Семья – это совершенство. Ни больше, ни меньше. Любящая семья – это постоянное творчество.

Что нужно, чтобы стать хорошей женой? Надо уметь готовить хорошие котлеты. Вкусные. Остальное – это уже потом. В семье главное – кухня. Умение из чего-то на очень небольшие деньги сделать чудесный обед. Вот это искусство. В нашем доме при Иннокентии Михайловиче основным питанием были овощи. Капуста тушеная, простое картофельное пюре. Чудесное, пышное, взбитое такое, знаете? Иннокентий Михайлович очень любил такие простые блюда. Когда это приготовлено с любовью, то это та самая пища, которая необходима. Которая приносит какое-то удовольствие, а не только насыщает. Ведь плохо, равнодушно приготовленный обед, он же не может давать положительные эмоции.

Конечно, большая часть интересов Иннокентия Михайловича была вне дома, ведь стремился-то он к своей работе. Но чтобы ее выполнять, нужно было много сил иметь. Поэтому дома все должно было быть очень как бы легко и непринужденно, чтобы не отвлекать его, не раздражать ничем. Это он и любил.

Конечно, часто он бывал уставший и вымотанный, но это не значит, что его настроение как-то влияло на отношения. Все домашние понимали и старались безукоризненно следить, прежде всего, за собой. И, конечно, не обращать внимания на какие-то проявления усталости Иннокентия Михайловича, потому что после такой эмоциональной отдачи в ролях, в спектаклях, разве можно было ожидать какого-то хорошего такого, благостного состояния? Конечно, уставший человек всегда может что-то неправильное сказать, наверное, какой-то пар выпустить, как иногда говорят. И он это делал. Но ведь это свидетельствовало о большой нашей нужности для него. Все это мы преодолевали, опять же, любовью, нас это нисколько не смущало. Мы понимали, что значит где-то наша накладка, где-то что-то мы не так сделали, недостаточно были внимательны к нему. Такие люди, как Иннокентий Михайлович, должны пользоваться безукоризненным вниманием, все должно быть подчинено их творчеству. В этом и состояла моя задача как жены. И это не так уж было и сложно, требовало не очень больших усилий, просто надо это понимать. Да и сама жизнь подсказывает. Надо уметь слушать эту жизнь, что она хочет от вас в отношениях с мужем. И надо жизни соответствовать.

Когда мы познакомились, Иннокентий Михайлович был весь в поисках. Он приехал в Москву, чтобы устроить свою актерскую судьбу. Пытался поступить в театр Ленинского комсомола, где я работала заведующей пошивочным цехом, художником по костюму.

Здесь я впервые его увидела. Это было в начале 1955 года. Иннокентий Михайлович туда «показывался», существует так называемая система показов, иными словами, прослушивание. Он понравился, выступил очень успешно, но в основную труппу его не взяли. Софья Владимировна Гиацинтова – замечательная актриса, чудесный человек, наш главный режиссер, сказала ему: «Иннокентий Михайлович, у нас нет штатных единиц. Я буду хлопотать, но пока вы можете продолжать участвовать в наших спектаклях на разовых ролях». Это было участие в массовках, статистом, в маленьких ролях и эпизодах. Иннокентий Михайлович, конечно, согласился. Таким образом, какой-то мостик, связующий с театром, все-таки оставался.

Он не падал духом. Это был человек величайшего мужества, отваги, безукоризненной целеустремленности. И поддержку от друзей, конечно, он тоже чувствовал. Были актеры нашего театра, Римма и Леонид Марковы, замечательные, очень колоритные театральные актерские индивидуальности, которые ему помогали. Познакомился он с актерской четой, Валентином Васильевичем Бектиным и его женой, Марицей Викторовной Донцовской, это были чудесные актеры и прекрасные люди. Они его даже приютили на какое-то время.

В нашем пошивочном цехе, с которым Кеша был уже очень связан по работе, потому что в нем обязательно подгонялись костюмы для участников массовок, тоже нашлись друзья. Должна сказать, что для массовки костюмы не шились специально, но им подбирали что-то подходящее. И отсылали в наш пошивочный цех: «Идите, там костюм вам подгонят по фигуре».

Иннокентий Михайлович пришел в каком-то огромном комбинезоне, который был ему размера на два больше. И Ваня Толкушкин, наш портной, очень быстро взялся за это дело. В общем-то, мы всех актеров всегда встречали с пониманием, ведь актеры в то время были очень бедные, не всегда ухоженные, а здесь можно было всегда какую-то помощь получить. Ваня Толкушкин – это была такая палочка-выручалочка, он отутюживал, пришивал пуговицы, штопал, чинил, ушивал.

Иннокентий Михайлович тоже от нас получал какую-то поддержку. Потом наступила весна, надо сказать, чудесная, он появлялся уже с каким-то букетиком мимозы или подснежников. Мы были молодые, веселые, свободные. И между нами, естественно, возникло очень теплое, светлое чувство. К концу театрального сезона мы поженились. Одна наша сотрудница вызвалась помочь с трудоустройством Иннокентия Михайловича. Она была личной портнихой жены знаменитого режиссера, у которой, естественно, были большие связи.

Когда мы поженились, Иннокентий Михайлович, конечно, переехал в дом моих родителей. Вышла я замуж не за великого, прославленного актера, а за дорогого для меня человека по глубокому взаимному чувству – очень ответственной любви. И в дальнейшем, когда мы прожили какое-то время, Иннокентий Михайлович стал прославленным, знаменитым, пользовался бесконечным вниманием и интересом со стороны окружающих, все равно мне-то он оставался дорог как нежный друг, чудесный муж, отец наших детей, которых он бесконечно любил.

А тогда, когда он был никому не известным актером, наша портниха, которая обещала помочь, действительно добилась для Иннокентия Михайловича аудиенции у знаменитого режиссера Ивана Александровича Пырьева. Пырьев тогда был очень влиятельным директором «Мосфильма», и при этом очень добрым человеком. Жизнь показывает, что человеческий фактор – это, в конце концов, основа всего. И вот пошел Иннокентий Михайлович на прием к директору киностудии «Мосфильм». Иван Александрович встретил его очень приветливо, беседовал с ним, внимательно на него смотрел. Потом он дал Иннокентию Михайловичу запечатанное письмо и сказал: «С этим письмом пойдите на студию киноактера. Желаю вам успеха и думаю, что успех будет обеспечен».

Иннокентий Михайлович поехал в Театр-студию киноактера, где он уже бывал, кстати говоря, до этого, и где первый раз, когда его увидели, несчастного и оборванного, сказали: «Да что вы? Нам электромонтеры не нужны». Он представился актером, но ему сказали: «С таким лицом кто вас будет снимать? Вы не можете сниматься с таким лицом». Тогда он ушел ни с чем. А теперь вернулся с письмом от самого Пырьева.

И 25 июля, как сейчас помню, 1955 года Иннокентий Михайлович был зачислен в Театр-студию киноактера 3-й категории. И это в корне поменяло всю нашу жизнь. Немедленно Иннокентия Михайловича стали вводить в спектакли. Там была большая текучка кадров. Актеров вызывали на съемки, и нужны были замены. Иннокентия Михайловича ввели в какие-то спектакли, и буквально через несколько дней он с театром уехал в длительную гастрольную поездку.

Когда он вернулся с гастролей, в Театре киноактера шли репетиции маленького спектакля Бернарда Шоу «Как он лгал ее мужу». Там была занята замечательная актриса, Елена Александровна Кузьмина. Жена и друг Михаила Ильича Ромма. Она репетировала уже достаточно долго, но партнера ей никак не могли подобрать. И вдруг она встретила Иннокентия Михайловича, побеседовала с ним и поняла, что надо его попробовать на эту роль. Он очень живой, он интересный, и так необычно двигается. Пригласили его на репетицию, поначалу все шло очень тяжело, мучительно. У Иннокентия Михайловича первый опыт на столичных подмостках был довольно-таки сложный. Но Елена Александровна – удивительный человек, все-таки, опять же, человеческий фактор. Она не отказывалась и терпеливо добивалась результата. И вместе они добились успеха. Отрепетировали, и спектакль пошел. Иногда на спектаклях присутствовала Татьяна Березанцева – была такая женщина-режиссер в Театре киноактера. Посмотрела и сказала: «А вы знаете, можно снять чудесный маленький фильм». Она сама написала сценарий, по которому сняла фильм. И фильм получился замечательный. Иннокентий Михайлович самозабвенно играл роль молодого влюбленного поэта. Очень живо, изящно, искренне. Это был первый фильм Иннокентия Михайловича. Хотя все же начало было очень мучительное…

Помню, как Кеша приходил и говорил: «Не знаю, не знаю, как мне это все играть». Но Иннокентий Михайлович был одарен уникальным свойством. Он не имитировал чувства, он их не изображал, он являл чудо перевоплощения. Он становился тем человеком, которого изображал. Это было поразительно. Когда я сама видела его в каких-то ролях, это был другой человек. Это не был мой муж, отец моих детей, это был не тот, кто жил с нами рядом. Это был какой-то удивительный человек. Мы его так и воспринимали. Такое двойственное отношение. Дома он никогда не подавлял домашнюю обстановку своим величием, какими-то репетициями или чем-то еще. Он готовился к перевоплощению совершенно незаметно. И, видимо, еще помогало основное его, опять же, уникальное, свойство – колоссальная интуиция, непосредственное чутье, которое всегда в нем присутствовало.

Так было и в спектакле «Идиот», где, конечно, эта потрясающая интуиция Иннокентия Михайловича и вывела к созданию поразительного образа. Это была очень сложная роль, и в театре с большим недоверием в середине репетиционного периода начались всевозможные обсуждения и предложения, что надо снимать Смоктуновского с роли, не получается у него. И все-таки в какой-то момент интуиция ему помогла, интуиция и наблюдательность. Неожиданно в каких-то кулуарах «Ленфильма» он увидел человека, который стоял и читал книгу, хотя кругом шла какая-то свистопляска. Люди передвигались, люди куда-то шли, и, значит, жизнь кипела, а человек стоял и читал. Иннокентий Михайлович обратил внимание на этого человека и что-то важное понял в роли. Отрешенность и удивительное внутреннее духовное движение. И он этого Сережу – так звали человека, которого он встретил – привел домой. Интересно было. Иннокентий Михайлович пришел и сказал: «Смотри, кого я тебе привел. Это будет Мышкин». И эта встреча его очень подтолкнула. Есть какие-то божественные, космические излучения. Здесь нам не дано понять жизнь гения, его творчество не поддается никакому математическому анализу. А существует, как некая загадка.

А до Мышкина был кинофильм «Солдаты». Александр Гаврилович Иванов, режиссер этого фильма, увидел как-то Иннокентия Михайловича в спектакле «Как он лгал ее мужу». И он ему понравился. Иванов сказал своим ассистентам, чтобы в Москве в Театре-студии связались с актером Смоктуновским и пригласили к нему на пробы. У него было занято большое количество артистов, так как снимался полномасштабный военный фильм.

И вот приехала ассистент режиссера в Москву и просто увезла Иннокентия Михайловича на «Ленфильм». Там он познакомился с Виктором Платоновичем Некрасовым, автором повести «В окопах Сталинграда», которая легла в основу сценария фильма и где была замечательно описана военная жизнь. Вскоре Иннокентия Михайловича утвердили на роль. Во время съемок на «Ленфильме» он познакомился с актерами из БДТ – Евгением Лебедевым, Ефимом Копеляном и другими. И они ему сказали, что в их театре сейчас готовится спектакль «Идиот». И предлагали Иннокентию Михайловичу зайти побеседовать, попробоваться на роль Мышкина. Но Иннокентий Михайлович был увлечен работой в «Солдатах». К тому же у него на тот момент уже была семья, родился первенец – наша чудесная девочка, Наденька, и Иннокентий Михайлович спешил домой и в БДТ не пошел. Но когда съемки в «Солдатах» закончились, Лебедев посоветовал Товстоногову посмотреть этот фильм и обратить внимание на роль Фарбера, которую играл Иннокентий Михайлович. Лебедев сказал: «Вот же Мышкин. Ты посмотришь в его глаза, Георгий Александрович, и сразу поймешь, что это Мышкин». Так Иннокентия Михайловича пригласили в БДТ после фильма «Солдаты».

27 или 28 июля 1956 года Иннокентий Михайлович был зачислен в труппу Большого драматического театра в Ленинграде.

Я тогда еще оставалась в Москве. У Иннокентия Михайловича началась такая мучительная работа по поиску рисунка роли князя Мышкина, к тому же у нас произошла страшная трагедия. Первенец наш, наша девочка Надя, скончалась 6-ти месяцев от роду. Это был тяжелейший удар, и для того, чтобы его пережить, конечно, нужно было какое-то время.

Иннокентию Михайловичу нужно было входить в новую сложнейшую роль и одновременно переживать постигший нашу семью удар – это была слишком большая эмоциональная нагрузка. Иннокентий Михайлович целиком втянулся в работу, в ней он находил спасение от личных переживаний, и все было подчинено этой роли. Еще бы, такой образ! Князь Мышкин, Достоевский!

А я никак не могла оторваться от своего пошивочного цеха, от своей тоже любимой профессиональной деятельности, и я все еще оставалась в Москве. К тому же жить-то в Ленинграде было негде. Но в конце 1957 года я все-таки оставила свою работу и приехала в Ленинград. Уже с маленьким сыном. Бог велик. Он дает нам спасение. Послал нам сына, чудесного мальчика. Когда мы приехали в Ленинград, с большим волнением я пошла на премьеру «Идиота».

На премьере все для меня было удивительно. Я сразу почувствовала атмосферу Достоевского. Георгий Александрович Товстоногов – величайший режиссер. Как ему удалось создать такой шедевр? Думаю, и художники помогали, и осветители, был какой-то необыкновенный свет в этом спектакле. Как потом писали: это весна света, это Достоевский, это открытие. И, конечно, актеры потрясающие. Иннокентий Михайлович – это был живой Мышкин. Он вышел из Достоевского. Это не мои слова, так говорили выдающиеся деятели искусства и простые зрители. Евгений Алексеевич Лебедев – потрясающий Рогожин, фактура была такая, как будто это плоть от плоти Достоевский. Замечательный. И потом он был несколько обескуражен, что ему очень мало внимания оказывали. Всех так потряс Мышкин, что Рогожина как бы и не замечали. А Мышкин… Премьера – это же не единственный спектакль, а только начало начал. Перед артистом открывается возможность двигаться дальше в унисон с Достоевским. Пришел на спектакль внук Достоевского, посмотрел, пошел за кулисы к Иннокентию Михайловичу и сказал: «Иннокентий Михайлович, вы – гений». Это откровение Мышкина всем уже дало понять, что явился новый великий актер, гениальный актер, который нес с собой удивительный дух, атмосферу Достоевского, жизнь Достоевского.

Что тут сказать? У Иннокентия Михайловича началась совершенно новая жизнь. Как говорят, он в одночасье проснулся знаменитым. И слава, которая постепенно, но достаточно быстро стала расти и набирать силу, конечно, накладывала очень большую ответственность, влекла за собой новые обязанности и огромное нервное напряжение. Но в то же время он продолжал все больше проникаться образом князя Мышкина, общался с тем же Сережей, который своими позами, жестами, движением, и не знаю, чем еще, послужил ему неким прототипом. Так что Сережа стал чуть ли не членом нашей семьи.

Конечно, вокруг Иннокентия Михайловича что-то происходило. В театре многие считали: «Подумаешь, какое это достижение?» Смоктуновский такой, какой он в жизни. Посмотрите, как он ходит, как он взял стул, как он сел. Он и играет самого себя. Но Иннокентий Михайлович, опять повторюсь, – величайший человек. Он как-то совершенно игнорировал все эти мнения, он продолжал удивляться судьбе Мышкина и проникаться этой жизнью, этой сложнейшей удивительной личностью, ведь и психически, и физически это же человек Достоевского. Конечно, сложнейшая была задача. Поэтому он в это время очень много читал.

Тогда же Иннокентий Михайлович стал более востребован, и вскоре посыпались ему бесчисленные приглашения на разные роли в кино. А жизнь в театре – это по-своему уникальная жизнь, это очень сложный организм, состоящий из многих людей, а актерская профессия сама по себе очень амбициозная. Ведь, как оказалось, на роль Мышкина претендовало очень много людей. У Товстоногова лежал целый список, и все они ждали случая, что вдруг понадобится замена и удастся Смоктуновского заменить. Но этого не произошло.

Только во время отпуска в театре Иннокентий Михайлович мог сниматься, и в ближайший отпуск он поехал в Москву сниматься в картине «Неотправленное письмо».

Иннокентий Михайлович практически никогда не отдыхал. Его отдых состоял в том, чтобы заниматься творчеством. Либо он писал, либо он что-то дома делал, он очень любил возиться в земле на нашем дачном участке, это тоже своего рода творческая работа, и это не так просто. Посадка деревьев очень его увлекала: посадил иву, потом посадил березу.

Актер – это экстремальная профессия. Например, работа в фильме «Неотправленное письмо» – о геологах-разведчиках – была очень сложной. Снимали его Михаил Калатозов и Сергей Урусевский, в то время ведущие режиссер и оператор. Совершенно уникальные съемки проводились в экстремальных условиях – в горящем лесу, на замерзающих льдинах. Иннокентия Михайловича положили на льдину, и он плыл по течению на этой льдине, он примерз ко льду, но съемки продолжались. Его снимали даже на вертолете. Для работы в этой картине нужно было обладать невероятным мужеством. И все это Иннокентий Михайлович с блеском выполнял. Самозабвенно, самоотверженно. А «Гамлет»? «Гамлет» ведь тоже по-своему экстремален. Там нужна была верховая езда. Иннокентий Михайлович до этого никогда не сидел в седле, а тут появилась необходимость обучаться верховой езде. Ежедневно, в 7 утра, у подъезда уже стояла машина, и его увозили на обучение. Он очень увлекся верховой ездой. Это был бесконечно восприимчивый человек. Просто на удивление.

