезанию опухоли. Бергер присоединил электроды к гальванометру, который фиксировал мозговую активность линиями на фотобумаге. Так появилась ЭЭГ. Несмотря на то что позднее изобрели МРТ и компьютерную томографию, ЭЭГ и по сей день является мощнейшим инструментом, потому что фиксирует глобальные энергетические феномены и дает нам представление об электрофизиологии, которую не в состоянии показать сканирование мозга.

Разговор об электричестве мозга из уст биолога может показаться странным, однако в мозгу действительно происходят процессы, связанные с энергией. Еще в Древнем Риме мигрени периодически лечили разрядом черного электрического ската. Наш мозг настолько наэлектризован, что в состоянии зажечь лампочку, хотя представление о том, что мозг включает и выключает лампочки, было бы неправильным. Электрические сигналы в мозге определяются тоном, модуляцией и отклонениями. Мышление — это не включенная лампочка, а поток электрической энергии, больше похожий на изящные петли и завитки косяка рыб или стаи ласточек в полете. Это перетекающие и отклоняющиеся внутрь самих себя движения. Не стоит думать о полете одной птицы или движении одной рыбы. Мысль — это гораздо больше, чем активация одного нейрона. Один нейрон — это пустыня. Между двумя нейронами уже может проходить электричество. Один миллиард нейронов создает нечто, сложно поддающееся описанию. Вот что такое мозговые волны — течения, приливные движения, которые происходят под кажущейся спокойной поверхностью океана. Это и есть сознание. Это и есть наш разум. Это — мы.

Говорят, что человек, полностью поглощенный своей деятельностью, находится в состоянии потока. В таком состоянии перестаешь следить за временем и не обращаешь внимания на то, что происходит вокруг. Вас ничего не отвлекает, и даже ваше самосознание и чувство собственного «я» куда-то исчезли. В состоянии потока человек работает прекрасно. Концепцию потока выдвинул Михай Чиксентмихайи, который писал в своей новаторской исследовательской работе «По ту сторону скуки и тревоги» о том, что «это всеобъемлющее чувство, которое люди ощущают, когда действуют с полной отдачей». Он писал, что поток является верхом наслаждения, творческим полетом и концентрацией энергии. Находясь в состоянии потока, мы временно отсоединяемся от префронтальной коры головного мозга, одной из многочисленных функций которой является ориентированное на результат поведение. Когда наши нейроны пребывают в состоянии эффективной работы, мы меньше думаем и меньше чувствуем, что, в свою очередь, позволяет нам полностью погрузиться в то, чем мы в данный момент занимаемся.

Наш мозг создает альфа-волны, когда мы находимся в состоянии бодрствующего отдыха. Мозг ничем не занят, его можно сравнить с мотором, работающим на холостых оборотах. Альфа-волны появляются сразу после того, как мы просыпаемся, или когда мы ни о чем конкретном не думаем. Эти волны связаны с творчеством, идеями и вдохновением.

Иногда при выполнении какого-то действия может появиться ощущение потери контроля над ситуацией. Это чувство можно сравнить с состоянием свободного падения. Существует вероятность опасности, но у меня есть время, чтобы на нее отреагировать. То, что я должен сделать, не прописано в учебнике. Ни я, ни пациент не являемся машинами. Так, онкология развивается в теле самыми разными путями. Существует бесчисленное количество способов для того, чтобы «вытянуть» пациента. Надо импровизировать. Для этого нужны творческий подход и альфа-волны. Надо реагировать на те уникальные условия, которые задают тело и болезнь. Набор вариантов действий — словно ветки дерева, среди которых присутствуют правильные и неправильные ходы и тупики. Это словно книга из серии «Выбери собственное приключение». От твоего решения зависит, будет ли пациент жить или насколько он пострадает от неправильных шагов, которые ты можешь предпринять. И иногда эти неправильные действия ты видишь только после окончания операции.

Михай Чиксентмихайи писал: «Лучшие моменты обычно случаются тогда, когда тело и ум напряжены до предела, чтобы выполнить сложную задачу». Я бы еще добавил сюда фактор риска. Где-то между испугом от фильма-ужастика и реальным страхом того, что на тебя могут напасть, находится то пространство, которое я люблю, — захватывающее состояние, открывающее лучшие грани моего мастерства.

Я должен отгородиться от отвлекающих мыслей и сконцентрироваться. Я как бы попадаю в пространство вне времени, в котором все абсолютно спокойно. Именно такие моменты я переживаю во время операции. Когда ты работаешь на пике своих возможностей, то превращаешь какофонию в симфонию. Ты пребываешь в состоянии потока, однако оно не является самоцелью. Состояние потока — это не решение проблемы как таковое, а лишь инструмент, который ты используешь для создания условий, необходимых для разрешения кризисных ситуаций. Поток — это эликсир, помогающий работать в состоянии стресса. Для меня это глубоко медитативные моменты. Но это еще далеко не все.

Лично для меня в состоянии потока во время операции есть элемент восторга. Когда я нахожусь в этом пространстве, в этой энергии, действуют те же самые химические вещества, факторы роста и гормоны. Только игра по-крупному способна ввести меня в данное состояние и дать возможность испытать это редкое и уникальное ощущение. Так я себя чувствую сразу же после успешного завершения опасного маневра — совершенно спокойным, словно что-то выплеснул, израсходовал все боеприпасы, все химические препараты своего мозга. Это ощущение полного спокойствия — своего рода эйфория. Энергия без конца и края. На протяжении многих лет мной двигало желание искать и находить те случаи, в работе с которыми я должен буду выкладываться на все сто.

Я вошел в палату отделения интенсивной терапии, и лежащий на койке пациент тут же глазами показал мне, куда я должен взглянуть. На дальнюю от его головы часть кровати. Одеяло было аккуратно заправлено. Оно было совершенно ровным и натянутым. Казалось, что я смотрю на заправленную кровать в номере отеля, на которой еще никто не спал. И хотя я прекрасно знал, что меня ждет, вид этой части кровати сбил меня с толку и смутил. Я постепенно переводил взгляд к голове пациента, и под одеялом появился его торс с грудной клеткой, поднимавшейся и опускавшейся с каждым вдохом и выдохом. Пациент был похож на живой манекен для обучения искусственному дыханию. Торс и голова, ничего больше.

Этому пациенту сделали гемикорпорэктомию, или операцию транслюмбальной ампутации, то есть ампутировали все ниже пояса. Моя операция была последней уже после того, как другие хирурги ампутировали крестец, гениталии и ноги.

Отделение интенсивной терапии имело форму подковы. Такая же форма у здания международного аэропорта Лос-Анджелеса, терминалы которого расположены по внешнему периметру. Медсестра предусмотрительно поместила пациента в самом дальнем углу, где проходило меньше всего людей. Дело было на следующий день после его операции. На лице пациента отражалась мучительная боль, несмотря на большие дозы морфина, которые ему вводили через капельницу для того, чтобы облегчить физические и психологические страдания. Его лицо было мрачным, уголки рта опущены. Именно такое выражение я часто наблюдаю у пациентов, находящихся на больших дозах болеутоляющих.

Я рассматривал больничную койку и то, что осталось от лежащего на ней тела пациента. Кто мы есть, наше представление о себе — это сочетание тела, разума и того нарратива, который мы создаем для самих себя. Я посмотрел ему в глаза и задумался о том, остался ли он тем же самым человеком, каким был во время нашей первой встречи. А я сам остался? Мы ничего не сказали друг другу.

В тот день я приехал в больницу позже обычного. Я хотел отвести сыновей в школу, и так как мне не звонили с сообщением о каком-либо ЧП, то решил, что ничего экстраординарного не происходит и все идет по плану. В то утро у пациента был осмотр, который провели несколько врачей. Я решил подождать и поговорить с пациентом на следующий день, когда ему снизят дозу болеутоляющих и пройдет некоторое время для того, чтобы он осознал, что с ним произошло, а также ту роль, которую я сыграл в его судьбе.

В теории план лечения казался вполне логичным. Мы полностью вырезаем раковую опухоль, после чего появляется шанс на то, что жизнь пациента станет лучше. Радикальный подход к лечению онкологии появился более века назад, когда влиятельный лондонский хирург Уильям Сэмпсон Хэндли обосновал так называемую теорию центробежного лимфатического проникновения, согласно которой рак распространяется от места своего появления, а хирургическими методами можно избавиться от болезни и вылечить пациента. До этого большинство медиков придерживались учений Гиппократа и Галена, которые считали рак неизлечимым заболеванием.

Основываясь на теории Хэндли, американский хирург Уильям Стюарт Холстед разработал радикальные методы операционного лечения рака груди, удалив молочную железу, обе грудные мышцы и находящиеся рядом лимфатические узлы. Такая кардинальная ампутация увеличивала шансы пациента на выздоровление, однако никто серьезно не задумывался над тем, какой будет его жизнь в дальнейшем. В наше время подобные операции проводят редко.

Однако желание вырезать рак никуда не делось. Просто вырезать любыми доступными способами, и дело с концом. И это настроение, кстати, присутствует не только среди хирургов, но и у пациентов, которые неоднократно умоляли меня: «Пожалуйста, вырежьте из меня опухоль!» — в ситуациях, когда я говорил, что операция им не поможет. Пациенты хотят избавиться от болезни и просят лечить ее негуманными способами.

Обычно мой подход к операции является результатом разговора с пациентом. Все пациенты разные. В больнице у хирурга не так много времени для того, чтобы по душам поговорить с человеком и договориться о том, что надо делать. Пациенты считывают энергию. Если ты не устанавливаешь искренний и конструктивный контакт с человеком в первые несколько минут разговора, то этого уже не произойдет.

Вот что я обычно говорю пациентам: «Вы сами — хозяин своей жизни, и я хочу показать вам то, что происходит внутри вашего тела. Показать то, что причиняет вам боль и мешает жить». Я спокойно объясняю и даю время для того, чтобы человек понял. «Вот это вы», — говорю я, показывая на изображение на большом мониторе, снабженное подписью с фамилией и датой рождения пациента. Я хочу, чтобы они понимали, что это не изображение из фотобанка. «Вот ваше тело, а вот это — раковая опухоль». Я верю в то, что медицина должна строиться на индивидуальном подходе. Я показываю пациенту опухоль и говорю, что этот комок ткани играет по своим правилам. Рак бросает вызов биологической программе, призванной остановить его, и болезнь развивается по своим законам. У нее подлый характер и собственное бесконтрольное «я».

Сказав все это, я жду реакции пациента. Некоторые готовы отчаянно биться за каждый месяц жизни. Кто-то хочет уйти побыстрее и с минимумом боли. Другие выбирают не самые радикальные, щадящие операции и решения из доступного им арсенала. Некоторые больше ко мне никогда не возвращаются. Кто-то подписывает согласие на операцию и благодарит. Мы с пациентом словно стоим вместе на перепутье, выбирая дорогу. Но каждый пациент должен понимать, что он сам — хозяин своей жизни. Я информирую и объясняю, но управляют своей жизнью они сами, они сидят за рулем, крутят руль на поворотах, прокладывают путь, испытывая страх и неуверенность, которые неизбежно несет любой раковый диагноз. Они находятся в сложном положении, требующем героической выдержки.

У пациента, которому сделали гемикорпорэктомию, был рак таза, и решение ампутировать всю нижнюю часть тела принималось не мной, а консилиумом специалистов. План лечения сформировался на встречах Совета по опухолям, в состав которого входили врачи различных специализаций. Команда выступила за радикальное решение проблемы и предложила провести ряд операций. План был на самом деле на грани фола — последней, отчаянной попыткой: удаление опухоли, лучевая терапия и затем химиотерапия. Последнюю меру можно сравнить с тем, как на садовом участке сначала вырывают все сорняки, после чего обрабатывают почву пестицидами для того, чтобы убить все оставшиеся семена. Семена в данном случае являются аллегорией раковых клеток.

Во время встреч Совета по опухолям я не произнес ни слова. Тем не менее мое молчание можно было расценить как знак согласия, то есть меня можно считать соучастником. Я согласился, потому что мне была отведена не самая с технической точки зрения сложная задача. Я старался с уважением относиться к желанию пациента. Но ни я, ни пациент в то время еще не осознавали, что ампутация нижней части тела будет чем-то… уж слишком радикальным.

Если быть абсолютно честным, то далеко не всегда можно употреблять в отношении рака слово «лечение» или ожидать выздоровления. Но если даже шансы пациента вылечиться составляют всего 10 %, он слышит только то, что у него есть шанс, и ничего больше. Кроме того, пациент не очень хорошо представляет, какую цену ему придется заплатить за выигрышный лотерейный билет. В его глазах появляется надежда, он думает только о том, что у него есть шанс. Даже если тот невелик, он не хочет упускать эту призрачную возможность. Но пациента с запущенной формой рака нельзя вылечить. Рак пустил метастазы по всему телу, и с помощью хирургического вмешательства можно купить себе лишь небольшой отрезок времени.

У пациента, о котором я сейчас рассказываю, была другая история. У него действительно имелись хорошие шансы победить рак хирургическим путем. Однако эта победа далась бы ему очень высокой ценой: хирургам пришлось бы удалить ткань, расположенную на достаточно большом расстоянии от опухоли, чтобы гарантировать отсутствие в теле остаточных раковых клеток.

Когда я видел пациента до операции, он мог самостоятельно передвигаться на ходунках из-за боли в бедрах. Он с большим энтузиазмом отнесся к операции. Как и многие другие пациенты, он испытывал состояние когнитивного диссонанса. Вероятность успешного излечения от рака, составляющая 10 %, означает, что 90 % за то, что выздоровление не состоится. Однако, как и большинство других пациентов, он видел только эти 10 %. Кроме того, стоит учитывать: сказать, что его ждала «радикальная операция», — значит не сказать практически ничего. Не существует других операций, в результате которых пациент теряет такую большую часть своего тела, как после гемикорпорэктомии. В мире нет протеза, который мог бы заменить всю нижнюю часть тела, и единственно возможный вариант — это сиденье, в котором тело может находиться в вертикальном положении. Можно ли ожидать, что человек в здравом уме и твердой памяти даст согласие на операцию, после которой его жизнь так сильно изменится? Смысл хирургического вмешательства сводится к тому, чтобы продлить человеку жизнь, но какую цену за это человек должен будет заплатить? Ни сам пациент, ни члены междисциплинарной комиссии не заостряли внимания на том, каким окажется качество жизни пациента после операции.

Пациент был захвачен процессом подготовки к операции, во время которого команда из четырех врачей говорила ему о том, что они победят рак. Пациент публиковал сообщения в соцсетях, но после операции уже никогда этого не делал.

Гемикорпорэктомию в качестве борьбы с раком впервые в 1950 году предложил американский хирург Фредерик Кредель для пациента с раком таза, то есть точно с такой же проблемой, как и у пациента, о котором я рассказываю. Кредель дал операции специальное название «полуэктомия». Впервые на практике ее провели только десять лет спустя, и по сей день подобное хирургическое вмешательство применяют крайне редко по той причине, что оно находится в серой зоне хирургического героизма и полного бреда.

Во время операции на животе хирурги вытянули конец кишечника пациента и сформировали выход в коже около пупка (колостома). Далее вставили пластиковую трубочку для отведения мочи от почек и отрезали репродуктивные органы. Следующую после этой операцию делал уже я. Я должен был разрезать пополам его позвоночник. Чтобы полностью отсоединить нижнюю половину тела, нужно было рассечь, отрезать и купировать часть позвоночника с находящимся внутри спинным мозгом и хвостом из нервов. Купировать позвоночник надо было для того, чтобы из него не вытекала мозговая жидкость (которую производит сам мозг). В тот момент, когда позвоночник разделится, человек навсегда будет отделен от самого себя.

Все решили, что операция прошла успешно. Рак вырезали, но вместе с ним человек потерял нижнюю часть своего тела. Он был жив. Сердце его билось, качало кровь, легкие вдыхали воздух, в голове появлялись мысли. Чисто теоретически человек мог смеяться, а также поддерживать отношения с другими людьми. Но как потеря половины тела меняет ощущение самого себя?

Бразильская студентка, изучавшая уход за больными, проводила время и общалась с тринадцатью пациентами до и после ампутаций. Она писала, что после ампутации конечностей их существование можно назвать неполной жизнью. Пациенты, с которыми она разговаривала, воспринимали свою новую реальность с большим трудом. Умом они понимали необходимость операции, но эмоционально не могли смириться с потерей.

Перенесший гемикорпорэктомию пациент, которому был 31 год, душераздирающе описывал свои ощущения. Этот человек обозначен в записях студентки как мистер П. В возрасте 18 лет он упал с велосипеда и был парализован. В течение последующих десяти лет у него появились угрожавшие жизни язвы, после чего было принято решение ампутировать нижнюю часть тела. После операции, в попытках примириться со своим новым «я», он написал очень личное эссе:

«Я смотрю в ночь и понимаю, что в моей душе не все так пусто, как я думал. До наступления ночи мое старое мысленное „я“ становится лицом к лицу с моим новым физическим „я“. Физическая смерть больше не является той смертью, которой я боялся, а лишь будущим, которое я принимаю. Одним движением, не отрывая, я провожу рукой вниз от груди через пупок и живот, после чего завожу ее за спину. С удивлением я приподнимаю простыню и поднимаю голову. Я не вижу конца своего тела. Моя рука тянется в бесконечное никуда, в голове совершенно пусто. У меня нет слов, способных описать мою потерю. Я опускаю простыню, голова снова падает на подушку. Я плачу. Мое физическое „я“ уже не проблема…»

С 1950-х годов гемикорпорэктомию сделали нескольким людям, из которых часть смогла найти новый смысл жизни после операции. Я встречал сведения о том, что кто-то получает ученую степень, кто-то пишет или занимается фотографией. Увы, но я ни разу не видел своего пациента после того, как его выписали из больницы. Я сделал свое дело, и дальше им занимались хирурги общей практики. Однако я видел его медицинскую карту, из которой узнал, что несколько месяцев спустя он лежал в больнице, где лечился от депрессии и мыслей о самоубийстве. Я сильно пожалел о том, что сыграл в его жизни выпавшую мне роль. Хирурги далеко не всегда задумываются о психологических последствиях операции, но мне было сложно забыть историю того пациента. С тех пор я всегда обсуждаю с пациентами то влияние, которое хирургическая операция может оказать на их самоощущение.

Человеческий мозг развивался, чтобы отражать не только внешний, но и внутренний мир. Человек устроен так, что понимает, когда ему голодно или холодно, когда он наступил на осколок стекла или когда у него сильное сердцебиение. Наш мозг постоянно общается с остальными частями тела.

Головной мозг также управляет процессами, происходящими в нем самом. Это происходит без каких-либо усилий, автоматически. Способность ощущать свое тело в пространстве называется проприоцепцией. Процесс восприятия центральной нервной системой информации об изменениях деятельности всех внутренних органов, то есть нашего физиологического состояния, называется интероцепцией. Этот процесс информационных взаимодействий охватывает не только сами чувства и ощущения, но и то, как их интерпретируют, как ими управляют и какие действия мозг предпринимает на их основе. Благодаря интероцепции мы имеем возможность осознавать свои чувства и ощущения; во многом этот процесс — то, что делает нас людьми.

Проблемы в области интероцепции могут иметь очень серьезные последствия. Люди, страдающие болезнью под названием «ксеномелия» (буквально «чужая конечность»), считают, что одна (или несколько) из их конечностей им не принадлежит. Это отклонение бывает настолько серьезным, что больные ксеномелией могут требовать ампутировать им одну из конечностей. Раньше это отклонение называли апотемнофилией («любовь к ампутации»). Впрочем, люди, страдающие такой болезнью, в состоянии жить нормальной жизнью, скрывая свое убеждение в том, что у них чужая конечность.

Французский философ Морис Мерло-Понти писал, что тело «является нашим общим средством обладания миром». Он говорил о том, что если тело, носившее обувь, неожиданно теряет ноги, то возникает диссонанс между существующим на настоящий момент телом и телом привычным. Если тело — это инструмент обладания миром, то мозг должен разобраться с этим миром. Если возник диссонанс между привычным ощущением себя и ощущением себя в настоящее время, то не возникает ли некоторое подобие фантомного «я», вера в то, что старое «я» все еще где-то присутствует?

Будучи ребенком, я даже не подозревал о том, что стану хирургом. В отличие от многих сверстников, с которыми я изучал медицину или проходил медицинскую практику, в детстве у меня никогда не было осознанного стремления стать врачом. Я вырос в Лос-Анджелесе и вообще не думал о карьере в какой-либо профессиональной сфере. Я точно не был молодым человеком, имевшим все шансы на успех. Я бросил учебу в Калифорнийском университете в Беркли, после чего нанялся охранником в университетский кафетерий. Я ходил в какой-то дурацкой бутафорской форме и смотрел на то, как ребята, с которыми я раньше учился, обедают и строят свою карьеру. Моя карьера в тот момент никак не складывалась.

Потом я решил, что хочу продолжить учебу, но по медицинской линии. Все кураторы и советники по работе со студентами и абитуриентами считали, что я просто попусту теряю время. Они утверждали, что я уже «выпал из обоймы» и не смогу вернуться в учебное заведение и сделать карьеру. Тем не менее я окончил местный колледж в Комптоне, затем университет, медицинскую школу и стал хирургом.

Я отец, хирург и житель Лос-Анджелеса. Это можно сказать обо мне как о личности и о моих достижениях. Но какой я на самом деле, в душе? Я никогда не боялся выступать против общепринятых понятий и точек зрения, далеко не всегда шел со всеми в ногу и всегда считал, что гуманизм — это главный принцип моих взаимоотношений с пациентами. И поэтому я не испытываю никакой гордости по поводу той роли, которую сыграл в судьбе пациента, согласившегося на гемикорпорэктомию. Несмотря на то что я был опытным хирургом, я пошел у всех на поводу и не стал оспаривать решение, принятое на совете мультидисциплинарного комитета, хотя вполне мог хотя бы предложить менее радикальный и более щадящий подход. Я позволил совету повлиять на мои собственные отношения с пациентом, которые для меня священны. Я смирился и молча согласился с мнением группы, хотя понимал, что веду себя как предатель. Мое настоящее «я» вступило в противоречие с моим привычным «я», и от этого мне было очень больно.

С течением жизни понимание на самом фундаментальном уровне того, кто ты есть, очень редко меняется. Это не означает, что мы не в состоянии учиться и развиваться. Но что же дает нам ощущение собственной уникальности? На протяжении тысячелетий люди считали, что это душа. Однако научные открытия, совершенные за последний век, показывают, что единственный ответ на этот вопрос — мозг. Американский философ Патриция Смит Черчленд писала: «Именно наш мозг дает нам ощущение самости, ощущение бытия и индивидуальности, которые не исчезают с возрастом».

Считается, что самосознание возникает в доле головного мозга под названием «островок» (также инсула (с лат. insula — остров), или островок Рейля). Это своего рода остров внутри переливчатого опалового купола нейронов головного мозга, купола, который развился настолько сильно, что ему пришлось сжаться в черепной коробке, как гармошке, чтобы там поместиться. Он находится между лобной и височной долями, отвечающими за чувства и логику. Островок как бы прячется в головном мозге и, в свою очередь, скрывает наше внутреннее «я».

На протяжении большей части истории головной мозг был для нас загадкой, объяснить которую пытались только философы. Лишь в конце XIX века два великих мыслителя выдвинули предположения о том, что такое мозг человека и в какой экосистеме он функционирует. Американский философ Уильям Джеймс описывал процесс познания, или когнитивность, как потоки мыслей, а нейробиолог Сантьяго Рамон-и-Кахаль, увидев нейроны под микроскопом, назвал их «таинственными бабочками нашей души». Ни Сантьяго Рамон-и-Кахаль, ни Уильям Джеймс не описывали мозг как что-то, имеющее отношение к соединениям, связям или проводам. Они сделали предположение о том, что мозг — это живая вселенная, в которой на протяжении всей нашей жизни из стволовых клеток рождаются нейроны, и их клеточная судьба в буквальном смысле определяется нашими мыслями, эмоциями и намерениями. Эти фундаментальные представления актуальны и сегодня, особенно при операциях на мозге под местным наркозом, когда пациент бодрствует. Это дает нам возможность глубже проникнуть в экологию нашего разума.

Бывает, что во время операции в опасности оказывается сам хранитель нашего «я», тот самый островок. Так произошло у меня с одной пациенткой с редкой формой злокачественной опухоли крови. У нее была лимфома, источник которой в ее случае находился в центральной нервной системе и не поддавался облучению. Я как хирург должен был вырезать то, что мог. Сложность заключалась в том, что опухоль находилась рядом с островком.

Добраться до островка во время операции не так-то просто. Кровеносные сосуды в мозге не компактно собраны вместе, а сильно разветвлены, причем у каждого человека слегка по-разному, там присутствуют индивидуальные особенности, так сказать. Эти микрососуды могут лопнуть, если слишком сильно прикоснуться к ним инструментом. Ты работаешь сверху вниз, словно раздвигаешь крону дерева, чтобы добраться до толстых веток внутри листвы. Чтобы достичь островка, надо отодвинуть лобную долю от височной. Эти доли удерживаются вместе мягким натяжением перекрывающихся кровеносных сосудов и тонкой опалесцирующей мембраной, которая называется паутинной (арахноидальной) оболочкой.

Операционный стол был наклонен таким образом, чтобы голова пациентки располагалась ниже ее ног. Я раздвинул мембрану, и обе доли разошлись из-за собственной тяжести и земного притяжения. Опухоль я увидел сразу, потому что ее поверхность была грубой и не имела здорового блеска, присущего ткани мозга. Это была непростая операция, но наиболее сложный момент наступил в самом ее конце, когда ко мне уже подкрадывалась усталость. Операция заняла несколько часов. С технической точки зрения все прошло хорошо.

На следующее утро во время обхода я должен был осмотреть нескольких пациентов и в первую очередь пошел к той женщине. Я всегда начинаю обход с самых сложных пациентов. Я думал о ней, потому что видел в глубине мозга ее островок, практически был на нем. Я вырезал из него опухоль. А этот островок был тем, что определяет то, кем она является, ее самоосознание.

Я вошел в палату. Пациентка лежала ногами в сторону висящего на стене большого плазменного экрана телевизора. Я подошел к ней с левой стороны, и она меня поприветствовала. Перед ней стоял ее завтрак, и меня поразил вид еды на тарелке. Представьте, что тарелка — это циферблат часов. Она съела половину еды, которая лежала в области от шести до двенадцати, а все то, что находилось в секторе от двенадцати до шести, осталось нетронутым. Когда я обошел койку и подошел к ней с правой стороны, то понял, что она меня не видит, — пациентка даже не повернула головы в мою сторону. Это был редкий случай состояния, которое в медицине называется «геминеглект»: она не видела половину своего тела и половину всего мира. Сразу после операции ей делали сканирование мозга, которое показало, что операция никак не затронула островок. Пациентка была полна оптимизма. По ее собственным словам, она чувствовала себя отлично.

Однако, судя по всему, я все-таки где-то затронул разветвленную паутину сосудов, которую тщательно обходил во время операции. Это должны были быть сосуды, питающие островковую кору головного мозга, органа, отвечающего за самовосприятие и самосознание. У пациентки не возникло эффекта хорошо известного феномена фантомной конечности, не было никакого раздвоения мозга. Просто вся правая от нее часть вселенной не доходила до ее головного мозга. Как выяснилось позднее, послеоперационное воспаление около островка временно заблокировало эту важную функцию. У пациентки отключились восприятие половины своего тела и все воспоминания о ней. Когда я это узнал, то поразился, насколько наш ум (не наш мозг) в состоянии поддерживать общий нарратив понимания нашего собственного «я».

Я понял, что мозг пациентки включил сильнейший защитный механизм, такой, который я никогда ранее не наблюдал. Подобные способности мозга поразили меня до глубины души. До этого я был твердо убежден в том, что понимаю мозг и его чудесное творение — ум человека. Но меня буквально сразил факт того, что мозг в состоянии подавлять собственную ткань. Спустя несколько дней раздражение нейронов спало, и пациентка снова осознала свою правую сторону тела. Однако она так до конца и не поняла, что с ней произошло. По сей день она придумывает разные истории, пытаясь найти объяснение провалам в собственной памяти.

Иногда мы приходим к пониманию нашей цели — нашего ощущения себя — самым неожиданным образом. В моей профессии считается, что смерть — это поражение. Доктора и хирурги готовы идти на все (в том числе на то, чтобы отрезать половину тела больного), чтобы спасти жизнь. Во время медицинской практики я понял, что моя роль далеко не всегда заключается в том, чтобы спасти жизнь пациента. Иногда это невозможно. Подчас мой героизм сводился лишь к тому, что мне приходилось разделить с пострадавшими небольшую часть их боли. Этому я научился на самом раннем этапе работы на примере пострадавшего ребенка и его матери.

До того как их увидеть, я столкнулся в коридоре с опытным врачом из отделения интенсивной терапии. Более 40 лет он проработал в этом отделении и на своем веку повидал много трагедий и чудес. Он шепотом объяснил мне, в каком состоянии находится девочка. Ее сбил большой внедорожник, и она пребывала в состоянии мозговой смерти.

Девочке было четыре года. Мне тогда исполнилось двадцать девять, и я был всего на год младше ее матери. Я хотел убедить мать в том, что врачи сделают для ее дочери все возможное. Дело в том, что женщина не верила в диагноз, который ей сообщили врачи. Глядя на ее дочь, я понимал почему. Внешне казалось, что ребенок практически не пострадал. У нее не было нездорового вида, который я часто наблюдал у раковых больных, на теле отсутствовали раны от катетеров, через которые вводят лекарства. Она выглядела вполне здоровой, за исключением нескольких мелких ссадин, как будто упала с велосипеда.

Ее мать не верила в то, что недвижимость ее дочери что-либо доказывает. Она также отказывалась поверить, что сканирование мозга девочки показало отсутствие в мозге притока крови. У ребенка было такое сильное сердцебиение, что пульс можно было почувствовать, приложив палец к ее запястью. Цвет лица был здоровым и свежим. Она наверняка выглядела точно так же, как и в утро до катастрофы. Как мы могли доказать матери, что в теплом и внешне не пострадавшем теле ее дочери уже нет жизни? Я прекрасно понимал, почему мать не хочет верить медикам на слово.

Бывает, что в результате трагических ДТП погибают дети, но маленькие тела жертв после аварий чаще всего искорежены и разбиты. Поэтому в этом случае матери было очень сложно поверить в то, что ДТП, в которое попала ее дочь, закончилось для нее фатально. О случившейся с девочкой трагедии мать узнала из сообщения, оставленного на автоответчике. Эти события происходили еще до появления мобильных телефонов. Сообщение оставила присматривавшая за девочкой няня. Она сказала, что ребенка сбила машина и они вместе едут в больницу. Страшная весть для любой матери.

В тот раз я пришел в отделение интенсивной терапии не для того, чтобы помочь ребенку. Оперировать девочку было бесполезно. Меня вызвали в отделение затем, чтобы я сыграл отведенную мне роль в одноактной трагедии с тремя участниками: матерью, ребенком и хирургом. То есть я пришел не для спасения девочки, а совершенно по другим причинам. И одной из них оказалось то, что я должен был пройти испытание. Испытание страданием. В начале этой драмы ни мать ребенка, ни я сам не подозревали об отведенной мне роли.

Доктор-старожил отделения интенсивной терапии попросил меня выполнить операцию, доказывающую матери, что мозг ее дочери мертв. Все это нужно было для того, чтобы мать наконец поняла: отсутствие ран на теле девочки не означает, что ее жизнь можно спасти. Для этого я должен был просверлить небольшое отверстие в черепе ребенка и измерить внутричерепное давление. С этой целью требовалось ввести в отверстие тонкий, подвижный катетер. Я измерил бы внутричерепное давление, которое должно было зашкаливать, после чего мать девочки должна была понять, что мозг любого человека не в состоянии жить в подобных условиях. Размышляя об этой ситуации позднее, я пришел к выводу: врач понимал, что показатели внутричерепного давления не убедили бы мать в смерти мозга ее дочери, но все равно попросил меня эти показатели снять. Я подозреваю, что врач знал: звук и вид того, что произойдет, заставят мать поверить, что с ее дочерью произошло непоправимое. Точно такое же чувство предстояло пережить и мне.

