Анна лежала в постели, с головой зарывшись под одеяло. Казалось бы, ничего такого, если не считать того, что на часах половина восьмого, вечер четверга, а она полностью одета к выходу, за исключением туфель. Где-то вдалеке надрывался дверной звонок. Как могла, она старалась не обращать на него внимания.

В кровать она забралась с полчаса назад и не имела ни малейшего желания вылезать оттуда в этот вечер. А может, вообще никогда. В ее коконе было хорошо. Все белое. Безмятежное. Сегодня мир был уж слишком ярким, слишком шумным. Каким-то чересчур жизнерадостным. А это было отличным выходом. Стоило додуматься до него раньше.

— Анна? — брякнул почтовый ящик.

Упорно вглядываясь в хлопковое полотно пододеяльника, она принялась считать его нити, переплетавшиеся прямо перед ее носом. Может, стоит задуматься о звукоизоляции?

Голос раздался снова, уже громче:

— Эй ты, там! Я здесь. Открывай дверь!

Глубокое дыхание… Считается ведь, что это помогает сохранить спокойствие? Анна решила попробовать; ей страшно не хотелось покидать объятия этого мягкого белого безмятежного полога. Одна беда, что глубоко дышать она разучилась уже давным-давно. А именно два года, девять месяцев и восемь дней назад.

Неужели прошло уже столько времени? Такое ощущение, что это было вчера.

Она перекатилась на свою половину кровати и, свернувшись калачиком, крепко зажмурилась.

В почтовом ящике снова раздался голос, но уже без прежних задорных ноток — в его тоне появилось раздражение. С некоторым оттенком отчаяния Анна досадливо выдохнула. Ее пузырь спокойствия был в опасности: весь пошел трещинами. Она попыталась представить, что этот назойливый шум был где-то не здесь, где-то в другой реальности. Хотя бы попыталась… Но вот голос смягчился, и в нем послышалась мольба:

— Анна? Minha linda[1]? У тебя все в порядке?

Закрыв лицо руками, Анна издала звук, похожий не то на рычание, не то на вздох; заставила себя вытащить ноги из своего уютного гнездышка и нащупала ступнями пол. Следом за ними показалось все остальное, и, действуя больше на автомате, тело ее покинуло спальню, спустилось по лестнице и вышло в прихожую.

— Слава богу! — воскликнула Габриела, стоило Анне открыть дверь. — Я беспокоилась, вдруг ты свалилась с лестницы или заснула в ванной!

Подруга весело щебетала, принимая приглашение открытой двери, однако в ее смехе слышались фальшивые нотки, выдававшие напряжение, во взгляде застыли вопросы. Анна знала, что Габи не станет их задавать, но все равно их слышала: «У тебя ведь все в порядке, или мне пора начать всерьез беспокоиться?»

Последнее время в глазах всех знакомых — с кем ни заговори — Анна встречала вопросы. Зачастую одни и те же. Но каждый боялся сказать что-то не то. Или не сказать то, что нужно. Приходилось быть очень осторожной, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

Габи сунула Анне в руки контейнер с тортом:

— Захотелось маминого морковного торта, но, видно, погорячилась.

— Спасибо, — поблагодарила Анна, прижимая к себе контейнер, — уже не терпится открыть.

В исполнении подруги бразильская версия этого ярко-оранжевого торта в шоколадной глазури была просто восхитительна.

Глаза Габи наполнились тревогой и надеждой одновременно.

— Сейчас?

Это был не просто торт. Габи постоянно сетовала, что ее формы — это заслуга матери, для которой любовь к ближним приравнивалась к заботе об их сытости, при этом, казалось, не вполне догадывалась, насколько была на нее похожа.

— Конечно, — неуклюже кивнула Анна и унесла торт на кухню, подальше от глаз, в надежде, что это избавит ее от дальнейших уговоров.

Она ценила заботу своих друзей и родных, но устала от постоянного наблюдения, от того, что каждое ее слово и каждый жест пристально оценивали и взвешивали, чтобы иметь возможность сверить показания и ободрить друг друга крупицами накопленных свидетельств, что она наконец-то «идет на поправку».

Анна вернулась в прихожую, попав прямиком под пристальный взгляд Габи.

— Что ты сделала с прической?

Рука Анны потянулась к волосам — удлиненное каштановое каре было измято и взлохмачено на затылке. Анна попыталась как бы невзначай пригладить пряди рукой. Взглянуть в висевшее у входа зеркало она не осмелилась — не покидавшая дома с самого Рождества, она боялась обнаружить там какую-нибудь бледную замарашку. В отличие от нее Габи выглядела безупречно. Темные волосы шелковистыми завитками обрамляли плечи, кобальтово-синее платье прекрасно гармонировало с теплым тоном ее кожи.

— Ты ведь готова к вечеринке? — взгляд Габи скользнул вниз по смятому маленькому черному платью Анны и чулкам. — До дружного «Счастливого Нового года!» остались считаные часы, и я не собираюсь опаздывать!

Счастливого Нового года…

Эх, будь ее воля, Анна бы слегка перекроила эту фразу. Для начала первое слово следовало отсечь и отправить в утиль. Однако «Новый год» оставался фактом. С этим она ничего не могла поделать. Хотелось ей того или нет — время неуклонно стремилось вперед, но говорить о счастье казалось просто нелепым, быть может, даже немного оскорбительным.

В порыве чувств Анна подумала, а не сбежать ли обратно наверх, под одеяло. Она повернулась к Габи, уже готовая извиниться и откланяться, но, встретившись с ней глазами, осеклась. Озадаченный от вида подруги и не на шутку встревоженный, этот взгляд таил нечто еще. Анна его узнала.

— Кажется, на этой вечеринке будет кто-то, кто тебе нравится? — спросила она. Так глаза Габи сияли, лишь когда в деле была замешана романтика.

— Нет, — невинно захлопала ресницами Габи.

Хмм. Анна верила в это с трудом.

— Не смотри на меня так, — насупилась Габи. — После Джоула я с мужчинами завязала, помнишь?

Анна слегка кивнула:

— Да, я помню, как ты это говорила.

А вот так ли это было на самом деле, уже другой вопрос. В эту самую секунду Анна готова была поставить двадцатку на то, что в эту полночь губы ее подруги не останутся одиноки.

Но Анна ей не завидовала. После расставания с Джоулом прошло почти пять лет. По правде сказать, Анну его уход не очень-то и расстроил: Габи он и в грош не ставил, но та видела это иначе и очень страдала. С той поры в ее жизни случилось несколько мимолетных романов. Габи нравились уверенные в себе парни, но зачастую эти «уверенные» оказывались «самоуверенными и эгоцентричными». А это не те качества, которые подходят для зрелых, продолжительных отношений.

— И это правда, — заверила Габи, так убедительно взглянув на Анну, что та почти поверила. — Ты готова?

Анна бросила взгляд на лестницу, ведущую к поджидавшему ее кокону-одеялу, и вздохнула. Пусть хоть у одной из них будет надежда на этот вечер, когда на смену старому наскучившему году придает свежая неизведанность следующего.

Усилием воли она заставила уголки рта изобразить подобие улыбки:

— Конечно. Подожди пару секунд. Я только захвачу пальто и надену туфли.

«В идеальном мире, — думала Анна, — я бы опаздывала на все вечеринки часа на полтора». В таком случае она бы пропускала их начало, пока все гудят, с оптимизмом предвкушая предстоящий вечер, слышатся возгласы приветствий, завязываются и моментально забываются новые знакомства.

Габи работала фуд-стилистом — занималась тем, что создавала для кулинарных изданий и разных журналов дразняще аппетитные фотографии блюд. За годы работы она повидала большое количество самых разных людей, от фотографов и арт-директоров до издателей, стилистов и телеведущих. В тот вечер вечеринку устраивала калифорнийская эмигрантка, владевшая сетью салонов красоты на юге Лондона. Ванесса жила в Чизлхерсте, и чем ближе Анна подъезжала к ее дому, тем зеленее становились улицы и тем роскошнее смотрелись стоявшие на них дома. Дуплекс в Сандридж-парке, где жила Анна, был всего в паре миль отсюда, а по ощущениям — в совершенно другом мире.

С нетронутым бокалом шампанского в руках она таскалась за Габи по нижнему этажу стильного особняка. Как только той удавалось вынырнуть из одной компании восторженных экстравертов, ее тут же затягивали в другую, с кучей незнакомых Анне лиц. Она просто слонялась из угла в угол с дружелюбно-нейтральной маской, стараясь избегать встречных взглядов.

Явное преимущество от дружбы с более общительным человеком, который знает, казалось, процентов девяносто остальных гостей, заключалось в том, что вихрь разговоров носился вокруг Анны, подобно ручью, огибающему скалу, стоящую у него на пути, и ее это вполне устраивало. Ведь стоит завязаться непринужденной беседе, как обязательно начнутся вопросы, а она не очень-то их любила, особенно если они касались чего-то личного. Во всяком случае, ей уж точно не хотелось слышать вопрос:

— Эй, Анна! Как у тебя дела?

Приняв веселое выражение лица, она повернулась и заметила улыбавшуюся ей очередную творческую, интересную знакомую Габи.

— Оу, э-э-э, привет… — растерялась Анна. Отчасти потому, что не могла вспомнить имя этой женщины, но главным образом потому, что этот простой вопрос всегда приводил ее в замешательство. По натуре она была человеком откровенным, вследствие чего, когда кто-нибудь спрашивал, как у нее дела, она автоматически отвечала правду.

Непростительная ошибка.

Когда-то она именно так и делала, пускаясь описывать, как каждая секунда дня мучительно вонзалась ей в сердце, как она в ужасе открывала глаза по утрам. Было приятно иметь возможность выговориться.

Однако вскоре она обнаружила, как при этих рассказах лица ее друзей принимали мрачное выражение, они вдруг начинали нелепо запинаться. Как правило, они выдумывали кого-то на другом конце комнаты, с кем им срочно требовалось переговорить, и торопливо уносили ноги.

Никого в действительности ее дела не интересовали. Только не теперь, после двух лет, девяти месяцев и восьми дней. Включая Габи. Их уши готовы были слышать лишь то, что она уже приходит в себя, что оправиться от подобной трагедии и продолжать жить дальше вполне возможно. Банальный эгоизм. В самом деле, ведь они спрашивали ее лишь затем, чтобы она дала им надежду. Спрашивали, чтобы лишний раз утвердиться в мысли, что, случись с ними что-нибудь столь же ужасное, со временем и у них бы все наладилось. Но у Анны ничего не налаживалось. Не было ни единого намека.

В ожидании ответа знакомая Габи нетерпеливо изогнула брови.

— Все путем, — кивнула Анна, отметив про себя — в который раз, — что скорбь превратила ее в ужасную врушку. — А ты как?

Женщина — Кейша! Ее звали Кейша — философски кивнула:

— Ой, да ты знаешь, все то же, все по-старому… — она сдвинула брови. — Я слышала… Ну ты поняла… Мне так жаль.

И тут она сделала худшее из возможного: сочувственно положила руку Анне на плечо. Прикосновение обожгло.

Анна готова была стряхнуть эту руку, осадить Кейшу грозным взглядом за преступление невидимой границы, но сдержалась.

— О, смотри! — сказала она, метнув взгляд в противоположный конец просторной глянцевой кухни. — Кажется, тебя ищет Ванесса.

Вообще-то хозяйки дома нигде не было видно, но ведь в «невидимого друга» можно играть и вдвоем. Еще секунду Кейша помедлила в нерешительности и, наскоро обняв Анну, поспешила прочь. Анна выдохнула и растворилась в противоположном направлении.

Она была рада обнаружить, что маленькая стрелка ее часов уже миновала девять, и от фазы «встреч и приветствий» гости перешли к следующей: разбившись на стайки, устроились кто у кухонных стоек, кто — в специальных гостевых зонах. Стало проще огибать толпу: не выпуская из рук стакан согревшегося шампанского, она дрейфовала по дому с таким видом, будто только что закончила увлекательнейшую беседу и уже направлялась поболтать с кем-нибудь другим. В действительности же — если не считать короткого разговора с Кейшей — единственным человеком, с которым она общалась в тот вечер, была Габи, да и то лишь в машине по дороге туда.

Не успели они выехать на дорогу, как Габи как бы между прочим выдала:

— Я ведь уже говорила, что сегодня придет Джереми?

Анна бросила на подругу строгий взгляд. Габи прилежно сидела на пассажирском сиденье: ладошки на коленях, на губах — ангельски-невинная улыбка. Анна забеспокоилась — не в привычке Габи было говорить сухими фактами. Габи визжала, улыбалась и сыпала конфетти. По любому поводу. Недоброе предчувствие в Анне усилилось.

— Вот как? — удивилась она, стараясь сохранять как можно более непринужденный тон. — А напомни-ка еще разок, кто это? — поинтересовалась она, прекрасно помня, что Джереми был приятелем Ванессы; прекрасно помня, что он был графическим дизайнером с «восхитительной квартиркой» в Бекенхеме.

Анна поняла, что теперь момент, когда эта граната разорвется, был лишь вопросом времени. Вот уже несколько недель кряду Габи как бы невзначай упоминала его имя почти так же часто, как намекала — порой не так уж и мягко, — что Анне пора «двигаться вперед».

Только Анне не хотелось двигаться вперед. Она была не готова.

Но сколько бы тысяч раз она это ни повторяла, на Габи это, очевидно, не действовало. И вот она, еле сдерживая улыбку, пробиралась к ней по переполненной кухне с каким-то мужчиной на буксире.

Теперь все встало на свои места. Весь вечер Габи заботила вовсе не собственная личная жизнь.

Анна попыталась куда-нибудь улизнуть, но дорогу ей преградила стайка сотрудниц ванессиного салона красоты, все в блеске украшений и буйстве красок — сущие экзотические птахи. Они облюбовали стеклянный холодильник, битком набитый шампанским, и, по всей видимости, не собирались его покидать.

— Я уже думала, что совсем тебя потеряла, — расплылась Габи в одной из своих фирменных улыбочек в стиле Джулии Робертс.

Анна окинула взглядом стиснутого в руках подруги мужчину, который, надо сказать, не разделял восторга Габи от предстоящего знакомства.

— Это Джереми! — объявила Габи. Ее торжественным тоном впору было разве что объявлять лауреатов «Оскара». Высокий светловолосый Джереми оказался обладателем острых скул, напомнив Анне детектива в одном шведском криминальном сериале, который она сейчас крутила на «Нетфликсе».

— Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Анна бросила на Габи хмурый взгляд. Серьезно? Ты вот так себе это представляешь?

Ничуть не смутившись, Габи осадила ее взглядом «не порти план!» и продолжила:

— Помнится, ты говорила, что хочешь заняться сальсой. Так вот, Джереми ходил на занятия в Общественном центре. И может тебе все о них рассказать.

Тут Габи понадобилось непременно пополнить бокалы гостей, и она поспешила на поиски шампанского в противоположном направлении от набитого им холодильника. В смущенном одиночестве Анна и Джереми остались глядеть друг на друга.

— Привет, — вздохнув, улыбнулась Анна.

Да, она не горела желанием заводить знакомства, но и грубить не собиралась. А потому, когда между ними все же начала завязываться робкая беседа, она предпочла умолчать, что сальса была идеей Габи — хоть что-то, чтобы вытащить Анну из дома. Хоть что-то, чтобы она отвлеклась от своих мыслей. До этого был разговорный итальянский. А еще раньше — литье серебряных украшений. Были даже треклятые курсы автомеханики.

Так они и беседовали на кухне уже с полчаса. Анна нашла его довольно милым. Не слишком зацикленный на себе. Не скучный. Габи явно застала его врасплох своей неуклюжей попыткой сводничества. Как умел, он безуспешно пытался это скрыть. Отчего нравился Анне даже больше. Он предложил выйти на свежий воздух. Она согласилась.

— Так как же ты стал таким экспертом по сальсе? — поинтересовалась она, когда они вышли на террасу, откуда открывался вид на безукоризненно чистый сад.

Джереми поморщился:

— Ну, экспертом я бы себя не назвал.

— Разве? А сколько ты занимался?

Он потер ладонью лицо и рассмеялся. Анна отметила, что у него приятная улыбка. В его глазах что-то мелькнуло — что-то теплое, искреннее.

— В том-то и дело… я ходил всего несколько раз, и то потому, что моей сестре очень хотелось, а ее муж наотрез отказывался.

Анна тоже рассмеялась. Это был не заливистый, разбирающий смех, скорее тихий смешок, но одно это так ее поразило, что она почти сразу умолкла. Этот звук был чуждым для ее ушей, и это легкое подрагивание плеч такое непривычное. Сколько прошло с тех пор, как она смеялась последний раз? Ей бы хотелось ответить «дни», но это было бы наглой ложью. «Недели» — пожалуй, тоже небольшое лукавство.

Может быть, она так увлеклась беседой с этим приятным молодым человеком, потому что вдруг осознала, что не просто стоит рядом, улыбаясь и кивая впопад, а отвечает, делясь крошечными обрывками сведений о себе самой. Может быть, потому, когда он рассказал ей о занятиях сальсой и признался, что готов снова на них отважиться, если ей вдруг захочется их посетить и нужна будет компания, она сказала, что подумает.

Разговор плавно переходил на новую тему, и ей вдруг подумалось: «А Габи не промах! Отличный выбор!» В другой жизни, в другом мире, у нее внутри уже порхали бы бабочки от одной только мысли о том, чтобы потанцевать с Джереми, взять его за руку, почувствовать тепло его ладоней во время движения. Они стояли, облокотившись на перила террасы. Джереми не упускал возможности на нее взглянуть, а она всякий раз чувствовала в животе нежный трепет крылышек.

Но Анна знала, что этот трепет ничего не значит. Бабочки долго не живут, а учитывая мороз, крепчавший в глубинах ее души, этим оставалось жить совсем мало. Околевшие трупики, бедолаги.

И все же, когда Джереми забирал ее бокал уже теплого, выветрившегося шампанского, чтобы заменить на новый, их пальцы соприкоснулись, и бабочки ожили вновь.

Это мимолетное прикосновение пробудило ее тайную сигнализацию, как кассир, нажимающий аварийную кнопку под своим столом в случае ограбления банка. В хранилище ее сердца замигали красные лампочки, в ушах взревели сирены. Джереми отправился на кухню.

«Не обращай внимания, что он симпатичный, — надрывалась сигнализация. — Пусть даже очень симпатичный. Он не Спенсер.

Не обращай внимания, что он умный, чуткий и слегка задумчивый, что только добавляет ему обаяния, чего всегда не хватало Спенсеру. Не обращай внимания, что этот Джереми никогда не стал бы отпускать шуточки всякий раз, когда ты пытаешься заговорить о чем-то глубоком и важном. Это не он. И никогда им не будет».

Анна попыталась не обращать внимания на завывавшую сигнализацию, когда он вернулся. Она попыталась вникнуть в его историю об излишне придирчивом заказчике, но в голове предостерегающе пульсировало оттого, что он все дольше задерживал теперь на ней свой взгляд, а окружавший их маленький пузырь близости становился все уже.

Черт подери! Она знала, чем это может кончиться.

Не пройдет и получаса, как он уже будет, что-то ей объясняя, ласково касаться ее плеч. И, быть может, когда над страной разнесется звон Биг-Бена, он наклонится и нежно поцелует ее в губы. От этой мысли в животе у нее все перевернулось. Она превратилась в оголенный разгоряченный нерв.

«Это не Спенсер, — пронеслось очередное предостережение. — Не Спенсер. Не Спенсер. Не Спенсер».

Заметив, что Джереми продолжает говорить, Анна попыталась улыбнуться и кивнула, чувствуя легкую тошноту и в то же время приятное головокружение. Так не пойдет! Нужно было непременно все это прекратить.

Но потом Джереми начал рассказывать о мальчишнике, на котором они с друзьями весь день провели на фестивале в Гудвуде, разъезжая на гоночных болидах. Анна, не раздумывая, ухватилась за брошенный им спасательный круг.

— Однажды я тоже делала мужу такой подарок на день рождения, — поделилась она. — Суперкары… Он был без ума от «Астон Мартина».

— Правда? — Джереми удивленно открыл рот, но тут до него вдруг дошел смысл ее слов, и он запнулся. Он пару раз кивнул — выгадывает время, чтобы сориентироваться, предположила она.

— «Астон Мартин»? — наконец сказал он, продолжая слегка качать головой. — Хороший выбор.

Она чувствовала, что он на мгновение застопорился, но не удивился, услышав о муже, как поступило бы большинство мужчин, если бы какая-нибудь женщина на вечеринке больше часа говорила исключительно с ним, и при этом ничто не указывало бы на наличие второй половинки.

— Габи ведь рассказывала тебе о Спенсере, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.

— Немного, — ответил он и — надо было отдать ему должное — сохранил зрительный контакт, глаз не отвел и не стал искать «невидимого друга». До этого момента их разговор плавно тек в своем русле, однако он не сбежал, когда гладь подернулась рябью. Он остался и сумел вывернуть из накатившей неловкости, последовавшей за ее откровением. Вполне достойно.

Но Анна не могла допустить, чтобы это что-то меняло, поэтому она пустилась рассказывать о том, что случилось два года, девять месяцев и восемь дней назад. Что однажды вечером ее муж вышел в магазин, чтобы купить бутылку вина. Что он так и не вернулся, потому что тем же вечером кто-то другой перебрал вина, а потом сел за руль. До магазина было каких-то три минуты пути.

Она рассказала Джереми, как услышала сирены подъехавшей скорой помощи и как поняла, что случилось что-то очень и очень серьезное. Как, оставив дверь нараспашку, она выбежала на улицу босиком, хотя за окном был март. Как она увидела, что Спенсер лежит на дороге в окружении санитаров. Какими бледными были их лица. Какими мрачными. Как его объявили «скончавшимся до прибытия», когда скорая привезла его в больницу.

Она рассказала Джереми все до мельчайших подробностей. Он внимательно ее слушал, не выказывая ни испуга, ни даже растерянности, глаза его выражали сочувствие. Подлинное сочувствие, без тени жалости.

Поэтому каждое свое слово Анна обращала в камень и выстраивала из них стену. Границу. И когда рассказ ее был окончен, она оказалась по одну сторону, а Джереми — по другую.

Но он и не думал поджимать хвост. Черт бы его побрал!

— Да, по поводу сальсы… — заговорил он, — у меня такое чувство, что это больше идея Габи.

— Это так, — просто ответила она. Искренне.

Он кивнул, свыкаясь с тем, что в ближайшее время никакой сальсы у них не предвидится. Пожалуй, даже никогда.

— Было приятно с вами познакомиться, Анна, — мягко произнес он. Его глаза, устремленные на нее, смотрели просто и искренне, без тени романтического намека (такого она бы точно не потерпела) — он говорил то, что думал.

Анна кивнула в ответ и поспешила проглотить случайные слова, готовые сорваться с ее губ, боясь, как бы они не превратись в просьбу остаться и продолжить беседу, словно она человек, а не ходячая трагедия, требовавшая бережного обращения.

Он бросил взгляд в сторону дома.

— Мне нужно кое с кем… — он не договорил. Грустно улыбнувшись на прощание, он зашагал к дверям.

Анна видела, как, удаляясь, его макушка замелькала в толпе на кухне.

Он все-таки воспользовался проверенным трюком с невидимым другом, и ей впору было рассердиться, но она была ему благодарна. Он сделал это, чтобы уберечь от дальнейшей неловкости ее — не себя. Джереми видел ее стену и отнесся к ней с уважением.

Сквозь стоявшие в глазах слезы она всматривалась в стеклянные двери дома.

— А где Джереми? — возникла из ниоткуда Габи.

Анна была уверена: подруга спрашивала неспроста — она наверняка уже успела заметить, что он в одиночестве вернулся в дом.

— Ему надо было кое с кем переговорить, — объяснила она, игнорируя вспыхнувшее внутри тепло при мысли, что ее с ним связывала эта маленькая безобидная ложь, тайна, известная только им. Она отвернулась в сторону лужайки и уставилась в темноту.

— Но… но мне казалось, вы отлично поладили, — непонимающе заметила Габи.

— Так и есть.

— Вы болтали целую вечность.

Анна снова кивнула. Чувство вины больно ударило под дых. Было настоящей подлостью по отношению к Джереми позволять себе разводить с ним такие длинные разговоры. Клинок совести, сперва лишь резанув, впился и штопором вошел под кожу. Подло это было и по отношению к Спенсеру.

— О чем ты только думала, Габи?

Какие-то доли секунды Габи еще пыталась изображать непонимание, но сдалась. Умоляюще взглянув на Анну, она покачала головой:

— Я не знаю… я просто думала, что он славный парень и что… и что…

Анна стиснула зубы:

— Только скажи, что мне пора двигаться вперед, и я вылью это шампанское прямо тебе на голову.

Габи посерьезнела:

— Тебе ведь в самом деле нужно…

Ну все. С Анны было довольно. Исполнить свою угрозу она не решилась — лишь метнула свой стакан через ограждение на лужайку, где он, прокатившись по склону, скрылся в зарослях кустарника. Узнай Ванесса об этом, она бы ее убила.

— Не нужно мне двигаться вперед! — воскликнула она. — Прошло всего два года!

Габи открыла было рот, и Анна уже знала, что та хотела — и весьма справедливо — подчеркнуть, что скоро будет впору говорить о трех годах, но, уловив предостерегающий взгляд Анны, снова его закрыла.

— Что мне, по-твоему, делать? Просто щелкнуть пальцами и сказать: «Ну что ж! Любовь моей жизни, мужчина, которого я обожала, умер, пора найти что-нибудь новенькое»? Он что, какая-нибудь кофточка из старой коллекции?

— Ладно, нет… я…

В глазах подруги читались боль и обида, но Анну это не останавливало. Ты сплоховала, Габи. Вечно ты наседала, вот ты и выпустила из беспомощной овечки тигра, так что теперь приготовься услышать рык!

— Если бы хоть одни твои отношения продлились больше восемнадцати месяцев, может, тогда ты бы еще могла указывать, как мне жить!

Габи содрогнулась. Анна понимала, что этот удар был ниже пояса, понимала, что ей будет ужасно стыдно, когда она успокоится, но Габи нужно было остановить, нужно было, чтобы она поняла.

Пора положить конец урокам итальянского, крафтовым украшениям и сальсе. И всем этим джереми. Потому что Анна знала: если сейчас она не сможет за себя постоять, их вереница будет только расти. Пора было дать Габи понять, что не сможет она взять и каким-то чудесным образом оправиться от потери Спенсера, если научится спрягать глагол «essere» или отточит до совершенства «боковой шаг». Она никогда от этого не оправится.

— Так что хватит мне талдычить, что надо двигаться вперед! Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не понимаешь! И не поймешь, пока сама не пройдешь через это!

И, не оставляя Габи ни шанса вставить хоть слово в свою защиту, Анна повернулась и решительно зашагала к воротам. К счастью, они были не заперты. Она бы не выдержала, если бы пришлось пробираться сквозь всю ту толпу в доме.

«Тебе бы не хватило духу обернуться и увидеть, что Габи осталась стоять и тихо глотать слезы», — поддел ее голосок в голове, но Анна заглушила его, рванув на себя дверцу ворот и захлопнув ее за собой так, что раздался грохот щеколды. Затем она проследовала в тупичок, где припарковала свою машину, забралась внутрь и уехала домой.

Вернувшись домой, Анна не стала включать свет. Прямиком по лестнице она направилась в спальню. Электронный будильник на прикроватном столике показывал одиннадцать тридцать шесть. Она поспешно отвернулась.

Если на него не смотреть, тогда не увидишь, как числа будут увеличиваться и в конце концов превратятся в пугающий ряд нулей. А если она их не увидит, можно считать, что их и нет. Полночь была порогом, который ей переступать не хотелось. Не только сегодняшняя, нависавшая над ней грозной тенью, а вообще, каждая полночь. Каждый день без него был невыносим.

Анна придумала небольшие ритуалы, чтобы с их помощью переживать дни и ночи, и сейчас ей срочно требовался один из них. Она подошла к гардеробу Спенсера. Бросив сумочку на пол, она взялась за ручки и распахнула дверцы. Все его костюмы и рубашки висели ровно там же, где он их и оставил. Она знала, что это жуткий стереотип, но она не могла заставить себя их выбросить или отнести в комиссионку.

Со вздохом она потянула за рукав первой попавшейся рубашки, поднесла его к лицу и втянула носом воздух. Его запах давно выветрился, хоть она и не думала их стирать. Однако, проделывая этот ритуал, она всякий раз силилась вспомнить, каким же он был на самом деле. Раз от раза это становилось все сложней.

