© Андрей Никонов, 2022.

© ООО «Издательство АСТ», 2022.

Рогожский уезд, Московская губерния.

— Пошла вон! — тощий невысокий мужчина, в расшитой косоворотке, с редкими жирными волосами и с изрытым оспой лицом, вскочил, ударил по столу так, что тарелки подскочили. — Приживалка! Ты что вздумала, бездельничать?!

Девочка восьми лет в поношенной одежде стояла возле лестницы на второй этаж, опустив голову и сложив руки на животе.

— Ты посмотри на нее, — брызгая слюной, орал хозяин дома, — пригрели змею на груди. Ты понимаешь, дура, что продуктов на семь рублей испортила? Соли она не пожалела! Сама будешь это жрать вместе с очистками. Вон, ступай к себе, и чтобы я тебя не видел, мерзавка!

Девочка покорно пошла наверх, в свою каморку на чердаке — рядом с печной трубой в огороженном закутке было тепло, хозяин дома любил уют и топил часто, не жалея дров. Она не плакала — к такому обращению за те два года, что жила в семье дальней родственницы, девочка привыкла.

Родственница проводила девочку равнодушным взглядом — сводного брата, от которого осталась сирота, она почти не знала. По мнению женщины, противная девчонка должна была быть благодарна ей по гроб жизни за то, что у нее была крыша над головой, ежедневные объедки со стола и кое-какая одежка. Другие дети вообще жили на улице и хорошо если раз в неделю ели досыта в коминтерновской столовой.

Еда была не то что сильно пересолена, просто у мужчины выдался сегодня непростой день. Зато следующий обещал быть куда лучше, полученные с последней продажи мануфактуры триста червонцев практически довели до нужной черты ту сумму, которую он держал в уме. Советская власть, отдавшая частным дельцам на прокорм собственные ресурсы, в последнее время закручивала гайки, дела вести было все труднее и опаснее. С одной стороны, к жирному куску подбирались урки и жиганы, с другой — фининспектор и прокурор, и неизвестно, кто больше откусит.

В дверь постучали.

— Это кто еще? — недовольно проворчала женщина. — Опять твои дружки?

— Сейчас посмотрю… — Мужчина встал, прошел в сени, отворил тяжелую, обитую с обратной стороны железом дверь. И пятясь назад, вернулся в комнату.

— Ну что, Ефим, я слышал, ты сегодня в банке был, — гость был не один, вместе с ним в столовую вошли еще двое. — Все забрал, подчистую, как метлой прошелся. Сбежать решил, думал, мы не узнаем?

— Нет, что вы, даже в мыслях не было, вот те крест, — хозяин дома размашисто перекрестился, — долю вашу приберег и хотел еще в новую мануфактуру вложиться, все для дела, разве ж я могу чего замыслить.

Тем временем двое гостей подошли к женщине, та поднялась, недовольно глядя, и презрительно фыркнула. Один из пришельцев, недолго думая, заехал ей кулаком в живот, второй подхватил падающую хозяйку, заткнул ей рот грязной тряпкой и бросил на стул. Первый достал из сумки ремни, споро привязал женщину к стулу, осклабился.

— Готово, барин.

— Баре все в Париже, — главный неодобрительно покачал головой. — Ну что, Ефим, с кого начнем, с тебя или с нее? Бабу тебе свою не жалко?

Первый бандит хрюкнул, рванул на женщине платье, обнажая слегка отвисшую грудь.

— Делайте что хотите, не виноват я, — Ефим грохнулся на колени, попытался пустить слезу, та никак не хотела появляться, сколько ни моргал, а вот трясучка от страха тут как тут, аж судорогой тело свело. — Все до копейки отдам, только не в доме деньги, идти надо. Захоронка в надежном месте, чтоб от татей подальше.

Главный усмехнулся, посмотрел на подельников.

— Врет, — уверенно заявил второй.

Он подскочил к стоящему на коленях хозяину, заломил тому руки назад, связал, заткнул рот. И, выхватив из кармана нож, полоснул по уху.

Ефим взвыл. Теплая кровь тонким ручейком потекла к шее, оттуда под ворот рубахи, обильно ее промачивая красным. Отрезанное ухо перед глазами подействовало куда лучше слов. Он раскололся за несколько минут, мало того, сам с сопровождающим сходил в подвал, подволакивая ногу с раздробленными пальцами, помог дрожащими руками отодвинуть камень, за которым лежала сумка с бумажными червонцами. И там же показал еще два схрона, с царским золотом и камушками.

— Все на месте, — доложил первый бандит, пересчитав деньги, — все тридцать тысяч.

— Кончай его, — распорядился главный. — Только без этих твоих шалостей.

— Девчонка тут еще была, — напомнил второй. — Сиротку к себе взяли. Если здесь, может заложить.

Первый достал топор, проверил лезвие на пальце. Хозяин дома пытался что-то сказать, вымолить, но только мычал и дергался, пока ему не раскроили череп.

— Я погляжу, — главный кивнул, направился к лестнице. — Сам разберусь.

— А с этой что? — первый подручный кивнул на женщину. — Вроде ничего еще, а? Позволь развлечься.

— Делайте что хотите, — равнодушно сказал главарь, ставя ногу на ступеньку. — Только чтобы без шума, не хватало нам тут незваных гостей.

Он прошелся по второму этажу, заглядывая в комнаты — там тоже было немало добра, потом его подельники пройдутся, осмотрят пристальнее, доберут. И подошел к узкой лестнице на чердак.

Девочка с чердака слышала неясный шум. Сначала говорили тихо, потом тетя закричала, коротко и пронзительно, и тут же затихла. Через некоторое время завыл хозяин, так страшно, что аж пробирало до печенок. Девочка забилась в свой закуток, закуталась в рваное, сшитое из лоскутов одеяло, зажмурила глаза. И услышала, как кто-то прошелся по чердаку, скрипя половицами и заглядывая в каждый угол.

— Вот ты где, — услышала она голос. Глаза открывать не стала, съежилась, крохотная слезинка покатилась по щеке. И вдруг почувствовала на голове руку, та погладила ее по волосам.

— Не бойся, я тебя не трону, — негромко сказал незваный гость. — Только сиди тихо, договорились? А вниз лучше не спускайся, тебе такое рано еще видеть, дождись, когда милиция появится.

И ушел.

Москва, Первая психиатрическая больница.

— Проснулся, касатик? — медсестра в холщовом белом фартуке положила ладонь на лоб лежащему молодому мужчине. Нет, температуры не было, но градусник все равно поставить придется — таков порядок. — Буянить не будешь сегодня?

Мужчина кивнул головой и сморщился.

— Вот и хорошо, доктор сейчас прибудут, обход только начался.

Больной закрыл глаза. Профессор Зайцев лечил его три месяца, применяя новейшие, как самому профессору казалось, методики. Александр Минович считался подающим надежды будущим светилом нарождающейся советской психиатрии, почти наравне с одним из бывших начальников клиники, Гиляровским. На месте директора Первой психиатрической больницы Зайцев очутился после того, как его предшественник, Алексей Лукич Любушин, продемонстрировал своим студентам в качестве учебного пособия бывшего сотрудника ВЧК и уехал в ссылку. Но от больных профессор отказываться не стал и каждую среду в семь часов утра производил обход в сопровождении ординаторов.

До больного Александр Минович добрался только к восьми — на его взгляд, случай был сложный, но себя уже исчерпавший.

— Сергей Олегович Травин, — прочитал на табличке один из ординаторов. — Тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, диссоциативное расстройство идентичности.

Зайцев задумчиво кивнул, по его мнению, этот пациент уже две недели только место чужое занимал.

— Ну что, голубчик, больше странные идеи в голову не лезут? — грассируя, спросил он у мужчины. — Видения всякие, фантазии?

Тот замотал головой.

— Так кто вы у нас?

— Сергей Олегович Травин, родился в Сальмисском уезде в тысяча восемьсот девяносто девятом году, закончил ремесленное училище в Выборге, сирота. Воевал на Карельском фронте, сюда попал в результате контузии.

— Вот! — Зайцев поднял указательный палец вверх. — Обратите внимание, больной ничего этого не знал, когда здесь оказался, но благодаря правильно выбранной тактике лечения почти все вспомнил — самостоятельно, заметьте, никто ему не подсказывал. Значит, первичная личность взяла верх и полностью растворила дуальную. Несколько месяцев медицина пыталась ему помочь, случай, казалось бы, сложнейший, но наука, коллеги, не стоит на месте, а движется семимильными шагами, и теперь мы его готовим к выписке, возвращаем, так сказать, обществу полноценного гражданина. Запомните, а лучше — запишите, да-да, барышня, я к вам обращаюсь, доставайте карандаш и пишите. Раздвоение личности, или дуализм, или множественная личность, как еще называют это диссоциативное нарушение, отлично лечится посредством воздействия электрического…

На пациента он уже не обращал внимания. Еще вчера вечером профессор Зайцев подписал документы, теперь этого молодого человека подержат пару дней и выпишут из лечебницы — полностью здорового.

Сам больной так не считал.

Наоборот, еще полгода назад он был уверен, что его зовут Евгением Должанским и что до того, как очутиться в психушке, он прожил совсем не ту жизнь, о которой сейчас рассказывал. И с автоматом пришлось побегать, и швейцаром в элитном доме для российских буржуев поработать, и даже в душном офисе посидеть, только потом удалось открыть собственную мастерскую, пусть маленькую, но для души. И это ему еще повезло, руки из нужного места росли, а вот одной ноги не было. Как именно он ее потерял и в какой жаркой стране, больной вспоминать не любил.

Он вообще не любил вспоминать — любая попытка вызвать картинки прошлой жизни тут же приводила к сильнейшему приступу головной боли, с рвотой и потерей сознания. Даже не так, прошлых жизней — теперь у него их было две. И здесь считалась настоящей как раз вторая, приобретенная, что бы там профессор ни говорил. Электрический ток, которым Зайцев его пытал, действительно помог, боль от разрядов помогала выныривать из беспамятства и крохами урывать то, что помнило это тело. Здоровое, с двумя ногами, мощными кулачищами и таким ростом, что он на кровати едва помещался.

Поначалу он еще пытался спорить, выяснять, где находится, но потом смирился. С тем, что здесь нет интернета, телевидения и сотовой связи, а первый спутник полетит в космос только через тридцать четыре года. И что для того, чтобы выяснить, где он и что происходит вокруг, недостаточно провести пальцем по экрану, нужно спрашивать. Или вспоминать то, что осталось ему в наследство от прежнего владельца тела, через тошноту, спазмы и обмороки.

За себя Евгений, он же Сергей, не беспокоился. Двадцать лет скинул, здоровье, если не считать приступов, присутствует, руки-ноги на месте, больная голова — тоже. Из того времени, где он оказался, помнились только революция и Великая Отечественная война, а вот что между ними происходило, больному было неведомо — в детском доме школьные занятия были не в чести. Но люди же жили как-то, значит, и он сможет, надо только найти занятие по душе.

Перед прежним Сергеем вины он не чувствовал — тот, даже со скудными познаниями нового Сергея в медицине, после взрыва гранаты и обрушения дома был не жилец. Хорошо хоть воспоминания остались, для адаптации полезные, хоть и не все, уж очень жизнь у этого Сергея Травина была пестрая и сложная. Больной вздохнул, кое-как поднялся с кровати, вышел в коридор и вернулся через несколько минут с газетой «Правда» — хоть давности и недельной, но здешней.

Офицерская воздухоплавательная школа, Гатчина.

На летном поле стояли два биплана Вегенера. Сам авиаконструктор, капитан Вегенер, сидел на низенькой табуреточке возле кучи железяк, аккуратно разложенных на белой простыне. Рядом с ним высокий белобрысый парнишка, на вид лет четырнадцати, пытался засунуть шестеренку в почти уже готовый узел.

— Ты поаккуратнее, — Вегенер сосредоточенно смотрел на запасные части, словно они силой его взгляда должны были сами собраться в какой-то очень нужный для биплана элемент. — Нежнее, это же техника, к ней как к барышне надо, с пониманием и лаской.