В течение нескольких недель до этого я часто говорил тому врачу-ветерану из отделения интенсивной терапии о том, что хочу заниматься самыми тяжелыми случаями, самыми больными пациентами. Я плешь ему проел разговорами о том, что выбрал профессию медика не для того, чтобы рецепты выписывать. Поэтому вполне возможно, что он решил проверить меня на прочность и устроить мне обряд посвящения. Только сейчас я начинаю понимать, какую сложную задачу он на меня тогда возложил.

Я причесал светлые волосы девочки на правую сторону, словно был парикмахером. Потом смочил ватку спиртом и продезинфицировал пробор на ее волосах. Набрал в шприц раствор. Девочке совершенно не требовалась анестезия, но для того, чтобы успокоить ее мать, я вел себя так, будто ее дочь может что-то почувствовать.

Мне надо было просверлить в черепе девочки небольшую дырочку. Это была совершенно излишняя процедура — все делалось исключительно для матери. Она должна была удостовериться в том, что ее дочь «лечат» по всем правилам, к которым она привыкла по просмотренным за всю ее жизнь многочисленным сериалам и шоу, где так много лжи и упрощений. Я приблизился к ребенку, делая вид, что все у меня под контролем, хотя в душе этого совершенно не ощущал. Впрочем, никого не интересовало, как я чувствую себя в данной ситуации.

Мать сидела на кровати, держа тело дочери на коленях. Она была в офисной одежде, и на ее лице отчетливо виднелись подтеки от высохших слез. Я надел медицинский хирургический халат и стерильные перчатки. Халат и перчатки следует надевать так, чтобы сохранить их стерильность. После того как я оделся, общение с матерью ребенка происходило только взглядами.

Матери было 30 лет. На ее лице имелись небольшие морщинки, но отсутствовали глубокие морщины, которые появляются у тех, кто прожил долгую и тяжелую жизнь. Однако я заметил на ее лице выражение, которого не видел ранее. Я вообще никогда не видел ничего подобного. Мускулы лица сократились и создали новые морщины, девственные долины грусти и тени, передававшие выражение абсолютной боли. Чистое горе. Чистое неверие. Я едва мог смотреть ей в лицо. И я едва мог отвести от него взгляд.

В те годы хирурги не закрывали лицо во время процедур в палатах и не носили специальных очков. Легко скрыть свои чувства, когда на тебе маска и очки. Никто не заметит гримасы на твоем лице. Но тогда единственным барьером между мной и ситуацией, в которой я оказался, стали халат и перчатки. Мое лицо и лицо женщины были открыты. Во время трагедии, которую нам предстояло пережить, каждый из нас мог беспрепятственно наблюдать за выражением лица другого человека.

Мать смотрела на закрытые глаза дочери. Затем подняла взгляд и посмотрела на то, как я быстро надеваю перчатки. Я покосился на ее руки, обратив внимание на то, что на ней не было обручального кольца. Я подумал о том, где отец ребенка и знает ли он, что произошло с его дочерью. Когда я делал дырку в тонкой черепной коробке девочки, в глазах матери застыл ужас. Черепная коробка была настолько тонкой, что я не почувствовал никакого сопротивления. Мать смотрела не только на эту страшную операцию, но и на мои уверенные движения, которыми я ее осуществлял. Я должен был произвести впечатление, что я — профессионал, знаю, что делаю, а ее дочерью занимаются по высшему разряду. Однако я еще не был профессионалом, я был новичком. Новичка легко заметить по неуверенным и лишним движениям. Чтобы это понять, не надо иметь медицинское образование, никого также не обманут седина и татуировки. Я сделал на коже разрез размером с ноготь. Девочка даже не вздрогнула, несмотря на то что не была под анестезией.

Я приготовил трепан со сверлом и ручкой. Трепан надо было крутить вручную, и он напоминал миксер для взбивания яиц или аппарат, с помощью которого делают дырки в стенах, чтобы протянуть провод. В данном случае я должен был вставить под черепную коробку силиконовый шнур, который измерял давление. В общем, ситуация была мрачной. Мать девочки не отрывала взгляда от моих рук. Правой рукой я принялся крутить ручку, крепко держа трепан в левой. Череп был твердым, как камень, но все это было мне знакомо. Однако как только сверло пробило черепную коробку, я почувствовал, что мою левую руку тянет вперед. Мозг мягкий, но он обычно не затягивает сверло внутрь. Это было для меня что-то новое. Я отклонился назад, чтобы компенсировать силу, тянущую меня вперед. Потом правой рукой я крутанул рукоятку в обратную сторону и вынул сверло из черепа. И сразу после произошло это.

Сначала раздался шипящий звук, словно выходил воздух из проколотой шины, а потом рванул фонтан мелких, словно спрей, брызг. Мое лицо покрыли мелкие капельки наподобие тех, что появляются сразу после открытия бутылки с газировкой. Мозг ребенка был мертв, он исчез, превратившись в мелкую дисперсию.

Я был в шоке и долю секунды ощущал чувство омерзения. Но я не мог показать свои эмоции, потому что знал, что на меня смотрит мать ребенка. Свои соболезнования матери я продемонстрировал тем, что не поморщился, не выдав того, насколько эта сцена была мне неприятна. Я стоял как вкопанный, не меняя положения тела и выражения лица. Я сдержал свои чувства. Я лишь моргал.

Если бы я выказал свое отвращение, я бы обидел мать девочки. Потом я медленно, не поворачивая головы, перевел взгляд с головы ребенка на лицо матери. Несколько раз непроизвольно моргнул, потому что веки работают автоматически, как дворники на автомобиле. Я не изменил выражения лица и не наморщился — и все для того, чтобы показать матери девочки, что тело ребенка является для меня священным. Мне хотелось позвать на помощь. Я желал быть где угодно, но только не там.

Я продолжил делать то, что начал, и вставил в дырку катетер. Датчик, как и можно было предположить, показал, что внутричерепное давление зашкаливало. Но это уже не имело никакого значения. Ни один человек в здравом уме не сможет предположить, что голова ребенка будет фонтанировать мозгом, словно выпускающий воздух кит. Любой, кто увидит подобную сцену, должен понять, что ребенок уже мертв. И мама девочки это поняла. Новые морщины и темные долины на ее лице медленно разгладились. Казалось, что она сдулась, как шар. Вид у нее был изможденный и раздавленный. В течение следующих нескольких часов женщина окончательно осознала, что ее дочь мертва. А я после этого случая стал другим человеком.

Я закончил процедуру, не вытирая с лица мелкую россыпь брызг. Этим я хотел показать, что осознаю серьезность момента и сочувствую трагедии матери. После данного случая я понял, что все это переживу и что в глубине души хочу заниматься именно этим делом. Я окончательно понял, что создан для подобной работы. И дело было совсем не в руках или в уме, а в энергии, которую я хочу тратить на тех, кто сломлен больше, чем я. Тогда я открыл в самом себе нечто уникальное, гораздо более правдивое, чем ярлыки вроде «врач» или «хирург».

Я пошел в ванную комнату, расположенную в коридоре больницы. Во рту все еще стоял тот привкус, а на глазах была пелена. Я часто моргал и старался вдыхать носом, чтобы не проглотить вкус мозгов девочки. Этот запах бил мне в нос, а рецепторы обоняния несли его прямо в мозг. Мысль способна управлять всеми чувствами, кроме обоняния.

Я умыл лицо, вытер его жестким коричневым бумажным полотенцем и продолжил свой рабочий день. В тот вечер я занимался своим сыном, которому тогда был год. Я ничего не рассказал ни матери моего ребенка, ни кому-то еще о том, что пережил в тот день. Большинство из нас не делятся самыми глубокими и личными переживаниями, мы стараемся не разглашать их и держать при себе. Воспоминания об этом опыте не потускнели со временем, и, честно говоря, они никогда не перестают эхом отдаваться во мне.

Потом я неоднократно думал о том, знал ли тот врач из отделения интенсивной терапии, как повлияет на меня задание, которое он мне дал. Догадывался ли, что я получу в результате его выполнения новое ощущение себя? Я неоднократно говорил ему, что хочу заниматься самыми тяжелыми больными. Может быть, врач хотел убедиться в том, что я, в отличие от большинства делающих подобные заявления практикантов, действительно имею в виду то, что говорю. Возможно, мой старший коллега желал проверить, являюсь ли я одним из ста, одним из тех, кто реально готов не только вложить время, мастерство и силы, но и пережить травму неизбежных в моей профессии трагических исходов. А может быть, тот врач вызвал меня для того, чтобы просто выбить из меня дурь и посеять во мне ростки смирения и терпения. Он подставил меня, создав ситуацию, в которой я должен был взять на себя часть боли матери. Но знал ли тот врач, что этот случай изменит вектор моей жизни, став моментом рождения моего нового «я»?

У каждого из нас есть своя уникальная внутренняя история, каждый из нас обладает самостью, рожденной из нашего опыта, убеждений, воспоминаний, надежд и желаний. Способность составить из этих эпизодов развивающийся нарратив называется автобиографической памятью, которая является основой того, как мы воспринимаем самих себя. Эти таинственные бабочки создают наш собственный нарратив и связывают все эпизоды в единое целое. Если восприятие своего «я», самосознание и автобиографическая память не совпадают, а воспоминания не отражают систему ценностей и верований, то возникают заблуждения и даже конфабуляции, то есть выдумки. Примером тому может служить поведение пациентки с лимфомой, которой я делал операцию вокруг островка.

Наш автобиографический нарратив проходит проверку на прочность в сложной для нас ситуации, когда происходит то, чего мы не могли и представить. Здесь крайне важно суметь вплести эти неприятные события, эти провалы и неудачи в общую связанную историю, с которой мы можем жить. Человек обладает уникальной способностью приспосабливать свой ментальный ландшафт к проблемам, с которыми сталкивается, может перенаправлять свои мысли и предопределять свою психологическую судьбу. Процесс внутреннего примирения с неудачей помогает поддержать последовательность, связанность и взаимосвязь разнообразных событий и переживаний. Процесс внутреннего примирения — это инструмент самосохранения.

Хотя я ни с кем не говорил о том, что мне пришлось пережить с тем ребенком и его матерью, это переживание стало частью меня. До того события я еще не был уверен в том, что хочу стать врачом. Я бросил колледж, а потом снова вернулся в него, после чего учился в медицинской школе только потому, что мне казалось, что я должен так поступить. Тот трагический случай открыл для меня что-то новое в самом себе. И я сам в глубине души был удивлен тем, что в себе обнаружил. Как ни странно, я увидел способность, о которой ни с кем не говорил: я понял, что обладаю даром самоконтроля. Я почувствовал первые признаки самоуважения, которые выходили за рамки моей профессиональной идентичности; что-то внутри меня, что я хотел защищать, развивать и на что готов был полагаться при столкновении с жизненными трудностями.

В тот вечер, когда мне позвонили с сообщением о том, что у Карины отказали ноги, я ясно представил будущее, которое ее ждет. Этот звонок я получил спустя несколько часов после окончания операции и поначалу надеялся, что проблемы объясняются только тем, что анестезия еще не отошла. Ноги Карины не двигались, но подобная задержка в восстановлении функций организма достаточно часто происходит с пациентами сразу после операции. Например, иногда ноги и руки пациента отходят от наркоза по-разному, и шевелит ими пациент так, как будто пьян. Я спросил: «Она уже проснулась от наркоза?» Сестра ответила, что пациентка в полном сознании. «А ее руки работают?» — спросил я, боясь ответа, который могу услышать.

Я перезвонил в больницу и попросил подготовить Карину к возвращению в операционную. Началась процедура подготовки к операционному столу пациента, который покинул его меньше суток назад. Я разрезал швы, которые накладывал всего за несколько часов до этого. Все, включая родителей девочки, чувствовали, что произошла катастрофа. Я уже знал, в чем проблема: в конце операции я должен был пойти по одному из двух возможных путей. Тогда у меня в голове мелькнула мысль, что я мог выбрать неправильный вариант. В конце операции я принял решение пойти более коротким путем. Я решил меньше делать, чтобы быстрее закончить и снизить шансы осложнений, таких как воспаления. Единственным недостатком этого пути было то, что спинной мозг пациентки мог стать не таким крепким. Внутренний голос подсказывал мне, что надо идти вторым, более долгим путем. Но я не прислушался к нему. Формально принятое мной решение было легко обосновать, однако я не принял во внимание свой внутренний голос и сделал неправильный выбор. Ошибка, которую уже не исправить, — это вина, которая ложится на совесть хирурга и с которой ему приходится жить.

Карине было 11 лет. Она была уже достаточно взрослой для того, чтобы я мог ей и ее родителям объяснить, зачем и почему я с ними вижусь. Мы встретились в детской больнице, одной из тех, рисунки на стенах которых всегда наводят на мысль о мрачном Диснейленде: яркие цвета и мультяшные персонажи. Карина держалась спокойно и с достоинством, далеко не все взрослые способны себя так вести. Ее родители произвели на меня хорошее впечатление. Они были глубоко верующими людьми, и жизнь их наполнилась новым смыслом после того, как они взяли в семью приемного ребенка. Они сказали мне, что должны были ее принять после того, как переглянулись и им стало понятно, что Карина — это их дочь, а они — ее родители. Вопросы биологии тут же отпали. Они почувствовали духовную и родственную связь с этой девочкой.

У Карины было заболевание под названием «диастематомиелия», или раздвоение спинного мозга. По мере роста ее спинной мозг был бы разорван пополам отростком кости, выпиравшим от позвонка в сторону спины и упиравшимся в проходящий к кости туннель, в котором находился спинной мозг — длинный и тонкий «хвост» головного мозга. Острая кость уже расщепила туннель спинного мозга. Пока это произошло лишь в одной точке в средней части спины. Картину происходящего можно было бы представить в виде огромной волны вокруг маяка.

Педиатры обратили внимание на странную ямочку и слегка измененный, необычный вид кожи на позвоночнике, забили тревогу и направили Карину на дальнейшие исследования. Результаты МРТ показали, что в самой середине поясницы отросток кости торчит, как сталактит. Так же как левое и правое полушария головного мозга, у нас есть левая и правая стороны спинного мозга. Пока девочка чувствовала себя прекрасно, потому что разрыв произошел только в одном месте. Если бы она не росла, то, скорее всего, у нее с позвоночником в будущем не случилось бы никаких проблем, но она росла.

Вскоре она должна была войти в период пубертата и начать расти еще быстрее. По мере роста ее позвоночник разрезало бы пополам неподвижным отростком кости. Включилась бы вертикальная гильотина. Отросток разрывал бы спинной мозг, что привело бы к параличу ног. Ее позвоночник не слегка изогнулся бы, как при сколиозе, который порой встречается у девочек-подростков и лечится мануально или (иногда) с помощью операции. У Карины была совершенно иная история. Отросток кости, как лезвием, разрезал бы ее позвоночник пополам. Именно поэтому ее направили ко мне. Я встретился с ней и ее родителями, чтобы обсудить дальнейшие действия: будем ли мы ждать или отрежем этот акулий зуб во время операции, чтобы позвоночник мог расти свободно. Оба варианта были рискованными, но родители девочки не теряли оптимизма.

Патологии вроде той, что была у Карины, по многим параметрам сложнее несчастных случаев с травмами, когда пациенту незамедлительно требуется помощь. Такие больные, как Карина, передвигаются самостоятельно, и хирург должен все взвесить и решить, что лучше: ничего не делать или рискнуть и прооперировать. Главный критерий выбора прост: в каком случае выше вероятность осложнений. Именно так рассуждают хирурги, и я не назвал бы этот подход оптимальным.

Карина стала первым пациентом, которого я в тот день оперировал. Проблема была не в том, что с хирургической точки зрения я сделал что-то неверно. И с моими руками, и с техническим исполнением операции все было нормально. Плохо то, что я потерял бдительность и не прислушался к тому, что подсказывала мне интуиция.

После того как разрезают кожу и раздвигают мышцы, показывается позвоночник, похожий на хвост омара. Спинной мозг в позвоночнике предохраняют костяные кольца, которые также делают всю конструкцию подвижной. Можно подумать, что рисунок позвоночника на голой спине является наследием динозавров, какого-нибудь стегозавра например. Костяные выросты — это своего рода ирокез позвоночника, украшение, которое можно отрезать. Позвоночный канал расположен внутри тела приблизительно на глубине 12 см. Внутри него проходит спинной мозг, обеспечивающий мгновенное сообщение между головным мозгом и телом. Если разрезать или повредить спинной мозг, последствия будут самыми тяжелыми и чаще всего уже необратимыми.

Спинной мозг — тонкая и нежная структура, состоящая из того же материала, что и головной мозг. Это «хвост» мозга, и, ровно так же, как и головной, он закован в твердый панцирь для своей защиты. Головной и спинной мозг находятся в спинномозговой жидкости. Проходы внутри спинного мозга похожи на складки тонкой занавески, и, когда ты во время операции доходишь до позвоночника — хвоста омара, можно вертикально просверлить или вырезать в его секциях окошечки, после чего получившиеся костяные крышечки положить рядом на специальный стол.

Когда я оперировал Карину, я с помощью тонкой дрели вырезал верхнюю крышку спинного хребта на случай, если решу заменить кости во время закрытия. Острым скальпелем сделал вертикальный надрез на закрывающей спинной мозг твердой мозговой оболочке. Обе половинки оболочки пришил легкими стежками к разделенным надвое мышцам. Спинной мозг — это просто красота. На ярко-белом фоне блестящего мозга видны извилистые сосуды. Спинной мозг по цвету белее, чем кора головного мозга с его синевато-серыми нервными клетками. Он представляет собой главным образом подобия щупалец. Это удлинители, несущие сигналы от нейронов головного мозга, плотно сложенные электрические магистрали, на поверхности которых видны небольшие бугорки.

Когда я вынул часть позвоночного столба, Карина лежала на операционном столе лицом вниз. Стоя над ней, я представлял, что работаю над верхней частью ее позвоночника. Чтобы вывезти пациентку из операционной, ее надо было перевернуть на спину, поэтому получалось, что вес ее тела ляжет на место, которое вынули и потом вставили обратно. Верхняя часть позвоночника окажется внизу. Я подумал о том, что этому месту надо придать дополнительную поддержку. Стоит ли мне укрепить его, чтобы избежать потенциальных серьезных осложнений, или оставить все как есть, чтобы не брать на себя дополнительные риски, неизбежно связанные с такой работой? Сделать ли мне больше или сделать меньше? Во время операций я часто задаю себе этот вопрос. «Больше» чаще всего означает больше риска, а вот «меньше» значит, что у пациента есть шанс получить совсем другой набор травм. Есть риски действия, а есть риски, связанные с отсутствием действий. Я думал над этим вопросом во время операции и принял решение сделать меньше. И когда мне позвонила медсестра, я тут же понял, что сделал тогда неправильный выбор. Я ошибся, в результате чего Карина оказалась в уязвимом положении.

После того как Карину перевернули с живота на спину, позвоночник встал на свое обычное место, и позвоночный канал обвалился в том месте, где я вскрывал его во время операции. Туннель как бы завалило, а находящийся внутри него спинной мозг раздавило. Как только я узнал, что пациентку перестали слушаться ноги, я моментально понял, что произошло. Я знал, в чем была ошибка, и знал, что надо делать, чтобы ее исправить. Во время повторной операции я вынул провалившийся сегмент кости, но он уже раздавил находившийся под ним спинной мозг. И это было невозможно исправить. Повторная операция только подтвердила то, что я уже знал, и ужас от осознания того, что произошедшее навсегда изменит Карину, ее родителей и меня, охватил мою душу.

На следующее утро после повторной операции медсестры и социальные работники делали все возможное, чтобы поддержать у Карины хорошее настроение, несмотря на неизбежное чувство произошедшей трагедии. С того момента, как накануне вечером мне позвонила медсестра, состояние пациентки не изменилось. Карина говорила, что ее ноги онемели. На самом деле онемение — это тоже чувство. Чувство потери.

Карина сидела. Ее безжизненные ноги были накрыты привезенным из дома одеялом. Медсестра принесла в палату большой легкий мяч и бросала его Карине, которая ловила его и кидала назад. В палате было тихо, не жужжали и не гудели приборы, которыми набиты операционные и палаты отделения интенсивной терапии. В комнате стояла только станина с капельницами. Карине делали вливания стероидов, которые обычно назначают при травмах спинного мозга тем, кто упал с лошади или попал в аварию на мотоцикле. От того места, где я стоял, окно палаты находилось за Кариной, поэтому я видел только силуэт ее лица. Это было хорошо, потому что я боялся посмотреть ей в глаза.

Карина была совсем юной и не представляла, что ее ждет. Ее родители были глубоко религиозными людьми, верившими в то, что их дочь достойна прекрасного будущего. Я же хорошо представлял будущее Карины и ее родителей, но не свое. Ее ноги уже никогда не будут двигаться, постепенно высохнут и скукожатся. Мочевой пузырь перестанет работать, и над ее половыми органами сделают отверстие для того, чтобы его опорожнять. К спине Карины прикрепят пакет для сбора кала. Несмотря на то что она войдет в пубертатный возраст, ее гениталии усохнут и потеряют чувствительность. Возможно, у нее появятся опасные для жизни язвы от пролежней. Ее родители еще не представляли, какое будущее ожидает их дочь. Такого не пожелаешь ни одним родителям.

Поведение Карины не изменилось. Она была такой же спокойной, как и до операции. Благодаря контровому свету я не видел выражения ее глаз. Меня захлестнули эмоции. Я чувствовал стыд. Я презирал себя. Я знал, что совершил ошибку. Мне надо было обуздать эмоции и обнадежить пациентку. Вероятность того, что она сможет ходить, оставалась, хотя и была крайне низкой. Очень немного пациентов с подобными проблемами начинали ходить с помощью костылей. Один шанс из ста все-таки был, поэтому, полагаясь на эту неутешительную статистику, я сказал семье, что нам надо надеяться на лучшее. Я произнес то, что всем присутствующим в палате хотелось услышать.

Ее родители были ко мне очень добры. Они осознавали, что хирургическое вмешательство могло иметь тяжелые последствия и осложнения. Они ни разу не посмотрели на меня с ненавистью, отвращением или гневом, то есть с теми чувствами, которые я заслуживал. Они продолжали свято верить в то, что все происходящее было Божьим замыслом. То, что они обрели дочь. То, как они были рады и как их дух воспарил. Ее родители не винили меня, не сетовали на судьбу, они были гораздо глубже и сильнее меня. Они были всем тем, чем я не был. Они обладали теми качествами, которые я хотел бы иметь. В день выписки Карины я даже не пришел с ними попрощаться. Я мог бы найти время, но был рад тому, что у меня была запланирована операция, поэтому я мог сохранить лицо. Я бы не смог скрыть своего стыда.

Я был трусом. Я помню, как ее родители рассказывали мне, как появление дочери наполнило их жизнь новым смыслом, как в ней появились многомерность и глубина. Результат моей ошибки во время операции — ужас жизни, проведенной в инвалидном кресле, — станет испытанием их любви к дочери. Несмотря на внутренний голос, подсказывавший мне, как следует поступить, я принял неправильное решение.

Я ощущал чувство стыда, подрывавшее основы созданного мной самим нарратива и самооценки. Я-то думал, что обладаю талантом в выбранной мной профессиональной области, но во время операции совершил ошибку, которую уже не исправить. Говорят, что чувство стыда растет в тайне. То, что я сделал, не было никакой тайной. Я совершил ошибку в операционной при ярком свете флуоресцентных ламп, и о ней знала вся больница. Мой стыд бросил уродливую тень на личность, над созданием которой я упорно трудился. Я чувствовал себя настоящим обманщиком. Этот опыт глубоко ранил меня. Публичная порка была бы более целительной и более желанной, чем это.

Что сделать для того, чтобы пережить непоправимую ошибку? Когда операцию Карины обсуждали во время разбора полетов на еженедельной встрече хирургов по вопросам неудачных исходов и смертности, я выступил со странным, но искренним признанием, однако у меня не возникло ощущения наказания за свою вину. Я стоял перед своими коллегами и в подробностях рассказывал о собственных ошибках, а также о логических заключениях, которые меня к ним привели. Но другие врачи не стали меня критиковать, а списали все на «ошибочную оценку». Они следовали общепринятой практике: своих надо защищать. Меня нужно было бы подержать над огнем, заставить страдать. Меня надо было наказать: понизить в должности, назначить испытательный срок, вынести предупреждение, запугать. Но система настроена на режим самосохранения, поэтому то, что произошло с Кариной, назвали осложнением, а не ошибкой врача.

Я прекрасно осознавал физические сложности, которые предстоят Карине в последующие месяцы и годы, и начал думать о психологических проблемах, с которыми она может столкнуться. Как паралич ног отразится на ее самооценке? Будет ли она вместе с родителями горевать о своей потере? Мозг существует в своей спинномозговой жидкости не сам по себе, а связан со всеми частями тела. Так же как у пациента, перенесшего гемикорпорэктомию, тело Карины раз и навсегда изменилось.

У меня было ощущение, что мне удалось избежать заслуженного наказания, и это чувство разъедало меня изнутри. Оно тихо бурлило в душе, подтачивая мой собственный внутренний нарратив, который я создавал годами. Этот опыт стал препятствием, мешавшим мне быть счастливым и чувствовать удовлетворение от работы. Я знал, что мне не следовало сомневаться в своей интуиции. Я должен был доверять инстинктам.

После неудачной операции Карины я чувствовал себя во мраке, а вечно солнечное небо Лос-Анджелеса словно постоянно насмехалось надо мной. Мое психическое состояние было полной противоположностью мысли, высказанной французским писателем Альбертом Камю: «В середине зимы я наконец понял, что внутри меня находится непобедимое лето». В период непобедимого калифорнийского лета я чувствовал, что прозябаю в моей персональной зиме. В самые темные моменты мы меньше всего верим в то, что ситуация изменится или может измениться. Так же как и некоторые из моих пациентов, я научился лгать глазами и выражением лица. Все только для того, чтобы скрыть свои чувства. У меня не было желания объяснять необъяснимое.

Период отчаяния принес свои плоды. Я стал ощущать больше эмпатии к страданиям других людей. Моя ошибка помогла мне лучше понять мир и осознать ранимость людей. У некоторых врачей развивается дефицит эмпатии, они устают сочувствовать и сопереживать. Со мной же произошла совсем другая история. Я ощутил прилив эмпатии. Я начал более четко считывать чувства окружающих. Мое собственное страдание дало мне возможность понять, что я — точно такой же, как все остальные, а пациенты начали замечать, что и я страдаю, я тоже несу свою ношу. Теперь мы могли общаться более откровенно.

У моих онкологических пациентов нет возможности вести двойную жизнь, которую вел я, разделяя личное и публичное «я». Все знакомые пациентов прекрасно знают об их диагнозе. Некоторые из пациентов говорили мне, что им ужасно не нравится, когда справляются об их здоровье и начинают подбадривать их, мол, «у тебя получится». Большинство онкологических больных ощущают от этого еще больший эмоциональный дискомфорт. Понимая экзистенциальные сложности, с которыми сталкиваются пациенты, некоторые больницы и клиники предлагают онкологическим больным специальные программы поведенческой терапии, чтобы совладать с чувствами паники, грусти, гнева, вины или безнадежности.

Однако у меня были проблемы с получением поддержки от окружающих. Мои коллеги-хирурги не сочли бы такое поведение мужественным. Они считают, что ранимость — это проявление слабости. Да и у меня самого тоже имелись свои предубеждения. Например, хотя психиатры получают медицинское образование и могут прописывать лекарства, многие хирурги не особо их жалуют. И все же психиатры были квалифицированными врачами. С плохо скрываемым и легко читаемым криком о помощи я обратился к психиатру-практиканту, который посоветовал мне книгу профессора психиатрии Кей Джеймисон «Беспокойный ум. Моя победа над биполярным расстройством»[7]. В этой работе автор написала: «В моем теле невозможно жить. Оно рвет и мечет, плачет, в нем масса дикой, сумасшедшей энергии, и оно — сплошное разрушение». Я сразу узнал свое состояние по этому описанию.

Вот как мне надо было поступить во время операции Карины. Я должен был не пожалеть времени и установить несколько винтиков, чтобы укрепить ее позвоночник там, где я открыл окно в позвоночный канал, вместо того чтобы возвращать кости, которые я удалил. А так я как будто просто снова накрыл крышкой банку, хотя та еле прикрывала ее края. Во время операции мне пришла в голову мысль, что свободно плавающая кость сама уляжется на закрывающем канал позвонке. Но я мог бы закрепить конструкцию крошечными шурупами, чтобы убедиться, что крышка действительно прикреплена к банке.

У меня были варианты, как закрыть коробочку, но я выбрал неправильный. Я отчетливо помню, как взвешивал все за и против, думал о том, что лучше предпринять, но мне все равно приходится жить с совершенной ошибкой. Это было осложнение, которого можно было избежать. Тогда я не сказал себе: «Сделай то, что гарантирует положение, в котором она сможет избежать самых тяжелых последствий операции». Я выбрал слишком академичный подход. Клянусь, что больше никогда так не сделаю. Я больше не допущу такой ошибки.

Все мы совершаем ошибки. У каждого из нас есть моменты, которые мы хотим пережить заново, чтобы поступить по-другому. Мы люди, и этим все сказано. В новелле «Уорстворд Хо» (Worstward Ho) Сэмюэл Беккет писал: «Всегда пытался. Всегда безрезультатно. Не имеет значения. Пробуйте снова. Провалитесь еще раз. Провалитесь еще лучше». Мне бы очень хотелось сделать операцию Карины с чистого листа, но у меня нет такой возможности. Я хотел как-то компенсировать то, что я с ней сделал, и немного загладить вину своими мастерством и сноровкой, пытаясь травмировать людей меньше, чем другие профессионалы хирургического дела. Риск никогда не будет равен нулю, но я стремлюсь к тому, чтобы он максимально приближался к этому значению. Из всех пережитых событий, из всех опытов моей жизни то, что произошло с Кариной, потрясло меня больше всего. Есть способы, с помощью которых мы можем снизить вероятность того, что травматические воспоминания укоренятся в наших душах, преследуя нас и въедаясь в нашу повседневную жизнь. В то время я ими не пользовался. Время ничего не лечит, если мы сами не позволим ему этого сделать.

Прорывы в науке, медицине и вообще в жизни происходят через неудачи. Успех приходит побитый, но непобежденный вслед за невежеством, отрицанием, разочарованием, болью и смертью. Действовать осторожно, не рисковать, вступать в бой с целью не проиграть и жить так, чтобы не потерпеть неудачу, — вот путь к стагнации, а не к полноценной жизни. Чтобы сделать шаг вперед, мы должны быть готовы к неверным ходам.

Неудача не должна сеять в душе страх, низкую самооценку и сомнения в собственных силах. Современный экономист и профессор психологии Йоханнес Хаусхофер опубликовал знаменитое «Резюме неудач», перечислив в нем все программы, в которые он не попал, и все гранты и академические посты, которые не получил. Сверху этого резюме, непосредственно под своей фамилией, Хаусхофер написал: «Бо́льшая часть того, что я пытаюсь сделать, заканчивается неудачей, но эти неудачи обычно не видны, а вот успех заметен всем. Я обратил внимание на то, что благодаря этому многим кажется, что мне удается почти все, за что я берусь».