Спенсер бы посмеялся над ее сентиментальностью. Впрочем, он бы мог посмеяться надо всем, все мог обратить в шутку. Ее это столь же привлекало, сколько бесило. Он и ее признание ему в любви умудрился обратить в шутку.

Тем морозным ноябрьским вечером девять лет назад все было волшебно. Они ужинали в ресторане в центре Лондона, отмечая их двухмесячный юбилей, но, вместо того чтобы сесть на метро и возвратиться на Чаринг-Кросс, они отправились побродить у Темзы, прогуляться по набережной Виктории в свете шаров-фонарей, украшенных уродливыми яйцеголовыми рыбами, вдоль массивных каменных стен и деревянных скамеек с ликами странных мифических существ на кованых опорах. В воде мерцали отражения огней Фестивал-холла и Саутбэнк-центра и голубовато-белое сияние зоркого Лондон-Ай.

Спенсер притянул ее к себе и поцеловал, после, задержав ее лицо в своих ладонях, пристально посмотрел ей в глаза и сказал, так просто и так серьезно: «Я тебя люблю». Анна расплылась в улыбке.

— Прости, — рассмеялся он, — просто не мог больше держать это в себе.

У нее закружилась голова, дыхание сбилось. Это Спенсер умел. Умел перевернуть все с ног на голову; он был магнитом для стрелки ее компаса.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она в ответ.

Его улыбка стала еще шире, но потом уголки рта поползли вниз.

— Прошу прощения? — произнес он, в его глазах сверкнул озорной огонек. — Не уверен, что правильно вас услышал.

Она мягко усмехнулась, прочистила горло и попробовала снова, на этот раз громче:

— Я тоже тебя люблю.

Спенсер приложил ладонь к уху:

— Неа! Все равно не слышно.

Она в шутку пихнула его в плечо. Он потянулся к ней, она уже чувствовала тепло его дыхания на своих губах, как вдруг он резко отстранился и запрыгнул на одну из обращенных к реке скамеек, широко расставив ноги и раскинув руки в стороны.

— Когда кого-то любишь, — выкрикнул он, — ты не шепчешь, ты объявляешь об этом во всеуслышание! Вот так…

И он что есть силы прокричал чайкам, сидевшим на проводах между фонарными столбами:

— Я люблю тебя, Анна Мейсон! Я люблю тебя с первого дня нашей встречи и буду любить всегда!

Он протянул ей свою руку. Ухватившись за нее, она поднялась на скамейку и встала рядом, стараясь не провалиться каблуками между деревянными планками. Он улыбнулся ей в ожидании, когда она последует его примеру, и слова уже готовы были сорваться с ее губ в ночное небо, но что-то ее остановило. Она повернулась к нему. Иногда стоило напомнить Спенсеру, что его варианты не единственные из возможных.

— Ты все слышал, дурачок, — промурлыкала она ему на ухо и накрыла его губы ответным поцелуем — столь же нежным и столь же сладким, какой он подарил ей.

После того вечера это стало их маленькой шуткой. Если она первой говорила: «Я тебя люблю», он всякий раз повторял: «Прошу прощения», а она отвечала: «Ты все слышал, дурачок». В своих мечтах она представляла, как они будут повторять это друг другу до самых восьмидесяти лет…

Всхлипнув, Анна сползла на пол гардероба, увлекая за собой рубашку вместе с вешалкой. Она зарылась лицом в белый с голубыми полосками хлопок и разрыдалась.

Как вообще было возможно, чтобы чья-то утрата причиняла такую боль? Не метафорическую, а вполне реальную? Теперь она понимала, что люди имели в виду, говоря о разбитом сердце, потому что знала, каково это, когда оно мучительно ноет от каждого удара.

Свернувшись калачиком на полу гардеробной с прижатой к груди рубашкой Спенсера, Анна совсем потеряла счет времени. В какой-то момент очнувшись, она заморгала, мысленно возвращаясь в реальность. Боль не прошла. Никогда не проходила.

Она добралась до сумки, подняла ее с пола и снова вернулась в гардеробную. Съежившись у стены, достала телефон и активировала его.

Одиннадцать пятьдесят шесть. Почти полночь.

Анна закрыла глаза и попыталась усилием воли заставить время остановиться. Четыре минуты, даже меньше — три с чем-то, оставалось от этого года, прежде чем он тоже пройдет, забирая с собой еще одну частичку Спенсера.

Не помогло. Она снова открыла глаза и обнаружила, что очередная минута успела улизнуть. Впившись глазами в телефон, она вступила во внутреннюю борьбу. Был еще один ритуал. Даже более вредный. Здравой частью своего сознания она это понимала, поэтому запретила себе к нему прибегать. Во всяком случае, пыталась, хоть Габи и казалось, что это не так.

«Отложи телефон, — приказала она себе, — ты обещала, что больше не станешь этого делать, помнишь?» Так плохо ей не было уже несколько месяцев.

Телефон остался в руке. Неспешно, но вполне осознанно она коснулась экрана, открыв меню контактов, а затем столь же неспешно и столь же осознанно добралась до имени Спенсера и нажала «вызов».

Автоответчик еще не успел сработать, а его сообщение — его голос — уже зазвучал у нее в голове: «Эй! Это Спенсер. Я сейчас развлекаюсь без вас, но если вам так хочется оставить свое дурацкое и скучное сообщение, вы знаете, что делать…»

О, как же ей именно этого и хотелось — взять и все ему высказать, но она этого не делала. Этого было недостаточно. Да, она хотела с ним поговорить, но не в пустом, одностороннем разговоре. Она хотела услышать его голос, его настоящий голос, а не эту короткую запись многолетней давности. Ей хотелось, чтобы он ей ответил. И тогда она бы сказала ему то, что должна была сказать тем последним вечером, прежде чем он вышел в магазин, что-то более важное, чем: «Можешь еще захватить молока?»

Ее большой палец завис над кнопкой «завершить вызов». Всякий раз она набирала его номер лишь затем, чтобы услышать его голос. Сообщений она не оставляла, потому что, хоть Габи и говорила ей, что она застряла в прошлом, это было не так. Она не собиралась себя дурачить. Это было лишь его эхо, не больше. Она знала, что не может его вернуть.

Хотя, если уж вконец терять свою гордость, ей хотелось сделать это эффектно. Возможно, к этому ее подтолкнуло высветившееся на часах телефона абсолютное ничто. А может, во всем были виноваты накопившиеся за вечер переживания, которые бушевали, так и норовя вырваться наружу. Кто знает? Анна лишь понимала, что слова, на которые, по ее расчетам, у нее была целая жизнь, комом застряли в горле. И вдруг три из них прорвались. Что ж, обойдемся ими.

— Я тебя люблю… — прошептала она срывающимся от слез голосом.

Воцарилась тишина. Сердце отсчитало один удар. Второй.

И тут последовал ответ:

— Прошу прощения?

Порой пробуждение похоже на плавный выход из легкой, белой туманной дымки. Мгла постепенно рассеивается, и вы чувствуете себя обновленным, готовым встретить утро с ясным взором и мыслями. К несчастью для Анны, новый день начался для нее с чувства заживо погребенной под лавиной. Сон ее был блаженно пуст и снежно-бел, но ощущение такое, будто на грудь водрузили нечто тяжелое, что не давало подняться с кровати, и она не вполне осознавала, что ее окружает. Она лежала, будучи не в состоянии шевелиться, не в состоянии думать. Наконец она собралась с силами и стала выбираться.

Для начала она разомкнула веки. Моргнув пару раз, она почти освоилась, хотя один глаз все же отзывался охотнее другого, и повернулась, попытавшись сосредоточить взгляд на часах. Но на том месте, где она ожидала увидеть цифровой дисплей, теперь оказался древний механический будильник с колокольчиками на коротеньких медных ножках.

Плотные шторы были задернуты и едва пропускали свет, но она сообразила, что окно находится не на своем месте. Оно должно быть справа, а это явно располагалось слева.

Она села в кровати, нахмурилась. И вот — наконец-то — все начало становиться на свои места. Она не в своей спальне, а в комнате для гостей. Она потерла сонные глаза, в животе заурчало.

Боже. Эта ночь… тот звонок.

Она вдруг поняла, что так и не дождалась автоответчика Спенсера. Вместо этого в трубке раздался голос, нарушивший привычную пустоту и тишину.

Услышав его, она тут же швырнула телефон в дальний угол гардеробной, после чего частично ползком, частично на четвереньках ринулась прочь, к противоположной стене, где, прижав колени к груди, затаилась и уставилась на гардеробную, словно ожидая, что оттуда в любую секунду вылетит призрак. Дрожь немного поутихла, она смогла подняться, спотыкаясь, выйти из комнаты, войти в другую, напротив, плюхнуться в эту кровать и, судя по простыням, провалиться в судорожный и беспокойный сон.

После смерти Спенсера какие только странные сны ей не снились. В них они жили обычной жизнью, и все было так реалистично, что, пробуждаясь, она будто вновь возвращалась в те ужасные первые дни после аварии. А потом начинались кошмары…

Но эти сны не всегда были плохими. Порой, в сумерках, на грани бодрствования и сна, она представляла, что он лежит в кровати рядом с ней, теплый, невредимый и живой. Пару раз она могла поклясться, что ощущала на спине его дыхание, легкие прикосновения его рук на своем бедре, но, очнувшись, находила его половину кровати холодной, без единой складки. Она решила списать это на подсознательное отрицание действительности в попытке заполнить зияющую дыру, оставшуюся после его ухода.

Неужели прошлой ночью случилось то же самое? Она ушла с вечеринки расстроенной. А это могло что-нибудь да спровоцировать…

Продолжая обдумывать эту мысль, Анна заворочалась, осознав, что не обратила внимания на время на будильнике. Она повернула голову, чтобы еще раз на него взглянуть.

Одиннадцать тридцать две? Она спрыгнула с кровати.

В полпервого она должна быть на новогоднем ланче с родителями Спенсера, а это — в лучшем случае — сорок пять минут езды до Эпсома. Пора выезжать, и притом немедленно!

Но мельком глянув в зеркало, она поняла, что этот план провалился еще на этапе идеи. Она была все в том же помятом черном платье с прошлой ночи; по колготкам поехала стрелка, которая начиналась под пяткой и исчезала под подолом; а судя по волосам, можно было подумать, что ее застиг ураган.

Времени на выяснение, что же произошло прошлой ночью, не осталось. Менее чем за пятнадцать минуть ей надо успеть заскочить в душ и одеться во что-нибудь приличное, а потом, даже если всю дорогу до Эпсома флиртовать с ограничением скорости, выходило, что нужно будет много срезать.

Мама Спенсера была зациклена на пунктуальности, поэтому Анна всегда старалась являться на эти воскресные встречи раз в две недели ровно к половине первого, хоть они никогда не садились за стол раньше часа. И несмотря на то, что Спенсер никогда и никуда не приходил вовремя, а Анна не могла припомнить ни одного семейного ужина, куда они не опоздали бы по меньшей мере на полчаса, казалось, что свою невестку Гейл судит по особым стандартам.

Возможно, оттого, что эти обеды начались вскоре после смерти Спенсера как способ поддержать друг друга в этот страшный период, чтобы посмеяться, поплакать и вспомнить его, а потом традиция просто потянулась сама собой, и никто не осмеливался предложить ее прервать. Опоздание могли счесть за неуважение.

К полудню Анна смогла собрать себя в кучу и сесть в машину. В двадцать минут первого она уже выезжала на трассу М25, утапливая педаль газа в пол. Лило как из ведра, ужасающе холодное, ледяное месиво грозило превратиться в гололед, опустись температура градуса на два пониже. Анна врубила дворники на максимум и заставила себя обогнать несколько машин и грузовиков, чтобы не тащиться в медленной полосе, — как она обычно и поступала в такую погоду. Впрочем, дорога была знакома, и вскоре она уже вела машину инстинктивно, позволяя мыслям блуждать.

Так что же случилось прошлой ночью на самом деле?

В действительности было лишь два варианта: либо она и в самом деле услышала в трубке голос — голос Спенсера? — либо подумала, что слышала его. Ни один из сценариев не успокаивал: первый вариант был чересчур уж неправдоподобным, а второй означал, что этот год она начала с нервного срыва.

Ведь он сказал не просто какие-то слова. Он сказал: «Прощу прощения?» Их слова, их шутку.

Неужели ей так сильно хотелось услышать его ответ, что она его просто вообразила? Скорее всего. Прошлой ночью она бежала от переживаний, даже еще до того, как успела добраться до дома и свернуться на полу в гардеробной своего мужа. Достаточно только вспомнить, как она разговаривала с Габи…

«О боже. Габи!»

Она забыла позвонить ей ночью и попросить прощения. Какая же она ужасная подруга!

Обычно Анна водила очень осторожно — Спенсер даже начал называть ее «бабулей», когда она садилась за руль, но сейчас она свернула на обочину. Это была настоящая экстренная ситуация. Сумка лежала на пассажирском сиденье, она потянулась и стала в ней рыться. Лишь когда ее пальцы коснулись дна, она поняла свою ошибку.

Ее телефон так и лежал в глубинах гардеробной, куда она забросила его после звонка. Как бы паршиво ей ни было из-за разлада с Габи, сейчас она ничего не могла с этим поделать. Все откладывалось до вечера, пока она не вернется домой.

Анна глянула на дорогу, включила поворотник и снова влилась в поток машин. Тот голос — его голос — снова зазвучал у нее в голове.

«Прошу прощения?»

Точь-в-точь, как сказал бы Спенсер, разве что в голосе не хватало его еле сдерживаемого смеха или хрипловатой мягкости, которых она ожидала. Он звучал так серьезно, так печально. Словно он не меньше ее страдал из-за их расставания.

Как ни странно, в этом даже был смысл. И в то же время не было. Почему, если все это было выдумкой, она не представила привычный насмешливый тон Спенсера? В конце концов, именно это она и жаждала услышать, ту самую «его» интонацию, ее тонкий нюанс, услышать в его словах улыбку. Почему же она представила его таким мрачным?

Спенсер посмеялся бы над тем, что она умудрилась выпустить из-под контроля собственное воображение, но было ли это в действительности так смешно? Они всегда говорили, что их любовь особенная. Однажды они были в гостях на ужине, и один его друг сказал, что, если с ним что-то случится, ему бы хотелось, чтобы его жена нашла в себе силы жить дальше и снова выйти замуж, тогда Спенсер с усмешкой заметил, что он бы не был таким благородным, что он бы нашел способ вернуться, потому что Анна принадлежит ему, и так будет всегда. Что, если он нашел этот способ? Ведь никто в действительности не знает, что происходит после смерти, не так ли? Это была та область знаний, куда науке никогда не удавалось глубоко сунуть свой любопытный нос. Что, если вдруг случилось что-то прекрасное, что-то невозможное?

«Нет, — осадила она себя, — просто нет».

Это не могло быть правдой. Иначе что ей было делать? Заявиться в дом родителей ее мужа на обед и невозмутимо сообщить, что давеча ночью она болтала с их дражайшим покойным сыном? Звучало просто нелепо. Это и было нелепо.

Так, хорошо. Анна судорожно выдохнула. Воспринимать случившееся под таким углом было проще. Так что, если все это и в самом деле не было сном? Это, впрочем, и не означало, что все это было правдой. В тот момент, должно быть, смешались реальность, фантазия и эмоции — вот что она собиралась сказать самой себе, если у нее снова начнется истерика по этому поводу. Вот что она собиралась говорить себе во время сегодняшнего обеда.

«Все, что мне сейчас нужно больше всего на свете, — думала Анна, заглушив мотор у дома родителей Спенсера, — это чтобы меня обняли, легко и просто». Ей бы хотелось оказаться около дома своих родителей, чтобы это ее мама, промокнув руки кухонным полотенцем, торопилась встретить ее у дверей, но это было невозможно. Если только она не собиралась прыгнуть в самолет и улететь за три тысячи миль отсюда.

Ее родители переехали в Канаду вскоре после их со Спенсером свадьбы. Мама работала менеджером конференц-центра в одной международной сети отелей, и наконец подвернулась должность, к которой она стремилась всю карьеру. Вот только одна загвоздка. Это было в Новой Шотландии. Отец Анны отработал инженером-строителем и только вышел на пенсию. Их единственное дитя теперь было пристроено, и они решили рискнуть. Вернуться в Великобританию они планировали, когда мама тоже выйдет на пенсию. Анна, конечно, их навещала, и они регулярно созванивались по «скайпу», но это было не совсем то. Нельзя ведь обняться через экран.

Подбежав к дому Барри, Анна позвонила в дверь. Пятнадцать минуть второго. Раньше она никогда так не опаздывала.

Открыла Гейл. Она улыбнулась Анне, но в том, как она наклонилась и чмокнула Анну в щеку, почувствовалась жесткость. Объятий не предвиделось.

— Что-то ты припозднилась, — заметила она, оглядывая шерстяной джемпер и джинсы Анны, смотревшиеся определенно не так шикарно, как ее обычный наряд для семейного ланча. Но у Анны едва ли было время найти что-то чистое, не говоря уже про глаженое.

— Э-э-э… да. На дорогах пробки, — она кивком указала за навес над крыльцом — на дождь, который продолжал сыпать на землю громадными ледяными каплями.

— Что ж, нам удалось немного повременить, — ответила Гейл, широко открывая дверь, — но ты как раз кстати — мы уже хотели садиться.

И она повела ее внутрь, в большую столовую с видом на сад. Старший брат Спенсера, Скотт, был уже здесь и помогал таскать с кухни блюда с едой. Всякий раз при виде него Анна ощущала легкий удар под дых. Он был так похож на своего младшего брата. Оба мальчика унаследовали от матери ее светлые волосы и голубые глаза, хотя Спенсер всегда выглядел более юным. У Скотта черты лица были резкие, выражение — мрачнее.

Прямо перед Рождеством они с женой объявили, что ждут своего первенца в конце мая. Тереза чуть кивнула Анне, выйдя из кухни с блюдом, полным фаршированных шариков. Анна не могла оторвать глаз от ее живота, пытаясь обнаружить зачатки округлости под ее свободным одеянием. Она была рада за их пару, и тем не менее всякий раз при мысли о них в ней просыпалось легкое чувство зависти.

Она вызвалась помочь, но ее попросили не мешаться, поэтому она шмыгнула на традиционно отведенное ей место в конце стола. Отец Спенсера, Ричард, подмигнул Анне, чуть сглаживая ее стеснение за опоздание. Спенсер пошел в отца, человека, который, по всей видимости, начал отпускать «отцовские шуточки» еще до того, как сам стал отцом. Анна ответила ему заговорщицкой улыбкой и почувствовала, что может расправить плечи.

Когда с ланчем было покончено, они переместились в гостиную. Любимая часть посиделок для Анны. Эта традиция началась сразу после смерти Спенсера. Чтобы скоротать часы, занимаясь чем-то кроме бесконечных чаепитий, они вместе стали просматривать альбомы с фотографиями, чтобы отобрать несколько для предстоящих похорон.

Было непросто остановить свой выбор всего на паре снимков. При озорных голубых глазах и веселой улыбке, Спенсер был очень фотогеничным. Похороны прошли, а они все продолжали, находя утешение в любовании тем, как он улыбался им с альбомных страниц.

Гейл подошла к полке книжного шкафа, на которой, расставленные в хронологическом порядке, хранились увесистые альбомы, и вытянула один с левого края.

«Младенческие фото? Опять?» Казалось, они уже целую вечность не смотрели ничего с другого конца полки — альбомы, в которых могла мелькнуть и Анна, а заодно встретиться хоть какие-то оставшиеся неопровержимые доказательства того, что они со Спенсером были вместе, потому что было ощущение, что все перевернулось с ног на голову и задом наперед. Хорошо было бы найти хоть какой-то якорь.

Как обычно, Гейл стала листать альбом, а Анна с остальными — кивать, издавая, где надо, уже отработанные ахи и охи, что в общем-то было нетрудно, ведь ей и в самом деле нравилось рассматривать все эти снимки мужа. Те, где он восседает на льве на Трафальгарской площади, или те, где стоит рядом со снеговиком, которого сам слепил во дворе.

Анна ненадолго оторвалась от альбома и взглянула на свекровь — идеально уложенные в стиле Мэри Берри волосы, прямая осанка, четкие движения. Ее ревностная преданность своей семье и готовность стоять за нее горой вызывали восхищение, но имели и обратную сторону. Гейл была из числа тех мам, которые считают, что их мальчиков не достойна ни одна женщина. Анна далеко не сразу смогла отделаться от ощущения изгоя в их семейном кругу.

Но со смертью Спенсера все вдруг изменилось. Гейл буквально вцепилась в нее, приветственно распахнув объятия и с невиданным прежде расположением принимая Анну в семью. Общая утрата, общая скорбь сблизила их. Она нуждалась в Анне. Скотт с Ричардом были скупы на эмоции: один держал их внутри, другой предпочитал отшучиваться, когда становилось совсем невмоготу, вот Анна и оставалась единственной, с кем Гейл могла поговорить. Они вместе плакали, смеялись и предавались воспоминаниям.

Родители Анны приехали сразу после гибели Спенсера. Они предложили насовсем перебраться к ней, в Англию, но Анна отказалась, объяснив, что ради нее не нужно откладывать свою жизнь. Однако стоило им уехать, и она тут же осознала, как было хорошо, когда дома был кто-то еще. Она знала, что хотя бы один из них, если не оба, был готов снова все бросить и вернуться, скажи она, что ей одиноко, но это было бы нечестно по отношению к ним. А потому эта новая, более теплая связь с Гейл теперь стала для нее всем.

Когда фотоальбомы вернулись на место, заговорили о том, кто как провел этот Новый год. Но увлекательные истории не клеились — слишком сильно чувствовалось отсутствие одного из них. Чтобы сгладить неловкость, Скотт заговорил о праздновании Нового года в канун нового тысячелетия, вспоминая большое воссоединение с семьей Гейл. Анна слышала эту историю бесчисленное множество раз, но она по-прежнему вызывала у нее улыбку. Пятнадцатилетний Спенсер потихоньку улизнул с длинного и скучного застолья и, пока вся остальная семья все еще наслаждалась десертами, запустил салюты стоимостью пятьсот фунтов, заготовленные на полночь. Ему повезло, что он еще тогда не отправил себя на тот свет.

Анна бросила взгляд на противоположную сторону стола и увидела Гейл, расплывшуюся в широкой улыбке, вот только глаза ее блестели и она не отрываясь смотрела к себе в тарелку, пока остальные смеялись, продолжая предаваться воспоминаниям. Ей показалось, что ее свекровь думала в эту минуту о том же, о чем и она: что все это неправильно. Над Спенсером вечно подшучивали, что беспечность его погубит. И теперь казалось странным, что смерть настигла его в тот момент, когда он, никому не мешая, спокойно переходил дорогу. От этого смириться с его гибелью было еще труднее.

Анна решила вмешаться, когда в разговоре повисла пауза:

— А помните тот вечер, когда Спенсер остался дома и не поехал со всеми в Лондон, потому что Льюису нездоровилось? Он не всегда был таким несносным.

— О боже, как я любил этого пса, — с улыбкой вставил Ричард. — Он единственный в доме воспринимал меня всерьез!

Гейл повернулась к Анне:

— Спенсер рассказывал тебе про этот случай?

— Нет.

— Но ты же при этом не присутствовала, верно ведь?

Анна немного помолчала, прежде чем ответить. Ей не хотелось спорить со свекровью, но и врать — тоже.

— Мы тогда только познакомились. Все было так ново.

Гейл нахмурилась:

— Мне кажется, вы тогда еще не встречались.

И она рассказала свою версию этой истории.

Анна молчала. Она знала, правда была за ней, потому что это был их первый со Спенсером совместный Новый год. Они провели его здесь, в этом доме, свернувшись на диване в обнимку с несчастным псом. Даже если свекровь этого не помнила, почему она так настаивала и — будем откровенны — вела себя довольно нагло? Неужели это была ее месть за то, что пришлось задержать обед?

Однако если Гейл и была раздосадована, то она умело это скрывала, обстоятельно пересказывая случай, который произошел со Спенсером, когда тот еще учился в начальной школе. Вся ее напыщенность будто бы испарилась, она смеялась и живо жестикулировала, описывая, как Спенсер спрятался за диваном, чтобы не ложиться спать и встретить Новый год со всей семьей. Там же они и нашли его под утро спящим, уже успев порядком переволноваться, когда обнаружили кровать пустой. В этом воспоминании Гейл чувствовала себя в безопасности. Тут уж точно не было риска, что кто-нибудь, не рожденный под фамилией Барри, мог на него посягнуть.

Анна кивнула и засмеялась вместе со всеми, добавить было нечего — она при этом не присутствовала. Но мысли ее были о другом — свекровь уже не первый раз за последние месяцы вела себя с ней как-то странно. Поначалу она не придавала этому значения. С ней всегда было непросто сладить, поэтому Анна принимала это за ее обычное поведение. Может, она и придиралась, но теперь ей начинало казаться, что причина была в другом.

Анна немного нервничала, направляясь по дорожке к дому Габи. По пути от Гейл с Ричардом она заехала на автозаправку, где прихватила бутылку красного вина и большую упаковку «Тоблерона». Удерживая гостинцы в одной руке, другой она набирала код домофона.

— Да?

— Это я, — отозвалась Анна, менее уверенно, чем ей бы хотелось. — Можно мне войти?

Обычно в ответ сразу раздавалось приветливое пиликанье, но сегодня повисла гнетущая тишина. И все же через несколько секунд дверь загудела и щелкнула. Анна вошла в подъезд и поднялась на площадку первого этажа.

Габи распахнула входную дверь — на губах ни тени улыбки — и пропустила Анну в гостиную. Анна примостилась на краешке дивана и оглядела хорошо знакомую комнату. По сравнению с домом Анны, предпочитавшей простые линии и нейтральные тона, квартира Габи была обставлена куда более красочно и эклектично.

Анна всегда обращала внимание на несметное количество занимавших все поверхности фоторамок с изображениями бразильских родственников Габи. С многочисленных снимков, помимо ее родителей, братьев и сестер, смотрели дядюшки и тетушки, племянники и племянницы. По словам Габи, у них была большая дружная семья, где каждый знал, что происходит у других, и всегда был рядом, если это необходимо. Единственный ребенок своих родителей, Анна часто мечтала о такой семье.

С Габи они познакомились, когда обеим было чуть больше двадцати. Габи тогда только приехала из Сан-Паулу на учебу в Лондон, и они тут же поладили. А по-настоящему близкими подругами они стали после отъезда родителей Анны в Канаду, сойдясь на почве того, что обеих теперь от родных отделяли тысячи миль. Габи стала Анне сестрой, которой у той никогда не было, и она была решительно настроена помириться.

Анна пристроила бутылку вина и коробку шоколада на кофейный столик. Габи опустилась в кресло на другом конце комнаты, чинно выпрямив спину и скрестив руки на груди.

— Мне очень жаль, Габи. Вчера ночью я была настоящей стервой.

— О да.

Анна нервно сглотнула:

— Ты хорошо добралась до дома?

Габи изогнула бровь, как бы спрашивая у Анны взглядом: «Ты серьезно?»

Анна закрыла лицо руками:

— Знаю, знаю… не понимаю, о чем я думала! Я просто… — она снова подняла глаза, — ну ты ведь знаешь, что я бы никогда нарочно не сделала ничего, чтобы тебя обидеть. Потому что ты подруга, о какой только можно мечтать. Ты пытаешься мне помочь, терпишь все мои выходки, и вот как я с тобой обошлась. Я не буду обижаться, если ты не захочешь теперь со мной разговаривать. Я не буду обижаться, если ты вообще никогда больше не станешь со мной разговаривать!

Взгляд Габи немного смягчился.

— Ну вот, и опять ты все драматизируешь.

Анна немного помолчала, задумавшись. Осталась только одна вещь, которую она еще не сказала:

— Мне так жаль. Ты можешь меня простить?

Габи вздохнула:

— Может быть. Но нам нужно что-то менять.

Поджав под себя одну ногу, она потянулась к упаковке «Тоблерона»:

— Тебе нужно что-то менять.

— Я в порядке, — ответила Анна не задумываясь.

— Нет. Это не так. Ты почти все время бродишь как зомби, а когда выходишь на связь с окружающим миром — с другими людьми, — слетаешь с катушек! — она укоризненно покачала головой. — Это ненормально, Анна.

Анна хотела было возразить, но события прошлой ночи это доказывали.