Парнишка покраснел, ему на самом деле было всего двенадцать, и о барышнях он имел довольно смутное представление.

— Ничего, подрастешь еще, узнаешь, что почем. Вон твой отец идет, сегодня очередной вылет у него?

— Да, на Меллере.

— Что-то сдал штабс-капитан, врачи что говорят?

— Только руками разводят, — парнишка сплюнул на землю, — коновалы. Порошками пичкают, клизмы ставят, а все без толку. Александр Николаевич, вот почему доктора сами не знают, что делают? Вот самолет, в небо летает, мы его можем собрать и разобрать, из двух один сделать, еще лучше, чем были, чудо ведь, а организм человеческий, он же проще гораздо, чего там, сердце да печень с почками?

— Потому что, Сергей, самолет люди построили, а человек — дитя Божье, а значит, не постичь нам нашей собственной сути никогда. Уяснил?

— Нет, не пойму я. Мы же как птицы теперь летать можем, считай, то, что Бог дал, мы превзошли.

— Подрастешь, поймешь. Сие не для таких недорослей, тут опыт жизненный нужен. Нет на этом свете ничего более сложного, чем человеческое существо. Ну а пока мы должны с этим регулятором закончить, так что не отвлекайся.

Очнулся Сергей в небольшом помещении, в котором стояли три кровати — каждая по своей стене. Все, кроме той, на которой он лежал — пустые, с аккуратно сложенными серыми одеялами поверх сероватых же простыней. Травин повертел головой, разминая затекшие мышцы шеи, в центре комнаты с деревянного потолка свисала лампочка накаливания на коротком проводе, стены были выкрашены светло-серой краской, под которой угадывались кирпичи, окна в комнате не было, зато была дверь, для разнообразия — темно-красная.

Вот только добраться до нее Травин не мог — кто-то его надежно привязал к койке. Кисти и щиколотки были зафиксированы матерчатыми лентами, обернутыми несколько раз, порвать их Сергей даже не пытался. Пальцы рук и ног затекли; приподняв голову и скосив глаза, Травин поймал взглядом правую кисть, пошевелил пальцами, те вроде были розовыми, значит, или привязывали недавно, или не затянули слишком сильно. Одет Сергей был в длинный халат с завязочками на спине — он ощущал каждый узелок.

— Эй, — закричал он, — есть кто живой, ссать хочу!

На самом деле Сергей хотел и в туалет, и есть, и еще много чего, кричать пришлось долго, он даже слегка охрип, зато подергавшись, обнаружил, что почти ничего не болит. Нож, который ему всадил в бок худой бандит, должен был пропороть печень, а с пробитой печенью человек, считай, не жилец, внутреннее кровотечение сделает его покойником за несколько минут. Значит, обошлось, в который раз уже. Если бы Травин верил в бога, то решил, что ему помогает ангел-хранитель, а так — списал все на везение.

Через пять минут криков дверь отворилась, и вошел низенький толстенький человечек в белом халате в сопровождении военного без знаков различия, вооруженного наганом.

— Раз кричит, значит, поправляется, — полуобернувшись к военному, сказал доктор. — Смотри-ка, прыткий какой. Идите, милейший, и сообщите начальству, что наш подопечный проснулся.

Военный что-то забубнил, но врач решительно выставил его за дверь.

— Райх Генрих Францевич, — представился он. — Что же вы, голубчик, хулиганите? Переполошили всех, а лежали бы тихо, и глядишь, все бы обошлось.

— Что обошлось? Где я? Какое число? — Травин заморгал. — Я хочу ссать. Что, прямо в койку напрудить?

— Нет уж, для таких нетерпеливых у нас есть утки, но не стоит зря беспокоить санитарок и Дарью Павловну, — врач протестующе замахал пухлыми руками, — потерпите, милейший, буквально пару минут. Товарищи из милиции проводят вас в отхожее место, прошу, дождитесь их.

— Я что, арестован?

— Именно так, хотя эти держиморды говорят, что только задержали до выяснения, — Генрих Францевич чуть было не прослезился от того, что его подопечный так сообразителен. — Вы, голубчик, только не волнуйтесь, раны едва зажили. Мы ведь, почитай, с того света вас вытащили, нож прямо по печеночной вене полоснул, надрезал слегка, чуть вправо, и сейчас бы апостолу Петру рассказывали о прошедшей жизни.

— Я атеист, — Травин осторожно попытался втянуть живот, напрягая мышцы, но боли не почувствовал. — Сколько уже так валяюсь?

— Восьмой день, — охотно ответил врач, сложив руки на животе и любуясь пациентом. — Вы уникальный случай, молодой человек. Первый раз вижу, чтобы на людях все так быстро заживало. Другие, считай, с месяц будут валяться, если их так же подрежут, а вы за неделю как огурчик, прямо загляденье. А вот и товарищи милиционеры пожаловали.

В комнату вошли двое мужчин в милицейской форме образца 1926 года, споро отвязали Травина от кровати и довели до отдельного помещения, где стояла фаянсовая чаша с деревянной грушей на цепочке, свисающей с чугунного бачка. Дверь не закрывали, внимательно следили, чтобы задержанный сделал все свои дела тщательно и без эксцессов. Сергея присутствие посторонних не волновало, он и не такое в своих жизнях пережил.

— Ну что, братушки, пошли обратно? — он натянул штаны, сжал несколько раз кулаки — силы ушли, но обещали вскоре вернуться.

Братушки кулаки оценили, и весь обратный путь Травин шел под прицелом наганов.

Город был заклеен афишами — приезжал сам Никандр Ханаев[6], солист Большого театра. Артист некоторое время после революции жил в Рогожске и после переезда в Москву город не забывал, появлялся здесь время от времени. В этот раз он грозился дать «Ромео и Джульетту» на сцене синематографа «Колизей».

Травин оперу не любил, равно как и балет — за, как ему казалось, нереалистичность представления. Он считал, что мысли надо выражать кратко и ясно, а не заунывным пением или тем более танцем, да и музыка классических произведений наводила на него тоску. То ли дело синтетический ансамбль Леонида Варпаховского, игравший экзотический по меркам Страны Советов джаз в саду Эрмитаж, было что-то в этой рваной неровной музыке такое, что брало за душу. А вообще он предпочитал кино, пусть даже такое, немое и черно-белое, там и актеры кривлялись забавнее, и сюжеты были куда интереснее.

В коммунхозотделе Травина встретили сдержанно. Само происшествие в городе вызвало большой интерес, но имени Сергея по отношению к нему не упоминали, газетчики все лавры отдали местной милиции, разоблачившей и уничтожившей преступников на месте. Тем не менее Кац, как и многие жители города, был в курсе того, что произошло, сарафанное радио работало куда лучше обычного, так что начальник коммунхоза был в растерянности, он пока не знал, как относиться к Травину — как к будущему жильцу тюремной камеры или как к герою.

— Что следователь? — спросил он только после того, как собственноручно закрыл тяжелую дверь своего кабинета.

— Давил, — не стал скрывать Сергей, — только не вышло у него ничего, даже протокол подписать не дал, значит, просто на понт брал.

— Себе на уме этот Мальцев, — негромко сказал Лев Аверьянович, — как специалисту, говорят, цены ему нет, а как человек — не поймешь, чего ждать от него. Скажу вам между нами, Сергей, как его вижу, тот еще жук.

— Учту, — Травин кивнул. — Только, товарищ Кац, не хочу я посторонних за глаза обсуждать, вы уж простите. Не дело это.

— Я тебя предупредил, а ты уж сам думай, для этого голова у тебя на плечах собственная имеется. Доктор-то что сказал?

— На поправку иду.

— Ну и славно. Дам тебе три дня отдыха, а не десять, как этот Райх написал, больше не получишь, работы много. Афанасий вон жалуется, что десять часов каждый день приходится по магазинам да баням бегать. В общежитие пойдешь?

— Сперва хочу домом заняться, оценить, что и как. Осень на носу, до зимы рукой подать, к морозам надо успеть основную работу сделать, раз уж взялся. Заодно привидений распугаю, нечего им в советском городе делать.

Кац рассмеялся, закашлялся, поднося платок к слезящимся глазам.

— Вот ты прыткий, товарищ Травин. В хорошем смысле. Давай, чего уж там, но и основную работу чтобы не забрасывал, эту нагрузку никто с тебя не снимет, и с арендаторами построже. Партия ведет курс на строгую дисциплину, особенно хозяйственную, страна развивается, заводы строятся, фабрики, а нэпманы только о собственном кармане думают, нет в них сознательности.

— Так извести их под корень, всех дел.

— В том-то и поворот, что многие так там, — начальник поднял палец вверх, — рассуждают. Дали слишком много воли поначалу, озверел народец, достал накопления и принялся опять простых людишек грабить. Только сейчас прижимают их, чтобы не наглели. Ладно, иди, ключ от здания получишь у Зинаиды Ильиничны.

Травин нервно вздрогнул и затравленно посмотрел на Каца.

— Может, Афанасия попросить?

Кац довольно усмехнулся.

— Можно и его. Что, боишься? Правильно, такая женщина, она как прижмет грудью, так даже от тебя мокрое место останется, ровно как от таракана.

— Давно вы тут ночуете?

Сергей сидел на чердаке напротив четверки детишек, самому старшему было лет тринадцать, а самой маленькой — не больше восьми. Одним из жителей дома оказался Емеля, тот самый, что уже прокатился на мотоцикле, а привидением — одетая в светлую ночную рубашку девочка.

— Как нэпманов прирезали, — старший добавил солидности в голосе, — вон, Лизка тут осталась, потом Емеля к ней перебрался, а за ним и мы. Вы не подумайте, мы тут ничего не трогали, только матрасы принесли и одежку кой-какую, это все другие утащили. И порядок мы тут соблюдали, только на первый этаж не спускались, страшно очень. Через крышу пристройки ходим.

— Абрикосовым это все равно не нужно, — Сергей оглядел ребят — те и вправду выглядели опрятно, хоть и очень бедно. — А ты, Лиза, жила тут?

— Она у нэпманов приживалкой была, — ответил за нее Емеля. — Когда их резали, она на чердаке пряталась, с тех пор совсем немая стала, не разговаривает. Но все понимает.

— Надо же, интересно. А кто тут был, видела?

Девочка помотала головой.

— Глаза она зажмурила от страха, — пояснил старший. — Не видела никого, только слышала, но узнать не сможет. Боится.

— И правильно делает, — Травин протянул руку, чтобы погладить девочку по голове, та от ужаса запищала и отодвинулась. — Чего это она?

— Так один из татей ее тоже по голове погладил, вот как вы сейчас. Сказал, мол, не тронет, и чтобы не высовывалась, пока они там нэпманов на ремни кромсали. Мы уж пытали ее, кто это, не отвечает. Баила только, что голос мужской был.

— Если она не говорит, откуда знаешь?

— Мы ж не безграмотные какие, я вот в школу давно хожу, и Митяй тоже. И Емеля в первый класс пошел, как к нам прибился, — охотно объяснил старший подросток. — Вот и Лизку читать и писать обучаем, так она чего случилось, кое-как нашкрябала. Только в мусоровку она не пойдет, вдруг этот тать тут еще ходит. Дядь, а ты нас теперь сдашь?

— Если хотите, сдам, — Сергей пожал плечами, — нет, так живите сколько хотите. Только до весны я должен этот дом коммунхозу отдать, гостиница тут будет или обычный дом жилой, а до этого порядок нужно навести. Ну а с вами решим к тому времени, может, чердак утеплим или еще что сделаем.

— Ясное дело, — тринадцатилетка кивнул. — Мы ж понимаем, что казенное имущество, и долго тут бы не продержались. Только идти нам некуда.

