За эту неделю я привыкла просыпаться с мыслью – что со мной случилось за то время, пока я спала.

Ничего не случилось, я такая же, как и была, я открывала глаза и понимала это практически сразу. Я чувствовала, что ничего не изменилось, но облегчение проходило моментально, а за ним каждый раз все сильнее наваливалась тоска. Нет ничего тягостней неизвестности, а я не знала, что будет утром, днем и затем – что меня ждет следующей ночью. Но сегодня я проснулась не от серого света в окне и ржания лошадей, а от встревоженных голосов в коридоре.

Я прислушалась. Нет, говорил не мой муж, голоса были мне незнакомы. Один из них принадлежал человеку, который имел право требовать, два других – людям, от которых имели право требовать. До меня доносились обрывки фраз, и, судя по всему, разговор шел не обо мне.

Я ведь была жива.

– Несите его…

– Часа четыре как мертв…

– Минимум, скорее шесть или восемь, точнее…

– Опросите всех, кто был в доме…

– Это сделал не человек.

Говорившие быстро прошли мимо моей комнаты, а я закуталась плотней в одеяло. Что-то случилось за то время, пока я спала, но, как бы то ни было, это меня не касалось.

Но возможно, что я все же заблуждалась. Кто-то мертв уже четыре часа, или шесть, или восемь, и этим кем-то вполне мог оказаться мой муж. Тот, кого я не знала до свадьбы, тот, кого не узнала после нее, просто некто, в чьем доме теперь я живу – в отдельной комнате, кого все равно не вижу, с кем даже не говорила больше чем пару раз, не считая поспешно сыгранной свадьбы. Было мало гостей – какие-то случайные люди, моя мачеха, неизвестные мне дворяне в возрасте – посаженые родители, как требует обычай, и торопящийся куда-то священник. И муж, спешивший сбежать с этой свадьбы не меньше его.

Какое-то время я могу считаться уже вдовой, мелькнуло у меня в голове. Свободной, богатой, имеющей право жить так, как хочется, – если те, кто ходит по дому, вдруг не решат, что это сделала я, потому что иначе…

Дверь в комнату осторожно приоткрылась, и я затаила дыхание, притворившись, что сплю.

– Миледи?

Летисия затворила дверь и подошла к моей кровати. Я делала вид, что дышу ровно и глубоко, хотя мне казалось, что я и сама себя не могу обмануть.

– Леди Кэтрин.

Я порывисто вздохнула, сознавая, что испуг провоцирует слезы, и открыла глаза.

– Миледи, в доме полиция, – зашептала Летисия. – Вы должны знать. В лесу нашли убитого человека, а вашего мужа нигде нет.

Наверное, улыбка на моем лице ее напугала. Но я всего лишь мысленно отметила, что напрасно надеялась. Нет, мне не суждено стать вдовой, я по-прежнему жена, а значит – чужая собственность.

– Почему они в нашем доме? – спросила я первое, что пришло мне на ум. – Они кого-то подозревают?

– Ваш муж королевский рыцарь, – напомнила Летисия. – Он отвечает за эти земли.

– А где он сам?

Подобрав одеяло, я села. В комнате с вечера не изменилось ничего. Светлые плотные шторы, много свежих цветов в вазах – из теплиц, дорогой знак внимания стылой зимой. На туалетном столике поблескивает моя диадема – знак принадлежности к этому дому. Летисия боязливо покосилась на дверь.

– Никто не знает, миледи, поэтому я и пришла. Мы все считаем, – конечно, мы не сказали об этом полиции, – что он отправился преследовать оборотня.

Оборотня?

Летисия поймала мой полный ужаса взгляд и покачала головой.

– Это сделал не человек и не зверь, миледи. Филипп видел тело, а он был охотником. Я верю его словам.

Я отвернулась к окну. Шторы были плотно задернуты, но я и так знала, что там – звенящая от мороза тишина, голый лес за оградой усадьбы, нетронутые человеком и зверем горы снега, низкие зимние облака, в просвет между которыми выглядывает луна. Сегодня – огромная, белая, налитая до краев опасностью. Полная луна – кошмар, о котором забыли на много лет, наваждение, от которого некогда бежали и прятались, но ни спрятаться, ни убежать не могли и даже теперь продолжали считать проклятием.

Когда-то, в те времена, когда мой престарелый прадед был еще мальчиком, оборотней изгнали из наших земель. И, как рассказывал прадед, изгнали крестьяне, измученные страхом за родных, уставшие от того, что рыцари месяц за месяцем приносят в жертву их жен и сестер, младших братьев, немощных матерей, отцов-стариков. Бойня была жестокая, землю залили кровью людей и нелюдей, но крестьянам было за что воевать, к ним присоединилась взбунтовавшаяся армия, оборотни покорились силе и гневу и ушли. Возможно, туда, где люди еще не преисполнились отчаянием. Никто вот уже почти сотню лет не видел на наших землях чудовищ, и только охотники изредка стращали ими селянок, посмеиваясь в усы.

– Филипп ошибается, – проговорила я, все еще глядя на занавешенное окно. Я попыталась вообразить за ним мелькнувшую горбатую тень – именно поэтому шторы традиционно были светлыми, – но не вышло.

За окном царило спокойствие, и не было ни одной живой души.

Земли, находящиеся под протекцией лорда Вейтворта, далеко от границы. До них, разумеется, можно дойти не то что за месяц – за пару недель, но зачем? Почему именно здесь? Пахотные и охотничьи угодья, летом в русле реки добыча золотого песка, кроме нас, ни одной влиятельной и богатой семьи, – эти земли принадлежали короне, или, возможно, в этом все дело, кто-то вернулся туда, где удар окажется сильнее всего?

– Подай мне платье, – обернувшись, негромко, но очень твердо приказала я. Летисия сдавленно ахнула.

Дочь в семье – собственность отца. Жена – собственность мужа. Имущество, как лошадь или карета. Но если моего мужа не могут найти, я становлюсь леди-рыцарем. Ответственной перед королем за эти земли до тех пор, пока не назначат нового рыцаря.

Я была к этому не готова, но я хотела узнать все из первых уст.

Я одевалась, и руки мои дрожали, а грудь словно стискивал жесткий обруч. Мне было сложно дышать, я никак не могла попасть в рукава, ноги выскальзывали из туфель. То, что я делала, могло оказаться фатальным. Пока в доме полиция, никто не посмеет сказать мне ни слова, наоборот, но это в том случае, если не появится муж. Потому что если он появится, я не могу предсказать, что меня ждет.

Летисия затянула шнурки на корсете, но не отпускала руки, словно хотела предостеречь меня от ошибки.

– Вы уверены в этом, миледи? – прошептала она.

– Ясные создания хранят короля, – ответила я так, как могла отвечать только та, кто была свободной, и Летисия опустила руки.

Я повернулась к ней, и горничная, поправив выбившуюся прядь из моей наспех сделанной прически, пролепетала:

– Если лорд Вейтворт вернется?..

– Я заранее благодарна тебе за все. – Я попробовала улыбнуться, но вышло натянуто, неуверенно, потому что мы понимали обе, что может случиться после того, как я выйду за дверь моей комнаты.

Но я вышла. В доме царила тишина, и я даже подумала – если бы я не проснулась, утром все стало бы ясно, мне не нужно было бы ни во что вмешиваться. Сейчас я шла будто сквозь острые ножи и острия их царапали кожу, и я изо всех сил старалась держать спину ровно и голову высоко.

Возле кабинета моего мужа стоял полицейский. Увидев меня, он выпрямился, поклонился, а затем распахнул дверь, и я успела подумать – зачем же Летисия разбудила меня.

– Леди-рыцарь Вейтворт.

Я заставила себя сделать шаг. Я наместница короля, пока не доказано обратное. Какое-то время я под защитой полиции, потом – будь что будет.

Людей, которые хозяйничали сейчас в кабинете моего мужа, я раньше никогда не видела.

Старшим, судя по регалиям, был невысокий пожилой мужчина, а компанию ему составляли два молодых еще парня в обычной одежде, похожие друг на друга как близнецы. Но, может, мне просто так показалось, потому что все трое приветствовали меня так, как положено приветствовать наместника короля. И я по-мужски коротко склонила голову.

Никто не предполагал, что когда-нибудь мне это понадобится – исполнять обязанности леди-рыцаря. Но этому, а также обращению с детьми меня наскоро выучили за месяц до свадьбы – вместе с целой кучей премудростей, не всегда приятных или всегда неприятных. Мне хотелось сбежать от учителей, чтобы меня не нашли, чтобы перестали сухим и безжизненным голосом объяснять мне, как ублажать мужа, как понять, что у меня скоро будет ребенок, как вести себя примерной жене на людях и что делать, если вдруг, да минует меня гнев Ясных созданий, я останусь вдовой.

Без права выйти замуж повторно и, может быть, не оставив потомства. Не исполнив свой долг. Потеряв право считаться полноценной женщиной, и всю жизнь мой удел будет терпеть сочувственные либо издевательские насмешки и взгляды.

Я останусь вдовой и буду ровней мужчинам до конца своих дней.

Мне придется управлять имением мужа, торговаться с купцами и ремесленниками, подписывать налоговые ведомости, продавать и покупать скот, следить за посевами, всходами и урожаем, и все это без надежды на то, что когда-нибудь войдет в возраст мой сын и я снова стану той, кем рождена: женщиной, чья воля равна воле отца, потом мужа, потом – взрослого старшего сына или мужа дочери. Которая может не думать ни о чем, кроме балов и нарядов. У которой нет забот, отличных от тех, что назначит ей старший над ней мужчина.

Сейчас на мои плечи легла ответственность за владения короля.

– Миледи.

Пожилой полицейский сделал изящный жест, приглашая меня занять кресло моего мужа. На негнущихся ногах я проследовала к нему – больше по привычке делать что говорят и никому не перечить. Кресло оказалось жестким, мне безумно захотелось поерзать и устроиться поудобнее, но я не смела. В кабинете стоял удушливый табачный дух, я не знала что думать – имеется ли у моего мужа эта привычка или курит кто-то из наших ночных гостей.

– Майор королевской полиции Паддингтон, – представился полицейский. – К вашим услугам, миледи.

Я кивнула. Называть себя мне не было смысла и недостойно моего теперешнего положения.

– Тело крестьянина, Майкла Уорта, найдено пару часов назад недалеко от тракта. Его нашел другой крестьянин, возвращавшийся с ярмарки… – Майор вопросительно взглянул на одного из своих подчиненных.

– Кримс, – подсказал парнишка.

Майор покашлял.

– Да, Кримс. Он ехал не один и потому сразу отправил своего товарища за нами, а сам остался с тру… погибшим. Кхм. Надо отметить, что он смелый человек, миледи.

Я снова кивнула, пытаясь понять, к чему он рассказывает мне все так подробно. Возможно, так было положено и он точно так же докладывал бы обо всем моему мужу, будь тот здесь, подумала я и облизала губы. Мне было холодно, жестко и неуютно, и понемногу до меня начало доходить, чем так страшно вдовство.

– Мы прибыли очень быстро, и доктор, – майор указал на второго паренька, – осмотрел тело и пришел к очень странному выводу.

– Да-да? – выдавила я, стараясь придать голосу заинтересованность. Похоже, испуг и вымученное внимание мне не удалось замаскировать. Полицейские переглянулись, а я вспомнила слова Летисии.

– Это сделал не человек и не зверь, миледи.

– Оборотень, – негромко пояснил доктор, и все повернулись к нему. На вид он ничем не отличался от своего коллеги, разве что, присмотревшись, я увидела, что руки у него в ссадинах от постоянной работы с едкими снадобьями. – Я не буду мучить вас подробностями, миледи, скажу только, что я никогда не сталкивался с таким – вживую, но картинок видел достаточно. Ошибиться невозможно, кроме того, зверь никогда не будет разрывать тело таким образом.

Я помотала головой. Воображение мне отказывало, но слова доктора звучали жутко, и вместе с тем я понимала, что никто не станет специально нагонять на меня страх.

– Насколько вы в этом уверены? – пробормотала я.

– Нам очень жаль, миледи, – ответил вместо доктора майор. – Я провел несколько лет в полиции южных земель за тысячи миль отсюда. Там еще попадаются оборотни-одиночки и небольшие стаи, и если у доктора и были сомнения, то у меня нет.

Я должна была задать еще один крайне важный вопрос:

– Если я здесь и вы говорите со мной как с рыцарем, это значит, что моего мужа нет. Скажите мне, что с ним?

Полицейские опять переглянулись.

– Мы надеемся, что вы сможете нам ответить, миледи.

В словах майора не было угрозы или попытки запугать. Его и самого, как мне показалось, беспокоило то, что не могут найти лорда-рыцаря, и голос у этого полицейского был уставший и ровный, но что я могла сказать?

– К сожалению, сэр, я вряд ли смогу вам помочь. Я вышла замуж всего семь дней назад, это не тот срок, за который можно сойтись с человеком… нашего круга. Думаю, прислуга расскажет вам больше, чем я.

Майор пожевал губами, немного искоса рассматривая меня. То, что я пыталась сообщить ему так запутанно, он, без сомнения, понял: таких, как я, выдавали замуж за таких, как мой муж, без нашего непосредственного участия. Сговор проводили опытные свахи, учитывая все – от возможного родства до имущества будущих супругов и пользы от брака обеим семьям. Имущества у меня было немного, а польза моей семье выходила огромная – я была седьмой дочерью из двенадцати от трех браков моего отца. Какую выгоду извлек мой муж, я так и не знала.

Я видела его всего три раза – на венчании, потом наутро, когда мы принимали от гонца ритуальные дары короля, и позавчера, в Ясном храме, где мы покорно отстояли полчаса, слушая бормотание местного полуглухого священника. Мы вряд ли обменялись больше чем несколькими словами, но каждую ночь я ждала, что вот сейчас именно все и случится. Мне было страшно от того, как это могло произойти, и еще страшнее потому, что я успела устать от этого ожидания.

– Когда вы говорили с лордом Вейтвортом последний раз, миледи?

– Позавчера, – быстро ответила я, – после службы. Лорд-рыцарь спросил меня, не замерзла ли я. В храме действительно было немного прохладно…

Я запнулась, поняв, что и так рассказала о наших отношениях слишком много. Почему-то мне показалось, что майора услышанное не удивило.

– Когда вы видели его последний раз, миледи?

– Тогда же. – Кресло было орудием пытки, ноги начали затекать, я все-таки пошевелилась, и это выглядело как признак нетерпения. – Я почти все время провожу в своей комнате с того момента, как приехала сюда, и не выхожу на улицу, если не считать визита в храм.

Следующий вопрос, который мог задать мне майор, выходил за рамки приличий, но выручил доктор, который подошел к нему и что-то шепнул на ухо. Я догадалась, что именно он мог подсказать, но даже не покраснела.

Майор очень тихо произнес несколько слов, и доктор, поманив за собой второго полицейского и обдав меня волной крепкого табачного запаха, вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Паддингтон обернулся ко мне, но заговорить не спешил, видимо, подыскивая нужные слова.

– Я понимаю, каково вам сейчас, миледи, – начал он своим успокаивающим голосом. – Дело даже не в том, что вы, вероятно, обеспокоены тем, что мы не можем разыскать вашего мужа… Дело в том, что…

– Да-да, я понимаю, – перебила я и встала. – Вам не стоит переживать, сэр, я знаю, что делать.

Майор наклонил голову и картинно приподнял брови, словно выражая сомнение. Он был в чем-то прав, меня учили, что делать, но эти уроки никак не касались…

– Но оборотни…

Майор усмехнулся.

– Мой помощник уже отправил человека в управление, но вам необходимо оповестить всех, проследить, чтобы мужчины были вооружены, а женщины, старики и дети не покидали дома без нужды. Угодья по границе леса стоит обходить дозорами постоянно – не исключено, что Уорт не единственный… не единственная жертва. Кто-то может оказаться в этих краях проездом. Сейчас зима, урожай не пострадает, завтра или послезавтра здесь будет королевская армия, и вам нужно продержаться лишь это время. Если оборотень здесь, он будет агрессивен именно ближайшие два дня, пока луна не пойдет на убыль… Но откуда он тут, как, – пробормотал он в сторону, а я отвернулась.

Мне нужно принимать решения. Мне нужно отвечать за свою жизнь и жизни чужих людей не только перед собой, но и перед королем. Сейчас майор рассказал мне, что делать, но услышать и запомнить это было гораздо проще, чем выйти и дать соответствующие распоряжения.

Как я соберу всех людей за такое короткое время, ночью, когда дома останутся без защиты, как и кого я вышлю в дозор, если это верная смерть. Я даже не знаю, кто из крестьян семейный, кто нет: при желании они с легкостью меня обманут, а мне придется с этим смириться.

Жалеть себя я могла бесконечно, но мне стоило начать действовать, пока в доме были полицейские и они могли мне чем-то помочь.

– Во имя короля, – четко проговорила я, давая понять, что приступила к своим обязанностям, и майор откликнулся:

– Ясные создания хранят короля.

Возле двери в кабинет уже никого не было, и я вспомнила, что полицейские хотели опросить всех, кто сейчас находился в доме. Ночью таких людей было немного – Летисия, повар Алоиз, пара его помощников, дворник Филипп и Маркус, камердинер моего мужа, древний седой старик, который пугал меня одним своим видом. Он был похож на призрака и двигался так же бесшумно.

Я не слышала голосов, но почувствовала, что стало теплее, а это значило, что в доме никто не спит. Ночью печи тлели, а сейчас в них явно подкинули дров. И еще с каким-то сожалением я отметила, что не успела рассмотреть кабинет мужа.

По дому я прошла один-единственный раз, почти ничего не запомнив, кроме расположения основных помещений, и то по просьбе Летисии. Она приехала вместе со мной, как приезжала с моими сестрами, оставалась два-три, редко четыре месяца, а потом возвращалась обратно и ждала, пока следующую невесту не отправят в чужие края. Из всех сестер я составила, как считали, самую удачную партию…

И уехала дальше всех. В получасе быстрой езды от нас большое село с Ясным храмом и домом старосты, там же местное полицейское управление и больница, а кроме села – лес и поля, сейчас заметенные снегом, река, скованная на несколько месяцев льдом. Вдалеке, так далеко, что не доехать и за день, – горы, где бродит королевская стража, следя, чтобы из соседних краев не пробивались к нам полуголодные беженцы. Там постоянно шла гражданская война, но король не желал принимать у себя иноземцев, и беженцы умирали, потому что стража отправляла их в обратный путь по безжизненным и безлюдным горам.

Я почувствовала, что на меня кто-то смотрит, и обернулась.

– Маркус. – Старик кивнул. – Маркус, где ваш хозяин? Где лорд-рыцарь? – почти крикнула я, надеясь, что он меня расслышит, но Маркус улыбнулся тонкими бескровными губами и исчез за дверью зала.

Все были там, я решительно подошла к двери и распахнула ее так проворно, что Маркус не успел от нее далеко отойти.

Полицейских не было в зале, так же как и Филиппа, но я ощутила запах табака. Доктор, подумала я, значит, прислугу в зале собрала полиция и, возможно, что-то им уже сообщила. Мне добавить было нечего, разве только попросить помочь мне справиться с моей новой ролью.

Мне нужно было начать с того, что я теперь здесь хозяйка. Полновластная, чьи полномочия диктуются самим королем.

– Мой муж… – начала я и сама удивилась тому, как это звучало. За последние полчаса я привыкла к слову «муж» больше, чем за неделю до того и за месяц до свадьбы. – Пока неизвестно, где он, я…

Летисия не сводила с меня взгляда, Алоиз и поварята смотрели изумленно и сонно – ложились они поздно и вставали вместе с петухами, сон их был короток, – и лишь Маркусу дела не было до моих откровений и опасений.

– Я исполняю обязанности леди-рыцаря.

Я читала про двух таких леди. Конечно, их было больше, но, как правило, носили они это звание не дольше чем пару дней. Леди Вивиан Берд и леди Имоджен Кларк были рыцарями несколько лет, и видят Ясные создания, то были великие леди и великие годы… хоть и слишком давно, много веков назад.

Маркус заулыбался. Мне захотелось ударить его или чем-нибудь швырнуть в него, так меня пугала его беззубая ухмылка. Поварята вытянулись и побледнели, лицо Алоиза перекосилось, и только Летисия стояла и смотрела на меня не отрываясь.

Я очень хотела обхватить себя руками за плечи, меня знобило, несмотря на то, что дом уже протопился достаточно, но я не могла позволить себе такой вольный жест. Не в моем нынешнем положении. И все же от взглядов прислуги тянуло сбежать или хотя бы закрыться.

– Что же вы замолчали, миледи? – услышала я за спиной, и на мое плечо легла властная чужая рука.

– Убирайтесь все вон. Кроме вас, леди Кэтрин.

Я догадалась, куда мне смотреть. У противоположной стены стоял роскошный буфет с зеркальными вставками, и в них, как насмешка над моей судьбой, отражались десятки моих мужей.

Я боялась, что муж мой будет стар, некрасив, толст, что он будет заросший бородой или хромой, как те мужья моих сестер, которых мне довелось увидеть. Конечно, мужья бывают богатые и бедные, влиятельные и незначительные, веселые и угрюмые, добрые и злые, но кто бы знал, с каким тяжелым сердцем я входила в храм. Однако меня ждал высокий молодой человек с уставшим лицом, одетый неброско, но дорого, а когда он, как требовал того обычай, протянул мне руку и заглянул мне в лицо, я осознала, что лучше бы меня встретил престарелый толстый карлик, у которого за душой всего лишь развалившийся замок и пара тощих овец.

В ту секунду я посмотрела не в глаза жениху, а во Тьму. Там, по преданию, нет ни чудовищ, ни темноты, один вечный лед, вечный холод, вечная мука и вечная жизнь, которая страшнее самой лютой смерти.

Он вернулся. Я свободна от своих обязательств перед королем и остаюсь вечной пленницей в этом доме.

Слуги выходили без возражений, да и кто из них осмелился бы что-то сказать, а я все стояла, и плечо мое в том месте, где касалась рука мужа, горело.

Дверь закрылась, рука исчезла, но легче мне все равно не стало. Муж обошел меня, прошел в середину зала, переставил на столе пару подсвечников так, чтобы свет был ярче. Затем он повернулся ко мне, очевидно, ожидая объяснений.

Не знаю, откуда у меня взялась дерзость, но под его тяжелым взглядом я только пожала плечами. Что я могла сказать, кроме того, что я исполнила прописанные королевскими министрами и выученные каждой женой каждого лорда-рыцаря правила?

– Вы уже знаете, что случилось, милорд?

Никакой реакции, словно это было ему безразлично.

– В лесу нашли тело несчастного крестьянина. Полицейские убеждены, что это сделал оборотень. И скоро здесь будет королевская армия. Надеюсь, они успеют до той поры, пока эта тварь не решит напасть еще на кого-нибудь.

Лорд Вейтворт усмехнулся. Я подумала, что ему нет до меня никакого дела, что он озабочен случившимся не меньше полиции, что я могу про все это забыть, вернуться к себе, лечь спать, а с утра заняться любыми делами. Вышиванием, чтением, украшением платьев или готовкой на кухне, к вящему неудовольствию Алоиза.

– А если не успеют, миледи? Что вы будете делать?

– То, что вы скажете мне, милорд.

Усмешка на лице моего мужа стала шире. Она не была злобной, скорее равнодушной, может быть, немного презрительной, но все же эмоций и чувств этой глыбе льда недоставало.

Если бы он разозлился на мое самоуправство, как я ожидала, ударил меня, приказал выпороть, поступил так, как всегда поступал с ослушавшейся женой мой отец, мне было бы проще. Но лорд Вейтворт как будто что-то решал для себя или, возможно, считал, что я для него досадная и совершенно неуместная сейчас помеха.

Он подходил ко мне медленно, и я попыталась не сжиматься в ожидании пощечины или крика, а когда он протянул ко мне руку, только чуть прикрыла глаза. Но лорд Вейтворт меня не ударил, а взял холодными пальцами мой подбородок и заставил взглянуть ему в глаза.

– Возвращайтесь к себе, миледи. Пока в этом доме вам ничего не угрожает.

– Да, милорд, – ответила я, опасаясь вздохнуть с облегчением.

Руку мой муж не убрал.

– В следующий раз, кто бы сюда ни явился, хоть сам король, не спешите занимать мое место.

– Да, милорд. – Мне очень хотелось прикрыть веки, взгляд ледяных глаз затягивал, гипнотизировал, лишал воли, мои глаза уже разъедала сухость, но я терпела. – Простите, милорд. Я сделала то, чему меня учили, милорд.

Муж отвел руку. Это было странно – он был холоден, как статуя зимой на ветру, но от его прикосновений, казалось, у меня на коже остаются ожоги.

Лорд Вейтворт быстро вышел, захлопнув дверь за собой, а я поспешила выдохнуть и проморгаться. Все оказалось не так ужасно, как я себе напридумывала, или наоборот, потому что он вел себя непредсказуемо. Был ли он зол или раздосадован, он никак не дал мне этого понять, и его слова можно было расценивать и как беспокойство, и как заботу, и как то, что я мешаю ему.

Где-то в районе кабинета я услышала голоса – лорда Вейтворта и майора, говорили они оба спокойно, как можно было от них ожидать в случившейся ситуации. Да, немного на повышенных тонах, но они не спорили.

Я осторожно приоткрыла дверь, как только голоса стихли, и почти побежала к себе в комнату. Я не боялась оборотней, ведь даже по старым легендам они не заходили в дома. По крайней мере, старались не заходить, потому что их пугало любое замкнутое пространство, и, насколько я знала, этим пользовались крестьяне и солдаты, загоняя оборотней в некое подобие сараев или, если была возможность, в заброшенные дома. Иногда, очень нечасто, так, что можно было не принимать во внимание, оборотни вламывались в дома, но это был повод уничтожить кого-то по личным мотивам с гарантией погибнуть самому. Мстили оборотни редко – прадед вообще не помнил подобного и объяснял это тем, что оборотень – это две личности в одном вроде бы теле. Недобитый, раненый оборотень в исключительных случаях, если помнил обидчика, мог месяц или два спустя ворваться в дом того, кто его разозлил.

«Но меня ведь это никак не касается», – подумала я, запираясь в своей спальне. Летисии не было, вероятно, ее допрашивали полицейские, но она никогда и не ночевала со мной. Прислуга не ночует в спальне замужней женщины, кроме тех периодов, когда госпожа находится в тяжести. И у меня мелькнула лишь мысль, что я снова пошла поперек воли мужа. Он не говорил мне, что я должна закрыться и от него.

Но я сомневалась, что ему до меня будет дело. Он не приходил ко мне в спальню всю неделю с момента венчания, зачем ему делать это сейчас, когда случилось такое несчастье.

Оборотень ли? Может, все же какой-то зверь?

Я была достаточно гибкой, чтобы с трудом и не сразу, но расшнуровать корсет, да и вообще к помощи горничной я прибегала редко. Седьмая дочь – это та, кого и родители вспоминают с трудом, и то когда приходит время выдавать ее замуж. Прислуга в доме отца была мне не положена, я обходилась своими силами или помощью кого-то из сестер.

В моей комнате тоже стало теплее. Обычно в городских домах печные трубы проводили в стенах так, чтобы тепло расходилось по всем комнатам – так было в доме прадеда и деда, где жили мы с младшими сестрами какое-то время, а в сельских домах топили каждую комнату или держали открытыми двери. В доме отца я постоянно мерзла, потому что жила дальше остальных от комнат с печами, и нередко мы забирались с сестрами под одно одеяло – точнее, все прочие одеяла накидывали сверху, и так, прижавшись друг к другу, рассказывали прочитанные истории или мечтали, что будет, когда мы вырастем.

Глупые, бесполезные, давно растаявшие мечты. Но девочкам они были простительны.

Я распустила волосы, надела ночное платье и забралась в постель. Она остыла, а меня немного потряхивало, и я знала, что не от холода, а от волнения. И оборотень, поначалу представлялось мне, беспокоил меня меньше, чем муж.

Я допускала, что полиция может и ошибаться. И даже Филипп. Мне хотелось так думать, я ворочалась с боку на бок, назойливые мысли не давали уснуть, пока я не поняла, в чем дело. Зимой оборотням и легко и трудно одновременно. Люди – жертвы – тепло одеты, неповоротливы, бегают медленно, увязают в снегу, но зимой же редкий человек выходит в лес без ружья. Этот несчастный – удача. Припозднившийся, одинокий, быть может, немолодой, вполне вероятно, что бывший городской житель, подавшийся от долгов в королевские крестьяне, не знающий, что в лесу может встретиться голодный зверь, и потому не вооруженный. Ни женщин, ни детей, ни резвящихся девушек. Оборотню нужна кровь – очень сложно достать добычу зимой, если не соваться в поселение…

Я тоже могла ошибаться.

Но каждый здесь на виду. Пока оборотень человек, ему нужно где-то скрываться. Где-то жить. Даже если он наткнется на пустую сторожку, дым будет виден издалека. Будет ли он рисковать?

И если да, то, возможно, мой муж и искал его? Как? Он знал заранее, что что-то нечисто?

Сон не шел. Я не находила себе места и уговаривала себя, что напрасно ломаю голову. Я ничего не знаю об этих краях, ничего не знаю толком об оборотнях, кроме рассказов прадеда и вряд ли правдивых легенд. Яснее ясного, что я не знаю людей, местный лес, что только выдумываю. Я все равно ничего не решу и не сделаю, лишь измучаю себя и буду разбитой завтра, а за окном уже брезжил, казалось, бледный серенький рассвет.

Но все-таки я смогла заснуть ненадолго и спала крепко, и мне никто не мешал. Проснулась я поздно и первым делом взглянула на окно. Неяркое солнце пятном плыло за облаками и пробивалось сквозь шторы, что значило – уже не меньше десяти утра.

Полицейские могли уехать, тело несчастного увезли, что-то с ним будут делать, искать кого-то. Мой муж… или занят своими делами, или работает в кабинете, я не стремилась попадаться ему на глаза.

Я спустила ноги с кровати, наслаждаясь теплом, и попыталась придумать занятие на день. Позавчера я начала украшать к новогоднему балу платье. Стоило доделать его до конца, хотя я была совсем не уверена, что бал вообще состоится, а если и состоится – что я на него попаду.

Я отдернула шторы и убедилась, что солнце мне не померещилось, двор утоптан следами множества ног и нет никого, кроме пришлой крестьянки, возившейся в дальнем углу возле сараев со скотиной. Крестьянка гремела ведрами, и мне безумно захотелось теплого молока.

Я обернулась, облизываясь в предвкушении и ища взглядом платье. Несмотря на то, что после свадьбы мой гардероб был полон роскошных нарядов, я пока надевала лишь два из них…

Что-то на полу крайне мне не понравилось. Я могла поклясться, что вчера этого не было. Небольшое пятно, очень заметное на светлом ковре, поэтому я подошла и наклонилась, рассматривая его.

Пятно засохло. Размером в треть моей ладони, аккуратной, почти правильной круглой формы. Кажется, оно было красным.

Что это – кровь?..

Мне показалось, что я простояла на коленях довольно долго и никак не решалась дотронуться до пятна. Я понимала, что крови неоткуда здесь взяться, что не увидеть раньше я его не могла, и никто не мог пролить что-то… На самом деле прошло не больше минуты. Время – штука странная.

Я поднялась, отряхнула платье и задрала голову к потолку. Проскочила какая-то нелепая догадка, что, может, туда забралась и погибла крыса или еще какой мелкий зверь, но нет, на потолке не было пятен.

«Летисия могла порезаться», – это было самым простым объяснением. Да, такое вполне вероятно, и не имело никакого смысла забивать себе голову происхождением этого пятна. «Можно просто спросить у нее». Да, можно.

Я подошла к двери и отперла ее. Замок слегка заедал, но пользовалась я им нечасто – пару раз в самые первые дни, когда я видела, что муж уезжал, я запиралась. Так мне было спокойнее, но потом я заставила себя не потакать своим страхам. В конце концов, лорд Вейтворт был прав, и мне ничто не угрожало в этом доме.

В коридоре стояла тишина, и во всем доме, похоже, тоже, если не считать доносившихся из кухни криков Алоиза, подгонявшего поварят. Во время готовки повар священнодействовал, и я так и не рискнула присутствовать при этом, хотя готовить любила и умела, потому что Алоиз слишком нервничал, когда кто-то покушался на его владения. Даже своих помощников он выносил с трудом, в чем я смогла убедиться, когда вместе с Летисией осматривала дом. Поварята летали по кухне как воробьи, подгоняемые криками и полотенцами, а при виде нас Алоиз подобострастно вытянулся и состроил такую физиономию, что я предпочла быстро уйти, пока в меня что-нибудь не полетело.

Это все потому, что мне нечем заняться, сказала я себе. Руки женщины должны быть заняты шитьем, готовкой или ребенком, – так меня учили, но выбор сейчас у меня был невелик. Оставалось только шитье.

Я нашла в шкафу и надела платье попроще, которое не требовало помощи горничной. Подобный покрой считался домашним, и я понадеялась, что полицейские уже покинули усадьбу. Волосы я тоже заплела в обычную косу и поймала себя на забавной мысли, что признала себя хозяйкой этого дома настолько, что позволяю себе выглядеть так, словно не собираюсь покидать эти стены.

Почему-то проговорить это про себя оказалось не так уж и сложно. Хозяйка дома. То, к чему стремилась каждая девушка, и у меня не просто дом – имение, хозяйство. Да, то, что принадлежит королю, принадлежит королю, но территория усадьбы – моя и моего мужа. Или моего мужа и моя, что, впрочем, не так уж и важно.

А летом я смогу осуществить заветную мечту – разбить настоящий сад. Какое-то подобие мы с сестрами делали в палисаднике дома прадеда, но в большом городе это было совсем не то.

Интересно, подумала я, муж разрешит мне построить беседку?

Я воодушевилась. Моя новая жизнь была не так и плоха, меня ждало много забот и хлопот, и совершенно некстати была мысль про мужа и ощущение, что я его до сих пор если и не боялась, то не принимала. Но, может, и он был не так страшен и плох? Холоден, но для мужчины это не недостаток?

Я приоткрыла дверь на кухню и сразу поймала летящее в меня полотенце.

– Миледи! – хрипло вскрикнул Алоиз, и мне показалось, он чудом удержал себя от того, чтобы не повалиться на колени. – Миледи, это было не в вас!..

– Конечно, – шепнул у меня за спиной поваренок. – Он метил в меня, миледи, только не попал.

– За что же вы так с ними? – спросила я. Помощники повара назывались поварятами, но это не значит, что они были совсем уж детьми. Тому, кто сейчас пытался не уронить в раковину огромную пустую кастрюлю, было лет 14, а парень, в которого кинул полотенце Алоиз, был и вовсе моим ровесником.

– Бить их надо, миледи, но его милость против, – пожаловался Алоиз и приказал: – Джаспер, немедленно приготовь ее милости завтрак. И пошевеливайся, балбес!

Я мысленно перевела это как «проваливайте отсюда, ваша милость». Алоиз не был не в духе – это было его обычное настроение, но я решила, что все-таки вытребую себе время, чтобы что-нибудь приготовить – позже.

– Прошу, миледи, в малую столовую, – склонился в полупоклоне Алоиз.

Я постаралась не хмуриться недоуменно, но, кажется, у меня ничего не вышло.

– Вторая дверь справа от этой, – подсказал Алоиз, видимо, поняв, что я еще не настолько хорошо ориентируюсь в доме.

Я покинула кухню с некоторым сожалением. На стойке я успела заметить великолепные пряности – такие дорогие, что из нашей семьи только мой дед мог позволить себе добавлять их в праздничные блюда.

Из кабинета моего мужа вышла Летисия, и я застыла, не успев зайти в малую столовую. Летисия тоже заметила меня, и вид у нее был озабоченный.

– Язык не повернется назвать утро добрым, миледи, – негромко проговорила она, подходя ко мне. – Вы собираетесь завтракать? Я принесу вам…

– Не надо, – перебила я. – Я хочу начать завтракать там, где мне положено.

– Ваше право, ваш дом, но сейчас скверное время, миледи, – покачала головой Летисия. – Вернитесь к себе, так будет лучше.

Мне не понравился ее тон, но помимо того, что она была моей горничной, она отвечала за меня, пусть и формально, перед моей семьей.

– Что-то случилось? Полиция?..

– Они уехали, миледи, и увезли с собой тело, но это все… – Она неопределенно помахала рукой в воздухе. – Я боюсь за вас. Да, даже в доме, – добавила она еще тише.

Пятно крови, вспомнила я.

– Ты не порезалась недавно до крови? Может, по неосторожности? – Я не знала, как спросить у нее так, чтобы не напугать еще больше. – Просто…

Да, надо было сказать все как есть.

– Посмотри в моей комнате на полу, – прошептала я. – Это странно. Я не знаю, откуда оно взялось.

Летисия слегка наклонила голову, будто желая убедиться, что я в своем уме и не шучу, но в этот момент дверь кабинета моего мужа распахнулась.

Он увидел нас обеих, нахмурился и, не выпуская дверной ручки, махнул рукой, приглашая войти. Мы замерли: такой грубый жест мог быть обращен только к прислуге, но смотрел лорд Вейтворт на меня.

– Милорд? – упавшим голосом проговорила я. Он махнул рукой еще раз, более нетерпеливо.

– Свежую рубашку, быстрее, – громко сказал муж уже точно не мне, и Летисия поспешила выполнять распоряжение, а я, напротив, очень медленно двинулась в кабинет.

– Поторопитесь, миледи.

Я поняла, что лорд Вейтворт не спал всю ночь. Стоило взглянуть на него – покрасневшие глаза, синяки под глазами, волосы взъерошены, несколько пуговиц рубахи расстегнуто. Абсолютно неподобающий вид – однако не для того, кто в своем доме и кому некого стесняться.

– Как вы себя чувствуете? – спросил лорд Вейтворт, отходя к окну. Мне показалось, он предпочитал на меня не смотреть – или же не хотел, чтобы я на него смотрела.

– Благодарю вас, милорд, хорошо, – соврала я не моргнув глазом, – надеюсь, вы тоже.

– Я чувствую себя отвратительно, – проворчал он, – но это не ваша забота. Как много времени вам понадобится, чтобы собраться?

– Собраться? – переспросила я. – Куда?

– Неважно. Дальше села вы не уедете в экипаже – не по такому снегу. В лесу его навалило не так много, как на полях, да и телеги накатали путь.

– Я не понимаю, – вырвалось у меня. Я и в самом деле терялась в догадках.

То, что он отсылал меня, было крайне плохим знаком.

Со дня свадьбы прошла всего лишь неделя. То, что молодая жена покидает дом мужа, означает одно, и хотя я прекрасно знала, как истолкуют происходящее, спросить прямо я не решалась и теребила косу, а лорд Вейтворт молчал и не желал отвечать на мои полунамеки.

– Милорд, – я набрала в грудь побольше воздуха, – вы говорили, что здесь безопасно, я…

– Здесь небезопасно, миледи, и вам надо уехать. Желательно засветло, а темнеет сейчас рано. Что-то еще?

Он повернулся ко мне, и какое-то время мы оба стояли, смотря друг другу в глаза. Из-за того, что свет из окна падал ему на спину, лицо лорда Вейтворта было в тени и взгляд его не так пугал меня, как ночью, но, может, дело было и в том, что все казалось иначе при свете дня.

Я обязана была сказать что-то в свою защиту.

– Вы покроете меня бесчестьем, милорд.

– Это лучше, чем покрыть ваш растерзанный труп погребальным саваном, – отрезал он и резким жестом указал мне на дверь. – Идите собирайтесь и поторопите вашу горничную.

Это человек уничтожал меня, даже не думая о последствиях. Из дома выгоняют только жену, которая опозорила себя или мужа, и путь у нее после этого один – в убежище Ясных, замаливать грех. Что бы ни случилось, я не уеду отсюда, решила я. Но мне не обязательно не соглашаться и спорить.

Алоиз и поварята вели себя вроде бы как обычно, но что я знала о том, как они себя обычно ведут? Летисия была напугана, мой муж… он показался мне растерянным. Не таким надменным и бездушным, как ночью, словно день смыл с него все нечеловеческое. Он так и не подошел ко мне, даже не угрожал, просто стоял и смотрел, и его нетерпение испепеляло.

Я вышла из кабинета и направилась в малую столовую, твердо решив сначала позавтракать, но там было пусто. Летисия наверняка знала, что нам придется уехать. Не успела сказать мне, или не захотела, или получила приказ молчать, или, может быть, ей было дано распоряжение держать меня в комнате. Или она боялась сама, вне зависимости от страхов, владеющих моим мужем.

– Я голодна, – сказала я, заходя в свою комнату. Летисии не было, я вспомнила, что она должна отнести моему мужу рубашку, и тем не менее на столике уже стоял завтрак. Кто же его принес? Поварятам входить в мою комнату не разрешалось. Для этого дня сделали исключение или Летисия принесла мне поднос сама?