Проиграть можно по-разному. Некоторые провалы бывают очень полезными. Баскетболист Майкл Джордан хорошо осознавал все свои поражения и неудачи, что помогало ему развиваться. Джордан говорил: «За свою карьеру я пропустил более 9000 бросков. Я проиграл почти 300 игр, 26 раз мне доверяли забросить решающий мяч, и я промазывал. В моей жизни было много неудач. И именно поэтому я преуспел».

История медицины — это тоже в значительной степени история неудач, проб и ошибок, а также обучения на ошибках. Достижения — это результат провалов, а не их отсутствия. Цель хирургов — развивать свои навыки и знания, поскольку мы работаем над тем, чтобы свести количество промахов к минимуму. Мы хотим сделать ошибки вымирающим видом, редким гостем, и, когда мы их совершаем, нам хотелось бы, чтобы наши изъяны были самими незначительными. Когда мы терпим неудачу в операционной, мы хотим, чтобы это была жесткая посадка, а не катастрофа.

Слишком часто смерть считают провалом. Нас воспитывают на идеалах того, что надо героически спасать даже самых старых и больных пациентов. Такая позиция ставит нас, хирургов, в довольно странное положение. Из последней тысячи доверившихся мне онкологических пациентов все умерли в течение нескольких лет после нашей первой встречи. Я оперирую неизлечимый рак четвертой стадии. Пятой не существует. Но, несмотря на эту статистику, я не считаю себя неудачником.

Я специализируюсь на пациентах, у которых рак груди распространился на головной или спинной мозг, следовательно, бо́льшая часть моих больных — это женщины. Рак груди четвертой стадии означает, что болезнь перекинулась из места возникновения на различные органы. Многие из моих пациенток пережили первый удар онкологического заболевания, которое позднее агрессивно распространилось. Одной из них была Джейн.

Глядя на МРТ ее головного мозга, я увидел большой белый круг, опухоль, о которой Джейн даже не подозревала. Она думала, что победила рак. Исследования показали отсутствие опухолей в груди и в других частях тела. Джейн продолжила работать медсестрой и жила полной жизнью, как вдруг почувствовала, что ей стало сложно концентрироваться. Скорость печати тоже замедлилась. Как говорила сама Джейн, ей казалось, что у нее «с головой проблемы». Она обратилась к психиатру, думая, что сходит с ума, но после МРТ пришла на прием ко мне.

В США ежегодно выявляют более 23 000 случаев злокачественной опухоли головного или спинного мозга. Один из таких видов опухоли называется глиобластомой. Но в 20 раз чаще встречаются онкологические заболевания вроде того, что поразило Джейн, — те, которые распространяются в мозг из груди, легких и других частей тела. Раковые клетки проникли из груди Джейн в ее головной мозг. Я удалил ей опухоль. МРТ показала, что опухоль исчезла, однако рак не сдавался.

С тех пор как я вырезал из мозга Джейн огромную опухоль, она прожила еще четыре года. Опухоль находилась в одной из затылочных долей, поэтому она потеряла только периферийное зрение с левой стороны. Она могла водить автомобиль — правда, не поручившись за то, что видит в левом зеркале заднего вида. За те четыре года дети Джейн обзавелись семьями, и у нее родился внук. Однажды во время очередного приема меня насторожила ее улыбка. Она была какой-то неровной. Уголки ее рта напоминали марионетку, у которой одна ниточка не работает. Складывалось ощущение, что она ухмыляется. В принципе, все было достаточно безобидно, но меня волновала причина такой кривой улыбки. Я опасался, что один из черепных нервов, ведущих от мозга к мышцам лица, может быть уничтожен раковыми клетками, замедлявшими и заглушавшими подачу сигнала, словно кто-то пытается дозвониться по мобильному в зоне с плохим покрытием. Если бы мои опасения оправдались, то раковые клетки должны были проникнуть в спинномозговую жидкость. Надо было взять ее анализ.

Чуть позже на той же неделе Джейн лежала на больничной койке в положении эмбриона, а я делал отверстие между ее позвонками. Я воткнул иголку в нижнюю часть ее спины между позвонками и соединяющей их продольной связкой, сквозь твердую мозговую оболочку, и нервы отошли от острия иглы, как расплывается в сторону рыба рядом с местом, где вы вошли в море. Спинной мозг заканчивается в области поясницы и в форме конского хвоста расходится отдельными нервами, что дает возможность безопасно набрать спинномозговую жидкость с помощью спинномозговой пункции. Это та самая жидкость, в которой находится головной мозг. Я хотел набрать небольшое количество, чтобы отправить в лабораторию на анализ, во время которого патологоанатом смотрит на жидкость в микроскоп, проверяя на наличие раковых клеток. Даже если бы зафиксировали только одну такую клетку, это означало бы, что у Джейн есть диагноз — канцероматозный менингит. Если раковые клетки будут обнаружены, значит, опухоль распространилась на мозговые оболочки — тонкие ткани, окружающие и защищающие головной и спинной мозг. Спинномозговая жидкость должна быть прозрачной. Но вот у Джейн она была совсем другой. В этой жидкости было так много раковых клеток, что она напоминала содержимое стеклянного шара с хлопьями искусственного снега. Дело было очень плохо. Это был не снегопад в Лондоне, а радиоактивный пепел над Чернобылем.

Джейн прожила четыре года после того, как рак перекинулся на ее головной мозг, поэтому она была благодарна за подаренное ей время. Она прекрасно понимала, что живет взаймы и могла бы уже давно умереть. Она чувствовала себя спокойно и радостно, потому что прожила гораздо дольше, чем ей пророчили до того, как она познакомилась со мной, своим главным онкологом. Когда Джейн впервые пришла ко мне, она была немного удивлена: почему женщина с раком груди оказывается на приеме у нейрохирурга?

На протяжении всех этих лет мы говорили с ней о ее судьбе, которая уже предрешена. Не было никакого сомнения в том, как закончится этот сценарий. У нее была четвертая стадия. У нас имелось достаточно времени для того, чтобы хорошо понять друг друга и обсудить неизбежное, однако конец истории все-таки был слишком непредсказуем. Распространится ли рак на печень или другие органы? Какие еще могут возникнуть осложнения? Наконец, уйти можно по-разному. Мы никогда не говорили о канцероматозном менингите, а только о достойном конце жизни, который бы прошел по ее собственному плану.

Увидев ее странную несимметричную улыбку, я рассказал Джейн о своих подозрениях. Я уже рассмотрел мутную спинномозговую жидкость, когда она повернулась ко мне из своей позы эмбриона. Она не хотела ждать отдельного посещения клиники, чтобы узнать правду. Она хотела знать сейчас и имела на это полное право. Все, что ей было нужно, она считала по выражению моего лица. Мне даже не надо было ничего говорить вслух. Пациенты всегда все понимают, они узнают все без слов, по одной вашей энергии. Она сделала глубокий вдох и криво улыбнулась.

Спустя несколько минут, совладав со своими чувствами, она сказала: «Полагаясь на твои умелые руки, будем надеяться, что дотяну до Рождества». Она говорила о моих руках чисто в метафорическом смысле. Она знала, что никакая операция ей не поможет. Дело было летом, и она понимала, что жить ей осталось считаные месяцы. Тем не менее она надеялась на то, что мы можем выиграть еще немного, как произошло и ранее, когда у нее были метастазы в головном мозге и врачи не давали ей больше года.

Потом на протяжении нескольких месяцев меня преследовала идея фикс: я думал о биологическом нарративе того, как рак груди распространяется в аквариум плавающего в черепе мозга. Это худшее место, в котором может появиться рак. Некоторые люди с четвертой стадией живут десятилетиями. Многие живут годы. Но когда раковые клетки появляются в спинномозговой жидкости, пациенту остается всего несколько месяцев. Не имеет значения, где возникло онкологическое заболевание, но, если оно попадает в жидкость, в которой находится головной и спинной мозг, начинается канцероматозный менингит — диагноз, перед которым сдаются даже лучшие онкологи. Выражение беспомощности и разочарования появляется на лицах даже самых опытных врачей, когда те слышат этот диагноз.

Раньше мы не назначали никакого серьезного лечения пациентам с канцероматозным менингитом. Считалось, что бороться с таким диагнозом совершенно бесполезно. Даже в наше время многие онкологи считают операцию, которую я сделал Джейн на головном мозге, слишком радикальной и агрессивной. Многие врачи придерживаются мнения, что не стоит оперировать онкологию, которая распространилась в мозг. Но я не думаю, что та операция была излишне агрессивной, да и Джейн так не считала. Когда она спросила меня, что можно сделать по поводу онкологии в спинномозговой жидкости, мой ответ многие врачи сочли бы излишне пассивным. «Может быть, ничего и не надо делать», — сказал я. Джейн часто говорила мне, что я должен буду ей сказать, когда «настанет время уходить». В этих случаях я обычно отвечал ей: «Мы вместе дойдем до этой черты», а она качала головой и произносила: «Когда настанет время уходить, я хочу, чтобы ты мне об этом сказал».

Разговор об уходе состоялся, когда ее онкологи, специалисты по раку груди, положили Джейн в больницу для обследования. Они предлагали ей паллиативную химиотерапию, от которой она бы стала немного лучше себя чувствовать, но не прожила бы дольше. Она понимала, что дополнительные сеансы химиотерапии только для того, чтобы ей стало чуть лучше, — вещь совершенно бесполезная для нее, а также для ее планов.

Тогда, лежа в больнице, она спросила меня: «Что, уже пора?» Я два раза кивнул, она один раз кивнула мне в ответ и сделала глубокий вдох. Потом медленно выдохнула. Было видно, что она решилась. Рак наступает неустанно, без передышки и перерывов.

Я хотел обговорить с ней еще один вопрос. Мне надо было выяснить, готова ли она пойти еще на одну, последнюю операцию, которую проведут спустя всего несколько часов после ее смерти. Это очень непростой разговор, но эту тему я поднимаю и с другими пациентами на четвертой стадии. Дело в том, что рак сеет семена собственной гибели, и ему уже не хватает места для роста. В каждом случае рак убивал своего хозяина — моего пациента. Но даже после смерти больного сам рак живет еще шесть часов, что дает нам немного времени для вскрытия опухолей.

После того как мы забираем раковые клетки у уже умерших пациентов, мы можем бесконечно выращивать их в лаборатории. Тяжелые формы заболевания — такие, как у Джейн, — традиционно считались неизлечимыми, поэтому проводили крайне мало исследований метастазов рака груди и собирали крайне мало образцов ткани. Я хотел изменить эту ситуацию. Многие пациенты четвертой стадии, не моргнув, дают разрешение на немедленную аутопсию после своей смерти. Тела этих людей подвели своих владельцев, но их ум не отказал, он продолжает работать. Джейн дала свое согласие.

Спустя несколько часов после смерти таких больных их органы вырезают, чтобы взять из них образцы ткани. Мы исследуем, как мутируют клетки рака груди для того, чтобы заразить другие органы. После удаления мы зашиваем скальп, грудь и живот, поэтому при желании родственников похороны можно проводить в открытом гробу. Все это может показаться слишком мрачным, но Джейн хотела помочь. Для нее это была возможность сделать после своей смерти что-то полезное. Сделать доброе дело.

Несмотря на то что нам не удалось спасти Джейн, она может помочь нам спасти от рака других больных. Она хотела, чтобы взятые из ее тела образцы ткани использовали для работы над созданием новых лекарств. В лаборатории мы исследуем раковые клетки, взятые из тела Джейн и других больных, чтобы понять, как онкология перекидывается из одной части организма в другую. Как раковые клетки попадают из груди в другие части тела? Как эти клетки нападают на другие органы и как в них приживаются? Можем ли мы найти биологическую ахиллесову пяту этого ужасного заболевания? Мы в состоянии эффективно бороться с любым заболеванием только после того, как его поймем.

Невозможность спасти жизнь Джейн стала еще одним локомотивом, продвигающим вперед мое развитие, но не таким, как в случае провала с Кариной. С Джейн все было не так напряженно и эмоционально, более конструктивно. Мы можем учиться на ошибках. После поражения можно пересмотреть свою стратегию и двигаться дальше. После операции Карины я должен был научиться и найти тот путь, по которому буду идти дальше. На это требовалось время. Моя самокритика была настолько сильна, что по крайней мере вначале ее можно было считать нездоровой.

Вот что бы я не стал менять, так это то, как я вел себя по отношению к Карине и ее родителям после операции. Я говорил им, что существует небольшая вероятность того, что она снова начнет ходить. С тех пор прошло более десяти лет, на протяжении которых я оперировал онкологических больных, и даже сейчас я бы сказал им то же самое. Тогда я говорил это, потому что был испуган. Я произнес эти слова исключительно ради самого себя. Сейчас я считаю, что, когда ты говоришь подобные вещи, надо дать пациенту хотя бы лучик надежды. Неделя за неделей пациенты лежат в больнице и с каждой минутой, с каждым новым днем приспосабливаются к новой ситуации, привыкают к ней, после чего сами начинают понимать, что их ситуация вряд ли улучшится. В случаях, как у Карины, на поправку идет очень мало пациентов. Лишь у немногих сохраняются нормальные функции работы мочевого пузыря и выведения кала. Но надежда помогает пациентам жить. В случае с Кариной я пытался отгородить и защитить себя от страшной реальности произошедшего, но мне казалось, что было бы правильно дать девочке и ее родителям хотя бы немного надежды. Тогда я именно так и сделал. С тех пор я больше ни разу не общался с ними и не получал известий ни от Карины, ни от ее родителей. Мне оставалось только представлять, в какой реальности они живут, и в одиночестве переживать свою ошибку.

Когда тяжесть провала тянет вас вниз, очень важно, как вы пытаетесь оставаться на плаву. Поражений и провалов, как личных, так и профессиональных, не избежать, однако они могут вас мотивировать, помогать вам развиваться и двигаться дальше. Неудачная операция Карины подтолкнула меня, заставила стать лучше, мотивировала на то, чтобы учиться и развиваться.

От резкого подъема самолета над уровнем моря я сжал подлокотник кресла. Я сидел у окна с видом на величественные горные вершины. Этот вид отвлекал меня от предстоящей самолету опасной посадки. Взлететь из аэропорта в Лиме, Перу, было просто, но вот сажать самолет пилотам придется на полосу, которая больше подходит для вертолетов. Взлетно-посадочные полосы в аэропорту Эль-Альто рядом с городом Ла-Пас в Боливии выглядят как небольшая площадка, расположенная в кратере потухшего вулкана. В условиях высокогорья с жарким климатом авиалайнер должен заходить на посадку на высокой скорости. Все пассажиры на борту были местными и не выказывали никакого волнения, несмотря на резкое снижение высоты.

Когда шасси коснулось взлетно-посадочной полосы, я ощутил удар в левый висок, словно меня стукнули слесарным молотком. Боль в верхней части глазницы была совершенно неожиданной. Я потрогал висок подушечкой пальца и посмотрел на нее, внутренне готовый к тому, чтобы увидеть кровь из раны от удара головой о перегородку у окна. Но палец оказался сухим, и я понял, что боль исходила не снаружи, а изнутри головы. Это была мощнейшая мигрень от того, что мы за считаные секунды поднялись от уровня южноамериканского побережья на высоту около 3500 метров. Я понял, почему у меня болела голова: все это из-за легких. Я дышал часто и тяжело, потому что воздух стал разреженным, что вызвало напряжение и боль в мозговых артериях.

В 2002 году я приехал в Ла-Пас, чтобы встретиться с Джорджем, главным врачом единственной в городе детской больницы. Я отчетливо помню ту поездку не только из-за мигрени и резкого снижения самолета, но и из-за одного случая, который произвел на меня неизгладимое впечатление. До своего приезда я и не подозревал, что в Боливии мне придется провести операцию, которая изменит мое отношение к вопросу веры. Мы списались с Джорджем в Сети, и я намеревался помочь ему достать современное хирургическое оборудование для его больницы. Он встречал меня в аэропорту, но не узнал, потому что ожидал увидеть человека старше. Он пропустил меня даже в том относительно безлюдном аэропорту. Я был слишком молод, на мне была худи, поэтому мой образ не вязался с образом врача. Джордж стоял в пиджаке с бейджиком с надписью Hospital del Niño[8]. Я сам к нему подошел, и мы начали разговор на профессиональные темы. И по сей день мы смеемся в компании родственников, когда он рассказывает историю о том, как не узнал меня.

Аэропорт расположен на высоком плоскогорье над Ла-Пасом. Древний город построен на внутренних каменистых склонах похожей на котел окружности, по стенкам которой ходят фуникулеры. В отличие от архитектурного плана большинства других городов, в Ла-Пасе бедняки поселились на самом верху с потрясающими видами. Недостатком, пожалуй, является лишь то, что, если у тебя нет денег на фуникулер, домой придется возвращаться пешком в гору.

Вместе с Джорджем мы пошли прогуляться по извилистым улочкам. По пути я заметил трупы, как мне показалось, двух крыс. Но это были не крысы. Когда мы подошли поближе, я увидел, что это мохнатые летучие мыши с отрубленными головами. Я поинтересовался у Джорджа, какое животное могло это сделать, и тут же понял по выражению его лица, что мой вопрос показался ему наивным. Джордж обратил мое внимание на то, что головы, без всякого сомнения, были отрезаны лезвием. «Это сделали не животные, а люди», — сказал он.

Он объяснил мне, что все это — medicina amazonia. Люди покупают летучих мышей на рынке, потому что верят в целительные свойства свежей крови этих животных. Считается, что она способствует заживлению, а также является средством от эпилепсии. Но все это, конечно, чистое суеверие. Это противозаконно, и нет никакой научной информации, подтверждающей подобные верования. Приступы эпилепсии появляются спорадически, поэтому может сложиться впечатление, что любая пауза в припадке — результат употребления крови летучей мыши, а не простое совпадение. В прекращении чего-либо после принятия некоего препарата можно увидеть причинно-следственную связь, если подходить к вопросу не научно, а исключительно с шатких позиций веры в приметы и суеверия. Тем не менее Джордж нисколько не стремился принизить тех, кто верит в medicina amazonia. Он говорил: для того, чтобы убедить людей, нужно время. Мы должны показать, что лекарства, даже в том ограниченном количестве, что есть в Ла-Пасе, могут помочь.

Как древняя, так и современная медицина строятся на фундаменте надежды. Люди могут верить в лечебные свойства крови летучих мышей или в нейрохирургию, но надежда дает и тем и другим ощущение того, что они в силах повлиять на настоящее и имеют некоторые основания планировать будущее. В условиях неизвестности, боли и изоляции надежда — главный союзник. Джордж познакомил меня с пациентом по имени Чико, реальный и психический миры которого стали очень зыбкими. Этому человеку была очень нужна надежда.

Чико (эта уменьшительно-ласкательная форма имени означает «молодой человек», «юноша») работал и был главным кормильцем в семье. Ему было 15 лет — по сути, еще мальчик. Дружелюбно, но твердо Джордж сказал ему: «Мы должны встретить нашу судьбу без колебаний». Он говорил с Чико, как будто спрашивал старого человека дать разрешение на хирургическую операцию. В пятнадцатилетнем возрасте в Чико должно было быть что-то детское, но его загрубевшие сильные руки свидетельствовали о том, что он уже несколько лет работает. Кроме этого, его руки были интересны еще и тем, что давали представление о заболевании их владельца.

Джордж попросил Чико назвать, какую цифру он рисует пальцем на его ладони. Он нарисовал резкие линии цифры семь, округлости восьмерки, вертикальную черту единицы и загогулины тройки. Подросток смотрел в сторону, но не смог по ощущениям правильно угадать цифры. У него было заболевание под названием «тактильная алексия». Люди с таким недугом могут прикосновением собственных пальцев читать шрифт Брайля, правильно понимают число, нарисованное в воздухе пальцами другого человека, но не в состоянии назвать цифру, выведенную на их собственной ладони. Рука Чико была его окном в его разум. На основе увиденного можно было сделать предположение, что причину его припадков надо искать в левом полушарии головного мозга. Чико был очень, я бы даже сказал, гиперрелигиозным, что давало нам еще один повод предполагать, что источник его припадков кроется где-то в височной доле.

По электроэнцефалограмме Чико можно было говорить о том, что у него эпилепсия локализована в височной доле, а МРТ показала наличие гамартомы — незлокачественной опухоли, странного образования на коре головного мозга. Кора мозга тонкая, но сложная: в ней насчитывается шесть микроскопических слоев, вертикальная архитектура которых напоминает опускающиеся с разной высоты лозы винограда. Эти «лозы» — нейроны, а слои, в которых они лежат, определяются тем, откуда они получают сигналы: из другого места коры головного мозга, от другого полушария, из ствола головного мозга или из спинного мозга. Гамартома Чико спутала все эти слои, словно перекопала эту часть сада. В результате нейроны передавали сигналы не тем слоям, к которым они должны были идти, и получался электрический шторм — полная сумятица при передаче электрических сигналов. Когда это происходило, у Чико начинался фокальный эпилептический припадок. Фокальный, потому что ему была подвержена только часть мозга.

Такие «полуприпадки» стали частью Чико и его образа. Во время них он без всякого выражения таращился в пространство, и некоторые местные жители решили, что в эти минуты он обращает взгляд к Богу. Никто не третировал Чико из-за его болезни. Более того, мальчику нравились эти моменты. Он их ценил. То, что он видел в минуты транса, находясь в неизвестном измерении своего разума, помогало ему войти в контакт с природой Амазонки, с Богом и местными религиозными верованиями. Благодаря своей болезни Чико стал в некотором роде знаменитостью.

Исторически эпилепсию часто связывали с глубокой религиозностью, экстатическими и мистическими переживаниями, а также видениями и проявлениями божественного. Некоторые специалисты считают, что видения приходили к Жанне д’Арк из-за того, что она была больна эпилепсией. Святая говорила о том, что слышит голоса и видит образы, что за ней следует «великий свет». Впервые Жанна д’Арк услышала голос Господа, когда ей было 13 лет. Это произошло в саду ее отца, и сначала девочка очень испугалась. Ученые считают, что она страдала височной эпилепсией.

Височная эпилепсия могла быть причиной религиозного перерождения человека, который стал известен как святой Павел. Он шел в Дамаск, когда «неожиданно вокруг него с неба засиял свет, и он упал на землю». После того как он пришел в себя, он на три дня ослеп. В Послании к коринфянам святой Павел писал, что у него были видения и к нему приходили откровения, он чувствовал, что находится в «раю и слышал святые секреты, которые рот человека не может повторить». Как замечал святой, в то время он не был уверен в том, находится ли он в своем теле или вне его. Святой очень много написал, поэтому мы можем подозревать, что у него была гиперграфия — симптом, связанный с изменениями височной доли при эпилепсии, и поведенческое состояние, характеризующееся сильным желанием писать или рисовать.

Некоторые больные, страдающие височной эпилепсией, сообщали, что пережили яркий религиозный опыт. Пациенты говорили о том, что видели Бога, слышали его голос и ощущали религиозный экстаз. Причиной видений Чико являлась биологическая аномалия, влекущая за собой медицинский диагноз, однако он сам был рад некоторым симптомам своего недуга. Вера закодирована на химическом, молекулярном и электрофизиологическом уровнях головного мозга и легко интегрируется с другими потоками внутри нас — вознаграждением и возбуждением.

Во время работы с онкологическими больными я мог неоднократно убедиться в том, что вера помогает и поддерживает пациентов. Она способна успокоить практически всех перед предстоящей операцией. Религия также помогает пациентам увидеть какой-то внутренний смысл в происходящих в их жизни событиях, даже самых тяжелых и мрачных. Вера дает надежду, которая позволяет пережить трудности. Вера и надежда идут рука об руку и имеют огромное значение для моих пациентов.

До встречи с Чико я очень хорошо понимал силу и глубину веры пациентов. Я был наивен и достаточно скептически настроен. Чико был тверд в своей вере. Он ценил и принимал трансцендентные моменты своей жизни. Но приступы стали приходить все чаще, его состояние ухудшалось, и настало время перерезать его связь с духовным миром, который он знал ранее.

У Чико не оставалось выбора. Ему было всего 15 лет, и лично мне он казался мальчиком, хотя и являлся уже кормильцем семьи. Приступы становились более частыми и более обширными, он стал неожиданно терять сознание. Это беспокоило Чико, хотя волновался он не из-за себя, а из-за того, что болезнь мешает ему работать, чтобы помогать своей семье. В конце концов состояние здоровья привело его в Hospital del Niño.

В процессе наблюдения за тем, как Джордж разговаривает с Чико, у меня сложилось впечатление, что последний увиливает, то есть сознательно перестает принимать лекарства. Добровольный отказ некоторых пациентов от медицинских препаратов свидетельствует о том, что им нравится тот разум, который у них есть: неуправляемый, не одурманенный лекарствами, которые могут не только подавить аберрантное электричество, но и прервать контакт с другой, интересной и захватывающей реальностью. Чико действительно не хотел пить таблетки, однако даже сейчас, когда он продолжал их принимать, они ему уже не помогали. Его мозг менялся, и теперь после приступа он уже не приходил в себя с воспоминаниями об ином чудесном мире. А ведь контакт с этим миром он ценил больше всего. И именно поэтому его волновала предстоящая операция: он не переживал по поводу того, выживет ли после того, как ему вскроют череп. Он думал лишь о том, сохранит ли связь с другим миром.

Некоторые пациенты самостоятельно уменьшают дозу своих психотерапевтических препаратов, потому что им нравятся сильные перепады настроения, а также доступ к большим волнам нейротрансмиттера, по которым они могут кататься. Например, лекарства отказываются принимать люди с биполярным расстройством. Чико тоже не хотел этого делать, и не потому, что это было дорого или обременительно для его семьи. Ему нравились частичные припадки и пограничное состояние, которое давало ему ощущение связи с чем-то за пределами его внутренних чувств и внутренней жизни.

Как и Чико, от эпилепсии страдал Федор Достоевский, но не желал принимать бромистый калий — лекарство, которое в ту эпоху назначали от этого заболевания. Писатель, возможно, тоже увиливал и не принимал препарат, чтобы испытать экстаз непосредственно перед началом припадка. Достоевский писал: «Я ощущал счастье немыслимое в обычном состоянии и которое невозможно представить всем тем, кто его не испытал… я нахожусь в полной гармонии с самим собой и целым миром».

Подобные трансцендентные ощущения позволяли Достоевскому почувствовать, что он занимает особое место в своем космосе, что припадки — это часть какого-то великого замысла. Видения Чико делали его жизнь особенной, придавали ей значение. Благодаря им он пользовался в своей церковной общине особым уважением, которого обычно не добиться простому подростку-батраку.

Мы поднялись на третий этаж больницы и увидели, что Чико лежит на боку на операционном столе. Нам надо было удались гамартому размером с виноградину. Эта опухоль являлась источником электричества, вызывавшего припадки. Медицинская бригада была практически такой же, с которой я работал в Лос-Анджелесе, инструменты назывались точно так же, но вот самых современных и хорошо знакомых мне устройств здесь не имелось. Вместо них я увидел те, о которых читал в учебниках и книгах о пионерах нейрохирургии.

В этой операционной не использовали пластик. В США все предметы индивидуального пользования — простыни, халаты и т. д. — упакованы в полиэтиленовые пакеты. Здесь же все это принесли завернутым в ткань, словно младенца. Рукоятки хирургических инструментов были такими потертыми, что, казалось, их использовали в течение многих десятилетий. Некоторые из них были изношены так, как вытираются за столетия камни, обточенные речным течением.

Я был младшим хирургом и должен был вскрыть череп Чико. Я быстро сделал надрез в виде подковы над ухом пациента, и скальп отошел от кости, но вот над височной долей пришлось немного повозиться. Непосредственно над ухом череп очень тонкий, а выше, ближе к макушке, становится толще. Разница в толщине приблизительно такая, как между тонким рисовым блинчиком в спринг-роллах и толстым блином из пшеничной муки. Поэтому стоит об этом помнить, когда сверлишь. Джордж говорил, что раньше в черепах сверлили дырки во время древних ритуалов. «Некоторые пациенты стремились таким образом избавиться от злых духов и демонов. Сейчас мы этим уже не занимаемся». Такая операция называется трепанацией, и она известна уже много тысяч лет. Опытнейшими специалистами в этой области были чиму — представители древней высокоразвитой культуры Южной Америки. Для трепанации они использовали специальные инструменты и обитали совсем недалеко от тех мест, где мы находились, — на территории современного Перу.

Просверлить дырку в черепе не так-то просто даже современной электрической или пневматической дрелью. В тот раз я использовал трепан Hudson Brace. До этого я никогда в жизни не держал его в руках. Этот инструмент имеет в середине U-образный загиб, который надо крутить, как ручку. На конце инструмента расположен шар. Это устройство используют для трепанации уже сотни лет. Инструмент, который тогда оказался у меня в руках, был очень похож на тот, что разработал хирург Джованни Андреа делла Кроче, живший в XVI веке и продемонстрировавший его изображение в книге Chirurgiae Libri Septem. На одной из иллюстраций в ней показан лежащий у себя дома на кровати дворянин, которому делают трепанацию черепа. Несмотря на то что времена Ренессанса давно прошли, я использовал тот же самый инструмент, которым вручную сверлят дырку в черепе над височной долей.

Я просверлил четыре большие дырки, а Джордж закончил работу небольшим зубилом, после чего вынул из черепа круглый сегмент размером с печенье. В отличие от пневматической дрели, которой я пользуюсь в США, после работы этим инструментом оставалось меньше костяной пыли, что позволяло плотнее вставить сегмент назад в конце операции при закрытии черепа. Я подумал о Карине, о том, что, наверное, лучше было бы тогда работать зубилом. Возможно, моя пневматическая дрель давала много вибрации и делала спил на несколько миллиметров шире, в результате чего сегмент кости провалился внутрь спинного канала. Джордж показал мне, как делать операцию «традиционным» методом. Он был совершенно спокоен. Я радовался тому, что на моем лице маска и никто не видит на нем следы внутренней борьбы от воспоминаний и мыслей об операции Карины. Впрочем, это было только начало операции Чико.

Мне самому очень нравится тот момент, когда на свет появляется опалово-белый мозг. Это захватывающее зрелище. Я знаю, что это редкое, мистическое представление, связанное с огромной ответственностью. Чтобы его увидеть, надо полностью сконцентрироваться и показать все, на что я способен.

Когда вскрываешь твердую мозговую оболочку, надо быть предельно аккуратным, потому что легко поранить сам мозг. Если уйдешь хотя бы на несколько миллиметров глубже, то разъединишь несколько тысяч нейронов, от чего пациент может потерять речь или даже рассудок. Чико лежал на боку на хлопковой простыне, которая стала мягкой от многих лет стирок и стерилизаций. Мы работали над его левой височной долей. Требовалось разрезать твердую мозговую оболочку так, чтобы можно было ее аккуратно закрыть в конце операции. Мы сделали Х-образный разрез в твердой мозговой оболочке, словно пометили место крестом. Треугольнички ткани отогнули. Открывшаяся нам поверхность головного мозга выглядела как мандала.

Теперь, когда нам не мешала твердая мозговая оболочка, в мелких бороздках, называющихся извилинами, мы увидели гамартому, которую нам и надо было вырезать. Кора головного мозга человека — это внешний слой мозга глубиной в несколько миллиметров. Весь головной мозг не является однородным, а кора головного мозга — это словно осадочные слои эволюции человека. Наш современный ум — это неокортекс. В глубине мозга расположен палеокортекс. Именно из него мы черпаем эмоции. Неокортекс развивался из палеокортекса в течение тысячелетий. Постепенно голова человека увеличивалась, лоб становился больше и шире. Его шесть вертикальных слоев отвечают за чувственное восприятие, моторные команды, ощущение пространства, язык и осознанную мысль.

Гамартома Чико была наростом на очень сложном ландшафте. Она вызывала аберрантное электричество, которое являлось не только причиной частичных припадков, но и привносило новые смысл, понимание и связь с чем-то великим в его жизни. Раньше эти электрические сигналы проходили только в одной части его головного мозга, но позднее аберрантное электричество стало распространяться дальше, и приступы эпилепсии уже не приводили Чико в волшебную страну, а валили его с ног без сознания. Теперь Чико оставалось только одно — верить нам.