Круглой сиротой среди четверки была только Лиза — по словам опять же подростка, отца она совсем не помнила, а мать умерла два года назад, после этого ее приютила тетка, жена Абрикосова. У Петра и Митяя была мать, а у Емели — отец, только толку от них было мало, пили они так, что ни денег, ни тем более еды в семьях не водилось. И обратно домой дети совершенно не хотели возвращаться.

— Уж лучше в детдом, — заключил старший. — Там хоть кормят и бьют не так часто.

— Может и лучше, но об этом потом, разбудили вы меня своим шорохом, — Сергей приподнялся, у него детдом с хорошими воспоминаниями не ассоциировался. — Давайте-ка спать, а завтра на свежую голову решим, что с вами делать. Хотите здесь на чердаке оставайтесь, хотите — второй этаж почти весь свободен, мне одна комната нужна, остальное помещение можете занимать. На первый вам и вправду лучше не соваться пока, но время будет — отмоем, почистим, и будет лучше прежнего. Еду-то где берете?

Дети переглянулись, промолчали.

— Ладно, не хотите рассказывать, не надо. Петро, пошли со мной, есть у меня кой-чего из снеди, а днем придумаем что-нибудь.

В полном соответствии с рекомендациями доктора Райха Сергей проснулся поздно, когда солнце уже подходило к полуденной отметке, рывком вскочил, размялся, осторожно отжался сотню раз на кулаках, стараясь не напрягать живот. Кровь слегка проступила через повязку, но рана практически зажила, и даже при наклонах почти не беспокоила.

Через пыльные окна били солнечные лучи, слышалось птичье пение, и настроение резко скакнуло вверх. В двадцать семь лет организм восстанавливается быстро, а дурные мысли в голове не задерживаются. Вот и бородатый мужик уже казался чем-то далеким и давним, но Травин удержал его образ в памяти, такая вот расслабленность в войну едва не стоила ему жизни.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, — напевал он, спустившись по лестнице и выйдя во двор — там стояла коновязь с поилкой, полной дождевой воды, а в углу сада — небольшое деревянное строение с круглым окошечком, — преодолеть пространство и простор.

Если Травин что и помнил из этой эпохи, то это песни. Не слова, те забылись, и поискать их было негде, а в основном мелодию.

— Все выше, и выше, и выше, — Сергей зачерпнул прохладную воду рассохшейся бадейкой, окатил себя с головы до ног, — ух, хорошо!

День обещал быть жарким, единственное облачко на небе удирало от солнца в сторону Ленинграда, у Травина было еще два отпущенных Кацем свободных дня. Дел за это время предстояло сделать много: начать перебирать систему отопления, запустить начерно водопровод, разметить, где будут новые стены на втором этаже, и прикинуть, что из материала нужно выбить у начальника коммунхозотдела. Вчерашняя краткая инспекция на первый взгляд каких-то совсем уж серьезных поломок не выявила, по прикидкам Сергея, вполне можно было и за два-три месяца управиться, работая по вечерам и в законный выходной.

Он накинул единственную оставшуюся целой рубаху — вторую, порезанную, вполне можно было зашить и отстирать. Хуже дело обстояло со штанами, они у Сергея были единственными выходными, а в рабочих, заляпанных маслом и ржавчиной, ходить по городу не хотелось. Но пришлось.

Выйдя на крыльцо, Травин подставил лицо солнцу и уже было решил отправиться на склад, договориться насчет железа, но тут его окликнули.

— Сережа, — на дорожке, ведущей от калитки, стояла вчерашняя фельдшерица. — Вы куда это собрались?

— Добрый день, Дарья Павловна, — вежливо поздоровался с ней Травин. По своему опыту он знал, что женщина с утра — это не к добру.

— Что это у вас на рубашке, дайте-ка посмотрю?

Фельдшер подошла поближе, если до этого Сергей считал, что они почти ровесники — в больнице он к ней особо не присматривался, то сейчас, на свету, стали заметны и появляющаяся сеточка морщин возле глаз, и чуть поплывший овал лица. И вообще, было что-то в ее взгляде такое, что выдавало возраст. Сейчас Травин дал бы ей лет тридцать пять. Он посмотрел туда же, куда уставилась женщина, и выругался про себя — и на этой рубахе проступило пятно крови, небольшое, но на белой когда-то материи — очень даже заметное.

— А ну, идем ко мне, — скомандовала фельдшерица и, не оглядываясь, пошла к калитке.

Травин пожал плечами и пошел за ней. Врачам он, с тех пор, как они практически с того света его вытащили, иногда доверял. До калитки они не дошли, свернули на тропинку, ведущую вдоль забора, и оказались возле отдельно стоящего флигеля. Сергей еще раз мысленно выругался и так же, про себя, долбанул кулаком по лбу — давно должен был догадаться, что та самая зазноба следователя, о которой Афоня говорил, эта Дарья Павловна и есть.

— Как видите, мы с вами соседи, — подтвердила женщина, открывая дверь одноэтажной постройки. — Не стесняйтесь, я живу одна.

Не обращая внимания на двусмысленность этой фразы, Сергей огляделся — в домике было уютно и чисто, пахло свежим хлебом, да так вкусно, что он слюну сглотнул. По плану, который он добыл в коммунхозотделе, тут должны были быть две комнаты, коридор и небольшая кухонька с печью. Одна комната, ближняя, была закрыта, и они прошли в дальнюю. Бежевая краска на стенах, матерчатый абажур, свисающий с деревянного потолка, буфет с посудой, стол с тремя стульями и кровать с никелированными шишечками, уменьшенная копия той, которая досталась ему вместе с домом — все это не просто поместилось в невеликие квадратные аршины, а было расставлено так, что казалось, будто тут еще много свободного места. Которое резко сократилось, как только в комнату зашел Сергей.

— Садитесь-ка на стул, снимайте рубаху, — приказала фельдшерица. — Я вас без одежды уже видела, так что не смущайтесь.

Уж чего-чего, а смущаться Травин не собирался. И то, что женщина выносила за ним утку, или видела без штанов, или то, что сейчас его штаны были не в лучшем виде, его совершенно не волновало. Он стянул рубаху, потянулся к повязке.

— Нет, я сама.

Фельдшер размотала бинт, намочила кусок ваты и смачивая присохшую нашлепку, начала тихонечко ее отдирать. Показался край раны, Сергей решил, что так они до обеда провозятся, схватился за повязку и одним движением оторвал ее.

— Я боли не боюсь, — не то похвастался, не то объяснил он. — Дарья Павловна, вы особо не нежничайте.

— Хорошо. Раз вы такой храбрый, — женщина улыбнулась, — то я сейчас ее продезинфицирую вам и два стежка еще наложу, тут края разошлись. И зовите меня уж Дарьей или Дашей, мы с вами вроде как соседи.

Травин хотел кивнуть, но Дарья шлепнула ему на рану ватку с йодом, и он только рот открыл, хватая воздух.

— Терпи, солдат, генералом будешь, — женщина хихикнула и продела прозрачную нить в кривую иглу. — Может, обезболить? У меня только спирт.

— Справлюсь, — Сергей уже пришел в себя и, пока его зашивали, даже не шипел и не охал. Тем более что женщина, пока накладывала стежки, касалась его грудью, и это было приятно. От фельдшерицы пахло чем-то терпко-цветочным, и запах этот слегка кружил голову.

— Ну вот, готово, — Дарья чуть отодвинулась, оценивающе поглядела на рану. — Теперь гораздо лучше. Как говорят, до свадьбы заживет? А теперь объясните-ка мне, что вы в доме Абрикосовых делали.

Травин объяснил. Рассказал и про то, что Кац поручил ему дом отремонтировать, и про то, что дал на это полгода, и даже про печь с водопроводом, которым он собирался как раз заняться.

— Хорошо бы, — женщина улыбнулась. — Раньше-то здесь, во флигеле, вода была, а как с обысками нагрянули да стены начали ломать, все и перестало работать. Как хочется ванну принять, пусть даже холодную, вы себе не представляете, Сережа.

Странно, но Сергея это постоянное выканье не раздражало, хотя он вообще не любил все эти церемонии.

— Починю, дел там на неделю, не больше, — пообещал он и встал, собираясь уходить.

— А больше ничего вы в доме не обнаружили, — Дарья замялась, подбирая слова, — странного?

— Например?

— Ну, говорят, там призраки водятся.

— А, — Травин усмехнулся, — детишки там на чердаке живут.

— Так вы их нашли?

— Кого?

— Детей.

Сергей внимательно посмотрел на женщину.

— Вы знали, — утвердительно сказал он.

— Да, — та вздохнула. — Они там с ранней весны обитают, домой идти не хотят, семьи у них такие, что уж лучше здесь, чем там. И девочка еще с ними, Лиза Артоболевская, она раньше вместе с Абрикосовыми жила, дальняя родственница Натальи, ей вообще идти некуда. Я их в интернат местный пристроила, они оттуда сбежали через день. Так и живут, я подкармливаю, когда могу, из больничной кухни остатки беру. Вы уж их не обижайте.

— Пусть живут, — Травин остановился возле двери, — красивая вещица.

В буфете на верхней полке стояла статуэтка — два крылатых фарфоровых ангелочка с пухлыми щеками, круглыми попками и толстыми ножками держали на поднятых руках щит с незатейливым гербом — на синем фоне перевернутая золотая подкова с золотым же крестом. На взгляд Сергея, безделушка была аляповатая и пошлая, но раз уж хозяйка поставила ее среди щербатых тарелок, чашек и трех хрустальных бокалов, то, наверное, она была ей дорога. И вообще, Дарья Павловна Травину нравилась, так что он хотел сказать ей что-то приятное.

— По случаю купила, — фельдшерица чуть покраснела и выпроводила Сергея наружу.

Свободный от работы день проходит куда быстрей, если заполнить его другой работой. А лучше — двумя. Травин аккуратно разложил в подвале добытые на складе детали и начал с главного, с основного вентиля, соединяющего внутренние коммуникации с городским водопроводом. Водонапорная башня возвышалась всего в нескольких кварталах от дома Абрикосовых, сама вода добывалась насосами из реки и особой чистотой похвастаться не могла, но все равно это было куда удобнее, чем покупать ее у водовозов.

Старый вентиль повредили, когда в подвале проводили обыски, и заменить его оказалось делом непростым — процесс занял почти два часа. Сначала надо было разобрать старое соединение, сварное, нарезать резьбу и потом только привернуть новую деталь.

За это время кашицей хлорной извести с аммиаком отбеливался пол на первом этаже, теперь серо-бурую массу предстояло аккуратно собрать, а позеленевшие дубовые доски — отмыть. Соседи с чердака вызвались помочь, но Травин отослал их в сад и наказал в ближайшее время в дом не возвращаться. По крайней мере, до тех пор, пока не выветрится запах хлора.

Утешало лишь то, что проделать это надо было только один раз, и действительно, когда сражение с вентилем подошло к концу, пятна на полу значительно побледнели. Полностью от них избавиться не получалось, но Сергей и не собирался этого делать, по его мнению, голая древесина, покрытая маслом, не шла ни в какое сравнение с той же древесиной, но хорошенько покрашенной.

— В буднях каких-то строек… — Травин осторожно открыл вентиль со стороны водопровода, поставив новую пломбу. Вода тонкой пока струей хлынула в систему. Слова этой песни он тоже не помнил, но она точно была довоенная и ритмичная, так что если кто услышит, внимания не обратят.

— В веселом грохоте, тарам-пара-рам… — новый вентиль дал течь, и Сергей затянул его посильнее огромным ключом.

— Здравствуй, страна героев… — он открыл вентиль, давая воде заполнить трубы. По течи потом можно определить, где в системе неполадки.

— Страна мечтателей… — прислушался, на втором этаже явно что-то протекало.

— Страна… чья там она была? Крестьян и рабочих — это понятно, но не рифмуется. Нэпманов? Ну уж нет, кровопийцы те еще. Ладно, нечего себе этим голову забивать, — Сергей перекрыл вентиль, предстояло еще много работы, а световой день уже почти закончился.