Но это был не тот насущный вопрос, который меня тревожил, хотя я и правда очень хотела есть. И поэтому я набросилась на еду так, как не подобает леди – едва не давясь вкуснейшими булочками, тонко нарезанной ветчиной и запеченным яблоком со взбитыми сливками и перечно-соленой карамелью.

Алоиз был искуснейшим из поваров, бесспорно.

И все это время я старалась не смотреть на пятно. Оно было, как я ни избегала его взглядом, и едва я вошла, я прекрасно его увидела. Может быть, это пятно было причиной того, что лорд Вейтворт практически обрекал меня на заточение в убежище Ясных созданий, потому что… потому что принять меня обратно после такого он просто не мог. Либо жена опозорена и наказана, либо муж опозорен и с этим смирился. Здесь, в глуши, вряд ли кто-то обратил бы внимание на мой отъезд настолько, чтобы не подать лорду Вейтворту больше руки, но он был лордом-рыцарем, и если бы этот поступок стал известен хоть кому-нибудь при дворе…

Что жены бывали неверны до брака, я знала. Не до такой степени я была наивна и несведуща в свои неполные двадцать два года. И поступали с ними по-разному, но чаще всего оставляли позор за дверями спальни. Так было проще для всех.

Я не была ни в чем виновата, если не считать того, что вышла замуж за человека, на землях которого нашли подозрительное мертвое тело. Но несмотря на весь ужас того, что меня ожидало, мне не хотелось даже рыдать. Я тоже вела себя очень странно – не так, как могла бы сама от себя ожидать, так почему же меня смущает поведение остальных в этом доме?

– Миледи?

Чтобы окончательно представить себя не леди, я повернулась и с удовольствием увидела, как в ужасе отшатнулась от меня, довольно облизывающей пальцы, моя чопорная горничная. Насколько ей происхождение позволяло, конечно, быть чопорной, но мне удалось немного сбить с нее спесь.

– Вот это пятно, Летисия.

– Да, миледи. Я видела. Оно не только у вас… Умоляю, не говорите его милости, он сживет меня со свету, если узнает, что я проговорилась вам. Эти пятна по всему дому. Не то чтобы их было много, но их видели все, все… Если бы я знала, заперла бы свою комнату и вам велела бы запереть, миледи, я…

– Летисия, – сказала я очень спокойно. Чего ждать от других, раз сама себя удивляешь раз за разом? – Моя комната была заперта изнутри в эту ночь.

Побелев как полотно, Летисия отшатнулась. Конечно, ее напугала не я, а сам факт, может, еще и мое спокойствие. И я находила объяснения тому, откуда могло взяться пятно.

Кто-то мог невзлюбить меня до такой степени, что не побоялся воспользоваться ситуацией. Полиция считает, что это оборотень? Напугаем приезжую дурочку, которую никто здесь не ждал, и заставим лорда Вейтворта сделать так, что она навсегда исчезнет. После того, как он отошлет ее в безопасное место – подвергнет себя возможному позору, если примет ее обратно под крышу своего дома. Почему бы не дать ему шанс?

Но кто меня мог невзлюбить, я не знала. Допускала, что муж мог иметь любовницу – родственницу любого из слуг, живущих здесь… Все равно мое предположение звучало неправдоподобно. Лорды не женятся на простолюдинках – никогда.

Возможность накапать кровью была. Есть, в конце концов, кухня, есть скотный двор. Никто не проверит, человеческая ли кровь, это ведь невозможно.

И комната моя была заперта.

– Это чья-то шутка, Летисия. Я никуда не поеду.

– Я понимаю, миледи, – быстро заговорила она. – О, я понимаю, но…

– И кто сказал, что я буду в безопасности в другом месте.

– Его милость приказал вам уехать, – почти простонала Летисия. – Он не мог не подумать о том, как это истолкуют, но он хочет как лучше.

– Или нет, – заметила я.

Что же мне делать?

Я отошла и села на кровать. Летисия отмерла наконец, позволила себе съесть оставшуюся булочку, вытерла руки небольшой салфеточкой – наверное, как укор мне: вот что подобает сделать после завтрака леди, – и стала собирать мои вещи. Я наблюдала за ней и поняла все не сразу.

– Зачем ты берешь столько вещей? – спросила я, когда увидела, что Летисия накидала на кровать рядом со мной кучу платьев и, пыхтя, выдвигает из стенной ниши огромный сундук. – О…

Жена приходит в дом мужа, почти ничего не имея. Если она покидает дом мужа с вещами, которые приобрела в браке, никто не решит, что муж ее выгнал.

Особенно если заставить кого-нибудь посмотреть на этот огромный багаж.

– Милорд приказал собрать вас как положено, – ответила Летисия. – Он несколько раз повторил мне приказ, миледи, как будто я кажусь дурочкой. Да что я, не понимаю, как следует вас отправить? И он понимает.

Да, отстраненно подумала я. Мне хочется выглядеть умной в своих собственных глазах, но я не могу догадаться об очевидных вещах.

Я поднялась и начала сворачивать платья. До этого момента у меня не было даже желания их рассмотреть, а сейчас, аккуратно складывая их, я отметила, что Летисия достала всю мою зимнюю одежду – и видят Ясные, та была превосходна! Тонкие ткани, отличный пошив, изысканная отделка. С меня снимали мерки перед свадьбой, как полагается, но я не мечтала о подобном изобилии. Лорд Вейтворт был, несомненно, богат, возможно, даже богаче, чем я о нем думала.

Следом за платьями я занялась бельем. Я привыкла донашивать все за сестрами, даже рубашки и белье, но чаще – за мачехой, потому что мы были одинакового телосложения. Вот только семья не могла похвастать богатством, и прежде чем надевать рубашку, мне приходилось ее зашивать. Сейчас все вещи у меня были новыми.

Так чем же мне придется заплатить за свой удачный брак?

– Летисия, – не выдержала я, – мой муж не похож на мужей моих сестер, правда?

Ее удивил мой вопрос, так что она чуть не выронила шкатулку – в ней было всего два украшения, но раньше я не имела и этого, – а потом повернулась ко мне и нахмурилась.

– Вы живете в своем доме, миледи, в теплой комнате, у вас много одежды и вкусной еды, вам не приходится ухаживать за тремя малолетними детьми, как леди Эмилии, или зашивать камзол мужа, как леди Элизабет. В отличие от леди Джулии я не вижу на вас синяков от побоев, – сказала Летисия. Она успела подойти к туалетному столику и убрать в шкатулку мою диадему, и мне показалось, она специально тянула время, чтобы хорошенько обдумать свои слова, прежде чем мне ответить.

– Он молод, хорош собой, крепок здоровьем, иначе бы не был лордом-рыцарем, и по этой же причине, наверное, очень неглуп, – заметила я. – Но я спрашиваю тебя не об этом.

– Что еще желать леди? – пожала плечами Летисия. – Внимания? Уверяю, он не привык к вам так же, как вы к нему. Пройдет время, и вы все получите.

– Что может быть с ним не так?

Летисия в сердцах бросила шкатулку в сундук поверх нарядов, подхватила лежащие рядом ночные платья и принялась их быстро сворачивать.

– Меньше думайте об этом, миледи, вот мой вам совет. Я вдова, насмотрелась на всякое в этой жизни. На сестер ваших, на мачеху, да и прочих. Ищете добра от добра. – Она опять швырнула платья в сундук – ее явно этот разговор расстраивал. – Давайте я вас переодену, не надо медлить, темнеет рано.

Спорить я больше не стала.

Беспокоит ли меня то, что муж ни разу не пришел ко мне в спальню? И да, и нет. Того, что было для меня неизбежно, я очень боялась, но как же было невыносимо ждать, пока оно наконец-то случится. Почему лорд Вейтворт не исполняет свой долг? Я ему неприятна? Он ожидал, что я буду красивее и моложе? У меня был всего лишь один портрет, и он никому не нравился, все утверждали, что в жизни я лучше, но, может, на нем я вышла полнее? Художник не справился с лицом, зато нарисовал мне пышную грудь, но не может же быть в этом дело?

Летисия могла просветить меня, но спрашивать я не стала. Я не знала, что творилось за закрытыми дверями домов моих замужних сестер, а когда попыталась расспросить об этом, меня оборвали невежливо, и не только мачеха, но и отец чуть не дал мне пощечину…

Беспокоит ли меня то, что лорд Вейтворт смотрит на меня как на вещь, доставшуюся ему по наследству и которую он не знает, куда теперь деть? Да. Я предпочла бы, чтобы хоть свой долг жены я исполняла примерно. У меня словно нет места, и это волнует меня сильнее всего.

Летисия подала мне теплую доху.

– Ну вот вы и готовы, миледи, – сказала она удовлетворенно. – Выглядите так, как должна выглядеть жена лорда-рыцаря.

– А где же я буду жить? – улыбнулась я. – На постоялом дворе?

– При храме. – Тут я убедилась, что Летисия не всегда действует в моих интересах или действует так, как она их понимает. – Ни один оборотень не войдет в храм Ясных, – объяснила она.

Все же провозились мы долго. Солнце клонилось к закату, почти задевая верхушки деревьев, а Филипп с озабоченным видом ходил вокруг кареты. Не той, на которой приехала я – ту отправили обратно сразу же, как только я вошла в храм, – этот экипаж был намного новее, тяжелее, и, как я понимала, по такому снегу это минус… Но колеса его были больше, а ободы шире, и лошадей запряжено не две, а три.

Поварята вынесли мой сундук. Весил он немало, и его водрузили позади кареты так, чтобы всем было видно: вот герб, такой же, как на двери экипажа, и это значит – леди Вейтворт не изгнана, а путешествует.

Из окна за нами наблюдал Маркус, а мужа я не увидела.

– В добрый путь, – сказал Алоиз, но не мне, а Филиппу. Мне он лишь поклонился.

Белое, все белое, слегка тронутое серым налетом, – в солнечный день тени яркие, а сейчас словно призраки на снегу. Я смотрела в окно на дорогу, на лес, который был близко, а в лесу – та самая тропа, на которой нашли тело несчастного.

«В стороне от тракта» – так сказал полицейский. Я приехала в имение затемно, но заметила, что от дороги отходят несколько местных троп до небольших деревень. Заселены они были в основном в теплое время года – так крестьяне продавали себя на сезон королю, но кто-то оставался и на зимовку. В основном вольные, те, у кого было хозяйство и скот. И те, кому некуда было возвращаться.

Эти люди в куда большей опасности, чем я.

Мы въехали в лес, и я поняла, что путь наш не будет легким. Карета застряла в сугробах, лошади дергали ее и ржали, Филипп ругался и бегал вокруг, потом постучал в дверь и попросил Летисию выйти. Мне он, конечно же, ничего не сказал.

Но Ясные создания были к нам милосердны. Или у Филиппа кончилось терпение, и он стегнул лошадей так, что они вырвали карету из плена. Меня сильно мотнуло, я даже ударилась головой, но, несмотря на боль от ушиба, была рада, что мы можем ехать дальше.

К тому же мне пришлось сделать над собой усилие и не морщиться, когда Летисия села в экипаж. Она могла проявить заботу, сейчас не слишком уместную, а мне хотелось, чтобы меня никто не трогал до тех пор, пока мы не окажемся в селе среди людей.

Быстрой езды до села – с полчаса, но не по такой дороге. Я рассчитывала, что хорошо если через час мы окажемся на месте. Филипп ехал теперь внимательно, рывками – наш кучер так же возил нас, присматриваясь, где стоит замедлиться, где перескочить опасный отрезок. Меня начало знобить, Летисия покачала головой, но ничего не сказала.

Потом карета остановилась.

– Что там еще? – заворчала Летисия, подбирая полы своей дохи и выглядывая в окно. Она взялась за ручку дверцы, готовая выйти и поругаться с нашим возницей. Как видно, кучер из Филиппа был хуже, чем охотник. – Филипп! Тьма тебя побери!

Я отодвинула занавеску и подумала, что слова ее прозвучали пророчески. Тьма. На улице действительно была тьма. Стемнело молниеносно, и даже луны не было видно за облаками.

Хлопнула дверь, Летисия выбралась наружу с другой стороны экипажа. Я откинулась на спинку сиденья, пытаясь выровнять дыхание. У меня была версия, куда исчез Филипп, правда, я не хотела ее озвучивать. Все мы люди, но некоторые вещи лучше просто иметь в виду.

– Филипп! Где ты? Филипп!..

А потом я услышала душераздирающий вопль.

Человек или зверь? Крик был нечеловеческий. Не мужской и не женский. Короткий, он оборвался быстро. Я не могла представить, кто так кричит – как обреченный на смерть.

– Миледи, бегите! Бегите!

Летисия, спотыкаясь, подбежала к карете, судорожно цепляясь за дверцу и стены кареты, пыталась забраться внутрь, и ее колотила крупная дрожь.

– Бегите! Бегите что есть мочи, заклинаю!

Я открывала и закрывала рот. Куда мне бежать, зачем, разве есть смысл? Но Летисия захлопнула дверь, схватила меня за плечо и резко толкнула. Говорить она больше не могла, лицо ее перекосилось, как в припадке, а пальцы впились в меня с такой силой, что я вырвалась уже от нее и, задыхаясь от ужаса, распахнула дверцу со своей стороны и выскочила из экипажа.

Я ничего не увидела – и никого. И крик больше не повторялся, было темно и пугающе тихо.

Конечно, я провалилась в снег почти по колено. Мне мешали платье и тяжелая доха, я спотыкалась на каждом шагу, меня подгонял неизвестно откуда взявшийся страх. Он словно шлепал меня по спине, грубо и бесцеремонно, не давая остановиться, осмотреться, понять, что вообще происходит. Страх хватал за горло и рывками гнал вперед.

Мне бы подумать, зачем я бегу, но паника овладела мной. Я сознавала, что надолго меня не хватит, что я задыхаюсь, что ноги практически перестали меня слушаться, что я отбежала совсем недалеко, хотя казалось, что промчалась несколько миль, и если я оглянусь, то сквозь деревья увижу карету – и, может, еще кого-то. Я грудью кидалась на девственный снег, врывалась в сугробы, видя только то, что до меня никого здесь не было…

Меня никто не окликнул, никто не догонял. Настигнуть меня по следам – легче легкого, так зачем я пытаюсь умереть не своей смертью?

Но хаотично бившиеся в голове мысли не останавливали. Я продолжала бежать, по лицу текли капли пота, мне было жарко, как в летний день у огня. Я разрывала руками доху – безрезультатно, она замедляла мой бег, я вся промокла, и черные стволы кружились перед глазами, сливаясь в скелет карусели.

Потом я упала лицом прямо в сугроб и поняла, что выдохлась совершенно. Ни бежать, ни даже подняться я не в состоянии. Я бездумно хватала пересохшими губами снег и думала, что надо вернуться.

Как это выглядит? Чего испугалась Летисия? Кто кричал? Что – это, что там случилось? От чего я бегу?

Я с трудом поднялась на колени – на большее меня не хватило. Как я могла быть настолько беспечной, почему я позволила внушить себе, что мне надо бежать?

Конечно, Филипп, бедняга, как это бывает, отлучился с козел по нужде. Вероятно, он побежал дальше в лес, чтобы мы его не заметили. Он ведь охотник, он не боится леса, и он вооружен. И он не отзывался на окрик Летисии – право, это было бы просто смешно.

Что она рассмотрела в лесу? Филиппа? Или какого-то зверя, которого наверняка напугала не меньше, чем после – меня? Почему закрылась в карете, а мне велела бежать? Может, думала, что зверь набросится на нее и она отвлечет от меня внимание? Зверь не будет бежать по следам…

А оборотень – будет. Он знает, как преследовать жертву. А вот экипаж – для оборотня это пространство, которое ему неприятно.

И что же тогда?

– Филипп!

Тишина. Ни звука, ни ответного крика. Лишь где-то треснула ветка под тяжестью снега.

– Летисия! Кто-нибудь!

Они не бросят меня в лесу. Они не сумасшедшие, ведь одно дело – погибший крестьянин, а другое – жена лорда-рыцаря. Они знают, что королевская армия уже в пути. Полиция настороже. Перевернут все, но будут меня искать, обязательно выяснят, что случилось.

– Летисия! Филипп!

Никого.

Подняться на ноги мне удалось не сразу. Где-то у меня еще сохранились силы, чтобы не упасть здесь пластом и не остаться навечно. Я вымокла почти что насквозь, тепло отступало, и я чувствовала, как меня начинает знобить.

Нужно срочно возвращаться по своим же следам, что бы там ни произошло. И если произошло, то снова бежать… куда? В имение? По тракту? Другого выхода нет, если мне вообще дадут убежать.

Или остаться? Не здесь, но пробиваться куда-то к людям, вот только куда? Найти любую дорогу до деревеньки – но кто мне сказал, что она будет ближе, чем усадьба, и когда я дойду до этой деревеньки, и дойду ли вообще?

И тогда я поняла, что такое настоящая паника. Тихая, обреченная, когда даже делать что-то нет смысла, хочется просто стоять и ждать, пока все закончится, и желательно – поскорее.

Мне показалось, что стало светлее. Я подняла голову и увидела, что облака кое-где разошлись и луна подмигнула мне в слабом просвете, а затем мне на лицо упала снежинка.

Я прошла какие-нибудь пятьдесят ярдов – задыхаясь от слез и дрожа от холода, а не от страха. Я шла по оставленным мной же следам и теряла равновесие, я падала, проваливаясь в рыхлый снег, и загребала его рукавами, коченея еще сильнее.

И снегопад за это время разыгрался уже вовсю.

Начиналась метель. Ветра не было, но я понимала – едва он поднимется, мне наступит конец. Я упаду, пытаясь сберечь остатки тепла, сожмусь в потерянный слабый комочек, и жизнь потихоньку покинет меня – я усну.

Я не могла убежать далеко, убеждала я себя, потерянно глядя, как снег заносит мои следы. Еще немного, и я перестану видеть что-либо в двух шагах. Но если смотреть не вперед, а под ноги, то есть шанс рассмотреть путь… Если бежать, если найти силы и бежать очень быстро, насколько позволит усталость и снег – нет, только снег, – то я выживу.

Впервые в жизни я осознала, что значит злость. Повинуясь чужому приказу, я чуть не убила себя до того, как убивать меня явился бы кто-то еще. Так почему я кому-то позволила решать за меня?

Слушайся, подчиняйся, от тебя ничего не зависит – вот что я слышала с детства и не училась сопротивляться. К чему это все привело?

Если сначала я кидалась в сугробы в отчаянии, то теперь меня подгонял гнев. Это странное, незнакомое и приятное состояние толкало меня вперед почти так же, как прежде страх. И идти было легче и тяжелее одновременно, но озноб проходил под влиянием родившейся злости.

– Летисия! Филипп!

Я не узнала свой голос. Как будто это кричала не я, а та леди-рыцарь, которой я побыла не дольше четверти часа. Но снова мне никто не ответил, а звук утонул в круговерти метели.

– Филипп!

Я понимала, что буду кричать, пока не сорву себе голос. Карета должна быть уже совсем близко. Не страшно, что идет снег, я различаю следы и, кажется, вижу дорогу. Я вышла. Я все же смогла.

Я остановилась, схватилась за ствол дерева, прислонилась к нему и застыла.

Кареты не было. Но сбиться с дороги я не могла. Да, неугомонно вьюжило, но я единственная, кто несся по этим сугробам. Заблудиться, запутаться – исключено.

Они уехали без меня? Или…

Или, подумала я, цепляясь за промерзшую кору и обдирая пальцы. Или Летисия испугалась не зверя, а человека.

От прадеда и деда я слышала, на что способны разбойники, особенно те, кто дезертировал из королевской армии. И если они метнули кинжал в возницу, то карета встала, Филипп не отвечал, а Летисия – Летисия пожертвовала собой, чтобы спасти меня хотя бы от бесчестья. И она оказалась права – в такой снегопад, когда нечто страшное бродит здесь, в лесу, нет резона бежать за глупой девицей, когда в карете сокровища. Моя одежда, мои драгоценности.

Все было не так, как я себе напридумывала, и я судорожно всхлипнула, прижавшись к стволу. Да, я все равно стою в лесу одна-одинешенька и, скорее всего, не выживу.

Куда уехал мой экипаж? Я присмотрелась, ничего не увидела, пришлось подойти ближе. То место, где карета стояла, я сразу нашла, но дорога была укатана, на ней осталась не одна колея, и снег порядком припорошил то, что было, – нет, мне не понять, куда они поехали, где их искать, и надо ли?

Мне нужно вернуться домой. По крайней мере, попытаться, и я двинулась в путь, отгоняя подозрения, что кто-то следит за мной из-за деревьев. Гнев помог мне выбраться, и я снова вызывала его, доказывая себе, что в случившемся кто-то замешан: Филипп или Летисия. Неважно, что один из них верой и правдой служил моему мужу, а вторая годами так же, верой и правдой, служила моей семье. В доме было мало людей, никто из них не отлучался, чтобы, узнав о моем поспешном отъезде, успеть сговориться с кем-то на нас напасть…

Кроме моего мужа. Я застыла на месте. Этот человек женился на мне – для чего? Чтобы избавиться от меня любой ценой?

Все, что я знала о нем, точнее, что успела понять: он богат. А я – бедна, девушка без приданого. Да, титулованная, это единственное мое преимущество. Но муж не принимает титул жены, так какая выгода была ему в этом браке и какая выгода ему от моей гибели?

Метель кружила перед моим лицом, холод хватал за руки и давно озябшие промокшие ноги. Я вспомнила, как играла ребенком в снегу с сестрами – если холодно, надо двигаться, надо бежать. Перебороть себя, превозмочь, хотя бы несколько футов, потом пройти, отдохнуть, пробежать еще несколько футов, опять пройти…

Никогда в жизни я не предполагала, что мне придется бороться за жизнь. Все, чего я могла опасаться – болезни или родов. Так я потеряла мать, так умерла моя тетка, но ночью, в лесу, от холода, Тьма знает где?

Мне показалось, что кто-то мелькнул за деревьями. Мало похожий на зверя, слишком высокий, и в тот момент я отбросила мысли о том, что это может оказаться та самая тварь, которая растерзала несчастного крестьянина. Оборотень не следил бы за мной, наверное, он просто набросился бы на меня. Ему незачем меня пугать, я и так напугана дальше некуда, вот она я, неспособная сопротивляться, не умеющая себя защитить.

– Эй! Кто там!

Я всматривалась в темный лес. Нет, мне померещилось, игра пурги и воображения. Или нет?

– Эй! Помогите мне! Пожалуйста!

Я заблуждаюсь.

– Эй! Помогите! Помогите мне, слышите?

Там никого нет.

Вспорхнула птица, сбросив с раскидистой ели снег, захлопала крыльями, заметалась. Может быть, это я ее напугала криками, а может, и нет.

– Я леди Вейтворт! Моя карета сломалась! Мои люди пропали! Я награжу вас!

Это какой-то крестьянин, решила я. За поимку оборотня всегда полагалась награда – такая, что можно было жить безбедно в течение нескольких поколений, и если полиция успела ее объявить, то не один человек рыщет сейчас в поисках чудовища, рискуя жизнью. Из казны не платят деньги просто так.

Но я всматривалась и не видела теперь никого. Впрочем, если это существо осязаемое и живое, оно оставляет следы. Я пойду за ним, его жилье наверняка ближе, чем усадьба, и даже если нет, я буду хотя бы не одна.

Я подбежала к тому месту, где видела тень. Никого, ничего, белый снег, бессердечная вьюга заманивает и кружит, смеется надо мной, глупой девочкой, угодившей в нелепую западню. Мне надо выбросить из головы эти глупости и мчаться к усадьбе, там меня ждут очаг и бокал ароматного грога, горячая ванна и обжигающий суп. Если я сейчас кинусь в лес гоняться за призраками, совсем скоро обманчивое тепло покинет меня, и тогда мне конец. Люди в лесу замерзают, и это ужасная смерть…

Я не умела принимать решения. Как мне сейчас не хватало этого навыка! Нерешительность раздирала меня на части и убеждала, что лучше бежать в обе стороны сразу. Но это бессмысленно, каждый шаг в неверном направлении приблизит меня к смерти. Так куда мне идти?

Не давая себе передумать, я развернулась и бросилась что есть мочи по тракту. Ноги скользили, проваливались в снежное месиво, и я, уже задыхаясь, не могла про себя проговорить очевидное. Холодает, и очень быстро, снег прекратится, ударит мороз, и я не успею, не успею добраться до дома.

Нога в очередной раз соскользнула, я едва не упала, но, взмахнув руками, удержалась и вскрикнула, а когда подняла голову, заметила впереди нечто, и это было уже не видение.

Я моргнула. Это крестьянин. Один, но, скорее всего, где-то поблизости его товарищи, потому что никто не станет выбираться в лес лунной ночью без сопровождения. Это ведь логично, так безопаснее. Вероятно, он вооружен, но не будет стрелять в меня.

– Эй?

Крик вышел робким, испуганным, голос сорвался. Существо впереди развернулось и исчезло в лесу.

Я не успела рассмотреть его и уверяла себя, что это крестьянин. Высокий, сутулый, в короткой меховой дохе. Больше некому быть здесь, кроме крестьян, ну а то, что он не отозвался на крик… Я за свое спасение вряд ли дам ему больше денег, чем королевские казначеи. Да, помочь мне не так опасно, как охотиться на чудовище, но он упустит драгоценное время. Люди такие жестокие. Жадные. Глупые.

Я снова злилась – и радовалась. Теперь бежать опять будет легче, несмотря на то, что становится все морознее и практически невозможно идти.

Вой настиг меня спустя несколько ярдов. Настоящий животный вой, голодный и алчущий, словно сулящий, что все бесполезно. Затем я услышала выстрел.

В лесу, где были лишь я, снег и луна, он прогремел как глас Ясных созданий. Лес взволновался, потревоженный эхом, но быстро затих. Мне показалось, он вздохнул с облегчением, чего я не могла сказать о себе.

Стрелять могут люди, но люди ведь стреляют не только в зверей. Не нужна была бы полиция, если бы от людей не видели зла, и я не рассчитывала, что кто-то пощадит меня, если он замыслил и сотворил нечто недоброе. Даже жена лорда-рыцаря – особенно жена лорда-рыцаря, чье слово весомее слов остальных, – нежелательна как свидетель. Я и понять ничего не успею, так где же опаснее?..

Метель начала стихать. Я не знала, что лучше, вьюга или мороз, и с тем и с другим сложно справиться, но что кто-то совсем недавно, наверное, передо мной, прошел в лес, я увидела ясно. Сугроб разворотили, кто-то шел уверенно, зная дорогу, – конечно, тот самый крестьянин, от которого только что ускользнула награда за монстра.

– Я пожалуюсь на тебя королю, – пригрозила я в никуда.

Речь шла не о пустой угрозе. Если это королевский крестьянин – у меня есть такая возможность. И в тот момент я не сомневалась, что именно так и поступлю.

Я шла по следам. Да, это был человек, тяжелый, грузный, он хорошо примял снег, который уже не казался таким пушистым и нежным, как тогда, когда я в первый раз убежала в лес. Как я ругала себя за эту неосмотрительность! Но ругала недолго.

Приземистое здание возникло передо мной так неожиданно, что я не поверила своим глазам и застыла на месте. Сторожка? Охотничий домик? Я постаралась вспомнить, что мне рассказывали о королевских угодьях. Слушала я невнимательно, – еще один повод себя отругать. Кажется, эти охотничьи домики строили недалеко от тракта как раз для того, чтобы люди лорда-рыцаря могли забирать из них настрелянных охотниками пушных зверей. Вряд ли там будет тепло, но если есть печь, у меня получится ее растопить.

Следы вели дальше в лес. Кто бы это ни был, он меня больше не интересовал. Снега возле домика наметало достаточно, здесь не появлялся никто уже несколько дней, но мне это было неважно. Я добралась до крыльца, упав пару раз, взобралась по лесенке и рванула на себя дверь.

Она оказалась закрыта. Я испугалась, но тут же подумала – никто не станет запирать охотничий домик. Надо сильнее дергать, возможно, дверь просто примерзла.

С третьего раза у меня получилось открыть дверь, и я, лишь сейчас осознав, как вымоталась, ввалилась в темную комнатушку. Упала на колени, ударившись, но даже не почувствовав боли, и стала осматриваться.

Никого. Холодно, но не так, как на улице, и вон она – печь, возле нее аккуратно сложены поленья, лучины для растопки, правее на шатком столике – котелок, кресало, несколько почти целых свечей. Кем бы ни был мой муж, он прекрасно следил за угодьями короля.

Теперь мне уже не было страшно. Я ощутила смутную гордость – я выжила там, где погиб бы любой другой, так на что еще я способна? Поднявшись, я приблизилась к печке и принялась за растопку.

Жизнь в небогатой семье имеет свои преимущества. Где-то она отчасти смешна: к мачехе и старшим сестрам были приставлены горничные, которым платили больше, чем тратили на еду. Готовили мы с сестрами сами, убирались тоже, только прически нам делали, когда мы выходили из дома. Я умела топить печь, собирать воду из снега, стряпать не хуже иной поварихи, шить. Я была бы хорошей партией какому-нибудь зажиточному купцу, если бы наш отец не был одержим идеей сохранения нами титула.

В печурке заплясал огонь, и я прикрыла дверцу: пусть разгорится, скоро здесь станет тепло. Мокрая доха сковывала движения, но теперь я могла ее снять. Потом я зажгла свечи, одну поставила на окно – если кто-то будет проходить мимо, а может, и проезжать по дороге, заметит, что в домике кто-то есть. Затем я открыла дверь, зачерпнула котелком немного чистого снега, заперлась изнутри и поставила котелок на огонь.

Комнатка была невелика. Печь, небольшой столик, абсолютно пустая полка, деревянный лежак, покрытый куском грубой, замызганной чем-то холстины, на этой холстине мне предстоит спать… неприметная дверь. Туда я сунулась сразу – но там тоже была пустота. Похоже, что это хранилище, подумала я и осветила его получше.

На полу виднелись темные пятна.

«Это охотничий домик».

Этим все объяснялось. Придумывать нечего. Здесь лежали тушки зверей. Пятна – обычное дело. Они и должны быть, разве нет? Но я все равно захлопнула дверь, испытывая омерзение.

И затаенное чувство страха, что такие крупные пятна не остались бы от тушек зайцев и лис.

Я пыталась успокоить себя, что я в безопасности и в тепле, и сейчас это главное. Утром или, может быть, днем я отправлюсь домой, а пока нужно согреться, просохнуть, поискать, есть ли что-нибудь вроде отваров трав и какая-нибудь еда, и лечь спать, когда печка полностью прогорит, и не забыть закрыть заслонку. Даже если кто-то будет бродить неподалеку, он меня здесь не тронет.

Я пошарила рукой по полке. Пусто, совсем ничего, вероятно, те, кто уходил отсюда последним, истратили все припасы.

Или нет. Я припоминала: как обустроены такие домики? Где-то должны быть лекарские снадобья, обязательно, ведь на охоте случается разное. И какая-то еда, но вот где?

Посмеиваясь сама над собой, потому что выглядела я нелепо, я опустилась на колени, полезла под лежак и сразу наткнулась на небольшой сундучок.

Как я и предполагала, там были завернутые в тряпки снадобья, назначений которых я не знала, и что-то, похожее на согревающий сбор с имбирем. Радуясь как ребенок, нашедший долгожданный подарок, я бросила сбор в котелок и с наслаждением вдыхала терпкий запах. Меня уже не знобило, страх прошел, осталась только невероятная гордость. Сказать кому, и никто не поверит, что я смогла избежать верной гибели. Я и сама не верила, словно все это было продуманной кем-то игрой.

Тряпку я продолжала держать в руке и не сразу сообразила, что с ней не так. Она показалась мне знакомой – я уже где-то видела герб, грубо вышитый на ней, видела точно. Он был на моей карете, на рыцарских щитах в нашем доме, и хотя я почти не разбиралась в геральдике, ошибиться я не могла.

В этом не было ничего странного. Клочок, оставшийся от парадной скатерти. Никто ведь не станет пускать на тряпки еще хорошую вещь и выбрасывать вполне пригодную для хранения всякой мелочи ткань. И то, что тряпка из нашего дома, тоже нормально: тот же Алоиз мог завернуть в нее сбор. Я искала подтверждение сама не знала чему.

Домик не выстудило окончательно – это я поняла, когда осмотрела все до последнего закутка. Какими бы плотно пригнанными бревна ни были, как ни был бы слаб ветер, здесь кто-то останавливался не так давно. Даже снег, наваленный на крыльце, не казался мне доказательством – пара метелей, и скрыты следы.

Я медлила, стоя у двери. Выходить на улицу было безумием – не потому, что меня кто-то там поджидал, а потому, что это остудило бы домик. Я сказала себе – перестань, вернулась к печке, подкинула дров, посмотрела, как лижет огонь сухое дерево. Оно не горело бы так легко, если бы печь давно не топили и поленья успели бы отсыреть.

На улице вновь мело. Перед глазами была чернота и мелькали крупные белые хлопья. Мороз отступил, но если бы я не пришла сюда, то лежала бы где-то на обочине тракта уже неживая.

Вот мои же следы. Над крыльцом нависал козырек, их не замело окончательно. Есть ли чьи-то еще? Или нет?

То мне казалось, что я четко вижу, что кто-то до меня заходил в этот дом. То я убеждала себя, что все – иллюзия, но прийти к однозначному выводу никак не могла. Надо было запирать дверь и ждать, пока можно будет лечь спать.

Я услышала не шаги, только треск кустов или веток, вздрогнула, выпрямилась и заметила тень. Та ли самая, по следам которой я пришла сюда, или та, что заманила меня сюда по следам?

Я вскрикнула и метнулась в дом. Пальцы не слушались, я никак не могла запереться и не знала, где тот, кто пришел за мной. Наконец задвижка встала на место, и я с запоздалым ужасом поняла, что в домике не нашла даже ножа.

Я бросилась к сундучку, перевернула его и вытряхнула содержимое на пол. Ничего, лишь снадобья и какие-то записи – наверное, как эти снадобья применять.

У меня есть огонь, вспомнила я и метнулась к печке.

В тот момент, когда пламя, подступившись пару раз, прихватило длинное и тонкое поленце, раздался сильный удар по двери.

И еще один.

И еще.

– Миледи! Ваша милость! Откройте! Ради Ясных, вы живы!

На меня накатило опустошение. Вот и все, я спасена. И слабость навалилась такая, что я руки не могла протянуть к задвижке, а Филипп продолжал истошно вопить и колотить по толстому дереву.

Я подошла к печке, сунула в огонь поленце и только потом отворила дверь. Филипп, мокрый, взволнованный, при виде меня всплеснул руками и плюхнулся на колени.

– Миледи! Да благословят вас Ясные! Как же так?! Куда же вы?! Я уж думал!

– Где ты был? – глухо спросила я. Мной овладело полное безразличие ко всему, и к тому, как я оказалась здесь, тоже.

– Так там дерево на дорогу упало, ваша милость, я его углядел, поволок в лес, иначе карете-то никак не проехать, а тут крик…

Крик. Да, кто-то кричал.

– Чей?

– Да я и не разобрал, миледи, испугался, что ваш, да зацепился за что-то, за ветку какую-то, пока выпутался, выскочил, а карета ваша мимо меня пронеслась! И так скоро, я и не разглядел, кто на козлах! Думал, вы служанку отправили править с перепугу. Да мне надо было сказать!

– Встань, – прошептала я.

С Филиппа натекла на пол лужа, снег залетал в комнату и тут же таял, выдувало тепло. Я поежилась, но не от холода.

– Пройди в дом, запри дверь.

Я отошла к лежаку и устало села. Все равно нам сейчас не дойти, ночевать будем здесь. Ну и ладно.

Филипп же деловито возился у печки, открыл дверцу шире, подкинул дров, в комнатушку пахнуло жаром. Затем, обернув руки в полы дохи, он снял давно закипевший отвар, поставил его на столик, покачал головой, не найдя никаких кружек.

– Как ты меня нашел?

– Да куда же мне было деваться, миледи, я бросился обратно в усадьбу, понимал, что милорд меня высечет, но лошадь нужна, карету пешком не догнать. А ну как Летисия опрокинет вас, бежал, а сам думал – успеть бы только. Глуп я, ваша милость, как Ясные видят глуп.

Он снял ружье, стащил доху, бросил ее возле печи, кинул поверх мою доху – и верно, так она просохнет быстрее, – и сел прямо на пол.

– Сейчас отвар остынет, дам вам, ваша милость. Так вот бежал я, а потом приметил – следы! Думаю, вы, не вы, или служанка ваша. Иду уже, по сторонам смотрю, вижу – кто-то в лес зашел. Знаю, что домик тут есть, подумал – а вдруг?

– А больше ты никого не видел? Там кто-то стрелял.

– Так я и стрелял, ваша милость! – вздохнул Филипп. – То ли волк выл, то ли еще какая-то пакость. Попасть не попал, но отпугнул. Мне же за вашей милостью надо было бежать, а не от волков отбиваться. Волк – он зверь здесь шуганый, стрельбы боится… Иду по следам, все мне кажется, что не один человек шел. А уже возле домика – смотрю: миледи, да как вы от меня в домик заскочили! Это как же вы так, ваша милость!

Я и сама не знала как. Наверное, когда хочешь жить, все остальное не имеет значения. Мне хотелось спросить про оборотня. Верит Филипп в это или нет.

– А кто еще сюда шел?

– Так откуда же я знаю, миледи. По лесу много кто ходит, – пробурчал Филипп, но я заметила в его голосе напряжение. – Как же это служанка-то ваша, вот что…

– Далеко до усадьбы?

– Да мы не так далече и отъехали. За полчаса добежал бы. И надо бы мне хоть как карету нагнать.

Он поднялся, кряхтя, и начал опять возиться с печью. Может, из меня вышел не такой уж умелый истопник. Я смотрела на лежащее на полу ружье и думала.

Что сделала Летисия? Не узнала Филиппа? Возможно. Попыталась спасти меня? Воспользовалась ситуацией? В карете много ценностей, одна одежда чего стоит… Но зачем? Деньги, вспомнила я и закусила от досады губу. Неужели все из-за них?

Летисия была вдовой. Свободной от всего и всех. К сожалению, она осталась без средств и вынуждена была пойти в услужение, но ждать столько лет? Или просто – вот он, удачный момент?

Она предала меня, но если бы она попросила, я написала бы отцу, оставила ее у себя, а потом, спустя какое-то время, уговорила бы мужа выделить ей небольшое состояние за верную службу…

Почему-то мне было больно. Не унизительно и не стыдно, и даже обидой я это чувство назвать не могла.

– Расскажи мне про лорда Вейтворта, Филипп.

Я не знала, почему у меня это вырвалось. Возможно, мне хотелось отвлечься от тягостных мыслей о том, как поступила со мной Летисия, из-за денег оставив погибать в лесу. Но немаловажно было и что-то узнать о человеке, который теперь решает все за меня.

– Что рассказать, миледи? Странный он, но пристало ли слуге говорить о хозяине. Я ведь служил его батюшке, он был тут лордом-рыцарем, а потом, как умер, сына вместо него прислали…

– Давно? – спросила я. Может быть, хозяйство так поставил еще покойный лорд-рыцарь?

– Да вторую зиму, миледи. Не сказал бы, что он рад назначению, но… – Филипп наконец закончил возиться с печью и принялся за уже подсохшие дохи, поднял мою и начал ее методично встряхивать. – Был в королевской армии, да что-то там не заладилось у него, или что уж, не ведаю. Немногословный, дело знает. Когда он мальчиком был, меня тут еще не было…

– Что он за человек?

На этот вопрос все отвечали по-разному. Наверное, ответ говорил больше о том, кто отвечал.

– В храм ходит, – пожал плечами Филипп. – Нас не обижает. А так – чужая душа потемки, ваша милость.

– А я?

Я ступила на очень скользкую почву. Никто не понял бы моей откровенности со слугой. Но что прозвучит в этих стенах, в них и забудется. Если Филипп и станет кому-то рассказывать, ему не поверят.

– Жениться каждому надо, миледи.

Нет, вряд ли он с кем-то заведет разговор.

– Я вам сейчас протоплю дом да просушу вашу доху, ляжете и укроетесь ею. А сам до усадьбы пойду, – будто извиняясь, сказал Филипп. – Карету искать надо. Что там за дела случились, лишь Ясным известно.

– Нет! – Я даже вскочила. – Я здесь одна не останусь.

Еще полчаса назад я была уверена, что могу свернуть горы, но стоило кому-то появиться возле меня, как решимость исчезла. Если бы здесь оказался мой муж, я бросилась бы ему на шею от радости, что я не одна. Отпускать Филиппа и ночевать в этой глуши у меня больше не было никакого желания.

– Не дойдете, миледи, мне еще нести вас придется, – попытался урезонить меня Филипп. – А время-то идет, как бы найти ее…

– Тьма с ней! – крикнула я. – И с этими вещами, и украшениями. Я хочу домой. Немедленно.