Эпилепсию не лечили хирургическим вмешательством до 1930-х годов, когда канадский хирург Уайлдер Пенфилд разработал процедуру, получившую название «монреальский метод», поскольку Пенфилд в то время работал в больнице Royal Victoria в Монреале. Врач вскрывал череп под местной анестезией и прикасался электродами к разным частям мозга. Пациенты в этот момент находились в сознании. В мозге нет нервов, поэтому электрический ток не причинял им боли. Пациенты в сознании могли рассказать то, что чувствовали. Пенфилд хотел обнаружить на поверхности мозга места, отвечающие за запах, зрение или чувство, предшествующее эпилептическому припадку. Он думал, что сможет вырезать эту часть мозга и избавить пациента от приступов. Пенфилд трогал разные места мозга электродами, чтобы найти нужное, и пациентка, в данном случае Джин, отвечала: «У меня странное чувство, мне кажется, что скоро начнется приступ». При повторном прикосновении электродами к этому же месту она произнесла: «Я слышу, как на меня кричат». Еще одно прикосновение, и Джин сказала: «Я чувствую, что сейчас произойдет что-то ужасное… Пожалуйста, никуда не уходи», а потом начала плакать. После этого Джин сделали общую анестезию и вырезали небольшой участок мозга из височной доли.

Эксперименты Пенфилда помогли понять гораздо больше, чем то, как бороться с эпилепсией. Они способствовали пониманию того, как работает мозг. Находясь в сознании, пациенты рассказывали о том, что чувствуют, какие запахи ощущают, что видят и какие воспоминания к ним приходят. Хирург обозначил области мозга, отвечающие за эти и другие эмоции. Нейрохирург рассказывал историю о том, как потрогал электродами одно место на поверхности мозга, и пациентка услышала мелодию. Он прикоснулся к этому месту еще раз, и она снова услышала ту же мелодию. Нейрохирург 30 раз трогал одно и то же место, и каждый раз пациентка слышала ту же мелодию.

К середине 1950-х годов Пенфилд и его коллеги провели более тысячи операций по устранению неврологических нарушений. Пенфилд и его пациенты вместе исследовали мозг и его работу. Пенфилд писал, что, хотя нейрохирург и владеет набором научных инструментов, лежащий на операционном столе человек также слушает и пытается понять. И между ними двумя — секреты работы мозга.

Работа Пенфилда стала неким розеттским камнем[9]. До его экспериментов хирурги полагались только на фрагментарную информацию, полученную на основе работы с поврежденным мозгом, и специалистам приходилось догадываться о функциях мозга по тому, что было потеряно во время получения травмы. Но сейчас мозг общался с нами напрямую. С помощью слабого электрического разряда Пенфилду удалось вызвать в пациентах переживания божественного: страдавшего эпилепсией 33-летнего пациента потрогали электродом в месте рядом с островком у правой височной доли, и мужчина воскликнул: «Я вижу Бога! Я покидаю собственное тело!» Пенфилд заметил, что и у других пациентов возникали подобные переживания при прикосновении электродами к височной доле. Ученый сделал карту мозга с функциями, за которые отвечают те или иные его части. До этого мозг был для нас terra incognita. Ученый писал: «Я — исследователь, но в отличие от моих предшественников, использовавших для открытия новых земель компасы и лодки, я использую скальпель и небольшие электроды, для того чтобы исследовать мозг человека и создать его карту».

Прежде чем вырезать гамартому Чико, мы должны были пойти по стопам Пенфилда и сделать карту мозга нашего пациента. Карты мозга являются верными лишь до определенной степени — скажем, до уровня района, — но нам требовалось найти точный адрес дома. Мы должны были понять, где именно в височной доле Чико нам нужно оперировать. Дело в том, что височная доля отвечает не только за веру, но и за язык. Мы не хотели лишить Чико возможности говорить и понимать речь.

Области мозга, ответственные за те или иные функции, называются функциональными. Мы должны были создать карту мозга Чико, чтобы определить важные и неважные участки коры. Только после этого мы могли точно понять, где именно резать в коре головного мозга, чтобы избавиться от гамартомы. Операции на левой височной доле обычно проходят под местной анестезией, для того чтобы понять, где можно резать. Такие хирургические вмешательства под общим наркозом можно сравнить с полетом на самолете в горах под управлением пилота, который слеп или закрыл глаза.

Мы видели гамартому, и Джордж прикоснулся электродом к поверхности мозга Чико. Казалось, что этот электрод стал продолжением руки Джорджа, словно его нервы на кончиках пальцев доходили до железного наконечника прибора. Джордж действовал уверенно и методично, потому что его опыт в этой области перевалил за 40 лет. Я осознал, что работаю с человеком из следующего после Пенфилда поколения. Я также понял и то, что сейчас Джордж передает мне свой опыт. Он прикасался к разным участкам коры мозга Чико. Слабый разряд тока активировал или подавлял эти зоны. Иногда Чико начинал говорить. Иногда замолкал, что в медицине называется остановкой речи. Если бы мы резали в этом месте, то пациент потерял бы способность говорить.

Во время создания карты мозга пациента Пенфилд клал на кору небольшие квадратики бумаги. Мы использовали разноцветные бумажные кружки, словно вышедшие из дырокола. Сестра помечала некоторые из них крестом Х, а некоторые оставались без пометок. Там, где электрический ток не вызывал остановки речи, мы клали кружки с крестом, словно помечая карту пиратского клада. В этих местах мы могли пробить дырку и сделать портал в коре головного мозга. На коре рождаются мысли и способности, а под корой можно оперировать с меньшими рисками.

Во время создания карты мозга Чико иногда говорил или считал. Изредка ритм его речи становился почти музыкальным, казалось, что он читает стихотворение или поет. Я хорошо запомнил следующие слова: arboles, animales, Dios, rios, madre, juntos, siempre (деревья, животные, Бог, реки, мать, вместе, всегда).

Во время операции, когда мы делали карту мозга Чико, касаясь коры электродами, пациент испытывал точно такие же чувства, как и во время припадков. В эти моменты он в последний раз ощущал эмоции, которые так ценил и любил. На операционном столе он в последний раз пережил моменты глубокой духовности. Он говорил о Боге и природе, и я хотел спросить Джорджа о том, был ли Чико в этом смысле уникальным или связь с божественным является обычным и частым побочным эффектом у больных эпилепсией.

Джордж угадал, какой вопрос вертится у меня на языке, и произнес: «Обычное явление». Говорят ли находящиеся под местной анестезией пациенты о природе и рае? Католики иногда рассуждают о Христе, объяснил Джордж, а дети из индейских племен говорят и о природе, и о Христе, потому что у них сильна смесь верований и переживаний.

Когда мы заканчивали операцию, Джордж сказал: «Я надеюсь, что он примет свою новую жизнь».

Увы, но слова о духовности, произнесенные Чико во время операции, были последним проявлением его прежней личной связи с божественным. Ее потеря стала побочным эффектом операции. После нее он проснулся и вернулся к своей прежней жизни, начал работать, и припадки его больше не беспокоили. Но он навсегда потерял ту духовную связь, которую так ценил.

Во время ужина в доме Джорджа его жена упомянула о существовании неизведанных племен в бассейне Амазонки. Эти племена, еще не испорченные контактом с современным обществом и его религией, считают, что пролетающие в небе самолеты — это НЛО. Для этих племен самолеты и есть НЛО. Мы с Джорджем переглянулись, и с отсылкой на операцию, которую сделали в то утро, Джордж произнес: «Интересно, что они сказали бы, если бы узнали, что мы можем нанести на карту тайны их разума».

После того как я услышал, что и как говорил Чико во время операции, я подумал о том, что вера, возможно, нечто большее, чем воспитание и культура. Необходимо также учитывать таинственное физическое присутствие мозга. По опыту своей работы я знаю, что вера активирует психологические качества, помогающие моим пациентам выдержать связанный с операцией стресс, а также избежать отчаяния, которое несет смертельный диагноз.

Если есть участки мозга, отвечающие за религиозное чувство, что в таком случае можно сказать о том, является ли вера врожденным или приобретенным качеством? А может быть, она врожденная и приобретенная одновременно? Современная наука не дает ответа на этот вопрос. За много лет работы я видел, как мои пациенты во время тяжелых испытаний находили утешение в религии. Перед операцией многие из них просили меня присоединиться к их молитве или посвятить минуту медитации и рефлексии. Я признателен за то, что мог разделить с ними эти моменты. Вне всякого сомнения, вера в состоянии придать человеку сил и помочь осознать смысл происходящего.

Пациентка была матерью с детьми. Ей было чуть за тридцать, и у нее имелась опухоль, от которой можно было избавиться хирургическим путем. Если бы была возможность вырезать всю опухоль, пациентка полностью бы излечилась, но такая операция являлась очень рискованной. В данном случае лучше было оставить небольшой кусочек опухоли, что значительно удлинило бы ее жизнь без дополнительного риска ее здоровью во время проведения операции. В случае этой пациентки большинство старших хирургов могли бы вычистить бо́льшую часть опухоли (а может, даже и всю), не травмировав при этом ее саму.

Я был нейрохирургом-практикантом и во время операции вступил в конфликт со старшим хирургом и профессором отделения, который чуть было не совершил очень серьезную ошибку. Мы открыли череп, убрали лобную кость и смотрели на открытые лобные доли. Мы с профессором стояли друг напротив друга за операционным столом и смотрели в окуляры хирургического микроскопа. У него было две пары окуляров, поэтому можно сказать, что мы одновременно смотрели в один бинокль. Наши руки не были внутри головы пациентки, но инструменты находились приблизительно на глубине нескольких сантиметров в ее голове, куда не попадал яркий свет ламп. Мы работали при свете лампы, находившейся на самом микроскопе. На небольшом ярко освещенном пространстве мы должны были провести несколько сотен действий небольшими инструментами, глядя через окуляры с высоким увеличением.

Мы уже несколько часов распрямляли и подрезали внутри естественного ландшафта мозговой ткани, пробираясь все глубже к опухоли. Я работал, а профессор смотрел или помогал. Многие артерии внутри мозга имеют специальные названия, а многие остались безымянными. Во время семилетнего нейрохирургического обучения и практики необходимо научиться понимать, какие из немногих сосудов можно обрезать, а какие нужно сохранить. Какие можно разрезать, а какие нет. Такую информацию не всегда найдешь в специализированных справочниках. Другие врачи даже не знают названий этих артерий. Этому обучают только нейрохирургов. Мозг — это сложная и уникальная структура. По сравнению с ней шея, грудь и живот кажутся очень простыми конструкциями.

Я дошел до крупного ответвления передней мозговой артерии, по которой кровь идет в переднюю и центральную части головного мозга. Это довольно непростое ответвление — начинающие нейрохирурги могут посчитать, что этот сосуд можно разрезать. Но это не так. Это так называемая возвратная артерия Гюбнера. Она настолько важна, что о ее наличии рассказывают с самого первого дня практики. Артерия называется возвратной, потому что она отходит от своего главного ствола, а потом делает разворот на 180 градусов, как трасса «Формулы-1» в Монако. Возвратная артерия Гюбнера известна тем, что снабжает кровью уникальные структуры мозга. Если ее повредить, тяжелые последствия для пациента могут быть самыми неожиданными.

Когда оперируешь человека, его анатомия далеко не всегда похожа на ту, которую помнишь по иллюстрациям в учебнике. Многое скрыто кровью, а ты сам можешь валиться с ног от усталости. Возвратная артерия Гюбнера по форме напоминает костяшки сжатого кулака. Ее ни в коем случае нельзя трогать. Я заметил эту артерию в мозге пациентки. Профессор тоже должен был ее разглядеть. Я раздвинул мозговую ткань, чтобы артерию было лучше видно. Стоит ее заранее найти и держать в поле зрения, чем оставить частично или полностью скрытой. А потом произошло совершенно неожиданное: через окуляры с увеличением я увидел, как кончик микроножниц, которые держал профессор, стал приближаться к артерии.

Когда профессор потребовал ножницы, я подумал, что буду делать маневр, предполагавший, что он что-то отрежет. Ножницы были пока не нужны, до них еще дело не дошло, но вот они появились и в сильном приближении и ярком свете подкрадывались к тому месту, где я работал. У меня появилось ощущение, которое возникает, когда чья-то рука начинает маячить перед объективом старомодного кинопроектора. Мое лицо находилось в нескольких сантиметрах от лица профессора, и нас разделял только микроскоп. Никто в операционной не видел того, что происходило внутри головы пациента, а ножницы в руках профессора приближались к артерии.

«Сэр, Гюбнер», — прошептал я, не отрывая глаз от микроскопа. Этого предупреждения должно было быть достаточно, но лезвия ножниц не останавливались и продолжали двигаться вперед. Я чувствовал себя так, будто смотрю, как закрывает пасть акула в фильме «Челюсти». «Сэр, Гюбнер», — повторил я уже более настойчиво. Он был очень близок к тому, чтобы поранить артерию. Последствия такого действия оказались бы для пациента просто ужасными. Если бы мы задели артерию, то у молодой матери парализовало бы левую ногу. Кроме того, ее промежность онемела бы на всю оставшуюся жизнь, а с ее умом произошли бы штуки и того похуже. Она стала бы абулической, то есть безвольной. Женщина очень медленно реагировала бы на происходившие вокруг нее события. Она стала бы апатичной, немногословной, безынициативной, бездеятельной.

Что я должен был делать? Что я мог сделать? Я был всего лишь нейрохирургом-практикантом, 29-летним парнем, начинающим работать в этой профессии и вкалывавшим по 120 часов в неделю. Я был женат, и у меня было два маленьких сына — одному год, другому четыре. Профессор был нашим боссом, и всех нас учили верить профессору. Быть паинькой. Среди нейрохирургов есть присказка: «Только настоящий мужик может так долго быть мальчиком». Он был профессором. Он обладал абсолютной властью. Незадолго до этого он в назидание всем уволил хирурга, у которого была беременная жена. Уволил без предупреждения. Через семь лет оценка и мнение профессора (и только его) решат мою судьбу. От него зависело, стану ли я практикующим хирургом. Спорить с ним во время операции значило напрашиваться на увольнение.

А что, если это была не артерия Гюбнера? Что, если я ошибался? Вдруг это была другая, безобидная артерия, которую можно спокойно перерезать? Мне очень хотелось, чтобы я оказался неправ. Я хотел, чтобы профессор был прав. От этого все то, что произошло чуть позже, стало бы гораздо проще. Но я знал, что мы оба смотрим через микроскоп на артерию Гюбнера. И знал, что, остановив профессора, рискую потерять работу.

Решаться надо было быстро, потому что ножницы профессора приближались к артерии. Если я ничего не предприму, жизнь пациентки пойдет под откос. Ошибку спишут, а катастрофу объяснят «индивидуальными особенностями анатомии» и «болезнью пациента». Именно такими туманными фразами оперировали на еженедельной встрече по вопросам неудачных исходов и смертности. Профессор встретится с пациенткой и членами ее семьи. Его звание и положение станут его индульгенцией. Я продолжу работать в отделении, и моя карьера не пострадает.

Если я попытаюсь его остановить, то, скорее всего, о карьере нейрохирурга можно забыть. Вероятно, профессор просто вышвырнет меня из профессии. Мне придется переквалифицироваться на терапевта, стать анестезиологом или уйти в отделение неотложной скорой помощи. Эти специальности казались мне менее интересными, менее важными и менее сложными. Мне нравилась нейрохирургия. Мне нравилась опасность, связанная с этой областью. Меня привлекало то, что работа нейрохирургом требовала от меня максимального внимания и высшего мастерства. Я начал учиться в общей хирургии и думал, что стану кардиохирургом. Но перешел на нейрохирургию после того, как профессор выгнал человека, у которого были одни из самых высоких баллов во всей стране. Меня взяли в эту программу в качестве замены. Однако, оказавшись в нейрохирургии, я об этом не пожалел.

В голове одновременно крутились десятки мыслей, а в это время ножницы уже были занесены над артерией Гюбнера, и тут все мысли исчезли и осталась только одна: «К черту!» Оба варианта — делать что-то или ничего не делать — были ужасными, но я не смог бы простить себе, если бы он разрушил жизнь этой женщины. Хорошо, я решил остановить профессора, но как это сделать? Я подумал о том, что мне надо оторвать глаза от микроскопа и рукой перехватить его руку. Но времени на это не было. В последнюю секунду я блокировал ножницы металлической трубочкой отсоса, которую держал в левой руке. Я почувствовал, как лезвия ножниц сомкнулись вокруг трубочки, и потом ощутил мягкие вибрации, словно поймал маленькую рыбу. Профессор понимал, что запутался, временно потерял ориентацию, а я предотвратил катастрофическую ошибку. Однако он не привык к тому, чтобы с ним кто-нибудь спорил. Я почувствовал, что очень близок к тому, чтобы распрощаться со своим светлым будущим.

«Ты закончил», — сказал профессор. Я не очень хорошо представлял, что это значило. Все возможные варианты были безрадостными. Что закончил? Операцию? Год практики? С нейрохирургией? Работу в американских больницах? Профессор был влиятельным человеком, и у меня имелось серьезное подозрение, что он меня не пощадит.

Никто из присутствовавших в операционной не видел того, что произошло под микроскопом. Никто не мог выступить на моей стороне в качестве свидетеля. Все случилось исключительно между нами. Мы с профессором оторвали глаза от окуляров и переглянулись. Хотя его лицо ничего не выражало, в его глазах я прочитал презрение.

«Закончи операцию», — приказал мне профессор. Я снова приступил к работе, стараясь концентрироваться на том, что делаю, и не думать о будущем. Профессор наблюдал.

Я накладывал последние швы, а профессор, перед тем как уйти из операционной, бросил: «Можешь не проводить послеоперационный обход». Этот обход включал в себя не только контроль состояния пациентов после операции, но и встречи с их родными. Многие хирурги очень не любят проводить послеоперационные обходы. Профессор был старшим хирургом в больнице, в которой проходили практику начинающие врачи. Именно они обычно и проводили обход, следили за послеоперационным уходом, делали записи в медицинских картах и занимались выпиской пациентов. Профессор приказал мне всем этим не заниматься, что с первого взгляда могло показаться крайне необычным. Однако причина была проста: профессор хотел контролировать нарратив как для пациентки и ее родственников, так и для самого меня.

Час спустя, как обычно, профессор завершил работу, снял халат и перчатки и принялся диктовать по телефону детали операции для занесения в медицинскую карту пациента и выставления счетов. Как и все хирурги, он диктовал так, словно строчил из пулемета, и напоминал торгующего скотом техасского аукционера, только с нью-йоркским акцентом. В конце своей речи он произнес: «Я провел операцию от начала до конца». Это была, конечно, ложь, но весьма распространенная среди старших хирургов и профессоров, благодаря которой они получали бо́льшую часть оплаты за операцию. «От начала и до конца» значит, что ты проделал операцию собственноручно от первого разреза до последнего шва. В больницах при медицинских вузах, в которых практикуются молодые хирурги, профессора очень редко проводили операцию от начала до конца. На самом деле львиную долю работы брали на себя молодые хирурги-практиканты.

Когда я начинал практику, меня крайне удивляло то, что некоторые хирурги оказались довольно некомпетентными. Учитывая гигантский прогресс в хирургии, я ожидал, что элита этой профессии будет более подкованной в техническом смысле. Но моя наивность, вошедшая в конфликт с реальностью, протянула недолго. Хирурги, с которыми я встретился, оказались самыми обычными людьми. Степень профессионализма у них тоже была очень разная и нередко не имела никакого отношения к интеллекту. Если хирург совершает ошибку, что случается гораздо чаще, чем хотелось бы, он предстает перед комиссией по неудачным исходам и смертности, в состав которой входят только хирурги.

Я остановил старшего хирурга и избежал объяснений, которые мне пришлось бы делать перед комиссией. Мне не пришлось стоять перед коллегами и объяснять, как я умудрился перерезать у пациентки артерию Гюбнера. Тем не менее факт того, что я предотвратил катастрофу, поставил под угрозу всю мою карьеру. Профессор был человеком влиятельным. Я задел его самолюбие, посмев ослушаться во время операции. Я знал, что поставил себя в сложную ситуацию, и он сам это прекрасно понимал. Но на самом деле он еще со мной не закончил. Позднее профессор устроил мне совершенно неожиданное испытание.

Однако к тому моменту моей жизни я уже прекрасно знал, что такое опасность. Десятью годами ранее, когда я был еще подростком, я столкнулся с враждебным отношением соседа, переходящим в рукоприкладство. Этот опыт закалил меня и помог пережить столкновение с профессором.

Я жил в районе с небольшими L-образными домами, которые представляли собой странные зеркальные отражения друг друга — одинаковые, но, так сказать, хиральные, как наши руки, на которые невозможно надеть одну и ту же перчатку. Дома стояли так близко, что расстояние между входными дверями составляло не более десяти шагов, поэтому контакта с соседями было не избежать. В соседнем доме жила женщина с тремя сыновьями. Младший — Ларри — был ближе всех ко мне по возрасту, но все равно на десять лет старше.

Когда я был совсем пацаном, мать Ларри платила мне пять долларов за то, чтобы я газонокосилкой убирал траву на их участке, и доллар за то, чтобы я донес ее покупки из магазина. В то время для меня это были большие деньги. Я никогда не просил, чтобы она мне платила. Но она настаивала и давала деньги. Возможно, ей было непросто одной воспитывать трех сыновей, но внешне это никак не проявлялось. Она всегда очень хорошо и заботливо ко мне относилась, и от этого все произошедшее позднее с ее сыном мне было вдвойне неприятно. Однако мои столкновения с Ларри произошли после ее смерти.

Еще до моего поступления в Беркли Ларри попал под влияние уличной философии «униженных и оскорбленных», недовольного большинства, лишенного его «законного» господства. «Если они говорят „власть черных“, то почему мы не можем говорить „гордость белых“?» — вот какими вопросами он стал задаваться. Он еще не сделал следующий судьбоносный шаг и не говорил о «власти белых». Еще нет.

Бросив колледж, я вернулся в родительский дом. Ларри все еще жил по соседству, а его мать незадолго до этого умерла от рака. Ларри уволили с работы, и его мировоззрение сильно изменилось. Он чувствовал себя обделенным, теряющим привилегии представителя среднего класса. Я же был еще подростком, но мог понять причины его недовольства и в принципе относился к его проблемам с сочувствием. Ларри потерял работу, и ему казалось, это произошло из-за того, что мигранты готовы работать за меньшие деньги. Потом Ларри стал еще острее ощущать свою принадлежность к белой расе, а я в его глазах стал частью вражеского племени.

Он чувствовал, что лишен привилегий, которые, по его мнению, принадлежали ему по праву. Он выпускал пар, постоянно качаясь в своем гараже. Потом он стал употреблять стероиды, и у него начались приступы агрессии, которые иногда являются побочным эффектом использования этих препаратов. В тот год, когда я вернулся в родительский дом, на дальней стене его гаража появился нацистский флаг со свастикой. Флаг был вроде не на виду, но присутствовал, словно символ его новых идеалов.

Менялись люди и их интересы; одни соседи съезжали, другие въезжали, а чувство недовольства Ларри росло и перерастало в отвращение ко мне. Отвращение — в ненависть. И это чувство было взаимным. А потом превратилось в странную борьбу за власть. Если я делал попытки с ним примириться, он воспринимал это как проявление моей слабости и начинал наезжать еще сильнее. Если бы я сам повел себя агрессивно, то сыграл бы ему на руку, потому что он стремился к открытой конфронтации.

Иногда, стараясь незаметно войти в дом или выйти на улицу, я замечал Ларри. В эти моменты он картинно напрягал трицепсы, демонстрируя на них свою новую татуировку, набитую староанглийским шрифтом: «Белая гордость». Он выглядел очень странно: физиология Арнольда Шварценеггера с мерзким лицом Чарли Мэнсона.

После того как я вернулся домой, я превратился для него в олицетворение всего того, что он ненавидел. Поэтому он твердо решил подавить и раздавить меня. Вначале война была на словах. Как только он открывал рот, из него долго и упорно лились помои в мой адрес. Он называл меня мексом, нигером, краснокожим. Удивительно, что в его расистском сознании я умудрился выступать сразу в нескольких национальных ипостасях.

Ларри хотел подавить меня психологически, хотел, чтобы я сдался. Он мечтал увидеть в моих глазах страх и отчаяние. Возможно, после этого он бы смилостивился. Его угрозы угнетали меня с утра до позднего вечера, с той минуты, когда я просыпался, и до той, когда я засыпал. Несмотря на это, я своим поведением не подавал вида, как он меня достал. Единственное проявление своей силы я видел в демонстрации того, что ему меня не запугать. Проход с улицы до двери нашего дома стал настоящим испытанием моего характера и выбранной стратегии сдерживания его словесной агрессии.

Я шел к двери нашего дома, а он поливал меня грязью, изрыгая ругательства. Часто я останавливался секунд на пять, чтобы дать ему возможность высказаться. Пусть бранится. Пусть свирепствует. Пусть видит, что я его слушаю. Мое лицо не выражало никаких чувств. Я хотел, чтобы отсутствие моей реакции на его слова сбило Ларри с толку. Я хотел, чтобы у него появились сомнения в эффективности выбранной тактики. Сделав короткую остановку, я продолжал двигаться к двери нашего дома.

Возможно, я тогда вообще не стал бы возвращаться домой, но у моей мамы был рак, и она приходила в себя после химиотерапии. Она лежала в своей комнате, а рядом с кроватью стояло ведро на случай, если ее вырвет. На ее ночном столике я оставлял воду и печенье. Она боролась за свою жизнь. Я же в гостиной нашего небольшого дома боролся совсем с другим врагом. Я знал, что Ларри не ограничится словесными нападками, и подозревал, что конфликт будет развиваться, — правда, не очень понимал, как именно.

Живя в состоянии постоянной угрозы, я стал бдительным, но все равно не знал, что мне делать. Угроза была эпизодической, экзистенциальной и бесконечной. Иногда мне казалось, что я реагирую на нее слишком сильно, а иногда — слишком слабо. При этом мы оба старательно держали наш конфликт в тайне от моей матери. Я чувствовал, что меняюсь и не узнаю самого себя, превращаясь в неизвестное мне животное. Я вел себя нежно и заботливо с теми, кого любил, но был внутренне напряжен и готов к любым неожиданностям.

Внутренняя подготовка к словесным нападкам Ларри стала стержнем моего поведения. Удивительно, но я чувствовал, что контролирую ситуацию, несмотря на наплыв эмоций и мыслей. Находящиеся в опасности люди нередко описывают эту ситуацию как состояние «бей или беги». На самом деле все немного сложнее. Иногда не надо ни вступать в бой, ни бежать, требуется только предельно собраться.

Нас пугает возможность получения увечья. Когда я говорю «нас» или «мы», то хочу оговориться, что даже одноклеточные организмы уходят от раздражителей. Как только появляется жизнь, тут же возникает и угроза. Одним из базовых типов поведения у животных является рефлекс — автоматический ответ на какое-либо раздражение. Когда врач стучит по вашему сухожилию на колене и ваша нога выпрямляется, это и есть рефлекс. Рефлекс почти невозможно подавить; нельзя и приказать себе, чтобы его не было, — сигнал проходит только в спинном мозге и даже не доходит до головного мозга. По мере того как мы живем и учимся, в мозге появляются и исчезают связи, словно растущие ветки на дереве, которые время от времени подрезают. Получая болезненные ощущения, мы учимся их избегать. Иногда нам необходимо подавлять свои базовые инстинкты, а иногда — двигаться навстречу угрозе и принимать боль, чтобы преодолеть ее.

«Бей или беги» — это не переключатель, который работает без вашего ведома. Мозг обязательно должен понять, что угроза является реальной. В мозге есть гипоталамо-гипофизарная система, которая дает команду надпочечникам, и они вырабатывают адреналин. Это тот же самый гормон, который во время операций вводится в тело для спасения пациента.

Адреналин присоединяется к клеточным рецепторам, расположенным вдоль артерий, в сердце и желудке, и реакция на адреналин всегда одинаковая. По артериям начинает притекать больше крови к мускулам, сердце бьется чаще и сильнее, желудок получает меньше крови.

Надпочечники производят один и тот же адреналин в случае, когда на нас нападают в темном переулке и когда мы смотрим ужастик в своей гостиной. Далее мозг оценивает реальность угрозы. Необходимость использования адреналина должна быть оценена до изменения нашего поведения. Это в начале XX века доказал испанский врач Грегорио Мараньон, вводивший адреналин пациентам. Так как они не были в опасности, у них не возникало импульса «бей или беги». Они ощущали сильное сердцебиение, которое может появляться при опасности, но не чувство страха. Двойственная суть такой реакции организма — основа того, что мы являемся не животными, а людьми. Наш эмоциональный мозг не в состоянии правильно оценить контекст, но наш аналитический ум не до конца свободен от влияния инстинктов. Когда мы смотрим ужастик, сердце, конечно, начинает биться чаще, но мы не убегаем в ужасе из комнаты, когда на экране неожиданно появляется убийца с бензопилой в руках. Мы разрешаем нашему телу вырабатывать определенное количество адреналина, более того — мы получаем от этого удовольствие.

Однажды, заглянув за занавеску окна в доме родителей, я увидел, как по улице движутся два автомобиля. Я почувствовал, что люди, сидящие в этих машинах, как-то связаны между собой. Машины проехали и на углу повернули налево. Одним из автомобилей был принадлежавший Ларри Bronco. Почему он проехал и не остановился около своего дома? Я понял почему. Ларри показал мой дом тем, кто сидел во второй машине, потом развернулся и вернулся к дому. Слепящая тьма[10].

На нашем пороге появился человек с татуировкой на лице. В те годы такие татуировки делали в основном байкеры или преступники. У этого человека под дальним от носа углом глаза была вытатуирована слеза — частая метка тех, кто сидел в тюрьме. Это был здоровенный детина выше 180 см и весом под 90 кг. Он был, наверное, сантиметров на шесть выше меня и килограмм на восемнадцать тяжелее.

Ларри нанял человека, чтобы запугать меня и мою семью. Нанял, наверное, долларов за пятьдесят. Сам он маячил за спиной того парня, который колотил в нашу дверь. Я стоял, прислонившись к стене между окном и деревянной входной дверью. Стены дома тряслись. Я услышал, как мама спрашивает, в чем дело, и в ее голосе уловил страх. Я не хотел, чтобы она тревожилась, поэтому должен был выйти на улицу и получить свою порцию боли. Мать получала свою, борясь с раком, меня же ждали совсем другие страдания.

Я вышел на улицу, и они на меня напали.

Вначале борьба шла, как мне казалось, более-менее на равных. Они меня лупили, но это была всего лишь боль, похожая на ту, которую ощущаешь, упав с велосипеда. Контролируемая боль. «Интересно, как долго это может продолжаться среди бела дня?» — подумал я.

Но тут парень с татуировкой на лице ударил меня в левый бок кастетом, и мне показалось, что в меня попала молния. У меня было ощущение, как будто к боку и левой части груди приложили раскаленную железную вешалку. Боль была электрической, и до этого я в жизни не ощущал ничего подобного. Это была не тупая боль от сломанной ноги или острая боль от пореза. Это была боль чисто электрического характера, словно меня ударил током скат. От удара сломались два ребра.

В целом грудная клетка человека защищает находящиеся за ней внутренние органы, однако каждое ребро по отдельности можно сравнить с сухой веткой, которую можно сломать, если правильно по ней ударить. Ребра такие тонкие, что во время операции их можно перекусить инструментом, похожим на большие щипцы для ногтей. Нервы в ребрах расположены только по внутренней стороне. Грудная клетка, как я уже сказал, обеспечивает хорошую защиту. Кости в ней, в отличие от костей черепа, пористые и подвижные, что позволяет им двигаться при вдохе и выдохе. После деформации грудная клетка возвращается в исходное положение. В общем, в инженерном смысле это очень надежная конструкция.