«Гамлет» обошел все экраны мира, и, конечно же, его показали в Японии, где особенно почитается русское искусство, русский балет, русское кино. Фирма «Японское море» купила фильм для проката и пригласила Иннокентия Михайловича на премьеру. Но находился он там совсем недолго, это было связано с государственным подходом к заграничным командировкам граждан СССР. Но все-таки Иннокентий Михайлович выезжал за границу, был «выездной», в отличие от многих других артистов. В Японию его хоть ненадолго, но отпустили, где он тоже встречался со зрителями, там у него масса поклонников и по сей день. Недавно одна японская переводчица прислала нам письмо о встрече с Иннокентием Михайловичем. Есть даже фильм о его пребывании в Японии, который был создан фирмой «Японское море». И долгое время с ним поддерживал отношения президент этой фирмы, чудесный человек. Потом, когда он приезжал в СССР, то бывал у нас дома, мы его всегда принимали. А когда он провожал Иннокентия Михайловича из Японии, то уже буквально в аэропорту, незадолго до вылета, сказал: «Что же это мы ничего не передали для вашей жены? Что она любит?». Иннокентий Михайлович ответил: «Она любит бусы». Действительно, я любила бусы и смолоду их носила. Тот кому-то из своих подчиненных что-то сказал, и буквально через полчаса принесли какой-то сверточек. Когда Иннокентий Михайлович прилетел домой, он мне преподнес эти бусы, ожерелье из японского жемчуга. Это такое тепло, удивительное чувство доброты, связь всех людей на этом маленьком земном шарике.

И если мы приезжали куда-то на отдых, я помню, в Болгарию, еще в советское время, ездили по особому приглашению, условия по тем временам были великолепные. И там началось: Иннокентий Михайлович захотел кататься на водных лыжах – к лодке цепляют лыжи и на скорости мчатся. Он встал и тут же поехал. Как будто всегда этим занимался. Никто не смог последовать его примеру, ни у кого не получилось. Он был единственным. И потом он в совершенстве овладел и этим искусством. Причем все очень легко и весело, с чувством, с отдачей.

А во время съемок «Гамлета», кроме верховой езды, начались занятия по фехтованию. Что тоже непросто, но у него получалось блестяще. Технике фехтования его обучили, но все, что касалось жизни его персонажа, было уже только его задачей. Он должен был обжить это настолько, чтобы все умения стали его привычными. В «Гамлете» он однажды летел на лошади. По сюжету нужно было осадить лошадь, когда перед ними оказалась какая-то ограда. Он перелетел через голову лошади, ударился об ограду и повредил себе ногу, из-за чего на несколько дней съемки были отменены.

Нужно сказать, что Иннокентий Михайлович многому учился в процессе работы, но никогда не учился актерскому мастерству. Он не смог учиться, не сложилось. Время было не то, надо было зарабатывать на хлеб, как-то выживать, когда он вернулся с войны, а дошел он до Берлина. Солдатский опыт ему очень пригодился в фильме «Солдаты», он ведь все это испытал на себе.

Как художник по костюмам, могу сказать, что наш Иннокентий Михайлович что бы ни надел, казалось, это костюм из его жизни, так естественно смотрелся. На некоторых смотришь – не такая линия, не такая выточка, не так сидит. И Иннокентий Михайлович что бы ни надел, видишь, что облик свойственен именно этому персонажу.

Костюмы для фильма «Гамлет» создавал наш великий художник Симон Вирсаладзе. Он создавал их очень долго и мучительно. Наконец, костюм Гамлета был найден точно. Иннокентий Михайлович обживал костюм безукоризненно.

А в обычной жизни он любил иногда совсем просто одеваться. Как-то копались в огороде во время отпуска, он – с лопатой, в каких-то драных штанах, в какой-то шапочке, в старой майке, и вдруг у забора появляется почтальон с телеграммой. А телеграмма оказалась от Сергея Федоровича Бондарчука. Он Иннокентия Михайловича приглашал на пробы в кинофильм «Степь», который собирался снимать. Царствие Небесное Сергею Федоровичу, тоже наш великий актер и режиссер величайший.

Бондарчук предложил ему роль Моисея Моисеевича, очень колоритного держателя постоялого двора. В телеграмме значилось: «Прошу немедленно дать ответ». Иннокентий Михайлович как был в этих, буквально, рваных штанах, он к посторонним людям спиной повернуться не мог, потому что сзади все уже было совершенно ветхое, рваное. Но в том, в чем был, он сел на мопед, я сзади. Говорю: «Кеш, дорогой, надо одеться, мы же идем на почту» – «А, дружочек, не мешай мне». Действительно, время не терпело, потому что до почты надо было ехать километров пятнадцать, и еще неизвестно, что там будет, почта-то сельская. Приехали туда. Иннокентий Михайлович пошел к почтовому окошку. Пока он писал текст телеграммы, другие посетители почты, пристально рассмотрев его, стали перешептываться. Потом они обратились ко мне, так как видели, что я вошла с ним: «Посмотрите, это же Смоктуновский». А я говорю: «Да? А кто такой Смоктуновский?» «Да вы посмотрите, в каком он виде! Это же неприлично, какое неуважение к людям!» А Иннокентий Михайлович никакого внимания ни на что не обращал, он всегда был подчинен только творчеству, только творческой цели. У него не было никаких размышлений о переодеваниях, о том, что прилично, неприлично, благопристойность напоказ была ему не свойственна. Он мог нелицеприятно высказать свое мнение, любое впечатление, и всегда это было очень искренне.

Иннокентий Михайлович любил все свои роли. Нет, любил – это не то слово, он жил ими. Когда спрашивают, а были ли у него друзья, отвечаю, да! Все, что он играл, – это и были его великие друзья. Ведь надо было вникнуть в жизнь Гамлета, прочитав Шекспира, проникнуться этим. И видно же, когда мы смотрим Гамлета, сколько сил душевных, физических вложено. Это надо спросить у Настеньки Вертинской, которая играла Офелию, когда он ее мертвой хваткой там хватал. А была ли это любовь? Была, конечно, была любовь к Офелии, и так все это он проживал по-настоящему во всех своих ролях.

Князя Мышкина своего он обожал. Это тоже уникальное, врожденное, от Бога актерское чувство. Не было больше такого актера и нет, который бы мог бесплотность передать, как бы выявляя духовную суть героя, духовный свет Мышкина.

Иннокентий был человеком очень непритязательным в быту: к пище, к одежде, к укладу домашнему был равнодушен. Он всегда был занят единственным – слиться, подчиниться или перевоплотиться в того или другого удивительного человека. Это от Бога было как бы запрограммировано в нем.

От Бога все, от Бога. И семья его тоже была замечательная. Его мама Анна Акимовна, чудесная была женщина. Она жила у нас несколько лет, когда приехала в Москву дорабатывать пенсию.

Помимо всего, Иннокентий Михайлович кормил огромную семью. Тогда было принято помогать родным. Мне очень помогала моя сестра, которая жила в Ленинграде. Когда я переехала в Ленинград, быт был довольно сложный. Не то что сейчас у некоторых известных людей – и прислуга, и гувернантка, и повар, и макияж на дому. А тогда я была в одном лице: встретить, еду подать, навести в комнате порядок, и еще ребенок маленький. Поэтому с работы я ушла. И Иннокентий Михайлович должен был один обеспечивать семью. Поэтому он очень много работал.

С окружающими у него были сложные, подчас мучительные взаимоотношения. Но опять-таки это не был каприз, а скорее защита. Ему ведь нелегко все давалось. Это муки творчества, как говорил Достоевский. Он говорил: «Жизнь великого художника – это муки творчества и вдохновение». А некоторые принимали его муки за капризы. Он мог быть не очень внимательным в своих взаимоотношениях с режиссером. Он мог повздорить, он мог что-то резкое сказать. Часто мне звонили и жаловались. А я отвечала: «Каков он есть, таким вы его и принимайте».

Таким и мы в семье принимали Иннокентия Михайловича. Выйдя замуж за актера и почувствовав долг ответственной любви, я и в дальнейшем любила, и ценила в нем именно то, что было ему свойственно как доброму человеку, ответственному мужу, отцу наших детей.

С некоторыми режиссерами у него складывались замечательные отношения. Например, с Анатолием Васильевичем Эфросом, когда Иннокентий Михайлович принимал участие в съемках фильма «В четверг и больше никогда». Этот фильм можно смотреть бесконечно. И я смотрю его довольно часто, хотя знаю уже наизусть. Поразительная атмосфера в кадре, прекрасные актеры… Какая чистота, сколько воздуха! Как это удалось Эфросу? И у Иннокентия Михайловича проявилась такая удивительная гибкость и удивительное умение быстро с людьми находить общий язык, запросто общаться.

Так же было и в нескольких других фильмах, где он снимался. На съемках картины «Неотправленное письмо» тоже не было никаких конфликтов. Хотя фильм снимался в очень тяжелых условиях. Там снимались настоящие актеры-подвижники: Василий Ливанов, Женя Урбанский, Татьяна Самойлова – замечательная актриса. С ними со всеми у Смоктуновского были чудесные отношения, это я знаю. Прекрасные были отношения с Андреем Сергеевичем Михалковым-Кончаловским. Андрей Сергеевич приехал к нам на дачу под Ленинград. Это было совершенно удивительное появление на даче такого замечательного человека, Кончаловского, которого все обожали. И мы в том числе. Хотя роль он предложил, как мне тогда казалось, совсем некстати. Иннокентий Михайлович находился в отпуске и должен был отдыхать. А тут предлагают роль какого-то трубача.

Андрей Сергеевич сказал, что он приехал со сценарием. Иннокентий Михайлович отвечает, показывая на меня: «Поговори с ней, что она скажет». Я говорю: «Друг мой, ты же знаешь, что я скажу, ты в отпуске и должен отдыхать. Никаких съемок быть не должно». Андрону это было совершенно непонятно. Он сказал: «Я никогда не слушаю, что мне говорят женщины».

С Кончаловским приехала Леночка Коренева, очень юная и прекрасная. Отошли на прогулку в лес – Андрон, Иннокентий Михайлович и Леночка. Погода была чудесная. Надо знать Карельский перешеек, эти леса, этот удивительный воздух. А когда вернулись, Иннокентий Михайлович мне сказал: «Дружочек, я поеду сниматься, мне неудобно отказать Кончаловскому». Ну что ж, ехать так ехать, и увезли они Иннокентия Михайловича сниматься в роли трубача в картине «Романс о влюбленных».

А потом уже от Андрона последовало приглашение на роль дяди Вани. Это удивительный фильм! Я обе эти картины обожаю, потому что там была некая атмосфера, благородство, отсутствие пошлости, такая воплощенная искренность и такая одухотворенность. Купченко – Соня, Иннокентий Михайлович – дядя Ваня, Ирина Мирошниченко – Елена Андреевна, Сергей Бондарчук – Астров. Великие актеры, великий фильм! Но, к сожалению, его нечасто показывают. А нужно показывать снова и снова, ведь это наше национальное достояние.

А потом уже был Чехов в спектаклях «Иванов», «Дядя Ваня» во МХАТе… Олег Николаевич Ефремов пригласил Иннокентия Михайловича во МХАТ, благороднейший, добрейший человек, который во всем считался с Иннокентием Михайловичем. Это же был умнейший человек, знавший очень хорошо всю эту театральную кухню и актерскую жизнь на собственном опыте. Поэтому низкий поклон всем тем великим людям, которые окружали Иннокентия Михайловича.

Иннокентий Михайлович был востребован во многих направлениях. Он и пластинки записывал, и фильмы озвучивал, и читал тексты за кадром, и дублировал. Очень много на радио читал.

Однажды во время отпуска его вдруг пригласили дублировать фильмы с Чарли Чаплином. Конечно, он согласился. Зритель, когда смотрит, просто не обращает внимания, что это фильм на русском языке, это самый настоящий Чаплин!

Много, очень много Иннокентий Михайлович сделал в искусстве. Это было некое наитие, мучительный труд, поиски бесконечные.

Не раз писали, что он любил женщин. Его искусство сводило с ума многих женщин, они признавались ему в любви, делали какие-то безумные поступки. Он их слушал, он смеялся, он не мог никого обидеть. Через его душу и жизнь они все проходили, он любил людей, и этих женщин тоже. Были у него поклонники и поклонницы, была такая Ольга Аполлоновна Малинина – педагог по вокалу, знаток театрального искусства, это просто чудо было. Она ходила на каждый его спектакль. Иннокентий Михайлович, действительно, любил поклонников, но была у него некая незыблемая защита от всего внешнего, что мешало его работе. А люди, люди – они ведь очень доверчивые, он никак не мог обмануть их доверия. Он всячески старался поддержать человеческое братство, он даже и говорил «спасибо, брат», когда ему оказывали какую-то услугу. И это бывало часто. К примеру, едем на машине, полетело колесо или еще что-то. Он сам это отлично все делал, не было никаких проблем. Ночью ехали однажды, пришлось колесо менять, запаску вытаскивать в темноте. Кто-то остановился и помог. Иннокентий Михайлович говорит: «Спасибо, брат».

Бывали такие случаи, когда кого-то надо было посещать в больнице, кого-то надо было устраивать в больницу, кому-то помочь найти работу. К Смоктуновскому бесконечно обращались как к известному влиятельному человеку. И, помимо творчества, это была его вторая работа.

Неукоснительно его касалось все, что происходило на его Родине. Это был человек, влюбленный в свою страну. Ему ведь предлагали оставаться за рубежом. Но он и подумать об этом не мог. Любовь, привязанность к Родине – это была основа всего.

Как он начал сниматься в «Берегись автомобиля»? Машеньке было тогда пять месяцев всего. Мы жили на даче. Иннокентий Михайлович был болен и получил отпуск, лили проливные дожди, но мы оставались на даче. Не знаю, как сумел Эльдар Александрович Рязанов проехать по этой непогоде, но прикатил к нам на дачу.

Так вот, Иннокентий Михайлович был болен, он тогда снимался в роли Ленина – да, была такая эпопея в его жизни. И Рязанов Иннокентия Михайловича уговорил, взял с него даже расписку, что он дает слово приехать на съемки. Нет главного героя, Юрий Никулин, тоже наш добрый друг, царство ему небесное, сломал ногу, а снимать-то надо, план горит, время летит. Иннокентий Михайлович написал расписку, и Эльдар Александрович уехал. Причем Рязанов обещал замечательные условия. Буквально через несколько дней, не успев поправиться, Иннокентий Михайлович поехал на съемки, и тут же началось обучение вождению. Никогда он не сидел за рулем машины, но сумел овладеть этим. Он стремился все делать сам, несмотря на то, что был у него замечательный дублер-каскадер, который самые сложные сцены должен был делать за актера. Он потом тоже приезжал к нам на дачу в Горьковское. Чудесный такой атлет.

После обучения вождению Иннокентию Михайловичу права были выданы без экзаменов. В дальнейшем он всегда сам вел машину. Это тоже было его любимое дело. Он всегда говорил: «За рулем я отдыхаю».

Такова жизнь актера. Не успевал он войти в дом, как сын требовал внимания: «Папа, я хочу вот такую-то постановку сделать». Он под столом устроил какую-то хижину и хотел что-то изображать из жизни индейцев. Ему тогда было уже, наверное, лет девять. «Папа, ты должен то-то и то-то делать со мной». А папа устал так, что ему не до чего. Говорит: «Мы с тобой на даче, когда я буду в отпуске, там, на чердаке, сделаем настоящую сцену и всех мальчишек позовем».

Иногда в начале работы он говорил: «Я плохо себя чувствую, я не могу сниматься».

Он хотел не того, чтобы его пожалели, а посочувствовали. Конечно, я сочувствовала ему, я-то сама не умею играть и никогда бы не стала актрисой. Говорю: «А зачем ты вообще стал актером? Я вот никогда не хотела, и не была бы, и не могу, и не хочу. А раз ты актер и тебе предлагают роли, то, наверное, надо работать так, как ты умеешь это делать». Думаю, кризисы бывают у многих творческих людей.

Говорил об этом, опять же, Достоевский и другие великие творцы. А Пушкин, он же искал смерти! Вроде бы легкость такая в творчестве, необыкновенная поэзия, даже не поэзия, а фантастическая музыка слова, в которой столько жизни. А он искал смерти. У него это была не первая дуэль с Дантесом, и до этого были дуэли. И вся жизнь была экстремальной, вся – в муках творчества. А Чайковский? Чайковского Иннокентию Михайловичу посчастливилось сыграть. Фильм фантастический! Но, опять же, его мало показывали, хотя зрители его ценили. Приезжала одна женщина из Австрии – Юта Хабермен, каждое лето приезжала. Это была очень пожилая женщина. Она жила в гостинице и раз в два-три дня приходила к нам в гости, чтобы поиграть с детьми и пообщаться с Иннокентием Михайловичем. И она говорила: «“Гамлет” и “Чайковский”, больше я ничего не смотрю». Юта по-немецки говорила, русского не знала, приходила с переводчицей. В фильме Иннокентий Михайлович прожил жизнь Чайковского в простоте, так он говорил. И долго переводчица не могла перевести именно это выражение – «в простоте». Он показал реальную жизнь великого музыканта и человека, который оставил нам такую удивительную музыку. Показал муки творчества, которые так или иначе свойственны всем творцам. Ни один великий художник не жил легко. Но при этом они были счастливы.

Так и мы с Иннокентием Михайловичем прожили длинную, трудную и очень счастливую жизнь. Потому что постоянно соответствовать обстоятельствам, статусу, обязанностям – нелегко. Иннокентий Михайлович соответствовал всем этим выпавшим на его долю персонажам, и это, конечно, большое счастье. Это удовлетворение от того, что ты сделал. Вот в этом, по сути, и состоит, наверное, счастье человека, а не в каких-то каждодневных удовольствиях, и даже не в признании.

В актерской среде очень много чудесных людей, доброжелательных, с определенным психологическим чутьем, которые Иннокентия Михайловича понимали. Они понимали, что актер такого дарования, актер милостью Божьей, он не может соответствовать толпе. А вместе с тем он был открыт людям, не было такого случая, чтобы кто-то позвонил в дверь, и мы не открыли. Всегда, если Иннокентий Михайлович был дома, он обязательно выходил, приветствовал и приглашал в гости. Посещали нас очень интересные люди, необыкновенные. Часто неожиданно, спонтанно, что иногда становилось проблемой. Особенно для меня, потому что мне нужно и важно было в семье сохранять порядок, режим, какие-то правила было необходимо соблюдать. Потому что ведь были дети. И, потом, дом великого актера, он должен был содержаться в очень большом порядке. А Иннокентий Михайлович всегда был людям открыт, был рад общаться.