Из уверенной в себе леди-рыцаря я превратилась в капризную девочку. Так кто же я на самом-то деле?

Но спорить со мной Филипп не стал. Как бы там ни было, он слуга и приучен подчиняться хозяевам, какие бы глупости они ни несли. Умом я понимала – остаться здесь на ночь и правильнее, и безопаснее, но тело хотело в свою постель. Не так уж и долго она моя, эта постель, как и комната, как и дом, но должно же быть у меня место, куда я могу возвращаться…

Филипп занимался дохами. Пока они не просохнут, покидать теплый дом неразумно. Полчаса быстрой ходьбы – не так много, это можно перетерпеть. Я выпила отвар, который успел остыть, и по телу разлилась приятная нега. Я протянула остатки Филиппу. Мне показалось, он принял этот жест с благодарностью.

Сколько времени прошло, я не знала. Летисия могла добраться до села, но что дальше? Если она действительно ограбила меня, ей нужно что-то придумать, так просто она не отделается, тем более – там полиция, и майор отлично запомнил ее в лицо. Обязательно спросят, почему она одна в моем экипаже, где я и куда она направляется. Значит, она поедет куда-то в другое место?

Как бы ни было мне тяжело, я сознавала, что должна буду обо всем рассказать мужу. То, что мне уже сообщил Филипп – про выстрелы, волка, крестьян, можно и опустить, но Летисия! Если бы она сейчас предстала перед моими глазами, я опустилась бы до того, что приказала ее немедленно выпороть.

Поленья прогорели. Филипп закрыл заслонку, закрыл дверцу, проверив, чтобы нигде не нападало незаметных глазу тлеющих угольков, и протянул мне мою доху.

– Ну, раз приказываете, миледи, – сказал он с некоторым сожалением. Да я и сама сознавала, что неправа.

Мое платье высохло, волосы тоже, доха, может, не до конца, но холод не кусал, был терпимый. Снег все мел и мел, снежинки не падали сразу, взлетали, мельтешили, и мало что было видно…

– Идти надо быстро, миледи, – напомнил Филипп. – Это вашей милости пока что тепло, не будете двигаться – замерзнете сразу.

Мы не успели далеко отойти, я оглянулась – Филипп потушил свечи, домик утопал в темноте, – и я подумала, что, будь я в лесу тогда не одна, я бы расхныкалась. Уже сейчас мне казалось, что мороз невыносим: по лицу текут слезы, а ноги не подчиняются, утопая выше колена в снегу. Останавливало меня то, что Филипп, как и все слуги, будет молча слушать мои стенания, возможно, поддакивая с мнимым сочувствием, но не сделает ничего. Только Летисия была другой.

Я сжала руки. Еще не озябшие. Стыдно сознаться, но я мечтала надавать ей пощечин и вышвырнуть в лес. Где бы она ни находилась сейчас, ее поступок непередаваемо мерзкий. И даже если бы в карете была не я, а только Филипп, все равно это низко и подло. Я думала, что знаю ее, но до этого дня полагала, что я и себя знаю, а вышло, что нет.

Филипп шел впереди, протаптывая дорогу и задавая мне темп. Опытный старый охотник, он не испытывал никаких затруднений – или не обнаруживал их передо мной и не оглядывался. Я подумала, что случится, если я вдруг отстану или же упаду и не сумею позвать на помощь. Ружье как влитое сидело у Филиппа на спине и придавало уверенности нам обоим, и ни зги не было видно за снегопадом. Я спросила, почему мы не выходим к дороге, и, не оборачиваясь, Филипп объяснил, что в лесу не так холодно. В самом деле, снег был покрыт коркой, но не такой крепкой наледью, как на тракте.

Внезапно Филипп остановился, замер, всматриваясь вперед. Я застыла в двух шагах от него. Зверь? Человек?

Все так же, ни слова ни говоря, словно забыв обо мне, Филипп начал стаскивать ружье со спины.

Снег вился перед глазами и не давал рассмотреть, что же там, впереди, что нам угрожает. Даже если бы я смогла выглянуть из-за плеча Филиппа, я не увидела бы ничего, а Филипп медленно поднял ружье и нацелил его отнюдь не на зверя. Дуло смотрело слишком высоко.

Я начала читать молитву. Как говорила моя мачеха: нет выхода – молись, но ее наставления я вспомнила только сейчас. И против воли мои губы растянула улыбка, предвестница истерики. Пока я была одна, я боролась. Сейчас я решила, что все зависит не от меня.

Грохнул выстрел. Меня обсыпало снегом, кажется, сорвалась шишка и больно ударила меня по спине, и я не успела опомниться, как Филипп указал рукой с зажатым в ней ружьем в сторону:

– Давайте-ка выбираться на дорогу, миледи, там тяжко идти, зато поспокойнее.

Я оценила сугробы, через которые нам предстояло пробраться, и недовольно нахмурилась, но Филипп не дал мне времени для размышлений. Для слуги подтолкнуть госпожу было почти что кощунством, оскорблением чести дамы – бесспорно, но он это сделал, и я беспомощно заморгала. Воспитание, полученное мною, было сильнее, чем все доводы разума и опасность, и пока я пыталась не утонуть в снегу, меня беспокоила мысль – стоит ли рассказать потом об этом.

Филипп сжалился. Он повесил ружье на спину, обошел меня прямо по сугробам и побрел впереди. Я оглянулась, конечно, надеясь рассмотреть нечто, преградившее нам путь, но за снегом не увидела даже темной тени.

Идти по тракту оказалось намного сложнее, чем по лесу, и я дважды упала, не удержавшись на льду.

– Ваша милость, сапожки ваши никуда не годятся, – издалека начал Филипп, стараясь смотреть в сторону усадьбы, а не на меня. – Позвольте, я понесу вас. Говорил же, миледи, так и будет, а вы мне не верили.

Я отказалась, но когда в третий раз упала и ударилась так, что на глаза навернулись слезы, махнула рукой. Ушибленное колено болело, и я боялась, что еще раз упаду и расшибусь намного сильнее.

Филипп был крестьянином, а не лордом. Манеры и такт были ему незнакомы. Он перекинул меня через плечо, как на крестьянских свадьбах таскали невест – до храма Ясных, а потом и обратно, причем, несмотря на все увещевания священников, искоренить это язычество не удавалось уже несколько веков. Но невестам и молодым женам доставались какие-нибудь минуты, а я висела так уже четверть часа, и голова у меня начала раскалываться.

Я говорила себе, что скоро я буду дома и все мучения и испытания кончатся. Филипп с деликатностью, на которую сложно было рассчитывать, прижимал к себе мои ноги, закутанные в полы дохи, и хотя бы ветер меня не донимал. Снег то стихал, то начинал идти пуще прежнего, и с моих волос слетали капли.

Когда я уже решила, что сознание начало меня покидать от прилива крови, Филипп опустил меня наземь.

– Усадьба, миледи, лучше вам здесь самой пройти, а то вдруг увидят.

Я представила себе лицо мужа, когда ему сообщат, что я вернулась. Он расценит это как непослушание и, может быть, не поверит Филиппу, потому что кто знает, кому больше послушен слуга, хозяину или хозяйке. Но к воротам я поспешила со всех ног, опередила Филиппа, который устал не меньше меня, и заколотила в них что есть силы:

– Откройте! Откройте мне! Немедленно! Кто там!

Мой муж, повар Алоиз, который, казалось, вообще не выходил никуда из кухни, Джаспер и тот мальчишка, чье имя я так и не узнала, Маркус, которого я сама бы где-нибудь заперла, и все. Кто ожидал, что я буду биться в ворота усадьбы?

Но мне открыли. Я узнала этого человека – я видела его из окна: он ухаживал за лошадьми, но, насколько я знала, не оставался на ночь в усадьбе. Из-за загадочных пятен крови, возможно, мой муж приказал собрать как можно больше людей.

– Ваша милость? – изумился конюх. – Филипп? Ясные, что случилось? – И, не дожидаясь какого-нибудь ответа и даже не подумав запереть за нами ворота, он кинулся в дом, громко вопя: – Ее милость! Ее милость вернулась! На ее милость напали!

Пока я дошла до крыльца, на него высыпали все: Алоиз, поварята, Маркус, дородная крестьянка-скотница, пара плечистых бородатых мужиков. Кто-то, возможно, и оставался в доме, и скорее всего, это был лорд Вейтворт.

С трудом справляясь с подкатившим к горлу комом из крика и слез, я протянула руку к скотнице.

– Как тебя зовут?

– Юфимия, миледи.

– Ванну. Горячий грог. Сожгите к Тьме поганой этот дом, но я хочу согреться. Сейчас же.

Я пронеслась мимо слуг, я бежала по коридору, и слезы рвались наружу вместе со стонами. Мне казалось, что пережитый кошмар не закончился, что я в лесу, в снегу, замерзаю, теряю сознание и связь с этой реальностью, и все мне чудится, а не происходит на самом деле. Тело горело, особенно там, где я наставила себе ссадин, а ноги не чувствовали, как идут.

Я ревела как никогда в своей жизни. Так не пристало реветь не то что леди – крестьянке, и я не сразу поняла, что чьи-то руки бережно раздевают меня. Было безразлично, чьи – мужа или ворвавшегося в дом оборотня, но когда я обессиленно всхлипнула, рассмотрела, что это Юфимия и какая-то совсем молодая женщина.

– Вот так, ваша милость, Джеральдина сейчас вам запарит ванну из трав, чтобы хворь не взяла. Бедная вы наша, как же вас так угораздило, – приговаривала Юфимия, стягивая с меня изорванное, промокшее платье. И руки у нее, вопреки тому, что я могла ожидать от крестьянки, были заботливые и нежные.

– Джеральдина? – изумилась я. Такое имя для сельской девушки было поистине удивительным.

– Невестка моя, – пояснила Юфимия. – Его милость приказал нам в хлеву ночевать. Мало ли! – Она поморщилась. – Но ваша милость поважнее коров будет.

Непосредственность и доброта этой женщины меня искренне тронули. Я утерла слезы грязной рукой, позволила снять с себя платье.

– Мы, ваша милость, за госпожами ходить не приучены, вы уж простите, если что не так, – смущенно добавила Джеральдина, а я сказала:

– У тебя очень красивое имя.

– Моя матушка – сестра отца Джорджа. Начитанная, – объяснила она. – Вот и назвала меня, как героиню какой-то книги. А еще она в храме поет. Вы ее, наверное, слышали.

Я кивнула. Я мало что помнила из ритуала, но мне не хотелось никого обижать.

– Я вам сейчас грог принесу, завернитесь вот пока в одеяло, а Джеральдина ванну наполнит, – пообещала Юфимия и повернулась к невестке: – Смотри, ее милость сильно поранилась, добавь трав лечебных.

Никто не интересовался, что произошло, почему я вернулась, где экипаж, где Летисия. Это было не дело слуг, но лорд Вейтворт должен был спросить меня? Или ему хватило рассказа Филиппа?

Юфимия и Джеральдина оказались расторопными. Грог успокоил меня окончательно, я согрелась, а когда погрузилась в ванну, наполненную горячей водой и пахучими травами, плавающими по поверхности, мне стало совсем хорошо. Джеральдина терла мои руки мочалкой, было немного больно, но я терпела.

– Мы с вами побудем, миледи, а то все это, мороз да усталость, а затем грог, сморит вас, захлебнетесь еще ненароком, – говорила Юфимия. – Да что же ты так ее милость-то скребешь, она же тебе не корова, дай я.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, – объявила я и закрыла глаза. Юфимия расплела мою косу, вспенила что-то ароматное на моей голове и теперь поливала меня теплой водой. – Я хочу, чтобы вы остались. Обе. В моей комнате.

Мне не ответили, а из-за пены я не могла открыть глаза, чтобы выяснить, в чем причина. Я и так понимала – я должна ночевать одна, а крестьянки, скорее всего, решили, что я заговариваюсь. Немыслимо для леди вот так повести себя.

Кто-то обернул мои волосы полотенцем, и я наконец открыла глаза, встретившись взглядом с Юфимией.

– Ты поняла меня? – спросила я.

– Да, миледи.

– Я сама поговорю с лордом-рыцарем.

Юфимия тяжело молчала, не отворачиваясь, но и не отвечая. Она обменялась взглядом с невесткой, вздохнула и только потом призналась:

– Его нет, ваша милость.

Опять? Я выхватила у Джеральдины простыню и завернулась в нее. Насколько это обычно для него – покидать дом в такое время?

– А когда он вернется?

– Не знаю, миледи.

Расспрашивать слуг, где хозяин, верх неприличия. Меня подмывало нарушить все эти дурацкие правила, придуманные неизвестно кем неизвестно зачем, разве лишь для того, чтобы усложнить то, что может быть просто. Но я жестом попросила подать мне ночное платье, влезла в него с трудом – тело было распаренным и влажным, стащила полотенце с волос и вернулась в свою комнату.

Кто-то – или Юфимия, или Джеральдина – успели положить мне в постель горячие камни, завернутые в толстую ткань, чтобы я продолжала греться и не простыла. Из-под потолка доносился негромкий гул – перекрыли заслонку, чтобы тепло от печей выходило не в трубы на крыше, а шло через воздуховод спальни. Это были предусмотрительность и внимание, которых я прежде не получала. Летисия придерживалась строгих правил, установленных для истинных леди, но мне куда больше нравилось быть под присмотром этих простолюдинок.

Джеральдина осталась в ванной, я слышала, как она прибирается и тихо поет, и подумала, что если у ее матери столь же прекрасный голос, я обязательно должна послушать ее пение в храме. Юфимия тщательно укрыла меня одеялом и села на полу возле моей кровати.

– Как прикажете, миледи, – сказала она, и в этот момент в дверь постучали.

– Я сама, – упавшим голосом прошептала я, догадываясь, кто меня потревожил.

За дверью стоял Филипп, уже переодевшийся, и меньше всего он ожидал увидеть меня в таком виде. Но слуги часто видят хозяев так, как никому больше не удается, ему придется привыкнуть и к этому.

– Миледи, так что карета? – негромко спросил он. – Без вашего ведома я не могу взять лошадь.

Я нахмурилась. Филипп просит, чтобы я принимала решения, значит, снова никому не известно, где лорд Вейтворт?

– Спросите его милость, – пробормотала я.

– Никто не знает, где он, миледи.

Мой муж, человек, который женился на мне неизвестно зачем, исчезает и появляется неожиданно, и никто из слуг ведать не ведает, где он бывает. «В полнолуние», – закончила я и загнала глубже все возможные мысли. Оборотень не может так долго скрывать свою суть, лорд Вейтворт живет здесь уже два года.

– Да, поезжай, – разрешила я. – Найди карету, найди Летисию, привези сюда. Если полиция уже нашла ее и с тобой не отпустит, я… – Что я могу? – Я сама отправлюсь к ним завтра.

– Как прикажете, миледи, – кивнул Филипп.

– Возьми кого-нибудь, один не езжай.

– Как прикажете, миледи.

Главное, не забыть еще что-нибудь очень важное, о чем я впоследствии могу пожалеть.

– Того, кто умеет стрелять.

– Ваша воля, ваша милость.

Дверь за Филиппом закрылась, и я подошла к кровати, предвкушая тепло и, возможно, сон. Юфимия так и сидела рядом, сложив руки на коленях, а Джеральдина вышла из ванной и вопросительно посмотрела сначала на дверь, потом на меня.

Я покачала головой. Джеральдина приблизилась и приподняла мне одеяло, а я услышала на улице какой-то шум.

Кто-то, как я часом раньше, стучал в ворота. Я быстро подошла к окну, полагая, что это кто-то из тех людей, за которыми послал Филипп, и не сразу сообразила, что он не успел бы это сделать, если только не отправил кого-то за охотниками еще до того, как пришел ко мне.

Но судя по тому, как озабоченно кинулся к воротам конюх, это были не люди Филиппа. Их должны были ждать, этот же гость был незваным. Открыл конюх тоже не сразу, прислушивался, будто голос был ему незнаком или, напротив, знаком хорошо, но что-то не так было с его обладателем.

Наконец створка ворот приоткрылась, и я от волнения дернула штору так сильно, что на карнизе звякнули украшения. Во двор имения въехал экипаж, покореженный, весь в снегу.

Кто сидел на козлах, я не могла разглядеть, как ни старалась.

Снегопад не унимался. Сейчас с неба сыпалась мелкая крошка, но мне было ясно – к утру усадьба утонет в сугробах. Я смотрела на небо, потому что не хотела видеть то, что происходит во дворе.

Лорд Вейтворт – или это был кто-то другой, похожий на него по фигуре, – говорил что-то подбежавшим слугам и крестьянам. Их было куда больше, чем когда встречали меня, а Филипп что-то объяснял и размахивал руками. Из кареты вытащили бесчувственное женское тело.

– Подай мне накидку, – распорядилась я. Юфимия заметалась, она не знала, где что лежит, да и я не могла сказать, осталось ли у меня что-то или Летисия собрала все мои вещи, кроме ночных и бальных платьев.

Джеральдина сообразила быстрее, распахнула шкаф, выхватила оттуда летнюю пелерину – достаточно длинную, чтобы я могла под ней скрыть ночное платье, и я, кивнув ей коротко, выбежала из комнаты.

Люди уже говорили где-то в зале, кто-то преувеличенно громко, кто-то, наоборот, очень тихо, я хотела остановиться и послушать, но поняла, что не смогу ничего разобрать.

Первым меня заметил седой, весь заросший бородой крестьянин и поклонился. Следом обернулись и остальные, но за ними я не могла разглядеть, что там, на диване, куда положили женщину.

От лорда Вейтворта я незаметно для всех отворачивалась.

– Кто это? – спросила я прежде, чем мне самой начали задавать вопросы. – Где был мой экипаж?

– В лесу, миледи. Он застрял в снегу.

Голос моего мужа был хриплый, уставший, мне показалось, что лорд Вейтворт и сам с трудом держится на ногах. Но на меня он смотрел внимательно, и хотя я догадывалась, что при слугах он не станет позволять себе никаких вольностей в отношении меня, заставить себя встретиться с ним взглядом было почти невозможно.

– А… – выдохнула я.

– Вашей служанке нужен врач, но я не уверен, что я сейчас смогу послать за ним.

На негнущихся ногах я пошла к дивану, и слуги расступились, пропуская меня. Летисия была без чувств, бледная, рукав платья залит кровью.

– Она ранена? – прошептала я, чувствуя, что обида и злость на нее сменяются состраданием. Впрочем, не настолько сильным, каким оно могло быть, не поступи она так со мной. – В моей комнате две женщины, мне кажется, они смогут ей чем-то помочь.

Я повернулась к Филиппу, а тот сразу кивнул мальчишке-поваренку, и тот исчез.

– Возвращайтесь все, – отрывисто сказал лорд Вейтворт. – Будьте на своих местах. Миледи, – он быстро взглянул на меня, – вы тоже.

Я предполагала, что слуги и крестьяне окажутся расторопнее меня и куда более покладисты. Двое крестьян унесли Летисию – я хотела поговорить с ней, но понимала, что сейчас она вряд ли мне что-то расскажет, – остальные ушли, и мы с моим мужем остались вдвоем.

– К чему это все? – спросила я. – Столько людей в доме? Зачем вы отослали меня? Здесь опасно?

– Я ошибся, миледи. Вышло, что опаснее по пути в безопасное место. Какая ирония.

Я облизала губы.

– Филипп…

– Рассказал мне, что знает. Не слишком помогло. – Мой собеседник усмехнулся, но усмешка его была какой-то механической, больше похожей на гримасу.

Летисия ранена, моя карета оказалась… там, где ее нашел мой муж. Где он был и почему никто не знал, где он был?

– И все же завтра с утра вы снова отправитесь в храм, миледи. Я настаиваю.

«Я никуда отсюда не поеду», – хотела возразить ему я, но слова застряли в горле – не потому, что я сейчас его испугалась, а потому, что мне было важнее узнать, что это за события, как они связаны. И ни к чему было провоцировать его на спор, который можно оставить на утро.

– Как будет угодно, милорд, – кивнула я. У меня практически не осталось сомнений – дорогу заметет к утру так, что вопрос о моем отъезде отпадет сам собой. – Но все эти люди в доме?..

Я придала лицу выражение озабоченности и немного – брезгливости. Если лорд Вейтворт сочтет, что ниже моего достоинства находиться под одной крышей с чернью, – прекрасно.

– Эта мера предосторожности не связана с тем, что случилось в лесу… вчера, – поморщился лорд Вейтворт. – Я был бы признателен вам, миледи, если бы вы вернулись сейчас к себе.

Я запуталась еще больше, но согласно кивнула. Где бы он ни был, кого бы он ни искал, но это я, я не он, выжила в схватке с морозом и снегом, без оружия, без каких-либо навыков, которым его, в отличие от меня, бесспорно, обучили, пока он был в армии. Значит, если мне будет необходимо, я могу превзойти кого-то и в хитрости.

Уже выйдя в коридор, я оглянулась, и лорд Вейтворт, не ожидая этого, не успел спрятать гримасу боли. Мне не показалось, он не просто так хотел остаться один.

– Доброй ночи, милорд, – произнесла я почтительно, как подобает примерной жене, и ему не оставалось ничего больше, как кивнуть мне в ответ.

Джеральдина и Юфимия ушли, но я была не в претензии. Летисии они были нужнее, и если она виновата – пусть предстанет перед королевским судом, если не виновата – пусть расскажет, что случилось. Постель моя не остыла, в комнате было даже немного душно, я сбросила пелерину прямо на пол и легла в кровать.

Это было и странно, и одновременно объяснимо. Мой муж – что у него за манера пропадать так, что никто не может сказать, где он, и обязанности сразу переходят ко мне? Или… Я вытянулась под одеялом, осмысливая догадку. Или это и стало причиной того, что он женился на девушке, которая, как, возможно, его уверяли, исполнит обязанности леди-рыцаря формально? Он выбирал из невест самую безответную, воспитанную в строгих традициях повиновения мужу, как прежде – отцу, непременно – аристократку, и тогда было ясно, почему он остановился на мне. Девушки из более богатых семей могли быть не такими… сговорчивыми, особенно если росли с овдовевшими матерями, особенно если у них не было старших братьев.

Мне стало немного смешно. Он ошибся, как ошиблась и я. Ни он не знал, кто я на самом деле, ни я не могла разуверить его.

Зачем Летисия угнала карету? Ни словом никто не обмолвился, что мои вещи пропали, а я не рассмотрела, на месте ли мой сундук или нет. Но в любом случае я не получу сейчас ответы на эти вопросы, и все, что мне остается, – лишь ждать.

И что это за причина – для чего потребовалось собрать в доме столько людей? Мой муж не хотел волновать меня еще больше и поэтому не сказал правду? Он не спросил о моем самочувствии, но это я не считала промахом, вопрос этот был слишком личным, не для ушей наших слуг.

Что случилось с ним самим? Да что угодно. Он мог упасть с лошади – где, кстати, его лошадь, не ушел же он в такую погоду пешком, или – наоборот, на льду лошадь только помеха? Но почему он пытался скрыть это и от меня, и от слуг? Как он нашел Летисию, почему мы с Филиппом не встретили его, а быть может, именно его я и видела?

Я вспомнила высокую тень – не тень, которая довела меня до охотничьего домика. Высокий сутулый человек в короткой дохе. Лорд Вейтворт был одет в похожую, только более длинную, но я вполне могла упустить что-то. Он спас меня? Но зачем он все так усложнил? Почему он не позвал меня, не мог же он счесть меня настолько глупой и безрассудной, что предположил, будто я кинусь бежать от него?

Я повернулась на бок, подтянула ноги к груди. Мне не было холодно, просто так было легче. Как маленькая девочка в своем убежище под одеялом, где меня не найдет никакое зло. Мне ничто не угрожает, я могу спать спокойно. До утра, а завтра… завтра наступит иной день и, может быть, принесет с собой ясность. Или еще больше запутает.

Я вслушивалась в тишину. Да, все затихло, кто-то, или Юфимия, или Джеральдина, перекрыл поток горячего воздуха из печи, но комната по-прежнему была теплой. Возможно, этот дом по устройству отопления был больше похож на городские, а не на сельские. Не завывал на улице ветер, не скрипела оставленная распахнутой дверь, ни звука не доносилось ни из конюшни, ни из сараев со скотом. Лошадей из моей кареты, наверное, распрягли, саму карету оставили до утра или куда-нибудь оттащили. И все эти крестьяне – Ясные, зачем сегодня ночью в доме столько людей?

Завтра, вспомнила я, завтра здесь будет королевская армия! Если их не задержит снегопад. Я и сама уповала на него как на спасение. Еще одна дорога, даже когда светло, через этот проклятый лес – нет, я не хочу ехать и никуда не поеду.

Мне очень хотелось обрести дом. Пусть не человека, на которого я могу положиться, потому что эта ночь показала, что надеяться я могу лишь на себя, – дом. Место, где я чувствую себя защищенной. Куда я могу вернуться, куда я вернулась – ведь я вернулась сюда.

Позволит ли муж, чтобы я назвала это место домом? Запретить мне он не сможет, но от него зависело, буду ли я считать имение своим пристанищем или просто каменным строением, где мне надлежит пребывать…

Я слышала, как колотится мое сердце. Ровно, но громко и слишком часто. Слишком много всего для этих двух дней. Вся моя жизнь была предсказуемой и размеренной, известной мне от и до, а теперь завертелось, закрутилось, запуталось так, что и не разобрать, хорошо это или плохо…

Я уснула. И мне не снилось ничего из того, что могло бы. Когда я открыла глаза и увидела светлеющее окно, наступал рассвет, только было так тихо, как не было еще никогда.

Мой муж лежал рядом со мной на кровати.

Одетый, в рубашке и домашних штанах, подложив руку под голову, он спал, но я замерла, потому что никак не рассчитывала, что то, чего я боялась и ожидала одновременно, случится сейчас.

Или немного позже. Но это должно было произойти.

Лорд Вейтворт был молод. Вряд ли намного старше меня – лет двадцати семи, двадцати восьми. И я не могла отрицать, что он красив, когда в его глазах нет колючего льда, а в голосе – желания избавиться от моего общества. «Что же, в супружеской постели он даже похож на обычного человека…»

Он открыл глаза так неожиданно, что я не успела отвести взгляд, не то что притвориться спящей. Неловкости не было, равнодушие – может быть.

– Спасибо, что спасли мне жизнь, милорд, – тихо произнесла я.

Я, боясь сделать лишнее движение, смотрела на своего мужа, а он улыбался мне.

Возможно, спросонья. Иллюзий насчет того, зачем он в моей спальне, я не строила.

– Так спокойнее, – ответил он наконец слегка хриплым голосом, совершенно непохожим на тот, к которому я привыкла. – Эти пятна, миледи. Не сомневаюсь, вы их заметили.

Я кивнула. Он не понял, за что я благодарила его, это значило – я ошиблась.

– Только в своей комнате, милорд.

Или он притворялся.

– Кэтрин.

Мои губы никак не складывались в ответную улыбку. Мне хотелось убежать и закрыться где-нибудь так, чтобы меня никто не нашел, но, приученная терпеть – я терпела.

– Все было спокойно.

Я еще раз кивнула, а лорд Вейтворт встал с кровати, машинально одернул рубашку и подошел к окну.

Он не раздвинул шторы, придерживая их так, чтобы видеть все самому и остаться при этом незамеченным снаружи, и постепенно он становился тем лордом-рыцарем, которого я – все-таки можно сказать и так – привыкла видеть.

– Уехать вы не сможете, миледи, – заметил лорд Вейтворт с явным сожалением. – Не только вы… Впрочем, это неважно. – Он повернулся ко мне вполоборота, и я против воли подтянула одеяло к груди. – Я подумаю, как сделать так, чтобы обеспечить вам полную безопасность…

Он быстро вышел, заметно прихрамывая, из комнаты, а я лежала, пытаясь понять, что же не так. Я ему неинтересна? А может… Я знала, конечно, я ведь читала книги, особенно про старые времена, там нередко встречались истории про мужчин, которые не обращали внимания на женщин. И, вспомнив их, я уже не могла решить, хорошо это для меня или плохо.

Летисия. Я должна поговорить с ней.

Над моей кроватью болтался шнурок, которым я почти никогда не пользовалась. Мне не в новинку было все делать самой, Летисия знала, когда она может понадобиться, но не Юфимия и Джеральдина. Поэтому я протянула руку и дернула за шнурок пару раз.

Джеральдина пришла, будто ждала мой звонок, она была расстроена и скрывала это неважно. Или, вероятно, вообще не в манере крестьянок было что-либо скрывать.

– Мой сундук, – начала я. – Там все мои вещи. Пусть принесут его.

– Он под вашей дверью, миледи. Мы посмотрели, все цело, ничего не намокло. Принести вам платье? Завтрак?

В тот момент я понятия не имела, почему сказала то, что сказала, но, возможно, причина была в том, что лорд Вейтворт обратился ко мне по имени.

– Я хочу сама приготовить завтрак. Так что придется Алоизу немного меня потерпеть. И… Летисия? Как она?

– Она без сознания, миледи, она ранена, всю ночь бредила. Его милость послал за доктором, но пока неизвестно, сможет ли он добраться сюда. Все замело, и снег до сих пор идет…

Джеральдина была горничной ничуть не хуже, чем Летисия или любая другая. Я отметила, что она, будучи простой девушкой, не обученной обращению с госпожой, и вела себя иначе. Она одевала меня бережно, не пытаясь загнать в рамки корсета, не затягивая шнуровку, не дергала волосы, стремясь уложить их волосок к волоску, и когда я взглянула на себя в зеркало, подумала, что так мне нравится больше.

Летисия была в своей комнате, и как раз когда я вошла, Юфимия, вымотанная, с красными от бессонной ночи глазами, меняла ей на ране повязку. При виде меня Юфимия покачала головой – мол, пока вы ничего не узнаете, и я решила не мучиться понапрасну.

На кухне меня увидеть не ожидали. Алоиз, как всегда, изобразил почтение, поварята уставились на меня с интересом, а я решительным жестом разогнала их в стороны и принялась за дело.

Мальчишку – его звали Томас – я послала во двор за свежими яйцами и в холодный погреб – за рыбой, Джасперу объяснила, что делать со шнитт-луком, сливочным хреном и мягким сыром, сама поставила кипятить воду и чайник. Алоиз стоял у окна и с досадой пыхтел: наверное, в первый раз на его кухне поварята что-то готовили сами, а не занимались нарезкой и мытьем посуды. Я украдкой взглянула на Джаспера – глаза его горели от восторга.

Вернулся Томас, я занялась яйцами, а его отправила жарить тосты. Джаспер закончил с соусом и принялся за разделку рыбы, а затем, когда все было готово, я собрала сэндвичи, заварила ароматный чай, приказала поставить все на поднос и отнести в кабинет лорда Вейтворта.

– Разбалуете их, миледи, – проворчал Алоиз. – Что они там наготовили, его милость-то голодным не останется?

– Не останется, – легкомысленно заверила я.

В кабинет мужа я заходила с опаской. Джаспер вышел оттуда целым и невредимым, но я не рассчитывала, что и мне повезет так же. Лорд Вейтворт, уже переодевшийся, сидел за рабочим столом и смотрел на завтрак так, словно из моих рук ждал только яд.

– Долг хорошей жены – готовить мужу завтрак. – Опять от холодного взгляда у меня пропали все желания, кроме одного – сбежать и не возвращаться. – Милорд…

– Вы готовили сами?

– Мне помогали Джаспер и Томас. Алоиз просто смотрел.

– Наверное, он в это время очень хотел насадить вас на вертел.

Я готова была вжаться в стену, раствориться, исчезнуть. Мой муж протянул руку к сэндвичу, уголки губ его дернулись, а потом он неожиданно рассмеялся – открыто и свободно.

– Миледи, он готов насадить на вертел любого, кто пересекает порог его кухни, – сквозь смех простонал лорд Вейтворт. – Но сдерживается, потому что из других домов его выгоняли за склочный нрав. Кроме того, он знает, что вы здесь хозяйка, и знает, что я буду с ним суров. – Он посмотрел на меня, действительно стал суровым и добавил: – Благодарю вас, миледи. Разделите со мной эту скромную трапезу.

Я села в кресло возле рабочего стола – наверное, мой муж привык завтракать так, я – нет, но не мне было менять заведенные порядки. Мне показалось, что лорд Вейтворт не слишком ловко обращался с приборами, но я решила, что всему виной та странная боль, которая донимала его ночью, и хромота, быть может, с ней связанная. Он был молод, но в армии могло случиться всякое, думала я. О другом думать мне не хотелось. Мы молчали, хотя было о чем говорить, но лорд Вейтворт сосредоточился на завтраке, а я не настаивала.

В дверь постучали, и на пороге возник Маркус, о существовании которого я успела забыть. Молчаливый, мрачный, больше похожий на жителя склепа, чем на обитателя дома, он уставился на лорда Вейтворта, а тот понял его без слов.

– Сейчас иду. Благодарю за заботу, миледи.

Лорд Вейтворт ушел, а я осталась в его кабинете. Я была голодна, так что сэндвич я съела, а потом, пока пила чай, осмотрелась по сторонам.

На полках было много книг. Меньше, чем в доме отца, но достаточно, чтобы я заинтересовалась. Я не думала, что найду что-то себе, но поднялась и стала изучать корешки.

В основном там были монографии по агрономии и скотоводству, одна книга – о добыче золотого песка, еще две – свод законов королевства. Были книги о ведении учета – все зачитанное, с множеством закладок. Один том я вытащила наугад и пролистала – пометками были испещрены все страницы. Эти книги читали, ими пользовались, но это меня не удивляло. Зачитанными были и военные справочники.

Я нашла два учебника по этикету. Новые, дорогие издания, они даже пахли краской, с красивыми иллюстрациями, и, похоже, никто не брал их в руки. Меня они тоже не увлекали – я могла сама преподавать этикет, но кто бы знал, как иногда я ненавидела эти правила.

То, что я искала, сама себе в этом не признаваясь, на полках отсутствовало. Я потянулась к военному справочнику, полагая, что там должно быть что-то об оборотнях, ведь их поимки были военными операциями, если верить прадеду, но поостереглась. Любая из книг этой скромной библиотеки в моих руках не вызвала бы вопросов, за исключением как раз военных справочников.

Лорд Вейтворт не велел мне покинуть его кабинет, и все равно мне стало неловко, словно я подсматривала за чужой жизнью в дверную щель. Задерживаться я не стала.

Возле двери в комнату Летисии я долго стояла, не решаясь войти. Здесь как будто пахло смертью – то есть ничем. Даже запахи трав испарились. Я осторожно приоткрыла дверь и зашла.

Юфимия дремала. Я не собиралась будить ее, понимая, что она всю ночь не сомкнула глаз, и присела на кровати. Лицо Летисии было бледным, дыхание неровным, поверхностным, и на лбу блестела испарина.

Я знала ее много лет. Я была знакома с ней много лет, но не знала, как оказалось, и это теперь не имело значения. Она умирала, и без доктора ей нельзя было помочь, впрочем, вряд ли помог бы и доктор…

– Летисия, – безнадежно окликнула я, и она вдруг открыла глаза.

– Миледи.

Я не умела читать по губам, но разобрала это слово. Летисия снова закрыла глаза, и мне показалось, что она потеряла сознание, но она сказала чуть громче:

– Он смог.

– Кто? – прошептала я. Она меня, наверное, не расслышала, потому что проговорила что-то тихо и невпопад, потом опять на меня посмотрела. – Кто смог?

– Филипп, – позвала Летисия. – Филипп!

– Он жив, он спас меня, – успокоила я ее. Летисия замотала головой.

– Что внутри, это неправда. Бегите, бегите. Филипп! Бегите! Беги-и-ите-е!

Она начала метаться, я испуганно подскочила, растерявшись абсолютно, проснулась Юфимия, засуетилась, хотя правильнее было сказать – она просто была расторопна, осторожно отстранила меня, положила на лоб Летисии мокрую тряпку, прижала плечи моей несчастной горничной к кровати. Летисия перестала кричать, заплакала, и я чувствовала, что плачу тоже.

– Она всю ночь так, миледи. Зовет на помощь, Филиппа этого, кричит «нельзя, сюда нельзя», отмахивается, плачет, зовет вас, просит, чтобы вы убегали…

Она смотрела на меня так умоляюще, что я сдалась.

– Карета остановилась, потому что Филипп увидел дерево, пошел убирать его с дороги, а потом кто-то закричал. Филипп зацепился за сук, не успел прибежать. А Летисия… когда мы остановились, она вышла посмотреть, что случилось, я услышала вопль, и Летисия вернулась в карету и крикнула мне бежать… Я убежала.

– Ясные создания да помилуют нас, – пробормотала Юфимия.

– И кто-то угнал карету вместе с Летисией, – продолжала я. – Филипп не рассмотрел, кто правил…

Я не слышала тогда больше ни криков, ни каких-либо звуков. Я бежала, спасая жизнь. Возможно, начни у меня пушки над головой палить, я бы и их не услышала тоже…

– Он зашел ночью, смотрит, – поделилась Юфимия, – Филипп-то, а она глаза открыла, глядит на него и не видит, и зовет. Он ей – я здесь, здесь, все хорошо, ее милость жива, а она все кричит…

– Она спасла мне жизнь, – я уже не сдерживала слезы, – а ей никто не пришел на помощь. Может быть, она считала, что Филипп тоже мертв. А кто смог? Куда «сюда нельзя»?

Юфимия сменила Летисии компресс, зажгла какие-то ароматные палочки, переставила на столе свечи и все мне не отвечала, а я ждала. Я задала очень важный вопрос и проявила упрямство. Юфимия села, погладила Летисию по руке. Что-то было не так, рука ее была красная и словно горела.

– Ох, ваша милость, – наконец подала голос Юфимия, – поверьте мне во имя Ясных, вам этого лучше не знать.

– Почему?

– Потому что его милость велит меня выпороть, если я вас напугаю, вот почему, – отрезала Юфимия. Мне показалось, она сама выпорола бы и меня, как крестьянскую девочку, за излишнее любопытство. – Потому что сказки, ваша милость, до добра не доведут.

– Сказки? – Я достала из кармана платья платочек, вытерла слезы. – А кто ответит, сказки это или легенды? Или… факты, Юфимия?

Она пристально смотрела на Летисию, продолжая гладить ее руку. Я не собиралась отступать.

– Вы знаете, что оборотни не заходят в дома? – проворчала Юфимия. – Так вот… говорят, что ради истинной заходят.

– Истинной чего? – переспросила я и нахмурилась. В самом деле, это смахивало на выдумку. – Юфимия, оборотни не сказки, это темное прошлое, еще живы те, кто помнит ту войну и те жертвы.

– Оборотнями не рождаются, – пояснила она, поджав губы. – Если только он не найдет свою истинную, и тогда… Миледи, это так мерзко.

– Нет, продолжай, – велела я. Впрочем, я и так уже догадалась. – Найдет свою истинную – любовь? Кого? И ребенок, родившийся от этой связи, будет оборотнем?

– Очень мерзко, – повторила Юфимия.

– А если истинная не будет согласна, что тогда? – поинтересовалась я. Что – я тоже догадывалась. Как и знала то, что селянки, по рассказам прадеда, очень любили прикрывать свой грех оборотнями, но вот рождавшиеся дети были вполне обычными, разве что похожими не на мужей.

Да, это действительно напоминало нелепую сказку. Но если Юфимия всю жизнь прожила здесь, ничего удивительного. Чем еще развлекаться крестьянам, как не глупыми байками.

– Это мерзко, ваша милость.

Я едва не топнула ногой. Юфимия оказалась упрямой. Но нас прервали, к великому моему неудовольствию и облегчению одновременно.

– Доктор, – известил меня Томас. При этом он так посмотрел на меня, что я поняла – в этом доме у меня появился если не друг, то сторонник. Ему, наверное, не терпелось еще что-нибудь приготовить. А мокрый от снега доктор, обдав меня запахом табака, быстро прошел в комнату и начал гонять Юфимию – дать свет, принести горячую воду.

Я вышла, прикрыв за собой дверь. Томас поклонился.

– Мне так жаль, миледи, вашу служанку, – произнес он. – Она хорошая. И еще, я хотел вам сказать, что я… мы… мы с Джаспером очень рады, что вы теперь в этом доме хозяйка. Вы же будете еще готовить, правда?

– Обязательно, – улыбнулась я. Мне не хотелось притворяться перед этим мальчиком, поварята были искренними, и, как я видела, им нравилось то, чем они занимались. – Ты хочешь стать поваром?

– Очень хочу, – горячо заверил меня Томас. – И я, и Джаспер. Мы кузены. Его родители умерли, и отец с матерью взяли его к нам, у нас была пекарня, а потом и постоялый двор, а потом и отец умер, а матери пришлось все продать, она совсем неумелая распорядительница. А мы с Джаспером захотели продолжать учиться. Только господин Алоиз плохой учитель. Резать и посуду мыть я еще при отце прекрасно умел.

Я его понимала. Мне тоже было бы не слишком радостно, если бы меня лишили любимого дела… например, если бы муж запретил мне готовить или заниматься садом.