Несмотря на боль, я понял, что серьезно не пострадал. Внутри я ощущал страшную боль, но одновременно меня переполняли ярость и четкое чувство цели. Я вышел за рамки «бей или беги». Я уже не боялся и не паниковал. Я превратился в комок ярости и ненависти.

Мой мозг наконец-то позволил адреналину оказать на меня максимальное влияние. Я начал отбиваться. К этому времени на нашей тихой улице стали останавливаться автомобили. Ларри дал приказ об отступлении, и бугай бросился к своей припаркованной за углом машине. Мы с Ларри в последний раз обменялись взглядами, полными ненависти. Соседи. Стоя на одном колене, я наблюдал, как он исчез в своем гараже.

Я попил воды из лежащего на земле садового шланга, вытер лицо, открыл входную дверь и проскользнул внутрь. Запер дверь на засов — это было последнее требовавшее сил болезненное усилие, которое мне тогда пришлось совершить. Потом сел на пол около дивана в гостиной, где обнаружил нож, который приготовил, но забыл взять с собой, когда выходил на улицу.

Стонать хотелось от каждого вздоха. Сидя на полу в доме родителей, я чувствовал прилив текущих по венам гормонов. Обуздать выделившийся адреналин не так-то просто, это требует времени. Для сравнения могу привести аналогичный пример: попробуйте успокоиться после автокатастрофы.

Я сидел на полу спиной к входной двери и все еще чувствовал запах дыма, исходивший от бугая, нанятого Ларри. Не сигаретного дыма, а какого-то химического, словно жгли пластик. Бугай подготовился к драке. Даже сейчас, спустя 30 лет, я очень хорошо помню тот запах.

Неудивительно, что часть нашего мозга, которая обрабатывает запахи, обонятельная доля, напрямую связана с гиппокампом, который имеет форму пары морских коньков внутри каждого виска перед нашими ушами и отвечает за создание и долговременную память. Именно поэтому определенный запах может вызвать сильное эмоциональное воспоминание. Зрение, осязание и вкус не имеют такой прямой связи с хранилищем эмоций и воспоминаний.

Память запахов также называют в честь французского писателя феноменом Пруста. У Марселя Пруста есть известное описание того, как запах миндального печенья с липовым чаем вызывает в нем воспоминания детства. Не буду утверждать, что все связанные с запахом воспоминания являются приятными. Запах того бугая остался в моей памяти, и мои лобные доли не в состоянии его стереть, как бы я этого ни желал. Несмотря на все наши когнитивные способности и силу нейронов, от некоторых воспоминаний невозможно избавиться.

В жизни встречаются самые разные опасности, и нередко мы не в состоянии их избежать. Например, если водитель выезжает на встречную полосу, то угроза его жизни является непосредственной, а катастрофа может произойти очень быстро. Если у человека обнаружен рак (как было у моей матери), то угроза зависает над человеком, как дамоклов меч. В случае с Ларри угроза для меня была чем-то средним между двумя приведенными выше примерами. Я знал, что он хотел меня унизить, и несколько месяцев психологической войны отняли у меня массу сил, хотя я и стремился показать ему, что меня не задевают его нападки.

У моей истории с Ларри нет красивого голливудского конца. Я не смогу поведать читателю о том, как отомстил своему обидчику. Спустя несколько месяцев он продал дом и уехал. Я выдержал и выстоял. На следующий год до меня дошли слухи о том, что Ларри посадили в тюрьму.

И вот спустя много лет у меня возник конфликт с профессором. Я вернулся домой, чувствуя, что моя карьера под угрозой, а будущее — непредсказуемо и туманно. Я думал о том, что меня ненадолго пустили в клуб, в элитное сообщество нейрохирургов, а сейчас все шло к тому, что меня из него выпрут, исключат за нарушение субординации, за то, что не знаю своего места, и за отсутствие слепой веры. Профессор мог сильно испортить материальное положение всей моей семьи. На этот раз угроза исходила не от нанятого мордоворота, а от влиятельного хирурга, профессора и моего начальника.

В тот момент я даже не представлял, что произойдет дальше. Но точно так же, как и в случае с Ларри, я должен был найти способ продолжать жить дальше. То, как каждый из нас это сделает, как справится с трудностями, зависит от того, сломается ли человек под гнетом тяжести или выдержит удар. К счастью, эволюция и опыт предоставляют нам все необходимые средства для борьбы с жизненными перипетиями.

Во многом в этом вопросе нам помогли наши предки: от самых далеких до наших родителей. Кроме того, эти качества мы можем развивать и укреплять в себе в течение всей жизни. Мы способны адаптироваться к самым разным обстоятельствам и к огромному числу самых разных угроз. Надо развивать в себе умение приспосабливаться и применять эти навыки при необходимости. Такое положение вещей можно назвать эффектом прививки от стресса. Популярный термин для этого в наши дни — устойчивость. Инженеры могли бы трактовать устойчивость как способность изменяться под воздействием стресса и возвращаться к первоначальному состоянию. Впрочем, устойчивость — это нечто большее, чем просто реакция на угрозу и возврат к предыдущему состоянию. Меняется наш ум: он крепнет, закаляется, приобретает другую конфигурацию и превращается в улучшенную версию самого себя.

Мозг постоянно меняется, и у нас есть возможность управлять им и использовать его в своих интересах. Мои пациенты после операции на головном мозге могут восстановить утраченные функции, так что не сомневайтесь в том, что наш здоровый мозг в состоянии справиться с опасностью. Такие способности объясняются пластичностью мышления. То, что определяет нашу реакцию, наше поведение и то, как мы справляемся, не является жестко запрограммированным. Здесь нет никаких «проводов». У нас есть нейроны и их связи. Что, если бы мы могли настроить наши паруса в отношении того, что мы готовы принять, адаптировать и интегрировать из наших проблем? Самое главное — это то, какую стратегию мы выберем для того, чтобы справиться с угрозой. Путь к устойчивости перед лицом прямой угрозы или непосредственной опасности складывается из умения противостоять своим страхам, активного решения проблем и поддержки других людей. Все это помогает создать долгосрочную устойчивость. Альтернатива — то, что можно назвать пассивным совладанием: отрицание, избегание и отстранение.

Устойчивость означает сублимацию угрозы путем использования для своей выгоды стресса, который эта угроза создает. Стойкость, с которой вы встречаете новый кризис, является одним из видов устойчивости под названием «систематическая устойчивость», что означает ваше внутреннее качество. Я наблюдал его у своих пациентов, которые пережили травму, нападение, рак и сохранили психологическое благополучие, не потеряв ориентиры из-за тягот жизни. Меня вдохновляют такие люди, и я рассказываю о них другим пациентам, чтобы воодушевить и их.

Если угроза выбивает вас из колеи, вы не в состоянии приспособиться к ситуации и испытываете деструктивные чувства, значит, история вашей стойкости еще не написана. Если вас сбило с ног, это еще не значит, что у вас нет устойчивости. Со временем внутренние процессы в душе переосмыслят эту ситуацию, и у вас появятся новые силы. Этот процесс называется поступательной, или развивающейся, устойчивостью. Устойчивость — это то, что вы уже построили, и то, что еще построите в будущем, то, что вы приносите с собой на бой, и то, что выносите из него. Таким образом, вы можете оценить свое путешествие с точки зрения вашей борьбы, выдержки, победы — все с перспективы вашей внутренней жизни, той жизни, которая имеет наибольшее значение.

Некоторые удары судьбы бывают такими тяжелыми, что истинная устойчивость сводится к тому, чтобы просто перенести их. Другие оставляют в душе след, пытаясь удержаться в ней навсегда, поэтому вам приходится избавляться от их последствий. Вам не нужно, чтобы непродуктивные мысли и эмоции укоренялись внутри вас с риском превратиться в эмоциональную основу вас самих. Двигаясь вперед, вы получаете возможность продемонстрировать все ваше упорство не через то, что выпало на вашу долю, а через то, как вы вышли из этого кризиса и как его побороли.

Немногим приходится справляться с более серьезной угрозой, чем онкологическим больным на четвертой стадии. Они сталкиваются с такой опасностью, которую недаром называют экзистенциальной. Таким людям необходимо найти способ существования, ментальный настрой — подход к жизни, который поможет им собраться, не слишком волноваться перед получением результатов анализов и МРТ и не переживать каждый раз, когда они чувствуют боль в теле. Я говорю о мелких симптомах, которые здоровые люди легко игнорируют, но для этих больных все неразрывно связано с вопросом: может быть, мой рак распространяется? Они должны найти в себе душевные силы, чтобы продолжать жить между этими тревожными моментами.

Меня иногда спрашивают о том, не считаю ли я свою работу с такими пациентами депрессивной. «Почему?» — обычно переспрашиваю я. Я не впадаю в депрессию от вида своих пациентов. Наоборот, они меня вдохновляют. Просветляют. Они смогли остаться сильными и радоваться, в то время как над их головами, словно молот над наковальней, висит страшный недуг. Большинство из них говорят мне, что хотели бы использовать эти силы до того, как узнали, что у них рак. Почему, спрашивают они меня, качество жизни стало для них приоритетным только после того, как они узнали о своем диагнозе? Их кризисный менеджмент улучшил мое качество жизни, потому что я узнал от них очень важные вещи. Такие пациенты легко справляются с опасностью, и оптимизма им не занимать. Я не наблюдаю у этих людей «выученную беспомощность», популяризированную Иваном Павловым и его собаками, или даже «выученный оптимизм» Мартина Селигмана. Я вижу реализм.

Онкологические пациенты показали мне, что бо́льшая часть того, что подкидывает нам жизнь, — это обоюдоострый меч. Гипербдительность всегда описывают как нечто чрезмерное, но я подозреваю, что многие из нас живут под угрозой, делающей такое поведение необходимым. Ответственность, которую должны по работе брать на себя я и представители других профессий, например авиадиспетчеры, требует высочайшей концентрации, поэтому надо развивать в себе бдительность. Гипербдительность тоже может оказаться нелишней.

Некоторые из нас не в состоянии избежать угрозы финансового краха, сексуального или физического насилия. В результате у них возникают психологические или физические проблемы, в то время как у других таких проблем нет. Причина этих различий ни в коем случае не связана с ДНК. Близнецы с одинаковой ДНК могут по-разному реагировать на одну и ту же угрозу. Если у одного из близнецов появится вызванная стрессом депрессия, то вероятность возникновения ее у другого составляет лишь 40 %. Это говорит о том, что важную роль играет окружающая среда.

Как выясняется, разница объясняется эпигенетикой. Эпигенетика — раздел генетики, изучающий молекулярные изменения ДНК или протеинов, вызванные механизмами, не меняющими последовательность нуклеотидов в ДНК. Наше генетическое наследие является таким длинным, что его приходится сворачивать вокруг белков, как свитки, чтобы оно не запуталось. Эта конструкция защищает ДНК, делает ее недоступной и таким образом сохраняет наш генетический код. Именно поэтому эпигенетика так и называется: «эпи» — это приставка, означающая на древнегреческом пребывание на чем-либо или помещение на что-либо. Как выясняется, то, как раскручиваются эти свитки, во многом зависит от нашего жизненного опыта.

Иногда изменения в эпигенетике идут во вред. Иногда приносят пользу. Так или иначе, мы можем передать нашим детям жизненный опыт и результаты адаптаций, которые пережили. Стратегии и маневры, которые мы используем для выхода из кризиса, передаются нашим потомкам без изменений в ДНК. Наследственность обусловлена не только длинным и сложным процессом развития мутаций ДНК — модификации на уровне эпигенетики передаются нашим потомкам с изменениями в нашей сперме или яйцеклетке. Не нужно ждать, чтобы дать совет своему потомку, — процесс работает автоматически. Наследственность с точки зрения эпигенетики работает напрямую, что возлагает на нас дополнительную ответственность. Я считаю, что эпигенетика — это удивительная, вдохновляющая наука о нас.

Изобретатель первой вакцины от полиомиелита Джонас Солк предвидел будущее, когда сказал: «Я всего лишь стараюсь быть хорошим предком».

Угрозы в жизни могут быть разными: боль, потеря, насилие. Мы в состоянии принять решение о том, как будем на них реагировать. Инцидент с Ларри научил меня, что не надо убегать от угрозы, надо с ней бороться, вынести из этого опыта уроки, сделать выводы, развиваться и расти, а не превращать ее в источник навязчивых мыслей и страхов. К счастью, Ларри съехал, а я проанализировал ситуацию и продолжал жить дальше.

Я пережил эту угрозу на достаточно раннем этапе жизни, поэтому другие подобные проблемы меня уже не пугали. Преодоление стрессовых ситуаций улучшает наши навыки решения проблем, обостряет восприятие, обучает и готовит к следующему сложному и непредсказуемому инциденту. Это адаптивный психологический иммунитет. Разобравшись в свое время с Ларри, я был хорошо подготовлен к тому, чтобы решить вопрос с профессором. Когда его действия угрожали моей карьере нейрохирурга, я знал, что могу все это пережить.

Компьютерная программа показала, что она записана ко мне без направления. Это означало, что пациент сам меня нашел. Всех остальных пациентов в тот день направили ко мне на консультацию другие врачи. Во время нашего знакомства она сказала: «Я пуэрториканка и врач».

На ней был гало-аппарат — металлическая конструкция, помогающая держать голову. Это устройство состоит из металлического черного кольца, которое, как нимб, окружает голову на уровне лба. Этот «нимб» держится с помощью четырех винтов, вкрученных в череп на половину глубины кости. Вместе с пациенткой пришли ее брат, отец и сестра, которые время от времени заботливо смазывали антибиотиками места на черепе, в которые были вкручены винты. От четырех винтов шли тонкие алюминиевые спицы, две спереди и две сзади, упиравшиеся в лежащие на плечах накладки.

Женщина сидела в инвалидном кресле, потому что ее гало-аппарат был очень тяжелым. Она не могла ни наклонить голову, ни повернуть ее — она сидела не шевелясь. Я встал на одно колено, чтобы выказать свое уважение, и наши глаза оказались на одном уровне. Смысл галоаппарата был в том, чтобы ограничить подвижность, потому что кости в основании ее головы и в верхней части позвоночника были настолько изъедены злокачественной опухолью, что уже не держали голову. От движения остатки хрупких костей могли бы переломиться. Со стороны могло показаться, что гало-аппарат — это инструмент какой-то средневековой пытки, но он был совершенно необходим пациентке и являлся лучшим средством, которое ей могла предложить современная медицина.

Пуэрто-Рико является одной из пяти так называемых неинкорпорированных организованных территорий США. Несмотря на то что жители острова платят американские налоги, они не получают те медицинские и хирургические услуги, которые доступны гражданам в континентальной части США и на Гавайях. Выбор медуслуг на этих территориях ограничен, хотя местные врачи делают все, что в их силах. Моя пациентка не смогла получить необходимую ей медицинскую помощь в Пуэрто-Рико. Требующуюся ей услугу даже чисто теоретически оказывали только в нескольких лучших онкологических центрах США.

Хирурги в Майами, Вашингтоне, Нью-Йорке и Бостоне отказались ей помочь. И вот сейчас она приехала в мою больницу и готова была потратить все свои сбережения: заплатить наличными мне и хирургической бригаде, оплатить все необходимые материалы, а также самый дорогостоящий пункт в счете — пребывание в клинике. В США в случае, если у вас нет частной медицинской страховки и вашу операцию не оплачивает одна из государственных программ медицинского страхования, платить придется только наличными.

Во время нашего разговора она держалась молодцом, хотя я заметил, что она внутренне готовилась к следующему этапу, который принесет ей много боли в области лица и левой стороны шеи. Нервы в этих местах пожирала опухоль. Она сама была врачом и понимала, что никакие операции ее уже не спасут. Причина, по которой она ездила из одной больницы в другую и от одного хирурга к другому, была очень проста. Она хотела дожить до того момента, когда ее сын через полгода окончит колледж. Мне кажется, что ее отец, брат и сестра просто потакали ее желаниям и помогали ей купить надежду, которой уже практически не осталось.

У нее оказался рак матки, который постепенно распространился. Сейчас у нее была четвертая стадия. Впрочем, это был достаточно редкий случай, когда запущенный рак существует только в одном месте кроме того, в котором изначально появился. У многих больных на этой стадии рак распространяется по всему телу. Это называется отдаленными метастазами. Такие пациенты практически постоянно испытывают боль, а их сознание периодически затуманивается. Но ум у женщины был ясным, несмотря на гало-аппарат и то, что рак пожирал ее живьем в одном месте ее тела — в основании черепа, за левым ухом. Без операции метастаз достиг бы ствола головного мозга и распространился в области, ответственные за функции дыхания, сердца и сознания.

Ей уже были не в состоянии помочь лучевая терапия и любые другие виды лечения. Эти средства были исчерпаны, и у пациентки осталось совсем мало сил. Винт на левой стороне ее лба слегка оттянул вверх кожу, от чего одна бровь оказалась чуть-чуть приподнятой, и выражение ее лица напоминало покойного Шона Коннери в роли Джеймса Бонда. В ее глазах отразилась решимость, когда она попросила: «Вырежьте ее из меня. Я могу выдержать боль, но только в надежде на то, что смогу увидеть, как мой сын окончит колледж». Возможность операции давала ей надежду, а надежда — силу. Надежда была ее наркотиком. Мне предлагалось сделать операцию, от которой отказались лучшие больницы на Восточном побережье. Специалисты в этих клиниках считали, что операция невозможна, лучшие хирурги говорили, что нельзя вырезать опухоль, не убив при этом самого пациента. Это была очень сложная задача, и именно такие меня привлекали и мотивировали.

После случая с Кариной я начал браться за операции, которые были на грани невозможного. Мне казалось, что этим я смогу загладить свою вину перед девочкой, что это может как-то изменить ситуацию. Я пристрастился к таким операциям, и у меня появилась зависимость, которая стимулировала меня в течение нескольких лет. Сложные операции стали моим наркотиком. С течением времени мои навыки настолько отточились, что меня начали считать одаренным, даже талантливым. По мере роста мастерства менялась и моя зависимость. Моей мотивацией стало не тайное желание исправить что-то неправильное, а острые ощущения, которые возникали вместе с победой над другими хирургами на наших собственных олимпийских играх. Потом я поднял планку еще выше. Я хотел не только оперировать лучше, чем другие хирурги, но и быстрее, делая меньше разрезов и с минимумом осложнений. Я брался за операции, от которых отказывались все остальные, — за «мясорубку». Так мы называем операции, с которыми способны справиться лишь немногие хирурги. Позднее это выражение начало меня отталкивать.

Мной двигал нарциссизм. Я был высокомерным нарциссом, вел себя враждебно и вызывающе. Я стал гиперчувствителен к критике, но похвала меня нисколько не трогала.

Мои амбиции подпитывались тем, как я воспринимал свои старые обиды и недовольства. Возможно, я не мог забыть, как на меня смотрели студенты, когда я работал в кафетерии, после того как бросил Беркли. Может быть, мне не нравилось, как в детстве на меня посматривали местные ребята, считавшие меня недостаточно крутым. Я не хотел, чтобы меня волновало то, что они обо мне думают. В этом я пытался сам себя убедить. Именно это говорил мне мой учитель по английскому в колледже в Комптоне, после того как я снова пошел учиться. Мистер Джетт был наставником, преподававшим со страстью и чувством цели. Он много раз повторял: «То, что другие о тебе думают, тебя не должно волновать». Я и сам неоднократно повторял себе эти слова, когда чувствовал, что мной пренебрегают или относятся без уважения. Я мог так считать совершенно обоснованно — или мне это лишь казалось, — но у меня было ощущение, что с проявлениями такого отношения я сталкиваюсь постоянно.

Обида превратилась в злость, а потом в азарт соревнования, и хирургия стала местом моего самоутверждения собственного эго и торжества победы. Но просто победы уже было мало, и я принял этот вызов. Я хотел стать первым, хотел изобрести операцию, которую было практически невозможно сделать другим хирургам. Мне сложно сказать, когда именно я временно потерял внутренние моральные ориентиры, когда наступил тот момент, когда стрелка компаса передвинулась от «делать операции для пациентов» на «делать операции для самого себя». К счастью, в данном случае наши интересы совпадали. Служить пациентам и прокачивать свое эго. Прокачивать свое эго и служить пациентам.

Но любая зависимость, какой бы она ни была, является нездоровой, это дополнительная лишняя тяжесть, физическая или умственная привязка, которая влияет на центры удовольствия и боли в вашем мозге. Моя зависимость заключалась в непреодолимом желании совершить то, чего еще не делал ни один хирург. Среди талантливых хирургов царит атмосфера конкуренции, идет соревнование, поэтому, когда я проводил операцию, которую никто до меня еще не делал, эйфория продолжалась несколько месяцев. Это открывало для меня новые перспективы, потому что об этом событии писали в профессиональных журналах, о нем узнавало все сообщество нейрохирургов. Если мне удавалось сделать что-нибудь выдающееся, обо мне писали и обсуждали мою работу на конференциях. Ново. Свежо. Креативно.

Несмотря на то что пациентка не была нейрохирургом, она была врачом. Она осознавала смертельную опасность, в которой оказалась. Она знала, что рак из матки перекинулся на другие органы. Она была готова пойти на операцию с высокой вероятностью смерти на операционном столе. Моей первой реакцией на ее предложение был отказ. Я не видел никаких преимуществ, которые пациент мог бы получить в результате этого хирургического вмешательства. В данном случае мое желание проводить самые сложные операции не могло изменить общего состояния пациентки. Она повторила свой вопрос: «Вы можете вырезать опухоль?» Она спросила, какова вероятность того, что я смогу вырезать опухоль между ее мозгом и позвоночником (которая снова появится в течение нескольких месяцев) без того, чтобы она умерла на операционном столе или сразу же после операции.

Я ответил, что с вероятностью 90 % я не смогу вырезать опухоль так, чтобы не нанести ей вред, который будет хуже смерти.

И тогда она сказала: «Тогда Бог ответил на мои молитвы. Если никто не возьмется вырезать рак, то вероятность того, что он искалечит и убьет меня, равна 100 %». До этого я не смотрел на ситуацию под таким углом и был вынужден согласиться с тем, что в ее словах есть рациональное зерно.

Когда я принимал участие в операции гемикорпорэктомии, в результате которой отрезали половину тела пациента, я сомневался в необходимости идти на такие радикальные меры из-за 10 %-й вероятности выздоровления. У того пациента, кроме гемикорпорэктомии, были альтернативы. Он мог выбрать что-то другое, после чего, вполне вероятно, прожил бы еще годы, даже если это не гарантировало ему полного избавления от рака. Но тогда все ставили целью окончательную победу над раком, не думая о том, что предлагаемые меры слишком кардинально изменят жизнь пациента. Однако у этой пациентки не было никаких других вариантов, кроме страдания. Она просила меня избавить ее от боли и предотвратить превращение ее в полного инвалида, но мы оба знали, что все мои усилия не в состоянии продлить ей жизнь. Операция дала бы ей возможность дожить до того, как ее сын окончит колледж. Или ее борьба с болезнью завершится смертью на операционном столе.

Она прекрасно понимала, что вероятность успеха минимальна. Без операции ее судьба была предрешена. Мое согласие оперировать дало бы ей надежду, а надежда имеет терапевтический эффект. Надежда вообще странная вещь. Это позитивная эмоция, возникающая, когда все очень плохо и неопределенно. Надежда — это мысли и чувства, сплетенные воедино, которые приходят без приглашения и становятся настоящим подарком. Многие хирурги неоднозначно относятся к такому «подарку», особенно когда речь может идти об обманутых надеждах. Однако надежда придает пациенту сил. Она предполагает собранность, план и энергию, необходимые для достижения цели. Безнадежность влечет за собой мысли типа: «К чему напрягаться? Зачем?» Это полный душевный паралич или даже хуже того. Если ты ожидаешь плохих результатов, то, скорее всего, так оно и будет. Такие пророчества, сбывающиеся сами по себе, называются эффектом ноцебо — это что-то противоположное эффекту плацебо. Пациентка нашла меня для того, чтобы я «спроектировал» для нее надежду в тех самых неблагоприятных условиях, в которых она находилась. Несмотря на то что шансы на успех у нее были минимальными, я не смог ей отказать.

Если бы сама пациентка не являлась врачом, мой ответ мог бы быть другим, даже учитывая мое страстное желание проводить самые сложные операции. Но она все прекрасно знала. Для нее я вовсе не был инстанцией, которая определяет меру успеха или неудачи. Она понимала, в каком положении находится, знала, что шансы невелики, но просила лишь о том, чтобы ей дали несколько месяцев, чтобы дожить до того момента, как ее сын окончит колледж. Я осознавал, что в ее ситуации это было тем, за что стоило бороться. Именно поэтому она прилетела в Калифорнию после того, как ей отказали в ряде других онкологических клиник. Для того чтобы приехать в США, члены ее семьи продали в Пуэрто-Рико все, что смогли. Ее вышедший на пенсию отец собирался продавать свой дом, чтобы помочь дочери. Ее родственники были готовы лишиться собственности, чтобы купить ей несколько дополнительных месяцев, свободных от ужасной боли, которую она испытывала.

Поскольку они платили из своего кармана, я положил пациентку в недорогую больницу в восточной части Лос-Анджелеса. Чтобы члены ее семьи не продавали свои дома, я оперировал ее в этой же больнице. Я проводил операцию вместе с очень способным нейрохирургом, чей опыт был сопоставим с моим. Мы вдвоем впервые разработали оригинальный тандемный подход при проведении особо сложных операций. Так же как и я, мой коллега из принципа отказался от вознаграждения и сделал операцию бесплатно. Мы оперировали не ради денег, а ради славы.

Я выбрал день операции и подобрал членов бригады: двух анестезиологов, двух хирургов, двух медсестер и двух ассистентов для помощи в операционной. У нас был всего один пациент. Я прибыл в операционную заранее и помогал подготовить ее к работе: выносил мусор, дезинфицировал, разбирался в шкафах и проверял наличие запасных хирургических инструментов. Я старался учесть непредвиденные обстоятельства, когда мне может срочно понадобиться тот или иной инструмент, который должен быть под рукой. Я хотел быть готовым к кризисной ситуации до того, как она разразится. Я обдумывал и старался учесть все детали, и это помогло мне внутренне собраться и сконцентрироваться перед операцией. Героические поступки невозможны без предварительной подготовки.

Я хотел исключить любую случайность и предусмотреть все во время операции. Я не только собрал бригаду специалистов в два раза больше обычной, но и пригласил врача-нейрофизиолога, который опутал тело пациентки электродами. К тому времени она уже была на аппарате искусственного дыхания, а в вены на шее воткнули иглы капельниц.

Потом мы сделали замеры электрической проводимости от ее темени до кончиков пальцев на ногах. Нейрофизиолог включил прибор, электричество вошло в скальп и мозг пациентки, после чего электроды на ногах зафиксировали сигнал. Для нас это служило доказательством того, что мозг и тело были в электрическом смысле соединены, несмотря на то что пациентка находилась под наркозом. Потом мы сняли гало-аппарат и заменили его другим устройством с металлическим «нимбом» со спицами, которое позволяло прочно зафиксировать верхнюю часть ее тела на операционном столе. В шее и голове пациентки было так мало костей, что в основном все держалось не на скелете, а на плоти.

Потом мы очень аккуратно перевернули ее тело лицом вниз. Именно в таком положении мы должны были ее оперировать. Так как ее кости были очень хрупкими, она могла умереть уже тогда, когда мы ее переворачивали. Пять человек вокруг операционного стола готовились немедленно перевернуть ее назад, если бы что-то пошло не так. Двое держали ноги (один переворачивал, один ловил), столько же людей занимались торсом, а я отвечал за голову. После того как мы перевернули ее тело, был сделан разрез от затылка вдоль задней поверхности шеи до плеч. Только после этого мы увидели опухоль. То, что мы делали, казалось опаснее, чем обезвреживание бомбы. Мы не пытались определить, какие провода можно перерезать, чтобы отключить бомбу. Мы пытались вынуть бомбу, не перерезая никаких проводов.

Но это было еще не все. Нам нельзя было забывать о парных позвоночных артериях, которые идут через кости позвоночника и превращаются в базилярную артерию, заканчивающуюся почти тупиком. Нарушение поступления крови хотя бы из одной позвоночной артерии в единую базилярную может закончиться для мозга инфарктом. Пациенты с инфарктом ствола мозга иногда уже не просыпаются после операции или просыпаются, но теряют способность двигаться. Они могут только моргать.

Не знаю почему, но я чувствовал себя в своей тарелке и был совершенно спокоен. Это чувство гораздо приятнее простого эмоционального подъема или прилива сил. Может быть, у меня была зависимость именно от этого ощущения. Во время работы я не испытывал состояния экстаза, скорее это было что-то близкое к разрушению собственного самоощущения. Моя концентрация была целиком направлена на движения и маневры, которые я производил. Мы оперировали несколько часов, но мне показалось, что прошли минуты. Через пять часов мы удалили опухоль из тела пациентки, которая на несколько минут освободилась от рака. Она сделала мне подарок: я смог познать более глубокий смысл моего мастерства. Я был в светлом состоянии потока, когда душа и тело пребывают в гармонии.

Но операция еще не закончилась. Шея пациентки была крайне слабой, а разрезы, хотя и удачные, не сделали ее прочнее. Надо было укрепить шею при помощи титановых винтов и стержней, для того чтобы она держалась. Две верхние кости позвоночника называются атлант (первый шейный позвонок) и аксис (второй шейный позвонок). Они по форме сильно отличаются от остальных позвонков. Надо было присоединить ее череп к этим позвонкам, чтобы голова крепко держалась. Пациентка проходила курс лучевой терапии, который изменил расположение артерий, и когда я сделал отверстие для последнего винта, то попал в одну из позвоночных артерий. Отверстие в кости было очень маленького диаметра, и артериальная кровь под большим давлением брызнула так сильно, что раздался пищащий звук. Я быстро повернул голову влево, и струя крови ударила мне в ухо. Я чувствовал, как теплая жидкость течет у меня по мочке. Я закрыл пальцем дырку, вернул голову в исходное положение, и кто-то аккуратно вытер мне лицо салфеткой. Никто не произнес ни слова, в этом не было необходимости.

Кровяное давление пациентки падало, и члены моей бригады взялись за работу. Мы два часа пытались разобраться с артерией, потому что не хотели ее терять, но наши усилия не увенчались успехом. В этих чрезвычайных обстоятельствах у меня оставалось только одно решение. Я вкрутил в отверстие длинный винт и закрутил его в кость и в артерию, которая после этого оборвалась внутри кости. С точки зрения хирургии это было экстренное, но вполне приемлемое решение, однако я волновался по поводу того, будет ли достаточно крови, идущей по одной оставшейся артерии. Ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать.

Через 90 секунд нейрофизиолог произнес: «Я не вижу сигналов от одной из ее ног». Я дал указание анестезиологам поднять артериальное давление и попросил врача еще раз посмотреть, что показывают его приборы. Несмотря на дополнительное давление и приток крови в сосудистую сеть, сигнал от одной ноги не появился, и спустя три минуты перестала реагировать часть ствола головного мозга. Некоторые из сигналов из головного мозга пациентки не доходили до своего пункта назначения. Именно поэтому пропал сигнал от одной ноги. Я понимал, что пациентка точно пострадает, но не знал, как сильно. Я также понимал, что своими действиями создал островки смерти внутри ее мозга, которые были ответственны не только за управление ногой. Я очень волновался из-за того, что мог задеть кластеры, связанные с умственными способностями, но ответ на этот вопрос мы могли получить только после того, как пациентка проснется после операции. Электроды и нейромониторинг не в состоянии предоставить такую информацию.