Только в конце, иногда стали появляться такие люди, что лучше бы они и не появлялись, к нему пришла определенная усталость от людей, появилось напряжение. Люди-то разные, не всякий понимает, что если он актеру поклоняется, особенно это касается женщин, то это совсем не значит, что он или она должны этого актера беспокоить и приходить, и рассказывать какие-то свои идеи, и еще с какими-то просьбами обращаться, и настаивать на какой-то дружбе. Но были и деловые просьбы.

Молодые актрисы, актеры, пробивавшиеся в профессии, приходили почитать ему, приходили режиссеры с замыслами, со сценариями. Иногда совершенно немыслимыми, хотели через него протолкнуть как-то свою работу. Его же везде узнавали, куда бы он ни пришел. Поэтому он мог чем-то помочь и часто помогал.

Последнее, можно сказать, мое воспоминание, когда у нас была собачка, а Иннокентий Михайлович очень любил животных, и если он выходил гулять с собачкой, то обязательно кто-нибудь подходил к нему с беседой, с какими-то вопросами. Однажды подошел к нему батюшка. Около нас храм тогда открыли – подворье Валаамского монастыря. И батюшка с подворья поздоровался с Иннокентием Михайловичем и спросил, как он себя чувствует, почему он не приходит в храм. На самом деле, Иннокентий Михайлович был глубоко верующим человеком, и он сказал: «Я хожу в храм, только к вашему я еще не привык, он только недавно открылся, а я хожу в храм Николы в Кузнецах». Разговор со священником продолжился. «А как у вас жизнь в храме, батюшка?» – «Да у нас жизнь-то хорошая, но еще бедствуем, нет икон у нас хороших, все более бумага». – «Да я вам подарю чудесную икону». У Иннокентия Михайловича был иконостас, он, собственно, и сейчас есть в доме. Он очень любил церковное искусство: иконопись, духовную музыку. И он сказал батюшке: «Я вам подарю чудесную икону святителя Николая Угодника». Пришли из храма казаки и взяли эту икону, несли вдвоем, такая была тяжелая большая икона. Сейчас она висит в храме, и там табличку сделали уже после его смерти, что это дар Иннокентия Михайловича Смоктуновского.

Начни о таком человеке рассказывать, и нет конца. Он влиял на все, что его окружало. Он был притяжением культурного и духовного поля, и до сих пор меня удивляет, как его хватало на все.

А через два месяца после того, как вынесли икону, Иннокентия Михайловича не стало. Покинул он нас, уехал отдыхать в санаторий и там, ночью, скоропостижно скончался.

Икона, подаренная храму, стала каким-то знамением, что Бог его призвал. Думаю, эта икона его там охраняет, вернее, не икона, а сам святитель Николай Угодник. А мы остались с памятью о нем, в бесконечных непостижимых мыслях о жизни нашей земной и небесной…

Первый фильм, в котором я увидел на экране отца, – «Гамлет». Мне исполнилось лет шесть или семь, я был с мамой в обычном ленинградском кинотеатре. Меня очень напугала сцена представления актеров – очень эмоциональная, подстроенная Гамлетом, как вы помните, специально, чтобы напугать королеву и короля. После фразы «и в ухо яду влил» просмотр наш был закончен, я закричал от страха, и мы с мамой ушли. «Гамлета» целиком я увидел уже лет в пятнадцать. Но тема «Гамлета», аура этого фильма с детства были со мной.

Мы ведь жили вместе с отцом в Эстонии в местечке Вяэна-Йыэсуу, когда снимался фильм. Я помню замок на берегу моря, огромный, в натуральную величину. Построен он был из проволочных ящиков для молока. В этих ящиках раньше привозили молочные бутылки, и в них же молоко продавалось в магазинах. Из такой молочной тары построили каркас замка Эльсинор; между проволочными ячейками проложили ткань, и все сверху залили цементом. Потом замок должны были взорвать. Мне кажется, – ведь не приснилось же это мне позже и не придумалось, – что я вместе с другими мальчиками играл на стенах этого замка и в его галереях. Играли в прятки, но впечатление от съемок шекспировской трагедии сопровождало наши детские игры. Помню, что было страшно. Ведь именно в этих коридорах и залах видел Гамлет Тень своего отца. Многие моменты съемок я хорошо помню, хотя мне было пять или шесть лет. Может быть, что-то позже я досочинил в воображении. Все-таки мы провели с отцом в экспедиции месяца полтора, и ощущение огромного труда, совершающегося над этим обрывом, на фоне построенного из молочных каркасов замка, стоящего на берегу моря, надолго осталось в памяти.

Многие моменты редкого отдыха я помню, как сейчас. Эти места Эстонии были приграничной закрытой зоной, охраняемой пограничниками. Поэтому в лесах было множество белых грибов, а в водоемах – форели с красной икрой. Пограничники приглашали отца с мамой и со мной в лес за грибами и на речку. Как-то мы с мамой в азарте поиска грибов заблудились и вышли на большую поляну. Не знаем, куда идти дальше. Решили ждать, пока нас найдут. Еще даже не стемнело, когда на краю поляны появились две приземистые «амфибии» – бронетранспортеры. Военные нашли нас. Вижу день, когда отец без грима прискакал на лошади в поселок, где мы жили. Незабываемое впечатление. Помню кошечку, которую мы завели там, и в честь стоящего неподалеку замка Кэйла-Йоа назвали Кэйлочка. К сожалению, кошечку пришлось оставить там. И когда вернулись в Ленинград, моя дорогая любимая мамочка плакала: «Как же Кэйлочку мы не взяли?»

Мне, ребенку, тогда казалось, что отец был на съемках «Гамлета» главным, главнее режиссера Григория Козинцева; казалось, что все снимается так, как велит и как хочет он. Но когда я повзрослел, отец рассказывал мне о приемах Козинцева. Он отводил отца в сторону от других актеров и говорил: «Как вы думаете, Иннокентий Михайлович, как мы будем снимать этот эпизод?» Отец отвечал: «Мне кажется, вот так и вот так. А это хорошо было бы попробовать сделать вот так». После этого Козинцев резко отталкивал отца и кричал группе: «Всем слушать мою команду! Иннокентий Михайлович, займите свое место!».

Тяжкий труд, огромное напряжение. Ими сопровождались все роли отца, положительные и так называемые отрицательные. Так называемые, потому что у большого актера нет отрицательных ролей.

Много позже на сцене МХАТа, в течение трех или четырех лет, мне посчастливилось наблюдать актерскую работу отца вблизи, будучи рядом (я был одним из статистов в спектакле «Господа Головлевы»). И это одна из моих любимых ролей отца. Я впервые ощутил, что он играет везде не только героя, но и свое отношение к нему, одновременно перевоплощаясь в определенный образ и пропуская все через себя. Потому что нельзя иначе. Невозможно держать зрителя огромного зала на одной «отрицаловке», и хорошему актеру приходится полностью переживать за самые страшные события, которые происходят, и пропускать их через свое отношение, через свою боль, через свое страдание. Какой это тяжкий труд!

В «Маленьких трагедиях» мы тоже играли вместе – отца и сына в «Скупом рыцаре»; но здесь моему отношению очень мешает неприятие себя в этой роли. После нескольких показов меня стало ужасно раздражать несовершенство моей работы. Другой артист мог бы сыграть эту роль лучше. Не нахожу ни одного удачного своего кадра. Просто загримировали, одели в рыцарскую одежду, и я изображаю самого себя.

Несмотря на вечную занятость, для нас с сестрой он был замечательным отцом, старался во всем помочь. Одно время я сопровождал его в гастрольных поездках, когда МХАТ ездил по Союзу – Томск, Красноярск. Без меня ему было бы гораздо легче, потому что он постоянно боялся моих промахов, что я опоздаю на спектакль (я не опаздывал, но всегда приходил впритык). Его это расстраивало, так как для него первое условие работы, как он мне объяснял, – пунктуальность.

Актерская профессия – это производство, говорил он мне, и опаздывать здесь нельзя. Если человек приходит вовремя, с ним можно работать, а если нет, то никому такой работник не нужен.

Один раз он взял меня с собой в киноэкспедицию на Урал на месяц, где в самом северном районе снимал пермяк – Михаил Заплатин, создатель фильмов о сибирской природе. Мы жили в избушке, спали на полу, накрывшись накомарниками; для отца это все было тягостным испытанием. Он терпел массу неудобств, особенно из-за своего диабета. Но ему как отцу важно было, что я рядом с ним, что люди видят, как я справляюсь с работой. Он был прекрасным отцом. Если хотел ободрить, то горячо хвалил даже за малое: «Молодец! Все ведь очень просто. Почему бы всегда так не делать?» Или еще одна любимая фраза: «Будь дружочком!» Если просил о чем-нибудь меня или сестру: «Будь дружочком!»

Он вообще не очень любил путешествия и предпочитал работать дома. Ему с его болезнями так называемый отечественный сервис был тяжеловат. Очень ценил домашний уют, заботу моей матери, когда всегда готов обед, выстирана и выглажена одежда и можно ни на что не отвлекаться в работе над ролью. И тем не менее он был «профессионалом-командировочным». Мог сам себе и выгладить, и постирать. Вот только с диетической пищей в нашей провинции всегда было сложно, и часто в экспедициях и на гастролях его мучили боли в желудке, он не спал ночами. Работу его это, конечно же, осложняло.

Он отдыхал мало, даже если экспедиция была за границей или на юге, например, в Сочи. Ведь основное время он проводил на съемочной площадке, где от жары постоянно тек грим, где очень дискомфортно в тяжелой и неудобной одежде, особенно если фильм «костюмный». Я лично эту одежду начинал ненавидеть уже на третий день.

Главным в жизни моего отца был тяжкий постоянный труд. Папа отличался удивительной скромностью, никакого пижонства. Была бы вещь удобна – и все. Я не помню, чтобы он привозил себе что-нибудь из заграничных поездок. Матери привезет, мне, сестре, а спросим: «Что себе-то привез?» – и окажется, что практически ничего.

Одно время он увлекался иконами. Собирал их с 1965 по 1973 год. А потом все раздарил. Разным людям. Приезжают из-за границы. Что им подарить? Дарил икону. Это не просто подарок. Это духовный поступок. Дарил он и очень дорогие иконы самым разным людям, не только друзьям. Разумеется, не из-за желания что-то получить взамен, а просто из чисто человеческого импульса – желания что-то подарить на память. Здесь даже не широта, а естественность его души.

Ему приходилось слишком много общаться с людьми во время работы. Его то пытались заинтересовать своими проектами или идеями, то просто приглашали провести вместе время. Бесконечно сыпались предложения интервью, концертов, приглашения на роли. Просили совета, помощи. Надоедали поклонницы «со сдвигом». И когда была возможность, он пытался уйти от контактов. Даже на даче, на Икше, куда он очень редко выбирался, обязательно приходили, и с вопросами, – один, другой, третий. А он приезжал всего на день-два и удивлялся: «Ну как же люди не понимают, что я приехал отдохнуть!»

Какие-то вопросы требовали неотложного вмешательства и решения, когда он состоял в правлении кооператива. Мама его постоянно ругала за то, что он взял на себя еще и эту работу. Но ведь его просили, а отказать обычно было для него сложно. А вместе с тем и найти время на все было просто невозможно. Поэтому иногда мама говорила, что отца нет дома. Ему было тяжело: получалась постоянная занятость и острый дефицит времени.

Он очень любил Икшу и, когда приезжал, часто стоял у окна, смотрел и говорил: «Боже, как здесь хорошо!» И мы надеялись, что с возрастом он будет меньше сниматься, меньше работать и жить на Икше. Отец мог бы там отдохнуть, воплотить в жизнь свои литературные планы; он уже начал писать воспоминания о детстве, о своей семье, о Сибири, о жизни на фронте. Ему удалось очень мало сделать, хотя то, что я читал, мне очень понравилось: это воспоминания о фронте, о его отце, о детстве. По-моему, он обладал еще и большим литературным даром. Он и здесь был очень требователен к себе. К сожалению, мы остались без этих воспоминаний, которые, думаю, были бы очень интересными и нужными. Увы, этого уже не восполнить.

Он не позволял себе отдохнуть. Во-первых, потому что в работе была его жизнь, и он не мог уже отдыхать вне работы. Хотя он говорил, что ему тяжело работать, что устал, но ссылался на нас: «Надо ведь вас кормить, на что вы иначе будете жить?» Но главным было то, что он уже не мог существовать без работы. Он находился в своей ауре, он этим дышал и жил, работа даже давала ему какой-то отдых.

В основном он полностью отдавался своим ролям, но кое-что было, конечно, просто работой ради заработка. И тогда он, на мой взгляд, не тратился полностью, а просто использовал навыки мастерства.

Он любил природу. И когда был на Икше, то не просто созерцал ее, а возился на огороде, выращивал цветы и овощи, посадил облепиху, ивы посадил. Мама с сестрой до сих пор за ними ухаживают, поливают. Природу он любил как-то творчески.

Сделал клумбу с цветами перед нашим балконом. Может, случайно получилось в форме «8» – числа вечности. Сознательно он такого бы никогда не сделал. Это противоречило его характеру. Он просто хотел сделать что-нибудь красивое, чтобы было приятно смотреть из окна. Но клумбу попросили убрать: мол, нечего здесь самоутверждаться.

Еще он любил читать. Ему приходилось много читать, так как это было тесно связано с работой. И не только пьесы и сценарии, разные литературные произведения. Он не просто читал, а делал выписки, отмечал. Когда я был студентом, я вместе с ним работал над князем Мышкиным (это была идея одного моего сокурсника по Щукинскому училищу) и видел, как отец буквально каждое предложение из романа подвергал такому анализу, изложение которого уместилось бы, наверное, на двух-трех листах. Литературу он любил всерьез. Он считал, что актерская работа и литература – это не только искусство, но и наука – наука изучения человека. Считал это одним из серьезнейших дел, которое можно приравнять к работе врача, так как и врач, и актер, и литератор занимаются изучением и излечением человека. А в качестве отдыха очень любил читать «Сто лет одиночества» Маркеса. Любил детективы, приключенческие книги, которые читал для развлечения. Телевизор он редко смотрел.

Выйдет из своей комнаты, посмотрит, что там на экране происходит, скажет две-три фразы и уйдет. Наши телевизионные фильмы с обилием быта в основном ему были не интересны. Он также очень скептически относился к массовому западному кино, с его культом суперменов. Иногда, конечно, он отдыхал, просматривая развлекательные фильмы, но так, как взрослый человек отдыхает, наблюдая за игрой детей. Просто это давало ему возможность расслабиться.

Он в жизни больше всего любил стабильность. Был тружеником прежде всего. Он был слишком увлечен работой, она требовала огромной отдачи и напряжения, прежде всего сердечного. Она помогала жить ролью, проживать ее на самом деле, но отнимала очень много сил, здоровья. Поэтому он так рано умер.

Больше всего папе не нравилась поверхностность. Непродуманное, неподготовленное исполнение роли. Иногда он меня на репетициях критиковал, что недостаточно сейчас, здесь проникновения, в существовании, в образе. Надо попытаться глубже ощутить то, чем должна сейчас жить твоя героиня. И от этого идти, а совсем не от текста. И конечно, к себе он был всегда очень требователен. «Для актера, – говорил он, – важна самодисциплина». Не только должно быть все очень хорошо продумано – грим, костюм, мизансцена, и выучен прекрасно текст, но важна самодисциплина, умение организовать себя, все подчинить тому, как будет строиться творческий процесс. И быть максимально готовым к работе, невзирая ни на какие другие моменты. Это самое первое условие, так папа всегда говорил. И, еще раз повторюсь, сам он был крайне ответственным в работе. Это такое замечательное его качество, что всегда он умел все подчинить своей творческой работе. Работа над поиском и грима, и костюма могла идти очень долго, пока отец не находил именно то, что ему нравилось для этого образа. Потрясающий профессионализм вместе с удивительной одаренностью – такое замечательное сочетание было в папе. Наверное, на этом перекрестке и рождается гений. В соединении таких редких качеств.

Папа был очень добрым и светлым человеком. Он говорил, что у его персонажей, не у всех, но у многих, может быть, есть его доброта. Он как бы вселял в них это качество. Папа освещал жизнь вокруг себя особым светом. При нем, конечно, и наша жизнь была наполнена этим отблеском. Все было высоко и прекрасно. Папе все удавалось, может быть, еще потому, что у него была потрясающая, совершенно уникальная трудоспособность. Он мог очень много работать. Актерский труд требует полной самоотдачи. И он всегда отдавался ей без остатка. И неважно, когда – во время спектакля, съемок или репетиций. Всегда. И точно так же он работал во время записей на радио или на фирме «Мелодия». Сейчас, когда я слушаю эти записи, звучит только голос – и в голосе жизнь. И все, что он читает, я четко вижу перед собой.

Его умение так себя организовать, чтобы были силы на такую огромную работу – это до сих пор для меня непостижимо. Потому что зачастую его расписание было очень плотным, и он мог делать несколько важных работ одновременно. И репетиции в театре, и подготовка к новому фильму, и запись на радио. Еще папа довольно часто озвучивал документальные и научно-популярные фильмы. И даже есть герои мультфильмов, говорящие голосом Смоктуновского. Такое было у него призвание: работать, не жалея себя.

Мама по этому поводу очень сокрушалась: «Кешечка, зачем же ты взял еще работу? Скоро же отпуск, отдохнуть, тебе надо отдохнуть». А он отвечал: «Дружочек, а на что же вы будете есть, когда меня не будет?» Такая тревога у него была за нас. Он с улыбкой и как-то по-доброму это произносил.

Конечно, отдыхать он тоже любил, хотя настоящий отдых редко получался. А когда все-таки удавалось выкроить какое-то время, то предпочитал на даче возиться в земле.

Родители взяли довольно-таки большой по тем временам участок. Мама с папой вместе высаживали грядки с клубникой, и кусты удивительно вкусной малины. Родителям помогала мамина сестра, Рута, то есть занимались огородничеством они, как правило, втроем. А нас, детей, привлекали, когда поспевал урожай, и мы его собирали и ели. Вкусные ягоды поспевали на нашем любимом участке.