«Все может быть еще впереди», – мрачно подумала я.

– А милорд? – спросила я вроде бы с улыбкой, но внутри все замерло. А из комнаты донесся громкий стон. – Ясные…

Томас проявил невозможное для ребенка и простолюдина участие. Впрочем, не он один, и как плохо я знала этих людей! Он начал отступать по коридору, таким образом заставляя и меня следовать за ним.

– Милорд хороший, – ответил он, когда убедился, что мы находимся вдали от чужих ушей. – Правда, немного странный, но, знаете, иногда он смеется… и еще у него нет друзей. Жалко его. Я бы скучал, если бы у меня не было Джаспера.

– Иди на кухню. Не обещаю, что сегодня, но мы обязательно приготовим жаркое, – пообещала я. – А еще – сливочный пудинг, и…

Томас был совсем ребенком, хотя мне доводилось слышать, что крестьянские дети взрослеют рано. Он унесся по коридору с криком «Ее милость будет еще готовить! Джаспер! Ее милость обещала!», а я лишь невесело рассмеялась. Мне было тяжело.

Филиппа я увидела в окно. Он вместе с каким-то крестьянином осматривал мой экипаж, а возле стены сарая я заметила лыжи – вот, значит, как до нас доехал доктор. Я пожала плечами – почему бы и нет, у него должны быть разные способы добираться до больных.

Я надеялась, что он поможет Летисии.

– Филипп! – крикнула я и постучала по стеклу. Оба мужчины посмотрели на меня, Филипп вопросительно потыкал себя рукой в грудь, дождался кивка, сказал что-то своему другу и отправился в дом.

– Как вы, ваша милость? – проговорил он, отряхиваясь. – Вот Чарли приехал вместе с доктором, он хороший мастер, починит экипаж, да только по такому снегу вы все равно не доедете никуда, тут сани нужны…

– Тьма с ним, с экипажем, – выругалась я, сама себе удивляясь. – Ты заходил к Летисии ночью?

Филипп нахмурился.

– Да, врать не буду, ваша милость… Покоя мне нет. Вот кабы я не зацепился, глядишь, и сделал бы что, хорошо, вас нашел, хоть это сердцу утешение дарит…

– Тебя никто не винит, – мягко успокоила я. – Я тоже могла бы остаться в карете. Вдвоем нам было бы легче…

Легче – что?

Филиппу не понравились мои слова. Он покачал головой, потом, опомнившись, стянул шапку, подумал, завел руку за спину и стряхнул с шапки снег.

– Нет, миледи, не стоило вам… Так уж тому, видать, и быть, и Летисии на роду написано было. Счастье, что вы живы, его милости надо многие службы в храме отстоять, чтобы Ясным благодарности вознести, да большие деньги отцу Джорджу пожертвовать.

– Почему? – прямо спросила я. Филипп не понял, глаза его стали огромными, я тут же поправилась: – Я не про храм. Я про то, почему мне не стоило…

– Рана плохая, – объяснил Филипп. – Доктор сейчас посмотрит, но я так скажу: такие же на том бедняге были, что давеча нашли. Уж не знаю, зачем она выскочила, испугалась, может, да кто бы не испугался. Только быстро все как-то произошло. А может, увел он карету вашу, думая, что вы там.

– Кто увел?

Я вела себя как мастер допроса, хотя в жизни не прочла до конца ни одной истории про убийства. Мачеха была против подобного чтения, говоря, что юной леди пристойно читать лишь ученые книги и Сказания Ясных, а кроме них – только исторические романы. Увы, она сама была не начитанной, романы мне попадались разные, из них я узнала многое, в том числе и то, что муж мой мог быть мужчиной… но не со мной.

– Оставьте эту заботу господину из полиции, – попросил Филипп. – Он умный, он разберется. Миновало и миновало, не накличьте на нас беду.

Не слишком-то миновало, думала я, возвращаясь к себе. Мне было неспокойно и больно. Я хотела знать, что произошло, я хотела, чтобы тот, кто ранил Летисию, был наказан, я хотела знать, откуда в доме взялись кровавые пятна, кого я видела там, в лесу…

Мое бальное платье висело в шкафу. Я вынула его, утирая слезы, вытащила шкатулку со швейными принадлежностями. Перед глазами стояла мутная пелена, но мне нужно было чем-то занять руки и голову. Платье я разложила на кровати, из шкатулки достала разноцветные ленты и жемчужные запонки, дрожащими пальцами вдела нитку в иглу.

Я читала, что одна из королев, любившая шить, завела моду украшать свои платья самостоятельно, и перед большими балами леди из кожи вон лезли, соревнуясь в умении и стараясь затмить остальных светских дам своим вкусом. Я не строила иллюзий насчет себя, кроме того, я была в курсе, что обычно платьями занимались все-таки горничные и портнихи, а леди затем надевали плоды их труда. Будь я в доме отца, я ограничилась бы парой лент, наспех пришитых, но теперь я была леди Вейтворт, далеко не последней из жен здесь.

Слуги постоянно намекали, что мой муж не чурается их пороть, а Томас отзывался о нем тепло, хотя возможно, что для Томаса порка была делом обычным… Сейчас я уже сомневалась, что лорд Вейтворт ударил был меня, но кто знает. Я обязана была не посрамить его перед другими.

Я провозилась достаточно долго, прислушиваясь к шагам. Кто-то должен был мне сказать, что с Летисией, я уговаривала себя, что отсутствие новостей – лучшая новость, и тщательно делала мелкие стежки. Глаза у меня заболели, я исколола пальцы, а сделала только один рукав, и пусть результат мне неожиданно очень понравился, я поняла, что мне надо передохнуть.

Расправив платье с готовым рукавом, я словно увидела, что еще должно тут быть. От правого рукава пойдет синяя лента, перевитая красной, и закрепить я ее должна гербом, сплетенным из лент.

Мне на память пришла тряпка, которую я видела в охотничьем домике. Филипп ее тоже заметил? Не придал никакого значения? Не обратил внимания на герб? Я прогнала эти мысли, Филипп прав, миновало и миновало. Не мое это дело, мое дело – платье, а значит, мне нужно пойти и найти какой-нибудь герб, чтобы снять его и скопировать, их в доме достаточно.

Не то чтобы у меня хватило бы умения, но нужно хоть попытаться, подшутила я сама над собой. В коридоре гербы были мутные, выбитые на пластинках меди, и можно было скопировать только контур, а еще я не могла их самостоятельно снять со стены. Тревожить слуг мне не хотелось, и я пошла по дому, выискивая подходящий герб. Скатерти, вспомнила я, должны быть парадные скатерти, ведь если старую пустили на тряпки, обязательно остались те, которыми можно пользоваться.

– Не будет, – услышала я голос из малой столовой. Коридор был пуст, и я рискнула остановиться у двери.

– Напрасные чаяния, – усмехнулся мой муж.

– И что ты намерен делать?

Я узнала голос доктора и невероятным усилием заставила себя остаться на месте. Я выясню, как там Летисия, пару минут спустя.

– У меня есть выбор? – откликнулся лорд Вейтворт. – Или я поступлю так, как должен, или…

– Виктор, я бы рассмотрел «или», – перебил его доктор очень серьезно, а лорд Вейтворт проворчал в ответ что-то невнятное. – Все эти случаи, то, что вчера произошло с твоей женой. Зачем ты вообще на ней женился, Тьма тебя побери?

Ах, как бы я хотела знать ответ, вздохнула я.

Мой муж отвечал неразборчиво. Все, что я поняла, что они с доктором неплохие друзья, знакомые – это минимум, и общаются довольно тесно. Причем Томасу об этом неизвестно… На этом я оборвала свои размышления, чересчур они были крамольны и леди не подобали.

– Миледи?..

Я вздрогнула и обернулась. Юфимия остановилась в нескольких шагах от меня, кивнула на дверь столовой.

– Господин доктор там?

Мне было стыдно признаться, что я подслушивала, поэтому я постаралась как можно небрежнее пожать плечами. Юфимия подошла к двери, постучала, дождалась разрешения, вошла, обтирая руки о фартук. Я выглянула из-за ее спины, и доктор слегка поклонился. Юфимия приняла это на свой счет и неуклюже присела, а я поймала момент, когда лорд Вейтворт пытался скрыть улыбку.

«Значит, Томас был прав?» – отстраненно подумала я.

– Она только что умерла, ваша милость, – сказала Юфимия, а я отвернулась.

Конечно, я знала, что значит смерть.

Мне приходилось отпускать не одного человека, и многие ушедшие были мне очень близки. Летисия погибла, спасая мою жизнь, а я заранее выплакала все слезы. Я видела, что ей не помочь, и понимала, что слезы мои от бессилия и вины. Я оплакивала себя, свою трусость и время, которое не могла повернуть вспять, и опрометчивость, и покорность, и винила всех в том, что Летисия обречена.

– Отчего она умерла, доктор? – спросила я так ровно, что стало больно. Я не должна быть равнодушной хотя бы ради приличий.

– Заражение крови, миледи. – Доктор был крайне учтив. – Ее рана…

Филипп тоже говорил что-то о ее ране. Я перевела взгляд с доктора на лорда, и мне показалось, он недоволен моими расспросами, но признает за мной мое право – знать, ведь Летисии все еще платил мой отец.

– Да? – поторопила я доктора, потому что он хмурился, не зная, как продолжать и продолжать ли. – Я готова услышать любой ответ.

Я себе врала. Я была готова принять только крайне логичное объяснение. Вполне возможно, что доктор хотел мне дать именно такое объяснение и потому его спешно выдумывал.

– Она чем-то сильно разрезала руку, миледи, – наконец сказал доктор. – Существовал риск, что она истечет кровью, но… может быть, она закрыла рану, этого опасаясь. Вероятно, было что-то еще, узнать наверняка я не смог. Сепсис – опасная вещь, миледи, даже если медицинская помощь приходит быстро, пока мы не умеем гарантированно излечивать этот недуг.

– Отчего же случилось заражение крови?

– Любая грязная поверхность, – печально улыбнулся доктор и быстро обменялся взглядом с моим мужем. Тот отвернулся. – Это может быть что угодно, миледи, в том числе то, что вам на первый взгляд кажется чистым… Допускаю, что Летисия сама стала причиной своей смерти.

– Нет! – выкрикнула я, разом забыв все правила этикета, и вздрогнула, испугавшись собственной вспышки гнева. Продолжить мне не позволили.

– Доктор имеет в виду, что Летисия приложила к ране что-то, что и привело к заражению, – заметил лорд Вейтворт в привычной для него холодной манере. – Мне искренне жаль, леди Кэтрин, и я вам обещаю, что как только откроются дороги, я найму вам лучшую из возможных горничных и возмещу вашему отцу жалованье Летисии за два месяца.

«И это все, что он высказал мне в качестве сочувствия». Я вздохнула, я должна была выдержать этот удар.

– Мне не нужна другая горничная. Я хочу, чтобы со мной остались Юфимия и Джеральдина, – упрямо пробормотала я, смотря в пол. Это звучало, наверное, издевательски, и я не осмеливалась взглянуть в глаза ни лорду, ни доктору.

– Это странно, но хорошо. Раз вы считаете, что они способны удовлетворить ваши запросы, миледи, я исполню любой ваш каприз.

У меня возникло ощущение, что происходит что-то вроде торговли со мной. Знал ли лорд Вейтворт, что Филипп видел рану Летисии, или лишь догадывался, или просто хотел, как всегда, чтобы я поскорее исчезла.

– Филипп сказал, ее рана похожа на те, что были на том погибшем, – очень тихо произнесла я. Какой бы ответ я ни получила, я узнаю, солгут мне или же нет. – Как и где она могла так израниться?

– Ее рана была сильно воспалена уже тогда, когда я ее нашел, а Филипп заслуживает порядочной порки за то, что разносит сплетни, – сквозь зубы сказал лорд Вейтворт, и я недоуменно захлопала глазами. Откуда он знает, как выглядят раны, успела подумать я прежде, чем вспомнила, что мой муж служил в армии. – Она умерла бы еще раньше, если бы не находилась столько времени на холоде. Это замедлило воспаление.

– Или наоборот, – добавил доктор, – ее организм ослаб за этот срок. Миледи, я сочувствую вашей утрате, но даже если бы я прибыл сразу, я не смог бы ничего сделать.

Они мне все-таки лгали. И доктор, и мой муж смотрели прямо, и на лицах их было написано сопереживание – или его имитация, но умелая, – и напряжение, но такое, какого не бывает у тех, кто говорит от чистого сердца.

– Где она могла получить эту рану? В экипаже не обо что так удариться! Где она была, когда вы нашли ее, милорд?

– В карете, миледи. – Мне показалось, или в его глазах и впрямь промелькнуло что-то, похожее на удивление или досаду. Либо при докторе, как бы близки они ни были, он все еще держал лицо – предпочитал носить маску предупредительного заботливого супруга.

– Значит, и рану она получила там! – Я опять повысила голос, отдавая себе отчет, как я выгляжу, как этот тон унижает меня, выдает мою слабость, и вместе с тем я ничего не могла с собой поделать. Лорд Вейтворт криво улыбнулся.

– Вполне, миледи. Мы этого не знаем.

– Тогда узнайте! – Мне было уже все равно, кричу я или захожусь в настоящей истерике. Доктор смотрел на меня озадаченно, возможно, прикидывая, есть ли у него с собой какое-то средство, чтобы мне его немедленно дать. – Если она поранилась в карете, узнайте! На том месте останется кровь!

Я развернулась и почти бегом кинулась к двери, заметив, как переглянулись доктор и лорд Вейтворт. Юфимия стояла в дверях и, когда я пролетела мимо нее, еле успела отскочить, наверное, она ждала распоряжений насчет похорон…

Ноги сами понесли меня в комнату, где лежала Летисия. Нет, я не хотела, рыдая, просить у нее прощения, ей это было уже ни к чему, а я все равно не узнала бы, винит она меня или нет, я хотела воочию увидеть то, что стало причиной ее гибели.

– Вам не стоит здесь находиться, ваша милость, – остановила меня Джеральдина. – Сейчас придут готовить тело…

– Ее рана, – резко перебила я. – Ты видела ее рану?

– Да, миледи. Рука ужасно распухла, вся красная. Доктор сказал, что это ксеспис.

– Сепсис, – машинально поправила я. – Он сразу это сказал?

– Да, миледи. – Джеральдина не давала мне пройти ближе к телу, но я не считала, что у нее некий умысел. Она могла просто пытаться оградить меня от созерцания бездушной оболочки той, кто была мне не чужим человеком. – Это было первое, что он сказал, когда увидел распухшую руку и состояние Летисии… Он тогда же сказал, что ничем не поможет…

– Но тебя не было, когда он приехал, – перебила я ее с удивительным хладнокровием. – Даже если ты пришла позже, это были не первые его слова.

– Юфимия мне рассказала. Она расстроилась. Мы называем это «ночной огонь» и очень боимся так пораниться, миледи. Юфимия хотела бы, чтобы она ошиблась, но нет. Храни Ясные в своих чертогах ушедшую душу.

Я вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. Меня не покидало чувство, что мне угрожает опасность. Необъяснимое, хватающее сердце холодными лапами, душащее, не дающее продохнуть и холодное. Ощущение смерти, прошедшей рядом и выбравшей не тебя.

Мне было стыдно за срыв перед мужем и доктором и за то, что я сказала им глупость. Если Летисия находилась все это время в карете, там все будет залито кровью. Доктор приезжает осматривать тела умерших вместе с полицией, доктор видел раны крестьянина, а я посчитала, что могу указывать ему и учить.

Я смотрела на дверь кабинета мужа. Мне следовало пойти к себе, молиться Ясным за душу Летисии, закончить платье, попросить кого-нибудь снять герб, но я думала только о том, что мне, может быть, не солгали, однако я не распознала правду, потому что не знаю, как она выглядит.

Я не была уверена, что кабинет пуст, что там найдется нужная книга, что в книге будет хоть что-то, что даст мне ответ, и все равно я зашла, готовая объясниться, если меня о чем-нибудь спросят, что я хочу прочитать о сельском хозяйстве, о цветоводстве, но в кабинете не было никого, и никто не заходил сюда и не убрал остатки завтрака. Прошло столько времени, это нормально или сегодня все пренебрегали порядком и правилами, не я одна?

Я вытащила толстую военную книгу. «Кавалерийские полки» – значилось на корешке, книга была зачитана в буквальном смысле до дыр, из нее вываливались листки, я чудом успела поймать их прежде, чем они разлетелись по всему кабинету. «Ясные, пусть в ней будет оглавление», – попросила я и открыла книгу.

Оглавление было, и, быстро пробежав его, я поняла, что здесь только стратегия и тактика, какая-то малопонятная мне логистика – я даже не знала, что это значит, и, открыв нужную страницу, прочитала, что речь идет о снабжении. В книге было много картинок, но все они касались каких-то укреплений и позиций, стрелки, стрелки, темные и светлые, пунктирные, тонкие и толстые, и никакого намека на оборотней…

Другой справочник тоже был кавалерийский, судя по изображению всадников, но его я убрала сразу же, как только открыла. Я сначала решила, что надписи на обложке затерты, но оказалось, они написаны на другом языке, мне незнакомом. Третья книга называлась «Тактические операции» – название мне не говорило ни о чем совершенно, но я открыла ее, и взгляд мой упал на главу «Загон оборотней малыми силами».

Я прижала к себе книгу, потом уставилась на полку. Эта книга была тонкой, если бы я подвинула остальные, то смогла бы замаскировать прореху, но решиться на это было почти невозможно. Мне указали бы, что это кража, и возрази я, что нахожусь в своем доме, что мой муж разрешил мне быть здесь хозяйкой – касалось бы это его книг?

Уже не единожды за эти два дня я заставляла себя поддаться порыву и не дать себе поступить иначе. Может быть, это спасло мне жизнь, может быть, погубило чужую. Но и сейчас я сделала точно так же, передвинув книги так, чтобы не бросалось в глаза, что чего-то на полке не хватает, и выбежала из кабинета, не подумав о том, что за дверью меня могут ждать.

Но за дверью было пусто, меня не ждали.

Возможно, кого-то послали уже за священником и могильщиками. Я не знала, где находилось кладбище, и не представляла, как рыть могилу сейчас, когда земля покрыта футами снега, когда она промерзла и не поддается, не принимает тела людей. Возможно, мой муж приказал отправить Летисию в храм и там о ней позаботиться. Дом утопал в тишине, даже из кухни не доносилось ни звука.

Я закрыла за собой дверь своей комнаты и заперла ее, уповая, что мне есть чем оправдаться. Мне страшно – в этом все дело. И пусть думают что хотят – потому что пятна в моей спальне появились при запертой двери… Знает ли об этом хоть кто-нибудь? Я ведь успела сказать Летисии.

Я имею право быть испуганной и очень глупой.

Я сдвинула в сторону шитье, не позаботившись о том, чтобы не спутать ленты и нитки. Книга занимала меня больше, я должна успеть вернуть ее до того, как ее хватятся. А что ее хватятся, я не сомневалась, весь вопрос только – когда. Даже с учетом того, что лорд Вейтворт был в армии, та глава, которая меня заинтересовала, не была им выучена наизусть.

Но, может быть, я ошибалась.

Шрифт в книге был мелкий, а за окном начинало смеркаться. Я зажгла свечу, пристроила ее на прикроватном столике так, чтобы мне достаточно было света, и с тяжелым сердцем принялась водить пальцем по строчкам, с трудом разбирая порядком затертые слова.

Да, эта книга была зачитана еще с той поры, когда мой прадед был мальчиком. Некоторые слова тщательно подчеркнули, и, к сожалению, сейчас это сослужило плохую службу. Дорогие чернила, в отличие от типографской краски, не выцвели и полностью закрывали бесценную для меня информацию.

Я узнала, что оборотни действительно сторонились замкнутых пространств. Автор книги объяснял это тем, что их звериная суть брала верх над тем человеческим, что в них оставалось, но не тогда, когда они теряли контакт с лунным светом. Впрочем, надо отдать ему должное, он уточнял, что это всего лишь догадка, основанная на том, что оборотня в замкнутом пространстве гораздо проще убить, а сопротивление его остается яростным, но не столь беспощадным.

Юфимия говорила мне что-то про избранных. Истинных? Оборотнями не рождаются, но если он встретит истинную, то да… Я читала написанное в книге. Как расставить людей для загона, где выставить вооруженных стрелков и чем их вооружить, где должны находиться загонщики – с огнем. Значит, какое-то странное знание тогда снизошло на меня там, в охотничьем домике, и я верно взяла в руки огонь, но, скорее всего, я сама не помнила, что об этом тоже рассказывал прадед… Какое помещение лучше выбрать. Что делать, если оборотень вломился в дом – совет снова тот же: пламя…

И ничего про истинных, чему я не удивилась. Никакой принципиально новой для меня информации. Я подумала, что эта книга будет полезна капитану королевской армии, когда она прибудет в наши края.

Глава про малые силы кончилась. Следующая была посвящена операциям масштабнее – облавам, но и там мало говорилось про повадки оборотней. То, что мне могло пригодиться, отсутствовало.

Оборотень нападает, не выбирая, если он голоден, а жертва одна. Спастись от него невозможно, даже если удастся его убить; раны, которые он нанесет, смертельны…

Темнело стремительно, и света мне перестало хватать. Я перелистнула страницу, подвинув свечу еще ближе. Если оборотень увидит много вооруженных охотников – сомнительно, что он сочтет их добычей, а не преследователями, но полагаться на это утверждение все же ошибка, которая может стоить всем жизни. В таком случае велика вероятность, что оборотень нападет на самого беззащитного, и автор настоятельно рекомендовал иметь среди охотников старика или безнадежно больного.

«Какое варварство, какая жестокость». – Меня аж передернуло. У меня не укладывалось в голове, как можно было отправить человека на смерть, но разве так не поступали все это время? Пережив весь кошмар в лесу, в одиночестве, я могла чем угодно поклясться – выбора не было ни у рыцарей, ни у крестьян. Рано или поздно должно было случиться то, что случилось – война, какими бы огромными ни стали потери. Жалела ли я существ, которые были обречены обращаться?

И где мне найти информацию об обращении?

Я перелистала книгу назад, полагая, что в запале упустила немало. Так и было, в главе про «загон малыми силами» автор четко указывал время контролируемого обращения: самое начало полнолуния или его конец. Сноску внизу страницы я заметила чудом.

Я не знала, благодарить автора книги или проклинать за то, что он ничего не утверждал однозначно. По его версии, описанной в сноске, оборотни могли контролировать не столько свое превращение, сколько свое состояние, но по какой-то причине не делали этого. «Основываясь на многочисленных свидетельствах» – чьих, каких именно, сказано не было, но столь ли важна эта деталь для военного справочника?.. И верны или эти свидетельства и предположения?

Несмотря на много веков гнета, люди ничего не знали об этих загадочных существах. Может быть, не стремились узнать из страха, или те, кто узнал что-то, умирал от незначимой раны.

Умирал от незначимой раны.

И что же потом?..

Я закрыла книгу, оказавшуюся бесполезной, если не считать этой вскользь брошенной автором фразы. Он напомнил читателям, профессиональным военным, не менее грамотным и опытным людям, чтобы они не сочли его труд поверхностным. Об этом знали и без него.

Доктор говорил, что не ошибается насчет ран погибшего крестьянина. Он уверял, что видел достаточно картинок, возможно, из медицинских книг, таких же старых, как этот справочник, и у майора тоже сомнений не было.

Доктор говорил мне это тогда, когда я была леди-рыцарем, в те несколько минут, когда от меня ничего не скрывали. Зато скрывали сейчас. Заражение крови зимой – нелепость. Летисия умерла не от сепсиса, она умерла от раны, нанесенной ей оборотнем. «Что внутри, это неправда», «нельзя, сюда нельзя…» – я не могла, не хотела верить тому, что сказала Юфимия, в глупые сказки про истинных, но военный справочник был источником достоверным, и он утверждал, что оборотни умеют себя контролировать…

Как было бы просто, если бы я могла зарыдать, упасть в сильные объятия и попросить, чтобы за меня все решили. Если бы я могла об этом не думать, не пытаться разобраться, что вокруг меня происходит, но мне никто не оставил выбора. Где-то между реальностью и выдумками крестьян была моя жизнь, те года, что мне отпущены Ясными. Если бы я могла смириться, принять свою участь, что бы меня ни ждало; ведь казалось – в меня вбито с самого детства, что даже мыслей не должно у меня возникнуть о том, чтобы сопротивляться судьбе, но я сопротивлялась.

Мне некуда было бежать. Даже если бы не зима, не сугробы, любой полицейский спросил бы меня, кто я и куда направляюсь. Меня не приняли бы в доме отца, меня не приняли бы и в храме, меня отовсюду погнали бы, не имей я дозволения мужа.

Но если бы я стала вдовой…

Я вздрогнула, но не укорила себя за подобную мысль, просто не стала развивать ее дальше. Что же со мной происходит, как меня воспитали, что заложили в самую мою суть, если я лишь безразлично поморщилась, подумав о страшном?

Книгу нужно было вернуть, пока лорд Вейтворт не обнаружил пропажу. Больше не задумываясь, что я скажу ему в свое оправдание, я вышла из комнаты и отправилась в кабинет.

В коридоре зажгли свечи. День был короток, ночь светла, и в этом крылась ее опасность. Я слышала тихое, едва различимое пение – над телом несчастной Летисии пела упокойные молитвы Джеральдина, прося Ясных отпустить умершей вольные и невольные грехи. Летисия говорила, что чем прекрасней голос того, кто отмаливает ушедшую душу, тем охотнее Ясные принимают ее в свой чертог…

Я распахнула дверь в кабинет, и решимость покинула меня на пороге. Мне казалось, что там никого не должно быть, но я оказалась неосмотрительной, положившись на отсутствие полоски света под дверью. Лампа, горевшая на столе, освещала лишь небольшой круг под собой и книгу – какую, я, конечно, не видела, но это, возможно, для меня не имело абсолютно никакого значения.

Я могла трусливо сбежать или сделать то, что хотела, но я устала бегать за эти два дня. Мое бегство спасло мне жизнь, но не принесло в нее ничего хорошего.

Под внимательным взглядом сидящего я прошла к шкафу и поставила том на место, благодаря Ясных за то, что света в кабинете оказалось недостаточно для того, чтобы кто-то еще мог рассмотреть, какая именно книга у меня в руках. Впрочем, мне тоже недоставало света, чтобы сообразить, не задерживаясь у полок, что за книга лежит сейчас на столе.

– Вы бесконечно удивили меня, миледи. Мы осмотрели ваш экипаж, как вы и просили. Хотите узнать, что же мы там нашли?

Доктор остался для меня безымянным. Впрочем, этикет предписывал обращаться к нему именно так – доктор, и меня это вполне устраивало.

Я кивнула, умело пряча заинтересованность.

– Вы были правы, миледи… отчасти. – Он улыбнулся и развел руками. – В карете много пятен крови, мы поняли, что Летисия – простите, миледи, – потеряла сознание очень быстро и лежала без движения, пока ее не нашел ваш муж. Но в самом деле нет ничего, обо что она могла бы так пораниться. И это странно.

Не для меня, потому что у меня имелось объяснение. Машинально я коснулась рукой книг на полке – будто убеждалась, что моя версия имеет под собой основание.

– Тогда откуда эта рана, доктор?

– Может быть, она вышла из экипажа? Зачем-то? Но даже если мы вернемся на то место, где вы остановились, – а Филипп должен его отыскать без особых проблем, – скорее всего, дикие звери уже слизали пятна крови. И в любом случае там все занесло снегом.

– Королевская армия, – сказала я, и доктор вопросительно вскинул на меня глаза. – Они скоро приедут, ведь так?

– Если до них дошли эти вести, миледи. Майор Паддингтон опасается, что человек, которого он отправил, еще не успел добраться до расположения. Зимы суровы и непредсказуемы.

– Майор… – Я вспомнила все, что он подсказал мне сделать. Отправить дозоры, сообщить крестьянам, чтобы они были настороже. – Он дал мне много ценных советов, но теперь все легло на плечи моего мужа… я хотела сказать, что лорд Вейтворт, несомненно, знает, что делать, но делает ли?

– Почему бы вам не спросить у него самого?

Я подавила испуганный нервный смешок и подумала, что доктор не имел в виду ничего дурного, вероятно, пошутил неудачно – или осторожно прощупал почву, насколько мы с мужем близки.

– У него много дел, а я беспокоюсь за людей и в то же время не хочу отвлекать его.

Доктор указал мне на стул деликатно, но при этом настойчиво, и не менял положение руки, пока я не села. Я не думала, что он собирается что-то скрывать: в отличие от меня он явно находился в кабинете с разрешения его хозяина.

– Майор, – продолжил доктор, – захочет осмотреть ваш экипаж. Надеюсь, вы не будете против?

– Разумеется. – От этого вопроса я растерялась. – Только зачем? Если Летисия поранилась где-то еще?

– Таковы правила, – ответил доктор, избегая вдаваться в подробности. – Есть определенные процедуры, которым он обязан следовать. Исключить, что Летисия получила раны в вашем экипаже, потому что в противном случае это что-то может представлять опасность и для вас.

– А тряпка? Вы ведь нашли то, что она приложила к ране?

– Нет. Не нашли. Сиденье, возможно, послужило причиной сепсиса, да мало ли что. Даже тот предмет, о который она поранилась и который мы не нашли. Когда-нибудь, миледи, ученые научатся отвечать на такие вопросы, но пройдет не один десяток лет…

– А раны крестьянина? Того, который погиб там, в лесу? Вы не ответили мне, когда я спросила вас первый раз.

Я тут же пожалела об этом. Доктор нахмурился, и мне показалось, что он приложит все усилия, чтобы завершить разговор немедленно, но он этого делать не стал. Я допускала – он не хотел оставлять меня в неведении и одновременно не стремился быть со мной откровенным как в присутствии лорда Вейтворта, так и без него.

– Они и похожи, и не похожи, миледи. И ее рана была сильно воспалена.

Да, именно мой муж перебил доктора и не дал ему рассказать все сразу.

– Это не нож, не пуля, не дробь, но это не укус. Воспаление не позволяет сказать, идентичны ли раны. Наверное, это все.

«Не спрашивайте меня больше об этом», – прочитала я в его глазах и кивнула. Доктор и так переступил какую-то черту, может быть, с риском для себя самого.

– Армия пока не прибудет, снег не перестает идти, мы отрезаны от мира, в лесу бродит опасная тварь, возможно, у нас уже две ее жертвы, – перечислила я. – У нас достаточно припасов, усадьба огорожена… однако в доме нашли следы крови. Вы знаете об этом?

– Да.

– Вы видели эти пятна?

– Да, видел. Выглядят на первый взгляд так, как будто кто-то раненый ходил по дому и кровь капала через повязку. Следов мало для естественного кровотечения. Или, говоря откровенно, миледи, смотрятся эти пятна, будто кто-то хотел напугать всех, кто живет здесь. И цели своей он не достиг.

– Оборотень, зашедший в дом добровольно, – быстро добавила я. – Который ходил и искал обидчика и не убил его.

Доктор опустил голову и сделал вид, что что-то читает в книге. Он постучал пальцами по столу, пригладил волосы, несколько раз вздохнул. Я вытянула шею – бесполезно: я все равно не видела, что за книга лежала перед ним. Она могла вообще не иметь никакого отношения к произошедшему.

– Я не знаю, как это объяснить, – признался доктор. – Уверен, майор сделал бы предположения, весьма близкие к истине, но не я.

– Моя комната была заперта, но пятно все равно появилось.

Доктор смотрел на меня в упор, и я не знала, что творилось сейчас в его мыслях. Я могла выглядеть в его глазах и истеричкой, и паникершей, и безразличным ко всему человеком, и пациенткой целителей душ. Я лишь подумала, что никогда в жизни, кажется, не смотрела так в глаза ни одному мужчине, а теперь это не смущает ни меня, ни самого доктора.

– Вы говорили об этом вашему мужу, миледи?

Логичный, закономерный вопрос, однако я лишь мотнула головой. И лорд Вейтворт обошелся без моих подсказок.

– У него и так хватает проблем, доктор. – Мне показалось, что подоспел очень удачный момент. – Вы дружны с ним?

– Можно сказать и так, – дипломатично заметил доктор. Мои подозрения вспыхнули с новой силой. И я не могла понять, ощущаю я облегчение или нечто противоположное. – Виктор… Лорд Вейтворт покинул эти края довольно давно и вернулся пару лет назад.

«Что-то случилось за это время», – сделала я вывод из того, что доктор не решился озвучить. Разговор становился тягостным для нас обоих, хотя я полагала, что куда опаснее то, с чего мы начали, и я подумала, что мне лучше уйти.

– Не буду отвлекать вас. – Я поднялась, расправила платье и постаралась выйти из кабинета как можно спокойнее. Уже закрывая дверь, я подумала, что доктор успел сообщить мне что-то исключительно важное, но даже если бы меня тащили на костер, я не сказала бы, что это было.

Я начинала мыслить какими-то странными образами, ощущениями, впечатлениями, обрывками. Причиной могли быть страх или усталость, или мои блуждания по лесам, кто знает, что еще, но я замечала то, что не замечала раньше.

Раньше мне не приходилось бояться за свою жизнь. Теперь в доме, где мне предстояло жить до конца моих дней, я могла думать лишь о том, сколько той жизни еще мне осталось.

Кто мог войти в мою комнату? Как? Она была заперта изнутри. А я спала и должна была спать в ней еще не одну ночь.

Я заглянула в кухню – единственное место сейчас, где я имела возможность отвлечься от всего, что меня так терзало. Алоиза не было, поварята трудились за разделочными досками, и при виде меня Томас чуть не выронил огромный нож.

– Осторожнее, – улыбнулась я. – Чем вы заняты? А где Алоиз?

– Он решил немного поспать, миледи, потому что две ночи не сомкнул глаз от страха, – хохотнул Джаспер. – А мы шинкуем овощи на рагу. В доме много людей, его милость приказал кормить самым лучшим.

У меня были другие планы, но я поменяла их в один момент.

– Подайте мне поварской фартук, – скомандовала я. – Рагу – значит рагу.

Ловко повязав фартук, который мне оказался безбожно велик, я внимательно изучила все, что лежало передо мной на столах.

– Петрушка, розмарин, базилик и тимьян, – перечислила я. – Еще мне понадобится нут – его надо сразу поставить вариться – и куриный бульон. И вот это, – я ножом отодвинула еще не нарезанную брокколи и пару небольших свекл.

– Куриный бульон у нас очень свежий, – заверил меня Джаспер. – Совсем недавно сидел в курятнике, пока я туда не заглянул.

Джаспер мне показался более опытным, поэтому ему я поручила следить за обжаркой овощей, указав, что она должна быть медленной. Томас занялся нарезкой недостающих овощей, а я руководила процессом и объясняла, как нужно действовать.

– Сначала лук, чеснок и сельдерей, – рассказывала я, сама увлекаясь все больше. – И не жалей масла, иначе все будет впустую! Теперь можно добавить все остальное, а еще томатную пасту… есть?

– Еще бы, ваша милость!

Томас метался между плитой и досками, и я не могла налюбоваться, какими точными и выверенными движениями он управлялся с огромным ножом. Кто бы его ни учил, он сделал это на славу. Джаспер умудрился сделать огонь на плите настолько слабым, что пламя еле-еле лизало дно сковородки, а овощи тушились так, что я сожалела – никто не видит этот эталонный процесс. Я не считала себя мастером-кулинаром, но приятно было сознавать, что я могу и умею делиться с другими тем, что неплохо освоила сама.

– Теперь это все в бульон, – сказала я, и в этот момент мой взгляд упал на кухонный пол.

Я вздрогнула.

– Это была курица, – виновато пояснил Джаспер. – Я не вытер, простите. Я сейчас.

Я жестом остановила его – не стоило пачкать руки в процессе готовки, но пятно… пятно легло ровно так, как в моей комнате.

– Всегда так случается? – спросила я, стараясь не выдать своего беспокойства.

– Нет, ваша милость, только когда Томас суется мне под руку, – оправдываясь, пробормотал Джаспер. – Я немало перерезал этих кур… простите, миледи, но мы же на кухне!

Ему совершенно не за что было передо мной извиняться.

Джаспер мальчишка, сказала я себе, и Томас тоже. Они могли так пошутить, не подумав, и не держали злого умысла в голове. Но зачем им это надо? Баловство? Позлить кого-то?

– Вы каждый день режете кур?

– На каждый день никаких кур не хватило бы, ваша милость, да у нас еще половина поросенка есть и теленок, – пожал плечами Джаспер. – Но если вы скажете, зарежем.

Он не отрываясь смотрел на бурлящий суп, в который Томас как раз добавил сварившийся в отдельной кастрюле нут и свежую зелень, а я пыталась понять – причастны они или нет? Была ли это дурацкая шутка?

– Есть его лучше завтра, – растерянно произнесла я. – Когда разольете суп по тарелкам, сбрызните оливковым маслом, посыпьте тертым пармезаном и украсьте базиликом… – Слова вылетали сами собой, думала я совсем не о супе. – Если есть, можно добавить песто…

На кухне много ножей. Заражение крови легко получить, если порезаться непромытым ножом, особенно если им разделывали парное мясо.

– И обязательно попробуйте сами и угостите Алоиза.

Еще есть множество приспособлений, которыми можно нанести раны, похожие на следы когтей.

– Он не будет есть, ваша милость, – с досадой пробурчал Томас. – Если бы он был уверен, что готовили мы, назло бы взял и вылил, а раз ваша милость готовила с нами, вылить он не посмеет, но есть откажется. Знаете, ваша милость, его выгоняли отовсюду, а милорду он нравится, хотя Алоиз и обижается, что его милость его изыски не очень и ест…

Он шмыгнул в небольшую каморку, где, как я поняла, хранились некоторые запасы.

– Как вы приехали, миледи, у нас тут кухня поразнообразнее стала, – усмехнулся Джаспер, но как-то невесело. – Сласти вот вам готовим…

Мне очень хотелось спросить, не из жалости ли лорд Вейтворт пригласил к себе хорошего, но капризного повара. Как бы он ни был богат, но Алоизу нет смысла тратить свой талант на самые обычные блюда, если только не существует чего-то такого, о чем я не знаю и знать не могу. Мой муж часто дает приемы? Маловероятно, дом позволяет принимать гостей, но местность – нет. Здесь много прекрасных продуктов, но выбор их не так велик, как в городах. Любая таверна взяла бы столь искусного повара с радостью, и безразлично, насколько он склочен, потому что найти поварят в такое заведение намного проще, чем в дом, учатся они быстрее, работают больше, а даже если не выдерживают поганый характер повара, то за дверью стоит толпа. И постояльцам, и гостям это тоже без разницы, они готовы платить за кров и стол.

Алоиз не ленив, он опрятен, мне никто не сказал, что он злоупотребляет спиртным. Много ли надо от повара городской или придорожной таверне, кроме умения вкусно готовить?

– Миледи?

Я подняла голову, уверенная, что это Джаспер окликает меня уже не впервые, и тон его был нетерпеливый. Но он смотрел в сторону двери, сжав в руках полотенце и поварешку и почтительно склонив голову.

– Леди Кэтрин, соблаговолите наконец повернуться ко мне.

Я кивнула Джасперу, Томасу, который как раз вернулся на кухню с парой пучков зелени в руках, развязала фартук, положила его на какой-то ящик и вышла. Лорд Вейтворт придерживал мне дверь.

– Чем вы были заняты?

– Готовила суп на завтра, милорд.

Лорд Вейтворт продолжал держать руку на ручке кухонной двери и смотрел не на меня, а куда-то в сторону.

– Вам нравится готовить, не так ли? Вы проводите на кухне много времени.

– Да, милорд. Но если вы возражаете…

– Я – нет, вот Алоиз может, но у него выбор не очень велик. Если вам будет что-то нужно, обращайтесь.

Передал ли доктор наш с ним разговор?

– Как вы чувствуете себя, миледи?

– Благодарю, милорд.

Он задавал мне странные вопросы, будто пытался меня отравить и удивлялся, что яд никак меня не берет.

– В таком случае… вернитесь к себе. Так будет лучше.

Лорд Вейтворт быстро пошел в кабинет, и я вполне могла проигнорировать его совет – или приказ, я так и не поняла, как трактовать его слова.

– Милорд! – окликнула я мужа. Он обернулся, посмотрел на меня с удивлением – я опасалась заметить на его лице нетерпение и неприязнь, но нет. – Милорд, я хочу попросить вас… Мне нужен герб.

Я сказала это и похолодела, вспомнив про тряпку в охотничьем домике. Сколько времени пройдет до того, как мой муж догадается, что я подозреваю его в чем-то, и чем мне будут грозить мои подозрения? Лорд Вейтворт вернулся ко мне, и я невероятным усилием заставила себя остаться на месте, а не постыдно сбежать, что вызвало бы у него еще больше вопросов.