Члены семьи пациентки находились в больнице и очень волновались. Я сообщил им, что пациентка жива, но мы пока не знаем, как сильно она могла пострадать во время операции.

Только после того, как пациентка очнулась от наркоза, мы оценили нанесенный ущерб. Она не могла шевелить левой ногой, и ее левая рука была слабой. Внутренне я был готов к самому худшему. Я был очень рад тому, что она вообще пришла в сознание. Я понимал, что нам удалось сделать что-то новое — может быть, не идеально, но это был прогресс. Повреждение, полученное пациенткой, показало, насколько опасной была сама операция.

На некоторое время женщина была освобождена от боли. Гало-аппарат сняли, но она осталась прикованной к инвалидному креслу. Она умерла десять месяцев спустя, но до своей кончины смогла присутствовать на церемонии получения ее сыном диплома колледжа. Она и ее семья добились того, чего хотели. Ее родные были очень благодарны и писали мне о том, как у пациентки идут дела. После этой операции я получил повышение и обо мне заговорили светила нейрохирургии, то есть те люди, чье мнение в то время я ценил больше всего. Тем не менее мне было этого мало. Я считал, что в ходе операции оказался не на высоте на последнем этапе, в то время как до того все шло идеально. Я был уверен, что мог провести операцию лучше, чем у меня получилось. В душе я хронически не мог настроить себя на позитивный лад и спокойно воспринимать похвалу. Я пытался с этим бороться. Я был простым парнем, поразившим всех окружающих тем, что вообще попал в колледж. Потом я снова всех удивил — на этот раз тем, что меня приняли в медицинскую школу, хотя изначально в колледже мои оценки были далеко не блестящими. Потом у меня родился ребенок, и я фатально ошибся с операцией Карины, а где-то спустя год после этих событий почувствовал, что в душе поселилась ненависть к самому себе. Я бросил колледж, а потом вернулся к учебе. Это само по себе было достижением. Многие выпускники медицинских вузов звезд с неба не хватают, становятся обычными врачами и довольны своим социальным статусом, потому что слово «врач» хорошо звучит во время шапочного знакомства с людьми на вечеринке. Но я ставил перед собой амбициозные цели. Я попал в профессиональный круг, в котором царила жестокая конкуренция. Я не ценил того, чего добился. Я видел только тех, кто был вокруг меня на работе, видел браваду этих людей, и мне хотелось разрушить их фасад. Я мечтал о том, чтобы они признали мое превосходство в нашей области, в которой интеллект, бесспорно, был необходим, но недостаточен. Умение работать под давлением оставалось редкой способностью и считалось неоспоримым доказательством высокого профессионализма.

Мне всегда казалось, что меня недооценивают. Это чувство преследовало меня с самого раннего детства. Я понимаю, что против меня не вьются сети мирового заговора, но каждая мелочь, каждая заниженная оценка казались мне оскорблением. Бо́льшая часть того, что я делал в начальный период жизни, объяснялась желанием доказать окружающим, что они неправы и что им необходимо поменять мнение обо мне. Не то чтобы мне казалось, что я лучше или талантливее всех остальных, просто у меня было ощущение, что я не реализовал весь свой потенциал. Как ни странно, но наличие оппонента (реального или выдуманного) становилось для меня источником энергии и мотивации. То есть у меня в душе смешались нарциссизм и неуверенность в себе.

Это мой личный недостаток, не имеющий отношения к моему воспитанию. Это никак не связано с какой-либо травмой — их не было в моей жизни. Все дело заключалось во мне. Что-то внутри моего мозга, быть может в островке, заставляло меня определенным образом реагировать, и это мешало мне жить так, как я хотел. Мой мозг был одновременно пассажиром и водителем. Вот что интересно: мы — это наш мозг, но при этом мы выше нашего мозга. Это и создает наш ум, но он может побродить и вернуться, чтобы изменить наш мозг. Мозг — это единственный орган, который является самим собой и чем-то, что находится над ним, чем-то свободным, но при этом частично связанным, как воздушный змей. Он связан нейробиологией, но парит и танцует над ней. Мы — это думающая плоть. И это величайшая загадка вселенной.

Чтобы понять, как амбиции вызывают зависимость, схожую с наркотической, давайте рассмотрим нейрофизиологию азартных игр. Игроки не употребляют никаких запрещенных препаратов, но испытывают то эйфорию, то упадок духа и могут вести себя так же иррационально, как наркоманы. Азартные игры меняют химический баланс мозга. У истинной зависимости нет конечного пункта. В ней нет и высшей точки. Есть только жажда очередной дозы и ожидание следующего кайфа.

Моя зависимость была иной. Я нашел способ заставить токсичные и деструктивные стороны моей натуры приносить пользу. Или, быть может, мне просто хотелось в это верить. Я желал стать идеальным хирургом и доказать самому себе, что я не был посредственностью, которая умудрилась искалечить ребенка. Моя зависимость становилась сильнее, и я стал делать сложные операции, от которых отказывались другие хирурги. Даже зависимости, не связанные с употреблением препаратов, могут оказаться настолько сильными, что способны разрушать жизни и отношения с другими людьми — они становятся такими мощными, что им невозможно противостоять. Иногда я ощущал эйфорию, которую сложно описать словами. Это были ни с чем не сравнимые переживания, напоминавшие мне о том, на что я способен, о скрытом в каждом из нас потенциале, который имеют все те, кто готов использовать свободу сфокусированного ума.

Мозговую систему вознаграждения, основанную на дофамине, обычно излишне упрощают фразами вроде «дофаминовый кайф». Эта система не создана для того, чтобы мы бездумно жаждали награды, как крысы, получающие лакомство за прохождение лабиринта, или наркоман, предпочитающий кокаин еде. Все это, так сказать, палка о двух концах. Когда префронтальная кора не управляет — деструктивное поведение, когда управляет — адаптация. Система вознаграждения дает нам стимулы для того, чтобы испытывать удовольствие и находить конструктивные привычки привлекательными, — точно так же, как поврежденная система вознаграждения может привести к притуплению аффекта и отказу от потенциально целительного поведения. Надежда и предвкушение чего-то позитивного являются сильнейшими триггерами.

После Карины остался кратер — глубокая рана, перевернувшая мою нейрохимию и развалившая карточный домик, который я построил из престижа и успеха. Последствия операции Карины мучили меня и не давали покоя более десяти лет. Я пытался найти эмоциональные решения. Пытался найти решения духовные. Это была моя личная боль. Я начал мечтать о том, чтобы у меня родилась дочь, которую я смогу назвать Кариной. Но это не было выходом и решением проблемы. Чтобы избавиться от стыда и залечить кровоточащую рану в душе, я начал преподавать педиатрическую нейрохирургию, а также делать операции в развивающихся странах. Но, несмотря на то что я занимался этим из лучших побуждений и просто хотел помочь, все это делало меня еще более популярным и тешило мою гордыню.

Моя зависимость закончилась на одном незабываемом пациенте. На человеке, с которым я был тесно связан. Строго говоря, этот человек даже не являлся моим пациентом. Это был мой отец. Он умер несколько лет назад от осложнений после достаточно простой и банальной операции. Из-за его скоропостижной смерти, а также из-за очередного осознания, что, даже если хирургическое вмешательство возможно, исцеление может быть гораздо сложнее, я начал относиться к своей профессии и моей роли в ней несколько иначе. Я перестал стремиться делать самые трудные и опасные операции. Меня уже больше не интересовали случаи, которые хирурги между собой называют «мясорубкой». Более того, мне стал неприятен этот профессиональный жаргон, не принимающий в расчет самого пациента. Это словечко хирурги используют между собой только для самоутверждения. Я начал получать удовольствие от техники и хирургического мастерства, а не от славы, которая венчает успешные результаты. Меня перестали интересовать связанные с этим эмоции и их интенсивность. Я понял, что существует масса вещей и факторов, которые я не в силах контролировать, поэтому мне надо просто наслаждаться всеми поворотами жизни. Я должен быть ремесленником. Быть проще. Ставить систему под сомнение, а пациентов — во главу угла. Я понял, что хирургия — это не апогей, не высшая точка. Высшая точка — это пациент и его жизнь.

Подумайте о наградах, к которым вы стремитесь в жизни, и спросите себя, чем мотивированы ваши желания. Не являются ли они деструктивными? Наш мозг настроен на поиск вознаграждений. Именно это движет нас вперед. Без этого мотиватора в нашей жизни исчезают инициатива и чувство цели. Мы словно оказываемся в море во время штиля. Мы должны это понимать, исследовать то, что нами движет, и управлять нашим собственным поступательным движением. Как только мы теряем этот внутренний контроль, мы попадаем в состояние зависимости.

Зависимость оказалась тупиком на моем жизненном пути. После десятилетий работы я стал обладателем целого ряда редких умений и способностей, которые сейчас периодически использую в ситуациях, когда они действительно могут помочь пациентам. Мне также нравится выполнять более базовые, прозаические обязанности хирурга, что ранее меня никогда не привлекало. Я получаю удовольствие от проведения сложных операций, когда нахожусь в состоянии потока, но прекрасно понимаю, что в этом состоянии я пребываю далеко не всегда. Я осознаю, что оперировать надо ради пациентов, а не для того, чтобы тешить свое эго и бороться с собственной неуверенностью. Я с удовольствием вырезаю рак во время операций, но только в тех случаях, когда сами пациенты этого хотят. Мной не движут социальные факторы, стремление к славе и карьерные амбиции. Я хочу избавиться от шелухи и видеть главное. Пациент и хирург. Что общего между нами? Это — жизнь, особенно в ситуации, когда риски так высоки.

Станете ли вы делать переливание крови девочке для того, чтобы спасти ее от смерти? А если ее родители считают, что эта процедура противоречит воле их Господа и обречет ребенка на вечные муки?

Когда я в впервые увидел Елену и ее родителей, я не подозревал, что могу оказаться в ситуации такого этического выбора. У девочки была гемангиобластома. Это один из нескольких видов онкологических заболеваний в мозге детей и не самый агрессивный вид опухоли. Иногда в случаях, схожих с тем, что был у Елены, нейрохирургам удается вырезать всю опухоль без остатка.

В случае операции Елены мне предстояло сделать именно это. При этом я должен был не повредить ткань мозга. Это достаточно сложная задача, и решающим фактором здесь является мастерство хирурга. В результате операции возможны четыре варианта развития событий: девочка вылечится, но ей будет нанесено увечье; не вылечится и получит увечье; не вылечится, но и не пострадает; и, наконец, вылечится и будет совершенно здорова. Если все сделать правильно, то ребенку даже не надо будет лечиться от гемангиобластомы — не потребуются никакие дополнительные стадии лечения, никакой лучевой терапии или химиотерапии.

Во время встречи с Еленой и ее родителями последние информировали меня о том, что являются свидетелями Иеговы и не разрешают переливать кровь своей дочери. Их позиция была бескомпромиссной: никакого переливания ни при каких обстоятельствах. Я уважаю религиозные принципы моих пациентов и не собирался их нарушать и в этом случае. Свидетели Иеговы обосновывают такую позицию тем, что в Библии есть запрет на употребление в пищу крови. Члены этой секты приравнивают переливание крови к ее поглощению. Надо сказать, что свидетели Иеговы очень серьезно относятся к данному запрету, потому что, по их мнению, его нарушение влечет за собой самые тяжелые последствия. На их сайте написано: «Мы подчиняемся высшей власти во вселенной, Создателю жизни…» На кону оказались их отношения с Богом.

Я совершенно не ожидал таких требований, даже учитывая определенные предрассудки по поводу их секты, которые вполне мог подхватить в общем информационном поле. С виду они выглядели как обычные, хорошо обеспеченные жители Лос-Анджелеса. Они сказали, что являются свидетелями Иеговы и пришли ко мне потому, что услышали от одного из старейшин церкви, что я смогу провести операцию при минимальной потере крови. Нейрохирурги, которые работают быстро, теряют меньше крови пациента, потому что знают, что делают, и в их работе меньше стадий и этапов, которые удлиняют процесс. Родители Елены привезли с собой так много разных материалов, с которыми хотели меня ознакомить, что я почувствовал себя так, словно покупаю дом.

Лондонский региональный комитет по переливанию крови выпустил специальные схемы и подробные методички по оказанию помощи пациентам, которые не хотят, чтобы им делали переливания крови. Они содержат как общую информацию (например, как заранее оценить возможную потерю крови), так и более точечные рекомендации (какие именно педиатрические контейнеры использовать во время забора крови для анализа у взрослого пациента). Кроме того, есть список входящих в состав крови элементов, которые принимает или отвергает пациент. В нем фигурируют красные кровяные тельца, или эритроциты, тромбоциты, свежая замороженная плазма, криопреципитат, альбумин, рекомендуемые факторы свертываемости и концентрат фибриногена. Все перечисленное — отдельные компоненты, входящие в состав крови.

Существуют рекомендуемые варианты действий в случаях, когда свидетелю Иеговы необходимо переливание крови. Например, когда количество клеток крови низкое, рекомендуется поддерживать артериальное давление физраствором. Это, конечно, не помогает насыщать ткани кислородом, но сохраняет кровеносные сосуды открытыми, позволяя существующим эритроцитам доставлять то, что они могут. Свидетели Иеговы чаще всего не возражают против переливания физраствора. Некоторые из них специально запрашивают разрешение старейшин церкви на переливание эритропоэтина, или сокращенно ЭПО. ЭПО — это гормон, стимулирующий создание красных кровяных телец в костном мозге. Онкологические больные, проходящие химиотерапию, принимают ЭПО для поддержания количества красных кровяных телец, которое снижается во время лечения. Спортсмены иногда принимают ЭПО в качестве запрещенного допинга, поскольку это фармакологическая замена тренировке на большой высоте.

У Елены была болезнь Гиппеля — Линдау. Это — факоматоз, редкое генетическое состояние, при котором организм производит дополнительное количество ЭПО. В случае Елены этот синдром привел к появлению опухолей по всему телу. Болезнь Гиппеля — Линдау она унаследовала от своего отца. В результате болезни у нее появилась опухоль в задней части мозга и в надпочечнике. Опухоль в мозге имела яркий периметр, темную сердцевину и небольшой белый узелок, спрятанный в амниотической жидкости, словно эмбрион Чужого из ужастика. Эта опухоль даже способна создавать собственное удобрение, манипулируя клеточной ДНК так, чтобы активировать и фактор роста сосудов, который заставляет кровеносные сосуды разрастаться, и ЭПО — протеин, регулирующий производство красных кровяных телец в костном мозге. Это означало две вещи: много питающих опухоль дополнительных сосудов и утечку ЭПО в глобальную артериальную систему. В результате у Елены был высокий показатель гематокрита — соотношения красных кровяных телец к общему количеству крови, что немного облегчало операцию. У нее имелось много эритроцитов, что означало, что ее кровь будет доставлять достаточное количество кислорода к тканям, даже если она потеряет некоторое количество крови.

В общей сложности существует более 100 видов операций на мозге. Сложно сказать заранее, потребуется ли конкретному пациенту переливание крови во время операции или нет. В случаях, когда мы точно знаем, что у пациента будет большая кровопотеря, мы запасаемся необходимым количеством крови определенной группы. Иногда человек неожиданно теряет кровь, и тогда мы переливаем ему универсальную донорскую кровь с отрицательным резус-фактором, на которую иммунная система пациента не среагирует. В общем, мы не теряем жизни пациентов из-за недостатка крови. Смерть на операционном столе может произойти лишь в случае, когда переливание крови не успевает восполнять кровопотерю. Кроме того, мы также знаем, что дети переносят потерю крови хуже, чем взрослые.

У Елены, кроме опухоли в мозге, была опухоль в надпочечнике. Эта железа выделяет кортизол, известный как гормон стресса. Мозг управляет разными железами, выпуская гормоны из гипофиза, главного гормонального регулятора, который находится в центре головы. Гипофиз следует командам расположенного над ним гипоталамуса. Управлением гормонами стресса занимается гипоталамо-гипофизарный комплекс. Однако система этой настройки не является автономной от наших мыслей и намерений. Над ней находится префронтальная кора головного мозга, которая регулирует и подправляет работу системы, что и определяет нашу реакцию на разные виды стресса.

Захваченные опухолью, надпочечники Елены работали автономно, без обычных сигналов от гипофиза. То есть возникала ситуация, когда тело реагировало на стресс, когда такового и в помине не было. При этом Елена чувствовала себя нормально и стресса не ощущала благодаря вмешательству префронтальной коры головного мозга. Ее мозг определял, что причин для стресса нет, и психологически игнорировал состояние напряжения, возникающее в теле, и очень высокое артериальное давление.

До операции мы должны были избавиться от повышенного уровня адреналина. Иначе стресс от операции привел бы к резкому повышению давления в артериях по всему телу, и они могли бы лопнуть. Такое состояние называется злокачественной гипертонией. Мы дали Елене препарат, блокирующий рецепторы в сердце и сосудах и купирующий реакцию на стресс. Этот препарат снижает артериальное давление и помогает людям забыть о пережитых травмах.

Во время операции Елена находилась в сидячем положении на специально отрегулированном операционном столе. Ее корпус и голова держались в прямом положении с помощью металлической фиксации. Она была без сознания, в наркозе. В данном случае сила гравитации была мне на руку, потому что я мог видеть в мозге коридоры, которые сложно различить, когда пациент лежит. Я еще не добрался до опухоли, как произошло нечто непредвиденное. Со стороны затылка твердая мозговая оболочка тоньше. В этой области не делают быструю трепанацию, которая применяется на остальных участках черепа, поэтому я начал стачивать череп Елены. Я работал сверлом с алмазным наконечником и сточил участок черепа. Потом инструментами, похожими на небольшое зубило, этот участок кости нужно удалить. Несмотря на то что я действовал предельно аккуратно, я оторвал кусочек твердой мозговой оболочки в том месте, где три главные вены (венозные синусы) сливаются, а затем спускаются в левую и правую яремные вены, отводя кровь от мозга к сердцу.

Я мог бы все исправить. Задача была непростой, но вполне выполнимой. Проблема заключалась в том, что я не мог сделать пациентке переливание крови. Я должен был наложить 40 или 50 маленьких швов, пришить оторванные края, начиная с нетронутых, потом взяться за оборванные, чтобы в конце сшить все это последним швом посредине. Работать требовалось очень быстро. Между каждым стежком вена кровоточила, и надо было отсасывать кровь, собиравшуюся в мозге Елены. То, что я делал, можно сравнить с ремонтом текущей трубы под водой: кровь течет, и шить очень неудобно. Надо многократно повторять описанную выше процедуру. Кровь течет постоянно, но из-за опухоли крови было больше. «Все это решаемо», — повторял я про себя. Я пытался себя подбодрить, но чувствовал, что меня постепенно начинают охватывать лишние эмоции. И чтобы работать качественно, я должен был их подавить.

Я контролирую свои эмоции, обращая все внимание вовнутрь, чтобы подумать о том, что именно я ощущаю. Чтобы управлять эмоциями, надо их хорошо осознавать. Мы хотим, чтобы чувства соответствовали ситуации. Многие неверно полагают, что хирурги должны научиться отключаться от эмоций для того, чтобы хорошо делать то, чем занимаются. Со мной все совсем иначе. Понимание того, что у меня на операционном столе лежит человек, которого я знаю, придает ситуации эмоциональный вес, повышающий мою работоспособность и полностью погружающий меня в настоящий момент.

Я потратил 30 минут, завязывая одной рукой узел после каждого стежка — по четыре узла на каждой нити, чтобы швы точно не разошлись. Я работал быстро и тщательно, но постепенно горючее заканчивалось, а посадочная полоса была все еще далеко. Можно было быть спокойным за жизнь пациентки, если бы у меня имелась возможность сделать переливание крови, чтобы компенсировать ее потери. В этом случае не было бы никакого риска, что она умрет на операционном столе, однако ее родители были категорически против. Они не хотели, чтобы их дочь потеряла свою душу. Ситуация постепенно становилась стрессовой, и я это ощущал.

Стресс нам нужен. Если у нас будет его слишком мало, мы станем хрупкими. Если стресса будет слишком много, то можем сломаться. Это верно и на клеточном уровне. Недостаточно стресса — и стволовые клетки перестанут делиться и порождать новые. Окажись его слишком много, и клетки впадут в спячку. Эмоциональный и когнитивный мозг не являются независимыми друг от друга, а в буквальном смысле соединены переплетающимися нейронными связями. Эмоции и когнитивные способности работают так, чтобы дополнять друг друга. Они развивались вместе, и мы находимся в своей лучшей форме, когда существует динамичный баланс между разумом и чувствами.

Понимание взаимозависимости нового и старого в мозге, эмоций и когнитивных способностей дает нам возможность саморегулирования. Если подавить все чувства, то мы потеряем наше чутье, инстинкт. Мы не сможем быстро реагировать и глубоко чувствовать. Если дать волне эмоций захлестнуть себя, мы не сумеем концентрироваться и мыслить логично. Для большинства из нас улучшение саморегулирования означает управление эмоциями нашим когнитивным мозгом. Наш древний, эмоциональный мозг хочет быть немного диким и неконтролируемым. Он не предрасположен к концентрации на негативном. Он склонен к бдительности, даже гипербдительности. Наше внимание обостряется в непонятных и нестандартных ситуациях, и это не плохо и не хорошо. Именно поэтому сложно привыкнуть к спорадическим угрозам. Калибровка бдительности является важной чертой эмоциональной регуляции и управления стрессом.

Стрессоры могут нарушать и даже разрывать эти эмоционально-когнитивные связи, приводя к неконтролируемым эмоциям. Из-за этого регуляция эмоций требует все больших усилий. Эта раскручивающаяся спираль может привести к перманентному стрессовому состоянию, в котором есть вероятность растерять когнитивные способности и умение концентрироваться.

В начале операции количество красных кровяных телец в крови Елены было выше нормы благодаря ЭПО, который ее опухоль выпускала в тело. Из соединения трех огромных вен в мозге у слияния венозных синусов кровь уходит быстро, но не настолько, чтобы мы не успели ее заменить. Мозг — это единственный орган, в котором вены нельзя перекрыть. В остальных частях тела это можно делать, и хирурги регулярно этим пользуются. Дело в том, что в других частях тела существует много альтернативных путей доставки использованной крови к сердцу. С мозгом другая история. Практически каждый сосуд имеет критическое значение.

Кровяное давление Елены падало, хотя я сказал анестезиологу, чтобы он прекратил подавать препарат, сдерживающий адреналин. Ее сердце не забилось чаще. Приборы показывали, что она «высохла», то есть в ней осталось мало жидкости. Но ей был нужен не просто физраствор, ей была нужна кровь.

Тут очень остро встал вопрос: нарушим ли мы указания ее семьи, чтобы спасти девочке жизнь? Елена не должна была потерять настолько много крови, чтобы смерть стала неизбежной, но сердцу необходимо получать определенное ее количество. После потери крови может начаться аритмия. И вскоре после этого, если не сделать переливание, пациент умрет. Если бы она была взрослой и настаивала на том, чтобы ей не делали переливание, я бы и не стал этого делать. Но она была ребенком, а это совсем другое дело. Тем не менее по закону ее родители имели право выдвигать свои требования, и, если следовать их указаниям, ребенок должен был умереть. Я сказал, что нам надо подумать о том, чтобы безотлагательно сделать ей переливание.

Старшая медсестра заявила, что не будет в этом участвовать. Анестезиолог ее поддержал. Он заметил: «Мы обязаны уважать желание ее родителей». Я считал, что все это полная ерунда. Жизнь Елены была в опасности, а медбригада неожиданно приняла сторону родителей. Они увидели этих людей впервые в жизни на пару минут сегодня утром перед операцией. Они не присутствовали во время нескольких посещений семьи нашей больницы. И все они не будут присутствовать после операции при разборе полетов.

В то время я еще очень сильно переживал из-за случая с Кариной. Ее травма оставалась кровоточащей раной в моей душе. И это сыграло свою роль в том, как я мыслил во время операции Елены. Возможно, так я пытался исправить ошибку, которую совершил с Кариной, когда принял формальное решение, словно сошедшее со страниц учебника, а не послушался своей интуиции. На самом деле работа в стрессовых условиях редко бывает удачной. Иногда важно просто оставаться верным тому, кем ты себя считаешь. Я решил положиться на интуицию. В душе я считал, что Елене нужно сделать переливание крови, и это единственно правильное решение. Однако в этом случае я поставил бы себя выше воли ее родителей. Я не уверен, отдал бы я тогда приказ делать переливание, если бы не находился под давлением стыда и сожаления за то, что сделал с Кариной. Может быть, в тот момент мне было важнее спасти себя. Елена выжила бы, но моя логика и мотивация были не лишены корысти.

Ситуация усугублялась тем, что результат был важен для меня, но наказан я был бы в любом случае. Я оказался между двух огней. Сделать Елене переливание крови — значит пойти против воли ее родителей. Не сделать — и она умрет на операционном столе. Парадокс ситуации заключался в том, что спасение пациента могло навредить моей карьере. Так же как и в случае с профессором, которому я осмелился перечить, сейчас моя попытка защитить себя могла лишить меня возможности зарабатывать в своей профессии. Родители Елены тоже оказались в сложной ситуации: спасение жизни их дочери могло стоить ей путевки в рай.

Мой хирург-напарник остался за главного в операционной, а я вышел в коридор и принес два пакета крови с отрицательным резус-фактором. «Да ладно, неужели она не попадет в рай из-за двух пакетов крови?» — подумал я. Я присоединил пакет к капельнице, словно мы оперировали несчастный случай. Я собирался сделать это сам, чтобы никто потом не говорил, что я заставил это сделать кого-то из хирургической бригады. Возможно, мои мотивы и были эгоистичными, но я не хотел, чтобы эта девочка умерла из-за моей ошибки. Не желал я и того, во что эта ошибка превратит мой нарратив. Спустя несколько часов мы починили сосуд, вырезали опухоль, и операция закончилась.

Приближаясь к ее родителям, я обратил внимание на напряженное выражение их лиц. «У нас были некоторые сложности, но Елена в порядке, она проснулась, разговаривает и двигается», — сказал я. Я закончил первое предложение, и тревожность на их лицах сменилась облегченным вздохом. Но я сказал еще не все.

«Мне пришлось перелить ей два пакета крови, — продолжал я, — с отрицательным резус-фактором», — добавил я, словно это уточнение могло сделать эту кровь для них более чистой в глазах их Господа. Облегчение на лицах родителей Елены тут же исчезло, уступив место негодованию из-за совершенного мной преступления. Они были в ужасе.

То, что произошло, было для них хуже смерти. Я думал, что они все-таки будут рады спасению дочери, несмотря на то что я пошел против их четко высказанных пожеланий и недвусмысленно сформулированных условий. Когда я оказался в ситуации, в которой на моем операционном столе мог умереть человек, я принял решение нарушить их религиозные запреты. Это был единственный выбор, с которым я был готов жить. По подписанному мной договору на хирургическое вмешательство я имел право на принятие экстраординарных решений, обусловленных непредвиденными факторами, которые становятся известны только во время проведения операции. Часто хирурги используют эту оговорку для оправдания собственных ошибок. Иногда хирург может поранить пациента, иногда не сделать то, что надо было. В общем, это возможность легкого выхода хирурга из ситуаций, которые мы называем «увидел и ужаснулся». Однако в данном случае все было иначе. Я вырезал у Елены опухоль, успешно разобрался с возникшими в ходе операции осложнениями, но создал для ее родителей ситуацию духовного кризиса. Я думал в первую очередь о себе, и, как мне кажется, родители это поняли.

Больница наняла адвоката и назначила ведущего дело менеджера, которые вместе с адвокатом семьи рассмотрели детали операции. Семья грозилась пожаловаться на меня в медицинский совет. Было обсуждение дела, меня пытались публично пристыдить, но я знал, что не мог взять на свою совесть смерть этой девочки. Это была последняя операция, которую я сделал члену секты свидетелей Иеговы. Община перестала направлять ко мне пациентов, потому что все узнали о том, что я нарушил их заповеди.

Встречаются стрессовые ситуации вроде той, в которую попал я в случае с семьей из секты свидетелей Иеговы. Бывают также стрессовые отношения, которые нам навязывают другие. После того как я остановил профессора, собиравшегося перерезать артерию, он влепил мне испытательный срок за то, что я «поставил под угрозу жизнь пациента». Я находился на волоске от увольнения и в следующий вторник снова оказался в операционной. Обычно все хирурги хотели попасть во вторничную смену: пациента тогда чаще всего выписывали до выходных, поэтому не было необходимости приходить в больницу в субботу и воскресение. Профессор сам подбирал себе хирургическую бригаду. В теории возможность поработать в паре с боссом была хорошим шансом наладить с ним личный контакт и поучиться у мастера. Однако с этим профессором все обстояло совсем иначе. Он мог увольнять и увольнял всех, кто ему не нравился. Люди боялись с ним работать, потому что могли нажить себе серьезные неприятности. Я вообще попал к нему в отделение нейрохирургии только из-за вакансии, которая открылась после того, как профессор уволил практиканта. За те семь лет, что я работал с ним, он уволил еще двух человек.

В первый вторник после той операции профессор пожелал, чтобы я оперировал с ним в паре. После этого он начал регулярно ставить меня на операции своих пациентов. Он стал набирать все больше сложных случаев. Он брался за операции, которые не смог бы сделать собственноручно без квалифицированной помощи, и операции, от которых ему вообще стоило бы отказаться и передать другим, более компетентным хирургам. Вместе с ним я проводил операции, которые до этого никогда не делал. Когда я поднимал вопрос о том, что это ставит под угрозу жизнь пациентов, он несколько раз меня увольнял, чтобы снова нанять через пару недель.

Я стал чрезвычайно бдительным, маринуясь в токсичности триумвирата гипоталамус — гипофиз — надпочечник под его изменчивым руководством. Это было интересно, но при этом присутствовал и огромный стресс. По выходным я практиковался на трупах, на которых обучаются студенты. Помню, как однажды в субботу высверливал на трупе оптический канал зрительного нерва и клиновидную кость, чтобы подготовиться к операции, запланированной через пару дней. Во время обучения в мединституте я нечасто практиковался на трупах. Я ненавидел запах формальдегида и вид первокурсников, склонившихся над телами, словно стервятники. Но теперь эти трупы стали для меня незаменимым подспорьем, потому что на них я мог тренироваться перед предстоящими операциями, чтобы у меня на столе по-прежнему были хлеб с маслом.

При этом меня самого как хирурга скрывали от пациентов и членов их семей. Профессор сам встречался с ними до и после, делая вид, что он полностью и собственноручно провел всю операцию. Перед операцией я обычно ждал на пожарной лестнице, потом делал свое дело и незаметно исчезал. Медсестры в операционной прозвали меня Призраком. Когда ты оперируешь сложные случаи, ты или растешь как профессионал, или совершаешь ошибки, которые легко сделать в стрессовой ситуации. Под давлением я расцвел и получил бесценный опыт, хотя профессор вел себя нечестно по отношению к пациентам.

И по сей день практикантам доверяют операции, находящиеся на грани или за гранью их квалификации. Это происходит гораздо чаще, чем вы можете предположить. Так как явных косяков во время этих операций не происходило, никто не обсуждал эти случаи во время разбора полетов на комиссии по неудачным исходам и смертности, и ничто не останавливало профессора. Все происходящее стало секретом Полишинеля на нашем факультете, но его тщательно скрывали от руководителей университета. К сожалению, через год после моего выпуска профессор, оперируя в одиночку, нанес так много травм пациентам, что правление отстранило его от проведения операций. В мое отсутствие он продолжал оперировать пациентов, которые думали, что попали в руки блестящего хирурга, но у него больше не имелось тайной поддержки, чтобы спасти его от ошибок. Мои отношения с профессором были чрезвычайно стрессовыми и оказывали на меня огромное давление, но при этом дали возможность получить неоценимый опыт.