И еще у нас в саду росли очень красивые цветы. Маме нравились клематисы, ирисы, еще были такие чудесные цветочки желтенькие, бархотки, а еще помню, росли цветы, которые в просторечии называются «жарки». Как-то раз папа посадил подсолнух. И огромный такой подсолнух вырос!

А еще на даче мама с папой посадили ивы. Маме подруга подарила три саженца. Но, возможно, это были какие-то южные растения, и поэтому два первых саженца сразу же погибли, а третий все-таки выжил.

Помню, папа, когда приезжал на дачу, широко раскрывал руки и, делая глубоких вдох, говорил: «Как здесь замечательно, какой здесь воздух!»

Дача наша под Москвой находится недалеко от водохранилища, и вода там совсем близко. Папа очень любил купаться. Он хорошо плавал. Мог долго лежать на спине без надувного матраса. Еще он неплохо освоил водные лыжи. Это занятие ему тоже очень нравилось и давало большой заряд энергии. Водные лыжи – непростой вид спорта, но и это у отца получалось очень органично. Все-таки у папы была очень хорошая восприимчивость и обучаемость, такое редкое свойство быстро приобрести нужные навыки, уметь полностью владеть собой и своим телом.

Позже появилось еще одно увлечение. Однажды с очередных гастролей папа привез видеокамеру и стал нас на нее снимать. Помню, как-то на даче он попросил, чтобы я ходила по берегу пруда, и я ходила, а он меня снимал.

Папа нас с братом очень любил, старался во всем помогать. Например, он одно время даже пытался вместе со мной держать диету, видя, как трудно мне это дается. Организм растущий, которому необходимо питание для роста, для нормального формирования. Но занятия балетом требовали отказывать себе во многом. Я оповещала родителей, что у меня диета и мне нельзя есть то, то и то. И папа вместе со мной держал диету, чтобы мне было не так досадно, оттого что нельзя есть то, что всем другим можно. А вдвоем с ним мне было легче. И я тогда сочинила шуточное стихотворение:

Папа без диет следил за тем, чтобы быть в физической форме. Летом он занимался водными лыжами, зимой иногда ходил на лыжах в лес, если было время. Для физической формы, для активности, для силы. Еще был у него эспандер, для того чтобы силу рук и плеч поддерживать. Он с этим эспандером занимался, и физической зарядкой занимался всегда.

Обо мне папа очень заботился. Когда я была совсем маленькой крохой, сделали мне прививку от оспы, тогда еще делали эту прививку. Года три мне было или даже меньше. Помню, что-то пошло не так, место укола вдруг воспалилось, поднялась высокая температура. Я все время плакала и никак не могла уснуть. Папа брал меня на руки, носил по квартире, убаюкивая. Только у него на руках я могла немножко заснуть. И так он чуть ли не двое суток со мной на руках ходил и укачивал, чтобы я не плакала, пока я не начала потихоньку выздоравливать.

Еще до хореографического училища я училась в английской школе, там задавали какие-то упражнения на английском языке, и папа старался вникнуть, что это за упражнения, и помогал, поскольку сам немного владел английским. Говорил мне: «Учи обязательно английский, всегда пригодится, очень хорошо знать иностранный язык, особенно английский – это язык, на котором общается огромное количество людей из разных стран». Однажды, когда мы на уроке английского проходили тему «время», надо было самим смастерить часы. Я говорю: «Папа, нам задали сделать часы, надо будет через несколько дней на урок их принести, помоги мне, пожалуйста». Быстро-быстро папа извлек откуда-то очень хорошие куски картона и нарисовал очень красивые часы. Еще нашел какой-то круглый элемент, на который поместил стрелки, тоже вырезанные из картона. Так он мне смастерил часы для урока английского. Они были очень красивые и самые лучшие в нашем классе.

Когда я училась в хореографическом училище, папа, видя, как не жалею себя, часто говорил: «Может, не надо так сильно этому отдаваться, потому что можно перенапрячь организм, всегда есть такая опасность. Сейчас ты так много сил этому отдаешь, а в какой-то момент просто устанешь». Он не просто так мне это все говорил, поскольку последние два года в училище я еще занималась дополнительно, помимо основной учебы. Так что теперь мне понятно, почему папа так беспокоился, и, надо сказать, не напрасно. Когда я закончила пятый класс, а в хореографическом училище он равняется восьмому общеобразовательному, педагоги сказали родителям: «Ваша дочь, конечно, старается, и есть у нее успехи, но не так уж много природных данных. И имеет смысл задуматься, может быть, лучше уйти из балета?» Помню, папа мне тогда говорил: «Машенька, тебе надо подумать, раз так много сил для этого надо, а педагоги говорят, что у тебя не так много данных, все-таки лучше уйти? И тогда я буду тебе помогать, постепенно станешь осваивать драматическое искусство». Вот примерно так папа со мной говорил, но я тогда его не послушала. Он уже тогда пытался меня потихоньку склонить в сторону актерской профессии. Да, все-таки надо иногда слушать родителей. Или, по крайней мере, гораздо внимательней прислушиваться к тому, что они тебе говорят. Конечно, надо было прислушаться к папиным словам еще тогда. Но сейчас уже бесполезно себя ругать.

Потом, к сожалению, мне все равно пришлось оставить балетное искусство ввиду того, что у меня произошел резкий набор веса, после чего нельзя было больше профессионально заниматься балетом.

Папа тогда начинал сниматься в фильме у режиссера Леонида Аристарховича Пчелкина, рассказал ему о моей проблеме и попросил: «Леня, может быть, ты найдешь возможность, и Маша сможет как драматическая актриса поучаствовать в фильме?» Леонид Аристархович сказал, что надо сделать фото и кинопробы. После того, как я их прошла, Леонид Аристархович сказал: «Да, она может сниматься. Будем работать».

Конечно, была большая и папина поддержка во время этих съемок. Мы с папой вместе снимались в нескольких фильмах: «Сердце не камень», «Дело Сухово-Кобылина» (там у меня была роль Лидочки Муромской), «Гений», «Дина», «Дамский портной» – последний о трагедии Бабьего Яра.

Кстати, в фильме «Дамский портной» есть у нас с папой и совместные сцены. Это фильм, наполненный трагизмом чудовищного уничтожения тысяч евреев в Бабьем Яру. В фильме «Гений» у нас нет совместных сцен, но папа со мной репетировал. И потом, когда мы были с ним на премьере, папа меня похвалил, сказав: «Машенька, молодец, хорошо у тебя получилось, надо продолжать». И надо было продолжать. Надо было очень внимательно слушать все, что папа говорил. Это, конечно, только сейчас для меня совершенно ясно. Но в тот момент была какая-то самонадеянность, что все знаю сама, но, вместе с тем, для продолжения актерской карьеры мне не хватало уверенности.

С папой я еще участвовала в театральной постановке по пьесе Пера Улова Энквиста «Из жизни дождевых червей» о сказочнике Гансе Христиане Андерсене. Немного отпугивающее название, но пьеса замечательная. Там у меня было две роли. Спектакль готовили для того, чтобы ехать с ним на гастроли в Соединенные Штаты Америки. И уже во время гастролей на меня еще возложили обязанности помощника режиссера. То есть в каждом новом городе, а мы были в десяти американских городах и в одном городе в Канаде, нужно было рассказать сотруднику сцены, на которой мы будем играть, все подробности сценографии спектакля, осветителю рассказать, какие моменты важные непосредственно по освещению, а звукорежиссеру рассказать все о звуковом и музыкальном оформлении спектакля. Во время представления звучала замечательная музыка Альфреда Шнитке.

Во время этой поездки вновь проявилось удивительное папино умение себя дисциплинировать и все подчинять только творчеству. Было много перелетов за довольно короткое время, что само по себе довольно утомительно. Зачастую было так: утром мы только прилетели, а вечером уже выходили на сцену, чтобы играть очередной спектакль. Во время перелетов папа старался немного подремать, отдохнуть так, чтобы к вечернему спектаклю быть в форме. И чтобы спектакль состоялся на самом высоком уровне. Для меня было очень важно наблюдать, как мой отец все кладет на алтарь искусства.

Мое формирование и в жизни, и в профессии, конечно, во многом обусловлено тесным общением с отцом. И огромную силу искусства я познавала через творчество моего отца. Музыку Чайковского я услышала впервые в фильме, где мой папа играл этого великого композитора. Тем прекраснее казалась мне эта удивительная музыка. Тогда я была еще совсем маленькая, поэтому соединение впечатления от музыки и от того, что мой отец и есть этот композитор, произвело на меня глубокое впечатление.

Историю я тоже частично постигала через творчество моего отца. К примеру, историю Смутного времени в России я узнала из спектакля, в котором мой отец играл царя Федора Иоанновича. Этот спектакль шел на сцене Малого театра. То же самое я могу сказать и о литературе. Поскольку, придя в Московский Художественный театр, папа играл во всех спектаклях, которые Олег Николаевич Ефремов ставил по пьесам Антона Павловича Чехова.

Таким образом, творчество моего отца во многом меня сформировало.

В какие-то сложные моменты жизни, которые у меня возникали, папа всегда говорил, что не надо отчаиваться, не надо горевать, мы живем на земле, а над нами есть Бог, и надо верить в то, что Бог поможет. В церковь папа ходил не так часто, но он веровал, и это было его очень личностное, глубокое чувство. Он посещал храм в дни праздников, иногда шел с крестным ходом на Пасху, и меня брал с собой. Таким образом, он меня приводил к вере, это, я думаю, тоже очень важно. Поскольку сейчас мы можем свободно об этом говорить, а в то время открыто веровать в Бога не было возможности. Нужно было как-то тише об этом высказываться. Нельзя было проповедовать свою веру. Но папа веровал, и никогда этого не скрывал. Он хотел, чтобы и мы верили в Бога, чтобы у нас было это чувство, и чтобы Бог нам помогал.

Папа очень дорожил спокойствием в доме, любил, когда между близкими было взаимопонимание. К сожалению, были моменты, когда такое взаимопонимание трудно было находить, но, тем не менее, он нас прощал, потому что любил.

Папа был дружен с некоторыми своими коллегами, несмотря на то, что на дружбу, к сожалению, у него было мало свободного времени. Ведь на общение, на то, чтобы поддерживать дружеские отношения, нужно время, а оно всегда было ограничено. Тем не менее папа дружил с Олегом Николаевичем Ефремовым, с Евгением Александровичем Евстигнеевым, с Андреем Алексеевичем Поповым, со своими коллегами по Художественному театру. Хорошо, когда дружба поддерживается общими интересами, общим творчеством, вернее, когда она из этого, собственно говоря, и рождается.

Если коллеги обращались за помощью и у папы была возможность помочь, то он всегда это делал, старался найти время. Один актер как-то обратился к нему с просьбой, тогда было такое выражение – «выхлопотать квартиру», – и папа помог ему получить квартиру. Для этого им нужно было куда-то вместе ходить, просить, подписывать какие-то письма… И папа это делал не раз.

Постоянную помощь он оказывал родным. У моей мамы есть сестра, и у нее пятеро детей. Папа помогал их устраивать. Когда его племянник как-то приехал в Москву на лечение, отец устраивал его в больницу, что тоже было непросто.

Когда-то дружеские отношения связывали папу с режиссером Розой Абрамовной Сиротой, которая помогала ему в работе над образом Льва Николаевича Мышкина в спектакле «Идиот» в БДТ, в постановке Георгия Товстоногова. Потом она же помогала во время подготовительного периода к фильму «Гамлет». Роза Абрамовна помогала готовиться к роли, репетировать и разбирать некоторые сцены.

Еще один замечательный человек, с которым папа познакомился во время подготовительного периода работы над фильмом «Гамлет» – Наталья Борисовна Кедрина. Она преподавала английский язык. И эта дружба продолжилась долгое время. Когда мы переехали в Москву, Наталья Борисовна и со мной тоже немного занималась английским. Она приходила к нам домой. И если мама варила в это время картошку, то Наталья Борисовна говорила: «Воду не выливайте, я буду пить картофельную воду, я всегда ее пью, это очень хорошо для здоровья». А когда мама предлагала Наталье Борисовне что-то другое, например, бутерброды или какие-то новые блюда, Наталья Борисовна всегда отказывалась.

Дружеские отношения были у папы с Анатолием Андреевичем Кимом, и Анатолий Андреевич – папин крестный сын. Конечно, – дружба, которая давно сложилась, ею папа особенно дорожил.

Замечательные отношения были у него с Георгием Степановичем Жженовым. Давно еще, когда папа работал в Норильске, Георгий Степанович его очень поддержал. В период, когда для отца было самое тяжелое время, это было время его становления в актерской профессии, которая по тем временам совсем мало оплачивалась, и трудно было выживать. Георгий Степанович тогда посоветовал папе купить фотоаппарат и даже дал денег – сумму, необходимую для его покупки. Он объяснил папе, как лучше фотографировать, рассказал, что можно фотографировать детей и родители заплатят за работу. Кому-то нужно было перефотографировать снимки родных, которые ушли на войну и погибли, а фотографии постепенно приходили в негодность. В общем, научил его, как можно подработать. Папа очень быстро освоил основы фотомастерства, и фотографиями довольно быстро смог заработать и вернуть деньги Георгию Степановичу. Потом их дружеские отношения продолжились, и вместе они снимались в замечательном фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля». Потом, когда у нас появилась дача, оказалось, что рядом, в соседнем поселке, был дом у Георгия Степановича. В редкие дни, когда совпадало, что и Георгий Степанович в поселке, и папа на даче, они встречались и вспоминали время, когда вместе были в Норильске или когда снимались у Рязанова. А еще, когда мы жили в Ленинграде, Георгий Степанович иногда приходил в гости. Мама рассказывала, я-то этого не помню. Так что Георгий Степанович был давним папиным другом и очень-очень хорошим человеком.

Замечательные дружеские отношения сложились у папы и с Аллой Сергеевной Демидовой. С ней папа во многих фильмах вместе снимался, и потом так получилось, что на даче мы тоже жили рядом. Наша дача под Москвой представляла из себя городской дом примерно на 80 квартир. В одной из квартир – мы, а в другой – Алла Сергеевна. Алла Сергеевна по беседам, которые они там вели с папой, написала книгу: «А скажите, Иннокентий Михайлович…» Оказывается, когда они гуляли – там такие поля раздольные и очень красивые виды, она задавала папе вопросы о творчестве, о том, как себя готовить к творческому процессу. А возвращаясь домой, Алла Сергеевна сразу же по горячим следам этих бесед записывала папины ответы. В результате получилась интереснейшая книга.

С Аллой Сергеевной мама тоже очень дружила. Время от времени они перезванивались. Когда по телевидению шли какие-то интересные и значимые передачи, то обычно они потом всегда созванивались, обсуждали, делились впечатлениями.

Папа актерскому мастерству учился на практике. До войны недолго занимался в студии при Красноярском театре, там осваивал самые-самые азы актерского искусства, но это было недолго. Он совсем молодым пошел на войну, воевал и очень тяжелый военный путь прошел. Сколько нужно было сил и воли, чтобы пройти этот путь! Сколько выносливости. Мой отец закончил войну в Германии, в таком городе Гревесмюлен, рядом с Берлином. У него две боевые медали и две медали за отвагу.

После войны он вернулся в Красноярск, там учебу в студии совмещал с работой в Красноярском театре. Это и стало его актерской школой. Но, поскольку во время войны папа ровно месяц и 4 дня находился в плену, к нему, как и ко все тем, кто был в плену, советская власть относилась с особым подозрением. Тогда подозревали каждого, кто там оказался. Возникали бесконечные вопросы: как, за счет чего ему удалось выжить?

Появилась опасность, что папу будут преследовать и могут даже арестовать. Он договорился с одним товарищем, который тоже побывал в плену, что раз в два месяца они будут друг другу отправлять открытки со словами: «Дядя Вася чувствует себя прекрасно». Значит, все в порядке, ничего не случилось. А если такой открытки нет, значит, это что-то плохое произошло. Жили в одном городе, но были под надзором, и встречаться было опасно. Те, кто побывал в плену, получали отметку в паспорт – цифру 39. А что значила эта цифра 39? Это значило, что они не имели права жить в 39 городах. Красноярск тоже входит в эти 39 городов, в которых нельзя было жить, но раз вы здесь живете, то живите, но вы должны приходить и отмечаться в военкомате, что вы здесь, но вы отсюда никуда не можете уезжать. Однажды папа не получил такую открытку, понял, что что-то произошло, и пошел к этому товарищу. Мать в слезах, товарища забрали, значит, над моим папой тоже нависла угроза. Тогда он быстро собрал свои вещи, сказал родным, что уезжает в Норильск, потому что его могут арестовать.

В Норильске папа стал работать в Заполярном театре драмы. Там за год было много премьер. Это тоже стало актерской школой, такая активная творческая практика на сцене. Как раз там папа подружился с Георгием Степановичем Жженовым, который там тоже работал актером. Покровительство Георгия Степановича, его советы и дружба были поддержкой для моего отца.

Папу учила профессии сама жизнь, он брал ото всех понемногу. Когда началась война, первым на фронт ушел его отец, дед Михаил. И папе надо было как-то зарабатывать на жизнь, чтобы поддерживать семью, потому что мать осталась с шестью детьми одна. Юный Иннокентий пошел сначала в школу киномехаников, и вскоре стал работать киномехаником в доме отдыха. Когда папа показывал фильмы, он сам их смотрел по многу раз, и это тоже стало, конечно, для него своеобразным постижением актерской профессии. Он уже тогда очень любил творчество Чарли Чаплина.

Конечно, потом у него были прекрасные коллеги, партнеры по творческой работе, у которых было чему поучиться. Думаю, они учились друг у друга всю жизнь. В Ленинграде, в Большом драматическом театре, в БДТ. Владислав Стржельчик, Олег Басилашвили – замечательные артисты. С Олегом Валериановичем Басилашвили они поддерживали дружеские отношения. В театре, конечно, были сложные моменты, конфликты, происходили вещи, которые трудно было преодолеть, но, тем не менее, с Олегом Валериановичем Басилашвили очень хорошие дружеские отношения сохранялись в течение всей жизни.

Также большая дружба была у папы с актером МХАТа Владленом Семеновичем Давыдовым.

Наверное, все-таки папа самостоятельно прошел актерскую школу, основанную, в первую очередь, на самодисциплине, на самообразовании, на самоконтроле, на умении владеть собой и организовать себя. Но это все работает, конечно, только тогда, когда есть творческая одаренность, когда есть талант.