Провода в вощеной бумаге, закрепленные на фарфоровых изоляторах, на вид были целыми, и Травин удивился, что их не срезали в первую очередь. Как он уже успел убедиться, в редких советских домах были паровое отопление, центральное водоснабжение, канализация и электричество, и это не когда все такое изобилие вместе, а по отдельности. Революция и последовавшая затем разруха приучили жителей пролетарского государства к аскетичности в быту и отсутствию удобств.

Электричество в городе Рогожске существовало с 1904 года, благодаря высоковольтной линии, начинавшейся от Рогожской электростанции номер три имени инженера Роберта Эдуардовича Классона, которая, в свою очередь, работала на богатейших запасах торфа. Линия уходила прямо в Москву, и благодаря этому часть домов была подключена к этому великому достижению цивилизации.

Дом Абрикосовых удачно находился неподалеку от тянувшихся на столбах проводов, оставалось только достать где-то нужные тридцать метров кабеля, который как раз убрали, как только дом стал ничейным. Подотдел электрификации располагался в коммунхозе, и Травин примерно знал, к кому надо обратиться — тщедушный немолодой человек уже один раз испытал на себе радость общения с Сергеем, а значит, в дальнейшем все должно было пойти как по маслу.

— Чего тебе? — поскольку проводку проверить было нечем, Травин поднялся на первый этаж и там обнаружил Митяя.

— Дядь, давай мы тебе поможем чем-нибудь.

Хлором почти не пахло, окна и двери были широко раскрыты, крики разносчиков еды и пьяные вопли за окном говорили о том, что рабочий день у пролетариев Рогожска закончился, а значит, и Сергею пора было передохнуть.

— Завтра поможешь, — решил он. — Надо будет пол отскоблить, дам вам скребки и совок со щеткой. С едой разобрались?

Митяй неуверенно кивнул.

— Ты мне это брось, — строго сказал Травин. — Сказал, что можете брать сколько хотите, значит, так и надо делать. Я голодным не останусь. Готовить умеете?

— Лизка умеет, она Абрикосовым готовила.

— Ну вот и хорошо. Я прогуляюсь, а как вернусь, чтобы были сытые и довольные, ясно?

Митяй замялся.

— Что еще?

— Стесняются ребята, — сказал мальчик. — Думают, что объедают вас.

Сергей подошел к Митяю, полуприсел на одно колено. Даже так его голова была выше головы парня.

— Продукты эти, — сказал он, — мне контора выделяет поверх оклада, так что не кипишуй, без еды не останемся. А вот дрова надо будет где-то добыть, того, что в сарае, надолго не хватит. Не знаешь, может, кто рубит и продает?

— Так в деревнях надо поискать, — сказал Митяй. — Там они, считай, задарма. И привезут сами за пару целковых.

— Точно. Эй, ты же тут в городе ребят знаешь?

— Ага.

Травин описал ему рябого парня, который за ним следил. Митяй задумался, потом помотал головой.

— Не, ну есть у нас рябые, может, кто из них, взглянуть бы надо.

— Взглянуть! Я бы сам хотел. Лады, давай, брат-то твой где?

— По делам ушел, — расплывчато ответил Митяй.

Сергей допытываться не стал, жили эти детишки как-то без него, и пока что в их жизни ничего не изменилось. Разве что определенность какая-то появилась, да и только. В чужие дела только залезь, любое доброе слово против тебя обернется, это Травин еще давно усвоил. Так что пока что-то ребятам не угрожало, вмешиваться не собирался. Учатся, в школу ходят, заботятся друг о друге, кое-как накормлены, одежку бы справить — сколько таких по стране беспризорничают, когда стране тяжело, первыми дети страдают.

— Ну что скажете, товарищи? — особоуполномоченный ЦАУ НКВД Якушин, совсем еще молодой человек с рваным шрамом на щеке, сидел прямо, положив кулаки на стол. Он занял кабинет начальника милиции, приехав рано утром.

За столом, кроме него, сидели следователь уездного суда Мальцев, начальник РККМ Гирин и субинспектор угрозыска Карецкий. И все они молчали.

— Давай сначала ты, Иван Мироныч.

Гирин встал, оправил форменный китель, потом снова сел.

— Значит, так, — начал он. — Сигнал поступил неожиданно, ближе к десяти вечера, и мы сразу отреагировали. К банку послали три отряда милиции, в составе…

— Это потом, — прервал его московский гость. — Ты мне вот что скажи, почему бандитов не поймали? Считай, весь подотдел милиции на ноги подняли, а толку никакого.

— Так утекли они, — Гирин вытер лоб платком, потом в него же и высморкался. — Через лаз в полу, он в старый тоннель идет, который между сберкассой был и домом господина Свешникова. Любил этот Свешников…

— Товарищ Гирин, — снова прервали его. — Ты по существу доложи, а то мямлишь, как институтка.

Гирин со скрытой ненавистью посмотрел на особоуполномоченного, который был его раза в два моложе.

— Отряд прибыл на место, — угрюмо сказал он, — но налетчиков не было. Только один милиционер и один охранник.

— Пьяные в стельку, — добавил Мальцев и заслужил такой же взгляд.

— С этим мы еще разберемся, — пообещал Якушин. — Запрос о пьянстве личного состава я обязательно в ЦАУ отправлю. Дальше.

— А дальше спустились в подвал, и там уже никого не было, — Гирин снова высморкался. — Обнаружилось, что с бандитами исчез еще один сотрудник банка, некто Липин Егор Кузьмич.

— Он же Сидоренко, Круглов и Вальцман, — Якушин выложил на стол фотографию, та пошла по рукам. — Харьковский налетчик Бондарь Яков Исаевич по кличке Яша Каторга. Бежал с пересылки в двадцать пятом, ориентировка на него уже два года как разослана. Ищут, понимаешь, по всей стране, а он у вас тут под носом народными деньгами балуется.

— Липин работал в банке две недели, — вставил слово Карецкий. — Документы у него были из Мелитополя, никаких претензий не возникло. И внешность он изменил, смотрите, на фото борода и кудри, а здесь ходил чисто выбритый и прилизанный. Никто бы не узнал, не возьмешь же у каждого отпечатки пальцев.

— А что вы скажете, товарищ Мальцев?

— Что тут говорить, у следствия еще впереди работы поле непаханое, — поморщился следователь. — Даже картина происшедшего только в общих чертах ясна. Бандиты зашли в банк в десять вечера, у них был сообщник, этот самый Липин, который отпер им дверь, а сначала опоил другого охранника, Ямщикова, и милиционера Прокопенко. На столе обнаружили три стакана со следами водки, а в водке — сильнодействующее снотворное. В сочетании с алкоголем оно дает двойной, а то и тройной эффект, Ямщиков и Прокопенко были живы, когда милиция ворвалась в банк, но скончались к утру, не приходя в сознание, их допросить не удалось. Кассу налетчики сняли, взорвав сейфовый замок. Был он вскрыт до этого или нет, неясно — все улики тоже взорвались. Налетчиков предупредил мальчишка, стоявший на стреме, его мы задержали, он знает только одного, но и остальных убитых мы опознали. Все они работали на складе бакалейной продукции коммерсанта Журавского. За эту ниточку мы тянем, надежд мало, ничем не примечательна была эта троица. Ночью милиция вместе с уголовным розыском искали сбежавших бандитов, одного из них, а именно Павла Афанасьевича Чухонина по кличке Чуня, недавно вышедшего из мест лишения свободы, милиционеры нашли на берегу Клязьмы мертвым, за пазухой — несколько упаковок банковских. Значит, судя по всему, этот Липин с ним расправился и забрал все себе. Поутру агенты угрозыска проверили директора банка товарища Лившица, который не вышел на работу. Товарищ Лившиц задушен в собственном доме вместе с супругой. Наш судмедэксперт доктор Райх утверждает, что, возможно, директора банка убили аккурат во время налета; душивший обладал большой физической силой. Если считать, что доктор не ошибся, то это еще как минимум один бандит. Но и это еще не все, пропала старший кассир, Ферапонтова Ефросинья Ниловна, ушла из банка в девять вечера, и с тех пор о ее местонахождении неизвестно. Плюс еще один подозреваемый. Одна.

— Вы, товарищи, надеюсь, понимаете, что дело может стать политическим, — строго посмотрел на всех Якушин. — Если сегодня рабочие не получат зарплату, а они ее не получат, то могут начаться волнения, а там и до контрреволюционных лозунгов недалеко. Отделение ГПУ уезда может ввести войска, но только в самом крайнем случае, не та сейчас обстановка. Руководство считает, что волнений допустить нельзя, срочно изыскиваются резервы для хотя бы частичной выплаты зарплаты рабочим, и профсоюзы работают с неспокойными элементами.

— Рабочих тоже можно понять, — мрачно сказал Гирин. — У них семьи, дети малые, от получки до получки живут, и то если повезет.

— Считайте, что я это не слышал, товарищ Гирин, вашей работе еще будет дана оценка. Деньги надо найти и Бондаря с сообщниками тоже. Докладывать будете лично мне, ну а у товарища Мальцева свое начальство, и от него получено добро, что ход следствия вы трое будете друг с другом координировать, не перекладывайте ответственность друг на друга. Возражений нет? Если нужна будет помощь Центрального управления, обращайтесь сразу же. Но по возможности обходитесь своими силами, сейчас, товарищи, по всей губернии бандиты активизировались. Молодое советское государство рабочих и крестьян поручило вам ответственную работу, и вы это доверие должны оправдать.

Якушев поднялся и быстро вышел из кабинета. В окне было видно, как он залез в распахнутую сопровождающим дверь черного автомобиля.

— Вот такие дела, товарищи, — подытожил состоявшийся разговор Гирин. — И что теперь делать? Саша, что скажешь?

Карецкий поморщился. К болям в легких прибавились спазмы в голове, и он пытался кое-как держаться, но удавалось не очень.

— Деньги не найти, — прямо сказал он. — Если этот Бондарь сбежал, прихватив восемь-десять тысяч, точно не будет здесь отсиживаться: или в столицу подастся, или заляжет на дно. А вот Чухонина, а точнее говоря, тех, с кем он мог сговориться, мы попробуем отследить, потому что не мог он сам на такое дело пойти, явно и наводка была, и с охранником его свели. Там пацанов двоих поймали, которые на стреме стояли, так ты, Пал Евсеич, уж надави на них.

— На пацанов? — Мальцев скептически усмехнулся. — Чем я им пригрожу, из школы выгонят? Или мамка есть не даст? Так ведь не ходят, и с едой, сами знаете, у многих не очень. Бить я их не могу, несовершеннолетние, а тюрьма для них куда лучше, чем то, что некоторые дома видят. Не пронять ничем, говорят, получили по двадцать рублей от грузчика склада Лопатина за то, что свистнут, если милицию увидят или кого подозрительного. Ни Чухонина, ни этого Бондаря они в глаза не видели и знать не знают. Насчет Чуни врут, его уличные знать должны, но вот насчет того, что он на такое серьезное дело шел, вроде только от меня услышали. Оба надулись от гордости, это ж теперь среди сверстников они, считай, героями будут. Ты вот что подумай, Сан Саныч, отрядов милиции было два, второго-то пацана они случайно схватили, когда он не по той улице побежал, так?

— Так, — подтвердил Карецкий.

— Значит, должен быть еще один как минимум. У Лопатина не спросишь, может, на улицах знает кто, хвастаться этот третий наверняка начнет, что, мол, на дело ходил, может, он больше расскажет. Найти бы его.

— Сделаем, — пообещал субинспектор, про себя подумав, что найти пацана в многотысячном городе задача не из легких. И осведомителей для этого использовать, как из пушки по воробьям стрелять.

— Так этот гусь столичный с твоей сеструхой кроватью скрипит? — рыжий молодой человек по кличке Кучер, а по паспорту — Кудрин Иван Пантелеевич, лузгал семечки.

— Как есть, — хлопнул себя по колену рябой парень и визгливо рассмеялся. — Да так, что кровать развалится скоро, чую, придавит он ее до смерти.