Я проработал с профессором три года. Чтобы справиться со стрессом, я составил список — сродни списку самых тяжелых пациентов, который мы формируем для утреннего обхода. Перед тем как войти в операционную, я напоминал себе собственные приоритеты: здоровье моих сыновей, необходимость обеспечивать семью и так далее. Такое когнитивное дистанцирование помогало мне снимать стресс перед операциями, которые мне приходилось совершать не только за гранью своего опыта и компетенции, но и втайне от пациентов. В стрессовой ситуации самое главное — это не умение сконцентрироваться, а способность устранить отвлекающий фактор.

Возможности и неопределенность идут рука об руку, поэтому определенная доля тревожности — неотъемлемый элемент успеха. Крещение огнем в операционной профессора способствовало моему профессиональному росту. Напряженные и сложные обстоятельства вызывают физиологическую реакцию. В краткосрочной перспективе они помогают нам собраться, чтобы работать на пике своих возможностей. Однако при хроническом стрессе та же реакция наносит вред телу и мозгу. В течение нескольких лет я работал на пределе. Я научился летать с закрытыми глазами. Мне это удалось, но я по сей день ощущаю вину выжившего. Я был затянут на самое дно до того, как оказался к этому готов, и это стало редчайшим из уроков, которые преподносит нам жизнь.

Стресс необходим, потому что без него невозможен рост. Управление стрессом — способность, укорененная в нашей нейробиологии, но ее надо осознанно развивать. В стрессовой ситуации важно переключить внимание внутрь самого себя. Расширяйте словарный запас, с помощью которого вы описываете для себя чувства, которые испытываете. Пусть ваши эмоции устаканятся. Можете при необходимости обсуждать их или спорить с ними, но вы должны давать им выход. Необходимо постоянно регулировать свои эмоции, иначе стресс будет стихийно развиваться, превратится в хронический и станет появляться без всяких триггеров. Это начало нездорового существования.

Любопытно, что наши попытки сбалансировать мысли и эмоции во время стресса приводят к рождению новых нейронов. Они — ваши союзники, которые помогают регулировать эмоции и восстанавливать внутреннее спокойствие. И это объясняет, почему успешное управление стрессом помогает легче справляться с ним в будущем, позволяя нам выживать и процветать там, где ранее мы, возможно, испытывали трудности.

К 2003 году у меня за плечами было всего 12 месяцев практики. Официально я носил звание врача с приставкой MD (доктор медицины) после имени, но мне казалось, что медицинские техники и спасатели в бассейне и то понимают в медицине больше меня. Тем не менее на мне был белый халат, и все, за исключением старших хирургов, должны были меня слушать. Впрочем, я отдавал не так уж много распоряжений. В первый год хирургической практики ты не получаешь никакого опыта. Мы вообще редко заходили в операционную, поэтому я посчитал этот год пустой тратой времени.

Но я точно кое-что узнал об ограниченности своих компетенций: у меня появился инстинкт относительно того, с какими проблемами я в состоянии разобраться самостоятельно, а когда вопрос стоит передать выше. В больницах все строится вокруг субординации. Сестры вызывают практикантов, практиканты обращаются к профессорам, а те, в свою очередь, привлекают других специалистов, когда у пациентов возникают проблемы, выходящие за рамки их компетенции. Первый год работы — это не про то, чтобы быть врачом, а про овладение искусством многозадачности.

Многое я узнал и о профессиональных склоках внутри больницы. Большинством проблем с телом занимаются два вида специалистов: профильные врачи и хирурги. Кардиологи помогают кардиохирургам, гепатологи — хирургам, специализирующимся на печени, нефрологи работают с хирургами-урологами, а пульмонологи — с торакальными хирургами. Часто оба специалиста трудятся вместе. И нередко врачи и хирурги сталкиваются лбами. Больница — настоящий рассадник разногласий между службами. Врачи и хирурги спорят о том, каким должен быть следующий шаг в лечении сложных случаев, нередко принимая профессиональные конфликты слишком близко к сердцу. Как правило, когда в лечении задействовано множество служб, последнее слово остается за командой, исторически обладающей бо́льшим влиянием. Я по мере своих сил изучал нюансы внутренней подковерной борьбы, в которой, казалось, не участвовал лишь один человек — хирург-трансплантолог по имени Грег.

«Когда у нас объявится донор, не желаешь со мной съездить?» — спросил он меня однажды. В принципе он мог бы и не спрашивать, потому что уже знал ответ.

Через две недели Грег позвонил и предложил поехать с ним в клинику, в которой опутанная трубками капельниц пациентка ждала пересадки печени. Она наконец дождалась своего донора. Пациентов в очереди на пересадку готовят к операции заранее. Иногда пациент уже подготовлен к трансплантации, но полученный орган оказывается негодным, и человека возвращают в больницу. В стационаре пребывают только самые тяжелые пациенты, которые месяцами ждут своего счастливого случая. Те, кто поздоровее, живут дома в постоянном ожидании звонка.

Мы подготовили пациента к операции, после чего Грег сказал: «Поехали». Орган находился в больнице в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, и нам надо было добраться туда как можно быстрее. Мы спустились на первый этаж и вышли из больницы, у входа которой стоял черный седан с затемненными стеклами и водителем. Мы сели на заднее сиденье. Прибыв в аэропорт, мы не пошли в обычный терминал. Водитель вывез нас на взлетно-посадочную полосу, на которой уже ждал самолет компании Lear. Все было как в гангстерском фильме, но на самом деле такие сервис и спешка были совершенно обоснованными. Вырезанные органы живут ограниченный период времени. Если они долго лежат, то начинают гнить. Поэтому мы не могли лететь обычным рейсом, а преодоление больше 1000 км на винтовом самолете заняло бы слишком много времени.

Мы приехали в небольшую государственную больницу в Санта-Фе. Вместе с ее охранником мы поднялись на лифте в отделение интенсивной терапии. Я нажал на большую кнопку костяшками, чтобы кончики пальцев остались чистыми, и привычные двойные двери открылись. Сцена, которая меня ожидала, была мне совершенно незнакома. Медсестры внимательно посмотрели на нас, когда мы вошли. Мы были чужими в их больнице, иностранцами в их владениях, и они знали, зачем мы приехали. Без сомнений, одна из сестер в течение нескольких недель наверняка делала все возможное, чтобы предотвратить смерть молодого человека, и ухаживала за ним, как за собственным младшим братом. Может быть, она плакала вместе с его семьей. У нас же была другая задача. Наша забота могла выразиться только в мастерстве, с которым мы выполним нашу хирургическую работу.

Молодой человек лежал один в палате отделения интенсивной терапии. Хотя ему было 19 лет, выглядел он значительно моложе. По законам США он был еще слишком молод, чтобы употреблять алкоголь, но достаточно взрослым, чтобы его разобрали на запчасти. Члены его семьи уже попрощались с ним и ушли. Парень был подключен к аппарату искусственного дыхания, его мозг был мертв, но тело еще живо, и его поддерживали в таком состоянии специально для нас. Я был ненамного старше его, мне было тогда 27 лет. Его сердце билось, как бились сердца других пациентов в отделении интенсивной терапии, но, в отличие от них, оно уже не поставляло кровь в мозг. Кровеносные сосуды были закупорены изнутри, словно зацементированы. Кровь не поступала к мозгу, что было неопровержимым доказательством его смерти. В комнате царила жуткая энергетика. Мы были похожи на отряд зомби, ворвавшихся в чужой дом, чтобы положить конец короткой жизни молодого человека.

Американский психолог Элизабет Кюблер-Росс стала пионером в области изучения умирания и смерти. Она писала, что существуют пять стадий горя: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Родственники молодого человека скорбели. Я подумал о том, на какой именно стадии они находились. Все еще испытывали разочарование, раздражение и тревогу, вызванные гневом? Или уже перешли к стадии торга и борьбы за принятие? Или их мотало от одной стадии к другой в неуправляемой смеси боли и страданий? В своей последней книге Элизабет пришла к следующему — более взвешенному — выводу: «Наша потеря является такой же индивидуальной, как и наши жизни».

После большой общественной трагедии в СМИ часто пишут о необходимости поставить точку, примириться и положить конец скорби, как будто жизнь любимого человека — это книга, которую можно закрыть и поставить на полку. Родители, потерявшие ребенка, скажут вам, что такой полки просто не существует. Кроме фундаментальных биологических связей, между ребенком и родителями возникает сложная сеть воспоминаний. Смерть не в состоянии стереть их, поэтому не стоит просить родителей (или любых других людей, любивших умершего) искать принятия и ставить точку. Жизнь движется дальше, но эти связи остаются в виде воспоминаний, которые невозможно удалить и которые физически присутствуют в мозге. Скорбящих не стоит просить забыть о своем горе, да они и не смогут этого сделать, но им нужно помнить, что потеря близкого человека — это травма. Как и в случае с другими травмами, с ней нужно справляться и переосмысливать ее таким образом, чтобы она позволяла в будущем функционировать в этом мире.

У онкологических пациентов, находящихся на последних стадиях болезни, возникает другая проблема. Они должны примириться с потерей жизни — той жизни, которая, как они считали, принадлежит им по праву и которая должна была продолжаться. Им приходится принять то, что они не доживут до старости, что их новая жизнь будет гораздо короче, в ней будет много неизвестности, визитов к врачам, процедур и боли. Удивительно, но многие в конечном счете вовсе не воспринимают рак как потерю. Для них неожиданная заключительная глава — это не реквием и не послесловие к их жизни до рака, а максимально полное и насыщенное существование, несмотря на болезнь; они сосредоточены на том, что действительно важно.

Пруст писал, что, когда нам угрожает катаклизм, мы сразу же видим, что для нас является главным. Но как только угроза отступает, «мы ничего этого не делаем, возвращаясь к нормальной жизни, небрежность которой лишает желания аромата. И все же, чтобы любить жизнь сегодня, нам не нужны катастрофы. Достаточно помнить о том, что мы люди и что смерть может прийти к нам сегодня вечером»[11]. Онкологические больные живут внутри катаклизма. Они открыли для меня, что «качество жизни» — это не просто один из приоритетов, а самый главный приоритет.

Мы вывезли каталку с телом из палаты отделения интенсивной терапии в коридор. Я понятия не имел, что парень на каталке ценил в жизни, как он ее прожил и что его родственники планировали для него в будущем, которое он потерял. Медсестры, занятые другими пациентами, отошли к широким дверям палат, в которых работали. Некоторые из них плакали. Я не знал, что именно вызвало эти слезы. Может быть, облегчение? Или отвращение? А возможно, неразборчивая смесь этих чувств. Мы прошествовали по коридору, а сестры провожали нас неприветливыми взглядами, словно мы были как-то связаны с причиной смерти того парня. В определенной степени мы действительно были пособниками его гибели. Медсестры не смотрели нам в глаза. Я не мог отделаться от мысли, что они выглядели благодарными нам и в то же время испытывали отвращение. На меня никогда ни раньше, ни потом так никто не смотрел.

Мы провезли еще теплое тело парня по незнакомым коридорам и завезли каталку в операционную, словно хотели его спасти. Мы переложили все еще подключенное к аппарату искусственного дыхания тело на операционный стол. На соседнем столе были разложены стерилизованные хирургические инструменты. Все выглядело как перед обычной операцией, но это было не так. Атмосфера была совершенно другой. Члены медбригады и обслуживающий персонал молчали. Мы пришли для того, чтобы принести молодому парню смерть на наших условиях. Смерть этого человека означала новую жизнь для нескольких других. На бумаге, чисто формально, эта математика выглядела убедительно.

Грег попросил меня разрезать тело от шеи до бедер. Обычно кожу пациента обрабатывают оранжевой дезинфицирующей жидкостью только в месте планируемого разреза и обильно по краям. Здесь же весь торс молодого человека стал одним большим оранжевым пятном.

«Встретимся посередине», — произнес Грег. Мы с ним стояли напротив друг друга: Грег должен был резать от живота по центру до начала грудной клетки, я резал в сторону живота от середины ключицы в том месте, которое называется надгрудинным межапоневротическим пространством.

В то время у меня был только рудиментарный опыт работы в операционной. Я плохо представлял, что делаю. Грегу пришлось говорить медсестре названия инструментов, которые та должна была мне подать. Я сделал первый надрез, и Грег попросил сестру передать мне пилу, чтобы перепилить грудину. Та передала мне тяжелую серую металлическую пилу с опорной поверхностью длиной чуть больше 30 см, словно у огромной швейной машины, и спусковым крючком как на электрических приборах. Грег сказал, чтобы я сначала резал в горле, а потом засунул опорную поверхность под грудину и потянул вверх, как будто хотел поднять молодого человека с постели. Мое сердце билось в два раза быстрее того сердца, которое я сейчас должен был увидеть. Я сделал все, как говорил Грег. Никогда раньше я не видел вскрытой человеческой груди.

Внутри бежевой, немного прозрачной околосердечной сумки под названием «перикард» находилось сердце, похожее на заключенного в клетку монстра, на танцора в смирительной рубашке, такого взрывного и ритмичного. Я видел, как сердце извивалось — оно не билось, а скорее извергалось, выталкивало из себя, словно выжимали мокрое полотенце. Ярость его движений завораживала. Я вполне понимаю, почему на протяжении столетий именно сердце считали тем местом, где обитает душа.

Я попытался стряхнуть с себя изумление и восхищение, чтобы продолжить то, что я начал. На короткий момент времени я оказался в трансе. Для того чтобы обнажить сердце, я должен был схватить околосердечную сумку, то есть толстую мембрану вокруг сердца — перикард. Когда сердце сжимается, словно кулак, его оболочка, перикард, чуть отходит от него и становится не такой натянутой. Именно в этот момент и надо схватить перикард. На долю секунды мне казалось, что я контролирую ситуацию, но это было не так. Сердце работало, оно билось. Я следил за его ударами, как загипнотизированный. Я подумал о семье этого молодого человека, о том, чего его родные ожидали от последних минут жизни своего сына, брата, внука.

В каждой из моих рук, поднятых над раскрытой грудной клеткой, находилось по инструменту. Мои движения были хорошо синхронизированы с движениями сердца. Я выбрал момент и, слегка прихватив перикард пинцетом в левой руке, сделал небольшой разрез тонким скальпелем, который держал в правой. Передал его медсестре и засунул в разрез средний палец правой руки. Держа внешнюю сторону пальца в перчатке прижатой к мускулу сердца, подушечкой пальца я приподнял оболочку перикарда. Я видел свой палец внутри околосердечной сумки. В левую руку я взял большой электрокоагулятор, включил его, и оболочка вокруг сердца разошлась еще шире. Я увидел сердце во всей его красе. Оно было похоже на мускулистую спину и плечи пловца в разорванной олимпийке.

Но я приехал не для того, чтобы забрать его сердце. Если бы оно было здоровым, мне не доверили бы его вырезать. Я был для этого слишком молодым и неопытным. Однако у лежавшего на операционном столе человека было больное сердце. Этот важный орган нельзя было использовать для пересадки. Мне предстояло проткнуть желудочек сердца, но только по команде Грега. Это должно было произойти одновременно с тем, как он будет вырезать нужный нам орган, которому до последней секунды нужна была кровь. Грег кивнул, и я сомкнул изогнутые лезвия больших ножниц вокруг сердца. Я почувствовал, как лезвие разрезает мускул. Текстура и движение того момента были незабываемыми.

В течение еще нескольких минут сердце продолжало биться. Обычно выходящая из сердца кровь встречает некоторое сопротивление. Поэтому мы можем измерить кровяное давление. Сердце этого молодого человека выжимало кровь из разреза в стенке. Кровь текла, как вода из прорванной в груди плотины. Грег приказал мне положить в грудь трубочку отсоса и подойти к нему помочь. Я отошел от груди и приблизился к Грегу, стоявшему около живота, но все еще периферийным зрением завороженно смотрел на последние конвульсии сердца. Мозг пациента был мертв, но сердцем управляли нервы, которые перешли в автономный режим работы, включающийся тогда, когда на мозг уже нельзя положиться.

Несмотря на то что сердце изрыгало остатки крови, оно все еще продолжало работать. Желудочки сдулись и опустели, и само сердце стало походить на опавшее суфле. Сердце уже не стучало в привычном и предсказуемом ритме. Прошло несколько минут, поток крови превратился в слабый ручеек, а Грег занимался изъятием органов.

Несмотря на то что сердце еще трепыхалось, я должен был зашить грудь. Я сделал это с помощью иглодержателя, изогнутой толстой иголки и толстой нитки. Я чувствовал себя так, словно закрываю крышку гроба над человеком, который еще дышит, но у нас уже не было времени дожидаться полной остановки сердца. Внутренние органы этого парня лежали обложенные льдом в изотермических переносных контейнерах, и нас ждал самолет компании Lear. Я зашил грудь как можно быстрее и тщательнее — аккуратными стежками, стараясь по минимуму травмировать кожу. Если близкие захотят провести прощание в открытом гробу, они смогут это сделать.

Официальное время смерти парня было зафиксировано несколькими минутами ранее, когда я разрезал его сердце, но даже при зашитой груди оно все еще несколько раз невидимо для нас и совершенно безрезультатно трепыхнулось. Так какое же время смерти можно считать истинным? Надо ли считать с того момента, как перерезали сердце, или тогда, когда оно окончательно остановилось? Или время смерти — это то мгновение, когда парень в последний раз потерял сознание? Или когда с ним прощались его родные? У жизни много цветов, но смерти как таковой не придаются те оттенки, которых она заслуживает.

С красно-белыми изотермическими контейнерами марки Igloo, в которых во льду в стерильных пластиковых пакетах лежали органы, мы поднялись на борт зафрахтованного самолета и полетели домой. Я сидел в кресле, повернутом в сторону хвоста, а контейнер поставил на пол между ног. Во время полета я ногами чувствовал, как он становится все холоднее. Органы жили своей короткой самостоятельной жизнью. Они были целы и невредимы, но находились без хозяина. Они ждали пересадки или гибели. Грег спал. Для него все это было не впервой, и он знал, что надо отдохнуть перед операциями по пересадке органов, благодаря которым люди вернутся к нормальной жизни. Я не спал и размышлял обо всем, что только что произошло.

Вернувшись в Сан-Диего, в течение следующих 36 часов мы сделали операции по пересадке двух почек, печени и поджелудочной железы. Я участвовал в четырех операциях и очень устал, но испытывал чувство облегчения. Операции по пересадке органов четырем пациентам прошли успешно.

Спустя несколько месяцев я перешел в нейрохирургию, но Грег никогда не укорял меня за уход из отделения трансплантации. Я думал, что мне уже никогда не придется заниматься пересадкой органов, однако спустя несколько месяцев после поездки в Санта-Фе мне снова пришлось столкнуться с трансплантацией, но уже немного в другом ключе.

В самом начале работы в отделении нейрохирургии я выполнял задания, не связанные с операциями. Я занимался пациентами с травмами головы, подключенными к поддерживающим жизнь аппаратам, работал с теми, кому не требовалась или пока еще не требовалась нейрохирургическая операция, с послеоперационными пациентами, а также с теми, кто находился на грани смерти мозга и лежал в отделении интенсивной неврологической терапии. Мне было 27 лет, и бо́льшую часть времени я лишь делал вид, что являюсь нейрохирургом.

Практиканты постарше меня уже начали оперировать, а я проводил время в отделении интенсивной терапии. Там лежат пациенты с самыми серьезными травмами, и именно туда отправляют на практику младших практикантов-нейрохирургов, для того чтобы те учились на самых сложных случаях. Считается, что нейрохирурги сразу начинают плавать кролем, как только их бросят в воду. То, что тебе доверяют очень больных пациентов, придает уверенности в себе. Мы работаем с самыми тяжелыми случаями, которые практиканты-терапевты получают несколько позже, но в нейрохирургии они достаются совсем новичкам. Вот тогда-то я и уяснил, что все хирурги — врачи, но не все врачи — хирурги.

Есть только две больничные бригады, которые не могут одновременно общаться с родственниками пациента: это отделения нейрохирургии и трансплантации органов. Нейрохирурги объявляют смерть мозга пациента, а хирурги-трансплантологи забирают его органы. Так что о конфликте интересов я знаю не понаслышке. Нейрохирурги стремятся поддержать в человеке жизнь, хотя она чуть теплится, а трансплантологи видят преимущества его смерти в том, что смогут получить органы. Трансплантологам запрещено раньше времени общаться с членами семьи донора из опасений, что они могут немного поспешить «отпустить» пациента, так как понимают, что, если все органы станут доступными, это позволит им спасти до семи человеческих жизней в их мысленной очереди. Нейрохирурги, констатирующие смерть мозга, не должны обсуждать трансплантацию с родственниками, а врачи-трансплантологи могут начать общаться с членами семьи только после того, как те сами пожелают обсудить донорство органов. Я понял суть этого правила лишь после того, как нарушил его.

Буквально спустя несколько недель после моего перехода в нейрохирургию позвонили из отделения чрезвычайных происшествий. Когда я пришел, рядом с пациентом находились его мать-одиночка и невеста. Пациенту по имени Эдвард было около 19 лет. В базальных ганглиях его левого полушария произошло сильное кровоизлияние. Я понятия не имел, чем оно было вызвано и каковы могут быть последствия. Но я знал, что должен сделать несколько вещей — и быстро. Я подключил пациента к аппарату искусственного дыхания и вставил катетер, чтобы отсосать жидкость и не дать внутричерепному давлению подняться до критического уровня.

МРТ показала, что у пациента артериовенозная мальформация — врожденный порок, сокращенно АВМ. Это означало, что сосуды, артерии и вены в его голове были тоньше, чем положено, и все они перепутались, словно змеи в мешке, и образовали клубок. АВМ — редкое заболевание, причины которого неизвестны. Оно может появиться совершенно непредсказуемо, рандомно, как говорит молодое и смелое поколение. У Эдварда произошел разрыв АВМ. Кровь излилась бурным потоком. Мать и невеста были в шоке. Я был ненамного старше Эдварда и совсем незадолго до этого стал отцом. Резкое изменение состояния пациента произвело на меня более сильное впечатление, чем я хотел показать его родным.

Эдвард несколько недель пролежал в интенсивной терапии. Его состояние не улучшалось. Я много времени проводил в отделении. Мать Эдварда практически не покидала палату сына. Она была доброй и старалась казаться сильной, пытаясь спрятать свои горе и скорбь, которые, конечно, все равно чувствовались. Невеста тоже часто приходила. Я был практикантом, и меня постоянно дергали по разным вопросам по работе, но я все равно уделял Эдварду больше внимания, чем другим пациентам.

Прошло три недели, но Эдвард так и не очнулся. Его близким казалось, что его состояние не изменилось. Что он просто спал на аппарате искусственного дыхания. На самом деле все было значительно хуже. Часть его мозга начала отмирать. Уже погибли те его фрагменты, которые отвечали за нервы, выходящие к лицу. Некоторые из них идут к глазному яблоку из глубины мозга. Эти нервы не только инициируют движение глазного яблока, но и контролируют зрачок. Мозг также протянул нервные окончания к горлу, чтобы контролировать кашель и рвотный рефлекс. То, что происходит с функциями черепно-мозговых нервов, дает хорошее представление о том, что творится в мозге.

Зрачки Эдварда были максимально расширены, то есть находились в самом комфортном для них положении. Когда я светил ему в глаза фонариком, они рефлекторно не сужались, что должны были бы делать, чтобы ограничить доступ яркого света. Не реагирующие на свет зрачки называются фиксированными. У Эдварда они были фиксированными и расширенными. Это очень плохой знак. Когда я тихо поворачивал его голову из стороны в сторону, его глазные яблоки оставались неподвижными и не меняли положения относительно головы, чтобы смотреть прямо вверх. Этот называется рефлекс кукольных глаз. У Эдварда же глаза были словно запаяны в глазницах. У него не наблюдалось рефлекса кукольных глаз, что свидетельствовало о том, что в его мозге были мертвы многие зоны. Другие тесты также показали разрушительный ущерб, нанесенный АВМ участкам мозга Эдварда.

Хотя его мозг усыхал, ряд базовых рефлексов все еще сохранялся. Когда я засовывал в горло пациента длинную палочку для чистки ушей, Эдвард издавал звук и совершал движение, словно он подавился. Я попросил медсестру высосать трубкой для дыхания жидкость из его легких, и Эдвард кашлянул. Его мать считала это хорошим знаком, но я-то знал, что ее сын застрял в чистилище. У него сохранились рвотный рефлекс и способность кашлять, но при этом зрачки были фиксированными и расширенными. Эдвард уже был наполовину мертв, а шансы на выздоровление равнялись нулю. Отвечающие за мыслительный процесс и эмоции части мозга уже умерли. Но спинной мозг был еще жив.

Катетер, что я поместил внутрь черепа пациента, был другом мозга, но врагом матери Эдварда. Я хотел прервать падение Эдварда, но у меня не оставалось никаких осмысленных действий. Катетер, который я поставил, не давал ему умереть, что приносило некоторое утешение его матери и невесте.

Я знал, что Эдвард ничего не слышит и не понимает, он уже и чувствовать перестал, однако я каждый раз говорил: «Эдвард, привет. Я — доктор Джандиал, и я сейчас кое-что проверю у тебя на лице». И только после этого начинал засовывать трубку или тыкать, чтобы вызвать рвотный рефлекс или кашель.

Сможет ли пациент восстановиться или нет, во многом зависит от места, где произошло повреждение ткани. При повреждении определенных областей назад дороги уже нет. Бессмысленно ждать чудес. Травма Эдварда была именно такого толка, и я наблюдал его медленную смерть. Его мать не понимала смысла тестов, которые я делал, — ей казалось, что все, чем я занимаюсь, мало отличается от измерения кровяного давления и проверки трубки, по которой ему в желудок поступала пища, то есть от всего того, что делали медсестры. В лучшем случае Эдвард будет находиться в вегетативном состоянии. Этим выражением мы называем потерю человеческой сущности: человек уже меньше, чем животное, он становится ближе к овощу — перестает быть разумным. Единственное, что не будет давать Эдварду умереть, — это катетер в его мозге. Изначально его вставили, чтобы дать парню шанс выжить, но сейчас судьба пациента была решена. Стало ясно, что в будущем его не ждет ничего хорошего.

Я вспомнил опыт работы в отделении трансплантации и подумал, что горю семьи могут помочь только две вещи: смысл и цель. Смысл бессмысленной трагедии и цель столь короткой жизни. Если члены его семьи это поймут, им станет гораздо проще жить в будущем, в котором они неизбежно начнут размышлять о неожиданном и трагическом повороте судьбы, который они пережили. Смерть Эдварда могла стать источником жизни для нескольких больных людей. Его мать ничего не знала о возможности отдать органы на пересадку, и мне было запрещено с ней об этом говорить. Его мозг еще не был окончательно мертв, поэтому хирурги-трансплантологи не имели права общаться с ней на эту тему и рассказывать, какое значение органы ее сына могут иметь в жизни других. Я все это прекрасно понимал. Я также понимал и то, что мозг Эдварда перенес настолько серьезную травму, что парень уже никогда не оправится.

Я очень деликатно, мягко, но честно поднял тему трансплантации в разговоре с его матерью. Я рассказал ей все методично и откровенно. Я показал ей правдивое зерно в хороших новостях — и в плохих. Мы очень хорошо друг друга поняли, и между нами зародились связь и доверие. Я объяснил, что смерть временно отступила из-за катетера, который находится внутри черепа Эдварда, а жизнь его тела поддерживается аппаратами.

Читатель, должно быть, помнит о том, что трансплантологи и нейрохирурги не имеют права одновременно общаться с семьей пациента. Представители этих специальностей делают одно дело, но спасают разные жизни, поэтому сложно ждать от них тесного сотрудничества. Чтобы самому понять возможные варианты развития этой ситуации, я встретился с больничным комитетом по этике — бюрократами, не знающими той боли, которую испытывают на передовой. Единственное, что они мне сказали, — это то, что члены семьи не могут просить врачей об эвтаназии. Но они вправе потребовать снять пациента с поддерживающих жизнь аппаратов. Результат, впрочем, будет одинаковым.

Я снова и снова прокручивал в голове свой опыт в отделении трансплантации. Я рассказал матери Эдварда о том, что узнал на примере других людей, я пытался объяснить ей смысл и цель передачи органов на пересадку. То есть сделал все то, что было запрещено правилами больницы и профессиональной этикой. Я рассказал матери о том, что если она попросит меня вынуть из мозга катетер, то мозг погибнет от высокого давления, созданного жидкостью в головном мозге. По сути, как только я выну катетер, Эдвард умрет. Это будет не эвтаназия. Мы не будем вкалывать Эдварду дозу смертельного яда, а уберем один из инструментов, с помощью которого его мозг еще не окончательно умер. Аппарат искусственного дыхания и капельницы мы оставим, чтобы тело ее сына не погибло. А полученные органы спасут семь человек.

Если мы сделаем все именно так, то у матери появится шанс извлечь какой-то смысл из самого жестокого поворота судьбы — потери ребенка. Так мать и невеста Эдварда могли бы избежать патологической скорби, хронической, отравляющей жизнь тоски, в которой они, возможно, погрязнут на долгие годы. Благодаря алхимии трансплантации эта невосполнимая потеря спасет семь жизней. Нередко онкологические больные, пытаясь найти смысл в ужасной ситуации, в которой они оказались, становятся волонтерами в испытаниях новых лекарств. Даже когда сами пациенты знают, что им уже не жить, они хотят, чтобы нашли лекарство, которое поможет другим. Именно поэтому некоторые пациенты, такие как Джейн, отдают свое тело на аутопсию, которую делают сразу после их смерти.

Дэвид Кесслер, работавший с Элизабет Кюблер-Росс, считает, что существует шестая стадия принятия горя — придание смысла. Кесслер уже был экспертом в этой теме, когда горе постигло его самого: его сын умер от передозировки наркотиками в возрасте 21 года. Кесслер считает, что нахождение смысла — это единственное, что может сделать горе не таким беспросветным и даже придать ему некоторую надежду. Это утверждение справедливо для любого несчастья или потери. Придание смысла травме, трагедии и смерти помогает нам жить дальше, а смысл может прийти из самых неожиданных источников.

Мы — творцы своего нарратива, поэтому имеем решающий голос при ответе на вопрос: «Кто я?» Некоторым удается его найти только после собственной смерти, написав посмертный эпилог своей жизни в завещании. Эти люди отдают органы на трансплантацию. Отдают то, что могут, на дело, которое считают правильным. Джейн отдала для исследования свои опухоли. Несмотря на то что рак пережил ее, история Джейн продолжается: ее раковые клетки размножаются, двигая вперед научный прогресс и помогая найти панацею от этого жуткого недуга.

Мать Эдварда попросила меня вынуть катетер. Ее ребенок висел над пропастью, ухватившись за ветку, и она хотела перерубить ее, чтобы он упал. Я нарушил все правила и описал ей процедуру, от которой у меня и сейчас мурашки по телу. Его мать высказала еще одну неожиданную просьбу. Эдвард был ее единственным ребенком и последним из своего рода. Мать хотела, чтобы у нее был шанс стать бабушкой. Я договорился с хирургом-урологом о том, что у Эдварда вырежут яички. Это было прописано в согласии матери на то, чтобы ее сын стал донором. Мать надеялась, что экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО) позволит невесте Эдварда забеременеть. Я так никогда и не узнал, осуществились эти планы или нет. Тем не менее я был рад, что мог помочь его семье найти выход из трагической ситуации и обрести надежду.

Я вышел из операционной с яичками Эдварда. У раковины перед входом в другую операционную мыл руки Грег. Мы обменялись взглядами. Мы не заговорили тогда и не обсуждали ту случайную встречу потом. В руках у меня был контейнер, в которых обычно хранят спасающие жизни «запчасти». Но в тот раз там были органы, которые потенциально могли создать новую жизнь.