У папы были книги Константина Сергеевича Станиславского по актерскому мастерству, и книги о самом великом режиссере-реформаторе, и о выдающихся артистах, например, о Николае Черкасове. Он много изучал творчество других актеров. Также в нашей домашней библиотеке были книги и о зарубежных актерах, и о нашем отечественном театральном искусстве. Папа все эти книги внимательно читал, изучал, постигал и пытался все то, что он узнавал из книг, воплощать в своем творчестве.

Когда папа работал над ролью, то читал все, что было связано с историей той эпохи, если это были какие-то прошлые века. Он обладал таким потрясающим, необъяснимым для меня умением жить в воплощаемых им образах, проживать жизнь своих героев, проживать их судьбы.

Сейчас время, конечно, совсем другое, чем то, которое было 28 лет назад, когда папы не стало. Как бы он посмотрел на то, что сейчас происходит, на то, что нас окружает, и какой сейчас современный театр? Я думаю, многие вещи его бы сейчас порадовали, и наоборот, были бы и такие, которые не были бы им приняты, с которыми он, возможно, стал бы спорить. Хотя некоторые неожиданные вещи в театре ему очень нравились, но только когда это не просто режиссерская выдумка ради выдумки, а именно для того, чтобы воссоздать более точную атмосферу в спектакле, подчеркнуть какой-то смысл. Тогда он очень ценил новаторство и дорожил такими неожиданными находками. Поэтому, думаю, что многое, наверное, папе бы нравилось в том, что есть сейчас. Есть, в общем-то, большая свобода для творчества, режиссеры могут воплощать свои очень неожиданные замыслы, тогда невозможные. Но для моего отца было очень важно то, каким смыслом наполнен спектакль или фильм. Главное, чтобы направленность была позитивная, чтобы произведение искусства убеждало человека оставаться человеком даже в самых сложных ситуациях и тяжелых условиях. Театр папа очень любил. Творчество было главной целью его жизни. И в театре, и в кино. В театре он очень дорожил единством в коллективе, единением. Возможностью единения. Несмотря на то, что, по большому счету, творчество – это все-таки индивидуальный процесс, и каждый актер должен выразить что-то свое, и существует огромная внутренняя конкуренция, при которой очень трудно пробиться, – единение в творчестве тоже очень важно.

Сейчас стало больше театров, думаю, это тоже бы понравилось моему отцу, потому что у актеров и режиссеров появилось больше творческих возможностей. И кто-то, кто не может пробиться в главные театры страны, сейчас может найти возможность для творчества в других местах.

Если брать лучшие фильмы моего отца, то они полны глубочайшей позитивной направленности на то, чтобы человек сохранял себя и помогал бы своим ближним, тем, кому необходима эта помощь. Может быть, сейчас папе бы нравилось, что существуют люди, которые обращают внимание на тех, кому нужна помощь, что есть благотворительность. Это очень важно. Если бы папа был жив сейчас, то он, наверное, находил бы решение для многих сложных задач, которые мне кажутся неразрешимыми.

Несмотря на свой возраст в конце жизни, он внутренне был очень молод, и у него восприятие было очень живое. Он никогда не ощущал себя этаким мэтром, никогда не требовал какого-то особого отношения к себе. Больше всего любил творчество и дорожил любой возможностью творческой работы. Очень много сил было отдано творчеству, может быть, поэтому так рано отца не стало. В 69 лет еще можно было продолжать жить и работать. Но…

У него есть такое интервью, которое называется «Чтобы победить роль, нужно отправить в нокаут свое сердце». Так что себя он не жалел и каждой роли отдавал без остатка. Со стопроцентной отдачей. И зрительское восприятие, любовь зрителей в ответ на его самоотдачу, конечно, очень его поддерживали.

Может, было бы что-то, что ему и не нравилось, например, дурновкусие, какие-то постановки без смысла, чтобы просто развлечь зрителя. Да, он тоже считал, что должно быть интересно, что зритель должен быть вовлечен в действие. И о зрителях, о внимании их говорил так: «Спектакль – это сотворчество и актеров на сцене, и режиссера, и зрителей, потому что зритель, приходя в театр, дарит актерам часть своего времени, часть своей жизни».

Современный, нарядный, Камергерский переулок, наверное, понравился бы отцу. Потому что всем здесь хорошо и уютно: кто хочет, может зайти в кафе, кто-то может просто неспешно прогуливаться, а зрители могут приходить в Художественный театр, которому папа отдал столько лет, и в Музей МХАТ, в котором я сейчас работаю.

Время, время… Если бы его можно было поворачивать вспять, наверное, мы стали бы все делать так хорошо, уж так славно, что после не оставалось бы ничего другого, как только радоваться и гордиться. И было б тогда все так хорошо, чудно.

Но время – вещь необычайно длинная; и оно почему-то катит только вперед. И уж давно открыта истина, что прошлое по отношению к будущему находится в настоящем, а настоящее к будущему – в прошлом. Ни к чему крутить колесо. Мы жили, живем и – самое, пожалуй, главное – будем жить. Если же сейчас нам ведома не одна гордость за содеянное, а вместе с ней не оставляет досада за ошибки прошедшего, то просто мы – наследные обладатели и боли, и радости, и надежд. Наверное, и сейчас мы совершаем какие-то промахи, которые поймем несколько позже, потому что еще не знаем, не выявили и всех своих достоинств.

Время неумолимо. Оно разделяет людей на поколения; но оно же соединяет их.

Иннокентий Михайлович Смоктуновский – из тех актеров, каждая работа которого подвергается подробнейшему анализу критики и публики. О нем написаны многочисленные статьи и у нас, и за рубежом. Я не претендую на очередной разбор творческой биографии Смоктуновского. Я актриса. Мне захотелось поделиться с читателями своими наблюдениями в работе с таким превосходным мастером своего дела, как Иннокентий Михайлович, рассказать о наших разговорах по ходу работы. Иногда в этих заметках я буду опираться на свой опыт не потому, что отдаю ему предпочтение, но только так я смогу «изнутри» рассказать о нашей актерской профессии, о так называемых «тайнах» в нашей работе.

Я рад возможности сказать несколько слов о своем друге, крупнейшем театральном мастере, прекрасном, добром и честном человеке.

Смоктуновский давно уже существует в двух пересекающихся измерениях: реальном и легендарном. В первом – трудная актерская судьба, годы непризнания, кочевья из города в город, а потом нежданно-негаданно свалившаяся слава. И снова переезд из города в город, из театра в театр. И вечная неудовлетворенность существующим положением, груз лет, желание сделать наконец что-то настоящее. Но есть и второй план – «Смоктуновский в легенде». Это ореол человека и актера «не от мира сего», родоначальника особого невнятного, странного и смутного стиля игры, который в пору разгадывать психиатрам и т. д. Сколько же я видел в разных театрах и в кино этих самых «смоктуноидов», которые донашивали маску Смоктуновского, совершенно не выражающую подлинную суть этого действительно своеобразного и неповторимого художника.

Вероятно, и у самого Иннокентия Михайловича, и у многих из нас существует особый образ самого себя. Этот образ он строит, поддерживает, развивает. Я думаю также, что у него, как и у многих из нас, истинный образ и актерская личина не совпадают. То, что самому актеру кажется прекрасным, мне, напротив, кажется часто игрой в странность, манерность и т. д. И наоборот, я с глубоким волнением каждый раз слежу за Смоктуновским на сцене или на экране, когда он по-настоящему действует, живет огромным внутренним содержанием роли, когда он не странен и смутен, а достаточно ясен и определен. Одним словом, когда он забывает о собственной маске, навязанной многолетней славой, сбрасывает личину и открывает живое, прекрасное, страдающее человеческое лицо.

Смоктуновский – один из тех немногих мастеров, которые способны наблюдать человека в самых тайных движениях его души. Он способен самого себя сделать объектом такого пристального наблюдения. Он умеет подмечать в жизни и перенести в искусство не только внешние признаки или особенные жесты того или иного персонажа. В основных своих ролях он оказался способным выразить и воплотить идею человеческой жизни, сделать эту идею пластически осязаемой и волнующей. В эпоху актерской бесформенности и безобразья он стоит на позициях жизненного реального театра. Может быть, именно поэтому, в конце концов, Смоктуновский пришел в Художественный театр. Близость к этому театру, если хотите, к этому направлению, у Смоктуновского не формальная, а генетическая. По своей природе, по характеру своего дарования он всегда был актером, исповедующим живое проживание роли на сцене. Он не терпит формального искусства, невероятно требователен к партнерам, может даже обидеть кого-то, но это всегда идет не от злой воли или каприза, но от каких-то идеальных представлений о возможном совершенстве театра.

Смоктуновскому было 50 лет, когда он пришел во МХАТ. Он пришел сложившимся мастером, имеющим обо всем собственное суждение. Он пришел в театр, который издавна был одушевлен идеей актерского ансамбля, с которым надо было считаться. Идея ансамбля, как он задуман Станиславским и Немировичем-Данченко, совсем не отрицает крупной актерской индивидуальности. Напротив, именно ансамбль такую крупную индивидуальность предполагает, не может без нее осуществить себя. Подлинный актерский ансамбль не может состоять из нулей или серых, выцветших артистов, давным-давно потерявших ощущение живой жизни. Театр, который создавал Станиславский и который мы стремимся возродить, состоял из уникальных художников. В старом МХАТе любили повторять, что актеров надо не брать на службу, а коллекционировать. Смоктуновский не просто и не сразу осознал необходимость игры по законам ансамбля. Он очень часто брал все на себя или, наоборот, если был не в настроении, уходил в себя на сцене, замыкался, как бы отгораживаясь от всего происходящего. Особенно ясно это было в чеховских спектаклях, которые вне ансамбля просто не могут существовать. Смоктуновский, на мой взгляд, замечательно играл Иванова, но далеко не каждый раз и только тогда, когда выполнял режиссерский рисунок и начинал видеть, что происходит вокруг.

Взаимоотношения Смоктуновского с режиссерами всегда были диалогическими, непростыми. Иннокентий Михайлович очень часто ругает режиссуру, которая, как ему кажется, не дает актеру до конца осуществить собственный замысел роли. Я думаю, что не стоит обижаться на Смоктуновского и в этом случае, тем более что несколько лет назад он сам взялся за постановку одного большого спектакля, несколько лет репетировал и на своем собственном опыте, думаю, понял, что это за профессия – режиссер и как важно, чтобы актеры работали совместно с режиссером, разделяя с ним и победы, и поражения.

Смоктуновский спорит с режиссурой, особенно в своих интервью, в которых часто проглядывает не столько он сам, сколько тот легендарный «образ Смоктуновского», о котором я уже говорил.

Однако в самом процессе репетиций Смоктуновский оказывается удивительно умным, чутким, я бы сказал, въедливо дотошным исполнителем. С ним интересно работать, как редко с кем из артистов. Для него нет мелочей, пустых мест, необязательных слов, которые можно пробросить. Он стремится наполнить жизнью каждое мгновение своего пребывания на сцене и требует такой же отзывчивости от партнеров. Вообще в нем нет того устоявшегося, окостенелого и отупелого формального навыка, который так часто подстерегает актеров. Смоктуновский внутренне подвижен, честен, самокритичен. Он тоскует по какому-то совершенству. В каждой своей роли он ищет и открывает что-то неожиданное в человеке. Даже в кинематографе, где он снимается довольно много, Смоктуновский сохраняет неповторимое лицо (притом, что так любит внешнюю трансформацию!)

Значительна его работа на мхатовской сцене – Иудушка Головлев в спектакле, поставленном Львом Додиным. Мне кажется, что в некоторых сценах, особенно там, где Смоктуновский не лелеет и не пестует свою «странность», а действует и постигает своего героя, он добивается поразительного результата. Он отдал этой работе очень много сил, но при этом видно, столько сил у него еще осталось, сколько он может еще сыграть, выражая себя и время, в котором мы все существуем.

Смоктуновский много лет был в безвестности, долго ждал, пока он оказался нужным времени. Понадобился определенный сдвиг в жизни общества, в характере искусства, чтобы театру пришлось впору его неповторимое дарование, лицо, голос. Что говорить, этим голосом озвучена целая эпоха нашего искусства. Он принес на сцену и в кинематограф не просто интеллигентного одухотворенного героя, который тогда понадобился людям. Он выразил и явил собою неповторимость человека, которая была предъявлена как высшее достояние общества. Он ничего не доказывал, ничего не проповедовал, он просто явился и был вот таким, каким все мы помним его в «Девяти днях одного года», «Солдатах» или в некоторых эпизодах «Гамлета». Потом неповторимость актера стали канонизировать, тиражировать, эксплуатировать, но Смоктуновский в этом, как говорится, невиновен.

Я уверен, что Смоктуновский всегда будет высоким примером актера, для которого вне искусства нет жизни.

Как состоялось знакомство с Иннокентием Михайловичем? Знаете, ведь знакомства бывают разного рода – знакомство с человеком или знакомство с актером. Естественно, сначала произошло знакомство с актером Смоктуновским, который вдруг стал греметь в Питере – нашей второй столице. Москва тоже о нем говорила, и так, поначалу весьма отдаленно, мы о нем узнали. Много слышали, много доносилось до нас мнений, что это явление в театре. Конечно, произвел совершенно мощное впечатление его князь Мышкин. И, собственно говоря, с этого началась слава Иннокентия Михайловича. Думаю, что это ни для кого не секрет, все знают этот факт его биографии. Но, может быть, актерский глаз – он немножечко другой. И мы, профессионально, видели Смоктуновского несколько иначе.

У него был свой актерский стиль… Когда он появлялся в «Идиоте» и что-то шептал про себя, пока все остальные играли, как следует, все шикали на него, считали, что его нужно заменить, потому что роль сложнейшая, а он ходит и что-то такое про себя шепчет. Когда так ополчается вокруг тебя партнерство, в моей жизни такое тоже было, нужно иметь огромную силу, чтобы не поддаться этому и не стать, так сказать, похожим, таким, как все, таким, как от тебя ждут. Не начинать работать в том стиле, в котором работают окружающие, не плыть по течению, не подстраиваться, когда вынуждают, а вам это совершенно не свойственно. Продолжать работать все-таки в своем стиле при таких обстоятельствах очень сложно. Особенно когда ты приехал откуда-то «из ниоткуда», кто ты такой – неизвестно, актерского образования у тебя ровно никакого нет. И ты еще что-то там шепчешь, да?

Но он продолжал шептать, продолжал искать. Не назло ведь шептал, а искал, искал образ. Казалось бы, кому какое дело, кто как ищет. Но нет доверия, у нас вообще нет доверия, нет терпения друг к другу. Не зря существует такая поговорка: помоги таланту, бездарность пробьется сама. Вот этого у нас как раз нет, не сразу разглядываем талант. Раз не такой, как все, работает не так, как принято в обществе, сразу, значит, что-то не то, обязательно почему-то плохо. Не то, что привычно. А как раз непривычное – и есть то неожиданное, собственно говоря, те штрихи, которые отличают человека от других, он складывается по-своему в яркую личность. Именно так и рождаются люди необычные, с весьма яркой судьбой, и совсем необязательно с ангельскими характерами.

Характер не имеет никакого отношения к творчеству. Человеческий характер, человеческие взаимоотношения почти никак не соприкасаются с тем, что человек представляет собой на сцене или в роли в кино. Это абсолютно разные вещи, их нельзя смешивать. Говорю это как действующая актриса. Например, я – вежливый, воспитанный человек. Но если на сцене что-то не так, выясняется, что я могу вести себя весьма неадекватно. Я потом могу извиниться, переживать, но в тот момент, в работе, я не отдаю себе отчета. Поэтому я хорошо понимаю, что это разные вещи: ты просто как человек в общении, и когда ты, как актер, занят делом, то погружен в него.

Стоит сказать еще про Георгия Александровича Товстоногова. Смоктуновский пришел в БДТ сложившимся актером, но он мне говорил, чем стал для него Товстоногов. Он рассказывал, представьте себе, что я актер, я уже все знал, переиграл множество ролей… Представьте теперь, что вы находитесь в комнате, в достаточно маленькой комнате, в которой много вещей, и в которой, естественно, вы все знаете наизусть. Все вещи вы знаете наизусть. А потом приходит человек, подводит вас к уголочку и говорит: «Вот там маленькая дырочка, загляни в нее». А ты и дырочки-то никогда не видел. И ты туда заглядываешь, а там – космос. «Вот что такое был, – так говорил мне Смоктуновский, – для меня Товстоногов, для меня, приехавшего из провинции и благодаря ему по-другому взглянувшего на мир». Все-таки это очень важно, когда на пути попадаются такие люди.

Говорить о каких-то особенностях Иннокентия Михайловича нормальным языком сложно, потому что его особенность была в его особенностях, которые были во всем. Во всяком случае, во многом. И, собственно говоря, на восприятии Смоктуновского окружающими тоже это отражалось. Очень многие считали, что он человек не вполне нормальный, что часто бывает в среде актерской. Считали, что он под эту ненормальность играет, думали, что он очень хитрый, – чего только ни говорили о нем. И так зачастую всегда бывает, когда ты сталкиваешься с человеком непривычным. И, как всегда было, общество делится на романтиков, которые действительно видят глубокие вещи, и на людей завистливых, на всяких не-романтиков. И от того, какие сами люди, и зависят их оценки.

Однажды я видела Смоктуновского в неудачном спектакле и впервые поняла, что даже самому гениальному актеру нужен режиссер. Ошибки у него были те же самые, которые делают все не гениальные актеры. Так получилось, что в театре я его видела очень мало. А что касается кино, то всегда, когда знали, что в каком-то фильме снимался Смоктуновский, понятно, его ждали, зная, что это будет очень интересно. И, как правило, так оно всегда и было.

Мое первое знакомство с Иннокентием Михайловичем, как с актером, случилось на фильме «Девять дней одного года». Блестящий тандем – Смоктуновский с Баталовым. Они были очень разные, и вместе у них получилось завидное, совершенно естественное существование. Кино предполагает такую естественность, но не у всех и далеко не всегда это получается. А у них получилось, это было даже не кино, это была жизнь, и жизнь талантливых людей. Они играли талантливых людей, а талантливого человека сыграть очень трудно, для этого надо самому быть личностью. И, как правило, редко удается. А в «Девяти днях одного года» это было абсолютным совпадением – Смоктуновский и Баталов.