— Кровать или сеструху? — пошутил Кучер, Рябой прямо-таки зашелся смехом, разбрызгивая слюни.

Приятели сидели на скамейке в сквере имени Энгельса, протоптанная от вокзала до центральной улицы дорожка рядом с ними была усеяна шелухой. Какой-то интеллигентный старичок с тросточкой и в пенсне остановился напротив, укоризненно на них посмотрел.

— Чего вылупился, дядя? — Рябой плюнул в сторону прохожего. — Смотри, зенки-то выпадут. Али мешают? Могу помочь, если невмочь. Вали отсюда, болезный.

Старичок засеменил прочь, бормоча что-то себе под нос.

— Шляется тут всякая интеллигенция вшивая. — Рябой закинул очередную семечку в рот. — Слышь, Кучер, а чего ты так к нему прицепился? Вроде он пацан ничего, Любку не обижает, даже вон в киношку водит. Зацени фарт, он ей хотел билет купить, так она, дуреха, отказалась. Комсомолка, мля. Идейная шалава.

— Люди им интересуются, — расплывчато ответил Кучер. — Только ты за ним больше не ходи, не нужно. Он тебя увидел тогда или нет?

— Не, — Рябой замотал головой. — Лопух. По лавкам шлялся, на небо смотрел, я ж тебе рассказывал. А как к мусорам зашел, так я и отстал от него. Да мало ли пацанов шляется по улицам в это время, я ж неприметный.

— Это точно, — Кучер кивнул.

Рябой и вправду внешностью походил на подростка, хотя было ему уже двадцать два года — маленького роста, худющий, с детским лицом и взъерошенными волосами. Это часто помогало ему, когда компания шла на дело, на такого если и обратят внимание, так чтобы пожалеть или пнуть. А еще Рябой отлично пролезал в узкие окна и форточки. То, что его поймают, он не боялся — гуманные законы РСФСР давали несовершеннолетним большие поблажки, даже за кражу его ждала всего лишь воспитательная беседа и отправка в детскую колонию. Это если попадется. Но пока что Сенька общения с милицией удачно избегал.

— А что за люди? — спросил он у Кучера.

— Об этом, мой друг, тебе знать не нужно, — ответил тот.

Аккурат после того, как они удачно обнесли «Ливадию», точнее, на следующее утро, нашел его Валет, дружок Пашки Чуни. Валет дал Кучеру посмотреть на фотографию некоего Сергея Травина и поручил за ним проследить незаметно. Где живет, что делает и, вообще — чем дышит. Хватило половины дня, чтобы ответить на эти вопросы — благо Рябой у своей сестры все что нужно выпытал, да еще и с избытком. Особенно тех, кто Валета прислал, интересовал случай на складе, о котором в городе поговаривали — якобы этот Травин один трех урок замочил, в том числе и Бритву, с которым Кучер пару раз терся по пустяшным делам.

Бритва был человек нехороший и очень опасный, шептали, что крови у него на руках немерено, что любого развалит за косой взгляд, и то, что этот фраер московский такого мокрушника замочил и его дружков, кое-что о нем говорило. Так что Кучер проблем себе наживать не хотел, деньги деньгами, обнести нэпманов и уйти красиво, это завсегда можно, а на мокруху он бы никогда не подписался и Весло кое-как удерживал. В «Ливадию» они пошли хоть с наганами, но без патронов, если мусора их бы повязали, простое ограбление вышло, а никак не разбой. Сенька Рябой по жизни был слегка на голову ушибленный, и никого, подвернись случай, слушать бы не стал — дорога парню в тюрьму или на погост. Проследил полдня, а потом Кучер ниточку эту от себя к Травину сразу оборвал. Так Валету и сказал, что не хочет лишних проблем, и Валет с ним согласился. Упомянул только, что деловой, который ему портрет дал, может снова что-то попросить, и тогда лучше Кучеру не кочевряжиться, а сделать все что скажут. Потому что человек этот серьезный и при червонцах.

— В Москву бы податься, — мечтательно сказал Рябой. — Только к серьезным людям под крышу, чтобы сразу хрустов поднять.

— Поднимешь ты рупь шесят семь[9], — Кучер недовольно покачал головой. — Ты, Рябой, лучше подумай, что тебе здесь дальше делать. Примелькался ты уже, отсидеться тебе бы где-нибудь на хуторе или в теплые края уехать, в Ростов или Харьков, там, говорят, легавые не так лютуют. Рожа у тебя хоть и детская, но приметная. Сеструха справку тебе когда сделает, что малолетка?

— Да как я ей скажу, идейная, дура. Она только и может делать, что…

И Санька руками показал, что его сестра обычно делает знакомым парням.

Серьезные люди при червонцах снимали комнаты неподалеку от городского исполкома, в доме купца Богданова. Этот дом был также знаменит тем, что там иногда останавливались самый издаваемый автор Страны Советов Борис Пильняк, красный граф Алексей Бостром-Толстой и поэт-модернист Андрей Белый, известный тем, что делил писательницу Петровскую с другим писателем, Брюсовым, чем вдохновил того на написание романа «Огненный ангел». Но в начале сентября 1927 года ни Пильняк, ни Толстой, ни тем более Белый в Рогожске не появлялись, и комнаты сдавались всем желающим.

Деловые люди из столицы заняли две спальни и гостиную, уставленную дореволюционной мебелью. Один из них, мужчина лет тридцати, с прямым пробором и папиросой в зубах, сидел у окна, а второй, лет на десять постарше, оккупировал диван.

— Мерзкий городок, — глядя на улицу, сказал первый. — Он и до революции был болотом, а сейчас еще и вонять начал. Что мы тут делаем, Жорж? Пора двигать в Киев, а оттуда — поближе к польской границе. Говорят, за пять тысяч там не только проведут через посты, но еще и в землю поклонятся.

— Не любишь ты Россию-матушку, Леня, — лениво ответил второй, вычищая из-под ногтей грязь серебряной зубочисткой.

— А за что ее любить, она-то нас не больно любит последние десять лет. Так зачем? Мы вроде все закончили, людей зачистили, на последнем деле взяли неплохие деньги. Что говорит твой человек в советской охранке?

— А что ему говорить, что надо, он знает, а что не надо, то и не надо. Главное, чтобы помогал, а не мешал.

— Ну так замочим его, дел-то, раз все равно заканчиваем.

— Что за жаргон, — тот, кого назвали Жоржем, поморщился. — Но да, убить его придется. И в том ты прав, что мутная водичка постепенно прозрачной становится, и из этой страны пора уезжать. Но не в Киев, нас там еще помнят, а в Санкт-Петербург, или как его сейчас называют большевики, Ленинград.

— И что мы там будем делать?

— А мы с тобой, Леня, станем командированными из Хабаровска служащими наркомторга и поедем с диппочтой прямо в Берлин в вагоне второго класса, закупать станки для пролетариата. Всего лишь за пятьдесят тысяч рублей, с каждого, правда. Не жалко таких денег?

— Нет, — Леня махнул рукой, — в Берлине свои нэпманы живут, и пожирнее этих. Значит, на круг получится сто пятьдесят тысяч продажным идейным чиновникам. А почему не через Дальний Восток в Японию или Харбин?

— Потому что все лезут через Дальний Восток в Харбин, если бы мы ехали налегке, то бежали бы вместе с ними, но у нас с тобой, Леня, от разгульной и веселой жизни одних только камушков скопилось на полтора миллиона рублей, что по нынешнему курсу составляет почти двести тысяч фунтов стерлингов, или почти шесть миллионов рейхсмарок. И последние деньги надо тоже в драгоценности перевести, а это требует времени.

— Тогда махнем в Москву.

— А вот в Москву нам пока нельзя, утихнуть там должно то, что мы взбаламутили. Так что завтра едем на фабрику, закупим мануфактуру для Пскова, так, чтобы ее недели две-три готовили, оформим командировочные пропуска. Мы с тобой тут кто? Простые коммерсанты, каких сейчас море, тут покупаем ткани и нитки, в Пскове продаем, комар носа не подточит. Документы в порядке, да и копать никто не будет, у местной власти сейчас проблем кроме нас хватает. Заодно попробуем найти то, что Панченко успел наменять и от нас утаить, там минимум пятьдесят тысяч в золотых червонцах, а это два пуда золота.

— Ты, Жорж, все продумал, — с оттенком восхищения сказал Леонид. — А как с этим быть, который Панченко голыми руками задавил?

— Выяснили же, случайный человек, только большой и сильный. На наживку не клюнул, молчит себе в тряпочку, с детишками возится. Умный человек, не лезет не в свое дело, было бы время, мы его переманили к себе или убили на всякий случай, но сейчас это уже не имеет значения. К тому же за ним сам знаешь кто наблюдает, если что случится, предупредит.

Утром субботы Мальцев хотел было отправить бумаги обратно, но потом решил подержать их у себя хотя бы недельку — пусть крысы канцелярские поволнуются, а то их ухмылки ему до сих пор покоя не давали. Так и хотелось пристрелить из личного партийного нагана, расставить этих вот ни в чем не повинных граждан республики вдоль стенки и шмалять, пока патроны не кончатся, прямо в их рожи противные. Но истинную причину хранения бумаг в суде никому бы говорить не стал — члена партии такие мысли не красили. Составил докладную записку прокурору о том, что неплохо бы для расследования дополнительные сведения получить.

Без данных покупателей товара, с которыми их можно было бы сличить, привезенные кипы бумаги никакой важности не имели, но прокурор в ответ на запрос ответил, мол, оснований изымать документы еще и у кооперативов с артелями в рамках этого дела нет. Ну а если есть какие новые факты, ты, мил человек, сначала дело новое открой. Спорить Мальцеву с ним не хотелось, хотя, по-хорошему, надо было бы.

К Карецкому на поклон тоже идти не хотелось. Сан Саныч был личностью компанейской, доброжелательной и отзывчивой, но только когда дело не касалось службы, там все эти разговоры про несчастных детишек и жалости только разговорами и оставались, чуть поскоблишь субинспектора — кремень, а не человек.

— Тому, кто эту бухгалтерию придумал, надо причинные места отстрелить, — пожаловался он Дарье Павловне, провожая домой после воскресной прогулки. — Это ж надо так научить людей запутывать.

— Лука Пачоли умер пятьсот лет назад, — фельдшерица была чем-то озабочена и заметно нервничала, хоть и старалась это скрыть, — при всем желании, Павел Евсеевич, вы бы его не наказали.

— Откуда вы столько знаете, Дарья Павловна? — деланно восхитился следователь, но фельдшерица на неуклюжую лесть не повелась.

Мальцев довел предмет воздыханий до крыльца, она поднялась на ступеньку, потянулась к ручке двери и внезапно остановилась.

— Помните, Павел Евсеевич, вы меня аккурат неделю назад насчет управдома нашего, Сергея Олеговича, спрашивали. Не видела ли я, выходил он куда вечером среды.

— Да, — напрягся Мальцев.

— Так я не видела ничего, — фыркнула фельдшерица и скрылась за дверью.

Мальцев дождался, пока дверь закроется, сплюнул.

— Не пойму, выгораживает она его или нет? Разберусь. Другое плохо, я, взрослый человек, веду себя как прыщавый пацан. Надо выпить водки.

Со стороны соседнего дома слышался скрежет железа. Мальцев прошелся по дорожке, соединяющей обе постройки, пригляделся. Травин возле крыльца копался в своем мотоцикле. С новым управдомом следователь пить не собирался, но решил поздороваться. Ненавистный управдом-инспектор был занят тем, что пытался вставить стержень с квадратным сечением в круглое отверстие, и, судя по напрягшимся мышцам и скрежету, у него были все шансы это сделать. Как к нему подошел следователь, он услышать не должен был, тем не менее сразу повернулся.

— Привет, товарищ Мальцев. К искусству приобщались?

— Здравствуйте, Сергей Олегович, не возражаете?

Мальцев присел на ступеньку рядом с Травиным, который напильником начал стержень обтачивать.