— Не знаю, что на меня нашло.

Габи снова вздохнула. Анна вдруг осознала, что последнее время в разговорах с ней вздохи Габи звучат особенно часто. Она и не подозревала, что превратилась в ту самую подругу со сложностями, но, по всей видимости, так оно и было. Возможно, она не замечала этого, потому что, по красноречивому замечанию Габи, превратилась в зомби.

Сказать по правде, именно это она и чувствовала: будто какая-то ее часть умерла вместе со Спенсером, и с тех пор она лишь вяло влачила свое существование — словно сомнамбула.

— Я понимаю, что бывают дни удачные, а бывают не очень, — мягко сказала Габи, — и что тебе нелегко в Рождество и в Новый год, но…

— Я знаю, — оборвала Анна. Это все, что она могла сказать. Прошлая ночь, словно зеркало, наглядно продемонстрировала, во что она превратилась, и увиденное ее не обрадовало.

Габи зашевелилась и чуть приосанилась:

— Итак… что ты собираешься делать?

— Я не знаю, — неторопливо ответила Анна. И это была абсолютная правда. Она перепробовала все. Задушевные беседы? Сделано. Книги по самоисцелению и группы психологической поддержки? Сделано. Ничего не помогало. — К сожалению.

Габи ничего не ответила, она просто улыбнулась.

— Что? — насторожилась Анна, ожидая ответ с легкой опаской.

— Как насчет сальсы?

— Ты серьезно? — скривилась она, надеясь, что Габи просто прикалывается. Но пара полных решимости глаз и не предвещавшая ничего доброго ухмылка говорили об обратном.

— Серьезно. Если ты пойдешь на сальсу, мы больше никогда не будем вспоминать эту новогоднюю ночь.

Анна колебалась. Скрестив руки, Габи продолжала сидеть и сверлить ее выжидающим взглядом. Анна сглотнула.

— Будет весело, — добавила Габи, на этот раз без улыбки.

— Ты правда считаешь, что мне нужно…

— Да, считаю, — голос Габи был строг, но ее выдавали глаза.

За решительным взглядом Анна различила робкую мольбу. Габи беспокоилась о ней. По-настоящему. Вот почему она так уцепилась за эту идею как за спасательный круг. Дело было вовсе не в танцах. Ее подруге просто отчаянно хотелось надеяться, что Анна еще сможет быть счастливой.

— Ладно, — кивнула она.

Ради Габи она была готова на все. Даже на сальсу.

С радостным визгом Габи спрыгнула с кресла, подбежала к Анне и накинулась на нее с объятиями.

— Я спрошу Джереми, вдруг…

Анна чуть отстранила Габи, чтобы видеть ее лицо.

— Погоди! О Джереми речь не шла!

Габи склонила голову набок и раздраженно взглянула на Анну:

— Но Джереми такой хороший — и такой горячий!

— Вот ты и пойдешь с ним на уроки сальсы!

— Тебя никто не просит выходить за него замуж. Это просто танцы. Воспринимай его как… Как же там? Страховочные колесики у велосипеда! Их можно снять, если уже освоился и готов кататься по-взрослому.

Анна сложила руки на груди:

— Я согласилась на сальсу, но не на Джереми. Если хочешь, чтобы я вообще пошла на эту сальсу, моим партнером должна быть ты.

— Правда? — Габи протянула к Анне свою руку и поманила ее пальчиком. — Покажи-ка, на что ты способна!

Анна нехотя поднялась с дивана и подошла к подруге. Габи не собиралась ее отпускать, пока они не попробовали несколько па того, что казалось им сальсой, но все окончательно пошло наперекосяк, когда Габи, попытавшись сделать выпад с поддержкой, не удержала равновесие. Хихикая, обе рухнули на пол.

— Так приятно слышать твой смех, — заметила Габи.

— Я знаю, — вздохнула Анна.

На четвереньках обе добрались до дивана.

— Я схожу за бокалами, — Габи кивнула на бутылку вина. — Хочешь сегодня остаться у меня на ночь?

Анна подползла к Габи и от всей души крепко и смачно чмокнула ее в щеку:

— Я люблю тебя, ты же в курсе?

Крепко стиснув ее в ответ, Габи затем отстранилась, чтобы встать:

— Знаю. Трудно этого не замечать.

В следующую минуту Анна уже с благодарностью принимала из рук Габи большой бокал красного вина. Когда бутылка опустела, в Анну полетели одеяло и подушки, чтобы она могла расположиться на диване. Габи даже выдала ей два комплекта свежевыстиранных и выглаженных хлопковых пижам.

— Спасибо, — поблагодарила Анна, прижимая их к груди.

— Они мне уже очень малы. Можешь забрать их, если хочешь.

— Я не про пижамы, глупая, — хотя они славные, — я про все.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Анна кивнула. Она это знала. Но лучше было не отвечать, потому что она также знала, что желание Габи неосуществимо. Можно посмеяться из-за того, что ты упала на свою лучшую подругу, у которой обе ноги левые, но это не означает, что внутри у тебя воцарились мир и покой. Анна сомневалась, что ей вообще суждено еще хоть раз вернуться в это состояние. Как это возможно, когда ты лишился огромной части себя, и ее никогда уже не вернуть?

Анна вернулась домой наутро и направилась прямиком в душ, свалив всю одежду в кучу на полу в ванной. Сегодня был первый рабочий день после рождественских выходных, и опаздывать она не собиралась, пусть это и не самая увлекательная работа в мире.

До смерти Спенсера они работали вместе, но так было не всегда. Он окончил магистратуру в области программирования и после нескольких фальстартов устроился в небольшую компанию, занимавшуюся разработкой видеоигр. Однако с ростом спроса на смартфоны Спенсер загорелся идеей создать для них какую-нибудь популярную игру. Он перепробовал кучу вариантов: от гонок до летающих овец и лопающихся пузырей. Пара таких приложений позволили ему заработать достаточно, чтобы перейти на неполный рабочий день, но ему так и не удалось придумать то, что принесло бы ему большой успех, к которому он стремился.

Проблема заключалась в том, что Спенсер был полон энергии и не мог долго концентрироваться на одном деле. Особенно это проявилось во время его безрезультатных попыток организовать свою работу на дому. Анна смогла с этим смириться, а вот Спенсера это бесконечно расстраивало.

Он занялся поисками какой-нибудь техники тайм-менеджмента, которая подошла бы его беспокойному мозгу. Но, казалось, все бессмысленно, пока он не наткнулся на концепцию «блочного планирования»: структура идеальная, не слишком давит. Однако единственное стоящее приложение, которое ему удалось найти, было немного простоватым и к тому же фиолетовым. Спенсер долго разглагольствовал на эту тему. Кому вообще могло прийти в голову сделать это приложение фиолетовым без опции изменить цветовое оформление? В итоге Анне это надоело, и она потребовала, чтобы он уже перестал стонать и создал свое собственное приложение. В конце концов, он это умел.

Так Спенсер и поступил. Он объединился в команду с еще парой парней, которых знал с университета, и вместе они создали «Блоктайм», стильное и понятное приложение для планирования, которое (а) не было фиолетовым и (б) легко интегрировалось с календарями, заметками и другими приложениями. А опыт Спенсера в попытках создания новой игры пригодился, чтобы добавить ему интерактивности. Не сразу, но приложению удалось завоевать популярность.

Анна уволилась с должности помощника менеджера по персоналу и присоединилась к парням. Поначалу она занималась лишь административными и бухгалтерскими вопросами, но со временем подключилась и к разработке дизайна. Оказалось, что она неплохо в этом разбирается, и, хотя у «мальчиков» было множество инновационных идей, они не всегда поддавались реализации. Нужен был кто-то с реальным взглядом на вещи, способный проконтролировать, что приложение удобно в использовании, что оно классное и технически продуманное. Ей нравилось работать вместе со Спенсером, видеть его занятым тем, что у него хорошо получалось. Когда труды начали окупаться, богачами они, конечно, не стали, но и стеснения в средствах не испытывали.

После его смерти она, разумеется, временно отошла от дел. Но вот два месяца перетекли в три, а три — в шесть. В конце концов она была вынуждена признать, что не в состоянии вернуться в офис. Виджей и Рис, два других директора, отнеслись к ее решению с пониманием. Она унаследовала долю Спенсера в бизнесе и ежемесячно получала с нее доход, но участия в работе больше не принимала. По крайней мере, о деньгах она, будучи вдовой, могла не беспокоиться.

И все же ей нужно было чем-то заполнить свои дни, и она откликнулась на вакансию администратора в одной преуспевающей семейной сантехнической компании, где и работала уже больше двух лет. Пусть за окном и стояла зима, с замерзающими трубами и выходившими из строя бойлерами, за рождественские выходные наверняка накопилась куча бумажной работы. Сегодня опаздывать было нельзя.

Выйдя из душа, отскрабленная и порозовевшая, она завернулась в полотенце и поспешила к лестнице, но вдруг остановилась. Теперь путь ее лежал в спальню. Ей нужна была свежая одежда. Но она не заходила туда со вчерашнего дня, когда со всех ног выбегала из дома.

«Не будь дурой, — подумала она с укоризной, — нечего там бояться».

Подгоняемая этой мыслью, Анна вошла в комнату. Спенсер как-то раз очень точно диагностировал одну ее слабость. Она долго держала все в себе, пока не достигала точки кипения, а потом, когда взрывалась, могла делать и говорить всякие странности. Но как быть с тем, что теперь эти странности она еще и слышит?

Она неторопливо, на цыпочках прошла к гардеробной, взялась за край слегка распахнутой дверцы и потянула. С пола как не в чем не бывало на нее глядел телефон. Она наклонилась и подняла его.

Есть. И совсем не сложно, верно?

Даже просто. Это ее подкупило. Как и ощущение нереальности происходящего, будто бы во сне. Она нажала большим пальцем на кнопку разблокировки и активировала дисплей.

Вот и журнал вызовов. Самым первым в списке стоял звонок, который она совершила в эту новогоднюю полночь. В животе у нее словно все перевернулось, легкие зажало в тиски. Вот оно, доказательство. Она действительно позвонила. Действительно сказала: «Я тебя люблю».

Но вопрос был в другом: что она услышала в тиши после своих слов? Ничего? Или что-то? А может, это игра ее воображения?

Скорее всего.

Анна не смела питать никаких иллюзий. Отказалась она и от любых надежд, чтобы потом вновь не преживать их крушение. То, насколько разбитой и опустошенной она чувствовала себя в этот момент, не шло ни в какое сравнение с первыми месяцами после смерти Спенсера. Ей не хотелось вновь сорваться в ту черную пропасть.

А потому очень многое теперь зависело от того, каким окажется ее следующий шаг. Она была на грани. На острие ножа. И было всего одно направление, куда она могла позволить себе упасть.

Взмахом своего большого пальца она удалила строчку этого вызова. Вот так. Удалено. Его никогда и не было.

Ежась от свежести февральского ночного воздуха, Анна возвращалась домой. Она знала, выходить куда-то сегодня было ошибкой, и все же не удержалась — ей нужно было убедиться в своей правоте. Вместо обещанного Габи заряда бодрости и энергии она чувствовала страшную усталость и уныние.

Они ходили на сальсу уже шестую неделю. Правда, Габи была недовольна тем, что Анна настояла на занятиях по вечерам во вторник вместо среды, когда, как ей было известно, занимался Джереми. Однако раз в месяц их школа танцев организовывала «вечеринку», давая возможность ученикам обеих групп собраться вместе и потренироваться в более неформальной обстановке.

На январскую вечеринку Анна идти отказалась, но вот в случае с февральской Габи твердо решила, что ни одна из них ее не пропустит, особенно учитывая то, что ее специально запланировали на День святого Валентина. Нетрудно догадаться, что некоторые дни в году Анна переживала особенно непросто. Она, как могла, пыталась убедить Габи, что в этот вечер ей лучше будет остаться дома, подальше от всех этих «влюбленных» парочек, и взяться за просмотр мрачных драматических сериалов, но Габи была глуха к возражениям, и они поспешили в Общественный центр.

Габи провела приятный вечер — ей удалось привлечь внимание Ли, парня, на которого она запала еще с прошлой вечеринки. А вот у Анны вечер выдался… скажем, не таким, как она ожидала.

Джереми тоже пришел. И она была к этому готова. Он пригласил ее на танец. Это также не стало для нее неожиданностью. Он был обаятелен, развлекал ее историей о том, что продолжил заниматься сальсой, вместо того чтобы присоединиться к своей сестре, которая теперь увлекалась аэробикой в стиле бурлеск, но с окончанием песни не стал задерживаться и отправился дальше. В действительности он просто оставил ее и пошел танцевать с другой женщиной. И пусть у Анны сложилось впечатление, что это было не больше, чем рыцарским порывом, желанием поддержать даму из длинного ряда тихонь, которых он ринулся спасать, ее это почему-то задело.

Впрочем, а чего она ожидала? Что такая добыча, как Джереми, станет шесть недель тосковать по ее «жизнерадостной» и искрометной компании? И в этот вечер он явился на вечеринку в надежде увидеть ее?

Ничего. Ей не хотелось, чтобы он интересовался ею. И она уж точно не интересовалась им, каким бы милым он ни был. Однако несмотря на легкий внутренний протест, наблюдая, какие па он выдает в паре с девушкой с шикарным хвостом, она поняла, что внутри нее захлопнулась какая-то дверь. Удивительно, что этого не произошло раньше.

Именно в этот момент она и решила проститься с Габи и покинуть вечеринку.

Анна вернулась домой. Зайдя внутрь, она поймала себя на мысли, что в комнатах необычайно пусто, хотя все вещи лежали там же, где она их оставила. Все на своих местах. Разве что на каминной полке отсутствовала открытка, а на обеденном столе не наблюдалось цветов. Не стояло в холодильнике и праздничной бутылки шампанского, а в постели, куда она наконец забралась, было пусто без тепла и веселого смеха.

Как же она по нему скучала!

В особенности ей не хватало его прикосновений. Не просто секса — за этим бы дело не стало, возникни у нее такая потребность, это все равно что утолить голод или жажду. Ей недоставало тех мгновений, которые случались лишь при длительном знакомстве и близости. Ей нужен был кто-то, к кому можно прижаться, сидя на диване. Кто-то, кого можно целовать на прощание по утрам. Кто-то, у кого можно прикорнуть на плече, когда едешь домой после прогулки по Лондону. Все эти казавшиеся такими крошечными и незначительными детали в действительности не так уж и незначительны. Только лишившись их, она сумела по-настоящему оценить, как они важны.

Анна попыталась отгородиться от чувства, будто она не больше чем пустая оболочка, внутри которой не осталось ничего, кроме боли от понесенной утраты. Она попыталась отвлечься, сосредоточившись на чем-нибудь обыденном — скинула туфли, повесила пальто, поставила чайник, чтобы заварить себе чашечку травяного чая, хотя не очень-то и хотела пить. Но внутри продолжала зиять пустота.

Она зажгла в гостиной одну единственную лампу и устроилась в углу дивана. Вокруг было так чисто, так опрятно. В этом была вся Анна. Уборка и сохранение порядка никогда не составляли для нее труда. Однако, пока Спенсер был жив, их дом выглядел иначе.

Она потянулась к кофейному столику, достала с полочки под ним газету, развернула ее, пошуршала страницами, бесцельно их перелистывая, скомкала какой-то разворот и позволила ему соскользнуть на пол. Обычно Спенсер так все и оставлял. Анну это злило, но теперь она почти скучала по носкам, забытым возле диванных подушек, и боксерам, которые только наполовину попадали в корзину для белья.

Она со вздохом снова откинулась назад, утопая в обивке дивана. Когда же это прекратится, эти страдания? Сколько времени требуется на затягивание ран? По ее личному мнению, Время страшно халявило. Эй, Время, поживее! Возьми себя в руки. В конце концов, как бы ей ни хотелось, оно неуклонно отдаляло ее от того момента, когда она в последний раз видела Спенсера живым. Разве Времени не полагалось дать ей что-нибудь взамен?

Поджав под себя ноги, она потянулась к телефону. Это была плохая идея, но и вечер выдался непростой; она решилась дать себе небольшую поблажку, позволить одну крошечную слабость.

Она открыла сообщения, нашла Спенсера, открутила до 14 февраля трехлетней давности. Его не стало чуть больше месяца спустя, но на тот День святого Валентина Спенсер прислал ей подряд несколько забавных сообщений, кишащих смайликами и дерзкими предложениями, как они проведут вечер, когда он придет домой.

Анна перечитывала их и улыбалась, упиваясь не столько словами, сколько воспоминаниями того вечера, воспоминаниями, которые принадлежали только двум людям во всем мире и единственной хранительницей которых она теперь оставалась. Было бы неправильно дать им раствориться и исчезнуть.

Но, просматривая эти сообщения, воскрешая эти воспоминания, она все равно что бередила незажившую рану. Именно так все и начинается, с этого приятного искушения, осознания, что очень хочется сделать то, чего делать не следует. О да, а потом наступает момент, когда ты отпускаешь самоконтроль и поддаешься искушению. Блаженство. Облегчение. Все сосредоточено в этом мгновении сиюминутного удовольствия.

Но долго это продолжаться не могло. Рана открылась, начала саднить и кровоточить. За сиюминутной эйфорией следовала расплата. Анна рассчиталась сполна. Уставившись в яркий экран своего мобильного, исполненного свидетельствами присутствия Спенсера в виде сообщений, глупых рожиц, она чувствовала, как усиливается боль, становясь почти невыносимой.

Но тут в голову ей закралась мысль, возникло почти непреодолимое ощущение, что ее тянет туда, куда она заходить вовсе не собиралась. Чтобы отвлечься от этой затеи, она открыла в телефоне галерею и принялась разглядывать их совместные снимки с неменьшим пристрастием, чем ее свекровь в прошлое воскресенье (тогда были фотографии из средней школы: широкие улыбки, награды и слишком большие блейзеры). Но вот она дошла до самых ранних кадров и сколько бы ни пыталась листать еще дальше, картинки подрагивали и вновь возвращались на место, упрямо не желая слушаться.

А назойливая дурная мысль, черная дыра, так и висела над ней, нашептывая, околдовывая. В конце концов она покорно открыла свои контакты и зашла в папку с избранными. Спенсер стоял в списке первым. Она, не мигая, уставилась на него.

«Ты же говорила, что больше не станешь этого делать, — раздался в голове тихий шепот здравого смысла. — Ты обещала себе, что День святого Валентина пройдет иначе, чем Новый год». Но не успел голос договорить, как ее палец уже коснулся экрана, и телефон начал вызов. И несмотря на то, что сердце учащенно забилось в груди, отзываясь на воспоминания о том, что случилось в предыдущий раз, она приложила телефон к уху.

Гудки в динамике замолкли, и она задержала дыхание, ожидая, что будет дальше. Однако вместо автоответчика Спенсера она услышала стандартный механический голос, советовавший ей дождаться звукового сигнала и оставить свое сообщение.

Как, черт возьми, это могло случиться? Неужели она тогда так разнервничалась, что умудрилась куда-то нажать и стереть его голос? Нет, это вряд ли. Можно стереть запись автоответчика на своем телефоне, но не в чьем-то чужом. Это было нелогично.

Она разочарованно нажала кнопку отмены вызова. Что это сейчас было? Может, она набрала неверный номер? Несколько секунд она, не дыша, внимательно вглядывалась в свой телефон, а затем позвонила снова. На этот раз до автоответчика дело не дошло.

Она дозвонилась.

— Алло?

Анна не шелохнулась.

Неужели это был он? Всего одно слово. Она не могла понять! Она не могла думать! Когда-то давно она еще умела отличать его голос от любого другого, и теперь ее до глубины души ранила сама мысль о том, что она, вероятно, утратила этот драгоценный навык, сама того не заметив.

— Спенсер? — хрипло заговорила она. — Это ты? Пожалуйста, пусть это будешь ты, — она заплакала, — мне столько нужно тебе сказать…

В трубке повисла долгая пауза. Ни слов. Ни даже дыхания — что было, пусть и ужасно, но логично. Однако она ощущала чье-то присутствие. Там кто-то был. Кто-то слушал.

Она заговорила. Она начала рассказывать все то, что в ней накопилось за эти два года, десять месяцев и двадцать два дня.

— Спенсер, это я… — она запнулась, борясь с подступившим к горлу комком и подбирая слова. — Я люблю тебя, Спенсер. Я знаю, ты всегда смеялся над идеей родственных душ, но это то, кем ты был для меня. Ты и есть моя родственная душа. И мне так тебя не хватает… Иногда у меня бывает ощущение, что я больше никогда не стану прежней. Хотя это не так, но это чувство меня не покидает. Да и как вообще мне стать прежней без тебя? Я еще удивляюсь, что как-то продолжаю жить и дышать.

Внезапно ее захлестнула новая волна эмоций. Она не обрушилась на нее, подобно мощной внешней стихии, она зародилась внутри.

— И я злюсь на тебя! Как ты мог оставить меня здесь одну? Будто это просто какой-то затянувшийся розыгрыш. Будто ты сейчас выпрыгнешь откуда-нибудь из-за угла и закричишь: «Я просто пошутил!» Но это больше не смешно, Спенсер! Просто не смешно. Прекрати это, слышишь? Прекрати. Потому что я хочу, чтобы ты вернулся, — дыхание на секунду оборвалось, и она всхлипнула. — Пожалуйста, вернись, — едва слышно прошептала она.

Ответа не было.

Она вытерла склеившие ресницы слезы:

— Пожалуйста, поговори со мной.

Она ждала. Секунды шли. На другом конце линии по-прежнему никто не отзывался, но она ясно чувствовала, что он был там. Правда чувствовала.

— Спенсер? — не выдержала она.

Казалось, она на цыпочках кралась куда-то за границы жизни, за пределы реального. А вдруг, там все устроено иначе? Может, ей не стоило принимать некоторые вещи на веру?

— Ты меня слышишь? Ты вообще помнишь меня? Это Анна…

«Пожалуйста, — взмолилась она шепотом про себя, не до конца понимая, к кому она обращается — к Спенсеру, или к Богу, или к окутавшей ее ночи. — Пожалуйста, пусть там будет хоть кто-нибудь. Мне так одиноко».

Она ждала, чтобы он назвал ее по имени, так же мягко и соблазнительно, как делал всегда, отвечая на ее звонки, будто для нее у него имелась какая-то особенная улыбка. «Анна», — сказал бы он, наполнив одно это слово всем, что он к ней чувствовал. Ему даже не обязательно было каждый день повторять, что он ее любит, хотя именно так он и делал. Достаточно было просто слышать свое имя на его губах.

И вот теперь это случилось. То, чего она так хотела.

— Анна?

Анна.

Он назвал ее имя, но в голосе не было привычных мягкости, тепла и тени улыбки. Он просто повторил слово, которое ему ни о чем не говорило. У Анны было ощущение, будто кто-то вылил на нее ведро ледяной воды.

«О господи, что я делаю?»

Она завершила вызов, отбросила телефон, соскочила с дивана и замерла, вжавшись в стену на другом конце комнаты. Ее разбирала дрожь. Она отвернулась, чтобы не смотреть на дисплей, и оказалась лицом к лицу с сервантом. Решительным движением руки она распахнула одну створку, за которой обнаружилось несколько успевших запылиться бутылок виски. Виски Спенсера. Она вытащила бокал и, минуя «Хайленд-Парк», потянулась к бутылке «Лагавулина». Ей хотелось выпить чего-нибудь обжигающего, с крепкими, глубокими нотками. Она наполнила бокал до половины и, залпом его осушив, поморщилась.

Допивая второй бокал, она уже была не в таком предобморочном состоянии, как полчаса назад. В ней проснулся философ. Произошедшее она воспринимала теперь несколько иначе. Настолько, что добралась до телефона, взяла его и снова набрала тот же номер.

В этот раз не было даже механического голоса автоответчика — лишь неуверенная тишина.

— Прошу прощения. Я знаю… — заговорила она, надеясь, что слова звучат более-менее разборчиво.

Затем, когда ответом ей стало только тихое бормотание, она добавила:

— Я знаю, что вы не он… вы не Спенсер, — она снова запнулась, подавляя кашлем подкравшийся всхлип от уже повторно настигшего ее осознания правды, какой бы нелепой она ни казалась. — Мне просто хотелось извиниться. За то, что потревожила посреди ночи, — уже дважды! — болтаю всякое, будто я сумасшедшая.

В трубке снова раздалось бормотание. Однако за ним, казалось, скрывалась легкая тень улыбки.

— Я не сумасшедшая. Я просто… просто…

Мужчина тяжело вздохнул.

— Я не знаю, кто я, — еле слышно договорила она.

Повисла пауза, и Анне даже почудилось, что сейчас все вообще заглохнет. Эта тишина, эта заминка в разговоре, возможно, просто мираж, а на самом же деле там никого и не было. Но вот до нее донесся легкий вдох — собеседник приготовился что-то сказать.

— Вы не сумасшедшая, — произнес он.

Его голос звучал глубоко, тепло и твердо. Анна сомневалась в справедливости его слов, но ей ужасно захотелось ему довериться. Реальность давно уже потеряла для нее ясность.

— Откуда вам знать? В конце концов, вы просто незнакомец, с которым я говорю посреди ночи.

— Жизнь… не всегда проста, — неуверенно отвечал он.

На том конце линии тщательно подбирали слова. И нет, не потому, что у того человека были проблемы с общением, едва ли. У нее возникло чувство, что этот мужчина в принципе очень внимателен к словам, всегда их взвешивает и использует весьма экономно.

— Иногда случаются вещи… которые ты никак не мог предвидеть. И когда они происходят, то это выбивает тебя из колеи, переворачивает все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении.

У Анны перехватило дыхание. Как он узнал? Что за чертовщина? Точно он заглянул к ней в голову и прочел все то, что она мыслила и чувствовала, но никогда никому не рассказывала.

— И когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, — продолжал он, — мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески.

Звучало все весьма логично и оттого достаточно убедительно. Конечно могло оказаться, что он просто выдавал то, что она хотела услышать, чтобы утешить названивавшую истеричку, и тем не менее в его словах была истина. Ясное понимание того, о чем он говорил.

«А вы — человек?» — хотелось спросить ей, но она уже вывалила на него столько глупостей; это явно был бы перебор. Так что, проглотив свой вопрос, она решила сменить пластинку:

— Спасибо вам, — прошептала она. — И простите… я больше не буду звонить, — а затем, посчитав, что рискует показаться грубой, добавила: — Доброй ночи.

Последовала недолгая пауза, будто он обдумывал ее слова.

— Доброй ночи… Анна.

И он пропал, отключенный привычным прикосновением ее большого пальца к экрану телефона. «Доброй ночи, Анна». Она не услышала той особенной улыбки, которая посвящалась ей одной. И все же в этом было что-то знакомое. Вот только она никак не могла разгадать.

«Впрочем, неважно», — подумала она, поднимаясь с дивана, и, обведя гостиную взглядом, направилась к лестнице. Больше она никогда не будет звонить по этому номеру.

Анна держала данное себе обещание — больше номер Спенсера она не набирала. Точнее то, что оказалось его бывшим номером. Она все же позвонила мобильному оператору и, после двадцатиминутного ожидания и переадресации по трем разным отделам, наконец разгадала тайну.

Она оплачивала номер Спенсера с общей кредитной карточки, которую больше ни для чего не использовала. Номер оставался активным, а вот срок действия карты истек еще в прошлом сентябре. Среди пятисот остальных неоткрытых писем в своем электронном ящике она отыскала срочное оповещение, что номер Спенсера будет заблокирован через шесть дней, если не будут предоставлены новые реквизиты. Их не предоставили, и его номер перешел другому владельцу.

По ее собственной вине эта жизненно важная связь со Спенсером была утрачена. Ничего странного или сверхъестественного. Дело было даже не в Боге, или судьбе, или ком бы то ни было, кто сидел бы и потешался над ней из-за облаков, играясь с ее жизнью. Все произошло только по ее глупости. Как бы ей хотелось перемотать время, вернуться в прошлое и прочитать то погребенное в горе собратьев письмо с предупреждением, пока еще не было поздно, чтобы поднять свой апатичный зад и позвонить в телефонную компанию.

Но потом она задумалась, что, будь у нее такая возможность, она бы не стала размениваться по мелочам, а вернулась бы к тому дню, когда Спенсер умер. Вместо того чтобы крикнуть ему на прощание, чтобы он купил молока, она бы сбежала по лестнице, нагнала его и, приперев к стене, впилась бы в него поцелуем. Это бы заняло не больше тридцати секунд, но тот пьяный водитель уже проехал бы дальше или свернул за угол. Ничего бы этого не случилось, и она не жила бы теперь в этом бесконечном кошмаре.