– Я украшаю платье к балу. – Я растянула в улыбке губы и спрятала руки за спину, так они дрожали. – Я хотела нашить на него ленты и постараться изобразить подобие герба, поэтому мне нужно иметь его перед глазами, но если вы против, я…

– Нет-нет, я не против.

Мне показалось, или мой муж был крайне удивлен, или в моих словах он услышал что-то, что я и не собиралась в них вкладывать, или думал в тот момент совсем о другом.

– Я дам вам герб, миледи, – кивнул лорд Вейтворт, – пойдемте со мной.

Я шла за мужем в кабинет, припоминая все свои грехи. Книга, разговор с доктором, и это только то, в чем меня могут обвинить сию же секунду. Ничего преступного, но кто знает, как станут трактовать мои поступки?

Доктор что-то писал, точнее, переписывал из книги, по-прежнему лежащей перед ним, и сейчас я, повинуясь жесту мужа, подошла так близко, что смогла наконец рассмотреть ее. Это была медицинская книга, и пусть я не разобрала букв, анатомическое изображение во всю страницу сомнений у меня не оставило. При виде нас доктор кивнул, но не прервал свое занятие.

– Возьмите, миледи, можете распоряжаться этим как захотите.

Лорд Вейтворт протянул мне небольшую шкатулку, на крышке которой во всех деталях был изображен семейный герб. Я открыла шкатулку и сразу захлопнула ее.

– Милорд, там…

– Это принадлежало моей матери, миледи, думаю, по праву оно теперь ваше. Мне стоило отдать вам эту шкатулку раньше.

Я покосилась на доктора и изумленно отметила, что он улыбается краем рта.

– Благодарю вас, милорд, теперь я знаю, что мне надеть на бал.

Доктор выпрямился и, не переставая улыбаться, покачал головой. Лорд Вейтворт обменялся с ним взглядом и пояснил:

– Бал, возможно, не состоится, миледи. Взгляните сюда, – и он отдернул штору.

За окном была сплошная белая стена. Снег застил все, от земли до неба, падал крупными белыми хлопьями и устилал покрывалом двор и усадьбу, и дальше – то, что я и не видела – дорогу, лес, село, храм Ясных, заносил следы и тропинки, заметал дома и поля, скрывал то, что не должно было быть скрыто, не оставлял шанса, что что-то прольет свет на проклятие этого места.

– Бал бывает при храме, миледи, – добавил доктор, – но вряд ли кто-то сможет добраться сюда. Остальным ехать намного дольше, чем вам, даже я не знаю, как выберусь отсюда…

– Я не знаю, как… – начал было лорд Вейтворт, все еще глядя в окно, и сразу, неожиданно бросив штору, оборвал себя на полуслове, а доктор предупреждающе кашлянул. – Брось, Льюис. Леди Кэтрин имеет право знать.

Мне захотелось куда-нибудь сесть – немедленно – и обязательно чем-то укрыться. Лучше всего с головой – спрятаться от того, что мне собирались сказать.

– Это не самая приятная часть моей службы, миледи, – преувеличенно спокойно объяснил лорд Вейтворт. – Сбор податей, хотя об этом вы, возможно, и знаете. Пушнина, золотой песок, налоги с доходов тех крестьян, которые ведут собственное хозяйство и торговлю на королевских землях. С одной стороны, сегодняшний день еще входит в отведенный законом срок, хотя все собрано заранее. С другой – вы видите, что я никак не смогу доставить все это вовремя.

Я переводила взгляд с мужа на доктора. Оба выглядели озабоченными, и я никак не могла взять в толк, почему.

– Королевские сборщики должны приехать послезавтра, – пояснил доктор. – Нет, это никак не связано с королевской армией, миледи, у них своя охрана, но приедут ли они, неизвестно. Лорд Вейтворт обязан представить подати в место сбора. И раньше, до снегопада, он сделать это никак не мог.

– Не я один, в селе достаточно людей, которые мне не подчиняются. Хозяин постоялого двора, хозяин трактира, мельник, лодочник…

– Вы обеспокоены, милорд, я разделяю ваше беспокойство. Я могу что-то сделать для вас? – спросила я и тотчас почувствовала себя донельзя глупо. Тоже додумалась – предложить свою бесполезную помощь тогда, когда о ней вовсе не просят, потому что так диктует мое воспитание.

Я не удивилась, что не получила ответа, если не считать таковым короткое мотание головой. Сжимая в руках шкатулку, я пошла к двери, спиной ощущая не слишком дружелюбные взгляды.

Дверь за мной закрылась.

Я не знала, чем грозит нарушение сроков, но догадывалась – ничем хорошим. Однако ведь как-то выходили из положения столько лет, раз снегопад не отменяет эту обязанность. Мой муж мало времени провел на должности лорда-рыцаря и не может найти выход? Или ему мешает что-то еще?

– Она меня пугает, Льюис, ты знаешь…

И я услышала, как в замке провернулся ключ.

Я вернулась к себе, поставила шкатулку рядом с почти догоревшей свечкой, но так и не стала ее открывать. Я пугаю его – что это значит? То ли что я веду себя не как леди, а как затравленная глупая девчонка из мещан, – или то, что лорд Вейтворт считает меня виновной во многих из случившихся бед?

Кто мог накапать кровью во всех комнатах, включая запертую мою?

Меня ли охранял мой муж, придя ночевать ко мне в спальню, или других – от меня?

С моим появлением здесь начались эти странности.

Летисия умерла, когда я была рядом. Она была ранена, когда я была рядом.

Неудивительно, что он избегает меня, подумала я. Храм, лорд Вейтворт хотел, чтобы я поехала в храм, – так это попытка меня уберечь или проверить? Ведь оборотни не могут войти в храм Ясных, так мне сказала Летисия. Но ее ли были эти слова?

Я сидела, сложив на коленях руки, и задумчиво смотрела на шкатулку. Пламя свечи дрожало, оплавившийся воск капал на столик. Я протянула руку и передвинула подсвечник подальше, затем взяла шкатулку и открыла ее.

Она была наполнена драгоценностями. Быть может, не теми, в которых блистали богатейшие из аристократок, но я никогда не предполагала, что надену подобные, никогда…

Я насчитала восемь перстней с крупными и чистыми камнями – аметистами, изумрудами, сапфирами, браслет, украшенный мелким жемчугом, два небольших колье, три заколки и подумала, что они будут прекрасно смотреться в моих волосах. Золотые кольца без камней – их было больше десятка; серьги – под стать перстням и более скромные, булавки, запонки… Я вряд ли смогла бы кого-нибудь удивить этой роскошью, но я и сама не верила, что все это так просто, без церемоний и каких-либо условий, отдали мне потому, что теперь я была леди Вейтворт.

Или муж попытался от меня откупиться?

В какие-то секунды он казался мне другим человеком. Я не могла бы сказать – что не так, как именно я это заметила, но он будто сбрасывал маску, а возможно, это я снимала свою: маску чопорности и испуга. Я сложила драгоценности, вернула шкатулку на столик, захлопнула крышку и закрыла лицо руками.

Я просидела так, наверное, бесконечность. Мысли уплывали, терялись, я не могла сосредоточиться, но скорее всего – не хотела. Все это было не для меня, меня готовили совершенно к иному. Быть покорной, послушной, незаметной, скромной, хорошей женой своему мужу. Я оказалась надменной гордячкой, поступающей наперекор, дерзкой, настолько непривлекательной, что мой муж не скрывал, что боится меня.

Муж, который даже не счел важным объявить мне, что владеет мной безраздельно. Я была ему не безразлична – или попросту противна? Какой мужчина окажет внимание женщине, ведущей себя, как я? Он спал со мной в одной постели и ограничился тем, что лег рядом со мной на покрывало, не раздеваясь и не давая понять, что хочет наконец консумировать брак.

Мимо комнаты кто-то прошел. Я встрепенулась, прислушиваясь. Шаги были тяжелые, поступь не лорда Вейтворта – этот человек был старше и грузнее.

В дверь постучали. Не успела я подняться, как стук повторился – тот, кто стоял за порогом, вероятно, очень спешил.

– Ваша милость. – Филипп был одет так, словно собирался куда-то надолго. – Я хотел сказать его милости, да Джаспер погнал меня от двери, мол, они там заперлись с господином доктором, даже его прибрать не пустили. О чем уж они там говорят, Ясные ведают, только мне надо сказать вам, а вы уж передадите ему?

– Куда ты собрался? – спросила я, оглядывая Филиппа. Не доха, а целый тулуп, ружье, какая-то колотушка на поясе, за плечами котомка – похоже, с припасами. – Там, на улице, снег метет. Ты заблудишься.

– Я охотник, ваша милость. Снег метет, так вот да, сейчас-то уже по следам не пройдешь, но есть еще лес, лес помнит. Где сучок отломан, где ветка сломана. Если его милость сейчас в лес выйдет, то не вернется, а я вернусь. Так и передайте ему, что не надо ему больше в лес по такой пурге соваться.

Я кивнула. Подумала, остановила Филиппа повелительным жестом, которого сама от себя не ожидала.

– Летисия умерла. Ее ранил оборотень.

Филипп сморщился. Он избегал смотреть мне в глаза, но я не видела в этом ничего предосудительного. Хороший слуга держит взгляд в пол, когда говорит с хозяином, если тот не требует признаться во лжи.

Он повторил мне то же, что говорил прежде:

– Вот доктор, ваша милость, он считай что господин из полиции. Пусть разбирается, а наше-то дело маленькое – охота да дом сторожить.

– Ты слышал про истинных? – упорствовала я. – Про то, что дети от связи оборотня и его истинной рождаются оборотнями?

– Да, ваша милость, я тут чего только не слышал, – недовольно проворчал Филипп. – Поедете в село, там вам таких баек расскажут, и напугают, а будут уверены, что сущая правда. Так вот, скажите еще его милости, что я Чарли оставил карету чинить, а сам отцу Джорджу передам про Летисию. Ну, если доберусь до села.

Он поклонился и ушел, не дожидаясь от меня позволения. Даже слуга не признавал меня здесь хозяйкой, лишь поварята искали от моей благосклонности выгоду, как и две деревенские женщины, Юфимия и Джеральдина.

Я закрыла дверь, подошла к окну и смотрела, как Филипп говорит о чем-то с Чарли, потом надевает лыжи и идет к воротам, а Чарли – за ним. За снегом я различала две тени. Вот приоткрылась створка ворот и снова закрылась, Чарли побрел к сараям, а я ловила хоть что-то в непроглядной угрожающей белизне и думала, что не всегда зло прячется в черном.

Иногда и белое – знак беды.

Как же это было – то, что происходило словно не со мной?

Я смотрела на улицу и вместо двора усадьбы снова видела лес, черные костлявые ветки, протянутые ко мне со всех сторон, сугробы – сейчас они мне не казались такими глубокими и непреодолимыми, – и снег шел тогда будто нехотя, и я не боялась по-настоящему. За меня в ту ночь последний раз в жизни – ее жизни – все решила Летисия, и ее больше не было рядом со мной.

Пятна. Пятна крови, не с них ли все началось? Почему все началось именно с них, какой в этом был смысл? Кто мог войти ко мне так, что я не проснулась? Я не находила это странным, я могла спать очень крепко, но кто открыл запертую дверь?

В городах на входных дверях всегда держали задвижки. Воры славились умением отпирать любые замки, я не знала, как они это делают, зато прекрасно помнила, как жаловались хозяйки, чьи дома навестили ночные гости и вынесли все самое ценное. Ворам ничто не мешало, и споры я слышала в собственной семье: мачеха постоянно ругалась с отцом, и каждый из них в подтверждение своей точки зрения вспоминал разные случаи. Спасало наш дом от краж то, что у нас было нечего красть… и задвижка, огромная и тяжелая, которую не сдвинуть, обитая металлом.

Конечно, к каждой двери есть несколько ключей. Ни один мастер не делал замки с единственным ключом, обычно изготовлял два-три запасных, бывало и больше. А у меня в комнате заедал замок и ключ торчал в скважине, однако это не помешало войти ко мне. Но кому?

Я была согласна с доктором. Это инсценировка. Так выглядит, будто поварята пошутили и ждут, чем все закончится. Закончится плохо. Уже все скверно, уже смерти, две смерти, кто будет следующим? Я, но почему я не умерла там, в лесу, какая была возможность! Кому так нужно избавиться от меня, или мне только кажется, что цель – я, а на самом деле все иначе?

Хотел бы кто – мне много не надо. Острый нож, веревка на шею, я даже не смогу сопротивляться. И испугать меня легче легкого. Но зачем?..

Двор был пуст. Ни души, ни звука. На мгновение спадала снежная пелена, и я видела горы снега возле построек – ни единого следа, все замело, замерло, мир вымер. Исчез, и я единственная, кто остался в живых.

Я единственная, кто еще жив. Кто еще человек. Все кругом здесь – не люди. Собрались в кружок и сели, помахивают хвостами, скалятся, предвкушая новую жертву. Или я уже такая же, как они все?

Нет, сказала я себе, невозможно. Были бы земли не королевскими – еще так-сяк, но сюда в любой момент может кто-то приехать – и не один, вооруженный, с обученной и жестокой охраной, и у того, кто приедет, власть и огромные полномочия. И доктор, и майор, и тот третий полицейский, они ведь не могут быть все заодно?

Ясные, куда я попала и что теперь делать? Дверь я запру, но это ничего не изменит. Уже не изменило, вероятно. Могла ли я ранить Летисию? Полно, да человеком ли я бегала по лесу?

Я провела рукой по стеклу и внимательно посмотрела на пальцы. Руки, обычные руки, но что я ожидала увидеть и кто мне сказал, что оборотень знает, что он – зверь? Кто же я? Когда со мной это случилось и почему я так спокойна, потому ли, что знаю – обратного пути у меня нет?

На окно намело снега, несколько дюймов, почти треть фута. Что будет завтра? Вернется ли Филипп? Он встретит того, кто ходит по лесу, того, кто не тронул меня, кто спас меня, так кто это был и что делал в лесу мой муж? Следил за нами? Искал кого-то? Жаждал кого-то убить?

Я закрыла глаза. Меня туда тянет. Сердце колотится бешено, отдается в ушах частым эхом, похожим на размеренный быстрый стук. Меня неимоверно влечет туда, где луна плывет за темными облаками и свет ее растекается неверным пятном по низкому небу. Сегодня ведь та самая ночь.

Меня манит девственный снег, такой мягкий, такой холодный, бодрящий, дарящий ощущение перерождения. Там свобода, там можно выбежать на поляну, оставить четкие следы сильных лап, задрать голову к небу и выть, выть, оплакивая то, что я уже и не помню…

Раздался сильный удар, еще один, и я вздрогнула, словно вернулась в реальность. Кто-то очень хотел войти, стучал долго, я слышала этот стук и приняла за иллюзию или бред.

– Простите, миледи. – Доктор был серьезен, губы сжаты, на плечи накинут белоснежный халат, в руках – небольшой чемоданчик. – Ваш супруг просил меня осмотреть вас. Надо было сделать это, возможно, раньше. Учитывая, что могло с вами произойти…

Он вошел, не дожидаясь моего разрешения, но я и не думала ему запрещать. Или он такой же, как все они, или я такая же, и тогда он мне чем-то поможет. Убьет, облегчит страдания, неважно.

Табаком пахло сильнее, чем прежде. Доктор курил, и курил много. Я не знала, что это значило – беседа, волнение, попытка убить тянущееся патокой время.

Значит, они говорили обо мне. Муж меня боится, у него есть основания, это все неспроста. Буду я возражать и противиться этому осмотру? Кричать, настаивать, чтобы муж сейчас же явился сюда и все объяснил?

– Вы хорошо помните, что было в лесу, миледи?

– Нет, – сдавленным голосом ответила я. – Мне казалось, что помню, но нет. Здесь нет ширмы.

– Вам не нужно раздеваться, миледи. Подойдите сюда, встаньте прямо и вытяните руки перед собой.

Он поставил чемоданчик на прикроватный столик, достал несколько крупных свечей – я улыбнулась: как доктора предусмотрительны, – зажег их, обтер руки белой тряпкой.

– Закройте глаза. Коснитесь указательным пальцем кончика носа. Теперь другой рукой. Великолепно.

Доктор отдавал распоряжения, я их выполняла и думала о другом. Еще пару дней назад у меня началась бы истерика – зачем нужен этот осмотр, что подозревает мой муж, я потребовала бы присутствия кого-нибудь из прислуги. В эту минуту я была готова обнажиться, лишь бы мне сказали и доказали, что я – все еще я. Или больше не я, и это была бы определенность.

Летисия могла войти ко мне ночью. Я не сомневалась, что у нее был запасной ключ. А еще я была уверена – она умела открывать замки. Она следила за нами всеми. У нее были развязаны руки, она несла ответственность перед нашим отцом. Я часто задавалась вопросом, как смотрят на это мужья, но никогда не спрашивала ни отца, ни сестер, ни Летисию. Она умела, наверное, очень многое, я даже сотую долю представить себе не могла.

А еще? Филипп, он же дворник. Знает все ходы и выходы в усадьбе. Маркус, этот призрак, его опять нет, но он есть, я все время забываю о его присутствии в доме.

– Голову чуть выше, миледи. Можете открыть глаза, если хотите.

Я помотала головой. С закрытыми глазами было легче. Руки доктора были мягкими, а пальцы – сильными, движения четкими. Мне не было больно, не было стыдно. Я подчинялась и была готова делать это до конца своих дней, только бы услышать приговор уже перед самой смертью, а до этого быть уверенной, что все хорошо.

Я хочу умереть от старости. Когда настанет срок.

– Теперь – простите, но мне придется быть с вами… врачом. Может быть неприятно, если почувствуете боль, непременно скажите, а неприятное нужно потерпеть.

Доктор через одежду сильно сдавливал мои плечи, переместился на предплечья, потом на запястья. Он не пропускал ни дюйма моего тела, и это меня так удивило, что я открыла глаза и увидела, что он смотрит мне в лицо не отрываясь. Глаза его блестели желтым в свете свечей, а сладкий запах дорогих заморских сигар вводил меня в некое подобие транса.

– Все хорошо, миледи, так и должно быть. Благодарю вас, и простите, но дальше я буду еще больше врачом.

Это просто осмотр. Врач исполняет свой долг, не всегда пациенту приятный. Несмотря на то, что мы с сестрами никогда не покидали дом без сопровождения, осматривали нас регулярно. Я читала достаточно тех самых неправильных книг, чтобы знать, зачем и почему это делали. Запертая на сто замков в своей комнате девушка может доставить немало хлопот своим невоздержанным поведением, пусть и вскроется это в законном браке. Одно время я страдала из-за периодических болей, и семейный доктор, бравший за визит непозволительно много денег, изучил меня всю, от и до. К врачам я относилась с пониманием, заранее прощая любую вольность, но смущаясь от мысли: если все воспринимают их не как обычных людей, как им с этим живется?

Боли не было, только не самые приятные ощущения в местах ссадин. И стыд, который я усиленно и успешно гнала. Голова кружилась, мне безмерно хотелось лечь и уснуть.

– Вы женаты, доктор?

– М-м? Еще нет, миледи. Это комплимент или упрек?

Доктор прощупывал мой живот, это было щекотно.

– Любопытство. – Ясные, что я говорю? Как я посмела задуматься о подобном, не то что расспрашивать постороннего мужчину? – Ваши пациенты для вас ведь не…

Доктор засмеялся и добрался до моих бедер.

– К этому не сразу, но привыкаешь. Нет, для меня вы сейчас не молодая привлекательная женщина, леди и жена моего друга, а пациент, и признаюсь, не будь вы молодой привлекательной женщиной и леди, мне было бы проще в разы, я просто приказал бы вам обнажиться. Но увы, меня сдерживает этикет, такая досада, ведь не бывает титулованных докторов… Повернитесь и встаньте лицом к зеркалу.

– Зачем это? – вяло поинтересовалась я.

– Скажу после осмотра, иначе вы испортите мне результат. Вы вздрогнули, я могу посмотреть?

Я действительно скривилась от боли, еле сдержав вскрик. Результат одного из падений там, на скользкой дороге, когда Филипп вел меня в усадьбу, – кажется, последнего, после которого я согласилась, чтобы он меня понес.

– Да, разумеется.

Я упала боком и ударилась бедром о заледеневшую кромку накатанной колеи. Ушиб саднил, но не до такой степени, чтобы я обращала на него внимание. Доктор опустил мою юбку, отошел к столику, вынул из чемоданчика баночку, открыл ее, и по комнате разнесся сильный запах камфары. Затем он достал из металлической коробочки несколько стеклянных палочек и сосредоточенно выбрал из них подходящую, избегая смотреть на меня.

– Не сильный, но обширный ушиб, миледи, полагаю, вы неудачно упали. – Я кивнула. – Пахнет не слишком приятно, но поможет скорее зажить.

Ссадина была на том месте, которое видели лишь служанки и доктора. Я подумала, чувствую ли смущение, и пришла к выводу, что немного. Меньше, чем могла бы испытывать, к тому же мазь приятно холодила кожу, а наносил ее доктор стеклянной палочкой.

– Так все же, – внезапно спросила я, чтобы окончательно перестать думать о том, куда исчезло мое чувство стыдливости, – вы с моим мужем друзья?

– Сначала вы ушли от ответа, теперь проговорились.

Была ли на то причина или лорд Вейтворт сам дал понять, что мне можно знать об их дружбе, когда при мне обратился к доктору по имени? Но вряд ли это было сознательно сказано, больше вырвалось против воли.

– Мы были друзьями, когда были детьми, – сдержанно ответил доктор. – Сейчас… наверное, да. Я надеюсь на это.

– Вы поссорились?

– Нет, миледи. Но люди меняются, а друг – это тот, ради которого готов рискнуть жизнью.

– Значит, вы рисковали?

Была ли Летисия моим другом, и если да, то кого же я потеряла? Человека, преданного мне безгранично, или верного слугу, к тому же не моего? Сколько платил ей отец за то, что она следовала за каждой из нас… до самой, как оказалось, смерти?

– Не я, миледи, ваш муж. Благодарю вас, надеюсь, я не причинил вам боли. Ничего, кроме ушибов, я не заметил, но они не требуют моего вмешательства. Если будет беспокоить та ссадина на… бедре, скажите.

Я перевела дух. Мне не было ни приятно, ни неприятно – просто осмотр врача, никаких отличий от осмотров других докторов, но я не сказала, конечно, этого вслух и села на кровать.

Голова продолжала кружиться, стены плыли перед глазами. Мелькнула мысль, что я совершенно не воспринимаю молодого и интересного внешне доктора как мужчину, и от этого мне стало смешно.

После осмотра меня испугало собственное поразительное равнодушие, но затем я решила, что врачи не ради красоты носят белый халат. Это самое верное средство перестать быть простым смертным, и доктор не зря надел его.

– Так зачем вам понадобилось зеркало?

– Я смотрел на вашу реакцию. Если бы я задел серьезную рану, вы бы изменились в лице.

«Жестоко, но, наверное, очень действенно…»

– Мой муж спас вам жизнь?

Я понятия не имела, зачем я все это спрашивала и какое отношение мои вопросы имели к происходящему. Доктор обработал ссадину, ничего не сказав, кроме того, что на мне не было ран. Вероятно, мне стоило убедить его, что я оставлю без внимания, если меня будут касаться руки обычного дворянина, и разрешу провести полный осмотр? Или рана, если бы я ее сама не заметила, причинила бы мне сильную боль, если бы ее кто-то коснулся? Уверен ли доктор в конечном счете в том, что со мной все в полном порядке?

При чем здесь мой муж?

Доктор сложил инструменты обратно в чемоданчик и стоял напротив меня, скрестив руки на груди. Казалось, он вспоминал нечто очень важное, потому что губы его то и дело против его воли пытались сложиться в улыбку. Тени делали его лицо острым и почти нечеловеческим, а я рассматривала его бесцеремонно, в упор.

– Мы были дружны с самого детства, миледи, – негромко заговорил он. – Лет с семи? Восьми? Ваш муж уже тогда грезил о военной карьере, а я – о медицине, и как-то так вышло, что мы решили – служить будем обязательно вместе. На врача учиться намного дольше, но мы были готовы к тому, что восемь лет мне придется провести в университетских стенах… Даже не думали, что такой срок станет помехой дружбе, а ведь эти восемь лет были равны нашей прожитой жизни…

Мне было легко представить мальчишкой доктора, но не лорда Вейтворта. Был ли он ребенком? Конечно же да, но каким? Я затруднялась ответить.

Доктор отошел к окну, задернул штору, но не полностью: оставался просвет, в который видно было и снег, и пустой двор, и небо, только отличить последнее от земли было нельзя.

– Здесь всегда такие зимы, миледи. В иной год снег лежал уже поздней осенью, потом таял, потом выпадал снова. Меня не было много лет. Сейчас кажется, что зимы уже не настолько суровы, но, может быть, я ошибаюсь. Мальчишками мы гоняли на лыжах – от усадьбы до села и обратно, через лес, напрямую. Зимой это просто, когда замерзают ручьи. Их много, они быстрые и глубокие. И ледяные даже летом, вода такая холодная, что ее невозможно пить.

Мой муж бегал с другом по лесу на лыжах, как… какой-нибудь крестьянский мальчишка. Это не укладывалось в моей голове, хотя вряд ли я чему-то уже могла удивляться. Лорд Вейтворт, сам будто сотворенный из глыбы льда. Неужели он умеет смеяться?

А сейчас все покрыто снегом. Если мой муж умеет ходить на лыжах – как странно, я не заподозрила бы в нем это умение – что за проблема для него вовремя сдать королевским сборщикам подати?

– Мы ставили силки. Разоряли птичьи гнезда. Пускали кораблики по ручьям. Думали поступить на службу во флот, но отец Виктора был лордом-рыцарем, это плохо сказалось бы на его репутации, ведь у нашего короля флота нет… пришлось менять планы.

Силки, разоренные гнезда, как это похоже на то, что происходит со мной. Ноги увязли, не выпутаться, и клетка вместо уютного безопасного дома.

– Кавалерист должен уметь отменно ездить на лошади, – продолжал доктор, уже не скрывая улыбки. Детские воспоминания у всех такие разные, подумала я. – Мы выпрашивали у отцов лошадей и удирали как можно дальше от дома, и как же нам за это влетало!

Одна из моих сестер ребенком упала с лошади и едва не покалечилась, да и я предпочитала верховой езде экипажи, так что я покивала в ответ.

– Мы мечтали, что подрастем и начнем учиться стрелять. Отец сказал мне тогда: «И не мечтай даже!» – но когда нас останавливали запреты?

Какая разница между детством у них и у меня. Конечно, их наказывали за непослушание, но они имели возможность ослушаться. И у меня родятся дети, как будут расти они, каким отцом будет лорд Вейтворт – похожим на моего или нет? Буду ли я похожа на мать, на мачеху или здесь, в глуши, вдали от внимательных осуждающих взглядов соседей, я смогу дать детям чуть больше свободы и радости, чем имела сама?

Доктор снял халат, свернул его, положил рядом с чемоданчиком.

– Строгость родителей идет нам на пользу, миледи, но мой отец так и не узнал в тот раз, что мы устроили скачки по лесу… Я думаю, моя лошадь попала ногой в один из ручьев, а может быть, в какую-то норку. Была поздняя осень, снег еще не лег, лес усыпало листьями так, что и дороги не разобрать, а мы не знали тогда, как опасно не рассчитать силы – не свои, лошади. Мне было одиннадцать, и справиться я не смог. Испуганная лошадь рванулась в сторону, я вылетел из седла, скатился в овраг, довольно глубокий.

То, что в лесу видела я, пугало другим. Дикие звери, холод, ветер, снег – я знала, что могу заблудиться, замерзнуть, на меня может кто-то напасть. Если бы я наткнулась на присыпанный снегом овраг и провалилась туда, меня уже ничто не смогло бы спасти.

– Виктор… Лорд Вейтворт вытащил меня, но сам поранился. Я перевязал рану как мог, мы вернулись в усадьбу, и ничего не случилось – я так думал, но ночью я проснулся от суеты в доме и стонов. Вы спрашивали про сепсис, миледи. Страшная вещь.

Вот, значит, как. Я медленно кивнула. Доктор преувеличил, говоря о спасении жизни, но тогда обоим было одиннадцать, все выглядело совершенно иначе.

– Но ведь он выжил?

– Конечно, – улыбнулся доктор. – Но рана ему аукнулась, как видите. Он пробыл в армии сколько смог… долгое сидение в седле не для него. И хромота, которая его донимает в плохую погоду… Это случилось из-за моей перевязки, миледи, это моя вина, и мне казалось, что он мне так этого и не простил, – добавил он тише и заметно грустнее, – но, видимо, я ошибался.

Сложно помнить, что было так много лет назад, особенно в детстве, когда мир вокруг совсем не такой, какой есть. И так легко найти виноватого в своих бедах.

– Вашей дружбе пришел конец? – спросила я. – Сразу после этого случая?

– Разумеется, нет. Я навещал его, все было как раньше. Разве что наши отцы сдались и стали обучать нас ездить верхом уже по-настоящему. Потом я уехал учиться, а Виктор поступил на службу в королевскую армию, но когда я вернулся… что-то оказалось не так.

– Прошло много лет, – мягко заметила я, – когда вы говорили, что восемь лет – это целая жизнь, вы не были так уж неправы. Может быть, дело было не в вас и не в нем, просто вы изменились? Оба?

– Все может быть, – поморщился доктор, – но причина, по которой Виктор оставил карьеру военного, замаячила у него перед глазами – в моем лице… Не так легко делать вид, что корень твоих бед прощен, а мечты забыты. Я был на него не в обиде… до этого дня, когда, возможно, я понял, что заблуждался по поводу его отношения ко мне. Несмотря ни на что, ваш муж – хороший человек, – закончил он.

Жалел ли он о своей откровенности – я не понимала, он больше не взглянул на меня, забрал чемоданчик и вышел, не напомнив мне, чтобы я заперла за ним дверь.

Я словно очнулась. Все это время я была – не я. Я могла расспросить о многом – о семье моего мужа, о том, что ему важно и дорого, о том, что я могу от него ждать. О лесе, наконец, о легендах, которые противоречили тому, что было написано в книгах. Вместо этого я завороженно слушала историю, которая не имела ко мне отношения. Последние слова доктора вернули меня на землю, и они пугали больше, чем все, что было до этого.

Исчез табачный запах. Табачный ли?

Несмотря ни на что…

Искренен ли был доктор со мной?

Несмотря ни на что.

Так на что же?..

Доктор мог мне соврать. Сказать полуправду. Ту самую, в которую искренне будешь верить и которая станет в конце концов правдой, потому что истина умрет от простоты этой лжи.

Рана моего мужа могла иметь иную природу.

Я затрясла головой.

Он мог получить любое ранение в армии и скрыть это от человека, который был его другом. Без малейшего укора совести скрыть от меня. Доктор мог обмануть меня невольно или сознательно. Я никому, совсем никому не могла верить безоговорочно.

Тот некто, которого убил Филипп, тот, кто преградил нам дорогу, – это был не зверь, Филипп целился высоко и был хладнокровен. Значит ли это, что он видел уже этого некто, убивал тех, кто был похож на него?

Кто прячется за деревьями? Что кроется в таинственном лесу, в королевских угодьях, в которые нет доступа никому и за охоту в которых можно получить триста плетей? Кто водится в чаще, кто был в том охотничьем домике, чья кровь была на полу?

Я встала и заперла дверь. Как было бы замечательно, если бы никто меня больше не беспокоил сегодня. Я хочу сидеть в своей комнате, как будто меня нет в этом доме, хочу заняться чем-то… хотя бы платьем: надо доделать его, не думая о том, состоится бал или нет.

Я зажгла везде свечи, даже на стенах, и в моей комнате еще никогда не было так светло. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы распутать шитье, а потом я поставила перед собой шкатулку и упорно складывала и сразу прикалывала булавками ленты, воссоздавая герб.

Мой муж способен спасти человека. Он сделал это, пусть сам и пострадал, и ему пришлось распрощаться с мечтами о службе. Если даже доктор ошибался, считая, что детские мечты так много значили для лорда Вейтворта, это все равно был поступок…

Когда-то он был другим, подумала я. Не тем, каким я его знаю. Он умел веселиться, идти на риск, а как еще можно назвать детские развлечения. И почему, вырастая, люди так сильно меняются? У них появляется что-то, ради чего они предают себя, и значит ли, что это что-то важнее, и есть ли подобное у меня?

А что есть у моего мужа? Должность лорда-рыцаря? Ответственность? Да что же ему мешает сдать эти подати, в сердцах воскликнула я про себя и воткнула булавку в платье с такой силой, что она пропорола слой лент и пригвоздила ткань к кровати.

И почему меня так это заботит, это не дело женщины, а причина в том, что я размышляю слишком много. Обилие мыслей не дает мне покоя, а должна быть лишь одна – как стать образцовой женой.

Я расправила ленты и присмотрелась. Герб можно было узнать, конечно, по очертаниям, и, может, спутать с любым другим его было бы так же просто, но мне результат нравился. Я ощущала нелепую радость, словно мой детский рисунок похвалили родители, хотя он годен лишь на то, чтобы швырнуть его в печку.

Сшивать ленты было нелегко, я исколола все пальцы, пытаясь делать стежки незаметнее, потом – украшая все это мелкими бусинами, я стояла перед кроватью на коленях, и тело затекло, мне не хватало хорошего стола, настоящего, за которым я могла бы работать. В доме было много свободных комнат, но я, обдумав эту идею, отказалась от нее. Лорд Вейтворт был со мной достаточно мил, чтобы я просила у него еще что-то, особенно если учесть, какие сокровища лежат в этой шкатулке.

«Что, если он отдал ее мне не просто так?»

У меня не было денег. У меня не было ничего своего, кроме одежды и теперь – украшений, которые стоили целое состояние.

«Можете распоряжаться этим, как захотите». Не «можете надеть» или «можете хранить драгоценности у себя». При свидетеле он заявил, что эти сокровища – не обычный подарок, это моя безраздельная собственность. Что он пытался мне этим сказать?

Мне нужно уехать? Этого хотела Летисия, и если это она проникла ко мне, если она оставила пятна крови, это прекрасный способ напугать и меня, и моего мужа. С этим, возможно, согласен лорд Вейтворт, и он не приказал мне напрямую, но почему? Кто-то рядом из тех, кто…

Кого уничтожат, если узнают? Может так быть, что вокруг все или почти все – проклятые оборотни и только мой муж остается еще человеком, и то потому, что королевский лорд-рыцарь – серьезный противник? Бросить вызов ему – значит разозлить самого короля?

Майор, доктор…

Особенно доктор. Тот, кому мой муж когда-то спас жизнь, а потом их пути разошлись и дружбе пришел конец. Юфимия, Джеральдина. Маркус, Филипп. Лорд Вейтворт ночевал в моей спальне, оберегая меня от них.

Я бродила по кругу, и работа не помогала отвлечься. Шить для меня было делом привычным, я не сводила взгляд с платья и старалась не коситься на шкатулку. Она больше не нужна была мне для работы, ее стоило убрать с глаз долой, мне не поможет забыться мысль, что в ней лежит шанс на другую, новую жизнь. Я запуталась, так быть не может. К чему моему мужу жениться на мне, чтобы тут же сплавить из дома?

Зачем ему вообще этот брак?

Я помедлила, прикрепила последнюю бусину, оторвала нитку и присмотрелась. Важно вовремя остановиться – так учили меня, когда речь шла о шитье и готовке, но и для других случаев это был очень дельный совет…

Я собрала шитье, провела несколько раз рукой по кровати, проверяя, не оставила ли где-то булавки. Повесила платье в шкаф, но прежде чем убрать туда же шкатулку, еще раз открыла ее и посмотрела на драгоценности. В комнате стало жарко – начали топить печь: либо вернулся Филипп, либо кто-то другой занялся растопкой.

Я вспомнила, что Филипп просил меня передать моему мужу, но, подумав, решила, что его поручение может подождать. Мы расстались не на самой хорошей ноте, и я с трудом представляла себе, что как ни в чем не бывало приду и сообщу пару хозяйственных новостей. Наверное, за последние дни я и так общалась с лордом Вейтвортом слишком часто, следовало избавить его от общества, которого он избегал.

Мне показалось, что метель унимается, потому что теперь весь двор можно было увидеть в деталях. Пока я шила, кто-то протоптал дорожку к воротам, а может быть, и заходил, даже Филипп мог вернуться. Что ему делать в лесу, и далеко ли он смог уйти по такому снегу, когда моментально засыпает следы и лыжню?

В дверь постучали, и, как мне ни хотелось одиночества, пришлось отпереть.

– Открою вам трубу, миледи, будет холодно, – с порога объявила Юфимия. – Там же, где бедняжка ваша, открыто окно, в доме стыло.

Я передернулась – не от холода, от осознания того, что недавно живой человек лежит теперь недвижимый, и сердце его не бьется, и благо что зима, снег залетает через окно и не тает, падая на мертвое тело. Мне все еще сложно было принять до конца произошедшее, я понимала, что ночью могу проснуться в слезах.

– Принести ужин, миледи?

Я отступила на шаг. Свечи дают причудливый свет, и это отблески, а не желтый цвет глаз. Юфимия улыбалась, мне померещилось, что она скалится и я вижу клыки.

– Молока, пожалуйста. Вы очень добры.

Я захлопнула дверь, облизнула губы. Я загнана в угол, мне нужно оружие, и неважно, что я не умею с ним обращаться. Мне страшно, я хочу исчезнуть отсюда.

Слух обострился, я слышала каждый шаг и понимала, что мне опять померещилось. Я накрутила себя до такой степени, что с криком метнулась в угол, когда с крыши сорвался снег и засыпал мое окно. Я чувствовала, как текут по лицу слезы, и сказать не могла, отчего они – из-за Летисии, ночи в лесу, усталости, страха уже пережитого или же предстоящего, из-за того, что в лицах людей мне чудились монстры.

Юфимия вернулась, поставила на прикроватный столик молоко, покачала головой. Она долго мялась, не решаясь начать говорить, потом все же осмелилась:

– Доктор еще не лег, ваша милость, как бы сказать ему, что вам нужно успокоительное. Я пришлю Джеральдину к вам.

– Нет! – выкрикнула я. Одной безопаснее, мне никто не нужен. – Я буду спать одна.

– Как скажете, миледи. – Юфимия поджала губы, и опять мне почудилось, что она скрывает клыки. – Помочь вам раздеться?

Это было излишне, но я так вымоталась, что только кивнула. Пусть, и если она заметит какие-то раны, которые мог пропустить доктор, она скажет или же нет. Я утирала беспрерывно текущие слезы, покорно дала себя переодеть, выпила молоко и легла, свернулась калачиком под одеялом. Меня бил озноб, и Юфимия принесла горячие камни, положила их мне в кровать, завернув в куски ткани.

– Все же я бы прислала вам Джеральдину, – проворчала она. – На вас лица нет.

Я замотала головой. Мне хотелось, чтобы она ушла, немедленно. Сию же секунду. Но Юфимия долго гасила свет, задергивала шторы, как будто нарочно ждала, что я не выдержу и усну.

Наконец дверь за ней закрылась, я выждала пару минут, поднялась с кровати, подтащила к двери стул, помучилась с замком, но заперла дверь на ключ. Теперь, впрочем, мне и этого казалось мало, поэтому я открыла шкаф, вытащила одну из лент, привязала один конец к ручке, второй – к самой большой вазе. Цветы увяли, всем было не до них… Я коснулась пальцем поникшего бутона, думая, что это – знак внимания, местные обычаи, что-то, что лорд Вейтворт вычитал в книгах по этикету. Ах да, он ведь их даже не открывал…

Я боялась, что не засну, но пелена накрыла меня с головой моментально, и вроде бы я только что закрыла глаза, как пробудилась от какого-то звука, и сна не было совсем, будто я не спала. Я прислушалась – тишина.

Нет. Нет-нет-нет, кто-то ходит по дому. Кто угодно, в усадьбе много людей, половину я не видела никогда и, может быть, не увижу.

Что-то хлопнуло, по звуку похоже на створку окна. Я рывком села, подтянув одеяло. Сон мой здесь был очень чутким – что-то с этим домом было не так.

То ли шаги, то ли шуршание, то ли стон, то ли снова мне кажется, но, как я ни убеждала себя, что есть кому меня защитить, спокойнее не становилось. Мой муж мог прийти ко мне в эту ночь, как ранее, так почему он не поступил так сейчас?

Все стихло, и это пугало еще сильнее, словно кто-то там, за дверью, ждет, пока я сомкну глаза, чтобы добраться до меня, беззащитной и спящей. Я сидела, понимая, что больше не усну.

И бодрствовать, ожидая конца, у меня тоже не было сил.

Я вскочила, сходя с ума от испуга, бросилась к двери, оттащила стул, дрожащими руками дергала ключ, он выпал, я упала на колени, нащупывая его в темноте, и не помнила, как выскочила в коридор. Вслед мне донесся грохот упавшей на пол и разбившейся вазы.