— Милости просим. Как расследование идет? Узнали, чего это эти бандиты на меня накинулись?

Следователь помолчал немного, обдумывая, стоит ли вообще этому выпендрежнику что-то говорить, но потом решился:

— Вы, товарищ, вроде в милиции работали раньше?

— Поскольку мы тут жопами на одной деревяшке сидим в наше нерабочее время, вы, товарищ следователь, можете меня называть по имени и на «ты», — изобразил улыбку на чумазом лице Травин.

— Ну тогда и я для тебя неофициально Паша, — Мальцев примирительно поднял ладони. — Вот скажи, как думаешь, зачем эти грабители вообще залезли на склад?

Неожиданно Травин нахмурился. Он тоже раздумывал, стоит ли откровенничать со следователем, который может его, Травина, закрыть надолго в комнате с решетками на окнах. И что ему сказать, чтобы с показаниями сделанными не разнилось.

— Знаешь, я тоже об этом думал, не сходится там что-то. Смотри, трое бандитов залезли на склад, связали сторожа, предварительно его оглушив, и начали грузить тюки на подводу. Но! Время было светлое, только-только смеркаться начало, и значит, наверняка кто-то их мог увидеть. Ограбления, они в темноте лучше получаются. И вот копаются эти трое, материальные ценности таскают, сторож вдали лежит, на шухере не стоит никто. Когда я появился, такой большой и красивый, они совсем не испугались. Показали дорогу, и, если бы я ушел, так и оставили это. Да и сторож больно ровно лежал, словно сам прилег.

— Сторожу черепушку чуть было не проломили, — мрачно сказал Мальцев.

— Но не сразу.

— Объясни.

— Хорошо. Вот встань здесь. Представь, что ты сторож, а я грабитель. И бью тебя по голове сзади, — Травин показал, как он это сделает. — Куда ты упадешь?

— На землю.

— Ясен пень, что не в небо улетишь. После такого удара ноги у тебя подломятся, потому как сразу сознание потерял, руки от развернувшегося тела в стороны раскидает, и валяться ты будешь врастопырку. В такой позе тебе руки свяжут за спиной и лежать оставят на животе. А тот сторож на боку согнув колени валялся. Если так, то удар был спереди, в живот, — Сергей показал прямо на Мальцева, как бы он это сделал, — и только потом, когда согнулся от удара, по голове. А значит, он их видел и впустил. Или кто-то ударил сзади, когда остальные стояли рядом, и он их видел, они могли подхватить тело и не дать сразу упасть. А это сторож, ему посторонних пускать на склад не велено.

— Думаешь, сговор?

— Или документ у них был, фальшивый или настоящий, — Травин сел обратно. — Тогда еще вопрос: зачем бить сторожа, если есть документ, которому он поверил? Может, чтобы показательно склад обнести, тогда сторож соучастник и по башке ему шарахнули для конспирации, но перестарались. А сами, если бы их задержали где, просто бумажкой в нос ткнули, и все, никто ж не вчитывается, видят печать и пропускают.

— Обнести, чтобы недостачу скрыть? Но зачем это частнику? Считай, его же товар, смысл у себя самого красть? Как думаешь?

— Этого я, Паша, не знаю. У частника приказчик может быть на руку вороватый, вдруг вывозил со склада месяц добро, а как к инвентаризации подошло дело, решил подстраховаться. Или еще что, я ж говорю только то, что видел, а видел я не так много. Кстати, раз уж такой разговор пошел, как меня так быстро нашли? Я ж в небо шмальнул, думал, минут через тридцать прибегут, а с милицией поговорил, они, оказывается, неподалеку были. Удачно, кстати, мог бы кровью истечь.

— Засаду устроили, — Мальцев махнул рукой, чего уж там скрывать, — наводка была, что склад обнесут, милиция затаилась на дороге, где телега могла пройти, и сигнала ждала.

— От кого?

— А это тебе, — следователь поднялся, — товарищ Травин, знать не нужно. Не по должности. Ладно, бывай, Сергей, не буду отвлекать от мотоциклетки, а к разговору этому мы еще вернемся, дело пока не закрыто. Да, ты ведь теперь здесь управдом?

— Назначили.

— Если узнаю, что ты Дарью Павловну обижаешь или вертишься вокруг нее, закрою надолго.

Травин против ожиданий Мальцева не обиделся и не насупился, а рассмеялся.

— Договорились, Павел Евсеевич. И близко не подойду.

Старший кассир Ферапонтова нашлась во вторник, 13 сентября, в лесополосе по дороге из Рогожска в деревню Пешково, аккурат на берегу реки Клязьма. Тело женщины сильно пострадало, за почти две недели на жаре распухло, да и животные успели обглодать ей лицо, ноги и часть тела. Опознали кассиршу по вещам, оставшимся при ней, не хватало только сумочки, которую она носила с собой, но и ту обнаружили в доме деревенского жителя, который о теле доложил. Что делала женщина на берегу реки в стороне от Рогожска, хотя обитала по другую сторону железной дороги неподалеку от банка, узнать не удалось — ее сослуживцы, допрошенные Мальцевым, все как один утверждали, что жила Ферапонтова уединенно, детей у нее не было, после смерти мужа от тифа в лихие революционные годы так спутника жизни себе и не нашла. На квартире, где проживала кассир, вещи лежали на своих местах, из чего следствие сделало вывод, что она до дома в тот день не добралась. Соседи тоже подтвердили, что уже неделю ее не видели, но поскольку характер женщина имела склочный и дружбы ни с кем не водила, то и не беспокоились.

— Делов-то, — один из них, средних лет слесарь горводоканала, равнодушно смотрел через следователя, — ну пропала, мало ли людей пропадает. Женщина она была, вот те крест, никудышная, отвыкла от мужской ласки за столько лет. Правда, хахаль у нее появился не так давно, что он в ней нашел, не знаю, может слепой или до страшных баб охочий.

— А кто, знаешь?

— Не-а, не наше это дело, — слесарь рыгнул, сплюнул. — Слухи ходили, что сошлась она с кем-то с работы своей, так вам баб надо порасспросить, сплетни — это их любимое занятие. Как встретятся, толкуют часами обо всех вокруг, кто куда гуляет, да что делает.

— Спрошу, — пообещал Мальцев. — Что еще знаешь?

— Да ничего. Мое дело маленькое, если труба там прорвет или на башне водонапорной непорядок, тем и занимаемся, а в чужие дела не лезем. Квартерку вот жаль, хорошая квартерка, теплая и с отоплением паровым, кому достанется, не знаете?

Следователь не знал.

Этот звук Никифор узнал бы из тысячи — так входит лезвие топора в ствол дерева. Только бил он не как нужно, с оттягом, чтобы лезвие не зажало, а наотмашь рубил, ожидая, что на кровати лежит живое податливое тело. Топор вошел в дерево на несколько сантиметров и застрял.

— Хорошую рогожку испортил, — послышался голос за спиной. — Одни расходы с тобой.

Никифор обернулся, выдергивая топор, в проеме двери стоял кто-то массивный и, судя по тону, очень спокойный. Тут уж не семи пядей во лбу быть, чтобы догадаться, враг это его шутку разыграл. Налетчик недобро усмехнулся — руки у силуэта были опущены и вроде как свободны, против него и топора не выстоит. К тому же за этой сволочью, где-то там, в зале, лежал мешок с золотыми, другого пути, кроме как убрать эту преграду, не было.

Лысый мужик дико заорал, поднял топор и бросился на обидчика.

Девятнадцатого сентября англичане разгромили французов в битве при Пуатье, математик и философ Блез Паскаль доказал существование атмосферного давления, женщины в Новой Зеландии получили право голоса на выборах, в СССР был основан журнал «Милиция», а в 1927 году по новому календарю, введенному в РСФСР декретом Совнаркома, наступил понедельник. В это утро Сергей Травин проснулся не один и не в своей кровати. Рядом с ним лежала фельдшер Дарья Павловна Белова, положив голую ногу на его бедро.

Сергей осторожно пошевелился, стараясь не разбудить женщину, слез на пол, босыми ногами прошлепал в ванную, умылся и, подхватив свои вещи, уже собирался добежать до дома, там переодеться и начать новую рабочую неделю с чего-нибудь полезного, но не успел. Попал под прицел серых глаз.

— На работу? — спросила Даша.

— Ну да.

— Если есть десять-пятнадцать минут, позавтракаем, и забросишь меня в больницу. Если хочешь.

Травин пожал плечами, кивнул, поесть он был не прочь — то, что они с соседкой буквально три часа назад вытворяли, расходовало энергию почище разгрузки вагонов. В списке, который каждый мужчина составляет для себя, события прошедшей ночи находились где-то в самом верху. По мнению Сергея, никак не ниже второй десятки.

Даша от его кивка прямо расцвела, прошлась по квартирке русоволосым вихрем, ставя на одну керосинку маленький чайник, на другую — сковороду со сливочным маслом, доставая откуда-то хлеб, колбасу и сочные темно-красные томаты. В зашипевшее масло полетели пять яиц с ярко-желтыми желтками, наполняя комнату ароматом жареной корочки, не успел Сергей штаны натянуть, колбаса уже была порезана ровными тонкими ломтиками, помидоры — располовинены, а хлеб — наломан маленькими кусочками.

Он помочь даже не пытался, только смотрел, как ловко у нее все это выходит. Потянулся к колбасе и хлебу, готовясь получить по рукам, но Дарья только подмигнула, перевернула яичницу, подхватила закипевший чайник и залила кофейный порошок в маленькой чашечке — себе, и большой, на пол-литра — Сергею. А потом добавила туда же сухое молоко и положила на блюдечко два кусочка колотого сахара.

Сама Даша почти не ела, быстро выпила кофе, отщипнула от маленького кусочка хлеба половинку, а потом сидела, положив голову на руки, и смотрела, как Травин загружает продукты в свой поджарый живот. Сергей на аппетит никогда не жаловался — в детдоме, если свое упустишь, голодным останешься.

— Вот теперь и поработать можно, — Сергей довольно потянулся. — Если, конечно, ничего не осталось.

Со стороны Травин казался расслабленным и беззаботным, но мозг его напряженно работал; за те дни, что прошли с визита незваного гостя, многое произошло. И основные события выпали как раз на единственный выходной, воскресенье.

Новость о том, что у фельдшера местной больницы появился постоянный сожитель, распространилась по Рогожску к утру вторника. Зинаида Ильинична привычно приперла Травина к стенке своей монументальной грудью и, томно глядя в глаза, сказала, что некоторые недостойны своего счастья. И что если он, Травин, не оправдает надежд известной в городе целительницы Дарьи Павловны, то всегда найдутся женщины, готовые его принять и утешить. Но никак не раньше, потому что у фельдшерицы глаз черный.

Сергей поначалу ничего не понял, но подобные монологи повторились несколько раз от сотрудниц коммунхозотдела — будто все они наконец узрели счастье, которое было совсем рядом, и поняли, что теперь оно временно недоступно. Точку в пересудах поставила Люба Акимкина — заехав по пути в исполком за документами, он получил от нее гневную отповедь.

— И чтобы у тебя яйца отсохли напрочь, — закончила пятиминутный монолог машинистка, передавая Травину разрешения на магазин, который открылся совсем недавно. — Кобелина проклятый. Сволочь беспартийная. Лишенец. На дряхлую старуху меня променял, глаза-то свои разуй.

С последним Сергей никак не мог согласиться, фельдшер, без сомнения, была постарше Любы, но во всем остальном давала ей сто очков вперед. Возражать не стал, чтобы не вступать в перепалку, проверки, они сами себя не сделают. До магазина он с ревом и пыльным облаком домчал за несколько минут, почти довел частника до инфаркта, цепляясь к каждой мелочи, и покинул объект почти через час с толстой пачкой предписаний, пригрозив вернуться буквально на днях и очень строго снова все проверить. Выспросил заодно у кооператора, где тут поблизости можно купить кур и сметану, бедный хозяин магазина, постоянно путаясь от пережитого волнения, указал на несколько хуторов поблизости.