Так, все сильнее терзаемая этой мыслью, она провела следующие несколько недель до самого 23 марта, третьей годовщины его смерти. Накануне традиционного воскресного обеда чета Барри объявила, что он отменяется и они собираются вместе на день памяти, так что Анна взяла отгул. В районе одиннадцати утра она забралась в машину и выехала из Лондона.

Заметив краем глаза, как редели дома и магазины, сменяясь лесами и фермерскими угодьями, она взглянула на небо. Серый и угрюмый небосвод вот-вот обещал пролиться дождем. Безрадостно, но очень кстати. Предстоящий день вызывал у нее смешанные чувства. Уже на протяжении двух лет она проводила его с семьей Спенсера, вот и сегодня они предполагали сделать то же самое, но лишь теперь она задумалась. А может, этот день и в самом деле стоило проводить наедине с собой? Быть может, ей было необходимо посвящать этот день тишине и раздумьям?

Она вздохнула. В любом случае, сейчас менять планы было уже поздно. Это было бы проявлением неучтивости — если не верхом грубости — позвонить и заявить, что она не приедет.

Она бросила взгляд на телефон, закрепленный на приборной панели. Набрать номер мамы и услышать слова поддержки — вот что ей действительно хотелось в эту минуту. В Новой Шотландии было еще утро — ее мама, вероятно, была уже на ногах и ехала в соседний городок Галифакс.

В отношениях с родителями Анне приходилось соблюдать четкие границы. Все могло быть иначе, не живи они на другом континенте, но все было так, как было, и она была вынуждена с этим мириться. Пусть прошло уже три года, она знала, что они бы и теперь могли все бросить и приехать к ней, если бы почувствовали, что она страдает, но это было бы нечестно. Ведь у них своя жизнь, и ей вовсе не хотелось, чтобы ее мама рисковала работой, которую обожала.

В конце концов она не выдержала и позвонила. Ведь по телефону можно говорить что угодно и при этом обходить действительно мрачные темы, которые ее беспокоили. Ей было не привыкать.

— Здравствуй, милая, — ответила мама, и Анна услышала на заднем фоне глухой гул проезжей части. — Я подозревала, что сегодня услышу тебя, но собиралась позвонить чуть позже, — она вздохнула. — Последние несколько дней я и сама много думала о Спенсере. Ты знаешь, как мы с папой любили его. С трудом верится, что прошло уже три года…

Анна глубоко вдохнула и отчаянно заморгала — мамины слова застигли ее врасплох.

— Как ты поживаешь? — мягко поинтересовалась мама.

— Я… справляюсь, — солгала Анна, но поспешила исправиться, признавшись: — Правда, сегодня что-то с трудом.

— Очередная поездка до крематория, а после — на фуршет к Гейл?

Анна поморщилась.

— Слава богу, нет. В этом году я бы не смогла смотреть на все эти бутерброды и закуски. Может, это и к лучшему. Поездки к Гейл и Ричарду начинают — даже не знаю — вызывать небольшие приступы клаустрофобии.

— В самом деле? А что так?

Анна сосредоточенно нахмурила брови, выходя на обгон машины, которая ползла вдвое медленнее остального потока.

— Сложно подобрать слова. Ты знаешь, как важно для меня поддерживать эту связь с семьей Спенсера, но иногда Гейл кажется мне немного отстраненной. Возможно, дело во мне…

Она умолкла, обдумывая слова. С самой новогодней ночи она была сама не своя. Тот вечер, тот звонок. Может, она просто слишком впечатлительная?

— Насчет Гейл… я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала мама. — Она всегда казалась мне чересчур… организованной.

Анна мягко усмехнулась. Это было метко подмечено.

— Я подумала об этом еще в тот раз, когда мы впервые собрались вместе поужинать, но со смертью Спенсера я прониклась к ней большим сочувствием, — мама на мгновение умолкла и вздохнула. — Я даже представить не могу, что бы я делала, если бы потеряла тебя, и я не вправе ее осуждать, если она… так всех строила в первые месяцы после его смерти. Каждый справляется с переживаниями по-своему.

— Да, — задумчиво ответила Анна, сворачивая на шоссе А21, ведущее к побережью, — контроль… наверно, это и есть способ Гейл справляться с переживаниями. Ей нравятся ее заботы, ее ритуалы.

В сущности, Анна делала то же самое. Быть может, ей не стоило упрекать в этом свою свекровь.

— Впрочем, сегодня, слава богу, никаких мини-яиц по-шотландски и шоколадных фантазий. На этот раз она поменяла сценарий.

— Гейл? Я удивлена! Наверно, это хороший признак, что в этом году она решила что-то изменить. Возможно, она идет на поправку.

— Да, — мягко ответила Анна. Если задуматься, как будто бы похоже на правду. Пусть на семейных обедах по два раза в месяц это и не так легко заметить, но ей, вероятно, стоило дать Гейл шанс. В конце концов, такой организованной она была далеко не всегда. До смерти Спенсера она держалась неизменно сдержанно, немного чопорно, но казалась более мягкой и свободной в проявлении чувств. Анна всегда считала, что они со свекровью неплохо ладили.

— Так чем же вы решили заняться сегодня? — поинтересовалась мама.

Анна оживилась.

— Мы едем на пляж Камбер-Сэндс, — ответила она, улыбаясь собственным мыслям.

— В марте?

— Да, в марте, — рассмеялась Анна; она и думать забыла о времени года. — Спенсер любил это место. Когда он был маленьким, Барри почти каждый год снимали домик прямо на пляже. Его псу, Льюису, там нравилось, он как оголтелый мог носиться целый день по песку. Мы справляли там нашу первую годовщину — снимали небольшое деревянное бунгало на дороге у самых дюн. Помнишь? Фотографии на сайте обещали шик с отделкой «под старину», а нам досталась просто старина.

— О да! — расхохоталась мама. — Там еще, кажется, отключилось электричество?

— Как только мы попытались включить чайник. Нам пришлось зажечь свечи и ждать следующего утра, пока не пришел хозяин и не показал, как управляться с тем капризным блоком предохранителей.

Им со Спенсером было все равно. Свет свечей только добавлял романтики. Анна тайно радовалась — теперь они точно никогда не забудут эту годовщину. Архив «свадьба Анны и Спенсера» пополнился еще одной историей, которой можно поделиться с друзьями, а через несколько лет — с детьми, а потом и с внуками, когда они привезли бы их на пляж. Эти драгоценности она и хранила в сокровищнице своей души.

Но теперь Спенсера не стало, и те радостные моменты, которые она копила и берегла, оказались единственным, что у нее осталось. Разве что порой это достояние ранило сердце, словно стрелы. Случалось, что некоторые воспоминания вызывали сразу оба чувства. И это очень сбивало с толку.

Мама, словно догадавшись, о чем задумалась Анна, сказала:

— Я знаю, милая, это тяжело. Особенно когда у тебя не было возможности проститься со Спенсером…

Анна на мгновение задохнулась, на глаза навернулись слезы.

— Но, быть может, сегодня подходящий день попробовать это сделать? Не забыть его, конечно нет, но попытаться, ну, знаешь…

Анна поникла и, вторя маме, одними губами произнесла:

— Двигаться вперед.

Мама и Габи стоили друг друга со своими выдумками, как избавить ее от апатии, куда обратиться за помощью, какие книги прочесть.

— Наверно, — ответила она.

Беда была в том, что апатию у нее вызывало, казалось, все, ничто ее не интересовало. Сложно двигаться вперед, когда ты чувствуешь себя как сдутое колесо.

— Слушай… я уже въезжаю на парковку отеля. Мне пора, милая, но я хочу, чтобы ты знала, что мысленно я весь день буду с тобой. Звони, если я тебе понадоблюсь.

— Хорошо, — просипела Анна. — Спасибо, мам.

— Глупости. Я для этого и нужна.

— Я знаю. И я это очень ценю, — Анна слышала, как мама заглушила мотор. — Не буду тебя отвлекать… Люблю тебя, мама.

— Я тоже тебя люблю…

Вызов был завершен. Анна снова сосредоточилась на дороге, переваривая то, что сказала мама. И снова мысли навели ее на тот дурацкий звонок в новогоднюю ночь. Вот на что она рассчитывала, осознала она теперь, — поговорить со Спенсером, высказать ему все, что ей хотелось, но никак не удавалось. Но ее снова лишили надежды, когда она поняла, что это была лишь игра воображения, потакавшего ее же желаниям.

Как бы нелепо это ни звучало, ей было грустно признавать эту правду. А ведь все могло быть иначе, имей она хоть один шанс… шанс сказать «прощай». Их последнее «прощай». Однако нужно хотя бы начать. Мама и Габи были правы. Она должна учиться жить без Спенсера, какой бы бессмысленной ни казалась эта затея.

Анна все ехала, воображая, как будет стоять в дюнах Камбер-Сэндс и, слушая шорох трав, любоваться переливами моря в блеклых лучах солнца, низко зависшего на горизонте морозно-голубого неба. Представляла, как сможет спокойно выдохнуть. О большем она не просила. Не просила об умиротворении и исцелении. Ей нужно было только место, где можно закрыть глаза, подумать о Спенсере и выдохнуть. Полной грудью.

Часом позже Анна заехала на почти безлюдную парковку. Она заглушила мотор и открыла дверцу, бросив быстрый взгляд на тихую гладь серого моря, видневшуюся между «Кафе у пристани», общественными туалетами и другими приземистыми строениями. Едва ее голова показалась выше уровня распахнутой дверцы, как ветер подхватил и разметал ее волосы по лицу. Она не обратила на них внимания, слишком занятая своими мыслями о последних мгновениях своего путешествия.

Проезжая по узенькому тупиковому отвороту, ведущему к пляжу, она наткнулась на их со Спенсером бунгало — перелатанное и с пристройками, но вполне узнаваемое.

Это место отлично подходило для сегодняшнего дня. Все вокруг было полно воспоминаний о Спенсере; даже эта парковка, приютившаяся среди кочующих холмиков песка, кружащего и вихрящегося под струйками морского бриза. В памяти всплыла картинка. Он стоит у автомата и кроет его на чем свет стоит за то, что тот никак не желает глотать его пятьдесят пенсов. А неподалеку от кафе был песчаный склон, по которому он нес ее на руках с самого пляжа, потому что она только вытерла ноги и не хотела снова испачкать их в песке.

Она вздохнула. Уже не хватало сил терпеть, чтобы отправиться бродить по округе, раствориться в потоке тех счастливых воспоминаний. Как же ей их не хватало!

Анна обернулась на звук подъехавшего автомобиля — древнего, но словно не тронутого временем «ровера» Гейл и Ричарда со Скоттом и Терезой на заднем сиденье. Они припарковались в ряду напротив, возле кафе. Анна поставила машину на сигнализацию и направилась к ним.

Вот из «ровера» появилась Гейл — в нарядном черном платье и удачно подобранном жакете, прическа будто бросала вызов ветреной погоде (как ей это удалось? Шеллак?) — и с деловитостью генерала проследила, как Ричард достал из багажника холщовую сумку и переобулся в резиновые сапоги.

— Привет, — подходя, поздоровалась Анна.

— О, здравствуй! — чуть заметно улыбнулась Гейл. — Ты здесь.

С этими словами она оглядела наряд невестки: джинсы, темно-зеленый джемпер и бессменное черное пальто. Ее брови оценивающе дрогнули. Стилю Анна предпочитала комфорт, но даже реши она пойти сегодня в чем-то более торжественном, точно не выбрала бы все черное. Ей не хотелось одеваться так, словно она снова отправлялась на его похороны.

Наконец остальные тоже вышли из машины, поприветствовав Анну объятиями и поцелуями. Ричард и Скотт были в темных костюмах, а Тереза — в сдержанном платье цвета древесного угля в стиле своей свекрови. Их внешний вид явно не подходил для прогулок по пляжу. Анне забыли что-то сообщить? В чем дело?

— Ты взял сумку, Ричард? — спросила Гейл.

— Так точно, — ответил Ричард, приподнимая сумку чуть выше, чтобы жена удостоверилась.

Она кивнула, затем повернулась и зашагала в сторону дюн, возвышавшихся на дальнем конце парковки, ничуть не смущенная неуместностью своей обуви.

— Хорошо, — одобрила она. — Пошли. Первая остановка — «наша» полянка для пикника в дюнах.

«Вот как, — подумала Анна, — у них есть план». Ну конечно. Тот, в создании которого она не участвовала ни словом, ни делом. Что ж, у Анны тоже был план, и не менее важный. Она приосанилась и поплотнее закуталась в свое пальто.

— Вообще-то… Гейл! — позвала она.

Гейл обернулась, недоумение на ее лице мешалось с раздражением.

— Пока мы не ушли, давайте сходим к одному бунгало — небольшому такому, желтому — на обочине? Просто в нем мы со Спенсером…

— Может, позже, — отрезала Гейл, отворачиваясь и продолжая свой путь. — Если время останется… — бросила она через плечо. — Мы ведь не хотим садиться ужинать слишком поздно?

— Ужинать? — эхом переспросила Анна.

— Когда вернемся домой. Я приготовила сэндвичи и волованы. Ричард ведь писал тебе на электронку, помнишь?

Анна раскрыла было рот, но ответить было нечего. Она помнила, что открывала письмо, но, признаться, лишь наспех пробежала по нему глазами, ухватив лишь место и время встречи. Она привыкла, что Ричард, бывало, много говорил не по делу.

Наверно, неправильно было на это сердиться, но в ту минуту она почувствовала вспышку раздражения, потому что ее списали со счетов. Гейл словно забыла, что в этот день не она одна вспоминала Спенсера. Анна судорожно подбирала слова, чтобы выразить свои мысли и при этом не прозвучать чересчур стервозно, как вдруг вспомнила свой телефонный разговор с мамой. Контроль был для Гейл способом справляться со своими переживаниями. Ничего личного, она не должна об этом забывать.

Анна на мгновение замерла, одолеваемая внутренней борьбой раздражения с состраданием, и наконец расслабила плечи. Несмотря на то, что было непросто вынести высокомерие Гейл, она сумела сдержаться и не вспылить. Но не стоило обманываться, она во что бы то ни стало собиралась добраться до того желтого бунгало, и пусть Гейл делает что хочет.

Анна шумно выдохнула — слабое средство против разыгравшихся нервов, — затолкала кулаки в карманы и поплелась следом за растянувшейся тонкой ниточкой группкой, направлявшейся к большой дюне, которая вечно грозила поглотить западный рубеж парковки.

Следующий час Анна провела, казалось, вне собственного тела — происходящее она видела точно в фильме, немного издалека. Иначе этого было не вынести. Гейл играла роль главной скорбящей, хоть все остальные переживали не меньше нее. Анна же изображала преданную приятельницу, которой полагалось стоять возле Гейл, пока та произносила речь на том самом месте, где они любили, бывало, собраться семьей на пикник: пока они писали Спенсеру послания на кусочках бумажек, скатывали их в трубочки и засовывали в бутылку, которую затем зарыли в песок там, куда указала Гейл.

Анна была бы рада посвятить своему тексту больше двух минут, отпущенных Гейл, потому что, глядя на пустой листочек искусственного пергамента (для Гейл не существовало полумер), она никак не могла собрать мысли в кучу. Она тупо смотрела на него, в оставшиеся десять секунд нацарапала: «Я тебя люблю» — и поспешила запихнуть бумажку в бутылку. Искренне. Но не очень-то красноречиво. Да и не похоже на то «прощай», мысли о котором не давали ей покоя. Как с таким можно торопить?

После они отправились к следующей остановке, знаменательной для всех, кроме Анны и Терезы, беременной уже пятый месяц, которая безропотной утицей переваливалась с одного холма на другой. На ее фоне любые возражения Анны были бы крайне неуместны.

Отрешившись от голоса свекрови, точно он был частью окружавшего шума, подобно воплям чаек, она попыталась отыскать в своем сердце то укромное местечко, где могла бы поговорить со Спенсером, высказать ему то, что собиралась. Она уже было настроилась, как вдруг Гейл хлопнула в ладоши и объявила:

— Ну что ж, думаю, настало время самого важного момента этого дня, того, зачем мы решили прийти сюда в этом году… Ричард, сумка у тебя?

Ричард, который с самого прибытия едва ли сказал хоть слово, кивнул. Внимание Анны снова привлекла холщовая сумка-шоппер в его руках. Он так и таскал ее всю дорогу. Так что же там было?

Он передал сумку Гейл, та запустила руки внутрь и с благоговейным видом вынула оттуда небольшую оловянную урну. Ту, что с крышечкой. Ту, что используют для…

Нет. Не может этого быть.

— Так. Когда кончится отлив, мы выйдем на берег, — объяснила Гейл, — и тогда Ричард и Скотт смогут развеять прах над морем.

Прах?

Анна решила, что, должно быть, ослышалась, хоть урна в руках Гейл и говорила об обратном, но она не успела об этом подумать, потому что Гейл добавила:

— Это ведь подходящее место, правда? — Гейл обвела всех взглядом, встречая согласные бормотания и кивки. — Будь у него выбор, он бы и сам предпочел оказаться здесь.

С этими словами она перевела взгляд на Анну.

— Прах? — едва слышно повторила Анна единственное слово, крутившееся теперь в голове.

Гейл кивнула.

— Прах Спенсера?

Тереза беспокойно взглянула на свекровь, затем на своего мужа. Скотт был занят разглядыванием забытого в песке пластмассового совочка и, судя по всему, не горел желанием поднимать глаза.

— Да, — чуть приосанившись, подтвердила Гейл.

— Но ведь прах Спенсера хранится в саду памяти крематория!

— Твоя половина — да, — ничуть не смутилась Гейл, — наша половина здесь… — она мягко похлопала по урне, — и мы собираемся развеять его в этом месте, где мой сын был больше всего счастлив и радостен.

Их половина?

Анна так и стояла с открытым ртом, в то время как остальные члены семьи спускались вниз по склону дюны по направлению к пляжу. Они уносили с собой часть ее мужа. Часть, о существовании которой она и знать не знала!

Она мысленно вернулась в те туманные дни после роковой аварии, в то время, когда она едва ли могла что-то соображать. Многое из того, чем следовало заняться, на себя тогда взяли Ричард и Скотт: встречи с похоронным бюро, разбирательства с наследством. Они вполне могли, не предупредив ее, забрать часть праха себе, вот только зачем? И почему это скрыли от нее?

А может, они все же обсудили это с ней. Спроси они, что она думает, если пригласить на похороны циркачей и розовых слонов, она наверняка могла ответить: «Хорошо… как хотите…»

Остальные тем временем успели спуститься с дюны и уже почти скрылись из виду. Анна пустилась вдогонку, но протоптанный песок начал скользить, пересыпаясь и увлекая ее за собой. Напоминало попытку подняться по нисходящему эскалатору. Она заставила себя на мгновение остановиться, перевести дыхание, затем, чуть сменив траекторию и стараясь ставить одну ногу четко перед другой, наконец дошла до самого верха дюны.

Там она обнаружила дожидавшуюся ее Терезу, и они вместе продолжили шагать, не спуская глаз с видневшихся вдалеке остальных членов семьи Барри. Камбер-Сэндс был из числа тех мелководных пляжей, которые отлично годятся для летних семейных выездов, потому что во время отлива море мельчает по самый горизонт, оставляя за собой небольшие прогретые солнцем лужицы, в которых могут плескаться детишки. Однако в такой день, как сегодня, отлив предвещал им долгую и ветреную прогулку к волнам.

— Ты правда не знала? — осведомилась Тереза, пока они догоняли остальных.

Анна покачала головой.

— Вот свинья, — пробормотала Тереза.

Анна бросила на нее удивленный взгляд. Она ни разу не видела и не слышала ни одного намека на то, чтобы ее невестка делала что-то, противоречившее линии партии, и это замечание было ей по душе. Даже очень.

Сегодня Гейл в самом деле вела себя по-свински. Анна с этим уже смирилась, перестав обращать внимание на все эти колкости и резкости в попытках быть той невесткой, какой бы ее хотел видеть Спенсер, — доброй и отзывчивой, снисходительной к печалям других женщин, — однако в последние полчаса стало предельно ясно, что это была игра в одни ворота.

Спенсер обожал свою маму, но все же прекрасно понимал, когда она бывала неправа, поэтому если ему и хотелось видеть в своей жене кого-то, кроме любящей невестки, то это девушку со стержнем. Он всегда призывал ее быть тверже, учиться стоять за себя.

Подстрекаемая этой мыслью, она решительно направилась к небольшой группе людей, стоявших на мелководье, куда добегали всплески затихающих волн. С каждым шагом пламя негодования разгоралось все жарче. Тереза утомленно тащилась следом, изо всех сил стараясь не отставать.

Сначала Анна решила просто налететь на Гейл и все высказать, но потом вспомнила слова Спенсера и Габи о ее привычке до последнего сдерживать в себе эмоции, а потом разражаться их невразумительным извержением. Ключевое слово здесь — «невразумительным». Так не пойдет. Ей было важно, чтобы до Гейл дошло, чтобы она поняла, что было неправильно так вычеркивать ее из сегодняшних планов.

Подойдя к семье своего мужа, Анна пристально взглянула на Гейл и уже открыла рот, чтобы начать. В этот самый момент Ричард открутил крышку урны, и готовые вылететь слова тут же застряли в горле, прерванные болезненным уколом в груди — столь же мощным, сколь и внезапным.

В шум бушевавшего ветра вмешался пронзительный вой — не похожий на крик отчаяния, он звучал дико и грубо.

Анна решила, что, должно быть, проиграла свой внутренний бой, что в тот момент, когда с урны сняли крышку, закипавшие в ней эмоции, с которыми она так старательно пыталась совладать, накрыли ее подобно накатившей волне. Она поспешила зажать свой рот рукой, заметив, как съежившаяся рядом Гейл опустилась на мокрый песок. И тут Анна осознала, что послышавшийся звук исходил не от нее самой. Это была ее свекровь, воплощение хладнокровия и самообладания.

Соленая вода с песком беспощадно губили шикарный наряд Гейл, которая едва ли обращала на это внимание. Ее занимали попытки отдышаться в перерывах между сотрясавшими ее рыданиями. Одной ладонью она уперлась в песок, и кончики ее пальцев, постепенно утопая, вскоре совсем в нем увязли.

Анне хотелось схватить Гейл за руку и поднять ее на ноги, заставить прекратить издавать эти ужасные звуки. «Нет, — хотелось прокричать ей, — это не ваш момент. Это был не ваш муж. Он был моим! Это рядом со мной было то место, где он был счастлив, а не на этом мокром грязном пляже. Это я приносила ему радость!»

Ричард и Скотт попытались было помочь Гейл подняться, но она отбилась от их рук и продолжила свои хриплые рыдания. Анна смотрела вниз, на маму Спенсера, и ей вдруг вспомнились слова того странного ночного телефонного разговора в Валентинов день.

Когда жизнь внезапно и неожиданно меняется, мы горюем о том, что уже прошло и больше никогда не повторится. Это очень по-человечески…

«Так и есть», — напомнила Анна себе, находя опору, силу в словах, услышанных в день, когда все шло из рук вон плохо. Они помогли ей найти почву под ногами и вернуться в реальность. Что бы Гейл сегодня ни натворила, она человек. И она заслуживает сочувствия.

Медленно и осторожно она опустилась на колени возле Гейл, обняла ее за плечи и крепко прижала к себе.

Плотно сжав губы, Анна напряженно держалась за руль своего автомобиля, следуя за «ровером» Гейл и Ричарда. Покинув Камбер-Сэндс, они направились к ним домой. Приступ Гейл ненадолго погасил вспыхнувшее было в Анне негодование — зрелище тех душевных мук никого бы не оставило равнодушным, — но оно вновь начало нарастать, пока она беспомощно стояла, наблюдая, как Ричард и Скотт развеивали Спенсера (или то, что от него осталось) по волнам.

В ее понимании это должно было стать торжественными про́водами, вот только из-за волн, а может, течений, что-то, вероятно, пошло не так, потому что в результате крошечные частички ее мужа осели на сероватую пену, смешанную с илом, и налипли им на лодыжки. Это было ужасно. Она даже представить себе не могла худшего окончания и без того невыносимого дня.

Сбитая с толку, Анна лишь на полдороге к Гейл и Ричарду вспомнила о том маленьком желтом бунгало. Всю поездку в ее голове крутились слова, которые она тщательно подбирала, собираясь сказать их своей свекрови, и теперь она чувствовала себя неразорвавшейся бомбой времен Второй мировой. Было достаточно легчайшего прикосновения, малейшего неверного движения, и — бум! — она бы сдетонировала.

Она припарковалась рядом с Гейл и Ричардом. Выйти из машины стоило ей больших усилий, и не только потому, что она одеревенела от долгой езды; она чертовски устала, и ее тело буквально ныло от напряжения. Входная дверь была открыта, Гейл стояла рядом, загоняя гостей в дом. Анна дошла до порога, но остановилась.

— Анна? — в тоне свекрови скользнула тень раздражения, и Анна почувствовала легкую пульсацию в висках. Ей было невыносимо видеть Гейл. Как и этот коридор, уходящий от порога в глубь дома. Она отчаянно хваталась за остатки самообладания.

После всего, что сегодня случилось, войди она туда и окажись перед необходимостью вести приятную светскую беседу, взрыв бомбы был бы неизбежен. Как же она была зла! Ужасно, ужасно зла! Но нервный срыв из-за огуречных сэндвичей и кексов никому бы не пошел на пользу.

— Простите… — забормотала она, — я думаю… кажется, у меня начинается мигрень.

И не давая Гейл возможности заговорить, Анна подбежала к своей машине, запрыгнула внутрь и попятилась с подъездной дорожки.

Удаляясь от их дома, Анна представляла растерянное лицо Гейл, так и оставшийся стоять, глядя ей вслед. «А как же канапе, Анна? А как же волованы?» Да плевать Анна хотела на эти чертовы волованы!

Пальцы крепко вцепились в руль, челюсти стиснуты — Анна ехала домой, сражаясь с желанием утопить педаль газа, чтобы выплеснуть свой гнев. «Потерпи, — уговаривала она себя. — Еще немного, а потом ты закроешься в своем убежище, останешься одна и сможешь все выплеснуть».

Почти полтора часа спустя — ох уж этот затор на пятой развязке — Анна выползла из машины и уставилась на свой дом. От одного взгляда на него на глаза наворачивались слезы облегчения. Путь до крыльца напоминал кадры замедленной съемки. Наконец она вставила ключ в замочную скважину, провернула его и вошла внутрь, скрывшись от внешнего мира.

Боже.

Она прислонилась спиной к двери и приготовилась отдаться потоку накопившихся эмоций…

Но ничего не выплескивалось, ничто не просилось наружу. Никто не бился кулаками в кафельную плитку коридора и не испускал яростных воплей, которые бы гулко разносились по всему дому. Она приоткрыла рот, давая возможность вырваться тому крику ярости, что она сдерживала в себе всю дорогу от самого пляжа, но до ее слуха донеслось лишь ее собственное прерывистое дыхание. Она закрыла глаза, давая возможность слезам скопиться под веками, но, открыв их вновь, обнаружила их такими же сухими, как фарш, который Гейл крутила из свинины с шалфеем.

Испустив досадливый рык, она поднялась в свою спальню, где улеглась на незаправленную кровать и натянула на голову одеяло. Будь она проклята, если все знала. И даже если не знала. Это было уже слишком.

Привычного утешения от прикосновений чистого белого хлопка сегодня не наступало. И все же она закрыла глаза, сделала вдох, выдох, пытаясь собраться с мыслями.

Всего мгновение, о большем она не просила.

Всего мгновение, чтобы успокоиться сегодня, помянуть его так, как ей этого хотелось, — и она сможет заняться тем, о чем все постоянно твердили, и начать двигаться вперед. Но, похоже, в этом ей было отказано.

Всякий раз, когда она приезжала повидаться с его семьей, все были сосредоточены только на Спенсере, и возможности поговорить по душам с Гейл не представлялось, хотя ей очень этого не хватало, а беспокоить своих родителей она не хотела. Габи пыталась, храни ее господь, правда пыталась, но в ее планы входило слушать лишь хорошие, позитивные и здравые мысли, а зачастую в голове у Анны имелось все что угодно, только не они. Иногда ей было просто необходимо побыть унылой, вредной и злой. Единственный способ избавиться от яда.