Похороны Эдварда прошли в небольшом прибрежном городке. Я получил приглашение от его матери. Она публично благодарила меня и называла доктором Джандиалом. Ей было чуть за сорок, а она называла меня доктором и считала опытным нейрохирургом. Я чувствовал, что меня сильно переоценивают. На самом деле мне не удалось спасти ее сына от кровоизлияния в мозг, но тем не менее она была признательна. Я ощущал себя пилотом, который катапультировался незадолго до крушения самолета, в котором погиб ее сын. Скорбящие благодарили меня за то, что я пытался его спасти. В то время я не очень понимал, как разобраться со своими чувствами. После Эдварда я везде ощущал себя на чужбине; мне казалось, что я оказался в какой-то ссылке. Никому в больнице я не рассказывал о том, как мать приняла решение отпустить своего сына. Единственный раз, когда я почувствовал себя дома, был во время долгого разговора с матерью Эдварда поздним вечером в палате. Тогда я не был ни врачом, ни хирургом. Я был самим собой.

Открыв Эдварду путь к смерти мозга, я попытался предложить его матери способ найти смысл в происходящем безумии, в этой случайной трагедии. Я сделал это из лучших побуждений, я был на стороне пациента и его родных — не на стороне медицины, хирургии или комитета по вопросам этики — и не исходил из интересов частной клиники. Я склонил мать к этому решению, чтобы она могла обрести покой, могла со спокойной совестью дать указание вынуть катетер и ускорить смерть мозга сына, чтобы сохранить его органы для пересадки другим людям. Сохранив яички пациента, я почувствовал, что оказал ей дополнительную услугу, сделал нечто, выходящее за рамки моей работы. Я знал, что поступил правильно. Я был способен найти смысл в смерти и предложить страдающим людям выход, помогающий залечить душевные раны.

Потеря и жизнь неразрывно связаны. Именно глубина этих связей и привязанностей делает потерю такой разрушительной и болезненной. Невозможно прожить жизнь без утрат. И когда я увидел, как потеря влияет на жизнь членов семьи пациента, я понял, что стал свидетелем человечности в самом простом и в самом сильном ее проявлении.

Скорбь, направленная в правильное русло, может открыть двери для добрых воспоминаний. Способность найти цель в прожитой жизни позволяет нам придать смысл бессмысленному. От этого потеря не будет менее реальной, но нам станет легче перенести эту боль.

Синдром запертого человека — это скорее обезглавливание, чем медицинское состояние. Лезвие гильотины падает не на шею, а на рот через место соединения челюстей глубоко в черепе и перерезает ствол головного мозга. Его мысленные и эмоциональные функции не исчезают, но оказываются полностью изолированными, словно остров в океане. Все мускулы ниже глаз парализованы. У человека остается способность мыслить и моргать. Больше он ничего не может.

Пациенту с синдромом запертого человека необходимы все медицинские услуги, доступные в отделении интенсивной терапии: капельницы, аппарат искусственного дыхания, чтобы при помощи засунутой в рот трубки наполнять легкие воздухом и выпускать его, а также пакеты, в которые через дырку в животе поступают вязкие, грязновато-белые экскременты от пюре, которым кормят пациента. Единственное, что такому человеку не нужно, так это глазные капли: слезные железы в состоянии производить слезы.

Синдром запертого человека не лечится. Пациент оказывается запертым внутри собственного черепа, который превращается в тюрьму и прибежище одновременно. Пациенты не могут показать своей реакции на боль или словесные обращения, поэтому раньше их считали находящимися в коме. В тело человека можно воткнуть иголку, но он не отреагирует. Можно сделать надрез на груди, а пациент будет неподвижно лежать. Со стороны может показаться, что человек потерял способность мыслить и чувствовать. У пациента нет никаких средств выразить свои чувства, за исключением слез, появление которых тоже может быть рефлекторным. Слезы, вызванные эмоциями, имеют другой химический состав.

Синдром запертого человека может появиться в результате инфаркта в стволе головного мозга, рассеянного склероза, а также редких послеоперационных осложнений. В случае, о котором я расскажу дальше, причиной послужила проведенная мной операция.

У пациентки рядом со сводом черепа медленно росла менингиома. Это незлокачественная опухоль, что, впрочем, не делало ее менее опасной. Рост опухоли ограничивали кости черепа, поэтому она, словно зажатое между стен вьющееся растение, росла как умела и развивалась туда, где могла отвоевать себе свободное место. Опухоль росла вверх и вниз, словно пытаясь выйти за пределы черепа, и продвигалась в сторону геометрически красивого овала внизу черепа под названием «большое затылочное отверстие». И на пути к своему освобождению опухоль подошла к подвижному стволу головного мозга, потому что там встречала меньше сопротивления.

Ствол головного мозга начинается под полушариями головного мозга, как ножка гриба под шляпкой. По нему передаются сигналы между головным мозгом и остальными частями тела. Кроме того, ствол отвечает за активирующую ретикулярную систему, которая является чем-то вроде выключателя сознания.

Развивающаяся опухоль затронула эти очень чувствительные контролирующие механизмы. В результате части тела пациентки уже теряли способность передавать команды от головы ниже. Когда она впервые пришла в мою больницу, можно было подумать, что она пьяна. Вскоре подвижность ее членов должна была полностью исчезнуть, а тело — обмякнуть в инвалидном кресле.

Опухоль росла медленно, но верно. Она развивалась в течение нескольких десятилетий. Несмотря на то что она не была злокачественной, ее периодически частично вырезали, после чего пациентка проходила сеансы лучевой терапии, а спустя несколько лет цикл повторялся снова. После каждого пациентку ждал короткий период облегчения без отягощающих ее состояние факторов. Каждый раз опухоль все ближе подкрадывалась к стволу головного мозга. Получалось, что в результате очередной операции вырезали все меньшую часть опухоли, зажавшей ствол головного мозга в тиски. Почти за десять лет пациентка пережила три операции, проведенные известными американскими хирургами.

И вот сейчас она приехала в Лос-Анджелес. «Я знаю, что вы не сможете полностью вырезать опухоль, но мне нужна еще одна операция, чтобы подрезать и укоротить моего врага». Пациентка сказала, что за много лет она хорошо изучила сидящего в ней неприятеля. «Она не знает и не умеет ничего другого», — сказала пациентка об опухоли, как бы снимая вину с того, что ее убивало.

До этого она делала операции, чтобы дожить до того дня, когда дети покинут родительский дом. Теперь они выросли и разъехались. «Я делаю эту операцию исключительно для самой себя», — сказала она. Прежде ее оперировали известные нейрохирурги старшего поколения, но сейчас эти люди или умерли, или уже перестали практиковать. Поэтому она обратилась ко мне.

Она спросила моего совета. Мы коротко проговорили риски. Для нее это была уже далеко не первая операция. Мы обсудили возможность инфаркта. Так как синдром запертого человека встречается крайне редко, такой исход мы не затронули в разговоре. Я рекомендовал ей делать операцию через рот. Это был самый короткий путь к опухоли — более опасный, но со своими преимуществами. Я мог бы оперировать в еще не тронутой хирургами ткани, то есть не там, где в результате предыдущих операций образовались многочисленные рубцы. Она согласилась, и именно так я и сделал.

В начале операции я поместил ей в рот хирургический инструмент под названием «роторасширитель» для того, чтобы он был широко открыт. Я стоял у ее правого плеча, сверху свешивался микроскоп, и я сделал надрез в дальней части ее горла и вырезал вертикальный кусочек плоти. Мой надрез шел параллельно находившимся глубже волокнам ствола головного мозга, кластеры нейронов которого заставляют нас дышать, кашлять, давиться и даже просыпаться. Я должен был максимально урезать опухоль, чтобы купить пациентке передышку от болезни. Насколько я мог судить, операция проходила вполне успешно.

Я оперировал в основании черепа — там, где проходят идущие от сердца четыре артерии: две сонные спереди (которые можно почувствовать по обеим сторонам горла), а также еще две — позвоночные, которые проходят через шейный отдел позвоночника, проникают в череп и соединяются в одну базилярную артерию.

Базилярная артерия обеспечивает приток крови к стволу головного мозга, где уже нет лишней ткани. Каждый квадратный миллиметр тут делает что-то ощутимо важное, в отличие от коры головного мозга, в которой много дублирования и избыточности. Однако урон, нанесенный в той области, в которой я работал, повреждение даже небольшого, тонкого, как волос, притока может закончиться очень плохо: человек не сможет есть, дышать без помощи аппарата искусственного дыхания, никогда не придет в сознание. В области базилярной артерии расположен уникальный ландшафт.

Я не помню, чтобы задел притоки базилярной артерии, эти тончайшие артерии, которые называют перфораторами, печально известными тем, что они являются незаменимыми и такими непрочными. При минимальном прикосновении они пережимаются, останавливая приток крови.

Обычно в большинстве важнейших частей нашего тела и мозга есть дополнительный приток крови из двух или более артерий. Существует одно исключение, в котором нет двух сосудов, и это место отвечает за одну из самых важных функций нашего существования — за сознание. В этой части мозга происходит включение и выключение света. Нанесение увечья в этой области несет непоправимые последствия для нашего древнего мозга. Со стволом головного мозга шутки плохи. Его питают странные мельчайшие артерии, заканчивающиеся тупиком, которым не помогают другие сосуды.

Сознание не загорается на неровной поверхности мозга, под куполом нейронов, где находится источник искусства и науки, юмора и любви. Ничто из этого не может сработать, если только определенная искра сознания не пробежит вверх от первичных врат ствола головного мозга. Все начинается именно с этой «искры». Без нее не было бы ни «Моны Лизы», ни Сикстинской капеллы.

После операции мне показалось, что пациентка находится в коматозном состоянии. Мы сделали быстрое и самое простое сканирование мозга и не обнаружили повреждений, которые могли бы объяснить состояние женщины. Ее зрачки быстро сужались под лучами яркого света. И потом в моей голове (а может, и в голове пациентки) появилось подозрение, что у нее синдром запертого человека. Я попросил сделать ей электроэнцефалограмму, которая показала, что волны электрической активности головного мозга являются волнами бодрствующего человека. Они были не гамма-волнами человека, находящегося в состоянии стресса, а альфа-волнами, присущими состоянию спокойствия.

Волокна, по которым идут сигналы от ствола головного мозга вверх и вниз тела, не переплетаются между собой. Их можно сравнить с разными полосами автобана, по которым машины движутся в противоположных направлениях. Нанесенная во время операции травма выбила практически все линии передачи от рта и ниже. Единственной рабочей веткой были линии коммуникации над местом травмы, то есть идущие к глазам. Многие, возможно большинство, идущие вниз линии остались незатронутыми, и это означало, что пациентка могла чувствовать боль, но не была в состоянии это выразить. Она могла только видеть и моргать. Больше ничего. Все остальные части ее тела не двигались. Слух и зрение стали единственными способами ее восприятия мира, а для нас эти функции были единственной возможностью понять ее внутренний мир.

В романе «Граф Монте-Кристо» Александр Дюма сравнивает то, как выглядит больной с синдромом запертого человека, с «далеким отблеском свечи, который путешественник видит ночью где-то далеко в пустыне». Вот как французский писатель описывает глаза больного синдромом запертого человека:

«Вся активность, сила, ум и стремления, которые ранее были распределены по всему его телу и проявлялись в движении руки, в звуке голоса, в подвижности тела, исчезли. Вместо всего этого говорили только глаза».

Мы быстро собрали бригаду консультантов для того, чтобы общаться с пациенткой. В палату принесли плакат с буквами алфавита. Мы поочередно показывали пальцем на буквы, а пациентка моргала, чтобы показать, что выбрала определенную букву. Она моргала два раза. Я настоял на том, чтобы она так делала, для того чтобы показать, что моргнула не случайно. Моргнуть один раз человек может чисто рефлекторно.

Мы водили пальцем по буквам, а она моргала, и так постепенно складывались слова и фразы из гласных и согласных. Все это было немного похоже на странную версию американской телеигры «Колесо фортуны». Глаза пациентки были единственным окном ее сознания. Словно она заперта в доме и может общаться, только закрывая и открывая жалюзи на окнах. Она была словно заваленный глубоко в шахте шахтер, с которым мы пытались установить контакт.

Что происходит с самосознанием пациента с синдромом запертого человека, когда его сознание ограничено его собственным умом, сжато, загнано в минимальное пространство? Французский журналист Жан Доминик Боби перенес инсульт и пришел в себя в больнице на атлантическом побережье Нормандии с синдромом запертого человека. Ему тогда было 43 года. Он писал, что ему казалось, будто он был заперт в водолазном колоколе. Он написал составленный из отдельных писем бестселлер под названием «Скафандр и бабочка». Символической бабочкой был его ум, дававший ему способность вылететь за пределы тела, ставшего для него тюрьмой. Нейробиолог Сантьяго Рамон-и-Кахаль, открывший то, что нейроны могут обмениваться информацией, физически не соприкасаясь, также сравнивал ум с бабочкой:

«Как энтомолог в поиске ярких бабочек, мое внимание ловило в садах серой материи клетки изящной и тонкой формы, мистических бабочек души, биение крыльев которых в один прекрасный день может открыть нам секреты ума».

Жан Доминик Боби, живший с синдромом запертого человека, писал в своей книге об ограниченных возможностях бабочек переносить его в другие места и в другие времена:

«Я тускнею, исчезаю. Медленно, но верно. Как моряк, наблюдающий, как постепенно исчезает его родной берег, я смотрю, как уходит мое прошлое. Моя старая жизнь все еще горит внутри меня, но все больше и больше становится похожей на пепел памяти»[12].

Со стороны может показаться, что жизнь пациентов с хроническим синдромом запертого человека становится совершенно бессмысленной. Однако бо́льшая часть пациентов так не считают. Многие находят смысл и ощущение благополучия в своих внутренних переживаниях. Фактически они оценивают качество своей жизни в том же диапазоне, что и здоровые люди соответствующего возраста. Это удивляет других людей, особенно медиков, которые работают с такими пациентами и оценивают качество их жизни намного ниже, чем сами больные.

Жан Доминик Боби не скрывал своих серьезных и порой душераздирающих ограничений, но все же сохранил способность радоваться. Он писал о письмах, которые друзья направляли ему в больницу и в которых описывали свою жизнь:

«Срезанные в сумерках розы, лень дождливых воскресений, ребенок, плачущий до тех пор, пока не заснет. Эти моменты, эти маленькие кусочки жизни трогают меня гораздо глубже и сильнее, чем всех остальных… Я храню эти письма как сокровище. В один прекрасный день я надеюсь склеить их вместе в длинный, почти километровый змей, который будет развеваться по ветру, как славящее дружбу знамя. И будет отпугивать стервятников».

Моя пациентка подписала все необходимые документы для отказа от претензий и снятия с больницы ответственности за результаты операции. Она знала, что идет на огромный риск. Даже человек, готовящийся к простой операции, должен подписаться под тем, что признает возможность получения серьезного увечья или даже смертельного исхода. В бумагах, подписанных пациенткой, фигурировали даже такие стихийные бедствия, как землетрясение. Большинство людей не читают полностью текст перед тем, как подписать документ. Но, в отличие от многих других, эта пациентка прекрасно осознавала риски, связанные с ее операцией.

И вот сейчас она была не в состоянии управлять своим телом. Она могла только моргать. Мы обсудили с ней возможность ее выписки в дом престарелых, в который берут людей, находящихся на аппаратах искусственного дыхания; узнали, где она живет, и попытались найти такое учреждение поближе к ее дому. Пациентка не была признана невменяемой, она была в здравом уме и еще сохранила некоторый контроль над тем, что осталось от ее жизни, точно так же как Джейн сама определяла свои последние дни с раком. Совершенно неожиданно пациентка по буквам выразила свое желание: «П-О-Ж-Е-Р-Т-В-У-Й-Т-Е». Я не понял, что она имеет в виду. Что пожертвовать? «С-Е-Р-Д-Ц-Е». Потом мы составили слово «Л-Е-Г-К-И-Е». Затем, чтобы не осталось никаких сомнений, она продиктовала: «П-О-Ж-Е-Р-Т-В-У-Й-Т-Е О-Р-Г-А-Н-Ы. Х-О-Ч-У С-Т-А-Т-Ь Д-О-Н-О-Р-О-М О-Р-Г-А-Н-О-В».

Большинство тех, у кого берут органы на пересадку, выражают свою готовность стать донорами до катастрофы, либо это решение принимают родственники в случае, если мозг пациента мертв или его состояние не предполагает выздоровления. Такого, чтобы человек при помощи морганий глазами сообщал о своем желании пожертвовать органы, еще никогда не было.

Как только она дала понять, что хочет стать донором, все отделение интенсивной терапии было ошеломлено тем, чему мы стали свидетелями: ее поиском цели и смысла в эпицентре разрушительных обстоятельств. Я подумал о матери Эдварда — случае почти десятилетней давности. Смысл в трагедии. Цель в страдании.

После того как пациентка сообщила о своем желании стать донором органов, мы все сначала предполагали, что она имела в виду отдаленное будущее, но, как выяснилось, мы ошибались. Женщина вела себя очень настойчиво. Я снова задавал ей вопросы: «Как вас зовут? Какой сейчас год? В каком городе мы находимся?» Все это продолжалось довольно долго. Моргнула, моргнула… пауза… Моргнула, моргнула… пауза… Моргнула, моргнула. В ее глазах читалась решимость. Глазные яблоки не двигались, потому что ими управляли не те нервы, которые передают векам сигнал «моргать», а другие.

Еще раз подтвердив свое намерение отдать органы, пациентка попросила отключить поддерживающие жизнь аппараты. Обычно такое решение принимают члены семьи, а не сами пациенты. «Вы хотите, чтобы мы убрали аппарат искусственного дыхания?» — «Д-А». — «Вы хотите оставаться на аппарате искусственного дыхания?» — «Н-Е-Т». — «Вы будете жить или умрете, если уберут аппарат? Вы будете жить или умрете, если мы оставим аппарат? Вы боитесь смерти? Боитесь умереть?» Несмотря на то что лицо у нее было как маска из-за отсутствия движений мускулов, в ее глазах царило спокойствие. Казалось, что она терпеливо дожидается, чтобы я понял, что это — ее право, ее жизнь, ее возможность вырваться из клетки. Я задал последний вопрос: «Чего вы боитесь?» «Ж-И-З-Н-И», — последовал ответ.

Эвтаназия запрещена законом, однако пациенты имеют право подписать документы, в которых точно оговорено, в каких случаях следует прекратить лечение. Это право каждого, но закрепляется оно, как правило, до того, как человек попадает на аппараты для поддержания жизни. Таким способом уходят пациенты, не приходящие в сознание, — они просто уже не в состоянии попросить об отключении аппаратов.

Ночью накануне того дня, когда мы должны были отключить пациентку, я спал спокойно, потому что чувствовал, что делаю все правильно. У меня не было и тени сомнения в том, чего хотела эта женщина, и ее желание не вступало в противоречие с моим внутренним ощущением происходящего — с тем, что, по моему мнению, являлось моей задачей в этой жизни. Так как все мы находимся на пути, ведущем к неизбежной гибели, то, что должно было произойти, я не воспринимал как полный провал. Тем не менее в то утро я проснулся с чувством сильной тревоги. Я уже ни в чем не был уверен. Время икс было назначено на полдень воскресенья. Никто не хотел это делать в будний день, когда в больнице полно людей.

За день до этого я в очередной раз общался с пациенткой. Я зашел один, больше никого из медперсонала не было. Я сказал, что мне жаль, и она спросила: «Ж-А-Л-Ь П-О-Ч-Е-М-У?» Наш медленный, словно происходящий при помощи старой печатной машинки, на которой набирают буквы одним пальцем, диалог длился больше часа. Мы очень хорошо поняли друг друга. Это был удивительный разговор. Она моргала, а я слева направо водил пальцем по доске с буквами. К концу какого-нибудь слова уже угадываешь его до конца. Или включаешь «автокорректуру». После букв «С-П…» еще много вариантов. Спать, спасти, спасибо.

Она извинилась за то, что обратилась ко мне с таким тяжелым случаем, как у нее. У меня сложилось впечатление, что она хотела, чтобы я разделил с ней ее горе и скорбь. На протяжении многих лет она жила с этой медленной, но неумолимой угрозой своим основным жизненным функциям. Она уже наверняка пережила бесчисленное множество кругов горя. Она моргнула и ясно дала понять, что это был не отчаянный сигнал SOS азбукой Морзе с тонущего корабля, а нечто совсем другое — не «спасите наши души», а «освободите мою душу». Наш разговор не был похож ни на что в моей жизни ни до этого случая, ни после. Я на удивление спокойно ходил взад и вперед. Ожидание, пока она моргнет при прикосновении пальца к определенной букве, словно замедлило время, заставив меня сбиться с привычного мне ритма. Этот опыт был поистине медитативным.

В тот день, который она выбрала для своего ухода, я сознательно оделся точно так же, как одевался в больнице в последние недели. Я редко ношу белый халат и думал о том, не надеть ли мне его в тот день, но потом передумал, потому что это означало бы сознательный отход от ритуала. Изменение в моем внешнем виде могло вызвать у нее излишнее волнение. Мне не хотелось, чтобы она решила, что я считаю этот день каким-то выдающимся, что в моей душе появились сомнения, потому что они действительно зародились. По сути, все то, что должно было произойти, являлось самоубийством, пособником которого становился врач. Ее случай разительно отличался от сотен других, когда я отдавал распоряжение об остановке аппаратов. Во всех остальных случаях прекращение поддерживающего лечения происходило на основе письменных, заранее сделанных указаний пациента или согласия, данного членами его семьи. А в этом случае перерезать веревку просил пациент, находящийся в сознании.

Подготовить пациентку к последнему путешествию мне помогли медсестры. Я сам участвовал в процессе и давал указания о том, чтобы вынули капельницы и широкие трубки. Последней надо было вынуть одну самую важную трубку. Я делал все так, чтобы, когда родственники будут ее хоронить, женщина выглядела такой, какой была при жизни. Когда пациент живет и борется за жизнь, эти трубки похожи на парашюты. Когда он сдается, все инородные предметы выглядят как грустное свидетельство поражения. Когда большинство моих пациентов достигают своего конца, увеличенная доза морфия — это их съезд с дороги. Мы чуть-чуть подталкиваем, помогаем им, если можно так сказать. В медицинской карте мы пишем, что увеличиваем дозу морфия для снятия боли, но все прекрасно знают, что морфин вызывает дыхательную недостаточность, что ускоряет приближение смерти и делает ее более спокойной. Но пациентка отказалась от этого пути.

Она устала смотреть в потолок. Ее периферийное зрение было ограниченным, и она попросила, чтобы ее приподняли и посадили. Мы протянули под ее руками лямку, и я положил две маленькие подушки по бокам от ее головы, чтобы она держалась прямо. Пациентка была готова и смотрела точно вперед.

Рядом с кроватью лежала доска с буквами. Я держал ее у нее перед глазами и водил по буквам пальцем. Для меня это был Брайль с открытыми глазами. Все остальные старались показать, что они собраны и сконцентрированы. Я гладил буквы, и мы в последний раз прошлись по списку вопросов. «Вы хотите, чтобы отключили аппарат искусственного дыхания?» — «Д-А». — «Вы хотите остаться на аппарате искусственного дыхания?» — «Н-Е-Т».

Я не знал, где именно это отразилось в моем мозгу. При использовании шрифта Брайля ощущения от пальцев отправляются в неработающую область зрения мозга слепых. Неужели это визуальное восприятие вызвало дрожь в чувствительных частях моего мозга, в моих пальцах, в тех же руках, которые стали причиной состояния пациентки? Неужели они посылали электрические импульсы к моему островку, потому что я чувствовал, как в моем животе что-то сжимается?

Экстубация — это изъятие из легких толстой пластиковой трубки, которая располагается прямо над тем местом, в котором трахея расходится на две части, словно ствол дерева. Экстубация не вызвала у пациентки кашля, который обычно происходит в таких случаях, потому что трубка царапает горло, что вызывает рвотный рефлекс. Сразу после того, как вынули трубку, на ее глазах выступили слезы. Оглядываясь назад, я жалею, что не мог собрать эти слезы и отправить в лабораторию на анализ боли, изоляции и горя. Она уходила в полном сознании.

Судя по взгляду, она была спокойной и собранной. Никакого страха; по крайней мере, я этого не заметил. В ее глазах не было отчаяния, которое я наблюдал в кризисные моменты у пациентов и членов их семей. В данном случае утешать надо было меня. На этот раз страх застыл в моих глазах. Я был потрясен до глубины души. Все это было так непохоже на остальные случаи ухода моих пациентов! Мне очень хотелось знать, что она чувствует, чтобы понять, что разрешено чувствовать мне самому.

Ее тело не противилось. У нее пропали рвотный рефлекс и способность кашлять. Мы отключили подачу успокоительных, как и положено в этой ситуации. Она сама об этом попросила. Было очень важно, что она в трезвом уме приняла решение о своем уходе.

Умирая, она дважды моргнула. Ни разу не моргнула одним морганием — возможно, чтобы успокоить меня. А потом перестала моргать.

В тот момент я почувствовал нашу общую человечность и то, что мне еще так многому предстояло научиться. Многое понять о жизни и о себе. О том, кем я стал и кем еще могу стать. Повсюду я получал уроки о жизни, потере и правилах выживания: в отдельных клетках нашего головного мозга, в наших умах, в моих пациентах, в хирургии, в моей практике, в операциях на грани жизни и смерти, в надежде и безнадежности. Жизнь в ее крайностях и глубинах раскрывает нам и свои высоты. О том, что никакая трагедия или триумф не вечны. Каждый день мы новые в нашем мозге и, если постараемся, в наших умах.

У клеток мозга есть свои правила выживания. Они развиваются в клетки особого типа, которые автоматически соединяются под влиянием тайных сил, притягивающих части нашего мозга, словно нам суждено быть частью чего-то большего. Отдельные нейроны связаны не только с ближайшими соседями — они создают триллионы пересекающихся веток и пишут симфонии мозговых волн, исходя из замысла, максимально благоприятствующего большей сложности, родственности и возможностям.

Наш ум также подталкивает нас к выживанию. Чтобы справляться, мы стремимся обрести связанное ощущение самих себя, создать гармонию когнитивного и эмоционального, для того чтобы быть лучше подготовленными к угрозе, травме, давлению, работе и потере. Борьба закаляет нас и готовит к сражениям в будущем. Забота, дисциплина мысли и правильные привычки мышления помогают обуздать эмоции и не дать им захватить нас. Эмоциональная регуляция не равна отсутствию эмоций — скорее, это чувства в их самом прекрасном и пышном проявлении. Осознание этого действительно способно изменить саму природу плоти, из которой оно возникает, оставляя нам понимание того, как сильно мы привязаны к биологии, но не являемся ее узниками.

У каждого пациента есть свой способ, помогающий ему выжить. Не каждый умеет продуктивно страдать, однако некоторые выходят из битвы победителями, постигая трансцендентальную глубину человеческой природы. Они способны развиваться в сложные для себя периоды жизни. Для этих людей диагноз не является поводом поставить жизнь на паузу. Их не ослепляет ни смерть, ни умирание; они в состоянии найти свои истинные приоритеты, отбрасывая в сторону отвлекающие факторы, так долго их обременявшие. Их способность увидеть себя в новом свете — это их самая важная трансформация, независимо от того, происходит она постепенно или приходит как откровение.

В операционной у меня есть собственные правила выживания. Я пришел к пониманию того, что искусство хирургии — это не блестящие маневры или никогда ранее не проводившиеся операции, а жизни пациентов после того, как они приходят в сознание. Быть в своей лучшей форме означает для меня задействовать эмоции в моменте и уравновешивать их, вдыхая любой страх и преобразуя его в состояние потока. Мастерство в операционной означает работать так, чтобы оставаться верным самому себе.

За свою жизнь я усвоил множество уроков выживания. Большинство из них — от моих пациентов. Они показали мне, что эволюция нашей внутренней жизни не является постоянным процессом, а колеблется, словно маятник, в поисках равновесия; она одновременно уязвима и устойчива. Воображение и самоанализ помогают определиться не только с нашими истоками, но и с тем, куда мы идем.

Все больше и больше я поражаюсь благодарности пациентов, часто думая про себя: за что? Это я должен их благодарить за то, что они позволили мне стать частью их самых сложных и интимных моментов в жизни и извлечь уроки из их испытаний, не дожидаясь, пока беда внесет ясность. Цель — не стать совершенно невозмутимым. Наслаждайтесь радостями и создавайте процесс, который поможет вам преодолеть тяжелые времена.

Я благодарю своих пациентов за доверие. За то, чему они меня учат. Много лет я считал себя наблюдателем за их жизнями. Но меня глубоко тронули их жизненные пути. Они многое мне поведали. И изменили меня.

Венетия Баттерфилд предоставила мне эту возможность, поверив в то, что я действительно способен на большее. Она изменила траекторию моей жизни. Я глубоко признателен и навеки перед ней в долгу. И это было весело.

Мел Бергер познакомил меня с экосистемой издательского бизнеса. Он скорее мой наставник, чем агент. Фиона Бэйрд была прекрасным связующим звеном с Penguin Random House.

Лидия Яди присоединилась к проекту и привнесла в него свежий импульс и изящество. С ней было очень приятно работать. Эми Мак-Уолтерс дала мне отличную обратную связь, а Сара Дэй сделала книгу значительно лучше.

Джулия Мердэй провела потрясающую кампанию по продвижению моей первой книги вместе с Эммой Финниган, и я с нетерпением жду возможности поработать с ними и над этим проектом. Дэвид Мартин был не просто соавтором — его ум и доброта давали мне утешение в период работы в больницах в 2020 году.

И конечно же, огромная благодарность моим пациентам, которые, позволив мне разделить их жизни, обогатили мою собственную. Спасибо.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/zd-letter

Все книги по здоровому образу жизни на одной странице: mif.to/health

•  #mifbooks

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Екатерина Закомурная

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайнер Валерия Колышева

Корректоры Наталья Воробьева, Надежда Лин

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

• Нейрофитнес

Рахул Джандиал

В российской практике это называется консилиум, и минимальное количество участников — три врача. Прим. науч. ред.

Вязальщицы Робеспьера — собирательное название женщин в революционной Франции, ревностных сторонниц якобинской диктатуры, присутствовавших на заседаниях Конвента, революционного трибунала и у гильотины во время проведения казней с рукоделием в руках. Во Франции до начала революционной эпохи слово «вязальщица» использовалось в качестве уничижительного и оскорбительного обозначения женщин из народа, которые были вынуждены заниматься вязанием для торговцев и крупных предприятий. Прим. ред.

Лапаротомия — хирургическое вмешательство, представляющее собой разрезание тела в области живота (разрез брюшной стенки для получения полного или частичного доступа к органам брюшной полости). Прим. науч. ред.

В США практика нейрохирурга продолжается семь лет. Прим. ред.

Иными словами, надо учитывать физиологические свойства мозга, проявляющиеся в его электрической активности. Прим. науч. ред.

Пессоа Ф. Книга непокоя / пер. с португ. А. Дунаева. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018. Прим. ред.

Джеймисон К. Беспокойный ум: моя победа над биполярным расстройством. М.: Альпина Паблишер, 2017. Прим. ред.

Детская больница (исп.). Прим. ред.

Розеттский камень — стела, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта, недалеко от Александрии, с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами: двумя на египетском языке — начертанными египетскими иероглифами и египетским демотическим письмом — и одним на древнегреческом языке. Сопоставление трех текстов послужило отправной точкой для расшифровки египетских иероглифов. Прим. ред.

Darkness at Noon — роман британского писателя Артура Кестлера. Прим. пер.

Цит. по: Дасс Р. Все еще здесь: приятие перемен, старения и смерти / пер. Д. Бурба. М.: София, 2006. Прим. ред.

Боби Ж. Д. Скафандр и бабочка. М.: Рипол-Классик, 2009. Прим. пер.