Где-то там среди прочих комнат была спальня моего мужа. Я бежала к заветной и запретной двери, путаясь в подоле ночного платья, босая, вне себя от страха, забывшая все, чему меня учили, что втолковывали столько лет. Если в этом доме был хоть один человек, которому я могла верить, тот, кто имел надо мной больше власти, чем сам король как над подданной, я готова была отдаться его воле – что бы дальше ни произошло.

Я почти налетела на лорда Вейтворта – он стоял в дверях и держал в руке что-то, похожее на пистолет, и застыла, закрыв рот рукой, боясь взглянуть на собственного мужа. Я сознавала, как все это выглядит и как он расценит мой приход в его спальню.

– Миледи?

Прикосновение не было ни грубым, ни властным. Я вздрогнула, так и не подняв головы. Лорд Вейтворт выпустил мое плечо.

– Что случилось?

Я помотала головой, но я обязана была объясниться.

– Я уронила вазу, милорд. Мне страшно.

Мне действительно было страшно настолько, что я ни за что не вернулась бы обратно к себе, но у меня не хватало ни слов, ни смелости. Лорд Вейтворт еще раз коснулся моей руки, и когда я заглянула ему в глаза, потому что мне нечего было скрывать от него, он улыбнулся, а потом сделал шаг в сторону.

Я медлила. Мне нужно было войти. Я смотрела на пистолет в его руке и слушала тишину в доме.

– Просто зайдите, Кэтрин. Доверьтесь мне.

Мне, может быть, показалось, что его слова прозвучали просительно и несмело, но я послушалась и вошла. Комната, в которую входить мне не дозволялось. Кровать, на которой я не должна была спать.

Мой муж закрыл за мной дверь, положил пистолет на прикроватный столик.

– Вам страшно, я понимаю. Мне стоило прийти к вам, но я посчитал, что… вы будете не слишком довольны.

Я комкала ночное платье на груди и молчала.

– Вам нужно отдохнуть. Не бойтесь ничего.

Как бы то ни было, он мой муж, напомнила я себе. Все, что будет, случится так или иначе. Не так это страшно, как то, что мне уже пришлось пережить.

Лорд Вейтворт лег в кровать, деликатно давая мне возможность прийти в себя. Я еще долго стояла, пока не решила, что он заснул, я смотрела на занавешенное окно – такие же светлые, как в моей комнате, шторы, на пистолет, на какие-то книги, на оплывшую свечку в подсвечнике… Когда я догадалась, что стоять столбом не имеет смысла, осторожно присела на кровать, откинула одеяло и легла на ее край.

Я лежала так долго и ждала, когда же все начнется. Но мой муж, наверное, уже спал, и он, вероятно, был измотан не меньше. Я обхватила руками подушку и закрыла глаза – как дома или в своей спальне, к которой я привыкла за эти дни.

Я проснулась от криков и стука в дверь и не поняла, где я, кто тот человек – мужчина? – который в два прыжка подскочил к двери, успев схватить оружие. Кто-то кричал за дверью – несколько голосов:

– Милорд! Милорд! Ради Ясных! Она исчезла! Она исчезла!

Лорд Вейтворт распахнул дверь, и я среди перепуганных Юфимии, Джеральдины, мужчин и Филиппа – как я различила их в такой темноте и толпе – увидела доктора. Он практически оттолкнул моего мужа с дороги, ворвался в комнату и захлопнул дверь, оставив вопящую прислугу в коридоре.

– Миледи, прошу прощения, – небрежно заметил доктор, а я подумала, что врачи все ужасно бесцеремонны. – Она…

– Тьма вас всех побери, – зашипел лорд Вейтворт, – ты-то что так орешь посреди ночи? Миледи все же моя жена.

– Летисия, – перебил его доктор. – Она исчезла. Как ты это мне объяснишь?

– Как ты мне объяснишь, это ты врач, Льюис, ты же осматривал тело?

Я могла поклясться, что доктор смутился. За дверью продолжали вопить слуги, а я не узнавала своего мужа.

– Ты ведь констатировал смерть? – уже с раздражением спросил лорд.

Доктор неопределенно пожал плечами.

– Ты спятил? Ты полицейский врач, ты хотя бы уверен, что она умерла?

Доктор почему-то взглянул на меня. Лорд Вейтворт посмотрел на меня тоже, и они стояли вдвоем, как нашкодившие мальчишки перед строгой учительницей. И я недоумевала. Растерянный, даже немного испуганный, на мгновение потерявший контроль над происходящим – мой муж, в котором не было ничего человеческого.

– Миледи, – стушевался доктор, – мы…

Один из этих мужчин – мой муж, который уже дней десять как должен был вынудить меня раздеться, другой – врач, для которого в женском теле не было тайн, а еще он несколько часов назад позволил себе больше, чем мой муж до сих пор… Я не понимала, чего еще мне стыдиться, да и стоит ли обращать внимание на подобные мелочи.

– Она умерла, доктор? – спросила я вместо того, чтобы в ужасе выбежать или попросить их обоих убраться вон.

– Я констатировал смерть, разумеется, миледи… Виктор, – он обернулся к лорду Вейтворту, – если ты это имеешь в виду, то да. Бедняжка была мертва окончательно и бесповоротно…

– Не так и бесповоротно, похоже.

Я села в кровати поудобнее. Лорд Вейтворт подошел к столику, положил пистолет, зажег свечу, сел рядом со мной, указав доктору на небольшой диванчик в углу.

– Мы пришли к выводу…

– Льюис… – предостерегающе начал лорд Вейтворт, и я, уже не удивляясь тому, что говорю и что делаю, потребовала:

– Нет, я хочу знать.

Мой муж повернулся ко мне вполоборота, но смотрел не мне в лицо, а на мои руки, потом взял их в свои, слегка сжал, и у меня от этого незатейливого знака внимания часто забилось сердце.

– Считается, что оборотни… что ими могут стать недавно умершие от ран и укусов люди, – осторожно подбирая слова, произнес он.

– Это всего лишь легенды, – добавил доктор из своего угла.

– Которые на чем-то основаны.

Они снова уставились друг на друга.

– Наверное, лучше пойти и посмотреть, – предложил доктор. – Я сам еще ничего не видел, но не сомневаюсь, что тело исчезло. В любом случае, людей надо успокоить.

– Ты сам в это веришь?

– Тело было, а теперь его нет. Куда оно, по-твоему, делось?

Лорд Вейтворт сделал попытку подняться, но я так вцепилась в него, что он опустился обратно на кровать, погладил мои руки, заглянул мне в лицо, и я как будто увидела двух человек разом. Бесчувственного, холодного лорда-рыцаря, которым он был почти все это время, и кого-то совершенно другого и незнакомого мне, но я не могла сказать, кого из них я не знаю больше.

Тот лорд Вейтворт, который сидел рядом со мной сейчас, был мальчишкой, способным спасти чью-то жизнь. Мою, может быть.

– Ничего не бойтесь, Кэтрин, – попросил он. – Я скоро вернусь. Хорошо?

Я кивнула. От мужа я постоянно стремилась сбежать, а теперь меня пугало, что он сам уйдет и не вернется.

Пистолет он не взял, кивнул доктору, они вышли, и крики прислуги меня на мгновение оглушили, а потом резко стихли. Шаги удалялись; я прислушивалась, чтобы не думать о том, что я видела. Что я слышала – меня, как ни странно, удивляло меньше.

Я назвала это одним словом – притворство. Не настолько плохо я понимала людей. Мой муж усиленно играл роль отстраненного, безэмоционального, жестокого человека, и он то ли устал, то ли просто слетела маска.

Я знала, что они с доктором вернутся оба, я верила, что не останусь надолго одна, и поэтому встала, подошла к шкафу, по-хозяйски, чего не могла предположить еще день назад, стащила с вешалки первый попавшийся мужской халат и завернулась в него. Потом дошла до окна, раздвинула шторы и выглянула на улицу.

Окна спальни моего мужа выходили на другую сторону усадьбы. Летом здесь был сад, но теперь я лишь могла распознать очертания пары скамеек. Деревья склонились под тяжестью снега, дорожки занесло, и нигде не было ни единого следа. Снегопад кончился, облака разошлись, и сугробы серебрил легкий призрачный свет.

Луна. Полнолуние. Самый пик. Что-то происходит.

Комната его явно больше моей. Возможно, тут светлее днем, ночью точно уютнее, но мне было назначено занимать отдельную спальню. Она станет детской на недолгий срок, затем я снова буду принимать в своей постели мужа, и опять детская, круговорот, а потом я умру на своей кровати от очередных родов или старости. Теплая и комфортная, безликая, словно нежилая, моя спальня, в которую я не хотела возвращаться. Пару дней я смогу ночевать здесь, если мой муж не изменит решения.

Летисия уже не увидит моих детей, подумала я.

Я села на кровать. Минуты текли вязко, где-то хлопали двери, кто-то быстрым шагом прошел по коридору, донеслось ржание лошади – вряд ли ее седлали, просто открыли зачем-то конюшню. Ждать было невыносимо, выходить – неправильно, но Ясные сжалились надо мной.

– Я принес вам молока с медом, миледи. Льюис, закрой дверь на ключ.

– Ключ, – сказала я, глядя на лорда Вейтворта. – Моя комната была заперта на ключ, милорд. Следовало сказать вам об этом сразу.

Надо отдать моему мужу должное – он не выронил поднос из рук, хотя смотрелся с ним чужеродно и в то же время естественно… ему привычно было вот так ходить по дому с подносом, вдруг поняла я, но слова вылетели, поразмыслить мне над этим не дали.

– Ваша комната была заперта? – переспросил лорд Вейтворт. – Вы убеждены в этом?

– Абсолютно, милорд, – твердо ответила я, потому что я готова была в этом поклясться хоть на алтаре. – Я была очень напугана. Оборотни не заходят в дома.

Я утаила, что больше меня испугал тогда сам лорд Вейтворт. Не то, что он мог потребовать от меня исполнения долга как от жены, нет, его поведение. Но оборотни были прекрасной отговоркой, и он в ответ только кивнул.

– И вы помните, как открывали дверь утром?

– Да, милорд. Замок заедает. Я… Это могла быть Летисия?

Я поделилась своими страхами и ждала, что мой муж их развеет. Скажет, что это все-таки поварята и он уже приказал им всыпать. Но он лишь покачал головой и поставил поднос на столик.

– Полагаете, она умела открывать замки?

– Я не знаю. Но думаю, да. Она сопровождала моих сестер в первые месяцы брака, она… следила за нами, пока мы были детьми…

Да, я не уверена, но насколько сложно открыть запертую дверь, Летисия ведь не была воровкой?

– Не так это мудрено и не так просто, миледи, – отозвался доктор. Он стоял, опершись на стену, и смотрел не на меня, а на моего мужа так странно, что у меня опять закрались те крамольные мысли. – Мы открывали замки, да, кажется, я признался в этом напрасно.

Лорд Вейтворт невесело усмехнулся.

– Доктор покаялся в своей откровенности, миледи. Надеюсь, он не доставил вам неудобств.

Этот разговор – точнее, тот разговор, что начался еще в моей спальне, тогда еще без моего мужа, выходил за все рамки приличий. Немыслимо, чтобы в привычном мне обществе обсуждали то, о чем мы говорили сейчас. Настолько открыта я могла быть лишь со своими младшими сестрами и тогда, когда мы тоже были детьми.

Когда мы были не просто сестрами, но и подругами.

Я протянула руку к стакану. Молоко было теплым, я спросила себя – это кто-то из поварят постарался? Не стоило думать об этом, потому что – конечно же да.

– Окно в ее комнате открыто, миледи, и тела нет, – произнес лорд Вейтворт, глядя в сторону. – У прислуги паника.

– У нас тоже. – У доктора оказалось своеобразное чувство юмора, или он преследовал какую-то свою цель. – У меня есть одно объяснение – здесь кто-то изучает медицину.

– Не верите в… – Я не договорила. Насколько я сама принимала эту то ли легенду, то ли истину, я не могла разобрать.

– Филипп отправился ее искать, – уронил лорд Вейтворт.

– А зачем вы уезжали, милорд?

Это вырвалось до того, как я поняла, что это не мысль, а связная речь. Мой муж вздрогнул, а я успела подумать – ведь при докторе он меня не ударит? Но даже не закрылась от возможной пощечины.

Что-то происходило не только со мной, но и со всеми нами. Я сознавала, что что-то меняется, и отчего-то не противилась переменам. Но хотела бы знать, почему.

– Я слышала ваш разговор, – созналась я, заранее принимая любую немедленную кару. – Тогда, когда вы были в малой столовой.

– Я, пожалуй, пока что пойду, – сдержанно произнес доктор и вышел, не дожидаясь, пока его остановят, а я приготовилась понести наказание за грехи. Мой муж посмотрел на закрывшуюся за доктором дверь, забрал у меня из рук стакан, из которого я так и не отпила, а потом отвернулся к окну.

Что он хотел дать мне этим понять – может, то, что он не станет применять ко мне рукоприкладство.

– Я стараюсь исполнять обязанности на этом посту так, как должно, – глухо и немного потерянно сказал лорд Вейтворт. – Не всегда выходит, как видите, и дело не только в том, что полиция ищет тварей, которых здесь не было уже в течение века… Королевские подати, все это… – Он неопределенно махнул рукой. – В лесу хозяйничают браконьеры.

Я захлопала глазами. Мой муж усмехнулся.

– Уже второй год. Может быть, это началось еще при отце, к сожалению, я точно не знаю. В этом году пушнину еле удалось собрать, я мог бы надеяться, что в следующем будет лучше. Но все бессмысленно, если они перебьют зверей, летом приплода не будет. Я мог бы сообщить о падеже, никто бы не стал проверять, но…

Он повернулся ко мне, и мне стало кристально ясно, на каком распутье он находится. Во взгляде его не было отчаяния, только решимость, и я не сомневалась, насколько она правильна.

– Вы пытаетесь их поймать?

– Выходит скверно, миледи. Мои армейские навыки здесь не подходят.

– И вы преследуете их на лыжах? – улыбнулась я.

– Льюису за длинный язык уготована персональная Тьма.

– Лорд-рыцарь сначала все-таки лорд?

– Ни тот, ни другой, миледи. Ложитесь спать.

Лорд Вейтворт задернул шторы, запер дверь, вернулся к кровати, и я, сняв халат, легла поспешно прежде, чем рядом лег он. Между нами было достаточно пространства, мы оба лежали не шевелясь, я слышала только наше дыхание.

– Я видела их, милорд, – сказала я. – Там, в лесу, когда Летисия велела мне убегать. Вы знаете, что случилось?

– Филипп рассказал.

– Там… я думала, это не люди. – Я закрыла глаза, снова оказавшись в том снежном кошмаре. – Сейчас я понимаю, что они избегали меня, но не желали мне смерти. И тот охотничий домик, где Филипп отыскал меня. Там кто-то был.

И там были пятна крови и герб из нашего дома, и об этом я умолчала. За болтливый язык, возможно, персональная Тьма ждала уже и меня.

Я проснулась довольно поздно и, к своему удивлению, вспомнила все, что происходило. До каждого слова и жеста каждого, с кем говорила вчера.

Мне не стоило изумляться, что я спала практически в объятиях своего мужа, и мне было спокойно, я просто открыла глаза и признала, что эту ночь – вторую в своей жизни – я провела в одной постели с мужчиной, и эта ночь не принесла никаких перемен. Кроме, возможно, той, что под личиной прежнего лорда Вейтворта оказался совершенно иной человек. Тот, кому я сама хотела бы сделать шаг навстречу.

Это было не принятие и не смирение. Что-то такое, чему я не знала названия. Дело было не в том, что он был моим мужем…

Может быть, в том, что, если бы не был, я желала бы, чтобы он им стал?

Жест, не подобающий леди даже с супругом, – я отвела прядь волос, упавшую ему на лоб, и не вздрогнула, когда лорд Вейтворт открыл глаза.

– Не хотел тревожить вас, миледи.

– Не знала, что вы не спите, милорд. – «Иначе бы сто раз подумала, прежде чем допустить подобную вольность», – закончила я про себя. Манеры, воспитание, достоинство – все это испарилось куда-то, и я не жалела. Тьма с ними, они ничего не стоят. – Хотите съездить в тот охотничий домик?

– Не хочу, но выхода нет. Вам придется терпеть Льюиса, не давайте ему пускаться в воспоминания, иначе он обязательно расскажет про кролика.

– А что с ним случилось?

– С кроликом – ничего. А вот меня отец выпорол, потому что кролик вольно гулял по дому. Впрочем, хорошо, что не конь.

Мне нравилось, как он улыбался и что он улыбался, и бесконечно хотелось спросить, когда он настоящий.

– Коня вы тоже привели в дом?

– Было дело – намеревался.

– Будьте осторожны, – попросила я, сдерживая дрожь в голосе. Тьма с ними, с конями, что будет, если он не вернется?

Я стану вдовой, богатой и свободной, но сейчас я подумала об этом с ужасом. Я не хотела, чтобы из моей жизни исчез этот непонятный мне пока и до сих пор посторонний человек. Я не хотела, чтобы он вообще уходил из нашей супружеской постели, которую таковой невозможно было назвать.

Прикосновение его губ к моим было почти невесомым, и я растерялась, затаила дыхание. Словно что-то рухнуло между нами, такое же снежное и чужое, как мир за стенами дома, столь же холодное и равнодушное. Должно было произойти что-то еще, но лорд Вейтворт вдруг отстранился, все еще улыбаясь, поднялся, взял тот самый халат, который я накануне вытащила из шкафа, накинул его и сказал:

– Я пришлю кого-нибудь к вам, чтобы вы не находились одна в своей комнате.

Я растерялась окончательно. Что мне сказать – или сделать? Значат ли его слова, что я больше сюда не вернусь? Но я не нашла в себе силы спорить. Я должна была подчиняться.

– И если хотите… так, я знаю, не принято, но если хотите… скажите, чтобы сюда перенесли ваши вещи.

Лорд Вейтворт быстро вышел, а я пыталась осознать, что он только что предложил. Жить в одной комнате, в одной спальне, как простолюдины? Делить еженощно одну постель – я знала, что была бы теперь не против! – но дальше? Леди не может находиться с мужем в одной кровати дольше, чем требует того время близости, необходимое для того, чтобы зачать наследников. Как с этим быть, ведь больше нет рядом Летисии, чтобы она объяснила мне, как следует поступить?

Летисия. Я не то что забыла, но спрятала все в дальний угол неверной памяти. Она умерла, и она загадочным образом исчезла. Легенды, которые могут не лгать.

Юфимия принесла мне завтрак. Она была немногословна, я заметила, что она плакала, причем недавно. Она от меня отворачивалась, и все старания разговорить ее натыкались на короткий ответ: «Я не знаю, миледи». Я сдалась.

– Принеси мне платье… платья из моей спальни и все, что там есть. И осторожнее, я разбила вазу.

– Вы будете жить теперь здесь, ваша милость? – равнодушно спросила Юфимия, и я подумала – может быть, в этом глухом краю моя отдельная спальня вообще выглядит как каприз и странность.

Я кивнула, наблюдая за ней, но она только вздохнула и вышла. Я не знала, приказал ли ей лорд Вейтворт оставаться со мной постоянно или просто держаться поблизости, чтобы я могла в любой момент позвать ее, но не стала приставать к ней с расспросами. У меня появилась идея, и я собиралась воплотить ее в жизнь.

Алоиз, конечно, ждал, что я снова вторгнусь в его владения. Он даже не стал ворчать, а сам принес то, что я попросила, – что было уже хорошим знаком.

– Вы сами будете рубить мясо, миледи? – с сомнением произнес Алоиз, а я оглядывалась. Джаспер казался расстроенным, однако не это меня изумляло, учитывая то, что произошло ночью, а то, что я не видела Томаса. – Боюсь показаться невежливым, ваша милость, но если вы поранитесь…

Он не договорил, но я и сама понимала, что не смогу сделать все настолько безупречно, чтобы не испортить блюдо.

– Томас, наверное, займется этим, – ответила я, притворившись, что не замечаю его отсутствия, – и потом нужно будет добавить крахмал, и соду, и молоко.

– Томас уехал с утра в село, – ответил Алоиз. – Джаспер справится, но знаете, миледи, руки-то у него растут, не при вашей милости будет сказано…

– Конечно, справится, – поспешно отозвалась я. На самом деле я окончательно запуталась. Зачем? Зачем отпустили ребенка в село, куда добираться через лес, когда творятся такие страсти? В курсе ли мой муж или Томас проявил своеволие?

Под моим руководством Джаспер порубил мясо, добавил соль и остальные ингредиенты, а потом с увлечением отбивал кухонным молотком получившийся фарш. Я пристально следила за его руками, и в моей голове методично отдавались удары – бум, бум, бум…

Джаспер вдруг перестал отбивать мясо, и я не успела нахмуриться, как поняла – Алоиз вышел из кухни.

– Вы верите в это, миледи?

Я не стала спрашивать – во что именно, но ответить мне было нечего.

– То, что я знаю по рассказам прадеда, совсем иное, Джаспер…

– Они чудовища. Но в остальное время – люди, да?

– Люди. Куда уехал Томас?

– В село, так он сказал. Больше я ничего не знаю.

Мне показалось, он что-то недоговаривал. Вмешиваться было поздно – Джаспер опять застучал молотком, а я слушала. Чудовища, а в остальное время – люди. Которые могут контролировать обращение и свое состояние, но не в эту ночь. В начале полнолуния и в его конце. Но что автор военного справочника подразумевал под словами «обращение» и «состояние»? Возможно, это было понятно военным, но не мне.

Они обращаются, но способны сдерживать свою жажду крови? Или что-то еще? Они боятся огня, а мой муж зажигал свечи. В замкнутом пространстве. Нет-нет-нет, это исключено, или я чего-то не знаю.

Ведь если оборотни и могли выжить в этих краях, то только в том случае, если бы все время оставались незаметными.

– Теперь мясо нужно держать на холоде как минимум пять часов, – остановила я слишком увлекшегося Джаспера. – И у меня к тебе будет просьба… когда Томас явится, скажи мне, хорошо?

Джаспер кивнул, а я старалась не думать, что будет, если Томас уже не вернется. Он совсем еще ребенок. Как он мог уехать, зачем? Сбежал?

Я пошла в спальню мужа, расстроенная до предела. Но внезапно для себя самой развернулась и отправилась в комнату Летисии. Мне нужно было увидеть все своими глазами, непременно. Я не знала зачем.

Окно уже закрыли. Снег убрали. Кровать застелили, ничто не напоминало о том, какая трагедия здесь случилась. Я стояла в дверях и думала, почему я даже не плачу, ведь я должна. Где Кэтрин Вейтворт, настоящая леди, воспитанная в традициях поколений, готовая следовать чужой воле и покоряться, сострадать там, где необходимо, проявлять равнодушие там, где требуется? Все ведь расписано правилами поведения, откуда в ней что-то свое? Что случилось с ней и почему о мальчишке-поваренке она беспокоится больше, чем о погибшей женщине, знакомой ей всю жизнь, почему не проводит день, молясь Ясным за ее душу, а пытается разобраться в том, в чем ей не под силу?

Где та Кэтрин Вейтворт, которой приказывали в первую брачную ночь терпеть, а после – ни в коем случае не показывать своей страсти, равно как отвращения, нежелания? Почему она так ждала, что ее муж зайдет хоть немножечко дальше, чем он себе позволил, и почему так странно чувствовала себя от его близости?

– Не надо вам быть здесь, миледи.

Я обернулась. Джеральдина смотрела на меня в упор, как не подобало прислуге. Взгляд ее был жесткий и властный, но сейчас, при свете дня, я не рассмотрела в ее лице ничего звериного и пугающего.

– Ее не нашли? – уточнила я, дав понять, что я в курсе происходящего. – Филипп не вернулся?

– Нет, ваша милость. Я приготовила комнату… вашу и его милости. Милорд приказал мне неотлучно находиться при вас.

Я видела, что она лжет. Она смотрела слишком прямо и вызывающе, словно боялась, что я заподозрю вранье, и это была ее ошибка. Но я кивнула, притворяясь, как и все вокруг, что играю по кем-то установленным правилам.

– Милорд объяснил, почему? – спросила я.

– Да, миледи. Потому что он само зло и она с ним заодно. Берегитесь, ваша милость, я попробую вам помочь.

– Кто? – оторопев, спросила я, но Джеральдина повернулась и быстро пошла по коридору, оглянувшись на меня лишь тогда, когда отошла достаточно, и мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Я была настроена решительно, но поняла, что тягаться с крестьянской хитростью мне не под силу.

– Кто? – повторила я, и Джеральдина виновато заулыбалась.

– Тот, кто ходит в ночи, миледи, – пояснила она тихо и отчетливо. – И она, Тьма.

Я закусила губу. Я видела, что она лжет, но не знала, как поймать ее на вранье. Простодушие, против которого бессильны все мудрецы и хитрецы мира, будь они какими угодно лордами и королями. Окажись такая крестьянка при дворе, и я не сомневалась, что пройдет пара лет, и двор падет под ее наивным натиском. Нечего противопоставить.

И мне было нечего. Я вздохнула. Мой муж вряд ли сказал именно так прислуге – Тьма и ее верные слуги всему виной, да и не стал бы вообще ничего объяснять тем, кто беспрекословно обязан исполнять его распоряжения.

Спальня лорда Вейтворта преобразилась? Скорее нет, чем да, Юфимия, а может быть, Джеральдина убрали все мои вещи, но мелочи бросились мне в глаза. Моя шкатулка – я подумала, что стоит ее проверить, – моя диадема, даже цветы, те, которые уцелели… Они завяли, их попытались немного освежить, но вид у них все равно был жалкий.

– Где милорд взял эти цветы?

– Не знаю, ваша милость, меня тогда не было здесь, но, думаю, это теплицы госпожи Виринеи, она выращивает цветы для храма и зелень на продажу круглый год. Больше взять неоткуда.

Сколько прошло времени с тех пор, как мой муж уехал? Я не видела, где и когда он переоделся, но, вероятно, у него были другие комнаты, не только спальня. Это мне полагалась одна-единственная клетка, но не ему.

– Милорд уехал?

– Не знаю, ваша милость. Я его не видела после того, как он приказал мне быть рядом с вами.

Я услышала крик – или плач, мне хотелось вытрясти из Джеральдины все что смогу, но что-то случилось, и это «что-то» было важнее, потому что могло снова все изменить.

«Или…»

Я вылетела из комнаты, охваченная ужасом, и боялась закончить кошмарную мысль. Хватит смертей, Ясные, умоляю вас, хватит… Крик стал громче, к нему прибавились голоса, Алоиза я узнала, еще Джаспер, кажется, и кто-то знакомый, кто-то из тех крестьян, кто мне уже попадался…

– Успокойте же ее! Да успокойте же! Принесите воды и вылейте на нее!

На кухне бывает много разных моментов, которые требуют быстрой реакции. Что говорить, я сама не единожды тушила горящее масло, но Алоиз удивил меня. Главное, что я поняла – происходящее не касается моего мужа.

– Пустите меня! Да пустите же! Не останусь здесь больше, пустите меня!

– Юфимия! – крикнула я и осеклась. Не пристало так повышать голос леди, но никто не заметил, как низко я пала. Джеральдина подбежала к Юфимии и, коротко размахнувшись, влепила ей пощечину.

Юфимия вскрикнула и затихла, обводя всех по очереди мутным взглядом. Из глаз ее текли слезы.

– Все, не нужна уже вода, только за смертью посылать, – отмахнулся Алоиз, повернулся ко мне и учтиво склонил голову. – Ваша милость, мы не можем найти формовочную ложку, что с вашими колбасками делать?

Он не вмешивался в процесс, но по ингредиентам, разумеется, понял, что мне потребуется.

– Я никогда не пользовалась ничем, кроме рук и ножа, – сказала я, и это было правдой. По сути, я призналась в том, что до замужества была позорно бедна, но это сейчас волновало меня куда меньше. – Что произошло, Юфимия?

– Не могу больше здесь оставаться, ваша милость. Как на снегу нет следов, плохой признак, но хороший, что он ее нашел, – проговорила Юфимия, смотря в пол. – Ясные милосердны.

Все затихли. Я топнула ногой. Все загадывают проклятые загадки.

– Кого нашел, Юфимия? О чем ты?

– Об истинной, ваша милость. Да пусть на меня хоть все пальцем покажут, я перед отцом Джорджем на алтаре подтвержу. – Она подняла голову, слезы высохли, но взгляд, мутный по-прежнему, пугал еще больше. – Я не хочу быть здесь, потому как при ней и была. Избавьте меня и себя от страхов, ваша милость, отпустите.

Алоиз быстро вышел, что-то бормоча на незнакомом мне языке. Остальные отступили, и на лицах некоторых читалась брезгливость. Чем она была вызвана – даже если бы я спросила и даже если бы мне не собирались лгать, – не факт, что мой вопрос вообще бы поняли. Я поискала Джеральдину, но она как испарилась, была – и ее нет.

– Идите все работать, – приказала я громко. – Джаспер, я приду чуть позже. Юфимия, дождись приезда его милости.

Я вспомнила, как спрашивала, не поранилась ли Летисия, но кто сказал мне, что она тогда не лгала? Да получила ли она ту рану в карете, а не раньше? И металась по усадьбе – зачем?

Я спала в этом доме чутко. То, что я хотела проверить, могло мне кое-что подсказать, и я пошла в свою спальню. Она теперь казалась нежилой, оставшись без мелочей, которые обозначали мое присутствие, но ключ в замке торчал изнутри.

Я присела перед дверью и несколько раз повернула его. Сначала он пошел легко, потом застрял, мне пришлось подергать его, после чего он легко провернулся… Звук был характерный, наверное, я бы проснулась, – и это означало, что тому, кто открыл замок, повезло и он зашел ко мне без труда. И запер дверь снова, и опять удача.

«Так разве бывает?» – подумала я. Почему нет, и вообще это объяснимо, а пятна – нет.

Если только этот «кто-то» не бесцельно бродил по дому, а что-то искал. Или кого-то.

В начале полнолуния он способен себя контролировать.

Ради истинной он может зайти в любой дом.

Я сидела на кровати, обхватив плечи руками. Отопление сюда больше не подавали, и это ощущалось. Меня начинало знобить, но уходить я не спешила, у меня теперь была другая комната, но подумать спокойно я не могла нигде, кроме как здесь. В нашей с лордом Вейтвортом спальне мысли грозили предать меня и подсунуть воспоминания этого утра – такие… новые.

Я решила поговорить с доктором. Ученый, а стало быть, скептик, но в пределах разумного, и он, и лорд Вейтворт с выводами не спешили. Но доктора не было в кабинете, а позволить себе то, что ночью позволил он – раз это была спальня его друга, а не моя, неудивительно, что он свободно вошел, – я не могла. Во мне еще доживала последние минуты леди Кэтрин, пусть я почти не строила иллюзий насчет ее печальной судьбы. Все умрут.

Никто не предупреждал меня, что глушь сотрет с меня лоск и манеры за считаные дни, отравит запретными мыслями и чувствами привыкшие к сдержанности разум и сердце, а мне останется лишь оплакать свою судьбу. Никто не предупреждал, что я не справлюсь с тем, что священники называли «греховной природой»…

Крики со двора заставили меня подойти к окну. Отсюда мне было прекрасно все видно – Джеральдину, стоящую на крыльце, крестьянина, размахивающего руками, и Юфимию, которая надевала лыжи. Все же она решила уйти, и хотя моим первым порывом было открыть окно и запретить ей, я этого делать не стала. Еще день назад я ушла бы сама, если бы только могла, и я не хотела повторения этого страха.

«Он само зло, и она с ним заодно».

Нет, Джеральдина сказала не так. И я перед этим спросила у нее кое-что.

«Милорд объяснил почему?»

«Да, миледи. Потому что он само зло и она с ним заодно».

Она не имела в виду моего мужа, сообразила я. Глупая простолюдинка не понимает и половины слов, обращенных к ней. Нет ничего проще и одновременно сложнее приказать привести ее сюда и заставить говорить.

Я посмотрела на полки с книгами. Теперь, наверное, я могла взять любую из них, но отказалась от этой мысли. Они не помогут, только запутают еще больше. Верно сказал Филипп – это дело полиции, а не мое, и еще – моего мужа. Мое вмешательство не принесет пользы, я не отличаю правду от вымысла – реалии от легенд.

А Юфимия? Отличает ли она? Неужели истинная для твари полнолуния – Летисия и Юфимия опасается мести? И где она скроется – в храме Ясных? Почему бы и нет, она родня отцу Джорджу. Ей не нужно будет никому ничего объяснять.

В дверь постучали.

– Войдите, – откликнулась я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Неизвестно, кто там, за дверью, но оборотень не станет стучать. Ворвется, уничтожит, и крикнуть не успею.

– Через два с половиной часа будет как раз пять часов, миледи, мне же нужно принести мясо с холода и разморозить? Это займет еще около часа. Томас вернулся, он тоже хочет готовить с вами. А еще я нашел эту ложку, если она вам нужна. Такая, с острыми краями, ею легко формировать котлеты. – Джаспер, как мне показалось, испытывал огромное облегчение, и я понимала почему, но что он только что мне сказал? – Странно, она была совсем не в том месте, где обычно, но Алоиз ругается, если мы теряем его поварские принадлежности… ума не приложу, кто мог ее туда положить…

Я рассеянно кивала. Ложки, какие ложки, охотничий домик был не так далеко, мой муж уехал почти четыре часа назад и до сих пор не вернулся.

Леди сдержанна, холодна, величава, образец для подражания, недостижимый идеал. Жесты отточены, голос ровный, голова гордо поднята, даже если руки выжимают половую тряпку. Мелочи, которые я счастлива была бы поставить выше страха за мужа. Ночь в лесу или ночь на его постели изменили во мне абсолютно все.

Забиться в угол и ждать хоть какого-нибудь конца. В одиночестве бояться проще, никто не придет, никому не надо открывать свои чувства, никто не выскажет фальшивое сочувствие, продиктованное этикетом. Я захлопнула за собой дверь спальни – если Летисия блаженствовала в чертогах Ясных, она прокляла меня в этот момент. Леди держит эмоции при себе, еще лучше – их не испытывает, и если Летисия обернулась безумным чудовищем, она рассмеялась, издавая звуки, похожие на хриплый лай, и кто-то весело и непринужденно отозвался на ее нечеловеческий смех.

Грань между явью и тем, что мне кажется, стерлась, но смех?.. Я заставила себя подойти к окну. Смех доносился с улицы – мужской. Там сразу два человека, в занесенном снегом саду, или это кошмарные монстры выманивают меня из дома, они ведь не могут сами зайти сюда?

Я смотрела, как лорд Вейтворт и доктор швыряются друг в друга снежками. Возможно, те комнаты, окна которых выходили в сад, не были заняты слугами. Или же слуги, которые могли это увидеть, не удивились бы… Полно, да много ли таких слуг? Разве что Маркус. То ли есть он в этом доме, то ли нет.

Я подумала, что Маркус не слишком удивится, увидев, как я открываю дверь на веранду. Может быть, старик ждал, что однажды я пойму, что вышла замуж не за того человека, которого вообразила. Может, он загадал, случится это до или после его смерти. Призрак усадьбы или ее хранитель.

Маркус не удивился. Он проводил меня взглядом и поплелся к выходу из комнаты, спрятав лыжи под какой-то дерюгой. А я гадала, как мой муж покидает дом так, что для всех это тайна. Стало быть, не для всех.

Доктор заметил меня, но не подал виду. Он даже не подмигнул мне, лепя снежок, а потом, отвлекая внимание лорда Вейтворта от меня, бросил его немного мимо цели, не попал, рассмеялся, получил снежком в ответ, и я поняла, что тоже принимаю участие в этой игре.

Холод, кусавший руки, мягкий и липкий снег под пальцами, твердеющий от тепла ладоней, искренний смех – я кусала губы, чтобы не выдать себя, чтобы мой муж не увидел меня раньше срока, и, конечно, бросок у меня не вышел, снежок не долетел, вяло шлепнулся, но лорд Вейтворт все-таки обернулся.

Мои губы плясали в неверной улыбке, я лепила новый снежок, а мой муж стоял, опустив руки, и смотрел на меня так странно, что я не могла разобрать, разрешает ли он отточить мое неумелое мастерство или ждет, что я одумаюсь, и не могла решить, что мне делать. Руки разжались сами, недолепленный снежок упал под ноги, а лорд Вейтворт сделал шаг вперед – и я, окончательно потеряв рассудок и чувство реальности, кинулась по сугробам в его объятия.

Или это был вовсе не снег, а осколки достоинства, ошметки чести, белоснежная ветошь гордости, обрывки воспитания, все, что я разметала в клочья и развеяла по ветру. Пусть летит.

Я промокла и потеряла туфлю, я была в одном платье, но за эти шаги я разрушила все сомнения. Лорд Вейтворт подхватил меня на руки, негромко смеясь, и я увидела, как доктор, широко улыбаясь, отступает к дверям на веранду.

– Вы невероятная, Кэтрин.

– Вас долго не было.

– Вы знаете, что я нашел в том доме?

– И знать не хочу, – соврала я, утыкаясь в его плечо. Пусть он сжимает меня в объятиях вечно. – Главное, что вы вернулись.

– Вы замерзнете.

Я помотала головой, но мой муж нес меня к дому, и у меня не хватало смелости сказать ему, что там, возможно, он не сможет держать меня на руках.

– Браконьеры, Кэтрин. – Я прижималась к нему и не видела, но слышала, как он поднимается на крыльцо. – Я заглянул в хранилище. – Вот, значит, как называется та самая комната, в которой я видела пятна. – Там пятна крови, которые могли остаться от крупного зверя. Как говорит Льюис, улики не лгут…

Лорд Вейтворт опустил меня на пол, но не разжал рук. Я все еще находилась в его объятиях и не хотела делать ни шага в сторону.

– Там… какая-то тряпка из нашего дома, – еле слышно проговорила я. – Мне стоило сказать раньше. Старая скатерть или что-то такое… с гербом.

Чувство страха сильнее и ярче, чем чувство спокойствия. Чувство страха гонит вперед, придает сил бороться за жизнь. Спокойствие – штиль, безмятежность, тихая песня в храме на Возрождение, только глаза становятся влажными от ощущения защищенности и ожидания чуда.

– Я очень виноват перед вами, Кэтрин. Не спорьте, есть еще кое-что, что я вам пока не сказал. Мне нужно собраться с духом.

И сказка кончилась. Мне казалось, на моих глазах слезы уже не от счастья. Как мало нужно, чтобы научиться ценить краткий миг, и как долго потом он будет тлеть в воспоминаниях, не давая покоя. Я услышала, как кто-то – Маркус, конечно – неслышно положил передо мной потерянную туфлю.

– В чем бы вы ни признались, милорд, я прощу вас, – прошептала я, отворачиваясь. Слеза предательски сорвалась с ресниц, и я прикрыла ее необдуманным обещанием.

В этом был долг жены, но не в долге суть. У всего есть цена, у моего сердца тоже. Стерпится – слюбится, уверяли меня, не бывало еще, чтобы со временем не слюбилось, но насколько же мне было бы проще с тем лордом Вейтвортом, которым он был сначала. Власть, принуждение, наказание. Сейчас все было не так.

Он не остановил меня, а я металась по коридору, не зная, куда деть свою боль. На кухню? Еще не время. В мою бывшую комнату? Там слишком холодно для меня, озябшей, как глупо было так выбегать на снег.

И лишь потому, что мне нужно было переодеться, я вернулась в свою новую спальню и решила, что здесь тоже должен быть шнурок для вызова слуг. Я даже нашла его в обычном месте – над кроватью – и дернула неуверенно, полагая, что Маркус вряд ли услышит. И тут же подумала, а в самом ли деле он дряхл и глух, или мне только кажется – или мне показали то, что я должна была знать.

Что лорд Вейтворт имел в виду? Есть еще кое-что, что он мне не сказал, но ведь он не сказал мне многое. Больше доктор поведал о нем, чем он сам.

Джеральдина явилась на мой звонок, хмурая и уставшая, и так же, как Юфимия с утра, была неразговорчива, но исполнительна. Я переоделась, отослала ее и сделала то, что хотела – открыла шкатулку и проверила, все ли там на месте.

Насколько я могла судить – ни Юфимия, ни Джеральдина не покусились на драгоценности. Не то чтобы я ждала этого от крестьянок, но они могли предположить, что я не помню все украшения, – и все же остались честны. Им достаточно платят? В этом доме они за несколько лет получат денег намного больше, чем стоит мелкая побрякушка, а за проступок их могут отправить на работы гораздо тяжелее. Господская усадьба – предел мечтаний, таким местом дорожат.

Все имело под собой объяснение, кроме, наверное, одного.

Речь не о моих странных чувствах, скорее всего, безответных. Мой муж по понятной причине рад, что я не бегу от него и готова к отношениям более близким. Загадка охотничьего домика разрешилась легко, я могла сама догадаться, когда услышала о браконьерах, стоило сложить два и два – пятна крови, которые не оставили бы зайцы и лисы. Более крупные, сильные и опасные звери, которые приносят по одному детенышу… Медведи? Этот мех ценился в городах, его продавали в огромных количествах, и это была королевская монополия на торговлю. Справиться с крупным зверем сложно, но молодое животное – легкая добыча для опытного охотника.