В полутрансе она лежала под одеялом, отпустив свои мысли в свободный полет, словно птиц, порхающих с ветки на ветку в поисках уютного ночлега. Блуждающий полет привел в неожиданное место.

Она знала одного человека, который мог ее выслушать, кое-кого, кто, казалось, был способен ее понять.

Только в действительности этот человек был никем, безымянным голосом на другом конце линии, не имеющим ни малейшего представления ни о ее жизни, ни о целом багаже переживаний и впечатлений, которые могли бы накопиться у всех, кто знал ее или Спенсера.

«Иногда случаются вещи… — говорил он, — которые переворачивают все с ног на голову, и жизнь может резко свернуть в другом направлении».

Номер Спенсера попал к нему, к никому. К своему немалому удивлению, она поймала себя на мысли, что в самом деле хочет позвонить по этому номеру. Быть может, потому, что мысленно она продолжала воспринимать его как часть того разговора со Спенсером.

Но звонить ему снова было бы совсем уж странно. В этот раз она собиралась поговорить именно с ним, а не с призраком давно усопшего мужа. С этим человеком. С этим незнакомцем.

С этой родственной душой.

Мысль о разговоре не давала ей покоя весь вечер. Она так и осталась в кровати — читала, хандрила, пялилась в потолок. Спустя пару часов она приняла ванну, нырнула в пижаму, затем вернулась в кровать, чтобы еще немного почитать, похандрить и попялиться в потолок.

Больше сдерживать себя не удавалось. Стащив телефон с прикроватной тумбочки, она развернула вкладку со списком недавних звонков — этот номер все еще числился как «Спенсер». Сердце отозвалось глухим ударом — как же ей хотелось позвонить. Она закрыла глаза и мысленно взмолилась, вот бы не наткнуться на механический голос автоответчика, и, кажется, на этот раз ее мольбы были услышаны. Гудки прекратились, и после короткой паузы глубокий мужской голос ответил:

— Да?

— Это снова я, — ответила Анна и медленно выдохнула, чтобы успокоиться. — Это Анна.

— Анна.

В его голосе не было ни намека на удивление. Сказать по правде, в нем едва ли можно было различить какую-нибудь эмоцию.

Любой здравомыслящий человек на ее месте бы извинился или вовсе положил трубку, но она спросила:

— Вы меня помните?

Наступила пауза. Что он думал в это время? Наконец последовал ответ:

— Да, я помню вас.

Простая констатация факта. Ничего удивительного — едва ли забудешь чудачку, которая периодически названивает в разное время дня и ночи. Спенсер бы непременно отметил что-нибудь подобное, но ее собеседник не был Спенсером. И не стоит об этом забывать.

В горле пересохло. Куда деваются слова, когда они так нужны? У нее их накопились тысячи, они только и ждали момента, чтобы сорваться с губ, а тут вдруг суматошно забились в тень.

— Я все думал, позвоните ли вы снова, — признался он.

— Правда? Вы знали, что я так сделаю? — до этого вечера она об этом даже не думала. Откуда ему было знать?

— Скорее, размышлял о вероятности.

Оба снова умолкли. В конце концов, это ведь она позвонила ему, чтобы поговорить, но вот беда — на ум ничего не приходило.

Да и ему, очевидно, нечего было ей сказать.

Так она и поняла, что совершила ужасную ошибку. Ее слова звенели гвоздями, падающими на бетон. Ничего общего с тем милым, откровенным разговором по душам, который она себе представляла. Неподходящая ситуация, чтобы излить свою душу и исцелиться.

«Ох, Анна. Что же ты наделала? Самое время извиниться за беспокойство и положить трубку. Для непонятливых: ты обманываешься собственными фантазиями».

С прозрением она ощутила ужасное чувство потери. Однако оставалась одна вещь, которую ей необходимо было выяснить, прежде чем отнять трубку от уха и завершить вызов.

— Тогда, прежде, когда мы разговаривали… как вы узнали?

— Узнал о чем?

— Про срыв… про держать все в себе, а потом… просто… — она сделала движение рукой, резко раскрыв сомкнутые в кулак пальцы, и поняла, что снова творит какую-то бессмыслицу. Отлично, Анна. Надо было вешать трубку вовремя. Судя по тишине на том конце провода, она предположила, что он думал о том же.

Послышался протяжный и громкий выдох:

— Я просто знаю.

Этого было достаточно, этих трех слов. Он сказал все, что нужно было сказать, выдал ответ, который она от него ждала.

Он это понял.

Не потому, что кто-то ему сказал, а потому, что он тоже через это прошел. Анна подавила всхлип.

— С-спасибо, — пролепетала она, и по щекам устремились горячие дорожки слез.

Снова наступила тишина, только на этот раз в ней чувствовалось тепло. Доверие. Угадывалось приглашение, разрешение. Анна разрыдалась. Задыхаясь от слез, она совсем потеряла ощущение пространства и времени.

Наконец она села, при этом одеяло сползло с ее лица, потянулась к коробочке салфеток на прикроватном столике и высморкалась — не самый скромный или женственный звук.

— Простите, — снова прошептала она, не вполне отдавая себе отчет, извиняется она только за хлюпающий нос или свои рыдания вообще.

— Вы не нашли Спенсера? — поинтересовался он.

Анна непонимающе нахмурилась:

— Что?

— Вы злились на него за то, что он вас оставил.

Теперь она вспомнила. Как она звонила в прошлый раз и лепетала всякую чушь. Боже… какой же дурой она себя выставила. Он заслуживал хоть какого-то разъяснения.

— Я… я… Он не вернется. Теперь я это знаю.

На другом конце линии послышался легкий выдох — нет, это был не вздох, но все же признак участия.

— Вам без него лучше?

Уголок ее рта приподнялся в кривом подобии улыбки. Конечно, он был неправ, ведь Спенсер оставил ее не по своей воле, и все же ей понравилось, как этот человек построил свою фразу; он не заявлял, что ей было лучше, а интересовался ее мнением.

— Нет, — признала она, — мне совсем не лучше без него.

Снова выдох… или вздох… Что бы то ни было, он все понял.

— Так больно будет всегда? — спросила она.

— Вероятно.

Она чуть не рассмеялась. Боже, как приятно слышать в ответ не какие-нибудь банальности или народные мудрости.

— Он умер, — мягко сказала она, еще не до конца уверенная, готова ли она поделиться своей историей, пока не произнесла этих слов. — Ему было тридцать один, и он умер.

— И вы все равно звонили ему, — озадаченно констатировал он.

— Да. Глупо, не правда ли? Надеяться поговорить с тем, кто больше никогда не сможет выслушать, никогда не ответит.

В трубке безрадостно усмехнулись:

— Нет.

Анна закрыла глаза. По щекам снова хлынули слезы. Какое облегчение…

— Вы даже не представляете, как приятно иметь возможность все это высказать, все как есть, и знать, что тебя понимают.

— Тогда расскажите мне что-нибудь еще.

Она резко распахнула глаза:

— О, не думаю, что мне стоит… то есть, я уже и так отняла у вас столько времени. У вас наверняка есть другие заботы…

— Нет, — оборвал он ее, — не сейчас.

— Но зачем вам?..

— Потому что мне и самому хотелось бы иметь кого-то… — наступила пауза, слова давались непросто, — кого-то, кого я не знаю. Кого-то, кто не стал бы меня осуждать… Я не буду вас осуждать, Анна.

Нет, он бы не стал. Она и так это знала. Она знала это еще прежде, чем взяла в руки телефон, ведь верно?

И Анна заговорила. Она рассказала ему о том дне, когда умер Спенсер, и как потом все накрыла тьма. Она рассказала о том, как ужасно она провела этот день на пляже с семьей Спенсера. Он слушал. Он ничего не говорил, не комментировал, пока она не выпустила весь пар.

— Простите, — снова извинилась она, когда слова иссякли.

— Почему вы все время извиняетесь?

— Потому что… потому что нормальные люди так не делают, — ответила она.

— Может, им стоит попробовать.

— Потому что я вам надоедаю?

— Это не так.

Она наморщила нос:

— Не так?

— В противном случае я бы вам об этом сказал, а потом повесил трубку.

Анна тихонько рассмеялась. Она мало знала об этом человеке, но по его прямым, небессмысленным ответам было ясно, что он не лукавил, и ей почему-то это казалось забавным.

— Теперь вы знаете историю моей жизни, — рассуждала она вслух, — а я о вас не знаю ничего.

— Неправда.

Она снова улыбнулась:

— Не считая того, что вам не надоедают незнакомки, названивающие время от времени, чтобы поведать вам, как им живется. Это у вас профессиональное?

В трубке раздался выдох, в котором слышалась усмешка.

— Должен признать, что вы первая.

Ей отчего-то было приятно это узнать. Она вздохнула.

— Мне, вероятно, пора перестать занимать вашу телефонную линию. Вдруг вам не могут дозвониться, — воображение нарисовало ей друзей и даже жену, которые очень расстраиваются, слыша, как голос автоответчика извиняющимся тоном сообщает им, что этот абонент занят.

— Вряд ли, — резко ответил он, — это новый номер, я еще никому его не давал.

— Оу, — Анна заворочалась и потянулась, чтобы поправить подушки и откинуться на спинку кровати. — Но с нашего первого разговора прошло четыре месяца. Неужели я единственный человек, с которым вы разговаривали за это время?

— Вы единственный человек, с которым я разговаривал. Точка.

— Вы не разговариваете с человеческими существами? — выдала она, чувствуя, что это самое нелепое, что она могла ответить. Впрочем, взять телефон и набрать его номер в тот вечер тоже было достаточно нелепо, так что она хотя бы была последовательна.

Но тут до нее вдруг дошел смысл его слов: он почти четыре месяца не общался ни с одной другой живой душой. Это просто ненормально. Почему? Она так сосредоточилась на том, что ей было нужно от него, что даже на секунду не задумалась над тем, что только что ему рассказала — совершенно незнакомому человеку. А ведь он мог быть заключенным, сидеть где-нибудь в одиночной камере. Вполне подходящее объяснение скудным социальным контактам, не правда ли? Он мог быть опасен или страдать психическими расстройствами. Или вообще все вместе. А она просто так болтала с ним, рассказывая ему о себе все и вся.

Он издал звук, который мог быть похож на смех, если бы в нем не было столько тоски.

— Иногда я разговариваю с собакой. Приходится, иначе мои голосовые связки могут атрофироваться.

Атрофироваться. Хорошее слово, верно? Умное. У этого мужчины было образование, а значит, он, наверное, не был томящимся за решеткой психопатичным маньяком-убийцей с топором. И у него имелась собака. А это что-то да говорило о нем как о человеке, разве нет?

— Почему вы ни с кем не разговариваете?

— Мой выбор. Я живу в глуши. Редко кого можно встретить.

Анна нахмурилась. А может, он врет?

— И при этом у вас хорошо работает мобильная связь?

— Связь слабая, но у меня есть бустер, который усиливает сигнал. Когда у нас под Рождество случился шторм, и городской телефон отключился четвертый раз за месяц, я решил, что мне нужен еще один, на всякий случай.

— А с новым телефоном и новый номер, — вздохнула Анна. — Могу поспорить, вы и не предполагали, что с вами такое произойдет, когда его выбирали.

— Нет.

И снова в его голосе ни намека на раздражение или утомление. Поначалу она уже собиралась заключить, что он немного не в себе, забывая при этом про свои звонки, которые были как гром среди ясного неба. Но, когда она начала его узнавать, ей стало интересно, вдруг ему одиноко. Это бы многое объяснило.

Теперь ей известно о нем чуть больше. Вычеркнув «опасный» и «псих» из своего мысленного списка, она внесла в него пункты: «терпеливый», «спокойный» и… «добрый». Да, при всей его прямоте и бесцеремонности он проявил доброту, решив ее выслушать.

Она вдруг поняла, что не выяснила одну очень важную деталь.

— Как ваше имя?

— Броуди.

Имя хорошо сочеталось с шероховатостью его голоса. Она попыталась представить его: на ум пришла закравшаяся в волосы седина, может, даже борода. У нее было ощущение, что он старше нее, но по одному голосу судить было сложно. Звучал он несколько утомленно — так, словно ему многое пришлось пережить.

— Броуди, — тихо повторила она, а потом — в знак того, что у нее еще остались какие-то манеры, добавила: — Было очень приятно с вами познакомиться.

Он рассмеялся настоящим глубоким смехом:

— К своему удивлению, я отвечу: «Взаимно».

Больше говорить было нечего. Бомба внутри нее перестала тикать. Она даже не заметила, как аккуратно, безо всяких усилий ему удалось обезвредить ее, пока они разговаривали. Угроза взрыва миновала.

Ну что ж. Пора было отключаться. Загвоздка была в том, что она понятия не имела, как завершать подобные разговоры.

— Ну… — начала было она, но ее тут же заглушил раздавшийся из трубки настойчивый собачий лай.

— Подождите секунду, — быстро проговорил Броуди, и она услышала, как он положил телефон и куда-то пошел, затем до нее донеслось бормотание, в котором можно было различить что-то вроде: «Успокойся! Это просто сова!» Еще несколько мгновений спустя он вернулся, и на этот раз его голос звучал будто бы несколько более раздосадованно, чем обычно. Это несколько обнадеживало.

— Простите.

— Все в порядке, — заверила Анна.

Ей захотелось улыбнуться. Собаки ей нравились. Незадолго до смерти Спенсера они как раз обсуждали, не взять ли им щенка, но решили, что стоит повременить. Анна только отошла после смерти Пилла, к тому же они хотели попытаться завести ребенка. Еще одна вещь, которую у нее украли. Но сейчас она не собиралась думать об этом.

— Я просто хотела сказать…

Снова лай.

— Льюис! — прикрикнул он. — Тихо!

Повелительный тон его голоса сразу заставил пса замолчать.

— Вашего пса зовут Льюис? — хрипло спросила Анна.

В телефоне послышалось какое-то шевеление и частое дыхание.

— Глупое создание, — пробормотал он себе под нос, и она представила, как у его ног сидит пес и смотрит полными обожания глазами, а он мягко треплет ему холку. — Да, — ответил он.

Это был знак.

Не от ее покойного мужа, в такое она не верила, но это точно знак. Как иначе объяснить, что у этого мужчины был не только номер ее мужа, но и собака с тем же самым именем, что и у любимого питомца его детства? Еще одна деталь, которую нельзя было игнорировать.

— Могу я как-нибудь снова вам позвонить? — вырвалось у нее.

Он чуть помедлил с ответом:

— Если вам это необходимо.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— Проща…

Он не договорил — она оборвала его:

— Ничего, если мы не будем произносить этого слова? Знаю, это покажется странным, но мне «прощаний» на сегодня хватит. Можете сказать что-то другое или просто положить трубку?

Должно быть, он уже успел привыкнуть к ее странностям, потому что в ответ она услышала «ладно», в котором не чувствовалось ни капли стеснения. Спасибо, Господи!

— Добрых снов, Анна!

Призвав на помощь всю свою решительность, она нажала кнопку на экране своего телефона, и он исчез. Она еще несколько секунд сидела, уставившись в свой мобильник, после чего, вконец утомленная, погасила свет. Улегшись на спину, Анна устремила глаза в потолок, а затем — впервые за этот день — выдохнула. Полной грудью.

Броуди пристально смотрел на свой новый блестящий телефон. Он уже умолк, но эхо последних слов Анны все еще звучало у него в ушах. Льюис тыкался в его руку, пытаясь привлечь внимание, но Броуди никак не мог оторвать глаз от экрана. Он не надеялся, что это когда-нибудь повторится вновь, однако продолжал разглядывать меню последних вызовов. Их было всего четыре, все с одного номера.

Весь список был просто набором цифр. По одиннадцать в каждой строчке. Вот и все, что осталось от нее, как только она положила трубку. После сегодняшнего разговора от этих цифр веяло какой-то несправедливой отчужденностью.

Он нажал «Добавить новый контакт». Заполняя ячейку с именем, он сам себя убеждал, что на самом деле в этом не было необходимости, потому что она единственный человек, который в принципе мог бы позвонить ему в обозримом будущем — да и то не обязательно, — и все же он довел начатое до конца.

Рядом с ее именем была иконка, маленький безликий силуэт женской головы на бледном фоне. Посчитав это слишком банальным, он зашел в галерею стандартных картинок и выбрал одну: изогнутый стебель ландыша. Почему-то она показалась ему наиболее подходящей.

Судя по голосу, она была молодой, на редкость хрупкой. Потерянной.

Броуди знал, что значит быть потерянным. И знал очень хорошо. Возможно, поэтому он и решил ее выслушать, а не вешать трубку.

Он сунул телефон в карман своих джинсов, поманил Льюиса за собой и, открыв заднюю дверь коттеджа, выпустил его еще разок погулять — напоследок перед тем, как укладываться спать: Льюис — на своем месте на кухне у плиты, а Броуди — наверху, в одной из темных, с низким потолком комнат. Он лежал в кровати и в незашторенное окно разглядывал мглистые, подсвеченные луной облака, размышляя над недавним разговором с Анной.

Она пока переживала те страшные ранние стадии, когда впечатления еще так остры и всепоглощающи, когда застреваешь в бесконечной мучительной петле боли и горя. И сожаления. «Не забывай о сожалении», — напомнил он себе. Оно может казаться наиболее безобидным пунктом из всего списка, но Броуди знал, какая это ноша. Сожаление способно одним ударом уложить тебя на лопатки — только дай повод.

«Обманул ли я ее?» — задумался он, устраиваясь поудобнее. Имело бы это значение, если бы ему было с кем поговорить, каким-нибудь безликим человеком, который его не знал, который бы не был обременен знанием того, что произошло? Если рассуждать логически, такое возможно, но он сомневался. Очень сомневался.

За дверью послышалось шуршание, затем — от легкого толчка носом — она распахнулась, обнаруживая за собой непослушного, но подающего надежды терьера. Ободренный тем, что ему не влетело, животное приблизилось к кровати. Секундой позже матрас немного просел, и Броуди почувствовал, как ему в руку уткнулся влажный нос. Льюис развалился рядом поверх одеяла и выпустил по-собачьи протяжный вздох удовлетворения.

Обычно он держал телефон в своем кабинете, но сейчас тот лежал на темном дереве старого и шаткого столика возле кровати. Проваливаясь в сон, он снова и снова натыкался на мысль, не раздастся ли этой ночью еще один звонок, но, проснувшись наутро, обнаружил в журнале все те же четыре вызова. Сперва с кровати был вытолкан Льюис, а затем он заставил подняться и себя.

Его внимание привлекло искаженное отражение в зеркале, от старости помутневшем и покрывшемся пятнами. Когда он последний раз брился? На прошлой неделе? На позапрошлой? Когда бы то ни было, видок у него был жуткий. Наверное, стоит заняться этим вопросом после пробежки. Хотя с чего бы вдруг его так озаботило бритье? Ему не на кого было производить впечатление. Разве что на Льюиса, но, будучи лохматым от природы, пес наверняка предпочел бы, чтобы Броуди оставался в том же состоянии, в котором был.

Теперь, став старше, он больше походил на своего отца. По вискам виднелись вкрапления седины, что, на его взгляд, было неудивительно, учитывая, что в прошлый день рождения он официально вступил в ряды людей среднего возраста. Сорок. Эта цифра его не пугала. Вот уже несколько лет он ощущал себя куда старше. Намного старше.

Когда он вышел из дома, тропки, пересекавшие эту часть торфяников, еще дремали, окутанные туманной дымкой. До ближайшей деревни было миль пять, а до города — все тридцать, поэтому он и решил здесь поселиться. С большой долей вероятности, единственными живыми существами, которые могли ему встретиться, были какие-нибудь коровы и парочка грачей.

Он уже приступил к пробежке, когда взгляд его ненадолго задержался на часах. Продукты должны были доставить в восемь, так что, по его подсчетам, вернуться следовало по крайней мере минут на десять раньше. Свернув, он перемахнул через ворота фермы, что при его длинных ногах было не так уж сложно, и по кромке поля, увязая в грязи, устремился к вершине крутого холма.

Когда он вернулся, мокрый от пота, ощущая приятное жжение в мышцах от молочной кислоты, Льюис радостно выбежал во двор ему навстречу. Однако пес был не единственный, кого он там обнаружил, — во дворе уже урчал грузовик, на боку которого красовалась надпись, сделанная большими зелеными буквами: «Хексуорти Органикс».

Гадство. Почему так рано?

Льюис, предатель, виляя хвостом, побежал приветствовать водителя, а Броуди обогнул заднюю часть хозяйственных построек, которые тоже были частью его собственности. Общаться с доставщиком было необязательно: при заказе он всегда делал пометку для водителя, чтобы оставил все в маленькой, видавшей виды теплице, служившей прихожей. Он никогда ни к чему не придирался, требуя что-нибудь заменить. Что привозили, то и брал.

Миновав сад, он скрылся в стенах дома: из патио через стеклянные двери вошел в гостиную, а затем скользнул в кабинет за соседней дверью. Этот парень, должно быть, новенький: стоял и стучал в переднюю дверь с недоуменными возгласами: «Здравствуйте?!» Тут же, вовсю радуясь такой возможности, заливался лаем Льюис. Глупый пес.

«Просто прочитай то, что у тебя написано в накладной, приятель, — мысленно наставлял его Броуди. — Там указана вся информация, которая тебе необходима, а потом можешь проваливать и просто оставить меня в покое».

Броуди мог бы пока сходить в душ, вот только лестница просматривалась сквозь застекленную часть входной двери, так что он просто сидел на стуле и, разглядывая пятно облупившейся краски на подоконнике, ждал. Наконец стук прекратился, и он услышал, как рокот мотора стал удаляться с его двора по лесной тропке, пока не стих совсем.

Ровно неделю спустя телефон Броуди зазвонил снова. Он сидел в своем скромном кабинете, в камине плясало пламя, щекоча кучку поленьев. Эта комната буквально ломилась от шкафов с книгами всевозможных размеров и состояний. В углу пристроилось довольно древнее кресло с высокой спинкой, оставшееся от прежних хозяев (как и большая часть находившейся в доме мебели). В свое время это казалось самым простым выходом. Перед окном стоял старый деревянный стол — такой, который сверху обтянут зеленой кожей. На нем практически ничего не было, за исключением приличного слоя пыли и его мобильного телефона.

Тем вечером, в начале одиннадцатого его привычно пустой, безжизненный экран засветился, устройство мягко завибрировало на кожаной поверхности стола. Льюис поднял лежавшую на лапах морду, заметив, как Броуди встал, чтобы дотянуться до телефона, и улегся вновь, когда хозяин опять занял прежнее место, усевшись в кресло рядом с камином.

— Броуди? — произнесла она так, будто готовилась говорить сама с собой или просто находилась в пустом помещении.

— Я здесь.

До него донеслось, как Анна облегченно вздохнула:

— На это я и надеялась.

Он улыбнулся, удивляясь тому, как радостно ему было снова слышать ее голос.

Она вдохнула, задержала на секунду дыхание и заговорила:

— Я хочу задать вам вопрос. Я пробовала спрашивать других, но у меня есть подозрение, что они просто говорят мне то, что я, по их мнению, хочу услышать, вместо того чтобы ответить честно.

Он устроился в кресле поудобнее, разглядывая окна своего кабинета: от темноты глядевшей в них ночи казалось, будто кто-то снаружи выкрасил их в черный цвет.

— Валяйте.

— Вы верите в родственные души? Ну, то есть, что есть один человек на всю жизнь… навсегда?

Он ненадолго задумался:

— Не очень.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Мне нужно было сначала услышать это от вас, прежде чем окончательно убедиться в собственном мнении. Каждый пытается рассказать мне, как совладать с горем, как я должна себя чувствовать, но из-за таких вот советов мне сложно понять, что же я сама думаю обо всем этом. О том, что для меня важно.

Он кивнул. Ох уж эти благонамеренные души… Этих он знал как облупленных.

— И что же вы думаете, Анна?

— Что Спенсер был моей родственной душой.

— Как вы это поняли? — в этом вопросе не было ничего похожего на осуждение или насмешку. Он искренне хотел услышать ее ответ.

— Просто поняла, — задумчиво ответила она. — С самой первой встречи.

— Вы влюбились с первого взгляда? — а вот теперь его голос прозвучал скептически.

— Если угодно. Хотя, тогда я не думала об этом в таком ключе. Я бы себе не позволила. То есть, это ведь глупо, верно? Так бывает только в сказках.

Броуди лишь хмыкнул, так и не дав вразумительного ответа. Это, впрочем, вполне красноречиво выражало его позицию.

— Я только его увидела, и мне показалось, будто я со всего размаху врезалась в кирпичную стену. Без преувеличения — у меня в прямом смысле закружилась голова, потом я начала задыхаться и у меня начало жечь ступни. Я пыталась вести себя как ни в чем не бывало, просто поздоровалась, но ничего не получалось, — она тихо рассмеялась. — Но то же случилось и с ним… Так я и поняла, что это оно. Что это он.

Броуди нахмурился:

— Кажется, речь идет лишь о физическом влечении.

Анна расхохоталась:

— Мне следовало догадаться, что вы циник.

— Так и есть, — сказал он, — и я горжусь этим.

Она вздохнула.

— Ладно, — снова заговорил он, — докажите, что я неправ. Что в нем было такого, что убедило вас в том, что он… — он ненадолго умолк: выяснилось, что произнести следующие слова куда труднее, чем он ожидал, — единственный? Что делало вас идеальной парой?

Какое-то время Анна молчала. Еще чуть-чуть, и он бы услышал ее мысли.

— Мне кажется, в теории, так не должно было случиться. Мы были очень разными. Я стеснительная, а он полнейший экстраверт, энергичный, с головой полной сумасшедших планов и схем. Спенсер был мечтателем, вот что мне в нем нравилось: его воображение, его страсть. Это и то, что, хоть другие и могли посчитать меня черно-белой на фоне его «Техниколора», он так не считал. Он верил в меня так, как больше не верил никто и никогда.

— Я понимаю, почему вас — или кого-либо другого — могла покорить такая поддержка.

— Это было больше, чем «поддержка», — ответила она, — это значило для меня все. Когда вы стеснительны, людям проще вас не замечать. Им кажется, что они так не делают, но это не так.

— А Спенсер видел то, что другие упускали?

— Точно. Другие называли его птицей высокого полета, а он говорил, что высоко летать ему удается лишь потому, что мне под силу возвращать его с небес на землю, будто я была его якорем. Вот что я имею в виду, когда говорю, что мы были родственными душами, — ответила она, и Броуди представил, как она едва заметно пожала плечами. — Мы просто подходили друг другу. Это было так легко… безо всяких усилий. И мы помогали друг другу становиться лучше. До Спенсера я никогда в действительности и не осознавала, кто я.

— Человеку не нужен кто-то еще, чтобы ему сказали, кто он такой, Анна.

— Все было не так, — возразила она, защищаясь. — Он просто любил меня такой, какая я есть, позволял мне быть мной, — она вздохнула, — и теперь его нет. Потеряв его, я совершенно переменилась. Я никогда не стану прежней.

Он кивнул:

— Вы правы. Вероятно, уже не станете.

Стоило ему это произнести, как он пожалел о своей резкости. Он провел в компании с самим собой чересчур много времени — уже и забыл, что другие не всегда ценят столь прямолинейный подход.

Но в ответ Анна лишь расплылась в улыбке:

— Ну и дела, Броуди! Спасибо за такую ободряющую речь!

Неожиданно для себя он рассмеялся, и она вместе с ним. Затем они снова замолкли.

— У меня есть еще один вопрос… — сказала она.

Броуди напрягся. Он не привык к глубокомысленным разговорам посреди ночи, если не считать странных философских дебатов с его мохнатым спутником.

— Почему вы назвали своего пса Льюисом?

Броуди улыбнулся. Казалось, она прочитала его мысли.

— В честь Льюиса, автора книг о Нарнии.

— О… я очень любила их в детстве и потом еще долгие годы проверяла задние стенки шкафов, не видать ли там елей и снега.

— Я тоже, — ему было приятно, что это их связывало. — Почему вы спрашиваете? О Льюисе?

— В юности у Спенсера тоже был пес по кличке Льюис. Было любопытно, вдруг вы назвали его по той же причине.

— И как же другой Льюис обрел свое имя?

Анна хмыкнула:

— В честь Льюиса Хэмильтона. Спенсер его обожал.

Броуди пожал плечами. Неплохой выбор.

— Я думаю, он отличный гонщик «Формулы-1», но с обожанием главное не переусердствовать.