В нашей профессии нужно все время учиться, не бывает такого, чтобы можно было сказать: «Я уверен». Ты никогда не уверен. Каждая новая роль – это загадка, новый характер, и, глядя, как работают твои товарищи, ты все равно всегда учишься. Увидев Иннокентия Михайловича в роли Ильи Куликова в «Девяти днях одного года», я что-то новое открыла для себя. До этого я, может быть, даже не понимала, почему кто-то играет какого-то великого человека, и хорошо играет, все верно делает, правильно, но мощи нет, не дотягивает. Всегда мощный человек отличается, какой бы он ни был, его мощь может быть отрицательного свойства, но она все равно мощь. Именно увидев этот фильм, я поняла, что только личность способна сыграть личность. Актер может очень хорошо играть, но если в нем нет чего-то своего, выстраданного – не дотянет. Человек ведь не рождается личностью, нет. Она складывается из разных вещей, иногда самых неприглядных, иногда как результат прохождения очень трудного жизненного пути. Но тем не менее человек складывается в какую-то мощную личность, и только тогда он сам, будучи мощной личностью, может сыграть другую мощную личность. Ты тогда сразу веришь – в кадр является какая-то мощная сила. Точнее объяснить это словами, пожалуй, сложно.

Как мы познакомились? Это тоже любопытно. Долгое время мы не были знакомы с Иннокентием Михайловичем лично. Мы, конечно, как и все актеры, знали, что у него есть жена, что он перебрался в Питер, что он много снимается, что у него есть сын и дочка, и даже то, что его сын с ним снимался в кино, мы знали. Собственно, это все. И вдруг выясняется, что мы соседи: въехали почти одновременно в этот дом, и поэтому, естественно, каким-то образом познакомились. Меня насмешил Иннокентий Михайлович при первом знакомстве, он зашел к нам, представился. Я сказала: «Конечно, мы вас знаем». И он спросил, какой у нас метраж квартиры. Я сказала, какой у нас метраж, и спросила: «А у вас?». На что он ответил: «А я не знаю». И это было очень мило, хотя многие говорили: «Да все он знает». Но я абсолютно точно понимала, что он не знает, какой у него метраж, и, более того, его, надо сказать, это мало волнует.

Он, конечно, был со страннинкой, что тоже естественно. Саломея Михайловна – это дар Божий, который у него был. И он это знал, и это тоже очень ценно. Не всегда мужчина понимает, кто его бережет, кто, собственно, является его ангелом-хранителем. Да, она ему говорила: «Тут ты снимайся, тут не снимайся». Но ведь она лучше, чем кто-либо другой, знала его силы, потому что он все-таки один тянул семью, и это заставляло его работать, может быть, больше, чем нужно. Больше, чем он мог выдержать. И если бы не Саломея Михайловна, то, возможно, мы бы потеряли Иннокентия Михайловича еще раньше.

Она очень за ним следила. И за тем, что съел, и за тем, как одет, и за тем, соглашался ли на какую-то работу или нет. И как добраться куда-то – ехать или лететь. Саломея Михайловна, практически, была его менеджером. И он ее слушался. Не знаю, почему, может быть, когда-то он понял, что она его от чего-то неправильного удержала, может быть, он понял, что жена зря не будет говорить: «Не надо брать эту работу, не стоит, отдохни».

У них была совершенно закрытая семья – понятно, почему. Потому что когда человек известен, так много народа хочет быть к тебе причастным, что ты невольно стараешься отойти в свою жизнь, в которую никто, собственно говоря, не был бы вхож. Ведь к обычному человеку никто не заглядывает на кухню и не спрашивает, что у вас да как. К сожалению, у нас не все люди хорошо воспитаны, и не знают границ. Стало быть, естественно, что семья Смоктуновских была закрытая, и это нормально, это правильно, и вызывает у меня большое уважение. И мы такие же, я думаю, все такие из популярных людей. Закрываясь, ты стараешься оберегать свой внутренний мир.

Был такой случай, однажды Иннокентий Михайлович пришел к нам в пижаме. Встав с постели, сразу явился к нам. Что-то нужно было ему бытовое. И это тоже я отметила, как располагающую его черту, такая в этом была милота, он с нами всегда был очень теплым человеком. В этом была теплота, потому как, ну, не ко всем в пижаме придешь, правда же? Он пришел, чем-то поинтересовался живо, что ему было нужно, и ушел. Это было просто, непосредственно.

Что еще из приятных воспоминаний? Когда наша дочка Юля работала во МХАТе, она определилась после института во МХАТ и играла с Иннокентием Михайловичем в спектакле «Эквус». Был такой спектакль, единственный, в котором они играли вместе. Иннокентий Михайлович, как я знаю, очень редко говорил о ком-то добрые слова, не потому, что он злой человек или недоброжелательный. А в принципе – раздача добрых слов, она бессмысленна, по большому счету. Как и плохих. Их можно говорить, если тебя спрашивают, если тебе есть что сказать, то все-таки лучше сказать, как ты думаешь на самом деле, и если ты думаешь плохо, то тоже надо сказать, надо найти нужную форму, как это сказать.

А родители делятся на две категории. Есть родители, которые считают, что их ребенок гений и что бы он ни сделал – все прекрасно. А есть другие родители, и к ним относимся мы, которые считают, что все немножко не так, и тут ты не дотягиваешь, и тут. У меня мама актриса, и я считала, что раз дочка – актриса в третьем поколении, поэтому она должна уже на первом курсе многие вещи понимать. С чего вдруг? Это по наследству не передается. Но мне казалось, что если она росла в актерской среде, то должна. Из-за этого Юля очень страдала, еще и поэтому оценка Иннокентия Михайловича была дорога. Никаких таких восхвалений не было, но главное, по тому, что он говорил, я поняла, что Юля – талантливый человек. А талантливый человек – это важно, потому что он проявится все равно, необязательно в этой профессии.

Сейчас я преподаю ребятам, и всегда говорю: «Я не уверена, что вы будете актерами. Но если все-таки есть это зерно, которое мы пытаемся каким-то образом разыскать, то оно проявится, оно может проявиться в чем-то другом, и то, что мы разыскивали, пойдет обязательно на пользу».

Было как-то очень неожиданно, что он умер. Сначала думали, что он чем-то отравился. Бывает, человек болеет, свыкаешься с этой горечью, с этой мыслью. А Иннокентий Михайлович ушел неожиданно. Перед этим он был в больнице, но потом опять поснимался, и всем казалось, что он уже нормально себя чувствует. Ночью ему вдруг стало плохо, как будто отравление. И все. Это, конечно, было очень неожиданно. Большая потеря. Большая потеря и для театра, и для киноискусства.

Только иногда думаешь, может, и к лучшему, что он не дожил до нынешних времен, когда такие мастодонты не очень нужны, не очень-то востребованы сейчас. Ему было бы, наверное, очень горько, что произошли такие перемены. Не знаешь, конечно, наверняка, как такого рода человек их бы воспринял.

У меня остались очень теплые воспоминания о них: и об Иннокентии Михайловиче, и о Саломее Михайловне. Потому что потом уже, когда Иннокентия Михайловича не стало, мы нечасто, но тем не менее поддерживали с ней теплые отношения. Она удивительной деликатности была человек, и, собственно говоря, так и ушла из жизни – тихо-тихо. И Маша такая же деликатная, никого не хочет побеспокоить собой, это уходящее уже качество…

Еще помню, когда у нас умирала собака – песик любимый у нас был. В тот день я играла спектакль. В антракте позвонила домой, спросила Владимира Валентиновича, как наш питомец? А он отвечал: «Ничего, вроде бы нормально». А когда я играла второй акт, песик наш умер. Володя, увидев это, так закричал, что Саломея Михайловна прибежала к нам, она решила, что случилось что-то. Она не понимала, что, но сразу примчалась.

У них такой же песик был, как у нас, Маше очень понравилась такая порода, наш кокер-спаниель, и они купили щенка. Потом иногда мы прогуливались вместе. Говорят, что собаки похожи на своих хозяев, и это совершенно верно, наши собаки были абсолютно разные, хоть и одной породы.

Была такая история у нас, связанная с собакой. Поскольку мы гуляли часто вместе, их пес и наш, вроде бы, тоже сдружились. Наш пес знал Иннокентия Михайловича, знал прекрасно его собаку, и наши песики никогда не ссорились. Как-то нам пришлось уехать на один день, с песиком нашим переночевала моя подруга, но утром она должна была убегать на репетицию, а вечером у нее был спектакль, значит, днем она прийти не могла. Поэтому мы попросили, чтобы Иннокентий Михайлович нашу собаку покормил и вывел погулять вместе со своей, а потом и мы уже вернемся. Иннокентий Михайлович сказал: «Конечно, какие разговоры».

Приходит Иннокентий Михайлович, чтобы вывести погулять нашего Гаврюшу. Какое там, пес забился в угол – у нас тогда еще были модные диваны, уголки в свое время, это очень удобно было, много людей помещалось. Он забился в этот уголок, и никак. Иннокентий Михайлович и так, и эдак, и на коленки упал, и на четвереньки встал. Уговаривал его: «Гаврюша, посмотри на меня внимательней, ты меня должен узнать, ты меня хорошо знаешь». А Гаврюша – никак. Не реагирует абсолютно, забился и сидит там. Привели они своего пса, Иннокентий Михайлович говорит: «Посмотри, твой товарищ, ну, пойдем вместе гулять». Ни на каких товарищей Гаврюша не реагирует, мол, понятия не имею, сижу в углу, ничего не знаю. Иннокентий Михайлович вдруг вспомнил, что я еще просила его покормить и показала, где лежит еда. А поскольку это порода кокер-спаниель – вечно голодная, пес может есть, не переставая. Иннокентий Михайлович кусочками из мяса выкладывал ему дорогу до двери, и он, съедая через каждый метр по кусочку, таким образом выходил из угла. Гаврюше все-таки надели ошейник, вывели. Иннокентий Михайлович мне потом говорит: «Верочка, одной порцией не обошлось». Надо думать, Гаврюша сожрал все, что там было…

Ничего не осталось у меня, кроме теплых, чудесных и благодарных воспоминаний, потому что ведь это счастье, когда жизнь каким-то образом сводит с такими людьми, с людьми такой мощности. Замечательные воспоминания у меня остались об Иннокентии Михайловиче, о Саломее Михайловне, и тепло к Маше и Филиппу, разумеется.

Как оказалось, что Иннокентий Михайлович сыграл самого себя в фильме «Москва слезам не верит»? Был такой эпизод в сценарии Валентина Черных, там героиня Ирины Муравьевой захотела героине Веры показать разъезд около посольства, чтобы представить перед ней красивую столичную жизнь. Машина посла Аргентины, машина посла Германии, какие те костюмы надевают. Признаться, я никогда не видел любопытствующих около этих посольств, видимо, человек напридумывал просто из головы эту историю. Но когда дело стало приближаться к съемкам, я понимал, что этот эпизод, он как бы без особого смысла, он равен самому себе. Красивая жизнь и есть красивая жизнь. Хотелось продолжения, тем более, у нас двухсерийный фильм – чтобы из этого эпизода возникло продолжение, и чтобы появились мысли о том, как устроена жизнь. Этого я в том эпизоде не усматривал.

И пришла мысль, что в первой серии они встречают некоего еще неизвестного артиста. Пришлось делать, конечно, натяжку некоторую, потому что у нас дело происходит в 1958 году, а Смоктуновский в конце 1957 года сыграл князя Мышкина в «Идиоте». И тогда у него уже была репутация гения.

Дело в том, что у Иннокентия Михайловича биография не такая простая, как ее в книжках описывают. У него есть целый ряд фильмов, он каким-то образом устроился на «Ленфильм», и был целый ряд фильмов, в которых он превосходно играл со звездами нашего кино. Был такой фильм «Рядом с нами», где он играл с Быковым, с Юматовым, с Ефремовым. Был такой фильм «Шторм», где он играл старика, играл очень хорошо. Это было все еще до или сразу после «Идиота». Но, в принципе, появившись в «Солдатах», снявшись в них в 1955 году, он уже приобрел репутацию. Но он не очень прозвучал, до «Идиота» он не прозвучал так громко, хотя о нем писали, писали в столичных газетах, как о сильном актере.

Иннокентий Михайлович несколько делал себе биографию, прямо скажем, не просто, а несколько делал. И то, что ему не нравилось, он из нее выбрасывал. Короче говоря, для фильма «Москва слезам не верит» мы подумали, что хорошо бы это был Смоктуновский в то время, когда он еще не знаменит, не на слуху его имя. А потом на Иннокентия Михайловича сработает и имя, и время. Я приглашал Смоктуновского без всякой надежды на успех, но он согласился. Пришел на съемку, мы на него смотрели как на божество, но оказался он вполне нормальным артистом. И я не помню, по какой причине мы переснимали этот эпизод, что-то у нас не получилось в первый раз, с камерой что-то произошло. Но для меня это было очень важно, я молил Бога, чтобы Иннокентий Михайлович согласился во второй раз сняться, и он согласился.

Дело в том, что ему всегда нужны были деньги, и тогда он нам сразу говорил про какую-то двойную оплату, и директор исхитрялся. Действительно, содержать четырех человек на актерскую зарплату было не так легко, хотя он без конца снимался, но не хватало. В общем, он снимался у нас две ночи. Особенно второй раз, когда снимали, было очень уже морозно, и мы следили, чтобы пар не шел изо рта. Вроде пар не шел, но было очень холодно. Но когда мы закончили съемку, я сказал «стоп», и стал падать снег.

А потом переезжаем сюда, в эту квартиру, и я увидел рядом машину, кто-то остатки перевозил, и там Иннокентий Михайлович. Я удивился и говорю: «А вы здесь что делаете?». И он даже с некоторой обидой, с вызовом ответил: «У меня здесь квартира, если не возражаете». Потом мы поднялись наверх и выяснилось, что мы соседи, стенка в стенку.

Более того, Юля, наша дочь, заканчивала тогда студию МХАТ и получила приглашение в Московский художественный театр. И мы были на спектакле «Эквус», где они со Смоктуновским играли.

Он часто у нас был, особенно на первых порах, часто заходил. Однажды здесь еще у нас был один сосед, потом все уже съехали, только мы остались, был сосед, Винокур Володя, и еще один сосед, с которым мы общались, на седьмом этаже. Как-то я сказал, что мы в баню собираемся. «Ой, я тоже с вами, я так люблю парную», – сказал Иннокентий Михайлович. И когда мы собрались, я ему позвонил, зашел. «Да-да, я поеду», – говорит. Саломея Михайловна не отказала, но попросила: вы осторожнее там. Я, честно говоря, особенно не обратил внимания. Я не видел в нем странности, в его поведении. Однако, Саломея Михайловна лучше меня его знала. Были в бане, мылись, парились, выпивали, довольно много. Потом переехали в ресторан Пекин, и скоро я ушел, мне нужно было куда-то уходить. На что мне Саломея Михайловна на утро сделала замечание, так сказать, что если взяли его из дома, то должны вернуть.

Были у нас с ним беседы, рассказывал он и про режиссеров, которых он помнил по своей жизни. Я предполагал, что в первую очередь это Товстоногов. Так нет. Самый любимый тогда у него был режиссер – Борис Иванович Равенских. Смоктуновский говорил, что больше всего от него получил, как театральный артист, когда работал над его спектаклем «Царь Федор Иоаннович». Что была за жизнь в БДТ, он не очень любил вспоминать. Какие-то там были взаимные обиды и у него на театр, и у театра на него. Потом мне попалось письмо Дины Шварц, она просто пишет про то, как было сложно для психики Смоктуновского, когда после того, как он сыграл князя Мышкина, до него из всех углов доносилось: «Гений, гений, гений, гений!». В обыденной жизни он немножко косил под гения, скажем так, это говорили. Я не видел этого сам, но знаю, что в нем иногда были заметны такие черты.

Когда я собирался снимать «Ширли-Мырли», мы договорились, что Иннокентий Михайлович будет играть американского посла. Я очень радовался этому назначению на роль. Но он начал болеть, болеть, и как-то во время съемок ко мне подошел директор и сказал, что сейчас по радио передали – умер Смоктуновский. Он же умер довольно молодым, 69 лет ему было. И роль американского посла сыграл у меня Леня Куравлев.

Очень близкое участие принимали мы в его похоронах. Должен сказать, что его очень любил Олег Николаевич Ефремов, очень любил и ценил. И вообще, все, кому повезло увидеть этот спектакль – «Идиот», все остались как бы под солнечным ударом.

Я поднимаюсь по бетонным ступеням безрадостной «хрущевки», пятиэтажки без лифта, к себе на четвертый этаж. Мне тридцать три года и три месяца. Ровно десять лет назад я вернулся из Советской армии, где прослужил в конвойных войсках три года, и начал свой литературный путь. Он пока безрезультатно привел меня на площадку четвертого этажа – и вот я поднимаю свои невеселые глаза и вижу перед собой не то Гамлета, не то Деточкина. Нет, скорее Гамлета, который стоял, потупившись, и смотрел себе под ноги. Он думал: быть или не быть ему на этом свете человеком, которому так нелегко живется? А ведь предстоит еще умереть, и далее – тишина.

Итак, я поднял голову с невеселыми своими мыслями, и он поднял свою голову с гамлетовским вопросом в глазах. Глаза наши, значит, встретились. Как хорошо, мгновенно вспыхнули его светлые очи в ответ на узнавание – не артиста Иннокентия Смоктуновского, уже на весь свет прославленного к тому времени, но просто человека, у которого скребет на сердце от извечного беспокойства: как это я оказался в этом странном темном углу мирового пространства?..