Деревня Пешково, на пути к которой старшего кассира кто-то убил, находилась севернее, а участок для личного пользования — неподалеку от дороги, среди сотни таких же полузаброшенных огородов. Сразу после революции горожане пытались выращивать на них картошку и репу, держали кур и свиней, а некоторые даже корову умудрялись вскладчину взять, но потом, когда советская власть снова отпустила вожжи, проще стало купить продукты у нэпманов, чем самому копаться в земле. Часть огородов заросла бурьяном, хотя многие еще держались — засевали свои аршины кто чем.

Строений на многих участках не было, но один из землевладельцев построил целый домик — с резными наличниками и скамейкой под окнами. Аккурат в трех огородах от него находился клочок земли Ферапонтовой пятьдесят на пятьдесят аршин, с небольшим сараем, крытым потемневшей дранкой. Еще у сарая на двери была написана красной краской фраза неприличная, других таких поблизости не наблюдалось. Фразу эту изобразил слесарь, которому за работу заплатили только половину. В ней раскрывалась вся гулящая сущность старшего кассира, что, как Травин узнал из дела, было неправдой.

В соседнем огороде копался какой-то мужичок в рваной рубахе и трусах, при виде Травина он поднял голову, оперся руками о черенок вил и уставился на Сергея.

— Коммунхозотдел, — махнул Травин удостоверением. — Будем описывать имущество покойной, отходящее обратно городу.

Мужичок сделал вид, что все понял, и снова склонился к земле, а Сергей толкнул калитку из нарубленных жердей и прошел к сараю.

Кучер жил в небольшом доме, доставшемся ему от родителей. Глухая стена делила строение пополам, одну половину раньше занимала его семья, а другую — какие-то жильцы, которые уехали на заработки в Ленинград аккурат после смерти матери. С тех пор часть дома пустовала. Кудрин, человек от природы чистоплотный, приятелей на свою половину не водил и, если надо было расслабиться или что-то обсудить, использовал свободное помещение — там и курить разрешал, и выпить, перетащил туда старую мебель и выщербленные чашки.

То, что Сенька отобрал деньги у какого-то мелкого, Кучер узнал от своего приятеля, Гриши Лодочникова.

— Зря он так, вдруг ребята бы пригодились.

— Ты ж Сеньку знаешь, — Весло сидел на старом замызганном диване, который под его весом продавился почти до пола. — Он свою долю пропил давно. Да и раз такая маза подошла, грех не попользоваться. Шкет этот, он что, мамке жаловаться побежит? В титьку поплачется?

— Дурак ты, Гриша. Если у него пять червонцев было, то может и еще где-то припрятано. Ты сам посуди, откуда у босоты такие деньги, значит, или схрон чей-то нашли, или обнесли кого. А где пять, там и двадцать пять, отдал бы хрусты, порасспрашивал, что и как, мелкота любит, когда к ней со вниманием, а там, глядишь, и отобрали бы все. Все надо брать, а не по мелочи тырить, так никогда до серьезных дел не дорастешь. Ладно, выяснишь у Сеньки, кто это был.

— Ты, Кучер, голова, — восхищенно сказал Весло. — Я бы не додумался, вот те как на духу. Надо ж такое в башке выстроить. Ща Рябой придет, попытаем его.

— А он зачем припрется?

— Выпить на халяву. Говорил, дело у него на тыщу рупчиков, ну как в прошлом разе, когда у извозчика кобылу спер и цыганам загнал, а те ему вместо настоящих синеньких нарисованные фантики всучили.

Он принялся вспоминать те случаи, когда Сенька Рябой облажался. И случаев таких было много, и приятно порассуждать, какой твой кореш — дурак, а ты сам ловкий и умный. Кучер расслабленно слушал, кивал головой, а сам думал, чем бы таким заняться, и что лучше бы рванул он летом на Нижегородскую ярмарку, там, по слухам от надежных людей, дела большие проворачиваются, не то что здесь, по мелочи клюют. Он даже слегка задремал под монотонный бубнеж приятеля, когда в дверь постучали — судя по всему, ногой.

— Сенька приперся, — радостно объявил Весло. — Стучаться научился, гаденыш.

Когда он распахнул дверь, там и вправду был Сенька Рябой, но не один.

Травин забросил Рябого в комнату, перешагнул через порог.

— Тебе чего, дядя? — Весло харкнул, сплюнул на пол. Ростом он был пониже, но среди всех своих знакомых — самый сильный. — Зачем Сеньку обижаешь?

Рябой сидел у противоположной входу стены, тряся головой.

— Вопросы есть, — Сергей отпихнул Гришу, сделал несколько шагов, огляделся, поморщился. — Кучер — это ты?

— Я Кучер, — парень, сидящий в кресле, чуть привстал. — А вы кто, гражданин?

Спросил он от волнения и от того, чтобы страх не показать, кто такой Сергей, Кудрину было отлично известно.

Травин бы ответил, но Весло заревел и бросился на него, беспорядочно молотя кулаками в воздухе. С точки зрения Гриши, это был беспроигрышный вариант, хоть один удар да попадет в цель. Только цель не стала дожидаться, пока Гриша по ней попадет, а выбросила руку вперед, угодив кулаком прямо в лоб.

Лобная кость — одна из самых крепких в человеческом организме, по способности вынести удар с ней может посоперничать разве что берцовая. Расколоть ее трудно, кулаком — почти невозможно. Но Сергей такой цели себе и не ставил. Удар в лоб заставил Весло остановиться и перестать колотить воздух, и тогда Травин ударил его левой в живот, заставляя согнуться, а когда голова Гриши оказалась на уровне его живота, заехал коленом в челюсть. Весло повалился на пол.

Кучер чуть дернулся, когда гость подошел к нему, да что там, чуть не обделался, но виду не подал. Если не высказывать испуга и агрессии, вероятность того, что противник просто спросит, что ему нужно, и уйдет, не причинив вреда, сильно возрастает. Поэтому он позволил приблизиться к себе достаточно близко и тут же сказал:

— Если вы что-то хотите узнать, товарищ, спросите. Вот это, — он кивнул на стонущего Гришу и продолжающего трясти головой Сеньку, — впечатляет. Я ничего скрывать не буду.

— Музыкант? — Травин показал на тонкие длинные пальцы Кучера.

— На фортепьяно играл, — подтвердил тот.

Тогда Сергей сграбастал руку хозяина дома и выломал ему мизинец.

— Это чтобы ты точно ничего не скрыл, — объяснил он подвывающему Кудрину, — и отвечать будешь быстро, замялся, пытаешься скрыть, ломаю следующий палец. Закончатся, выдавлю один глаз, потом второй, потом за другие части тела примусь. Ясно тебе, Иван Кудрин?

Иван быстро-быстро закивал головой. И рассказал дорогому гостю все, что тот спрашивал и даже не спрашивал: и про то, как Валет, из местных авторитетов, наказал за ним последить, и то, что они у Любы Акимкиной о нем все выяснили, и что Рябой полдня походил и больше уже не совался. Что Валета можно найти на малине у его биксы Клавки, лакшовки из «Ливадии», он с ней крутит уже с полгода. И что живет эта Клавка у конечной трамвая, на Фабричной улице, в своем доме, но Валета сейчас вроде как нет, по делам каким-то умотал до конца недели.

— Это плохо, — покачал головой Травин, — а как я эту Клавку узнаю?

Кучер взглядом показал на стену, где висел нарисованный карандашом на листе бумаги портрет. Очень даже неплохо нарисованный, и девушка на нем была хорошенькая, непонятно как, черным по белому художник передал свежесть и молодость.

— Это откуда у тебя такое?

— Весло рисовал, — заныл Кучер, — он всех рисует. По памяти может кого угодно нарисовать.

Травин похлопал его по плечу.

— Да не вой ты так, подумаешь, пальчик, у тебя еще девять таких. А теперь расскажи мне о тех людях, которые с Пашкой Чухониным в «Ливадии» сидели, когда вы его обнесли.

А вот тут Ваня Кудрин ничего не знал. Видел этих жиганов он один раз в жизни, правда, несколько дней назад вроде и второй раз одного из них встретил на улице, и почти уверен, что тот самый, только одет был жиган по-другому, в костюмчике и штиблетах.

— Это Чуни знакомые, с ним они сидели, — простонал он, — по виду люди солидные, при деньгах, но кто такие, знать не знаю.

— Может, Валет знает?

— Может, — закивал Кучер, — наверняка может, вы уж к нему сходите, пожалуйста, я все сказал. Если даже чего забыл, вспомню, обязательно расскажу. Как на духу, только не бейте.

— А с чего ты решил, что жиганы это?

— Так на урок не похожи, по виду офицеры бывшие из беляков, держались спокойно, кто ж еще может быть.

Сергей оставил Кучера в покое, подошел к Веслу, присел рядом с ним на корточки.

— Слышь, Гриш, ты ведь соображаешь все.

Тот быстро-быстро закивал головой, со страхом и ненавистью глядя на Травина.

— Способности у тебя есть, а занимаешься всякой фигней, хотя дело твое. К завтрашнему дню портреты этих залетных мне сообрази. Будешь плохо стараться, я покажу тебе, как ногу можно за раз сломать в четырех местах. А будешь хорошо стараться, не покажу.

— Я их видел один раз, и то мельком, — угрюмо сказал Лодочников.

— Тут, тут, тут и тут, — показал прямо на его ноге Травин те места, где нога будет сломана.

Гриша поежился и снова часто-часто закивал.

Тут очнулся Рябой, закричал дурным голосом, вытащил из кармана выкидушку и бросился на поднявшегося Сергея. Тот подождал, пока Сенька приблизится достаточно близко, и ударил его ногой в живот. Рябой сложился пополам, нож у него из рук выпал и покатился по полу, замерев возле Гриши. Тот поспешно отодвинулся, чтобы Травин не подумал, что он, Весло, тоже хочет напасть. Сергей насмешливо хмыкнул.

— Физическое воздействие — оно и разум укрепляет, — вспомнил он слова своего учителя физкультуры. — Где я живу, вы знаете. Завтра деньги, которые у детишек забрали, отдать вдвойне — так поступать нехорошо. Картинки жиганов принесете, и чтоб не каляки там маляки были, а в полуанфас. Вон, Кучер знает, что это такое. Проведаю, что обмануть хотели или вдруг дружка своего Валета предупредить решили, еще хуже — если вдруг сбежать решите по дурости, подвал у меня есть, там и замурую трупы ваши, места много, хватит на всех. Ах да!

Он подошел к Кудрину, который испуганно зажмурился, и резким движением вправил ему палец обратно.

— Я ж не зверь какой.

Весло дождался, пока дверь захлопнулась, и тут же бросился к комоду, по пути пнув Рябого ногой.

— Ты-то за что, — заныл тот, — а этого урода завтра на пику подымут, я постараюсь.

— Заткнись, придурок. Из-за тебя все, — Гриша рылся в комоде. — Где тут бумага лежала и карандаши?

— В нижнем ящике, — подсказал Кучер, баюкая палец. — Эх, Валету не рассказать, он бы деньжат отсыпал. Но я не дурак с этим как его там связываться. И тебе не советую. И тебе, Рябой.

Последние слова он сказал с сомнением. Рябой при слове «деньжата» встрепенулся, кое-как дополз до двери, поднялся, держась за ручку, пару раз глубоко вздохнул и вылез наружу. Кучер проводил его внимательным взглядом.

— Дурак, — сказал он. — Ой дурак, побежал закладывать. Он ведь и нас с тобой заложит, да?

— Что делать будем? — Весло посмотрел на дверь. — Может, его того?

— Не, пусть бежит. Я же сказал, что Валета в городе нет, а то, что он у Клопа на малине сейчас отлеживается, Рябому знать не надо. К Клавке сунется, та корешам стукнет, глядишь, и вправду от этого верзилы избавимся. А нет, с нас спрос маленький, Клавка нас закладывать не будет, ума хватит, повязаны мы. Так что ты рисуй, Гриша, да покрасивше.