— Вот и я о том же, — обрадовалась она, но тут же посерьезнела. — В тот год, когда Спенсер умер, я спланировала сюрприз на его день рождения. Я забронировала для него поездку на гоночной машине в «Брэндс-Хэтч», но ему так и не довелось туда попасть. К слову, та компания меня удивила. Они дали мне ваучер, который можно использовать в другой раз, безо всяких ограничений по срокам или чего другого.

— Вы им воспользовались?

Она снова вздохнула:

— Я думала отдать его своему деверю, но все забываю. Наверно, он так и лежит где-нибудь в гардеробе… Забавная вещь — будущее, не правда ли? Мы все строим какие-то планы: маленькие, большие, но на деле не всегда все выходит так, как мы ожидаем.

— Нет, — задумчиво ответил Броуди. В самом деле. Еще десять лет назад, спроси вы его, какой он видит свою жизнь, он бы ответил, что будет по-прежнему счастливо женат на Катри.

— Я представляла свою жизнь — свою и Спенсера, если быть точнее, — как гигантский календарь, простирающийся в будущее на целые десятилетия. Наметила в нем множество грядущих событий. Такие, знаете… Через три года у нас точно будет ребенок. Через пять, возможно, — второй. Лет через десять я буду стонать, как успеть развести их по секциям, а еще через десять лет буду праздновать первый выпускной из университета.

Я заполняла страницы своего воображаемого календаря, даже не осознавая этого, потому что то были лишь клочки с набросками моих надежд и желаний. Представляла, как мы будем вместе стариться, у нас появятся внуки, волосы поседеют, мы будем ворчать, что не помним, где оставили свои очки, хотя они будут у нас на голове… — она умолкла, издав звук, похожий не то на всхлип, не то на усмешку. — Я думала, что буду той самой бабулей в вязаных кардиганах и тапочках, от которой вечно пахнет мятными леденцами.

Броуди улыбнулся, представив описанную ей картинку.

— А теперь я могу вообще никогда не стать бабушкой. Или даже мамой.

От этих ее слов внутри у него что-то больно кольнуло.

— И проснувшись однажды, я вдруг обнаружила, что все странички в моем календаре пропали. Просто разлетелись.

Он кивнул собственным мыслям:

— А потом ты перестаешь понимать, что делать, за что браться.

Во всяком случае, поналалу у него были именно такие ощущения. Теперь в голове уже прояснилось, стало ясно, куда можно двигаться дальше. Однако это не значило, что он способен тронуться с места.

— Точно. И вот теперь я всякий раз просыпаюсь, а все, что у меня есть, это одни пустые страницы. Кажется, будто кругом непроглядный туман, который расстилается до самого конца моих дней.

Броуди ничего на это не сказал. Ответов у него не было, и какие-нибудь общие фразы тоже не годились.

— Я знаю, мне пора бы уже начать что-то в нем заполнять, — продолжила Анна, — мне нужно снова начать о чем-то мечтать, снова надеяться. Но как? Как я могу это делать без него?

Он слышал слезы в ее голосе, и сердце его грозило расколоться на части. Ему бы хотелось поделиться с ней подробной инструкцией, списком действий, как можно выбраться из этой ямы, но он не был уверен, что его рекомендации помогут.

— Поэтому я просто брожу в неизвестности, — изможденно пробормотала Анна, — и жду, что туман когда-нибудь рассеется, что на меня снизойдет вдохновение, но что-то все никак.

Броуди знал о вдохновении все, о том, как упрямо оно упирается, не желая появляться, когда его так ждешь, а то и появляться в принципе.

— Как думаете, вы когда-нибудь еще выйдете замуж? — поинтересовался он, желая отвлечься от темы.

— Да… нет… то есть… — она выпустила раздраженный вздох. — Я не понимаю, что я хочу сказать! Я не хочу быть одна, поэтому идея замуже… — голос сорвался, и она попыталась снова: — Поэтому идея не оставаться одной кажется неплохой. Я просто не уверена, что смогу когда-нибудь представить себя с кем-то другим.

Какое-то мгновение он обдумывал ее слова.

— Чувствуешь вину за одну только мысль, что кто-то способен занять их место.

— Да, — тихо, с облегчением согласилась Анна. — Вы тоже через это прошли?

— Да, — ответил он. Какое маленькое слово для всего, что за ним стояло.

— Что случилось с?..

Голос Анны заглушил Льюис, который, неожиданно запрыгнув ему на колени, пронесся дальше, сквозь стеклянные двери гостиной и стал лаять в темноту ночи.

— Извините, — проворчал устремившийся следом Броуди, схватил пса за ошейник и повел обратно в кабинет. — На прошлой неделе он услышал на улице сову, и с тех пор начался какой-то кошмар. Чуть раздастся малейший шум, как он тут же срывается — вдруг она вернулась.

Броуди уже было завел Льюиса обратно в кабинет, как вдруг тот вывернулся, вырвал ошейник из рук Броуди и, вновь умчавшись сквозь стеклянные створки гостиной, залаял с удвоенным усердием.

Анна мягко рассмеялась. Броуди пришлось заткнуть свободное ухо, чтобы он мог ее расслышать.

— Пожалуй, мне стоит вас отпустить, чтобы все с ним уладить, — сказала она. — Спасибо, Броуди, что выслушали. Я так рада, что вы ответили на мой звонок.

Броуди кивнул.

— И я, — признался он, завершая вызов, и пошел разбираться со своим псом. Он открыл дверь, выпуская Льюиса побегать по саду. Может, хоть так тот убедится, что сова улетела.

Когда, запыхавшись, Льюис рысцой проследовал обратно в дом, Броуди его не отчитывал. Наоборот, дал ему лакомство, склонился к нему и потрепал по голове.

— Молодчина, — мягко похвалил он, — как раз вовремя!

У него было неприятное чувство, что Анна собиралась задать вопрос, на который ему отвечать не хотелось. Все же некоторые подробности о себе он предпочел бы сохранить от нее в тайне.

Занимался рассвет. Броуди открыл дверь своего кабинета и щелкнул выключателем. Он подошел к столу и мельком взглянул за окно на свой сад. Света как раз хватало для того, чтобы различить силуэты кустов и деревьев на фоне отступающей ночи.

Не успел он себя отговорить, как вытащил из втиснутой на полку стопки блокнот и пролистал его, чтобы проверить, не найдется ли там пары пустых листов. Нашлось. Предостаточно. Заполнены были только первые несколько страниц. Просматривая их, он отметил, как сильно изменился его почерк. Эти закорючки принадлежали уже не школьнику и все же еще хранили в себе дух той наивности, того оптимизма. Теперь же он осторожно выписывал буквы, оставляя на бумаге вдавленные колеи черных каракулей.

«Ладно, — решил он, — это всего лишь слова. Нечего тут переживать. Было время, когда у тебя получалось очень недурно».

«Уже прошли годы, — шепнул тихий голосок в его голове, — и сколько раз с тех пор ты уже пытался? Сколько раз уходил, оставляя пустые страницы?»

«Много», — ответил он сам себе. Но он не вытаскивал с этой полки ни одного блокнота уже лет пять, а может, и больше. В этот раз все могло оказаться иначе.

Он сел, достал авторучку из подставки на подоконнике. Пришлось ее немного потрясти, чтобы выжать хоть черточку, но наконец чернила засочились. Он приподнял ручку — ее кончик завис над кремовой бумагой — и выдохнул.

Так он и сидел, уставившись в ряды пустых строк, добрых минут десять, но потеряв всякое терпение, встал, швырнул ручку и стремительно вылетел из комнаты.

Он наспех набросил на плечи овчину и направился к выходу во двор. Льюис последовал за ним и тут же исчез в саду, весело бросившись в погоню за невидимой добычей. Броуди тряхнул головой и вошел в один из небольших флигелей, расположившихся у него на заднем дворе. Постройка имела вид довольно суровый: грубые, неоштукатуренные стены, обшарпанный и местами крошащийся бетонный пол, но в ней было электричество и все остальное, что ему требовалось. Он включил свет и стоявший на полу старый масляный обогреватель и стянул брезентовый чехол с длинного верстака.

Под ним были инструменты и несколько наполовину вырезанных деревяшек: кольца, массивные чурбаны и еще кое-какие обрезы неопределенных форм. Броуди взял в руки одно из колец. Оно еще было шероховато местами, там, где материал сопротивлялся форме. Он потянулся к наждачной бумаге и бережно, ритмичными движениями отшлифовал возможные неровности и занозы, беря все более тонкие сорта бумаги, пока кольцо не стало гладким и блестящим, готовым к покраске.

Он обработал пять колец, каждое меньше предыдущего, а после принялся их раскрашивать — и яркость этих цветов резко контрастировала с приглушенными зелеными, мягкими серыми и холодными коричневыми оттенками вокруг.

Оставив кольца сушиться, он вытащил из-под верстака большую коробку и поставил ее перед собой. Там было полно таких же ярких деревянных фигурок. На какое-то мгновение он замер, заглядевшись на этот ворох самодельных игрушек, и начал доставать их одну за другой и оценивающе присматриваться к каждой. По окончании ревизии большинство из них вернулось назад. Одна или две остались на верстаке. Недостаточно хороши. Ими он займется позже.

Наконец все детали приемлемого состояния были помещены обратно в коробку; он посмотрел на нее и вздохнул. На прошлой неделе Моджи оставила ему на автоответчике сообщение, что ей отчаянно нужны кольцевые пирамидки и кубики. Как она сказала, у них в Тотнесе разразился настоящий бэби-бум. Ее магазин детских книг и игрушек отчаянно нуждался в пополнении запасов.

Сегодня он сделает одну из своих почти регулярных поставок — больше затем, чтобы помочь Моджи, чем ради денег, которые ему приносило это хобби. В те дни, когда он имел большой заработок, он делал хорошие инвестиции и к тому же теперь жил скромно. И все же дополнительная копейка карман не жжет.

Однако при мысли о том, чтобы выехать из Дартмура, отправиться в город — пусть и такой необычный и дружелюбный, как Тотнес, — его желудок сжался от холода. Решив не поддаваться неприятному ощущению, он открыл дверь мастерской и свистнул, подзывая Льюиса, который тут же прибежал, подняв уши и сверкая глазами от предвкушения.

Стоило Броуди потянуться за ключами, собака помчалась к машине. Броуди последовал за ним, плетясь к своему древнему «лендроверу» с коробкой, полной надежды и радости. По крайней мере, один из них был рад этой поездке.

Солнце еще держалось на горизонте, окрашивая его широкими лимонно-персиковыми полосами, когда Броуди свернул на парковку за Хай-стрит в Тотнесе. Кругом было пусто, и он выбрал место поближе к выходу. Он заглушил мотор и остался сидеть, глядя куда-то вдаль. Льюис, свернувшийся было позади него калачиком, прыгнул на пассажирское сиденье, взглянул на хозяина и гавкнул.

Броуди повернулся к нему.

— Я знаю, — устало сказал он. — Дай мне минуту.

Несколько месяцев назад он наткнулся по телевизору на кусочек какой-то передачи про благополучие и психическое здоровье. Что там говорил смазливый белозубый доктор про способы снятия напряжения в стрессовых ситуациях? Что-то про дыхание? Про необходимость психологически настроиться? Он не собирался слушать ничего подобного, однако кое-что в голове, по всей видимости, осталось.

Так он сидел, силясь что-нибудь припомнить, и прислушивался, как в груди учащенно колотится сердце. Нижняя половина его легких, казалось, перестала функционировать, отчего он втягивал носом воздух и снова непроизвольно его выпускал. Его ладони, вцепившиеся в руль, стали влажными.

Но не мог же он просидеть подобным образом целый день, так и не сдвинувшись с места. Магазины скоро должны были начать открываться, а ему к этому времени хотелось уже быть на обратном пути к своему болоту, блаженно утапливая в пол педаль газа.

Он глянул на Льюиса:

— Просто сделаем это, верно?

Льюис поднял голову и радостно залаял. Броуди мог поклясться, что ему еще не доводилось встречать пса, обладающего таким энтузиазмом и оптимизмом. Аж противно.

Он сделал глубокий вдох и открыл дверцу автомобиля. Несмотря на раннее утро и отсутствие поблизости машин и людей, его внимание сразу привлек какой-то шум. В воздухе стоял гул — характерные отголоски того, что где-то неподалеку жили и трудились люди. Во времена, когда его местом обитания был город, этих звуков он бы даже не заметил — подумаешь, фрагмент заставки повседневности, но в сравнении с тишиной, царящей в доме на болоте, даже рокот двигателя проезжающей за несколько улиц от него машины звучал слишком громко.

Неужели это он провел в Лондоне все те годы? Казалось, это был кто-то другой.

Он поскорее достал из багажника коробку с игрушками и, ведя Льюиса рядом на поводке, двинулся по тесным закоулкам, пока наконец не добрался до задворок магазина почти в самом конце узкой и круто уходящей в гору Хай-стрит. Он поставил свою ношу у черного входа и сунул внутрь конверт с описью и ценами на каждый товар. Он собрался было уходить, но замер и взглянул на дверь. Недавний разговор с Анной заставил его задуматься, что он превратился в настоящего отшельника. И вместо того чтобы повторить тот же путь, но в обратном направлении, он вновь подхватил свою коробку и, убедившись, что надежно держит ее одной левой, постучался свободной рукой.

Несколько мгновений спустя дверь распахнулась, и за ней возникла Моджи:

— Броуди! Чему обязана такой честью?

Он знал Моджи уже без малого два десятилетия. Давным-давно, в той, другой жизни у нее был детский книжный магазин в Южном Лондоне, но потом, когда муж с ней развелся и уехал обратно в Нигерию, она со своей старшей дочерью переехала сюда. Это по совету Моджи шесть лет назад он присмотрелся к здешней округе в поисках места потише, когда в городе стало совсем невыносимо.

Она была миниатюрной и кругленькой — пришлось тянуться, чтобы его обнять и поцеловать в щетинистую щеку. Броуди не сопротивлялся, но он так давно не прикасался к другим людям, что ощущения были смешанные. Они больше не дарили прежнего тепла, что казалось странным, ведь он всегда считал себя человеком тактильным.

Моджи выпустила его из своих объятий, и Броуди отчего-то вдруг вспомнил об Анне, о том, что она сказала про своего мужа. Она еще не привыкла к отсутствию всех этих обычных проявлений человеческого присутствия, как бывает, когда кого-то теряешь. В ней все не утихала жажда общения. И его посетило подозрение, что в этом и крылась главная причина ее звонков на номер мужа. Вероятно, потому она и продолжала звонить Броуди. Ей нужен был не он, а лишь то, что он собой представлял. Хрупкую связь с тем, что она потеряла.

И ему вдруг страшно захотелось, чтобы эта жажда всегда была с ней. Без той неистовой боли, конечно, которая ее сопровождала; она вовсе не нужна. Броуди просто пришла мысль, что, быть может, это стремление могло бы перерасти в нечто большее: страсть, драйв. Жизнь. Без этой ужасной всеобъемлющей апатии.

Задрав голову, Льюис с обожанием глядел на Моджи. Она склонилась, чтобы почесать его под подбородком, затем выпрямилась с присущей ей сдержанной грацией и выжидающе взглянула на Броуди. Тут он понял, что так и не ответил, с чего это он решил постучать, а не оставил коробку под дверью, как обычно.

— Давно с тобой не виделись, — дернул он плечами.

В самом деле давно. Месяцев шесть. Подобные вылазки он совершал не чаще, чем раз в пять-шесть недель, сделав привычным делом эту манеру украдкой пробираться в город и выбираться обратно, пока ни на кого не наткнулся.

— Давай сделаю тебе чай, — предложила она.

— Ну, я…

— Ну же, ведь ты уже здесь! Это недолго!

И она скрылась внутри, прежде чем он успел что-либо возразить.

Броуди нервно сглотнул и вошел следом в небольшой магазинчик, бросив нервный взгляд на остекленную переднюю дверь. Висевшая на ней вывеска гласила: «ОТКРЫТО», являя улице надпись на обороте. Внутри у него колыхнулась благодарность.

Вдвоем было не уместиться на ее крошечной кухоньке, которая, как ему показалось, в свое время служила кладовкой для швабр, поэтому, пока Моджи готовила, он ожидал в полумраке глубин магазина. Наконец она подала ему крепко заваренный чай в кружке с надписью: «Читайте — книги подают надежды!» Он не смог сдержать улыбки.

Моджи взгромоздилась на один из двух стоявших за прилавком табуретов и жестом пригласила его садиться на другой.

— Те пирамидки расходились как горячие пирожки, — сказала она. — И поезда тоже. У тебя там в коробке есть еще?

— Три пирамидки, один поезд, но я могу сделать еще, если хочешь.

Моджи достала из коробки поезд и повертела его в руках, проводя пальцами по гладкой поверхности выкрашенного дерева.

— Какая прекрасная работа. У тебя настоящий дар!

С этими словами она взглянула на полку за кассой, и Броуди тут же сообразил, что будет дальше.

— Полагаю, это не…

Он покачал головой. Можди говорила о «голой» — без краски и лака — статуэтке тонкой лесной эльфийки, которую он вырезал прошлым летом, поддавшись внезапному порыву, отпустив мысли и дав полную свободу своим пальцам. Он сам ее придумал. Изящная фигурка в струящихся юбках, с задумчивыми глазами, глядящими куда-то вдаль. Она полностью отличалась от всего, что он до этого делал, и это вызывало у него какую-то необъяснимую тревогу, но он знал, что Моджи она понравится, и в знак их дружбы (и ее готовности мириться с его странностями) он преподнес эту эльфийку ей в подарок.

— Многие посетители приходят, чтобы ее купить, но я просто не могу с ней расстаться. Но вот если бы ты мог смастерить мне еще одну… а может, даже три? — расплылась она в улыбке, и глаза ее игриво сверкнули.

Броуди усмехнулся. Упорство — одно из тех качеств, что привлекали его в Моджи.

— Она единственная в своем роде, — ответил он, — как и ты.

Она пихнула его в плечо.

— Ладно тебе, старый чаровник, — рассмеялась она.

В этот момент громыхнула дверь магазинчика. Броуди встал, чуть не отправив свой табурет в полет. Средних лет женщина с бледноватым лицом и кудрявыми волосами стояла, прижавшись носом к окну и поставив руку козырьком над глазами. Вот она снова дернула ручку закрытой двери.

— Посетители! — объявила Моджи все с той же добродушной улыбкой.

Она направилась к двери. До нее было не больше десяти шагов, даже если идти такими маленькими ножками, как у Моджи.

— Что ты делаешь? — спросил Броуди, крепко сжимая в руках кружку и отступая на шаг к стене.

— Собираюсь ее впустить. Это просто Элисон Шоу. Она говорила на прошлой неделе, что ждет еще одного внука, и вот он, должно быть, приехал.

— Но магазин еще не открыт.

— Осталось каких-то десять минут, и к тому же она одна их моих лучших клиентов.

Броуди поставил свою кружку на стол, хотя сделал всего пару глотков и чай еще не остыл. Льюис, который терпеливо сидел у кладовки а-ля кухни на случай, если появится печенье, насторожившись, повернул голову и удивленно поднял хохлатые брови.

— Я тогда пойду, — отрезал Броуди. — Не хочу вам мешать…

— Чушь какая! Элисон будет счастлива с тобой познакомиться. Она почти каждый раз покупает твои кубики, когда кто-то из ее внуков становится чуть старше, и просто в восторге от них… — расхваливала Моджи уже у самой двери.

Для Броуди это был знак. К тому моменту, когда она перевернула табличку словом «ОТКРЫТО» к улице, он уже был на заднем дворе, а рядом уныло плелся растерянный и лишенный печенья Льюис.

Но Броуди не спешил к машине. Он не мог. Легкие совсем отказали.

Двор показался ему каким-то далеким и расплывчатым, будто он видел его издали сквозь грязный телескоп, а звуки, которые так докучливо одолевали его, стоило ему выйти из машины, теперь утонули в наполнившем уши шуме.

О боже. Этот момент настал. Смерть. Ища опору, он дотянулся до кирпичной стены и опустился на корточки, опустив голову к коленям.

Моджи была в магазине, всего в нескольких шагах от него. Он слышал, как она разговаривала с той женщиной о том, как ее невестка рожала в воде, и мог бы позвать ее, но от одной только мысли, что ему придется открыть рот и что-то сказать, его голова закружилась еще быстрее, а сердце забилось чаще.

Он должен был подняться. Он должен был добраться до машины. Он должен был…

Его коснулось что-то теплое и шершавое; вздрогнув, он опустил взгляд и обнаружил Льюиса, который аккуратно уселся рядом с ним и молча лизал ему руку.

Это вернуло его к реальности. Что-то внутри него переключилось. Когда он попытался поставить одну ногу перед другой, шум в ушах остался, как и ощущение качки, какое возникает на пароме, но он снова мог двигаться. Уже что-то.

Казалось, на дорогу до парковки ушли не минуты, а часы. Женщина с коляской на другой стороне улицы одарила его хмурым взглядом, очевидно посчитав, что покидать ближайший паб такой нетвердой походкой было еще рановато.

Добредя до своего «лендровера», он забрался внутрь. Автоматическая система блокировки отсутствовала, а потому ему пришлось тянуться и вручную нажимать кнопки пассажирской и двух задних дверей. Когда с этим было покончено, он уперся локтями в руль, положил голову на руки и попытался заставить мир прекратить ходить ходуном.

Анна сидела в самом конце длинного стола на втором этаже помпезного бара в Ковент-Гардене. Он был отделан в стиле джентльменского клуба девятнадцатого века с деревянными панелями, богато обитыми кушетками и чучелом оленьей головы над камином. На столе перед ней стоял большой пузатый бокал, полный дивно пахнущего алкоголя, в котором плавали гигантский шарик льда и веточка розмарина. Компанию ей составляли восемь человек, каждый со своим точно таким же бокалом. Десятое место рядом с ней пустовало.

Выслушивая подробный рассказ элегантно одетого мужчины с вощеными усами об истории джина, она тайком проверила свой телефон.

Пришло сообщение от Габи: «Буду через 2 минуты!»

До этого Габи писала, что пропустит начало встречи по дегустации джина, но до конца мероприятия точно будет там.

Анна вздохнула. Очередная затея Габи, на которую та уговорила подругу вскоре после провальной новогодней вечеринки (на случай, если с сальсой так и не заладится), но лист ожидания растянулся на три месяца, и лишь сегодня этот день настал. Фотосессия Габи затягивалась, и Анна так и сидела в одиночестве.

Немного времени спустя на пустой стул рядом с Анной скользнула разгоряченная и взволнованная Габи. Она придвинулась к подруге и прошептала:

— Потом расскажу тебе об этой кошмарной фотосессии… Даже не представляешь, что это за клиент, — и она затихла, заметив, что эксперт по джину умолк и неодобрительно глядит на нее.

— Простите! — пролепетала она одними губами и сделала жест, будто застегивает свой рот на замок.

Том Коллинз (выдуманное имя, как показалось Анне) смерил Габи осуждающим взглядом, затем повернулся к остальным и продолжил лекцию. Анна опустила голову, скрывая улыбку. Этот парень уж очень всерьез воспринимал свой джин. Анна и Габи сидели и внимательно слушали, как «Том» объясняет разницу между лондонским и новым западным сухими джинами.

— Когда я бронировала нам места, я рассчитывала, что мы будем несколько больше пробовать и несколько меньше слушать, — еле слышно пробормотала Габи.

— Ш-ш, — одернула ее Анна, сдерживая улыбку и не отрывая глаз от лектора, — это познавательно!

— Ну наконец-то! — оживилась Габи, когда им предложили продегустировать новое сочетание джина, тоника и растительных компонентов.

Анна сделала один скромный глоток. Она не была уверена, что распознала все растительные нотки его состава, как убеждал Том, однако ей определенно удалось обнаружить намек на корицу. Какой маранта бывает на вкус, она не имела ни малейшего представления, а потому не могла точно решить, удалось ли ей ее распробовать.

Собравшимся дали время обсудить между собой предложенный джин. Пользуясь моментом, Габи склонилась к Анне и заговорила:

— Мы сегодня снимали бургеры для кулинарной книги. Целых пять штук! Ненавижу их готовить!

— Почему? — удивилась Анна. — Это ведь совсем не сложно.

— Нет… — Габи метнула взгляд в сторону лектора, что-то серьезно обсуждавшего с группой людей на противоположном конце стола, — но каждый элемент — мясо, булочка, салат, томат и остальные ингредиенты — должен быть индивидуально отобран и оформлен. Даже то, как капает горчица и плавится сыр, имеет значение. А еще эта постоянная спешка, чтобы сделать кадр, пока не размякла булка. Мы уже готовились отснять последнее блюдо, и тут клиент решил, что ему разонравилась булочка-бриошь, которую он же и выбрал. Ему захотелось кунжутные семечки!

— Это плохо?

— Да. Плохо. Мне пришлось идти их покупать, а в ближайшем супермаркете они закончились, поэтому я потратила сорок минут на то, чтобы приклеить кунжутные семечки на гладкую булку. Пинцетом, Анна! Мне сегодня необходим джин… — она трагически вздохнула и перебросила через плечо свои длинные волосы. — Иногда я задумываюсь, что мне нужна менее нервная карьера — та, где я могла бы работать с едой, но мне не пришлось бы иметь дело с людьми.

Анна улыбнулась:

— Нет, не нужна. Ты любишь свою работу, а так можно сказать далеко не про каждого. Тебе очень повезло, — она на мгновение задумалась. — Вот, например, у меня с работой совсем не так.

— Может, ты и права, — неохотно кивнула Габи, — насчет моей работы и своей. Ты никогда о ней не рассказывала. Ничего хорошего и ничего плохого. Расскажи хоть что-нибудь.

Анна нахмурилась. Разве? Подавая резюме в «Сантехнику и отопление Сандриджа», она думала лишь о том, что надо оплачивать счета. В то время все казалось унылым и незначительным, так почему же ее работа должна была оказаться какой-то иной?

— Когда ты работала в «Блоктайме», все было по-другому, — продолжала Габи, — ты ушла туда с головой.

Анна дернула плечами:

— Это был стартап, волнительное время. И потом, навряд ли будешь гореть своей работой, когда у тебя всякий раз одни и те же счет-фактуры и заказы сантехники.

— Тогда почему бы тебе не вернуться? — задумчиво спросила Габи.

— В «Блоктайм»? — Анна замотала головой. — Не думаю, что это хорошая мысль.

— Почему? Тебе же нравилось работать с Виджеем и Рисом.

«И Спенсером, — добавила про себя Анна. — Что мне по-настоящему нравилось, так это работать со Спенсером».

— Я знаю… но я ушла, потому что после всего, что случилось, оставаться было слишком больно, Гэбс. Два дня я еще пыталась, помнишь? Но у меня перед глазами стоял только пустой стул за столом Спенсера, возле чайника его кружка, немытая и уже начинавшая собирать пыль. Это было слишком. Я не могла остаться.

Габи потрепала Анну по плечу:

— Я понимаю, но, может, теперь пора найти другую работу, ту, которая будет тебя зажигать.

На этом месте им пришлось прервать свою беседу, поскольку Том Коллинз пустился разглагольствовать о финальном напитке из дегустационного меню. Баскервильский джин был сделан в Дартмуре на основе родниковой воды из национального парка с добавлением цветков утесника и плодов боярышника. Повинуясь разрешению попробовать, Анна осторожно отпила из своего бокала. Вкус оказался сложным: с одной стороны, насыщенный и отчетливый, а с другой — с каким-то едва уловимым послевкусием. Это сочетание чем-то напомнило ей Броуди.

Мысли о нем вернули ее к разговору на прошлой неделе о ее пустом, смутно маячившем будущем, к тому, как он сказал ей, что ей надо снова начать мечтать. Вот и Габи, кажется, теперь говорила о том же?

— Думаю, вопрос не в том, чтобы просто сменить работу. Я пытаюсь найти хоть что-то, что сможет меня взволновать.

— Именно поэтому я и предлагаю тебе все эти курсы и встречи, — строго сказала Габи. — Я надеюсь, что тебе удастся найти что-то, что позволит почувствовать… — она запнулась, подыскивая нужные слова, — что позволит тебе почувствовать. Жизнь без страсти — ничто, Анна!

— Думаю, теперь я начинаю это понимать.

— Аллилуйя! — Габи всплеснула руками. — Что это ты вдруг прозрела?