Впоследствии, когда мы уже много лет были в дружественных отношениях, я помогал ему подготавливать к печати его автобиографический рассказ «Три ступеньки вниз», и там был один фрагмент… Речь шла о его первом убежище в Москве, куда Смоктуновский, провинциальный актер за тридцать, прибыл устраиваться в какой-нибудь столичный театр. «Место это было выбрано мною из нескольких… (Речь шла о семиэтажном доме на самом выходе Остоженки к Кропоткинской площади. – А.К.) От верхней лестничной площадки с квартирами вела еще выше узкая лестничка с полным поворотом в обратную сторону… так что, выходя из своих квартир, жильцы не могли видеть меня, и я мог спокойно возлежать на подоконнике замурованного окна у громыхающего, астматически шумящего лифта… Я здоров душой и телом… И вместе с тем я не мог бы поручиться, что этот подоконник, у самого чердака шестиэтажного здания, был простым, нормальным подоконником. Иначе чем можно объяснить хотя бы то, что человек на подоконнике, заложив руку за голову, одиноко вытянуто лежит, вроде спокойно глядя в потолок… Но вдруг ошалело вскакивает и громко начинает выкрикивать обличительные монологи…» И хотя еще далеко впереди предстояло мое знакомство с этим его текстом, но в первую нашу встречу на полутемной площадке пятиэтажки без лифта я увидел лицо человека, готового начать выкрикивать отчаянные обличительные монологи. О, как много можно прочесть на лице человека, одиноко стоящего где-нибудь в темном углу, когда тот уверен, что его никто не видит.

Я бросаюсь к нему почти в священном ужасе, ибо на всем колоссальном пространстве Советского Союза он был единственный Художник, который делал не то, что повелевала делать несокрушимая воля социалистического реализма, но сотворял образы несчастных людей, дорогих для всего человечества – Гамлета, Чайковского, Деточкина…

Я спрашиваю:

– Как вы сюда попали? Что вы здесь делаете?

– Я к матери… Она куда-то вышла, наверное.

– Так пойдемте ко мне, у меня и подождете.

– Спасибо!

И вот он у меня, в крошечной квартирке из двух смежных комнат. В окно светит вечернее солнце. Осенний месяц, далекая синева. Он сидит на стуле, ссутулившись, молчит. И я сижу напротив, на другом стуле, и тоже молчу. Этих стульев у меня всего два, они немецкие, из ГДР, самые дорогие предметы моей скромной меблировки. Он молча озирает жилище, но смотреть особенно не на что. Кроме стола, за которым мы сидим, в комнате еще стоит детская кроватка с деревянными точеными перильцами. Все в стиле не осознающей себя нищеты того же упомянутого ретро социалистического реализма. Так и не осознавая своей вопиющей бедности, я сижу молча минут пятнадцать, в сильнейшем волнении от предчувствия чего-то великого, неописуемого, громадного, ослепительного. С лестничной площадки раздались за входной дверью звуки громкого разговора, голос женский и потом мужской, хлопнула дверь, мой гость встрепенулся и встал.

– Кажется, мои пришли, – молвил он и покинул меня, коротко кивнув на прощанье.

Я остался в смятении сильного волнения и недовольства собой: случилось чудо, ко мне в дом вошел тот единственный, который своими работами пробудил во мне надежду, что творчество и у нас в стране может быть свободным. Случилось чудо, ко мне приходил сам Бог, может быть, а я не узнал Его и молча просидел, как болван, на своем зеленом немецком стуле.

Но минут через двадцать он снова вошел ко мне, и я едва узнал его – Смоктуновский явился в домашних тапочках, ярко-красной рубахе, в руках держал картонную коробку из-под обуви, перехваченную посередине бумажной веревочкой. Никакого даже намека на трагического Гамлета. Он развязал эту веревочку, одним точным движением дернув ее за кончик узелка бантиком. В коробке из тонкого рыхлого картона лежали рядком уложенные мелкие золотистые рыбки, копченая мойва. Разнесся по моей бедной комнате восхитительный запах горячего рыбного копчения. Запах божественный, опять-таки.

Смоктуновский, хищно растопырив длинные пальцы своей поросшей рыжим волосом руки, запустил ее в стройные фаланги уложенной золотистой рыбы, казалось, желая разом захватить и вытащить из коробки всю небольшую армию копченой мойвы. Но как-то неуловимо быстро и незаметно сумел сократить роковой распах своих худых пальцев и выхватить из коробки приличную горсть рыбы, однако не всю партию балтийского деликатеса. Взятый в захват ворох мойвы был щедрым жестом сброшен посреди стола и лег золотистой горкой, в которой рыбы было, показалось мне, намного больше, чем изначально во всей коробке. И впоследствии, читая, как Иисус накормил тысячную толпу паломников четырьмя рыбинами, я ничуть этому не удивлялся, ибо подобное чудо видел у себя дома.

– Это вам, угощайтесь. А это я отнесу родителям, – с этим Смоктуновский накрыл коробку картонной крышкой и ушел к своей любимой теще.

Иногда меня спрашивают: «Вы много снимаете актеров и простых людей, кого снимать сложнее?» Отвечаю: «Актеры бывают разные, как, впрочем, и люди других профессий. За всю мою немалую жизнь, а мне уже 78 лет, самым потрясающим, легким, мало того, всегда готовым к съемкам, был Иннокентий Михайлович Смоктуновский».

Он любил съемочный процесс и сам помогал мне во многом. Ни один другой актер, а мне есть с чем сравнивать, не относился к съемкам с такой отдачей, с такой любовью. Смоктуновский, так замечательно и пластично снимавшийся, позволил мне сделать несколько совершенно потрясающих его фотографий. Это я не про себя, это я про него, потому что без его пластики, без его соучастия, без его активного сотрудничества этого бы не было. Я не для красного словца говорю это – так, как снимался Иннокентий Михайлович Смоктуновский, не снимался никто. Почему? Ответ для меня самый простой и естественный: Иннокентий Михайлович был просто непередаваемым.

Когда я делал о нем альбом, то назвал его «Иннокентий Смоктуновский. Гений», и почти одновременно со мной другой автор тоже назвал свою книгу «Гений Смоктуновского». Так мы в этом едином порыве сошлись. И потом не раз, уже после его ухода я слышал: «Мы потеряли гениального актера». Многих выдающихся людей мне, как фотографу, приходилось снимать, но единственный, на чьем альбоме выведено слово «гений» – это Иннокентий Смоктуновский, потому что я не разбрасываюсь такими словами, и никому больше такого титула подарить не могу.

Огромная жизнь рядом с ним пройдена, и скажу честно свое мнение: Иннокентию Михайловичу по большей части нужен был режиссер, который бы его в какой-то мере притормаживал, чуть-чуть сдерживал, потому что Иннокентий Михайлович иногда переигрывал. Он, как гений, нуждался в правильном режиссере, но где можно было найти мастеров, сопоставимых с ним? Когда Смоктуновский в фильме или спектакле работал с равнозначным человеком, скажем, с Георгием Товстоноговым, миру являлась гениальная постановка – «Идиот».

Когда ставили спектакль «Царь Федор Иоаннович», Смоктуновский уже переехал в Москву. Кеша меня пригласил: «Валера, приходи, мы репетируем, вообще-то такой гениальный спектакль…» Когда я увидел репетицию, придя к Смоктуновскому в театр Пушкина, то сказал: «Кеш, ты что, всерьез, что ли? И это ты считаешь великой режиссурой? И то, что вы делаете, ты считаешь гениальным?!» Он ответил: «Подожди, сейчас это только начало». Потом мы увидели этот спектакль уже в Малом театре. Я говорю: «Кеша, ты меня извини, конечно, но это позорище» – «Ты уж слишком горячо». Я считаю, так не бывает. Или это с самого начала тот же «Идиот», или, в общем, спектакль малого театра – в смысле небольшого, так скажем. И когда Иннокентий Михайлович, отслужив там и «проработав» уже этот спектакль, между делом прошептал мне: «Господи, какой ужас, какой маразм» – и ушел, наконец, из этого спектакля, я не стал ему злорадно говорить: «Кеша, я тебя сколько лет тому назад предупреждал, что в это вступать ногой не надо, потому что эти “гениальные” ужимки с изгнанием чертиков, которые были там по ходу репетиций, покоряют только восторженных девушек». Многое из того, что я видел в Москве, мне не нравилось. Но куда ему было податься? Режиссеров-то вокруг равноценных нет. Или очень мало.

Этим ужасна профессия актера сама по себе. Да, он – гениальный актер, но ему тем не менее необходим режиссер. И в этом – вся судьба Смоктуновского. Да, он прекрасен во многих своих ролях, но, на мой взгляд, ему абсолютно нечего было делать, например, у Калатозова в «Неотправленном письме», кроме как рваться через льды. Когда я смотрю этот фильм, то думаю: «Что же вы делаете с великим актером? То есть я понимаю, что он вам нужен, потому что кроме льда и горящего леса что тогда будет в фильме? А так вроде у вас там – о, смотрите, мучается великий актер». К сожалению, много такого в биографии Смоктуновского.

Познакомились мы с ним замечательно – легко, непринужденно. Я всегда очень хорошо и остро чувствую, ведь я, вдобавок к тому, что фотограф, еще и физиономист, сразу вижу своего человека или не своего. Мы познакомились у Андрона Кончаловского на фильме «Дядя Ваня». Помню очень хорошо комнату на «Мосфильме» в новом – тогда он был новым – корпусе, куда я прихожу к Андрону. Они там как раз репетировали с Иннокентием Михайловичем первые сцены «Дяди Вани». Мне еще очень повезло, что Кеша уже тогда был слегка заросший, видимо, Андрон сразу ему сказал, что тот должен быть с интеллигентной бородкой. То есть Кеша уже по виду был мой персонаж. И тут же с места в карьер я начал его снимать. Он меня пригласил к себе, я помню, он тогда жил в гостинице «Мир». И пошло-поехало у нас общение. Сразу замечательно сдружились. Особенно когда выяснилось, что на тот момент Иннокентий Михайлович жил в городе на Неве, во всяком случае, по прописке. Он жил тогда на Московском проспекте, и этому его дому у меня потом целая съемка была посвящена.

Я просто был очарован Кешей, тем, как он снимался – по-другому здесь, видимо, не скажешь. Откровенно говоря, мне было сложно: приходилось или строить персонажа, или преодолевать его в какой-то степени, чтобы он вышел на нужное мне состояние, изображал в кадре то, чего я от него хотел. Самое сложное было – добиться взгляда. А Иннокентий Михайлович все понимал с полуслова.

По окончании съемок «Дяди Вани» я попросил Иннокентия Михайловича чуть-чуть подзапустить бороду, чтобы она была все-таки не такая интеллигентская, а что-нибудь такое, могутное – из Вятской губернии или уральских лесов. То есть все то же самое, но чуть-чуть более природно, без интеллигентного намека, брутально. Как раз все совпало по каким-то его срокам, не было съемок, и в театре он тогда работал не на постоянной основе. Кеша выполнил мою просьбу не стричься и не бриться. Сделал у меня в кадре все по системе Станиславского, верю не верю, дошел до нужной кондиции. Мы все отсняли, что я планировал. И Иннокентий Михайлович говорит: «Слава Богу, наконец-то постригусь, побреюсь». Я отвечаю: «А что такое?» Он: «Слушай, замучили». Оказывается, на всех встречах со зрителями его спрашивали: «А почему у вас борода?». Говорю: «Ну и что ты отвечаешь?» И он с такой интонацией неподражаемой, это Кешу знать надо: «Плотников повелел».

Я не называл его Иннокентием Михайловичем, поэтому и сейчас говорю: «Кеша». Не люблю, когда спустя много лет начинают говорить «Иннокентий Михайлович». Слава Богу, для меня он и по сей день Кеша, потому что у нас были такие отношения (вообще-то несколько раз до этого автор называл Смоктуновского по ИО, но это, видимо, позабавит читателей – Прим. ред.).

Еще помню, это было осенью, как раз в Петербурге, он приехал с Малым театром на гастроли. Конечно, зрители любили Кешу и преподносили ему цветы, а некоторые несли (тащили) охапки рябины. Это было потрясающе красиво. Но куда ему их девать, он же не дома – вот и отдавал цветы мне. И у меня долгое время висели засушенными эти гроздья рябины. Мы тогда с мамой жили даже не просто в коммунальной квартире, а в так называемых меблированных комнатах, сейчас мало кто знает, что это такое. Это длиннющий коридор, из которого, в нашем случае, выходило 14 комнат. На 14 комнат было две плиты с четырьмя конфорками. Составляли расписание, когда кто готовит. Потому что, ну вы понимаете, 14 на 8 никак не получалось. Ни ванны, ни душа – ничего не было. Только рукомойник, к которому пробиться можно было только рано утром. И два отхожих места на 14 квартир. Там среди рабоче-крестьянской, я не побоюсь этого слова, публики жили две очаровательные старушки в одной комнате – сестры, осколок бывшей петербургской жизни. И был у них один лишь признак цивилизации – телефон, висящий в коридоре, как раз рядом с комнатой этих очаровательных старушек. И как-то раз раздается почти отчаянный крик: «Валера, вас Смоктуновский к телефону!» И они на вытянутых руках, чуть ли не с благоговением, держат телефонную трубку, откуда раздался голос Смоктуновского. Я подошел к телефону, поговорил, и потом уже, вечером, делился со Смоктуновским: «Кеша, ты не представляешь, что сделал с моими бедными старушками. Что ты им сказал?» Он отвечает: «Ничего. Я попросил тебя к телефону, они, как интеллигентные люди, говорят: “А кто его спрашивает?” Я сказал: “некто Смоктуновский”». Помните, как он говорит в фильме «Москва слезам не верит»: «А моя фамилия вам ничего не скажет: Смоктуновский»?

Почему сейчас этого человека нет в телевизоре? Я за свой счет сделал посвященный ему альбом. И я уже сталкивался с людьми, которые говорят: «Смоктуновский? А кто это?» Ребят, приехали. Что происходит с нашей культурой?

Считаю, что моя совесть чиста. Альбом, в котором я собрал основные съемочные кадры, я выпустил. Кеша был актером в полном смысле слова, в общем, со всеми плюсами, минусами, только он был гений. Не то чтобы это оправдывало какие-то его слабости, просто это многое объясняет – гений, что возьмешь.

Во МХАТе я был, что называется, свой человек, ходил на репетиции. И как-то придумал, что я сделаю фотографию несостоявшегося спектакля. Создал эскиз. Но Москва – это не Петербург, я долго искал подходящий интерьер и, в конечном итоге, нашел. Счастливый, позвонил Кеше, говорю: «Я нашел, интерьер давай снимемся». Это было в начале лета, и Кеша говорит: «Знаешь, я что-то себя сейчас неважно чувствую, давай осенью». Отвечаю: «Хорошо» – предполагая, что мы будем жить вечно. А до осени Кеша не дожил. Так что у меня остался только этот эскиз.

Кеша, конечно, часто был этакий актер-актерыч. И сразу начинал работать на публику. А со мной он просто был самим собой. Он был спокоен, понимал, что не надо со мной изображать какие-то запредельные миры и улетать куда-то, как говорят, за облака. Он мог себе позволить быть самим собой, не играть, не переигрывать, не наигрывать. Наше общение было временем спокойствия и естественности, поэтому мне дорого и приятно вспоминать о нем.

Как-то он работал на Ленфильме, в корпусах в Сосновом Бору – чудном месте, практически у подножия Петергофа, где старинный парк. И он попросил меня приехать поснимать. Я приезжаю, Иннокентий Михайлович в зените славы, все вокруг колоколит: «Смоктуновский, Смоктуновский!» А в углу павильона сидит огромная глыба, к которой никто не подходит, никто пыль не стряхивает, никто ничего не говорит. Я смотрю, а это Константин Симонов. Великий Симонов сидит, никому не нужный, никаких колокольцев вокруг него, никаких-то там знаков внимания. Мне горько стало, думаю, какая же неблагодарная и бездарная у нас страна. И то же самое сейчас со Смоктуновским: «Кто такой Смоктуновский? Он в какой серии играет в «Братанах», или где?..» Он не играет там, и они его не знают. Нет в телевизоре – нет и в жизни. А у нас есть Смоктуновский, и всегда будет.

Да, сейчас есть звезды, знаменитости, понимаю, что для современного зрителя – это хорошие, большие актеры. Но даже не великий, и уж точно не гений, если брать за точку отсчета гениального Иннокентия Михайловича. Поневоле всегда вспоминаю цитату, которую сейчас кому угодно приписывают, а в мое время это был Штерн, скрипач. Некая журналистка спрашивает его: «Скажите, вы ведь сегодня скрипач номер один в мире?» Он говорит: «Нет, что вы, я второй». – «А кто тогда первый?» – «А первых много». Иннокентий Михайлович Смоктуновский – один, он гений, а первых много.

О Смоктуновском много написано статей и книг. И сам он много рассказывал и писал… Его видели, знают и помнят миллионы людей не только у нас, но и за рубежом.

У каждого свой Смоктуновский. Вот и я хочу рассказать о своем Смоктуновском и о том, что знаю о нем только я.

…1956 год. Сергей Лукьянов только что поступил во МХАТ, и мы с ним вместе репетировали в «Ученике дьявола» Б. Шоу. На репетициях он рассказывал об очень талантливом артисте в Театре киноактера, который за кулисами разыгрывал разные сценки.

– Вот бы его пригласить во МХАТ! – сказал Лукьянов.

– А как его фамилия? Сколько ему лет?

– Имя у него редкое – Иннокентий, а фамилия – Смоктуновский, ему лет тридцать…

Но Смоктуновского тогда никто в руководстве МХАТа не знал, а из киноартистов хотели пригласить Сергея Бондарчука, и очень хотел прийти во МХАТ Владимир Дружник. Правда, ни тот, ни другой по разным причинам в Художественный театр не пришли. А приняты были Ю.Э. Кольцов и М.М. Названов, которые работали во МХАТе до их ареста.

Однако фамилию Смоктуновского я запомнил – тем более, что через год В.Я. Виленкин мне с восторгом рассказывал об удивительно талантливом артисте, который очень хорошо сыграл в кинофильме «Солдаты», а потом покорил всех своим Мышкиным в «Идиоте» у Товстоногова (я уже упоминал об этом).

Конечно, и мне хотелось увидеть его, но говорили, что он уходит из БДТ и будет только сниматься в кино. Так я в те годы и не увидел Смоктуновского на сцене.

А в кино? В кино я старался не пропускать ни одного фильма с его участием. И действительно, он был какой-то необычный на экране – уж очень раскованный, особенно в «Ночном госте», а в фильме-опере «Моцарт и Сальери» просто гениально играл Моцарта (ну, пел, конечно, не он…). В «Девяти днях одного года» он солировал и был наисовременнейшим героем. А потом – «Гамлет». Сцена с флейтой ошеломляла зрителей. Казалось, это была высшая простота и свобода.