Выборг, эскадра Шидловского.

Сергей впервые увидел подполковника Ларина, когда тот вместе со штабс-капитаном Шереметьевским приехал на место дислокации эскадры под Выборгом — там потрепанный в боях авиаотряд получал новые самолеты «Илья Муромец». Щеголеватый офицер с седыми висками в идеально сидящей форме, лениво помахивая хлыстом, чуть свысока слушал, что ему говорит начальник восьмого авиадивизиона, одновременно с любопытством разглядывая все вокруг.

На Травина подполковник натолкнулся на второй день после приезда, аккурат когда Сергей осматривал один из самолетов — на заводе поставили патрубок другой стороной, и масло подтекало.

— Прапорщик Травин, — нехотя вытянулся во фрунт юноша, приложившись перемазанной в солидоле ладонью к уху.

— Вольно, — тот небрежно махнул рукой. — Мы на войне, братец, какие уж тут реверансы. Я — Георгий Николаевич, а ты ведь Сергей, да? Наслышан про тебя, еще семнадцати нет, а уже прапорщик, молодец, настоящий патриот! Что тут, масляный насос течет? Опять на заводе обмишурились, ох я им задам, когда на инспекцию поеду.

Подполковник в устройстве аэропланов оказался докой, они с Сергеем облазили, считай, почти все подготовленные к отправке на фронт самолеты и даже полетали вместе на одном из них. Шестнадцатилетний парень слушал старшего товарища развесив уши, а тот красочно и со знанием дела рассказывал о боях, наступлении российской армии, но не утомлял монологом, а вовлекал в беседу. Через несколько дней он знал о Сергее все: и о смерти отца, и о родственниках, отобравших имение за долги, и об учебе в офицерской школе, и о том, что офицерский экзамен подросток сдавать не собирался.

И хотя он и с другими вот так же разговаривал, Сергей не чувствовал себя обделенным вниманием. Казалось, он столько нового узнал об авиации, сколько за год до этого не получилось.

А через двадцать дней подполковника Ларина арестовали, говорили, что он немецкий шпион и появился в расположении части по поддельным документам, чтобы выяснить возможности императорского авиационного флота. А еще через неделю, после того, как эскадру сверху донизу перетряхнули контрразведчики, Ларина отпустили. И документы оказались в порядке, и послужной список подтвердился. Только подполковник тут же уехал, и с тех пор Сергей его не видел.

У Мальцева, который сам Сергея нашел и к себе вызвал в воскресенье, было сразу несколько новостей, и очень важных. Травин узнал, что на самом деле молодого коммерсанта зовут Леонид Рудин, и что здесь он всего месяц, и что нашли внезапно убитого охранника из банка, и что делом заинтересовалось ГПУ.

В ответ на это он смог только про Зинаиду Ильиничну рассказать, но тут уж Мальцев оживился.

— Приходила, значит? Может, любовь у них какая? Хотя нет, про эту Зину я слышал, она на начальника коммунхоза нацелилась, баба цепкая, что ухватит — из рук не выпустит. Ты как думаешь, что у нее за дела с этим Рудиным?

— Об участке могла предупредить, — совершенно логично предположил Травин.

— Могла, только зачем? Обычные торгаши, если бы они были в грабежах замешаны, неужели остались бы ждать. Но проверить надо, может, мы под своим носом не видим чего, за Рудиным проследить и обыск в его комнате устроить. Он там не один живет, с деловым своим другом, в трех комнатах обитают. Кто там этим домом управляет?

— Суржанский. Восемь доходных домов на этой улице в его ведении.

— Верно, у него и переписывал данные. Надо с ним поговорить, припугнуть хорошенько, — Мальцев снял трубку. — Кто сейчас дежурит, Кулиба? Езжай-ка на Фабричную улицу, дом сорок семь, и скажи, что следователь вызывает Суржанского Михаила Марковича, по делу о прошлогодней растрате денежных средств. Он в курсе. Да, хватай его поперек упитанного тела и тащи сюда.

— Что за растрата такая? — поинтересовался Сергей.

— Да в прошлом году, когда я здесь появился, один ушлый гражданин решил дрова коммунхозу втридорога продавать, этот Суржанский свидетелем проходил, вина не доказана, но точно замешан был. Ты перед ним не светись, я поговорю и узнаю, что за люди эти Рудин и Ларин, а потом вечером с тобой встретимся. И еще, чтобы не забыть. Помнишь, мы обсуждали, что из банка могли убийцы сведения о деньгах получать? Так вот, Ковальский, который табаком торгует, решил из кассы внезапно сорок тысяч снять наличными, для закупки товара, а на нем кредит непогашенный висит. Вдруг и на него убийцы клюнут. Новое-то руководство осторожничает, сразу ничего не выдает, во вторник он получит нужную сумму, значит, будем ловить на живца. Возражения есть, может, моральные терзания мучить будут, что невинного человека подставляем?

— Замаран он по самые уши, — жестко сказал Травин, — это раз. А два, ничего с ним не случится, вместо нэпмана я убийц встречу.

— Не ты, а бойцы ГПУ, — строго сказал Мальцев, — без самодеятельности, Сергей, дело опасное и важное. Если мы с тобой правы, и убийцы на свободе гуляют, то терять им нечего, в засаду попадут, жалеть никого не будут. Так что ты там у себя в коммунхозе план дома достань, посмотри, куда этих Ковальских можно спрятать. Их четверо — муж, жена и двое детей.

О смерти Мальцева Травин узнал во вторник к обеду — четыре трупа, лежащие рядом с дорогой из Рогожска в Москву, нашли ранним утром. Дарья так и не появилась, все вещи были на месте, в больнице ему сказали, что женщина договорилась с Райхом и уехала на несколько дней. В дверь флигеля стучалась взволнованная клиентка, которой было нужно очень срочно и неотложно переговорить с гадалкой. Свои проблемы она готова была обсудить с кем угодно, хоть и с Травиным, и Сергей едва от нее отбился.

Коммунхозотдел с утра был похож на растревоженный улей. Помощницу Каца ГПУ арестовало в понедельник вечером, секретарша, у которой муж служил в адмотделе, утверждала, что Зинаида Ильинична выложила все, что знала и не знала, и часть сотрудников сказались больными. Кац сидел в кабинете ни жив, ни мертв, курил трубку за трубкой и никого не принимал.

— Чистка будет, — уверенно говорил Филькин. — Всех проверят. Кто, значит, против нонешнего строя, в дворники, а то и расстреляют. А кто воровал, с тех особый спрос. Революционный.

На это служащие бледнели и кашляли.

К полудню прошел слух, что и на фабрике начались аресты. Якобы черные машины заезжали прямо к памятнику Ленину, в них грузили проворовавшихся и проштрафившихся работников. На складах коммунхоза царила паника, слесари и извозчики ходили в невменяемом состоянии, а ударно созванный партактив готовился принять важные персональные решения.

Травин на мотоцикле быстро проскочил по всем обозначенным на вторник помещениям, выписал несколько штрафов и даже пропустил два или три несерьезных недочета, чем вверг коммерсантов в недоумение.

К Ковальскому он заехал ближе к четырем вечера. Частники, в отличие от совслужащих, к новостям отнеслись равнодушно. Сергей купил коробку табаку, от папирос першило в горле, и он, по совету Каца, наконец-то решился перейти на трубку.

— Деньги из банка домой принесли? — дождавшись, пока они с коммерсантом останутся одни, спросил он.

Ковальский испуганно вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

Травин быстро вывернул лацкан куртки и отогнул обратно. На место муровского значка он повесил комсомольский, но надеялся, что нэпман разницы не заметит.

— Угро, — тихо сказал он. — Из Москвы, сами знаете, какая ситуация.

Ковальский знал. Но то, что его может посетить убийца, выбило у него почву из-под ног.

— Что же делать, товарищ Травин? — пролепетал он.

— А сделаем мы, — Сергей прищурился, — вот что…

Как и в начале сентября, Сергей пришел в себя в больнице, только никто его в этот раз не привязывал. Правда, и чувствовал он себя куда хуже и все так же не мог пошевелиться — слабость была неимоверная. Такая, что до браунинга, лежавшего на тумбочке, он так и не дотянулся.

В изголовье сидела Даша, держа руку на его лбу.

— Очнулся, — улыбнулась она.

Сергей попытался дернуться, но только головой чуть качнул.

— Лежи, лежи, дорогой, — женщина надавила ладонью на лоб. — Эта рана посерьезнее прошлой будет. Но ты выздоровеешь, зря, что ли, я старалась, из могилы тебя вытаскивала.

— Так ты Оля Рудницкая? — прошептал Сергей. — Это твоего брата убили чекисты?

— Нет, ошибся ты, Сережа. Мы с Леней не родственники, друзья хорошие, умерла Оленька в гражданскую у меня на руках, тиф ее унес. Не щадил тогда ни белых, ни красных, — Женщина встала, сделала шутливый книксен. — Дарья Павловна Белова, прошу любить и жаловать. Хотя вот с тем, чтобы жаловать, у нас трудности возникают, да? Думаешь, я во всем виновата? Может, и так, Жорж от меня тайн не держал, чем могла, помогала ему. А уж он с Рудницким делился, Карецкий-то вместе с Леней в одном кавалерийском полку служил, в их дела я не лезла, а что умереть кому-то пришлось, так все умрем, рано или поздно. Ты вот молодец, детишек не бросил и дело до конца довел. За это я тебе погадаю, по-настоящему.

Она взяла бессильно лежащую руку Сергея, перевернула ладонью вверх, провела пальцем по бороздкам.

— Думают, что в этих линиях есть что-то, если внимательно посмотреть. Врут, дотронуться надо, прочувствовать, и тогда понимание приходит. Не все сбывается, но доля истины определенно есть, где правда, а где выдумка, кто знает. А теперь слушай, Сережа, скажу тебе то, что вижу, что было, не буду говорить, незачем, а что будет и чем дело успокоится, узнаешь. Проживешь ты на этом свете не очень долго, зато друга верного повстречаешь, он странный какой-то, не от мира сего, и дружба тебе эта боком встанет. Еще страшная война случится, во сне ее вижу иногда, куда там гражданской, во много крат хуже, и вот в эту войну ты этот мир покинешь. А аккурат перед самой войной этой сына своего встретишь, только встреча нерадостная случится, и для тебя, и для него, по разные стороны фронта окажетесь.

— Даша…

— Что, Сережа?

— Дай мне только до вас добраться. Щадить не буду.

— Может, и доберешься, — женщина взяла шприц, посмотрела содержимое на свет, постучала по стеклянному цилиндру пальцем, — свидимся еще, милый, повязаны мы с тобой так, что и не развязать. Только помни, не бывает плохих или хороших людей, любовь моя, человек — он как космос, рядом вот, руку протянуть, но неизведанный и бесконечный. Теперь спи, лейтенант, а то генералом не станешь.

Игла вошла в плечо, Сергея словно парализовало. И потом накатила тьма.

Кнуты — револьверы (здесь и далее воровской жаргон в основном приведен из «Словаря жаргона преступников», сост. С. М. Потапов. М., 1927).

Апельсины — гранаты.

Статья 136 УК РСФСР (здесь и далее — в редакции 1926 года) — умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Пункт «в» — способом, опасным для жизни многих людей или особо мучительным для убитого, «г» — с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление.

Статья 139 УК РСФСР — убийство по неосторожности.

Отделы коммунального хозяйства относились к ведению исполкомов Советов, но в то же время подчинялись НКВД РСФСР.

Ханаев Никандр Сергеевич — советский оперный певец, педагог, народный артист СССР. Лауреат трех Сталинских премий.

Под венец — под суд.

СПОН — отдел социально-правовой охраны несовершеннолетних.

Рупь шестьдесят семь — статья 167 УК РСФСР (разбой).

Лежебоки — купюра в три рубля, на которой были изображены отдыхающие рабочий и крестьянин.