Анна хотела уже было поделиться с Габи, что беседовала об этом с Броуди, но осеклась. О существовании Броуди Габи еще не подозревала, и Анна пока не решила, хочется ли ей раскрывать свою тайну. Ведь рассказ о нем также предполагал рассказ о том, как они познакомились, а Анна знала, что тогда Габи снова будет смотреть на нее своим фирменным «Ты серьезно?»-взглядом, когда услышит историю целиком.

Да и как ей было сказать своей лучшей подруге, что она пыталась поговорить с ней о том же, чем делилась с Броуди, но Габи просто не могла ее услышать. Она слышала иначе. Это бы только ранило ее чувства, а она ведь так старалась. Но сама Габи тут ни при чем — просто она никогда не сталкивалась с тем, что пришлось пережить Броуди.

Встреча подошла к концу, они ненадолго умолкли и, захватив свои напитки, удалились в угол потише.

— Так, — заговорила Габи, когда они присели, — ты еще хочешь ходить на сальсу, или нам стоит придумать что-нибудь еще?

— Я с радостью продолжу ходить на сальсу, — ответила Анна, — мне бы не хотелось лишать вас с Ли шанса увидеться.

Лицо Габи засветилось улыбкой. Последние два месяца у них с Ли все складывалось хорошо. Очень даже хорошо, учитывая, что теперь они были вместе официально. Анна была так за нее рада — Габи давно заслужила того, кто окружил бы ее таким вниманием. С замиранием сердца она загадывала, чтобы этот парень не оказался таким, как все остальные. Вести активную светскую жизнь Ли, как офицеру полиции, было, конечно, непросто, но и у Габи ситуация была не лучше. Им обоим приходилось выгадывать любую возможность встретиться.

— Что думаешь насчет каллиграфии? Как во всех этих хорошеньких ежедневниках в «Инстаграме»? Я выбирала себе новые кисти для работы в магазине художественных принадлежностей и заметила объявление о курсах. У тебя с творчеством все всегда было в порядке.

Это предложение было из разряда тех, что могли бы заинтересовать Анну — в свое время. Она покрутила эту идею в голове, прислушиваясь к собственным ощущениям, но увы — все равно что пытаться завести машину с разряженным аккумулятором: пара обнадеживающих вспышек, а потом — пшик — все затухло.

— Мне кажется, тут так же, как с работой: попытка найти очередные курсы ничего не решит.

— Но…

— Это не значит, что я не ценю твои усилия, — поспешила добавить Анна, — и что меня что-то не устраивает. Мне просто кажется, что решение стоит искать глубже. Мне нужно снова обрести смысл жизни.

— Затем и нужны курсы, — подхватила Габи, — чтобы помочь тебе найти эту искру.

— И да и нет, — ответила Анна. — Как бы так объяснить? Понимаешь, это напоминает замкнутый круг. Курсы — это, конечно, замечательно, но, когда у тебя изначально нет этой внутренней искры, то и зажигать нечего, пламени возникнуть неоткуда. И все эти задумки оказываются просто зачеркнутыми пунктиками списка, — она вздохнула. — Ты была права — я и правда зомби. Внутри ничего живого, Габи, во мне нет жизни, нет страсти, и я не знаю, как все это вернуть.

Габи взболтала содержимое своего бокала и ненадолго задержала на нем взгляд, задумчиво наблюдая, как джин омывает стеклянные стенки.

— Может, это как здесь?

— В бокале? — не поняла Анна.

— Нет, как на дегустации. Мы проживаем жизнь… пробуем одно, пробуем другое, пока не находим то, что нам подходит, — она сделала глоток и подняла взгляд на Анну: — Какой жизнью тебе хочется жить, Анна? Если бы ты могла выбирать, что бы ты стала делать?

Анна моргнула, не сводя глаз с Габи. Если бы только она знала ответ на этот вопрос.

Анна поморщилась, стуча в дверь дома Гейл и Ричарда. Со встречи на пляже Камбер-Сэндс прошел почти месяц, а на семейный ланч Барри две недели назад она не пришла из-за самой настоящей мигрени — даже не пришлось выдумывать. В тот день она не стала звонить Гейл. Гейл ей тоже не позвонила. Для справки: они в принципе никогда не проводили много времени за телефонными разговорами, так что в этом не было ничего необычного.

Открыла свекровь. Она по привычке встретила Анну пахнущим лавандой поцелуем в щеку, но воспоминания о хмуром ветреном дне на пляже тут же встали между ними стеной, стоило Гейл проводить ее внутрь. Анна поспешила присоединиться к Скотту и Терезе, которые накрывали стол в гостиной. Скотт выдвинул для жены стул, одними бровями предлагая на него присесть.

Тереза закатила глаза.

— Я не собиралась садиться, — ответила она на его немой вопрос, — я в порядке.

Скотт насупился, поэтому Терезе пришлось подойти и поблагодарить его ласковым поцелуем в щеку. Он потянулся к ее выдававшемуся животу и заботливо его погладил, заслужив сияющую улыбку жены.

Трогательно было наблюдать, как беременность пробуждала в Скотте защитника, но Анна поскорее отвернулась и занялась столовыми приборами, доставшимися Гейл по наследству от бабушки. Значит, вот как Спенсер мог бы вести себя с ней, с их ребенком? Как бы ей хотелось иметь возможность в этом убедиться. Но, не желая омрачать другим этот вечер, она глубоко вздохнула и поспешно утерла глаза.

Этот обед ничем не отличался от множества предыдущих: с вежливыми «передай, пожалуйста» и проплывавшими в ответ через стол блюдами овощей, обязательными комплиментами повару и восклицаниями, каким же хрустящим получился жареный картофель. Ричард, как обычно, заполнял паузы в разговоре своим «Ну что тут еще скажешь!» и широко улыбался, обводя взглядом стол. Каждый отлично знал свою роль, отведенную ему реплику. В каком-то смысле так было даже проще. Анна обнаружила, что вполне способна, точно скейтер, перемахнуть через все то раздражение, что одолевало ее по дороге, просто оставив его на парковке.

Тереза как раз передавала ей вазочку с заварным кремом, поданным на десерт, когда Гейл тихонько кашлянула:

— Ну а ты, Анна, как, согласна?

Анна подняла глаза на Гейл, вазочка мгновенно согрелась у нее в ладонях. Она, должно быть, задумалась и что-то пропустила. О да, она явно ослышалась. На долю секунды ей вдруг показалось, что ее свекровь в самом деле поинтересовалась ее мнением.

— Э-э… а вы не могли бы повторить? — судя по лицу Гейл, эту просьбу она не оценила. — Прошу прощения… засмотрелась на ваш чудный яблочный пирог.

Гейл коротко кивнула в ответ и, смягчившись, пояснила:

— Уже прошло три года, — объявила она, глядя Анне прямо в глаза, чтобы та ненароком не отвлеклась. — Эти наши регулярные семейные ланчи, конечно, замечательные, но, мне кажется, стоит договориться проводить их раз в месяц, а не каждые две недели.

Остальные также обернулись к Анне в ожидании ее ответа. Может, это был вопрос с подвохом? Может, в него закралась какая-нибудь коварная уловка, которую она упустила? Идея замены воскресных ланчей на встречи всего раз в месяц звучала как решение об условно досрочном. И тому могла быть только одна причина.

— Я не против.

— Сегодня третье воскресенье месяца, — рассуждала Гейл. — Предлагаю на этом дне и остановиться.

Скотт вытащил свой телефон и открыл календарь:

— Значит, следующий раз будет в мае…

— Шестнадцатого мая, — уточнила за него Гейл. — А в июне это должно быть двадцатое число, но мы с Ричардом хотели с вами переговорить на этот счет.

Наступила торжественная пауза. Анна капнула на свой кусок пирога капельку крема и поставила вазочку обратно на стол. Остальные не шелохнулись, не смея даже притронуться к приборам. Она последовала их примеру, про себя надеясь, что пирог еще не успеет остыть, когда Гейл закончит.

— Двадцать восьмого числа Спенсеру могло бы исполниться тридцать пять, поэтому я предлагаю перенести июньскую встречу на воскресенье неделей раньше и собраться не здесь, а сходить куда-нибудь, где Спенсер любил поесть.

— Как назывался тот ресторан рядом с вами, Анна? — спросил Ричард. — Очень приятное место в индийском духе, где мы отмечали его тридцатилетие.

— Это «Синнамон-кафе», — ответила Анна, — но цены там на уровне престижных гастропабов, это куда выше, чем в бюджетном и веселом местном ресторанчике с едой навынос.

Ричард коснулся ее руки, спеша развеять все сомнения.

— Об этом не беспокойся, — улыбнулся он, — мы с Гейл с радостью вас всех угостим.

Среди сидящих за столом пробежал смущенный шелест благодарностей, и у Анны вырвался вздох облегчения. В прошлом году Гейл настояла на «правильном» жарком, включив в него все любимые ингредиенты Спенсера, венцом же застолья был любимый чизкейк Спенсера — с черной вишней. Гадость. Он всегда просил его приготовить, когда они приезжали к его родителям, потому что Анна отказывалась подавать его за своим столом. Ее воротило от одного только запаха этого вишневого ароматизатора. Сидеть и подавлять в себе рвотные позывы — определенно не так она себе представляла поминки мужа.

А раз провести встречу предлагалось за день до его дня рождения, это означало, что в саму дату она сможет побыть наедине с собой. Настроение поползло вверх. Не съездить ли снова на пляж Камбер-Сэндс? Можно будет прогуляться так, как хотелось бы ей. Или даже остаться на пару ночей в местном хостеле.

Удача не оставляла ее и после обеда. Когда рука Гейл уже потянулась к хорошо знакомому Анне бледно-синему фотоальбому с детскими фотографиями Спенсера, Ричард выглянул из-за своей воскресной газеты и произнес:

— А разве это не его мы смотрели в прошлый раз?

Пальцы Гейл, уже коснувшись корешка альбома, замерли в нерешительности, а тем временем рядом вырос Ричард и выбрал альбом на другом конце полки. Свадебный альбом. Сердце Анны легонько подпрыгнуло в груди.

— Может, этот? — предложил он, протягивая его Гейл, а затем снова вернулся к своей газете, успев по пути заговорщически подмигнуть Анне. Она готова была его расцеловать.

Первые несколько мгновений Гейл не шевелилась, но наконец обернулась и проследовала к дивану, где, присев рядом с Анной, как обычно водрузила альбом на кофейный столик — эту композицию из стекла и дерева — и открыла обложку.

Сначала шли карточки, где Анна была либо одна, либо со своими подружками невесты, но Гейл быстро их пролистала, пока не дошла до фотографий Спенсера с его шафером. Она долго рассматривала каждый снимок, жадно вглядываясь в детали, после чего перешла к кадрам, сделанным после церемонии. Она задержалась на одном из самых любимых снимков Анны: они вдвоем крупным планом. Фотография почти не отличалась от множества других похожих, что были сделаны в тот день, разве что на этой у Спенсера в глазах светился как-то особый огонек и уголок рта был слегка приподнят в озорной усмешке. Гейл тихо вздохнула.

— Он здесь такой красивый, не правда ли? — почти с благоговением произнесла она.

— Да, — согласилась Анна.

Это правда. На глаза хотели было навернуться слезы, и она поскорее заморгала, чтобы этого не допустить.

Она перевела взгляд на Гейл и, заметив в ее глазах такой же характерный блеск, задумалась, стоит ли взять ее за руку, но, должно быть, решалась она слишком долго, потому что в следующий миг Гейл словно внутренне встряхнулась, восстанавливая самообладание. Она перевернула страницу — момент ушел.

— Думаю, пора выпить чаю, — предложила Гейл, когда с фотографиями было покончено. Она поднялась, чтобы поставить альбом на полку. — Кто-нибудь еще хочет?

Как только Гейл вышла из комнаты, Анна откинулась на диван и с шумом выдохнула. Ричард зашуршал газетой, чуть опустив верхний край, чтобы видеть Анну.

— Не обращай на нее внимания, — негромко проговорил он, — она ведь не нарочно так… ну ты понимаешь.

Анна кивнула. Вложив в это почти столько же красноречия, сколько и Ричард.

— Эта годовщина далась ей с большим трудом, — добавил он. — Внешне по ней этого не видно, да и спроси ее — она бы все отрицала, но она борется.

Анна встала и, подойдя к Ричарду, обняла его. Несколько секунд они так и стояли: он, протянув руки к ней и оставив газету на коленях, и она, склонившись к нему. Затем он похлопал ее по спине, и она быстро чмокнула его в щеку.

Она выпрямилась и снова выдохнула. Ну же, Анна! Не будь такой мелочной. Да, она далеко не подарок, но она тебя не ненавидит. Она страдает. Как и ты.

Анна была почти уверена, что никогда в жизни не дождется от Гейл извинений за пепел, но, быть может, ей удастся заключить перемирие, подтопив лед сохранявшейся холодной неловкости. И вместо того чтобы снова усесться на диван, она пошла в кухню узнать, может ли она чем-то помочь.

Когда она вошла, Гейл стояла, уперев руки в столешницу, и смотрела в окно. Нигде не было видно ни чашек, ни блюдец, а чайник молчал, и, судя по отсутствию струившегося из носика пара, кипятиться его не ставили. Гейл обернулась, на лице отразилось легкое удивление. При взгляде на нее Анна мысленно изумилась, как свекровь постарела лет на десять за эти несколько шагов по коридору до кухни.

— На меня чай можно не готовить, — заговорила Анна, посчитав, что сейчас не время заводить серьезные беседы, — я, наверно, скоро пойду.

Гейл только кивнула, затем подошла к холодильнику, откуда достала пластиковый контейнер и протянула его Анне.

— Тогда возьми их, — предложила она, — они лежат с прошлой недели. У нас что-то много осталось.

Анна опустила взгляд. Внутри запотевшего контейнера лежали двенадцать волованов. Что-то кольнуло в груди — как если бы Гейл ткнула в Анну одним из своих наманикюренных пальчиков.

Гейл отвернулась и принялась убирать посуду в посудомоечную машину.

— С твоей стороны было довольно грубо, — заговорила Гейл, когда разогнулась, — уехать, не поужинав с нами. В тот день нам всем было нелегко, не только тебе. Так быстро уехать, толком не попрощавшись, — это, пожалуй, последнее, что ты могла бы сделать.

Анна не знала, что сказать.

Гейл поставила в шкаф кружку, освободив руки, и повернулась к Анне:

— В трудные времена семье стоит держаться вместе.

Ах, значит, теперь Анна стала семьей? Только вот на пляже Камбер-Сэндс ей что-то так не показалось. Ни капельки.

— Думаю, тебе стоит передо мной извиниться, — заключила Гейл.

Анну словно огрели по голове. Гейл требовала от нее извинений. От нее? Эта женщина, что, жила в какой-то параллельной вселенной? Анна уже открыла было рот, собираясь во всех подробностях расписать ей, что она может сделать со своими гребаными извинениями, как вдруг в ушах у нее снова прозвучали слова Ричарда:

«Она борется…»

Она снова взглянула на Гейл. Эта напряженная челюсть, эта решительность во взгляде — совсем как у Спенсера. Мать и сын всегда были очень похожи, но до этого момента Анна ни разу этого не замечала с такой ясностью. Ее гнев рассыпался, словно сухое тесто в контейнере, что она держала в руках.

— Мне жаль, что тот день так плохо закончился, — проронила она, и это вполне можно было засчитать в качестве извинений, которых ждала Гейл, учитывая искренность этих слов. — Мне тоже было трудно… — прибавила она, но тут же умолкла, заметив стальной взгляд свекрови. Продолжать не было смысла. Не сегодня. Нервы Гейл были натянуты до предела.

Она прижала к себе холодную пластиковую коробочку.

— Спасибо за волованы, — поблагодарила она и, быстро чмокнув Гейл в щеку, удалилась.

— Вам нравятся волованы?

Броуди снова сидел в кресле своего кабинета. Ноги грело тепло устроившегося возле него Льюиса, его мобильник снова ожил и издавал звуки, и вдобавок на этот раз рядом, на столике с витыми ножками ячменного цвета оказался стакан хорошего односолодового виски. Он нахмурился. Анна действительно сказала то, что ему послышалось?

— Броуди?

Он решил повиноваться, хоть ему и показалось, что это был уж совсем странный повод начать беседу:

— А какие?

Она раздраженно вздохнула:

— Не знаю! Это важно?

— С консервированным лососем — определенно нет. С яичным майонезом — только если мне за это заплатят. Коктейль из креветок? Может быть. Так что я бы сказал, что важно.

— Я говорила о волованах вообще. Как о концепте.

Волованы как концепт. Это было что-то новенькое. Всерьез размышлять о слоеных ретро-закусках для вечеринок — вот уж чего Броуди точно от себя не ожидал. Но он вдруг поймал себя на мысли, что такая перспектива ему даже нравится — он думал над чем-то новым, над чем-то отличным от старых заезженных тем, что изо дня в день сновали по проторенным бороздам в его мыслях.

— Нет, — задумчиво и твердо ответил он, — не думаю, что мне нравятся волованы.

— Спасибо! — выдохнула Анна, и, судя по тому облегчению и одобрению в голосе, которым она это произнесла, он представил, как она откинулась на спинку кресла. Спор был выигран, пусть он и понятия не имел, в чем была его суть и кто был ее соперником.

Разговаривая, он пытался представить, какая она. Было странно слышать только голос и не иметь соответствующей ему картинки. Анна виделась ему с длинными, слегка волнистыми волосами и изящными чертами лица. Большие глаза. Возможно, он рисовал ее себе так потому, что, когда говорил с ней впервые, голос ее звучал несколько по-детски. Не невинно или незрело — для этого она слишком многое пережила, — а потерянно.

— И с чего вдруг эта внезапная одержимость канапе? — поинтересовался он, и уголок его рта приподнялся в улыбке. — Если хотите поговорить о сосисках в тесте, у меня на их счет есть довольно твердые убеждения.

Анна рассмеялась. Броуди уже и забыл, как приятно вызывать у кого-то такую реакцию. В кабинете как будто стало теплее.

— Вы серьезно? Сосиски в тесте? — переспросила она.

— Я стал весьма разборчивым в вопросе сосисочных изделий — не только тех, что завернуты в тесто, — объяснил он, понимая, что со стороны звучит как старый чудак, но почему-то нисколько об этом не беспокоясь. — Может, потому, что живу за городом. Тут неподалеку есть отличные фермерские магазинчики.

У которых, к счастью, действует доставка и онлайн-оплата, но этого он ей не сказал.

— А где вы?

— Девон.

— О, в Девоне хорошо, — мечтательно протянула она. — Я однажды ездила туда в отпуск, очень хороший отпуск…

Она замолчала, и Броуди догадался, что она задумалась о своем муже. Он не возражал — просто ждал, гадая, вызывает это воспоминание у нее радость или грусть. Он пришел к выводу, что дни отпуска связаны с лучшими и вместе с тем с худшими воспоминаниями. Они бывают так насыщены новыми местами и впечатлениями, что становятся богаче и красочнее, чем повседневная жизнь.

Анна еще раз вздохнула, и, когда заговорила вновь, стало ясно, что с мысленным видеорядом было покончено.

— Я далека от деревенской жизни, — с сожалением признала она, — и могу лишь отличить, где у коровы зад, а где перед. Я живу в…

— Не говорите мне!

— Ох… — в ее голосе послышалось недоумение. — Почему нет?

— Потому что на самом деле я просто незнакомец. Вы бы стали сообщать первому встречному, где вы живете? — на этих словах он осознал, что беспокоился бы о ней, поступи она так.

— Ну, нет… но…

— Я забочусь о вашей безопасности. Я мог бы оказаться каким-нибудь душевнобольным убийцей-преследователем с топором, а вам бы это даже в голову не пришло.

Анна снова рассмеялась. На этот раз смех был еще глубже, заливистей. Этот звук начинал ему нравиться.

— А вы не такой? — спросила она, пробуя придать своему голосу серьезный тон — не вышло.

— Нет, — ответил Броуди, пытаясь сдержать улыбку, потому что хотел привести веский довод. У него тоже не вышло. — Но именно так я бы и сказал, не думаете? Особенно если бы я был душевнобольным убийцей-преследователем с топором.

— Броуди, вы, кажется, забываете, кто кому названивает нежданно-негаданно. Если что, это мне стоит о вас беспокоиться.

Не поспоришь.

— И кстати, — продолжала она, — я живу в Лондоне. В пригороде. Учитывая, что в этом городе живет порядка девяти миллионов человек, я не думаю, что с моей стороны сообщать об этом слишком рискованно.

— Верно, — согласился он, — но нам, вероятно, не стоит забывать о том, что мы незнакомцы. Мы разговаривали-то всего несколько раз. Предлагаю пока придерживаться базовых правил: места без конкретики, имена без фамилий.

Пару мгновений Анна молчала.

— Хорошо. Звучит разумно.

Он убеждал себя, что, выстраивая все эти границы секретности и анонимности, защищает Анну, но так ли все было на самом деле? Разве в глубине его души не таилось настойчивое желание защитить и себя самого? Не зная его точного адреса, она могла существовать только на том конце телефонного провода, а это расстояние было вполне безопасным. Неужели его потребность в изоляции достигла таких масштабов?

— Кстати, — вновь заговорила Анна, судя по голосу, меняя тему беседы, — насчет волованов. Думаю, мне стоит объяснить… — и она повела рассказ о семье ее мужа, от которого временами лицо его то омрачалось тенью неудовольствия, то озарялось улыбкой от услышанного.

Когда история была окончена, он со вздохом заметил:

— Знаете, в чем ваша проблема?

— Будьте добры, просветите меня, — сказала она ровным тоном, едва скрывающим сарказм.

— Вы позволяете своей свекрови сосредоточивать всю власть в своих руках.

— Что? — голос Анны взлетел на октаву. — Нет, это не так! Я ничего ей не позволяла. Она украла ее. Самолично захватила!

— Не-а, — продолжал Броуди, не переставая улыбаться, — вы сами ее отдали. И продолжаете отдавать — всякий раз, когда с ней общаетесь.

— Нет, неправда!

Он уже ждал, что из его трубки вот-вот повалит пар, пока она несколько секунд молча закипала на другом конце, но потом она вдруг спросила:

— Вы так думаете?

— Мне кажется, вы на это способны.

— Как же так? — чуть не плача, выдавила она.

Он сделал глоток виски, решая, как бы получше сформулировать мысль.

— Когда происходит что-то серьезное, что-то ужасное, вас накрывает шок и вы не можете думать ни о чем другом — ваш мозг просто отключается, выполняя лишь то, что абсолютно необходимо для поддержания вашей жизнеспособности.

Анна понимающе шмыгнула:

— Звучит правдоподобно.

— Таким образом вы просто реагируете на происходящее вокруг. Безо всякого планирования, инициативных решений — просто реагируете в ответ. А в этом легко увязнуть, — он знал, о чем говорил. Он сам был таким на протяжении нескольких лет. — Если хотите снова взять контроль в свои руки, вам нужно перестать реагировать. На нее.

— Что ж, легко сказать, но как это сделать?

Губы Броуди изогнулись в усмешке:

— А мне почем знать? Она ваша свекровь. Вы должны сами в этом разобраться, как и мне пришлось в свое время.

Анна ответила не сразу. Сперва он решил, что она обдумывает его совет, но, когда она заговорила вновь, стало ясно, что мысли увели ее совсем в другую сторону.

— Вы женаты? — осторожно поинтересовалась она.

Броуди знал, о чем она спрашивала: следует ли им такое обсуждать? Это, конечно, совсем невинный разговор, но был в нем намек на близость, которая так быстро устанавливалась между ними, что однажды вызвала бы у него тревогу.

— Нет. Я не женат. Больше нет.

— Оу, — она снова умолкла, — я чувствовала, что вы неспроста так хорошо меня понимаете. Вы тоже кого-то потеряли.

Очевидный ответ был: «Да. Потерял». Но Броуди не хотелось давать очевидные ответы, и он промолчал.

— Это был он или она — тот, кого вы потеряли?

Он не собирался ничего ей рассказывать, как вдруг услышал свой собственный голос:

— Она.

Какое-то время она обдумывала услышанное.

— Как давно?

— Девять лет, — губы шевелились вопреки его воле. Все это было весьма странно. Он решительно поставил свой стакан.

— Послушайте, Анна… кажется, мне пора. Льюис просится погулять перед сном, — он взглянул вниз, на Льюиса, который тихонько посапывал у него в ногах и даже ухом не повел при звуке своего имени. Все тепло, которое он накопил в себе, пока болтал о сосисках в тесте и волованах, вдруг иссякло, оставив ощутимое недовольство собой.

— А, ладно… — смутилась она, и недаром, но он не позволил себе заострять внимание на нотках разочарования в ее голосе.

— Проща…

— Не произносите этого слова, — торопливо предупредила она. — Помните?

— Вспомнил, — сдержанно сказал он, но ее ответ дал ему надежду, что его последние слова не лишили его шанса, что она когда-нибудь еще перезвонит. Что-то подсказывало ему, что если она когда-нибудь произнесет это слово, то больше не позвонит. И он был рад, что пока этот день не настал.

— Скажите что-нибудь другое.

Он на мгновение задумался:

— До связи.

По выдоху он догадался, что она улыбнулась.

— До связи, — эхом отозвалась она и положила трубку. Кабинет перестал казаться таким же уютным, как прежде.

Он потянулся вниз и потрепал Льюиса по животу. Пес раззявил пасть и зевнул.

— Пойдем, — скомандовал он. — Не делай из меня лжеца хуже, чем я уже есть. Тебе пора выбраться в сад.

Он вышел во двор вслед за псом и поднял глаза в ночное небо. Он жил вдали от города, что позволяло ему видеть куда больше звезд, чем он мог сосчитать, но этой ночью на небе не было ничего, кроме серых густых облаков. Очень кстати. Она была так честна, так откровенна с ним, а он делал вид, что отвечает ей тем же, но это было не так. Совсем не так.

Габи и Анна добрались до Общественного центра как раз к началу занятия по сальсе. В зале скопилось около сотни человек, большинство из которых разбилось на большие круги: женщины — снаружи, мужчины — внутри, и еще несколько отставших, которые, как и они, торопливо сбрасывали с себя верхнюю одежду и переобувались. Габи заметила Ли на другом конце зала и, радостно помахав ему рукой, послала воздушный поцелуй.

Она обернулась к Анне, которая как раз переобувалась из кроссовок в танцевальные туфли:

— Спасибо, что согласилась переписаться на среду. С новым расписанием у нас с Ли выпало еще два вечера, которые мы можем проводить вместе.

Занятая застежкой на одной туфле, Анна подняла глаза:

— Ты же знаешь, я с радостью.

Она снова опустила голову и попыталась унять трепет в животе. Это была правда — она была рада пойти на это ради Габи, но это не отменяло легкого чувства беспокойства.

Ведь это были не просто занятия в среду вечером. Это были занятия с Джереми. Ей вспомнился тот вечер Валентинова дня, и пусть прошло уже несколько месяцев, внутри у нее будто что-то перевернулось. И это очень сбивало с толку.

Краем глаза Анна заметила пробиравшегося к ним преподавателя.

— Нам лучше пошевеливаться, — процедила она и потянула Габи к столпившейся поблизости стайке «новичков».

Поначалу Анна сосредоточилась на освоении пары новых шагов, но в какой-то момент сквозь толпу поймала на себе взгляд Джереми. Он кивнул и улыбнулся. Ее внутренний радар-распознаватель Спенсера молчал. Это ободряло, и, кивнув, Анна улыбнулась в ответ.

Но, может, ей не стоило беспокоиться, даже если бы радар сработал? Разве она не говорила Броуди, что не хотела бы оставаться одна до конца жизни? С чего-то надо было начинать. У нее не останется шансов, если она собирается делать ноги всякий раз, как заметит кого-то, кто хотя бы немного ей подходит.

Она осознала, что должна позволить себе открыться этой возможности завести отношения — и даже полюбить — когда-нибудь в будущем, пусть в настоящем это и кажется полным безумием. Спенсер бы не хотел, чтобы без него она увяла и зачахла. А она после его смерти впала в затяжную спячку. Все занятие эти мысли не выходили у Анны из головы.

Когда на часах пробило девять, они поблагодарили своих тренеров, и Анна отправилась за своим пальто и обувью.

— Мы с Ли идем в «Три компаса», — сообщила возникшая рядом Габи. — Ты с нами?

Паб, расположившийся на этой же улице, был обычным пристанищем некоторых учеников после сальсы. Габи иногда заглядывала туда по вторникам, а Анна всегда находила предлог и отправлялась домой. Не дожидаясь ответа, Габи принялась натягивать куртку — она надеялась, что в этот вечер Анна поступит так же.