И вдруг – «Берегись автомобиля», смелая пародия на своего Мышкина. И тут же непонятный (тогда) Ленин («На одной планете»), казалось, снятый на негативной пленке и не отпечатанный на позитивную…

Одним словом, для меня он все время был каким-то загадочным и непонятным актером. И мне, как и в юные годы, когда я хотел разгадать секрет личности моих любимых И.М. Москвина, В.И. Качалова и Б.Г. Добронравова, хотелось «разгадать», узнать поближе Смоктуновского.

Произошло это неожиданно и случайно. В 1967 году, летом, я был в доме отдыха ВТО «Комарово» под Ленинградом. Там, в основном, были артисты ленинградских театров. Все они были для меня интересны, потому что были какие-то совсем другие – не похожие на московских артистов. С ними было интересно общаться. И конечно, центром этих общений был Г.А. Товстоногов, который приехал в «Комарово» со своими соавторами по подготовке спектакля к 50-летию Октября – «Правда, только правда, ничего, кроме правды»…

И вот однажды, когда вся наша актерская компания, как всегда, собралась на площадке перед входом в корпус, у калитки появился Смоктуновский. Георгий Александрович первый увидел его и как бы самому себе сказал: «Приехал, видимо, о чем-то просить…» И действительно, Смоктуновский, в меру вежливо поздоровавшись со всеми, поулыбавшись и постоявши молча, обратился к Товстоногову: «Я хочу поговорить с вами…» Они тут же отошли от нашей компании, и Георгий Александрович, обняв Смоктуновского за плечи, повел его гулять по сосновой аллее. Гуляли они недолго и вернулись к нам на площадку. Смоктуновский улыбался и был явно доволен. Я стоял в стороне и слушал рассказы о ленинградских делах. И узнал, что когда театр Товстоногова стал готовиться к гастролям в Лондоне, Смоктуновский был приглашен снова играть Мышкина. До этого он уже шесть лет не работал в БДТ. Георгий Александрович спросил меня:

– Владлен, а вы не видели наш спектакль «Идиот» в новой редакции и в новом составе?

– Нет, я не видел и в старой редакции.

– Ну вот, приходите. Кеша, когда у нас идет «Идиот»? Пригласите Владлена…

– Да, да, конечно, – любезно согласился Смоктуновский.

– Спасибо. Но как же это сделать? Когда?

– А вот вам Кеша все расскажет. Вы знакомы с ним? Нет? Ну так вот – познакомьтесь…

29 июля я приехал из «Комарова» в Ленинград на спектакль «Идиот». Я так точно называю этот день, потому что сохранил программку спектакля. Я любил БДТ и видел там в те годы, как и в «Современнике», почти все спектакли. Это были самые интересные театры.

Но спектакль «Идиот» с участием Смоктуновского был сенсацией.

Я тогда только что был введен на роль Ивана Карамазова в спектакле Б.Н. Ливанова «Братья Карамазовы» и еще не мог найти «своего» Ивана…

Какой же это был разный Достоевский! Если спектакль Б.Н. Ливанова с первой же картины и до последней был весь на взвинченных нервах, то спектакль Г.А. Товстоногова втягивал вас в философию Достоевского постепенно и держал до конца спектакля. И я думаю, что в этом главная заслуга была именно Смоктуновского – его ошеломляющая, доверительная простота, его «здесь, сегодня, сейчас». Рождающиеся на ваших глазах мысли завораживали. Судя по рассказам, как он играл эту роль в первом варианте (в 1957-м), он всех покорил своей душевной простотой, даже наивностью и божественной чистотой, но я теперь увидел не только это, а именно божественную мудрость. И я как актер вполне мог понять, в чем была разница в его исполнении. Ведь когда он впервые сыграл эту роль, он был неизвестным актером, он был в «невесомости» и потому ничем не рисковал и был свободен, как птица. А вернувшись к этой роли через 10 лет уже известным актером, он как бы «вошел в плотные слои атмосферы», когда все ждали от него чуда, ожившей легенды. И если раньше он потрясал своей искренностью и тем, что жил на сцене, то теперь восхищал артистизмом и изящным исполнением своего шедевра. Думаю, что разница еще была в том, что первый спектакль (в 3-х актах) был для нас, для нашего времени, а второй (в 2-х актах) – все-таки в расчете на иностранцев. Об этом говорит и вся новая редакция возобновленного спектакля. Но все равно: пусть я не увидел в Мышкине Смоктуновского Христа – я увидел апостола… Для меня это было одно из самых, самых незабываемых впечатлений в моей жизни.

…После спектакля, конечно, нужно было пойти к нему за кулисы и поблагодарить, но мне хотелось остаться со своими мыслями и чувствами наедине и не расплескать их в словесах… Я ехал обратно в «Комарово» в пустой электричке, и мне казалось, что от волнения стук моего сердца сливается со стуком колес мчащегося с бешеной скоростью вагона… В эту ночь я был взбудоражен мыслями о Достоевском, о Смоктуновском, о нашем театре, о профессии актера. Я был раздавлен всеми этими размышлениями. Я понял, что неверно играю Ивана Карамазова. И как жаль, что в 1965 году Г.А. Товстоногов так и не пришел в Художественный театр! А ведь в конце 1965 года был момент, когда, казалось, он вот-вот придет.

Одним словом, Смоктуновский перевернул тогда мою душу. Я хотел познакомиться с ним, ближе рассмотреть его и поговорить.

И опять нас свел случай. Осенью 1967 года меня пригласили принять участие в Днях Российского искусства и литературы на Украине – по случаю 50-летия Великой Октябрьской революции. И там я встретился со Смоктуновским второй раз. Еще в поезде начались наши разговоры и взаимные вопросы обо всем – о жизни, о театре, о ролях, о кино… В Киеве наши номера были рядом, мы выступали вместе. Он познакомил меня с Виктором Платоновичем Некрасовым, который пригласил нас на обед в ресторан «Днепр». Там уже сидела его мама – он ухаживал за ней с трогательной нежностью и любовью. Обед был и вкусный, и невероятно интересный. Говорили о том, что началась настоящая травля Некрасова в печати. Потом мы пошли к нему домой, на Крещатик, 15, и увидели там во всю стену карту его любимого Парижа «с птичьего полета». Кто бы мог подумать, что именно в Париже он проживет последние годы и будет похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-буа.

«Турист с тросточкой» – эта статейка зло и опасно критиковала путевые заметки В.П. Некрасова об Италии. Но меня больше интересовала его публикация в «Новом мире» – «Дом Турбиных», тем более что во МХАТе в это время репетировалась пьеса М. Булгакова «Дни Турбиных» в постановке Л.В. Варпаховского. Я пригласил Виктора Платоновича на наш спектакль. И потом в феврале 1968 года он прислал мне открытку:

«В первых числах марта буду в Москве – на недельку вырвался. Конечно же, хочу посмотреть Турбиных. Посодействуйте! Позвоню Вам числа 1-2-3. Жму руку. В. Некрасов».

Он был невероятно интересный собеседник и к Смоктуновскому относился как к брату. Ведь они оба были фронтовики и вместе работали над фильмом «Солдаты» по сценарию Некрасова. Виктор Платонович был человеком с доброй душой. Когда я уезжал из Киева, он принес мне на прощанье торт «Киевский»… Мне рассказывали, как он в Ялте бережно купал в море свою маму – уже совсем немощную старушку. И уехал он за границу только после ее смерти.

Конечно, дружба В. Некрасова с И. Смоктуновским имела для них обоих огромное значение. Это было видно по тому, как они друг с другом общались. И мне показалось даже, что они чем-то похожи друг на друга – своей лирикой, натуральностью и простотой.

Там же, в Киеве, я рассказал Иннокентию о своей мечте – возобновить в МХАТе «Царя Федора» – и спросил его, хотел бы он сыграть эту роль. Смоктуновский сказал, что это и его мечта, и что один поклонник даже подарил ему книгу о постановке этой пьесы в МХАТе с пожеланиями, чтобы тот сыграл царя Федора…

Одним словом, нашим мечтам и фантазиям не было предела. Мы буквально вцепились друг в друга… Обменялись адресами и телефонами. Я обещал поговорить в театре о нашей идее и потом позвонить ему. Он сказал мне на прощанье: «Я ведь в БДТ не работаю – я свободный человек и буду сам решать свою судьбу». Как только я вернулся в Москву, я пошел к директору нашего театра К.А. Ушакову и все ему рассказал. Он мне ответил: «Владлен, подожди ты с царем – нам надо сейчас разобраться с 50-летием Октябрьской революции». Я ему на это сказал: «А ведь было бы хорошо к 70-летию МХАТа возобновить спектакль, которым открывался театр». – «Вот после ноября и поговорим». Но я не стал ждать, а пошел к М.Н. Кедрову. Он, казалось, с интересом отнесся к этой идее и сказал лишь: «А он актер-то нашей школы? Я его никогда не видел на сцене, а только в кино, по телевидению – Моцарта…» Я стал ему рассказывать, как Смоктуновский играет Мышкина, и доказывать, что он-то и есть истинный мхатовский артист. «А как это проверить?» – «А вот он приедет скоро на съемки фильма “Чайковский”, и я вас с ним познакомлю».

Но получилось так, что Кедров был занят работой по выпуску спектакля «Дым отечества». А потом театр готовился «Врагами» отметить 100-летие М. Горького, а потом готовился к гастролям в Японии, и начались разные вводы, и Кедров опять был занят – теперь работой по своему «Ревизору». А у нас с Кешей весь 1968 год велась переписка. Когда он приезжал в Москву, то или звонил мне, или заходил к нам и даже как-то ночевал у нас. И мы всё фантазировали и мечтали… Но я боялся, что опять, как и в 1962 и в 1966 году, эту мою идею в театре убьют. В 1962 году весь театр готовился к 100-летию К.С. Станиславского, и мы с Б.А. Смирновым показали режиссеру спектакля «Царь Федор» В.А. Орлову финальную сцену – в надежде, что ее включат в юбилейный вечер. И В.А. Орлов увлекся этой работой, но когда показали ее Коллегии театра, то старики прикрыли ее – мол, Смирнов не может играть эту роль (!). Потом в 1966 году опять началась было работа с молодыми актерами, но и эта работа дальше разговоров с В.А. Орловым не пошла. А так хотелось, чтобы после интересного спектакля Л.Е. Хейфеца «Смерть Иоанна Грозного» в МХАТе пошел снова «Царь Федор Иоаннович»…

Я все-таки свел Смоктуновского и с Кедровым, и с Ушаковым. М.Н. Кедров после беседы с ним сказал мне: «Да, на этом инструменте очень интересно сыграть эту роль… А пойдет ли он? Я ведь смогу только руководить работой – начну, дам задание, потом приду только на несколько репетиций и на выпуск…» Потом у них была еще встреча, и Кедров сделал вывод: «По-моему, он не переедет в Москву. У него в Ленинграде квартира, машина, дача. Не выйдет из этой затеи ничего…» От Ушакова я услышал: «Пусть они договорятся с Кедровым о работе». А Кеша мне после всех этих бесед сказал: «У нас с Кедровым была интересная беседа – мы понимаем друг друга. А Ушаков говорил со мной, как с сыном… Так что я понял – все это серьезно…» Когда на коллегии Министерства культуры обсуждались планы МХАТа и Малого театра и Б.А. Равенских вдруг заявил, что хочет ставить «Царя Федора», Кедров встрепенулся и сказал: «Как так? Мы хотим в МХАТе возобновить наш исторический спектакль». «А кто у вас Федор?» – спросил Равенских. «Как кто? Смоктуновский – я уже начал с ним работу – беседовал…» – «A-а, ну, тогда не может быть двух мнений – мой учитель Кедров должен во МХАТе ставить “Царя Федора”…»

Но Кедров, кроме беседы со Смоктуновским, так ничего больше и не успел сделать, а начал работу над возобновлением своего спектакля «Третья Патетическая» к 100-летию В.И. Ленина для гастролей в Лондоне. И, к несчастью, в апреле 1970 года его разбил паралич, и ни о каком «Федоре» с ним не могло быть уже и речи…

Так закончился первый роман МХАТа со Смоктуновским. Через 10 лет начался второй.

Я был страшно огорчен, что не удалось (в который уже раз!) возобновить «Царя Федора». Но эти два-три года подружили нас с Кешей.

Когда Смоктуновский еще жил в Ленинграде и приезжал в Москву только на съемки, то он приходил к нам домой и, если не заставал нас, писал записки на каких-то обрывках и оставлял в дверях. Кое-какие письма и записки у меня сохранились. Вот первое письмо после нашего разговора в Киеве от 10 января 1968 года.

«Владлен, дорогой!

Я не давал о себе знать по двум простым причинам. Приехав в Ленинград – я “постарался”», слег – всякие ангины и гриппы, которые меня время от времени мучают. Это во-первых. Во-вторых же, я не подозревал степени серьезности, а еще вернее – степени желания этого мероприятия и все надеялся побывать в Москве и выяснить эту самую степень. Но теперь, получив твое коротенькое письмо, я и рад, и сразу же, как видишь, отвечаю тебе.

Я хочу! И надеюсь оправдать в будущем и твою заботу обо всем этом, так же как и внимание администрации, если таковое последует, – своей работой и жизнью в театре и тебе преданностью и дружбой, мой друг. Но это все лирические отступления. Несмотря на все свое (кажущееся) легкомыслие, я, как это ни странно, довольно серьезный человек. И потому… Разумеется, никаких условий я ставить театру не могу, да и не хочу. Но мне в силу серьезности шага хотелось бы выяснить ряд совершенно необходимых вопросов. В чем, надеюсь, мне дирекция отказать не сможет. Я говорю о выяснении лишь. Их, этих вопросов, у меня три. При встрече или по телефону я тебе их и выложу, и посоветуюсь, не перегибаю ли я палки и в этом (выяснении). Я ведь уже однажды разговаривал с директором Вашего театра – это еще до выхода «Гамлета», и, не скрою от тебя, я был поражен не несерьезностью вопросов, а вялостью и обещаниями всего в будущем и ничего в реальном – теперь.

В Москве я собираюсь побывать до конца января, и первый звонок и визит – тебе и к тебе. Хоть это и звучит, и выглядит несколько навязчиво.

С Новым годом тебя, Владлен, и пусть он будет добрым к тебе и твоей семье, а главное – ко всем нам (я о войне). Обнимаю тебя. Иннокентий».

Смоктуновский был, конечно, великий человек, великий актер. Но для меня это не празднично, не умилительно. Я иногда даже думаю, что если человек действительно великий, то как сложно и мучительно жить человеку и тем, кто его окружает. Мне кажется, что это в полной мере относится и к Смоктуновскому.

Он очень трудный был в работе, очень. Я снимался с ним в двух фильмах: в неудачной картине «Убийца» (там буквально было всего два съемочных дня, мы впервые встретились в кадре) и большая работа в «Белом празднике».

Попытка исследовать природу гениального человека, не умиляясь и не восторгаясь им, по-моему, удачно сделана в пьесе «Амадеус» и в булгаковском «Мольере»: с ним очень неудобно, не всегда комфортно. В чем-то таким был и Иннокентий. Его заносило. Например, он каждый раз приходил на съемку, заново переписав сцену. Это не было графоманством, оно не диктовалось никакими другими вещами, кроме того, что его заносило. Он ухватывался за что-то в сцене и потом писал текст. Причем иногда это было так по-ученически, что Наумов ему говорил: «Кеша, то, что ты написал, надо сыграть, зачем же это говорить?»

Мне Иннокентий говорил:

– Армеша, давай сделаем так: когда я тебе эту фразу скажу, ты мне ответь так.

– Но там же нет этого текста.

– Ничего.

– Я скажу, но если Наумов будет меня ругать, я признаюсь, что это ты меня заставил.

К счастью, его можно было переубедить: это был ребенок, который играет в паровоз, бесконечно веря. Я думаю, чем талантливей, тем он наивнее, тем он больше верит, тем он больше ребенок.

Смоктуновскому природа дала, без сомнения, невероятную возбудимость, невероятную силу воздействия. Мы могли долго разговаривать, спорить, смеяться, шутить, а потом в кадре шел такой биоток! В долю секунды – только что был смешливый, дурашливый, и вдруг он меняется, иными становились глаза, передо мной был другой человек. Это, наверное, и есть великость. И при этом он допускал иногда самые простейшие профессиональные ошибки, например, красил слова… Но всегда верх брала его удивительная, сложнейшая, непредсказуемая актерская природа.

В «Белом празднике» герой Смоктуновского умирает. Но никому из нас, даже самому суеверному, не приходило в голову увидеть в этом какой-то знак или предзнаменование. Каждый из артистов не однажды умирает на сцене или на киноэкране. Да и сам Смоктуновский, как известно, умирал в «Гамлете». Мы работали, радовались жизни и меньше всего ждали удара.

После съемок «Белого праздника» я решил отдохнуть в подмосковном санатории имени Герцена, где я бываю почти каждый год. Там совершенно замечательные места. Туда же, как я знал, собирался и Смоктуновский.

До санатория я съездил на неделю на фестиваль в Калининград и приехал 2 августа. В тот же день встретился с Иннокентием Михайловичем и очень порадовался тому, как он выглядел – бодрым, здоровым, даже загорелым. Мы долго гуляли по аллеям санаторного парка, много разговаривали. Среди прочего промелькнула тема возраста, смерти, отношения к ней. Конечно, без тени какого-либо предчувствия.

«Я много сыграл ролей, прожил интересную жизнь и смерти нисколько не боюсь», – это его слова.

Вечером разошлись по номерам, которые были почти рядом, в 9 вечера я включил телевизор, чтобы посмотреть программу «Время», но приемник барахлил, и я зашел к Смоктуновскому.

Мы вместе посмотрели программу, он предложил немножко выпить, и где-то после десяти мы расстались.

Утром, выйдя к завтраку, я не увидел его за соседним столиком: решил, что он на процедурах, подождал, а потом спросил у кого-то из сотрудников. Мне почему-то предложили подняться в свой номер, я заподозрил что-то неладное. Оказалось, что в три часа ночи Иннокентий Михайлович почувствовал себя плохо, вызвали врачей, реанимационную скорую помощь, но сделать уже нельзя было ничего.