Кто же из нашего дома… Филипп? Он был охотником.

Я убрала шкатулку, открыла дверцу шкафа, провела рукой по своим платьям. Было странно видеть мужскую одежду рядом с женской, будто в театральной костюмерной, где все эпохи перемешаны, а мужчины играют женские роли, и наоборот.

Женские роли. Опять я подумала, что отношения моего мужа и доктора были… не так однозначны. И если доктор подталкивал меня к мужу, возможно, они тяготили его.

Филипп. Что же было в его рассказе такого, что сейчас билось в памяти, что казалось мне непонятным уже тогда, только сил у меня не было вдуматься?

Он заметил следы, когда торопился в усадьбу, а я бежала впереди. Шел снег, разве их не должно было замести сразу? Филипп бы увидел меня, неужели нет? Что же он рассказал мне наивную басенку для глупой леди, перепуганной и уставшей?

Выстрел, который я слышала. Филипп в кого-то стрелял, или нет, он сказал, что не рассмотрел, кто это был. Отпугнул, зверь здесь пуганый…

И тот, кого он убил после. Это был точно не зверь, не медведь, медведь зимой, разбуженный, злой, не стоял бы спокойно, он разорвал бы нас в клочья обоих.

Кто-то…

Это был человек? Браконьер? Филипп убил его, пока тот раздумывал, пока он ничего не сказал, молчал, потому что увидел меня?

Я убеждала себя, что не должна в это впутываться. Мой муж разберется, он знает, что делать, мои потуги смешны и никчемны, но если то, что мне известно, может чему-то помочь?

Одна из старших сестер, чей муж был уродлив, стар, богат и щедр, подарила нам как-то игру. Картину, которую нужно было собрать из множества мелких частей, и мы проводили дни, возясь на полу, толкая друг друга локтями, едва не визжа от восторга, когда несколько деталек подходили друг к другу и появлялся долгожданный узор… мы были детьми, нам было простительно. И как же мы волновались, что одна деталька, может быть, пропала, что ее забыли положить к остальным, что картина будет неполной…

Когда я уезжала из дома, она висела на самой широкой стене в нашей спальне. Отец пригласил мастера, и из нашей игры получилось настоящее украшение комнаты. Если бы меня спросили, я сказала бы, что это единственное, что хочу забрать с собой, но не могу, потому что младшие сестры должны помнить время, когда жила вера в милое волшебство, и единственный страх, который мы знали, – что одной детальки не хватит и ничего не сложится. Детский страх, и счастливы те, у кого он навсегда остается главным.

Я решительно постучала в дверь кабинета. Открыл доктор и отступил, давая пройти, но медлила уже я, собираясь с духом, чтобы войти.

– Милорд… я думаю, это Филипп. Он охотник, ему ничего не стоит… – Я осеклась. Ведь я собиралась обвинить человека, который рисковал ради меня многим. – Там… когда мы возвращались…

Как было бы просто, если бы лорд Вейтворт вспылил и выставил меня вон, но он внимательно слушал. В кабинете опять пахло докторским табаком, даже дым висел, и его можно было собрать в ладони.

– Я думаю, что Филипп убил человека.

Мой муж переглянулся с доктором.

– Вы еще что-то знаете, миледи?

Я помотала головой. Да и это не знания, так, догадки, зыбкие, как терпкие ленты дыма под потолком.

– Я нашел это тело, миледи. Почему я и задержался. Воронье не обманешь, но и звери там побывали… Не знаю, кто это, кто-то из местных крестьян, к счастью, не королевских.

– Я хочу съездить в храм, – вырвалось у меня. Лучшее, что я могла сделать – сесть за ширмой, прочесть молитву, излить душу единственному человеку, который поделится с одними лишь Ясными тем, что услышит от меня. И Ясные скажут нам обоим, как мне быть.

Что я только что сделала? Открыла истину, оговорила невинного, совершила благо или преступление? Я шла сюда за облегчением, а взамен получила чувство вины. Человеком ли был тот, кого сейчас клевали голодные вороны, в тот миг, когда Филипп оборвал его жизнь или, может, мучения?

Лорд Вейтворт кивнул. Желание посетить храм – обычное, правильное. Там все слезы останутся скрытыми от чужих глаз и все тревоги разделятся с теми, кто ласкает взором заблудший мир.

– Непременно, миледи. Отец Джордж – хороший человек.

К нему кинулась за спасением Юфимия, хотела добавить я, но я и так сказала уже слишком много. Лорд Вейтворт и доктор ждали, пока я уйду, и я не стала испытывать их терпение.

Навстречу мне бежала запыхавшаяся Джеральдина.

– Его милость занят? – выдохнула она. – Миледи, ох, и доктор, если там доктор, он нужен, скорее, очень!

Никто не кричал – скверный знак. Впрочем, кричать было некому, разве что мне. Джеральдина скрылась в кабинете, закрыв плотно дверь, и хотя она спешила за помощью, никто не показывался. Минуту, другую…

Потом выскочил доктор, пробежал мимо, взъерошенный и встревоженный. Лорд Вейтворт тоже вышел, остановился рядом со мной.

– Вернитесь к себе, миледи. Прошу, это важно. Джеральдина побудет с вами.

Еще несколько дней назад я не раздумывая исполнила бы все. Нынче мной владело упрямство, новое, незнакомое чувство, с которым я не знала, как справиться, – как не знала, как справиться со всем остальным.

Раньше мне было проще, все подчинялось правилам и традициям, и не нужно было ловить себя, блуждающую впотьмах. Стоило лишь вспомнить, как надлежит поступить, чтобы не быть осужденной – в лицо или за глаза.

– Я имею право знать все, что здесь происходит, милорд. Это касается вас, а долг жены – быть рядом с мужем, – вырвалось у меня.

– Вот как, – пробормотал лорд Вейтворт не то с усмешкой, не то с удивлением. – «Следует ли он тропой добра или зла, следует и она за ним, и принимает на себя он грехи свои и ее»?

– Заповеди, песнь сто третья, – кивнула я. – Помните продолжение? «Принимает и она на себя его грехи, и перед Ясными держат ответ не за грехи, но за любовь свою».

Заповеди, Откровения Ясных, священные песнопения. В них изложена вся мудрость божеств, к чему еще что-то придумывать, где хоть в одной из песней сказано то, что я должна быть удобной и беспрекословной, но цитата священной песни получилась признанием.

Очень некстати, но лорд Вейтворт не понял или не стал заострять внимание, или его поразило, что я хочу поговорить со священником только сейчас, когда давно бы пора. И не я первая вспомнила Заповеди.

– Филипп вернулся, он ранен, но это был зверь, миледи. Думаю, браконьеры все-таки подняли шатуна. Вернитесь к себе, прошу вас.

Джеральдина терпеливо ждала, я стояла в коридоре, глядя в окно – скоро опустятся сумерки, а потом придет ночь, и, возможно, в словах моего мужа был намек на то, что эта ночь принесет нам нечто, что один из нас ждал. Пусть это была я, но из книг я отлично знала, что может женщина сотворить… Приличествует леди провоцировать мужчину на близость? Мыслимо ли, чтобы я сказала о том, что чувствую? Нет и нет, и не так я еще позабыла себя, чтобы осмелиться это исполнить, но представлять себе это мне не мог запретить никто в целом мире.

Я сочла греховные мысли приятными, назвала желания небезнадежными, осознанно допустила, что поведу себя как падшая женщина. Больше того, я решила, что не скажу об этом священнику, ни к чему ему об этом знать. Покаяние ни к чему, Тьма небрежно поманила меня, и мне в ее мраке понравилось.

Леди Кэтрин Вейтворт скончалась, и надо сознаться, и я не испытывала ни капли скорби.

– Я приготовлю вам ванну, миледи, доктор сказал, что вы были на улице легко одетая. Стоит погреться и выпить отваров.

Я собиралась возразить, что меня ждут кухня, Томас и Джаспер, и Алоиз, как мне показалось, охотно сдаст свои рубежи и присоединится, но Тьма хохотала вдали, подсказывая, что делать.

– Да, приготовь.

Я подождала, пока Джеральдина скроется в ванной комнате. Я уже успела заметить, что там стоит одно из новейших изобретений – я видела такое в покоях настоятельницы убежища Ясных созданий, герцогини и доброй знакомой моей мачехи. Летом – вода, а зимой – снег наполняли огромные баки на крыше, и палящее солнце или печные трубы согревали их. Я спросила – как же непритязательность прячущихся и презрение к благам мирским, и мне, конечно, мачеха едва не влепила пощечину, а настоятельница перехватила ее руку и объяснила, что Ясные и только они дают разуму человека волю и все, что на благо душе и телу, исходит от них… Я мало что поняла тогда, кроме того, что нет ничего в этом дурного, и дело вовсе не в том, что настоятельница богата, как сам король, и скрывается от лишнего внимания в этих стенах…

Так что Джеральдина должна была провозиться долго. Когда она загремела печной заслонкой, я выскользнула в коридор.

Подслушивать – низко, мерзко, недостойно леди, но вместе с тем – простой и изящный способ узнать то, что кто-то пытается скрыть. Не зная, что ты так близко, никто не лжет никому о тебе, не это ли нужно?

Я так услышала, что мой муж боится меня…

Я пробежала до конца коридора, где располагались комнаты слуг. Одна дверь была приоткрыта, и я заглянула туда, напомнив себе, что в моем доме нет для меня запретных мест.

– Тс-с! – Томас не удивился, но подал мне знак, чтобы я молчала, а затем припал ухом к стеклянной посудине, приставив ее к стене.

– Что ты делаешь? – изумилась я.

Томас мне не ответил. Он был весь внимание – настолько, что я пожалела, что больше такой посудины в комнате нет… Но я ведь была здесь хозяйкой?

– Пусти меня, – приказала я, понимая, что он не посмеет перечить. Томас и в самом деле отдал мне посудину, и я приникла к ней так же, как только что делал он.

Но, к моему величайшему огорчению, я ничего не услышала толком.

– Тут нужен навык, ваша милость, – прошептал Томас. – А мы часто подслушивали постояльцев.

Я разочарованно кивнула. Да, когда мы останавливались в постоялых дворах, мачеха постоянно предупреждала – у стен есть уши. Все, кто работал в таких местах, были осведомителями полиции, от хозяев до мальчиков на побегушках. Томас подмигнул мне, забрал посудину и принялся слушать.

– Это зверь какой-то, – быстро и очень тихо поведал он. – Доктор так говорит. Рана серьезная, но не глубокая, однако Филипп не разрешает ее осмотреть. Ему плохо.

– Он умирает? – спросила я, поразившись своему равнодушию. Потому что я могу быть права, и не Летисию он искал, а разбойничал, за что поплатился.

– Нет вроде бы, но так-то кто знает.

Мы помолчали.

– А зачем ты слушаешь?

– Потому что могу? – смешно пожал Томас плечами. – Ваша милость, меня же туда не пустят.

– Где ты был? – перебила я. Момент для вопроса получился подходящий и неуместный одновременно, но я должна была знать.

– В село бегал, миледи, только его милости не выдавайте, там одна женщина родит скоро, а она добрая, я ей разного вкусного с кухни отнес, что его милость и вы не доели.

Я вспомнила, как мялся Джаспер, когда я расспрашивала его, и уточнила:

– Джаспер тоже собирал угощение?

Разумеется, Томас не выдал друга, но по смущенной улыбке я все поняла и ругать их за это никогда бы не стала.

Томас посерьезнел, слушая то, о чем говорили за стеной. Я насторожилась.

– Что там такое?

– Э-э… я не разобрал. Очень тихо бормочут.

Томас еще не умел врать, а может, не счел нужным скрывать от меня: он врет, потому что не мое это дело. Так не солгал ли он о причине, по которой бегал в село? Ночью, конечно, чтобы об этом никто не узнал… после того, как исчезла Летисия?

Я поднялась и вышла в коридор. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и я подосадовала, что потеряла время в комнате Томаса. Жизнь учит быть умнее, укорила себя я, и подсказывает осмотреться, а не брать бездумно то, что лежит прямо перед тобой.

– Завтра уймется, – услышала я голос лорда Вейтворта. – Завтра срок.

– Не уймется, ваша милость, на небо-то гляньте… – Слова Филиппа я разбирала с трудом. – Доктору только скажите, что не надо меня так… Зверь – он или до смерти задерет, или потреплет, так впервой мне, что ли, оклемаюсь. Выпить бы.

– Принесите ему выпить, – неожиданно покладисто согласился лорд Вейтворт. Доктор, судя по всему, стал возражать, но я уже не слушала, потому что мне пришлось метнуться в тень, в простенок, и я порадовалась, что этот коридор освещался слабо, а на мне было темное платье. Крадусь как воровка, прячусь во мраке, Тьма властвует надо мной, и нет мне возврата к свету чертогов.

Пожалуй, и общество отца Джорджа мне уже ни к чему.

Кто-то затопал по коридору – Джаспер, а мне нужно было возвращаться, пока меня не хватились. Зверь, значит, это был зверь. Несчастное животное, защищавшее свою жизнь.

Джеральдина могла доставить мне неприятности, поэтому я заглянула на кухню, где Алоиз, чуть не плача, наливал Джасперу в бокал вина.

– Хочу теплое молоко со взбитым желтком и пряностями, – капризно потребовала я.

– Пошел вон, – сказал Алоиз Джасперу и повернулся ко мне. – Подумайте только, миледи, переводить такое вино на это вот отребье. Спросите меня, я скажу, на месте его милости держал бы я этого Филиппа подальше от дома. Сейчас все сделаю, ваша милость.

Джаспер убежал. Я присела на шаткий стульчик.

– Почему? – наивно спросила я.

Алоиз задумчиво посмотрел на яйцо, ловко разбил его, и ему не понадобилось никаких приспособлений, чтобы отделить белок от желтка. Мне осталось лишь восхититься.

– Бывший охотник, – ворчал Алоиз. – Как такие на любой постоялый двор приедут, полиция тут как тут. От того, кто шастает по лесу как по дому, всего можно ждать. Ходит бесшумно, ветка не треснет, половица не скрипнет, а потом у приличных господ пропадает что-нибудь. А думают все на нас, поваров, да на прислугу. А полиция за ними гоняется, да разве охотника сыщешь.

– Пусть Джаспер принесет мне молоко с желтком, – сказала я, поднимаясь и не отвечая на пылкую речь о Филиппе. – Или я пришлю за ним Джеральдину.

Не одна я подозревала Филиппа в том, что с ним что-то неладно.

Алоиз не ответил – руки его так и летали, взбивая желток венчиком, и я подумала – как было бы славно, если бы он поделился со мной своими секретами! Может, он сменит гнев на милость и на кухне я стану желанной гостьей.

– Если изволите, ваша милость, я на праздник гуся запекать буду… Рецепт мне учитель мой передал, никто так больше не готовит. Мальчишкам рановато, да и руки у них кривые, а вам расскажу.

Это была попытка задобрить меня или что-то иное? Но я кивнула, хоть и немного растерялась, и удалилась к себе. Никто не умеет читать мысли, Алоиз не исключение. Он хотел заручиться благосклонностью хозяйки, раз уж не представлялось возможным выставить ее из кухни, либо же пытался загладить свои слова про Филиппа.

Но ведь он сказал что-то важное. Что? Я тряхнула головой, потому что готова была видеть откровения в любом случайно брошенном слове. Но это никуда не годилось, потому что могло завести меня слишком далеко.

Джеральдина встретила меня недовольно.

– Вода остынет, ваша милость, тут видите какая система, не нагреть: как налилось, так налилось. А вы, не приведи Ясные, заболеете, вот тогда милорд меня прикажет высечь.

– Он когда-нибудь кого-нибудь приказывал высечь?

Джеральдина замялась, разворачивая полотенца и делая вид, что она не выдумывает ответ на мой вопрос, а занята так, что не может отвлечься и на секунду.

– Господа всегда секут слуг, ваша милость. А как еще нам ум вбивать, мы же люди простые. А как высекут, так и поумнел.

– Так приказывал или нет?

– Я не знаю, миледи, но я же в дом только пришла.

Она помогла мне раздеться, и отчего-то в ее движениях чувствовалось нетерпение. Я подумала, что она просто устала, у нее тоже была беспокойная ночь, возможно, бессонная, но, несомненно, страшная.

– Можешь отдохнуть, если хочешь, – предложила я.

– Его милость приказал быть рядом с вами, – проворчала Джеральдина. – Ох, тут на платье воском капнуло, позвольте, я почищу его.

– Ты можешь поспать со мной в комнате, – тоном, не допускающим возражений, заявила я. И если бы кто спросил, что мной двигало, откуда родилось такое упрямство, я не ответила бы сама. – Пока милорд не придет, потом встанешь и уйдешь.

– Только платье ваше почищу, ваша милость, и сразу приду.

Вода в ванне была приятно горячей, и меня понемногу разморило. Я слышала словно сквозь сон, как кто-то ходил по спальне, и нежилась, лениво полоская мочалку в воде и пробуя разные ароматные мыла. Сколько их было, не передать, – и внезапно меня осенило, что их положили специально, ведь их не было здесь еще с утра и не было в моей ванной. Мой муж так распорядился или…

Я выскочила из ванны так быстро, что вода расплескалась по полу. Я попыталась судорожно замотаться в полотенце, которое оказалось слишком маленьким, и, негодуя, схватила и встряхнула простыню. Мой муж в любой момент может войти сюда и увидеть меня в чем мать родила!

Пугало меня это или…

Были слова, которые я мысленно боялась произнести в том самом, запретном смысле. Они оставались даже сейчас, когда, казалось бы, я уничтожила все условности. «Приятно возбуждена» в предвкушении праздника, но не в ожидании мужа, не так ли?

Были вещи, которые я не осмеливалась проделывать, в отличие от моих сестер. Я знала об их непристойностях и молчала перед священником, ощущая жгучий, убивающий стыд, и готова была пасть во Тьму, но не признаться в ужасных мыслях – и тем более в намерениях. Нам всем снились позорные сны, но сестры делились ими друг с другом, я же краснела и убегала. Всему был предел, моей смелости перед ликами Ясных – тоже.

Наверное, часть моей жизни прошла, пока я пряталась под одеялом.

Я осторожно выглянула в спальню. Никого, Джеральдины тоже не было. Я нахмурилась, но решила, что пятно потребовало больших усилий и ей пришлось пойти за утюгом. Зато на столе стояло молоко, и я сделала пару глотков…

И тут же выплюнула обратно.

Я понимала, что рецепт у каждого свой, что Алоиз мог добавить туда что-то мне незнакомое. Я осторожно понюхала молоко, и в нем явно присутствовал странный запах. Как будто какая-то трава, которой в нем совершенно не место.

Алоиз хотел меня отравить?

Я села на кровать, как была, завернутая в простыню, и задумалась. Теперь, когда опасность сделалась явной, я в умозаключениях забрела в тупик. Алоиз усыпил мою бдительность предложением приготовить гуся на праздник, а потом добавил яд в молоко? Но он должен был понимать, что кандидатов на плаху не так уж и много. И Джаспер видел, что я приходила, и кто-то еще мог заметить, как я захожу на кухню.

Я быстро вытащила из шкафа самое простое и теплое платье – все же тело было распарено, я и в самом деле не хотела простыть, – кое-как натянула его и, взяв стакан, отправилась выяснять. В коридоре не было никого, на кухне мыли посуду Джаспер и Томас, и Алоиз, чему-то очень обрадованный, читал потрепанную поварскую книгу.

– Ваша милость, мясо оттаяло, – только и сказал он, а потом широко раскрытыми глазами уставился на стакан в моей руке. Все, что я поняла – он не удивился моему появлению, но заподозрил неладное потому, что я пришла и принесла молоко обратно. – Что-то с молоком, миледи?

– Отпей, – велела я, поставив стакан перед Алоизом.

– Что-то не так? – забеспокоился он. – Ваша милость, я сам его принес. Мальчишки даже не прикасались, паршивцы.

– Что ты туда добавил?

– Молоко, яичный желток, сахар, корицу, – перечислял Алоиз. – Это то, что излишками только портить, ваша милость, но если вы знаете иной рецепт…

– Чем оно пахнет?

Томас и Джаспер бросили недомытую посуду, подошли к нам, и лица у них были взволнованные. Алоиз насупился, взял стакан, понюхал, нахмурился еще больше.

– Как отвар какой-то, миледи, – наконец сказал он. – Это кому же в голову пришло?.. – Он осекся, пожал плечами, поставил стакан обратно. – Эти два паскудника на кухне были…

– Можно? – спросил Джаспер и, не дожидаясь позволения, протянул руку к бокалу. Он тоже не стал пить, понюхал, вопросительно посмотрел на Алоиза, и тот кивком разрешил ему говорить. – Это… трава такая, не помню, как она называется, матушка моя ее часто пила. Но если у ее милости сон плохой, то лучше другое…

– У меня хороший сон, – перебила я. – Так это снотворное?

– Да. – Джаспер говорил как бы не со мной – с Алоизом – и продолжал смотреть на него. Что-то было неладно настолько, что он предпочел найти союзника в человеке, который не ставил его ни во что. – Сильное. Матушка долго болела.

Алоиз поднялся и хлопнул рукой по столу с такой силой, что злосчастный стакан подпрыгнул, и разразился длинной и яростной тирадой на незнакомом языке. Некоторые слова Джаспер и Томас, скорее всего, понимали отменно, потому что их значение заставило обоих поварят покраснеть.

– Пусть его этот стакан, – и Алоиз опять перешел на родной язык, лающий и суровый, но на этот раз ненадолго, – а я посмотрю, кто посмел испортить мое блюдо и еще причинить неудобства ее милости. Да чтобы моя стряпня кому аппетит портила! Джаспер, возьми молоко, подогрей и сделай ее милости новую порцию, да смотри у меня, чтобы не подгорело, а то взгрею!

Оглушительно топая, что у него, должно быть, выражало крайнюю степень гнева, он вышел из кухни вместе со стаканом, а я села на присмотренный ранее стульчик, скинув с него полотенце на пол.

– Кто это мог сделать, ваша милость? – испуганно спросил Томас. – Вы такая милая!..

– Думай, что говоришь, – непритворно возмутился Джаспер и отвесил ему подзатыльник. – Простите его, миледи, он еще мал и совсем неразумен.

Неразумен, подумала я и усмехнулась, и мне показалось, что Томас прекрасно понял, к чему была эта усмешка. Еще бы, ведь я имела случай убедиться своими глазами, насколько он простодушен и неразумен. Джаспер, я была уверена, это тоже отлично знал и решил поучить товарища манерам…

Но если не Алоиз добавил мне снотворное в молоко и не кто-то из поварят, то кто? И зачем? Кому нужно, чтобы я спала крепким сном? Моему мужу?

Еще пару дней назад я не затруднилась бы ни на мгновение с ответом. И согласилась бы, что так даже лучше. Но сейчас, когда лорд Вейтворт целовал меня, держал меня на руках, за что-то просил прощения? Я ведь сказала, что заранее прощаю его за все!

– Подождите меня, я скоро вернусь, и будем готовить, – пообещала я, твердо зная, что мне не до котлет.

Я метнулась в коридорчик, в который выходили двери каморок слуг. Летисия пользовалась особой привилегией, ее комната находилась в другом крыле, а сюда она меня и не водила… Вот комната Томаса и, наверное, Джаспера, они должны жить вместе, здесь лежит Филипп… Я хотела зайти, но из-за закрытой двери не доносилось ни звука, значит, он спал, и ни к чему было его тревожить. И незачем, напомнила себе я. Где-то здесь должны были поселить Джеральдину.

В коридоре было совсем темно, и свет, возникший на стене в нескольких шагах от меня, заставил меня шарахнуться в сторону. Но это оказался всего лишь Маркус, зажигающий свечи. И он был глух, а может, нет, спрашивать его, где комната Джеральдины, я не стала, и объяснять свое появление также не была намерена. Я хозяйка в этом доме и хожу где хочу.

Из-под одной из дверей пробивалась полоска света. Я задержалась и обернулась на Маркуса, но он шел, не обращая на меня никакого внимания, и зажигал свечи на стенах. Мне показалось, он даже меня не увидел.

Войти или повременить? Почему Джеральдина занимается моим платьем в своей комнате? Есть большая прачечная недалеко от кухни, Летисия показывала мне ее, там есть утюги и доски.

Я распахнула дверь и замерла на пороге, хотя ничего особенного не увидела.

Мы тоже таскали платья мачехи, когда та была в отъезде, и примеряли их, воображая себя богатыми светскими дамами. Что говорить, тем, кто плохо знал нашу семью, а таковых было довольно, отец умел пускать пыль в глаза. Может, благодаря этому умению он выдавал замуж всех дочерей, а еще потому, что свахи получали немалый барыш за то, что искали нам женихов и проводили сговоры…

– Кто тебе позволил? – спросила я. – Ты для этого взяла мое платье?

Оно ей шло, возможно, больше, чем мне. Девушка без манер, без воспитания, с грубыми руками, резким голосом – когда не пела, но надо же уметь и говорить, – и как же много новых чувств я обрела за короткое время.

Зависть? Ревность? Как назвать то, что стиснуло горло, я не знала, но оно не давало дышать. Гнев? Я с трудом удержалась, чтобы не дать Джеральдине пощечину.

Привычное развлечение для прислуги. Горничные в доме отца, я не сомневалась, точно так же мерили наши с сестрами платья. Джеральдина смотрела в пол, но я не думала, что она боится взглянуть мне в лицо.

– Ты много себе позволяешь, я велю тебя высечь.

Мне почудилось или по ее губам скользнула улыбка?

– Что ты подмешала мне в молоко, дрянь?

Снова ни слова в ответ. Я ведь не говорила ей, что мне принесут молоко, значит, она решилась спонтанно. Из-за того, что я предложила ей спать в моей комнате? Мелкая месть за что-то? И как бы она выкручивалась, если бы я ничего не пила? Она хотела приготовить отвары, стало быть, снотворное подлила не она?

Ее комната, точнее, та, которую она занимала, была небольшой и абсолютно безликой. Такими бывают номера в постоялых дворах, где жильцы меняются ежедневно, где расторопная горничная протирает полы, меняет белье и смахивает пыль каждое утро. Заправленная узкая кровать, окно с короткой занавеской, и за ним уже смеркается, стул, убогий столик прижат к стене, лики Ясных, и…

– Это ты зачем взяла?

Я схватила свою доху, которую только что заметила. Как бы я ни изничтожала в себе несчастную леди Кэтрин, как бы ни отрекалась от нее, оставалось достоинство, последние крохи. Кричать на прислугу, как какая-нибудь мещанка, краснеть от собственных воплей, терять лицо недопустимо даже для нетитулованной дамы. Есть то, что я могу скрыть от всех, как те мои мысли о лорде Вейтворте, есть то, что я увижу в собственном отражении и простить себе уже не смогу.

Обыскивать комнату в поисках украшений, которые Джеральдина наверняка взяла из моей шкатулки, я тоже не собиралась. Сообщить полицейским? Бесспорно.

– Юфимия, – все равно голос мой дрожал от прорывающейся наружу злости, – тоже что-то украла и сбежала? Я потребую, чтобы твою комнату обыскали! Дрянь!

Если бы Джеральдина набросилась на меня, я бы сдалась. Она была крепче, сильнее, выносливее, – разве можно сравнивать крестьянскую девку и леди, пусть эта леди мыла полы и посуду и штопала собственные чулки. Но она стояла, по-прежнему глядя в пол, и, конечно, сознавала, что мои угрозы осуществятся. Она потеряет место в этом доме, но после того, как она подсыпала мне какую-то усыпляющую гадость, я не то что возражать – я настаивать буду на том, чтобы лорд Вейтворт выкинул ее за ворота.

На комнатах, в которых постоянно не жили, ставили задвижки – всегда – со стороны коридора. Еще одна защита от тех, кто проникает в чужие дома, на этот раз через окна. Я захлопнула за собой дверь и быстро, пока Джеральдина не успела опомниться, пропихнула задвижку в пазы. Меня знобило, не знаю, крылась ли причина в том, что я была после ванны, а крыло для прислуги отапливалось много хуже, чем господское, или в том, что я испытала за эти дни не только страх, отчаяние и вожделение, но еще и гнев. Мерзкое ощущение.

– Дрянь, – прошептала я, заворачиваясь в доху, и почти побежала по коридору. Мой муж непременно должен об этом узнать.

– Милорд ждет.

Я первый раз услышала голос старого слуги. Глухой и гулкий, он говорил как будто в пустое дупло.

– Чего стоишь, глупая девка, беги в карету, живо!

Я сказала себе, что если позволю о чем-нибудь думать, то мысли парализуют меня на месте. Их слишком много, их не должно столько быть, ни один человек не в состоянии вынести этот ужас. Милорд, мой муж, ждет служанку в карете? Здесь все еще темно, Маркус стар, он перепутал нас – или так и не понял, что я была в крыле для прислуги. И моя доха – быть может, он знал, что ее взяла эта мерзавка.

«Мой муж ее ждет?»

Пока Джеральдина не сообразила, что я заперла ее… Уже сообразила, я услышала сильный удар и понадеялась, что Маркус в самом деле глухой. Накинув на голову капюшон, который я ненавидела, почти потеряв возможность оглядываться по сторонам, я кое-как выбежала из дома и подбежала к карете, и кто-то – проклятый капюшон! – услужливо открыл мне дверь.

Я держала голову низко и видела только сапоги лорда Вейтворта. Я думала, что это его сапоги, ведь взглянуть ему в лицо значило себя тут же выдать. Карета тронулась, я отвернулась к окну, а когда мы проезжали в ворота, я увидела, как на крыльцо выскочил Маркус, размахивая руками, за ним – Джеральдина, она побежала за экипажем, споткнулась, упала, запутавшись в длинной юбке, и я лишь подумала мстительно – платья в пол, одежду истинных леди, надо уметь носить, двуличная дрянь.

Карета стояла на полозьях, как санки. Мне доводилось ездить в такой лишь однажды, когда я была маленькой девочкой, и сейчас мне безумно хотелось откинуться на спинку сиденья, сорвать с себя капюшон, забыть обо всем на свете и насладиться ровным бегом экипажа по снегу. Кем бы ни был каретный мастер, которого привел Филипп, свое дело он знал. А меня тянуло сбежать ненадолго. Перестать притворяться, вдохнуть полной грудью и попросить, чтобы Виктор – лорд Вейтворт, мой муж – просто взял меня за руку.

Лорд Вейтворт не заметил суматохи. Никто не пытался остановить нас, и я задумалась почему. Крики слуг ничего не значат? Кроме нас и того, кто открыл ворота, в усадьбе – во дворе – никого больше нет? Этого быть не могло.

Снегу наметало достаточно, и лошадям бежать было и легче, и сложнее одновременно. Подковы их не скользили по льду, но пробиваться по занесенному тракту непросто, и скорость наша была невелика. Я все еще не поднимала головы, но была уверена – мой муж напряжен и взволнован. Это чувствовалось по тому, как сильно он стиснул руки. Единственное, что я видела – его крепко сжатые кулаки, так, что костяшки пальцев побелели.

Невозможно, подумала я, чтобы его так тревожило бегство с прислугой, переодетой в платье жены. Даже с замужней крестьянкой – кого удивишь, никто не сочтет это предосудительным. Джеральдине многие односельчанки позавидуют, а для господина развлечение такого рода в порядке вещей. Надоела жена, или находится в тяжести, или в отъезде, или больна, или сварлива. Я помнила реакцию мачехи, если вдруг из кабинета отца выскакивала потрепанная раскрасневшаяся горничная, поправляя одежду. Только невеселый смешок – мол, какая проблема. Блюли нас, молодых леди, могли ударить по рукам или заставить надеть неудобные ночные рубашки, в которых ни повернуться, ни лечь толком, но к чему это все? Чтобы потом, когда мы расстанемся с целомудрием, мы вот так же невесело хмыкали при виде того, как прислуга покидает комнаты наших мужей, пряча в карман дешевую безделушку?

У меня чесались руки откинуть капюшон и доказать лорду Вейтворту, как он неправ, но я медлила. Именно медлила, выжидала подходящий момент. Он должен был обозначить свои намерения. Дорога долгая, а в селе – если они, конечно, направлялись в село, – муж Джеральдины, и не то чтобы он был помехой, но я не знала взгляды самих крестьян. Мужчин, разумеется, – отчего-то казалось, что они принимают измены жен с обреченной покорностью. Есть ли воля самих крестьянок в подобном, и всех ли, могут ли они воспротивиться?

Я вспомнила лицо Джеральдины. Она стояла в моей одежде, упрямо таращась в пол и не отвечая на мои нападки. Может, она считала, что все обвинения, которые я бросила ей в лицо, ничтожны по сравнению с тем, что ей уготовано, или хотела, чтобы я догадалась об этом и пресекла грозящий ей позор? Полагала ли она это позором, раз Маркус напомнил ей, что мой муж ее ждет?

Старый сводник! Мои руки непроизвольно сжались в кулаки так же, как у моего мужа, и я рассеянно переводила взор со своих коленей на его. Да за браконьерами ли гонялся мой муж? Бывший военный, из тех блестящих мужчин, о которых светские дамы украдкой вздыхали и от которых держали подальше своих дочерей.

Лорд Вейтворт убрал руки, отвернулся и принялся что-то искать. Что, я из-за капюшона не видела, но потом он бросил на сиденье рядом со мной какой-то предмет. Я повернулась и протянула руку, но взять не решалась.

– Заряжен, – коротко бросил лорд Вейтворт. Карета замедлила бег.

Что? Нет. Я замотала головой, и вышло это, наверное, для моего мужа внезапно.

– Ты сказала, что умеешь стрелять.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть. Лорд Вейтворт подергал за шнурок, карета остановилась, я увидела, как мой муж быстро вышел, захлопнул дверь, и мы тронулись.

Я оказалась одна посреди леса, если не считать таинственного возницы, в карете, которая неслась неизвестно куда. Или, если быть точной, она ехала довольно медленно, но разве это что-то меняло? У меня был заряженный пистолет, значит, лорд Вейтворт ждал нападения. На что – на карету? Или на леди Вейтворт, вместо которой, как он полагал, была умеющая постоять за себя крестьянка?

Когда мой муж отправлял меня в храм, мы ехали намного быстрее. Что изменилось теперь, кроме того, что прошел снегопад, на экипаже были полозья, мы не везли ценные вещи, со мной не было Летисии, а на козлах сидел не Филипп?

И правильные ли это вопросы, или верный все же – кто в карете, я или не я?

Я откинула наконец капюшон и выглянула в окно. Ясная ночь, облака еще стояли в небе, подсвеченные светом луны, мертвенным и холодным, но они расползались, как тающий снег от костра. Я смотрела как завороженная на белый диск. Он манил, притягивал, звал… Давал мне ответы.

«Завтра уймется. Завтра срок». Что уймется, чему срок? Метель. И срок – срок сбора податей. Лорд Вейтворт сказал – послезавтра, но это было вчера. Значит…

«Не уймется, ваша милость, на небо-то гляньте…»

Я глядела на чистое небо и прекрасно различала россыпи звезд там, где их не затмевал свет луны. Так почему не уймется? Что не уймется – вьюга? Ее не было, когда привезли Филиппа, но я ведь слышала далеко не все. Филипп мог иметь в виду, что метель будет ночью и проехать станет невозможно, или что непогода разгуляется утром, может быть, днем, но помешает добраться до места. Мой муж возразил ему, и тогда Филипп посоветовал посмотреть на небо.

Соврал, бредил от раны или все еще впереди? Я не знала, как охотники предсказывают погоду, я не поклялась бы, что все это ложь, но луна за окном намекала, что есть истина. Если только сейчас и здесь не налетят тучи, не завоет ветер, не завьюжит нас в этом проклятом Тьмой лесу и чудовища из мрака не явятся наконец по наши души. И тихо-тихо, неслышно, как зверь по снегу, подберется ко мне холодная кровавая смерть.

Я взяла пистолет и положила его на колени. Мне никогда не приходилось стрелять, но я знала, как это делать. Охота – развлечение лордов, долг леди – быть с мужем всегда и везде. Мне никто не давал в руки оружия, но старик-полковник, хороший знакомый отца, неоднократно рассказывал нам, как обращаться с дамскими ружьями. Я сомневалась, что полковник хоть раз в жизни стрелял в зверей, слишком добр он был для такого варварства, но знала точно – людей он не щадил.

В чем я не сомневалась, так это в том, что я не Джеральдина. И я не смогу выстрелить ни в человека, ни в зверя.

Я снова выглянула в окно, убедиться, что все еще ясно. Яснее некуда, и где-то за деревьями, голыми, уставшими от тяжелого снега, мне показалось, что что-то мелькнуло. Или кто-то. Тихо, тихо, незаметно, птица или зверь, потревоженный нами.

Зверь здесь пуганый. Да, браконьеры тому виной, но что-то не так.

Это что-то не давало покоя – не наша медленная езда, будто мы ждали кого-то, но и это тоже. Быстро сбросив пистолет на сиденье, я принялась осматривать карету. Пусто, пусто, нигде ничего нет, но если это засада, то на кого? На браконьеров, тогда зачем Джеральдина переоделась в мое платье и притворялась, что она – это я? Как нелепо, крестьяне ее все равно узнают, где уверенность, что они не прикончат и леди Вейтворт, если она убьет одного из них?

Картина, лежащая передо мной, была почти сложена, но я перепутала детали местами. Там, где должен стоять древний замок, раскинулось море, лисы бежали по небу, охотник сидел в башне, а принцесса повергала дракона. Все вышло абсолютно не так.

Почему Филипп не сказал моему мужу, что начнется пурга, когда мы отправились в село в первый раз? Почему он соврал сейчас? Чего он добивался?

Я упала на колени и с трудом подняла тяжелое сиденье. Почему я не спросила лорда Вейтворта, что он задумал? И тут же ответила себе – потому, что ему пришлось бы все отменить и возвращаться. Потому что я была вместо себя, а не крестьянка, которой все было нипочем.

Держать сиденье на весу было тяжело, но я увидела то, что хотела, и опустила его обратно. Мешки, набитые чем-то, и это что-то – или золотой песок, или… или просто песок. Где-то, может, позади кареты, сундук с мехами, и не один, под моим сиденьем, наверное, деньги. Я еду в карете, которая везет сокровище. И браконьеры… Но они не разбойники? Что я знаю о них? Ничего.

Я запуталась. Мне стало жутко. Я опять выглянула в окно – мы проезжали, кажется, там, где остановилась карета в ту ночь, когда все началось, но я легко могла ошибиться. Мы очень медленно едем, крадемся, со стороны это выглядит естественно – или же нет, и только этим тогда можно объяснить, что еще ничего не произошло.

Что?

Еще есть Летисия. Все дело в ней? Это она преследует нас сейчас, это ей нужно дать возможность напасть, это ее должна убить Джеральдина, смогу ли это сделать я? Не смогу. Почему мой муж оказался в карете, зачем он покинул ее в самом начале пути, едва мы отъехали от усадьбы, бросил меня одну, кого он хотел запутать? Сколько вопросов, и мне никогда не найти ответ.

Кто ходил по комнатам, кто капал кровью? Эти пятна заставили моего мужа отправить меня в село. Ему стало страшно, но почему? Он ночевал со мной в комнате. Он уходил выслеживать браконьеров.

Пятна оставил тот, кто мог войти в дом, контролируя себя, тот, кто искал причинившего ему боль.

Пятна мог оставить тот, кто умеет ходить бесшумно.

Никто не сказал мне, что это разные люди. Это мог быть один человек.

И был один, несомненно, и я безжалостно перемешала детальки картины, быстро складывая их снова.

«Спросите меня, я скажу, на месте его милости держал бы я этого Филиппа подальше от дома».

Алоиз недоговорил.

«От того, кто шастает по лесу как по дому, всего можно ждать».

Или по дому как по лесу. Он мог это иметь в виду. Алоиз не стал пугать меня, но счел нужным предупредить. Или рассчитывал, что я передам его слова мужу и тот услышит меня, раз не слышит других. У леди больше прав, чем у слуг, хотя бы в том, что она может…

Может…

Стать леди-рыцарем?

Ясные, чего они хотят от меня? – взмолилась я.

«Ходит бесшумно, ветка не треснет, половица не скрипнет».

«Половица не скрипнет…»

Кто открыл мою дверь?..

Филипп. Это Филипп.

Кто кричал в лесу в ту ночь? Я не знала. Это звучало как вопль, вой или рев. И Летисия – не была ли ранена она еще тогда, когда выскочила посмотреть, что происходит? В экипаже темно, я могла не рассмотреть на ее руке кровь. Летисия спасала меня не от того, кто нанес ей ужасную рану, – от себя самой. Ведь в карете не было ничего, обо что она могла бы пораниться, а оборотень в замкнутом помещении теряется – она сознательно загнала себя в западню. Просто я не должна была находиться рядом с ней.

«Летисия умерла. Ей нанес рану оборотень». Филиппу не понравилось, что я это говорю, но он ничего не мог со мной сделать. Неужели Летисия – истинная этого чудовища?

Филипп открыл мою дверь и ходил по дому бесшумно. Кровь на полу – его рук дело, я напрасно винила поварят. Вон она, моя картинка, теперь почти получилась, и все детальки ложатся на отведенные им места.

Филипп преследовал меня, но в лесу мы были с ним не одни. Браконьеры оказались моим спасением. Одного он прикончил практически на моих глазах, но были другие, те, которые скрылись, те, которые бежали и от меня. И если бы я пострадала, до правды в любом случае докопались бы. Браконьер мог прикрыться тем, что искал оборотня – и нашел, и указал бы на него, если бы не застрелил на месте.

Я не знала, как проверить, какие пули в моем пистолете, но в сказку о серебре я не верила. Оборотней убивали и вилами, и палашами. Значит, смогу и я, если от этого будет зависеть жизнь.

Карета остановилась, и наступила мертвая тишина. Невыразимая. Как будто во владениях Тьмы.

«Он смог».

«Кто?»

«Филипп. Филипп!»

Летисия, умирая, мне все сказала. А я не услышала ничего.

И доктор догадывался об этом – или мой муж, поэтому он приказал меня осмотреть.

«Что внутри, это неправда. Бегите, бегите!»

Что-то внутри. Что? Внутри кареты?

Я подобрала пистолет и выглянула в окно. Не должно было быть так пугающе тихо, если только кто-то, сидящий на козлах, не отчаялся. Не сбежал. Если не пошел убирать упавшее поперек дороги дерево. Все как тогда.

Что же внутри, что не так? Мне внутри никак не спастись?

А что сказал мне муж? «Мы открывали замки…»

Я толкнула дверцу кареты.

И Томас подозревал что-то. И Джаспер – наверняка. Все, все что-то знали, одна я должна сейчас спать сном младенца, а не ступать необдуманно в снег.

Я была в домашних туфлях и промокла мгновенно, но все равно сделала шаг, затем другой. Лес был таинственен и спокоен, черно-белый, тени деревьев от лунного света полосовали нетронутый снег. Ни следа, мне ничего не угрожает. Я всего лишь хотела взглянуть, кто правит моим экипажем. Каретой, которая везет королевские подати. То, что должно кому-то казаться королевскими податями. Но кому?

Оборотни… Кто ранил Филиппа? Другой оборотень, обычный зверь? Как все, живущие в нашем доме, знали об этом и молчали, или они держали язык за зубами не потому, что опасались Филиппа?

Кого еще не было тогда, когда напали на крестьянина, на Летисию, на самого Филиппа?

Кто охранял меня… от другого оборотня?

Беги, беги… как умоляла Летисия. Внутри все не так.

Я не знала причин, но могла предположить, что на самом деле происходит. Подати, в них было все дело, а еще в том, что остаться должен кто-то один. Старый самец, как это случается у зверей, и молодой сильный вожак. Тот, кого не было здесь уже много лет. Который женился, возможно, с какой-то целью, и эта цель мне тоже неведома, хотя она может быть проста – передать кому-то богатства, которыми владеет семья. Так все и есть, но сначала будет схватка.

Я успела пробежать несколько ярдов, когда экипаж неожиданно тронулся. Слишком медленно, слишком, что бы ни задумал мой муж, мне лучше скрыться. В темноте, в снегу, легко одетая, я выживу еще раз под лунным светом, я знаю, где укрытие, в котором меня ждут очаг и защита. Оно недалеко, а я опять борюсь за свою нелепую жизнь.

Я вновь увидела тень. Быструю, словно молния, мелькающую меж деревьев, и нет, я не смогла бы догнать карету, не стала бы догонять ее, но могла же я крикнуть? И выдать себя. Стоп, у меня ведь в руке пистолет.

И четыре выстрела я могу сделать еще до того, как моя жизнь оборвется. Я не напрашивалась ехать сюда, меня не спрашивали ни о чем, просто швырнули и сразу забыли, и это значит – я могу защищаться.

Мой муж дал мне в руки оружие – пусть не мне, Джеральдине, но он допускал, что на леди Вейтворт кто-то набросится, а все выстрелы попадут точно в цель. Я сбежала, нарушив его непонятные планы, но этим я могла спасти себя еще раз.

Я будто слышала хриплый басок – полковник ворчал на нас по-доброму, наверное, полагал, что все, на что мы способны – не свалиться с коня. И я не знала, как стрелять из этого пистолета, отличается он от ружья или нет, но, кажется, все сделала правильно.

Выстрел разорвал тишину, пуля выбила щепки из дерева, грохот пробудил воронье, раздраженные птицы заметались черной беспорядочной тучей, хлопая крыльями, а тень неумолимо приближалась ко мне.

– Не стреляй в меня, дура!

– Томас? – просипела я враз севшим голосом. Ясные, я чуть не убила ребенка! Или здесь давно нет детей?

Кто бегает по лесу в полнолуние?

Я развернулась и бросилась прочь по тракту. Совсем как в прошлый раз, но теперь на ногах у меня были туфли, и я мчалась босая – одна туфля слетела сразу, вторую я скинула, она мешала бежать. Холод ничто по сравнению с дыханием смерти, смрадным и ледяным.

– Стой!

Нас не слышали. Я оглянулась – Томас несся за мной и был близко, так близко, что мне уже не уйти, а карета рванулась с места. Мой первый и неудачный выстрел, возможно, послужил сигналом, который я не вовремя подала, но у меня оставалось еще три в запасе.

Пистолет заклинило. Я никак не могла нажать на ту самую выступающую железку – помнила бы я, как она называется! – чтобы выстрелить. Или я делала что-то не так, только Томас не знал об этом.

– Отсюда я не промахнусь, – выдохнула я, наводя на него оружие. – Стой, или я убью тебя.

В этой глуши они все заодно, это логово монстров, пробуждающихся от луны. Сейчас в обличье людей, но кто знает, как все обернется минутой позже. Томас, Джаспер… может быть, Алоиз все еще человек, но ему отсюда некуда деться? Юфимия? Потому она убежала? Поэтому мой муж пытался спрятать меня?

Но он не отпустил бы меня с Филиппом?

А Филипп, раненный, спит в усадьбе?..

– Ваша милость? – опешил Томас. Он смотрел на меня и видел как будто чудовище – но меня ли на самом деле? – Ваша милость, как вы здесь…

Я почувствовала, что ноги немеют. Страх устраняет и боль, и стыд, но мне уже не было страшно. Томас был удивлен и испуган не меньше меня тем, что перед ним была я, не Джеральдина.

– Где охотничий домик? – прохныкала я, кусая губы и чуть не плача. Все было напрасно и глупо, но ничего нельзя повернуть вспять.

– Он далеко отсюда, миледи, вы не дойдете… ой, вы же босая! Джаспер…

Договорить он не успел. Издалека – нет, совсем рядом – донеслись крики и выстрелы, лошадиное ржание, лунной ночью все звуки казались такими близкими, я перепуганно вцепилась в доху, собрав ее на груди, и всхлипнула. Томас поспешно принялся снимать лыжи.

– Я… я… я не умею! – отчаянно крикнула я, но Томас не слушал. Он резким движением отправил лыжи ко мне, и две короткие толстые доски легли у моих ног.

– Ох, – Томас рванулся ко мне, упал на колени. – Да помилуют меня Ясные, его милость точно велит меня после этого выпороть, давайте сюда…

Я не чувствовала, что он творит, а Томас хватал мои голые ноги и всовывал в крепления из веревок. Я вслушивалась в схватку там, куда умчалась карета. Нет звериного рыка, но это еще ничего не значит. Кто-то стрелял, кто кричал, почему ржали лошади?

– Скорее, ваша милость, скорее… – Руки его дрожали, они были теплыми, несмотря на то, что Томас был без перчаток, но какие перчатки нужны крестьянскому мальчику? – Бегите! Бегите же, ну!

Я упала, стоило ему легонько меня подтолкнуть. Но понимала, что надо подняться, иначе… нет, ржание лошадей – что-то тут не так. Они не ржали, когда превратился в зверя Филипп.

– Бегите!

Это слово стоило бы выжечь на моем личном гербе.

Я бросила пистолет в снег. Я все равно не умею с ним обращаться.

Бежать оказалось легко и больно невыносимо. Чужие, неуклюжие ноги резало острым льдом, я боялась взглянуть на снег – мне казалось, он залит кровью.

– В лес! Бегите в лес!

Снова в лес, снова ночью, но сейчас нет метели, льет прозрачный и призрачный свет луна, и что-то творится страшное. Выстрелы и крики больше не повторялись, только ржание все еще раздавалось. Я опять споткнулась, вскочила, размахивая руками, подбежала к обочине и упала грудью в сугроб, осознав, что не смогу скрыться под сенью деревьев. Лес был не согласен беречь меня – он карал меня за то, что я сюда сегодня явилась. Слишком глубокий снег, и мне не пройти.

Ноги не слушались, как у младенца или тяжело больного человека, я не чувствовала уже ничего, даже холода, – наверное, стало теплее. Я махала руками, кричала и плакала. Что я натворила, зачем я заперла Джеральдину, зачем заняла ее место, оно ее, а не мое, но куда ей бежать в моем платье, она не может в нем толком ходить, но она не должна была никуда убежать, о чем я думаю, Ясные, это моя последняя ночь, ее я не смогу пережить!

Нельзя смеяться в лицо божествам, бахвалиться, как мне уютно во Тьме, Ясные не простят, а Тьма не поможет, будет лишь ждать меня в своей ледяной насмешливой вечности. Я ведь больше ее не боюсь? Я уже бегу по Тьме? Все точно так, как писали в книгах – холод, ночь, белый свет, чтобы грешники видели, за что они так страдают?

Откуда те, кто писал книги, знают, как выглядит Тьма? Они забыли упомянуть, что там раздается набат, кто-то бьет размеренно и непрестанно, словно лошади несутся на меня и собираются растоптать…

Ржание прямо над ухом заставило меня шарахнуться в сторону. Я не удержалась, упала в который раз, расплакалась беспомощно, готовая к любым наказаниям, только бы меня забрали из Тьмы. Из проклятого снега, из холода, из отчаяния, плетьми вышибли бы непокорность и дурь из моей головы и измученного тела.

И Ясные услышали мои молитвы. Сильная рука схватила меня за плечо и рывком втащила в экипаж.

Меня швырнули на сиденье, дверь захлопнулась, и карета рванулась вперед так резво, что я не удержалась и завалилась на бок. Удушливо пахло порохом, талым снегом и кровью, чадила масляная лампа – одна из трех, я видела грузную тень и расплывшееся под потолком пятно тусклого света.

Меня похитили. И там, где уже смердит кровью, не будет помехой еще одна смерть.

Стоило мне немного выпрямиться и поднять голову, как меня ударили по лицу с такой силой, что я вскрикнула, и не успела опомниться, как удар пришелся с другой стороны. Я отлетела в угол, сквозь непрекращающиеся слезы всматриваясь в растекающийся полумрак.

Кто-то рывком содрал с меня лыжи, поранив и без того сбитые ноги веревками, и я испытала боль, хотя мне казалось, что ступни совсем потеряли чувствительность от холода. Я прижала ладонь ко рту – губы мне разбили в кровь.

– Ты ей мордашку не порти, старая ведьма.

– Вот дрянь, сбежала.

Юфимия вцепилась мне в волосы, шипела, угрожающе сдвинув брови, но это было совершенно излишне. Я без того парализована болью и страхом.

– Куда побежала, дура? В лес? За смертью? Зачем далеко ходить?

Я попыталась помотать головой. Легко сделать нехитрый жест, но не тогда, когда в волосы впились мертвой хваткой. Юфимия дышала мне в лицо, и я зажмурилась, терпя отвратительный смрад и смиряясь с абсолютной беспомощностью.

– Ладная, нетронутая, красивая, – продолжала Юфимия, перебирая пальцами мои волосы почти с материнской нежностью. – Твое тело возьмут за любую услугу. Ну, потрепят немножко, потерпишь пару часов, все не в зубах волчьих помирать. Посмотрела бы я, как ты визжать будешь…

«Лучше убейте», – подумала я и не произнесла это вслух. Признайся я в своем страхе, и тот, кто правит сейчас экипажем, обесчестит меня прямо здесь.

– Где твой муж?

– Я не знаю, – пролепетала я едва слышно. Говорить с разбитыми губами было мучительно. Юфимия оттолкнула меня, и я ударилась головой о стенку кареты.

Это меня отрезвило. Словно кто-то всевластный милосердно, подобно волшебному зелью, влил в меня то, что спасало уже не однажды, – злость. Я открыла глаза, видя все вокруг в хаотичном танце – стены, робкий, грозящий вот-вот померкнуть свет, Юфимию, излучающую торжество.

– Так не знаешь, где мой муж, – усмехнувшись сквозь боль, прошипела я ей в ответ. – Говоришь с леди-рыцарем, непотребщина грязная!

Кто-то вселился в меня, иначе я это объяснить не могла. В жизни ни разу я не позволила себе подобную низость. Ладонь была не моя, и удар был не мой, а затем я схватила Юфимию за патлы точно так же, как она меня минуту назад, и метнула взгляд на смирно сидящего Томаса.

– Кто все это придумал, паршивка? – крикнула я. – Кто из вас опрокинул мою карету? Ты? Нет, ты была в доме. Чарли? Это он поставил полозья вместо колес. Где тело Летисии? Говори!

Я поймала момент, когда Юфимия отошла от шока. Недоумение в глазах сменилось дикой ненавистью, но я уже знала, как не дать ей разгореться. Вторая пощечина – Ясные, неужели мне нравится бить людей? – а потом я завопила:

– Не сметь сидеть при мне! На пол!

Поведение, недостойное леди. Крики, рукоприкладство, проявление воли. Но я была леди-рыцарем перед теми, кто не знал, где мой муж. Леди Вивиан Берд и леди Имоджен Кларк держали свои земли железной рукой, и я с неизвестно откуда взявшейся силой спихнула Юфимию на пол, а Томас только молча подвинулся в сторону.

– Вы все заодно, – сказала я, опять запустив пальцы в патлы Юфимии. – Ты, Филипп, Чарли, кто еще? Джеральдина? Джаспер? – Я бросила на Томаса полный презрения взгляд. – Мерзкие отродья. Подлая чернь. Польстились на подати?

Томас хотел помочь мне бежать. Что-то не сложилось, или то, что он сделал, было не просто так.

– Ты зачинщица?

Я понимала, что, если она опомнится, если Томас решит вмешаться, мне несдобровать. Меня изобьют, смертельно ранят и вышвырнут на мороз. Но я знала, что терять мне уже нечего.

– Если бы, – Юфимия скрипнула зубами – я тянула ее за волосы, она находилась ниже меня, на уровне моих дрожащих колен, что давало надежду – ей сложно сопротивляться. – Филипп все придумал. Из-за этих податей. Выдумал зверя. А я говорила, что хватило бы пятен в доме. Теперь вот полиция. И королевская армия.

Армия, которой нет до сих пор. Потому что началась вьюга, потому что Филипп еще тогда знал, что военные не успеют. То, на что так рассчитывал майор – или нет, или это тоже уловка. Филипп сказал прислуге, что на крестьянина напал оборотень, ему было важно запугать всех, и ему, бывшему охотнику, поверила даже Летисия, знавшая его всего несколько дней. А полиция? А майор? Они могли поддержать эту выдумку, если она оказалась им выгодна.

Вполне возможно, что лорд Вейтворт сразу получил от майора иную информацию. Например, что все это – инсценировка. В числе подозреваемых могла быть и я, ведь мой муж боялся меня.

– Полиция, – кивнула я, немного отпустила Юфимию и дернула снова ее за волосы. – Кто убедил лорда Вейтворта отправить меня в село? Кто?

– Да никто, сам он! Перепугался за вас! Какое сокровище! Выпустили бы меня, ваша милость, – осклабилась Юфимия, – все равно живой отсюда не выйдете.

– Нет, – ухмыльнулась я. Мне было все еще страшно, но власть пьянила. Вот что опасно. Власть. У меня было чувство, что движением рук я могу раздробить на сотни тысяч камней горы и мановением пальца разогнать облака. – Что было дальше? Почему погибла Летисия?

– Была бы другая вместо нее, а то и вы, если бы вы тогда вышли. Главное, чтобы поверили в этого зверя.

Нет, она не облегчала сердце признанием. Она не каялась, не искупала вину. Она не запугивала меня, она подчинялась, и от осознания собственного могущества, от запаха крови и пороха незнакомый дурман кружил мою голову.

Я обязана остановиться. Мы уже на краю самой Тьмы, Юфимия тащит меня за собой туда, откуда возврата не будет. Мне нужно столкнуть ее и спастись, иначе никак.

– Рану ей нанесли – чем? Формовочной лопаткой для колбасок? – Я отпускала волосы Юфимии, когда задавала вопрос, и тянула вверх, выбивая ответ. – И тому крестьянину тоже?

– Больно уж она для таких дел хороша.

– Мразь, – выплюнула я и с ненавистью тряхнула голову Юфимии. Мы скоро приедем, это не будет длиться вечно. За каретой наверняка пустилась погоня – не может быть, чтобы в той стычке погибли все до единого, я не хотела об этом думать. Выстрелов было мало, но запах крови силен. – Второй убийца погиб там, в лесу? Филипп убил его в ту ночь?

– Откуда я знаю! – Юфимия закатила глаза. – Не знаю я, сколько их было! Меня этот поганец подбил уже после того, как ваша Летисия отошла в чертоги.

Если бы она сказала что-то иное, то, что могло унизить Летисию, оскорбить ее смерть, я прикончила бы эту лживую гадину своими руками.

– Как погибла Летисия? Говори!

– Знать не знаю, – поспешно ответила Юфимия, но я ей поверила. Возможно, то, о чем догадалась я, и было истиной. – Я-то видела, что она в горячке, так понятно же, от чего. Ночной огонь, скверная штука… – Юфимия хрипло засмеялась. Удивительная она, не может исключать, что для нее это все кончится хуже, чем для меня. – Филипп еще раньше заходил в сараи, так тогда я не видела, чем он там в дерьме-то рылся.

Ночной огонь. Сепсис. Заражение крови. Они убили Летисию хладнокровно, обдуманно, лишь потому, что им нужно было кого-то убить. Волосы под пальцами ослабели – я не ослабила хватку, я выдрала у Юфимии целый клок, но она почему-то терпела.

Филипп заранее испачкал лопатку в скотных сараях. Опаснее для любых ран, чем протухшее мясо, только испражнения, ему ли, охотнику, это не знать.

– Ты все поняла в ту ночь, когда Летисия умирала, – глухо проговорила я. – Она не звала, она называла. Называла имя убийцы. Так? Говори!

И Юфимия внезапно заплакала. Она будто обмякла, напряжение из ее тела ушло. И если бы я не была уже научена опытом, я отпустила бы ее волосы – но нет, именно мои главенство и превосходство давали мне шанс.

– Я сказала ему, ваша милость. Тогда, у постели ее, и сказала, что знаю, кто все затеял. Что оборотня никакого нет. Что Летисия ваша всю ночь твердила, кто ей рану нанес. Там еще, в лесу. И про то, что в сарай он заходил, припомнила. Филипп заходил, я ему и сказала…

Из бессвязного бормотания я вычленяла главное, не отвлекаясь на спутанность речей и обрывки фраз – и ни на секунду не допуская, что я прощу то, что они оба сделали.

– Почему ты не пошла к моему мужу? – Я стиснула пальцы. Как я хотела бы сжать их на горле жадной, коварной, двуличной женщины. Священник отпустил бы сей грех, и Ясные простили мне эту смерть. – Ты знала, что нет никакого оборотня. Почему никому ничего не сказала?

– Жадность, ваша милость. Филипп как хотел? Что, мол, зверь лютует, его ловят все тут, а нападение на карету, которая подати в село везет, так то браконьеры, как его милость ни скрывал, а все знали… А с Филиппа-то что, какой спрос, ушел искать оборотня да пропал, пусть армия да полиция в лесах рыщет. Мне бы милорду сказать, а я думала – ну что бы мне не уйти вместе с ним?.. Денег на всех хватит…

Почему не шагнуть так легко во Тьму. Догадаться, кто убил ни в чем не повинных людей, кто затеял всю эту мерзость, и вместо того, чтобы сообщить лорду-рыцарю, шантажировать убийцу самой.

– Мне даже держать тебя так противно, – выдохнула я. Почему с нами сидит Томас? В какой момент он вступил в сговор с этими чудовищами? Как он здесь оказался и почему помог мне, вернее, старался помочь, и не его вина, что не вышло. – Но я не отпущу тебя, потому что, пока я держу, ты не дергаешься. Где тело Летисии?

– За домом, в снегу. Мы его вынесли, пока снег еще мел.

– Зачем?

– Чтобы в оборотня поверили.

– Поэтому ты наплела мне про истинную, – припомнила я.

Я спрашивала Филиппа об этом же постоянно, но он щадил меня, уходил от ответов. Жалел? Не верил, что я докопаюсь до правды? Считал, что я напугана и мечусь как зверек в поисках выхода, суматошная и не опасная.

«Он само зло, и она с ним заодно».

Ясные, она ведь тоже все знала! Джеральдина все знала, она была в ту ночь с Летисией, все слышала и поняла, и мой муж все знал, от нее, скорее всего. И он приказал Джеральдине находиться при мне до тех пор, пока мне не суждено было выпить снотворный отвар и погрузиться в блаженный умиротворяющий сон, а Джеральдина сейчас бы истратила те три выстрела.

Четыре выстрела. В пистолете четыре выстрела.

По одному на каждого, кто захочет меня убить.

Я все испортила, я все исправлю. У меня нет оружия, но есть власть. Я истрачу ее на месть, и она будет свята.

– Кто правит каретой? – спросила я и отругала себя. Я глупа бесконечно, возомнила о себе невесть что. Именно с вопроса о вознице нужно было начать.

– Джаспер, – всхлипнула Юфимия.

– Говори, – приказала я.

Она ушла на лыжах до того, как вернулся Филипп, раненный то ли зверем, то ли человеком. Или самим собой, ведь ему было необходимо, чтобы поверили, что оборотень так близко, но рана была бы похожа и на ту, что можно получить на охоте. Вмешался доктор, и Филипп на это никак не мог повлиять, только учесть, что он теперь уязвимей, чем Летисия или несчастный крестьянин. Все должны были думать – Филипп ранен, без сил и спит. Вот для кого четвертая пуля.

– Я ушла, сбежала вроде бы как в село. Пусть и меня бы считали пропавшей. Тут домики есть, от тракта недалеко…

Она ждала, пока карета проедет мимо. Они ждали вместе с Филиппом, но что-то в их изначальной задумке пошло не так. То, что мы ехали слишком медленно, а должны были лететь, не касаясь земли. Да, полозья, Филипп рассчитал, что все будет намного быстрее.

Сколько жизней сгубили проклятые деньги? Я жила практически в нищете… не для того ли придумали тысячи правил для истинных леди? Сдерживать страсти, которые манят во Тьму…

Филипп убеждал моего мужа, что ехать надо сейчас. Филиппа уже не было в комнате, когда я проходила мимо, но его планы пошли наперекосяк – их кто-то испортил.

– Чарли, каретный мастер, тоже замешан?

Томас, напряженно думала я. Куда и зачем он бегал ночью, и я не могу у него это спросить, но могу догадаться.

– Кто сидел на козлах, когда мы выехали из усадьбы?

– Джаспер и сидел, – равнодушно ответила Юфимия. Она выбрала самый простой из вопросов, которые я ей успела задать.

Я задумчиво потянула руку вверх, и Юфимия завыла, а я словно не слышала. Джаспер, Томас, Джеральдина, которая знала и предупреждала меня… Маркус, который тоже все знал. На картинке, которую я сложила, гораздо больше людей, чем на изображении на крышке коробки. Маркус знал слишком многое, вот где ответ.

Я подняла голову и посмотрела на Томаса. Он сидел, забившись в угол, делая вид, что его нет здесь вовсе, и не сводил с меня глаз. Заметив, что я смотрю на него, он приподнял полу дохи, и я в полумраке различила литье на рукояти моего пистолета.

– Ты знаешь, что тебя обманули?

Я протянула руку к Томасу, и это был момент истины. Или он отдаст мне оружие, или я ошибаюсь, но я почувствовала, как в ладонь легла смертоносная тяжесть, и отпустила волосы Юфимии.

Мне хотелось вытереть руку, будто я испачкалась в чем-то нечистом, в чем-то, от чего не отмыться так легко, но я всего лишь перехватила правой рукой пистолет и уткнула Юфимии дуло под подбородок. Так учил нас полковник – добить и не дрогнуть при этом. Это милость, но я беспощадна.

– В экипаже должна была ехать не я.

Взгляд человека, которому в лицо дышит смерть, полон покорного безразличия. У меня прежде был такой взгляд, и меня не пугало, что я – причина отчаяния кого-то другого. Я – леди-рыцарь, карающая длань, вершащая правосудие.

Вот почему пахнет кровью и порохом.

– Ты убила его.

Мне не под силу тягаться с крестьянками, даже когда на моей стороне преимущество. Когда я уже знала точно – Томас на моей стороне, и Джаспер, который сидит на козлах, на моей стороне тоже. Я подозревала, где завершится наш путь, мне нужно было только успеть узнать все до конца, потому что потом от меня опять могли утаить многое. Лицо Юфимии не дрогнуло ни не миг – или я не попала в цель, или каждое слово било ее наотмашь.

– Те выстрелы и конское ржание, – произнесла я, – это стреляла ты, и стреляла в Филиппа. Он, возможно, стрелял в тебя. Ты ранена, поэтому не сопротивляешься. И крики – это кричали Филипп и Джаспер. А затем Джаспер развернул экипаж и мы едем – куда? К границе? Лошади скоро устанут. Карета уже еле ползет. Тебе не унести в руках все, что здесь спрятано, и раненной не уйти.

Формовочная ложка, о которой я не заикалась. Алоиз упомянул о ней при Юфимии и словно бы вскользь, но так кстати. Томас слушал, что происходит в комнате Филиппа. Джеральдина переоделась в мою одежду, когда я уже должна была видеть третий сон, сморенная зельем…

Так ли все просто, спросила я себя, или не хватает еще кого-то на этой картине?

Рука, держащая пистолет, затекла, и даже если бы я и хотела, не смогла бы уже сделать выстрел. Карета остановилась, открылась дверь, я видела пустые глаза Юфимии и чувствовала, как мои пальцы начали разжимать, и по запаху табака поняла, что это был доктор. Открылась вторая дверь, и полицейский, имени которого я до сих пор не знала, выволок из экипажа Юфимию – она взвыла, значит, насчет раны я оказалась права… Я встала, босая и изможденная, и сделала шаг наружу. Майор Паддингтон смотрел на меня в упор, покачивая головой, и я улыбнулась и прикрыла глаза, вдруг поняв, куда и зачем тайком бегал Томас.

Я прощалась с той леди-рыцарем, которой была этот час. Мне казалось, я справилась. То, что я еще не узнала, уже не имело значения, то, что меня здесь могло не оказаться, тоже не имело значения. Джеральдина бы поступила иначе – наверное, выстрелила бы в Юфимию и Филиппа. Два человека, четыре выстрела. Я опередила события, Джаспер растерялся, и к месту нападения никто не успел. Они все изменили, но мой муж… где он был, почему он оставил меня одну?

Не оглядываться, оглядываться нельзя.

Пока я не видела моего мужа, я все еще была леди-рыцарем, но как только я обернусь, меня покинут последние силы. Я понимала, что рухну на снег, и предпочитала испытывать холод и опустошение. Пока я стояла так, я была победителем.

Все говорили, бегали, что-то вытаскивали из дома, размахивал руками Джаспер, прижимался к нему бледный Томас. На крыльце топтался Маркус – он умеет улыбаться так, что хочется ответить ему. Славный старик. Мы сможем еще стать друзьями.

Было много людей… прибыла армия, должно быть. Кого я видела, кто из них мелькал за деревьями? Я не узнавала никого. Сборщики податей? Свет луны мягко лился на двор, и тени метались беспорядочно, пересекаясь, – непрекращающаяся, долгая, очень долгая ночь. Один короткий и нежный проблеск, явление ясного дня, когда мой муж взял меня на руки. Или это был сон.

Говорят, что на севере, там, где снега тают поздней весной и лето короткое и холодное, ночь лежит несколько месяцев. Я читала об этом – как странно жить, солнца нет, тепла нет. Есть луна, лживая, ледяная, в ее свете нет добра, за ее безразличным ликом прячется Тьма, протяни руку, и тебя заманит, и не заметишь. Я сама до сих пор на краю, и мне не хочется возвращаться.

Может, вина, а может, мне просто больно. Так больно, что я выберу Тьму.

Я не предотвратила две смерти. Не смогла спасти ту, которая была верна до конца и стремилась открыть мне глаза, находясь на смертном одре, вот только на мне были плотные шоры. Не уберегла для суда того, кто задумал все это и практически осуществил, но у него на пути встали те, кто был не над ним, а ему сущей ровней. Джеральдина, Томас, Джаспер. И Томас, поняв, что я вмешалась не вовремя, постарался избавиться от меня, подвергнув опасности не меньшей, в лесу ведь бродит голодный шатун. Потом, поняв, что он едва не убил меня тем, что отправил на лыжах в лес, Томас велел Джасперу остановиться и был со мной рядом, притворяясь, что не может ослушаться леди-рыцаря.

Я не сердилась на него, он был ребенком. И сделал все что мог.

– Не смотрите туда! – услышала я. Майор говорил что-то Юфимии, которую удерживал за плечи молодой полицейский, а она кричала, извиваясь и тыча в меня рукой, и казалась совершенно безумной. – Берегитесь, миледи, не там оно, зло. Ваш муж – двуликий! Чудовище! Он чудовище! Не смотрите туда!

Обернуться у меня не хватило смелости. Меня поддержал было доктор, но Джеральдина, рыдая, выхватила меня, подняла на руки – сколько сил у этой крестьянской девушки! Мои глаза застили слезы, но я думала лишь о том, что не знаю, где мой муж, и я леди-рыцарь. Для себя самой мне достаточно.

Они раздевали меня, я вздрогнула, почувствовав прикосновение мужских рук, и услышала тихий смех Джеральдины:

– Ваша милость, дадут Ясные благодать, через год господин доктор увидит вас так, как и его милости не дозволено.

Я склонила голову и сильнее закуталась в плед. Ноги горели, доктор обмазывал их чем-то едким и огненным, а Джеральдина подливала теплую воду в глубокий таз, и мне становилось легче. Пахло травами, и спиртом, и табаком, и снегом, и дымом, всем сразу. Запаха крови и пороха не было, а я опасалась, что он будет преследовать меня вечно.

– Наверное, все это сначала звучало глупо, – преувеличенно весело поведал доктор. Я видела его макушку – вихрастую, как у мальчишки, которого много лет назад мой муж спас от смерти. – Майор поддержал эти слухи – ясно, что их пустили неспроста. И все потому, что в лесу здравствовали браконьеры, а погиб случайный крестьянин.

Я кивнула. Оборотню, если бы он был здесь, действительно все равно.

– Виктор не знал, злиться на нас за то, что мы и вам подтвердили эту чушь, или одобрить. Ни вас, ни вашу служанку никто не знал. Но сложить предстоящую передачу податей и чудовище, якобы рыщущее по лесам, элементарно. Оставалось понять, кто это затеял.

Филипп, Филипп.

– Виктор не доверял вам и одновременно боялся за вас. Я бы тоже, – доктор поднял на мгновение голову, и я удивилась его смущенной улыбке, – боялся, будь у меня такая жена… Красивая, умная и отважная. Настоящая леди-рыцарь, и я вам не льщу. Он искал браконьеров, а выстрелы привели его к экипажу. Я бы налил ему медицинского спирта после того, как он отправил вас спать в ту ночь, но он справился без меня. Когда я приехал, Летисии помочь уже не мог… Ее рана была инфицирована намеренно.

Я вскрикнула – доктор вытащил мою ногу из блаженного тепла и принялся быстро растирать какой-то мазью. Было больно, но лишь на мгновение. Я подумала, что медицина мне интересна. Отсюда не следует, что я смогу заменить доктора, но почему бы не сделать в селе фельдшерский пункт?

– У вас отменное здоровье, миледи, – восхитился доктор. – Вы крепкая и очень сильная. К сожалению, я вынужден запретить вам предстоящий бал… Пока вам придется быть в тепле и подождать, пока заживут ваши ноги.

– Томас, Джаспер и ты, Джеральдина, – напомнила я. – Вы трое узнали все, но не я.

– Потому что ваша Летисия, покой душе ее в чертогах, пропала, – проворчала Джеральдина, невежливо отталкивая доктора. – Вот господа вроде ученые, а кто же так снадобья трет? Дайте мне, я лучше умею.

– Мы впервые немного растерялись, – заметил доктор, отходя и давая Джеральдине свободу действий. – И были готовы предположить, что все наши умозаключения в корне неверны. Но потом вы, миледи, сказали, что ваша комната была заперта в ту ночь, когда в ней появилось пятно крови…

Я закрыла глаза – да, я должна была сообщить это раньше. Кто знает, будь я не такой робкой, не терзайся я сомнениями, многое бы не произошло.

– Помните мои слова, что кто-то в этом доме изучает медицину? Отбросим Алоиза, его дело – телята и куры, но есть ведь еще и охотник. Виктор отправил Томаса за полицией. Тогда же мы связали оборотня с податями, и Виктор решил переодеть в ваше платье служанку. Как же он мало вас знал, что не распознал вас под капюшоном. Конечно, майора и нас оказалось недостаточно, но ждать прибытия армии мы не могли. Пришлось на лыжах бежать за каретой, что весьма непросто, и не попасться никому на глаза, но если бы вместо вас была Джеральдина…

– У меня бы рука не дрогнула, – фыркнула Джеральдина, обтирая мои ноги сухим полотенцем. – Паф! По ляжкам обоим. Я стреляю отменно, ваша милость. Теперь, миледи, отдыхайте, Алоиз принесет вам грог, и…

– Нет, – перебила я. – Ты сказала мне, что он само зло и она заодно с ним. Как вы поняли, что Юфимия тоже замешана?

– Я всю ночь слушала это «Филипп», ваша милость! – Джеральдина подбоченилась, и я не сдержала улыбки. Она могла гордиться собой. Я решила, что она останется в этом доме. Мне нравился ее беспокойный нрав. – Надо быть совсем уж неумной, чтобы не понять, что Летисия говорила, кто на нее напал!

Надо быть мной, вздохнула я. Из последних сил, отгоняя накрывшую ее своим плащом смерть, Летисия пыталась до меня докричаться, а Джеральдина сразу услышала этот крик и поняла, о чем шла речь.

– Я смотрю, милорд словно не знал ничего. И Филиппа спрашивал как ни в чем не бывало. И Юфимия глазками – хлоп-хлоп. Ну я его милости после и сказала, мол, ушедшая-то на Филиппа показывала. – Джеральдина с деланым безразличием пожала плечами. – А уже потом, когда мне надо было вас заменить, ох я зла на нее была!

Она осеклась, вспомнив, какой была моя реакция, когда я ворвалась в ее комнату, поняла, что перешла грань дозволенного, и отвернулась, быстро стала собирать тазы, склянки и полотенца, а я забралась на кровать с ногами. Доктор кивнул, улыбаясь, и вышел, закрыв за собой плотно дверь.

Я снова услышала крик Юфимии: «Он чудовище. Ваш муж – чудовище».

Не большее, чем она, кем бы он ни был.

– Значит, – спросила я, – Джаспер и Томас были с вами?

– Разумеется, миледи. Ох и высечет меня его милость, и правильно сделает. И поварят, чтобы лишнего не болтали.

Дверь открылась, и мой муж возник на пороге как нечто неотвратимое, он был мрачен и хмур. У меня сжалось сердце, я ведь простила его, не узнав наперед, за что он просил прощения. Лорд Вейтворт указал Джеральдине на дверь, она выскочила, вспыхнув и чуть не выронив то, что держала в руках, и мне стало любопытно – прибережет ли она все, что прихватила из моей спальни, себе впрок. Я что угодно могла ждать от крестьян.

– Почему она? – Я нарочно повысила голос. Джеральдина была откровенна, да и к чему ей скрывать, что она искренне злилась на мать своего мужа, но лорд Вейтворт?

– Льюис успел все рассказать? – улыбнулся он одними губами. Глаза остались серьезными, я подумала – плохой знак, тем более что муж так и остался стоять у двери. – Филипп хотел, чтобы мы отправились с податями именно сегодня. Я не рискнул мешать его планам. Джаспер сел на козлы, Томас, Льюис и я прикрывали карету. То, что Филипп поставил ее на полозья, особенно меня насторожило.

– Из-за того, что в экипаже была не Джеральдина… – начала я. Ревность ужасна, она сжигает дотла, но я представила другую женщину в этой комнате, на этой постели. И мне не помогало знать то, что господину позволено многое.

– Джаспер был удивлен, что вы, то есть она, не стреляете. Он думал, что-то случилось, но легко прикинулся, что заодно, тем более когда Филипп упал замертво. Даже когда на тракт выскочил Томас, он не смог ничего понять, может, только когда увидел вас на снегу…

Я была закутана в теплый плед, и он не мог помешать мне, напряжение в теле стало другим, приятным, тянущим, оно должно было причинить мне немалую боль, но я успела пережить столько боли, какая еще часть меня не испытала страданий за эти дни? Я могла сделать единственное движение и посмотреть, что будет.

– Вы просили у меня прощения, милорд.

– И вы обещали, что вы простите.

Неважно, что он мне скажет. Оборотни не пугают так, как люди, от зверя знаешь, чего ожидать, от него можно попробовать скрыться, и мне удавалось, пусть я бежала не от зверя, а от людей. От людей я буду бегать и дальше – неведомо, кто из них и когда ударит тебя подло в спину.

Лорд Вейтворт подошел и опустился передо мной на колени. Не покаяние, но попытка, и я подавила и рвущийся стон, и желание коснуться лица моего мужа. Если бы я знала, что ему станет легче, я не противилась бы себе.

– Лорд-рыцарь – сначала рыцарь, Кэтрин, и лишь потом лорд. – Он взял мои руки в свои и согрел их дыханием. – Мой отец был прекрасным рыцарем, но никуда не годным лордом.

Я кивнула. Временный титул, означающий предел полномочий и власти на землях, принадлежащих королю. У меня можно отнять половину, у моего мужа – все.

– Я никогда не был бы принят при дворе.

Там, где интриги прозрачнее и понятнее, чем под крышами, крытыми прошлогодней соломой. К чему это все? К чему это все теперь?

Тихий голос был полон робости. Не такой, какая могла бы быть, раздели мой муж сейчас со мной ложе. Так признаются священнику в том, за что очень сложно вымолить прощение Ясных.

– Знаете, Кэтрин, я заказал книги по этикету. Стоит ли говорить, что за все время я ни разу их не открыл? Даже вы не верили в это позерство, совершенно не зная меня.

– Эти книги насквозь пропитаны фальшью, милорд.

– Это я извлек из них, не читая. Я считал, что облагодетельствовал бедную родовитую девушку, но ни одна леди не сделает меня лордом. Это то, что внутри, Кэтрин, это не равнодушие или показная холодность, жестокость, наигранная или подлинная. Это то, что есть в вас, то, что вы готовы забыть, вам все равно, что о вас подумают те, кто о вас вообще что-то может подумать…

– Вы просили прощения за то, что женились на мне…

Я не договорила, потому что мой муж прижал мои ладони к губам.

– Не видя вас, Кэтрин. Да, мне хотели показать ваш портрет, но я сказал, что это не имеет значения. Появились вы – юная, прекрасная, настоящая. Настоящая леди, выше всего, что я до этого знал. Вы снизошли до меня – я был на седьмом небе от счастья, но дальше… дальше у меня и вас не было ничего. Я ниже вас по происхождению, я бывший кавалерист, лорд-рыцарь, хозяин затерянных в глуши лесов и золотоносных рек. И, возможно, я недостоин того, чтобы стать героем светских сплетен, но мне кажется, здесь я на своем месте.

– Безусловно, – ответила я, улыбаясь так, как улыбнулась бы королю, сделай он мне комплимент или предложи танец. Впрочем, улыбка для короля была бы притворством.

И я, уверенная полностью в том, что неважно, кто и что подумает обо мне, если я дам повод для пересудов – а я дам, и за моей спиной отныне будет шлейф из досужих домыслов, и каждый будет невероятным, потому что высшее общество заслужило барахтаться в мутной воде, мечтая отделить правду от лжи, – приспустила плед с моих плеч.

Есть запретное нечто. То, что нельзя загнать ни в какие книги. Полно, да книги напропалую врут.

Ясные увидят мое падение, но простят мне грехи.