Анна зашнуровала кроссовки и выпрямилась:

— А ты знаешь, думаю, я пойду. Ненадолго, а потом сразу уйду и оставлю вас вдвоем.

Габи наградила ее ослепительной улыбкой:

— Отлично! Я схожу за Ли.

Вскоре она вернулась в компании своего бойфренда, крепко-накрепко вцепившись в его руку. У Анны больно кольнуло в груди. Они со Спенсером вели себя точно так же, даже спустя несколько лет брака.

На юго-востоке Англии стояла непривычная для начала мая жара, однако в этот день на горизонте маячили разбухшие пурпурные облака, и большую часть вечера моросил дождь. Точно прилипшие друг к другу, Габи и Ли спешили под укрытие «Трех компасов», почти позабыв о присутствии Анны.

Они были у самых дверей паба, когда Габи вдруг замерла.

— О нет, — охнула она, окинув себя взглядом и ощупав руками плечи, — кажется, я забыла в центре свой шарфик, — она с ужасом перевела взгляд на Ли. — Это мой любимый, тот, что ты купил мне на рынке в Кэмден-тауне!

У Ли мгновенно включился режим полицейского.

— Где ты видела его последний раз?

— На одном из серых пластиковых стульев рядом с дверью, — хмуря лоб, вспоминала Габи.

— Вы двое идите, — скомандовал Ли, — а я вернусь и найду его.

— Мой герой, — ласково пролепетала Габи. Он подмигнул, отдал ей честь и трусцой двинулся на поиски.

Анна заметила, как на ходу он улыбнулся двум девушкам, направлявшимся в паб, и, обернувшись к Габи, поняла, что та тоже это видела.

— Все в порядке, — успокоила она Анну, толкая витиевато украшенную застекленную дверь в викторианском стиле, — такой уж Ли есть.

— Понимаю… — ответила Анна. Ли, по всей видимости, был тот еще любитель пофлиртовать.

Лицо Габи приняло серьезное выражение.

— Я знаю, он постоянно откалывает подобные номера, но здесь не о чем волноваться. Он сказал, что теперь он из числа тех женщин, которым нужен только один мужчина.

— Ты хотела сказать, из числа мужчин, которым нужна одна женщина, — усмехнулась Анна.

Габи состроила рожицу:

— Ну да! Я просто хочу сказать, что он мне объяснил, что мне не о чем волноваться. Он мой.

— Это радует, — отозвалась Анна. Как же ей хотелось, чтобы с ним у Габи все срослось.

Когда им подали напитки, они отошли от бара и заняли столик, хорошо заметный от входа, чтобы Ли сразу нашел их. Как и следовало ожидать, вскоре богато украшенные двери распахнулись и в них появился он, размахивая шарфом Габи. Подойдя к их столику и потребовав в награду поцелуй, Ли обвил шарфик вокруг шеи своей девушки и потянулся за ожидавшим его пивом.

— На обратном пути я обнаружил несколько обездоленных, — доложил он после затяжного глотка, — предложил им прийти и посидеть с нами. Надеюсь, вы не против.

Двери паба снова распахнулись, и внутрь вошло порядка дюжины новых посетителей — все члены клуба сальсы. Там был и Большой Джон, и девушка с хвостом, и… Джереми.

Внутри мест на всех не хватило, и кто-то предложил выйти на открытый воздух. Земля была сырая, но дождь уже почти перестал, и облака, должно быть, уплыли прочь, потому что теперь у Анны над головой простиралось темно-синее небо.

Когда они вышли, Анна ожидала, что все разделятся на небольшие группы по интересам. Так было бы легче воспользоваться привычной для нее тактикой оставаться в безопасности на периферии, но Джереми начал рассказывать историю о том, как на отдыхе в Испании его случайно втянули в шоу фламенко, и все собрались вокруг послушать. Как и кое-кто другой, кого Анна хорошо знала, ее приятель легко завоевывал внимание окружающих, увлекал и очаровывал.

Вместе со всеми она смеялась, слушая, как он описывал свои попытки на почти забытом со школьной поры испанском объяснить танцорам, что им стоит выбрать кого-то другого. Она позволила себе немного расслабиться — он разговаривал со всей группой, а потому она не испытывала неловкого чувства, что она особенная и все его внимание сосредоточено лишь на ней. «Не закрывайся», — напомнила она себе. Этого будет достаточно.

На одно мгновение взгляд Джереми задержался на Анне — как раз в тот момент, когда она внимательно разглядывала его лицо, пытаясь решить, что в нем есть такого, что делает его привлекательным. Их взгляды встретились и впились друг в друга — всего на секунду. И хотя за весь вечер радар-распознаватель Спенсера не подавал ни звука, теперь он завел сирену, взвывавшую с частотой сердечного ритма.

«А ну, молчать, — скомандовала она, — под юбку тебе никто не лезет. Я ведь не собираюсь на него запрыгивать. Я просто любуюсь. Издалека».

Вот так она вдруг осознала, что нет ничего такого в том, чтобы любоваться симпатичным мужчиной.

Она еще молода, и это вполне естественно. Сказать по правде, приятно было узнать, что эта жизненно важная ее часть не увяла, не пропала со смертью Спенсера. Прежние желания и потребности по-прежнему на месте, ожидают своего часа.

В какой-то момент толпа все-таки поделилась на кучки. И когда Джереми подошел поздороваться, Анне, захваченной хороводом новых впечатлений, вдруг оказалось некуда скрыться. В самый разгар их беседы о старых фильмах Хичкока небеса разверзлись. Зонтики, установленные в отверстиях по центру каждого уличного столика, безвольно свисали нераскрытыми, не оставляя им никакого укрытия от толстых капель, которые, казалось, так и целились в них, точно крошечные бомбочки.

Большая часть группы, включая Габи и Ли, поспешила обратно внутрь, но Анна и Джереми оказались далеко от дверей в паб, поэтому принялись бегать от столика к столику в попытках найти рабочий зонтик. Первый не хотел открываться, второй отказывался ровно стоять. К тому моменту, как они наконец пристроились под зонтиком номер три, струйки воды стекали у Анны по волосам и лбу. Они с Джереми оба вымокли насквозь.

— Куда надежнее было бы добежать до бара, — заметила Анна, убирая со лба несколько влажных прядей.

Взглянув на нее сверху вниз, Джереми улыбнулся:

— И что бы в этом было веселого?

Анна покачала головой и пожала плечами, улыбаясь в ответ:

— Действительно.

Внезапно в воздухе повисло напряжение. Ситуация перестала казаться смешной. Анна сглотнула и оглянулась на паб.

— Кажется, стихает… — начала она.

— Знаешь, я бы… — одновременно с ней заговорил он.

Оба умолкли.

— Анна, — заговорил он снова, — не хочешь как-нибудь пообедать?

Вот так просто. Без лишних слов. Не ходя вокруг да около. Такой подход Анне нравился, ну или мог бы понравиться, если бы в голове вовсю не гудели сирены и не мигали аварийные огни. Внутренняя система тревоги явно решила наверстать упущенное время. Дрожащей рукой она перекинула через плечо ремешок сумочки. Режим «бей или беги» был активирован, и, поскольку бить Джереми она не собиралась, оставался только один вариант.

«Это не Спенсер».

«Я знаю, заткнись, ладно? Я знаю. Я пытаюсь все уладить».

— Прости… — начала она.

— Мне кажется или я тебя неправильно понял? — мягко, без стеснения переспросил он. В голосе слышалось не обвинение, а любопытство и легкое смущение. — Ну, просто…

Может, Анна и трусиха, но она была не настолько жестока, чтобы врать ему на этот счет. Она покачала головой.

— Нет, — прошептала она, — тебе не показалось.

— Но?..

— Ты хороший, — безнадежно зазвучал ее голос, — ты вообще первый, на кого…

Тут она замолчала, не находя в себе достаточной смелости. На мгновение она потупила взгляд.

— Но я еще не готова, — договорила она, снова поднимая на него глаза. — Пока нет.

— Понимаю, — мягко сказал он. От теплоты в его взгляде ей захотелось плакать.

— Мне жаль, — призналась она.

Он кивнул. Не потому, что считал, что ей и в самом деле было за что извиниться, а в знак того, что он ее понял.

— Все хорошо. Не буду притворяться, что я могу понять твои переживания, но я понимаю, с чем связаны твои сомнения.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она.

Он снова кивнул, затем повернулся и зашагал через дворик паба, на ходу поднимая воротник своей куртки. Подойдя к двери, он еще раз кивнул ей на прощание и исчез внутри. Она смотрела ему вслед, обхватив себя руками. Дождь кончился так же внезапно, как и начался.

Несколькими секундами позже появилась Габи.

— Это был Джереми? Вы тут были совсем одни? — посыпала она вопросами, плохо скрывая свое ликование.

— Да, — ответила Анна, продолжая смотреть в прежнем направлении. Внутри почему-то было пусто.

— И?

Анна повернулась и направилась к воротам, ведшим прямиком на улицу:

— И ничего.

Броуди въехал на парковку большого супермаркета в Тотнесе. Было семь тридцать утра понедельника — пожалуй, один из самых спокойных часов на неделе, когда можно выбраться за продуктами. Однако он приехал не за продуктами. Не совсем.

Он проехал мимо аккуратных парковочных рядов, расположенных ближе к магазину, где большинство мест было занято, и остановил свой «лендровер» в самой середине пустых рядов в дальнем конце парковки. Заглушив двигатель, он остался сидеть — оценивал самочувствие.

Дыхание было ровным. Головная боль и звон в ушах отсутствовали. Пульс был слегка учащен, учитывая, что он был весьма крепким парнем, но не зашкаливал. «Так, хорошо, — заключил он про себя, — порядок».

Он бросил взгляд на книгу, лежавшую на пассажирском сиденье: «Панические атаки и агорафобия: практическое руководство». После случившегося в магазине Моджи он неделю решался заказать эту книгу, еще две потребовалось на то, чтобы заставить себя ее открыть, и вот теперь он уже около месяца почитывал ее время от времени.

Первые главы, посвященные заботе о себе, показались ему пустыми, поэтому их он пропустил. Питался он хорошо, за собой следил, раза четыре в неделю выходил на пробежку. Ничего нового там бы не рассказали. Пропустил он и следующие несколько глав психотрепа, где среди рекомендаций был совет завести дневник. Он им что, тринадцатилетняя девчонка? Кроме того, всякий раз, когда он брал в руки ручку, случалось одно и то же. Все мысли пропадали, и единственное, что он мог, это просто пялиться на пустую страницу. Сомнительная терапия.

Его внимание привлекло другое — раздел, начиненный практическими советами и упражнениями. «Систематическая десенсибилизация» — вот на чем он наконец остановился. В ней хотя бы был смысл: намеренно помещайте себя в ситуацию, которая прежде вызывала панику, но делайте это дозированно, решайте задачу по кусочкам, и таким образом вы постепенно научитесь сглаживать воздействие некоторых панических триггеров.

Этот супермаркет казался само собой разумеющимся местом. Первый приступ случился у него именно здесь — посреди секции свежих продуктов. В тот момент ему показалось, что он умирает. Он был уверен, что у него либо сердечный приступ, либо инсульт, что в ту секунду в его мозгу что-то лопнуло и, распоров сознание, принялось уничтожать нейроны, нанося невообразимый вред. Остальные покупатели хмурили брови и выказывали явное неодобрение, решив, что он находится под воздействием чего угодно, только не собственных переживаний.

Возвращение сюда не вызывало в нем откровенного восторга, однако он определенно испытывал некоторое возбуждение вперемешку с тревогой. В местных фермерских магазинах, куда он привык обращаться, всегда было отличное мясо, свежие домашние продукты и кое-что из бакалеи, но, если хотелось экзотики, удача от него отворачивалась. Вот и теперь он уже несколько месяцев мечтал о тайском зеленом карри. У него были все нужные травы и специи. Недоставало лишь рыбного соуса, последняя бутылка которого кончилась почти год назад. И чем чаще он об этом вспоминал, тем сильнее ему хотелось этого тайского зеленого карри.

План был прост: всего три пункта. Несколько приемов, взятых из книги, в сочетании со строгим внутренним уговором должны были помочь. Он ведь не собирался закупаться по-крупному, с час колеся по магазину и набивая тележку продуктами. Всего одна бутылочка рыбного соуса. Пять минут, туда и обратно. С этим он точно мог справиться.

Иначе что дальше? Если он не сможет? Если ему не удастся себя перебороть? Жить как отшельник в своем продуваемом всеми ветрами маленьком домике на болотах, превращаясь в старого седого чудака?

До некоторых пор он мало размышлял о будущем, во всяком случае в долгосрочной перспективе. В категориях лет и десятилетий, а не просто дней и месяцев. Но, послушав, как Анна рассуждала о своей жизни, полной пока не исписанных страниц, он вдруг задумался о своей.

Представляя книгу собственной жизни, он не видел пустых страниц, жаждавших прикосновений пера. Книга была наглухо захлопнута. Запечатана. Спрятана в пыльный ящик и забыта. Это заставляло его чувствовать себя трусом.

И вот он был здесь. День первый. Шаг первый. Он должен был это сделать.

Пульс подскочил, стоило ему об этом подумать, затем пошел рысью, но Броуди не позволил ему себя остановить. Он сделал глубокий вдох и потянулся к дверной ручке.

Первую половину пути по автостоянке он благополучно преодолел. Прибегнув к помощи воображения, поверх окружавшей его реальности он рисовал место, которое не внушало страха. Дешевые кустарники и тонкие деревца между рядами машин обернулись в утесник и папоротник. Разбросанные по парковке в окружении пустовавших мест машины стали обтесанными непогодой валунами. Дорожный шум, долетавший с пролегавшего всего в двадцати футах от супермаркета шоссе, превратился в завывание ветра между каменистыми холмиками на вересковой пустоши.

Однако чем ближе он подходил к магазину, тем труднее становилось поддерживать в голове воображаемую картинку. Больше всего его отвлекали звуки: шум колес тележек и голоса детей, скуливших в них, хлопанье дверей машин. Он уже совсем от этого отвык.

Добравшись до входа — большого прямоугольного отверстия, нежели двери в привычном смысле, — он был вынужден остановиться, закрыть глаза и перевести дыхание. Мимо него проходили другие покупатели; он ощущал легкий ветерок от их перемещений, но пытался не обращать на это внимания, силясь сосредоточиться на дыхании под счет. Вдох, два, три… Выдох, два, три…

Он открыл глаза, про себя продолжая считать. Он был в шаге от пропасти своей паники. Но ведь так все и задумывалось, не так ли? Подтолкнуть себя, приблизить к границе комфортного состояния, но не переходить черту.

Невидящим взглядом он смотрел перед собой, стараясь ни на чем не концентрировать внимание, затем поднял голову и сосредоточился на первом, что попалось на глаза, — выставочном стенде, сплошь уставленном дисками с экшн-блокбастером, который стал хитом прошлого лета. Он сосчитал все ячейки до единой, и вот, когда все его мысли заполонили цифры, вытеснив панический зуд, он двинулся прямиком к стенду. Судя по ощущениям, он балансировал на канате, протянутом от края утеса в самый горизонт.

Прошло, должно быть, всего несколько секунд, и он наконец ухватился за картонный уголок стенда. Он снова пошатывался на краю обрыва, то и дело норовя сорваться вниз. Он не сводил глаз с дисков, но, несмотря на это, все его чувства обострились до предела. Он различал грохот колес тележки в соседнем проходе. Кожу слегка покалывало, дыхание перехватило. Вокруг было почти пусто — всего несколько решительных ранних пташек отправились за покупками до начала утренней суеты, однако он себя чувствовал так, будто оказался в битком набитом, переполненном центре города.

Стоя на своем обрыве, он чувствовал, как ноги его ласкает воздух, холодный и манящий. Он ощутил даже, как по склону покатились галька и щебень, когда этот обрыв под ним начал осыпаться.

«Вперед, — скомандовал он себе. — Это же супермаркет, ради всего святого, здесь только морковь и сельдерей, булочки с изюмом и банки с супом, это не поле боя. Иди дальше. Просто не останавливайся. Добудь то, что тебе нужно».

Он поставил коробку с диском обратно, неловко вставив его в картонную ячейку, и направился в конец прохода к задам магазина. Там он свернул, двигаясь поперек рядов стеллажей, осматривая полки в поисках намека на какие-нибудь азиатские продукты — кокосовое молоко, лапша, темные бликующие бутылки соевого соуса, — но ничего похожего на то, что он искал. Он подошел к месту, где находил их прежде, но на полке оказались одни печеные бобы и лотки с лапшой быстрого приготовления. Казалось, кто-то нарочно все поменял местами, чтобы сбить его с толку.

Он уставился на банку спагетти с сосисками и вдруг, резко выставив руку вперед, уперся в полку — такой хваткой, что металлические края впились в пальцы.

«Сосредоточься, Броуди. Сосредоточься».

Взгляд не мог сфокусироваться ни на одном стоящем перед ним на полке предмете. Все цвета и формы слились в одно. Вслепую он поковылял к другому проходу, периодически останавливаясь, когда чувствовал, что надо перевести дыхание. По какому-то странному, словно подстроенному свыше, стечению обстоятельств он вдруг обнаружил, что смотрит прямо на маленькую стеклянную бутылочку с кислой коричневой жидкостью, на этикетке у которой изображен извивающийся дракон.

Рыбный соус.

Схватив с полки, он прижал его к себе и облегченно прикрыл глаза. Переполнявшая его радость триумфа, казалось, была бы не многим больше, если бы ему одним прыжком удалось покорить Эверест. И вот он уже собирался открыть глаза и направиться к кассам в передней части магазина, как позади него раздался ужасный грохот. Бутылочка выскользнула из его потных рук, и он едва успел ее поймать в последнюю секунду, прежде чем она готова была уже разбиться об пол.

— Прости, дорогой, — весело сказала женщина, стоявшая в нескольких футах от него, — эти тележки живут своей жизнью! — и она принялась подбирать банки с побегами бамбука и водяными каштанами, которые только что сбила с полки.

Броуди едва ли обратил на нее внимание. Он, конечно же, промолчал. Все вокруг него таяло, как бы отдаляясь, и при этом оставаясь совсем близко, по коже побежали мурашки, и ему показалось, что он вот-вот задохнется.

Он повернулся и устремился по проходу. Вот и кассы, но, достигнув их, не остановился, а просто промчался мимо, продолжая сжимать в кулаке бутылочку рыбного соуса и направляясь дальше, к зияющему отверстию выхода, к солнечному свету и свежему воздуху.

Он уже почти выбрался, как вдруг на него обернулся охранник.

— Он не заплатил! — вопил голос позади него.

— Эй! — окликнул его охранник и ринулся следом.

Порывшись на бегу в заднем кармане, Броуди вытащил банкноту в двадцать фунтов и бросил ее в сторону охранника.

— Простите! — прокричал он через плечо. — Не могу ждать!.. Срочное дело!

Озадаченный охранник наклонился и, подобрав скомканную бумажку, посмотрел Броуди вслед. Но Броуди этого не видел. Он был слишком занят, пересекая безжалостный асфальт автостоянки, который, казалось, расширялся и растягивался, как все дистанции в кошмарах про преследования. Его мысли были только о том, как бы вернуться к своей машине, забраться внутрь и запереть дверь.

Броуди сидел в кресле, глядя на пляшущее в камине пламя, и слушал голос Анны. Когда они только начинали общаться, звонки имели больше спорадический характер, но теперь, по истечении почти двух месяцев, последние две недели их разговоры стали чаще и регулярнее.

— Я попробовала заставить себя выйти из зоны комфорта, стать более общительной. Ну, как-то открыться миру, — делилась она. — Говорят, это должно мне помочь.

Было похоже, что они с Анной преследовали схожие цели. Броуди мгновенно вспомнил тот ужас, с которым мчался по автопарковке супермаркета в Тотнесе чуть раньше на этой неделе, и почувствовал, как его с ног до головы окатило жаром. Хотелось бы, чтобы ей повезло больше.

Этим вечером он вскрыл свой двадцатифунтовый бутылек рыбного соуса и сделал то дурацкое тайское карри. Пока Броуди готовил, блюдо источало изумительный аромат, но стоило ему сесть за стол перед тарелкой пышного жасминового риса с ароматным соусом и вооружиться вилкой, как стало понятно, что съесть это не получится. Полный провал. Вкус карри теперь будет вечно напоминать ему о его позоре.

Очередной пункт, который стоило вычеркнуть из списка того, что доставляло ему удовольствие. Очередная неприятность, которую стоило избегать. Его задело, что, пока мир Анны все расширялся, его мир продолжал сужаться, норовя и вовсе исчезнуть.

— И как вы себя чувствуете? — поинтересовался он, не сумев скрыть в голосе легкий цинизм, приправленный сарказмом.

— Ох! — вот и все, что смогла из себя выдавить Анна.

В трубке послышался неясный шорох, и он представил, как она сидит за кухонным столом и кладет голову на его гладкую поверхность, ощущая лбом приятную прохладу дерева.

— Хорошо, не правда ли?

Послышалось новое шевеление, и он понял, что она поменяла положение, чтобы было удобнее разговаривать.

— Все не так ужасно, — начала она. — Не совсем. Просто… — она запнулась, подбирая нужное слово, — по-другому. А когда по-другому, это трудно. Порой утомительно, порой даже чересчур. Понимаете, что я имею в виду?

К несчастью, он понимал это даже лучше нее.

— Да.

Он услышал улыбку облегчения в ее голосе.

— Знала, что вы поймете.

Ему нравился этот звук. Легкая перемена ее тона, когда у нее получалось выразить то, что хотелось; радость от того, что удалось открыться другому и при этом встретить принятие и понимание. И ему нравилось быть частью этого процесса, даже если от него требовалось всего лишь сидеть и слушать. Но в его сжимавшейся вселенной тот факт, что он мог сделать хоть что-то положительное, особенно для кого-то другого, был редким благословением.

— У моей подруги Габриелы новый парень, — продолжала она. — И сейчас она на той стадии, когда все, что он делает, прекрасно, когда каждая его мысль — это откровение мудрости масштабов Эйнштейна.

Броуди хрипло рассмеялся:

— Теперь я понимаю, что вы имеете в виду под словом «утомительно».

Анна рассмеялась в ответ, и он почувствовал, как остатки того нервного чувства, которое мучило его с тех пор, как он вспомнил случившееся в супермаркете, попросту растаяли.

— Но ведь так все и должно быть, верно? — добавила она. — Когда все только начинается? Это то, что тебе полагается испытывать. И мне стало бы грустно, если бы у Габи происходило как-то по-другому, но… Я покажусь вам ужасной подругой, если скажу это, но вы уже слышали и мои разглагольствования, и бред, и плач, поэтому ничего страшного, — она снова поменяла положение. — Отчасти проблема заключается в том, что они такие… такие…

— Мерзкие? — предложил Броуди.

Анна сдавленно захихикала.

— Нет, — опомнилась она, — я не должна смеяться. Я же говорила, что я ужасная подруга. Просто они такие влюбленные. И я за нее рада, правда, потому что она этого заслуживает, но…

— Это напоминает вам о том, что вы потеряли, — договорил за нее Броуди.

— Да, — прошелестела она.

С минуту они оба молчали, слушая тишину на противоположных концах провода.

— Я знаю, что есть люди, которые снова заводят семьи после смерти супруга, — снова заговорила она, — но, кажется, это не мой случай. Это так же логично, как дата, заученная на уроке истории, или закон гравитации, просто я никак не могу принять это здесь… — Броуди уловил слабый стук, будто ладонью или кулаком похлопали по одежде, — в своем сердце. Как вообще я могу снова стать прежней? Вы понимаете, о чем я говорю?

Броуди опустил взгляд на Льюиса, как обычно мирно дремавшего перед камином, еще чуть помедлил, сделав глоток виски.

— Я вас понимаю, — это все, что он мог сказать. Сейчас было неподходящее время для объяснений.

— А вы что скажете? Вы когда-нибудь женитесь?

Он потянулся к стоявшему рядом столику и взял с него стакан виски, почувствовав в руках его приятную тяжесть.

— Я так не думаю, — ответил он. В ту минуту уж точно. Найти нового спутника жизни не так-то просто, если при каждой попытке вступить в контакт с незнакомым человеком ваши колени превращаются в желе и вас тошнит.

— Вам одиноко? Мне — да… Хоть я и не могу представить в своей жизни кого-то еще, я понимаю, что мне не нравится, когда в ней вообще никого нет.

Броуди вздохнул. До звонков Анны он даже не задумывался, одиноко ему или нет, но теперь стало даже интересно.

Он подумал о том, как иногда вечерами входит в свой кабинет и смотрит на лежащий на столе телефон, как пусто делается внутри, когда он так и остается нетронутым и безмолвным, а он не может поделиться тем, что у него накопилось для нее за день.

Но, может, это неправильно. Ведь не должно быть так, что в мире есть всего один человек, с которым можно поговорить по душам, не так ли? Значило ли это, что он одинок?

— Наверно, да… Оказывается. Но я не думаю, что брак — это выход. Я и в первый-то раз не был идеальным мужем.

— Значит, ваш брак не был счастливым?

— Поначалу был, — отвечал он, — но потом… кое-что случилось… Случилась жизнь… а она иногда меняет вас как пару. И иногда после этого вы уже не подходите друг другу так, как прежде. Вы просто ничего не можете с этим поделать.

Анна тяжело вздохнула.

— Даже не знаю, проще это или труднее, — размышляла она, — потерять, когда все хорошо, или потерять, когда все рушится и у вас нет никаких шансов собрать все заново.

Потерять… Ему понравилось, что она выбрала эту формулировку, потому что это значило, что ему не придется врать насчет Катри.

— Я тоже не знаю, — ответил он, глядя в окно. Так далеко за городом уличных фонарей не ставили, свет во дворе тоже не был включен, темнота стояла кромешная. — Но прошлое — в прошлом. Думаю, все, что теперь можно сделать, это двигаться вперед и решать, что делать с остатком своей жизни.

— Все будто бы уверены, что пройдет достаточно времени, и мне вдруг станет легче, — пожаловалась она. — Будто у любви есть срок годности.

— Для некоторых это действительно так, — заметил он, мрачно глядя на пляшущие в камине языки пламени. — Может, вам просто очень повезло, — он сделал еще один глоток виски — достаточный, чтобы теперь почувствовать в горле его обжигающий эффект, — а может, если вы действительно хотите когда-нибудь завязать новые отношения, вам надо просто признать, что в вашем случае на это требуется немного больше времени. Вас никто не станет за это судить.

— Вот только иногда кажется совсем наоборот, — скорбно ответила она, — особенно, когда нет никаких… вариантов… на горизонте… Стоит ли мне за ними гнаться?..

— Вариантами? — отозвался он, его голос прозвучал низко и грубо.

— Мужчинами, — просто ответила она.

Пульс Броуди участился. На этот раз это было связано не с очередным приступом паники, а с мыслью об Анне. И этих ее вариантах.

— На прошлой неделе кое-кто пригласил меня пообедать, — сообщила она — так тихо, что он едва расслышал.

Броуди не шелохнулся, не издал ни звука. Он совершенно не знал, как на это реагировать.

— Я говорю, что хочу двигаться дальше, что хочу перестать чувствовать себя такой несчастной, но хочу ли я этого? На самом деле?

— Ответ знаете только вы, — сказал он, очерчивая кончиком пальца край стакана. Он прочитал столько книг о скорби, что уже стал настоящим экспертом по этой теме — по крайней мере, это он так считал. Когда дело доходило до практических действий, дела у него шли не так хорошо. Однако кое-что из того, что он знал, Анне вполне могло пригодиться.

— Нет ничего абсолютно черного или белого. Эмоции… жизнь… все многогранно. У скорби есть разные стадии, и у каждого свой путь. Нельзя никого судить за то, какую он избирает дорогу или насколько она далека.

— Наверно, — устало отозвалась Анна.

— И порой, даже когда мы на самом деле чего-то хотим, — добавил он, и в его голове снова возник образ светящегося выхода из супермаркета, — мы умудряемся сами ставить себе палки в колеса.

— Вы хотите сказать, что это и есть то, что я делаю? Ставлю себе палки в колеса?

— Я не знаю, — осторожно произнес он. — Наверное, окончательно станет ясно, только когда вы сходите на это свидание.

— Но я не иду на это свидание, — сообщила Анна в порыве нервного смеха, — я сказала нет.

Броуди почувствовал волну облегчения. Он перестал крутить стакан в руках и допил свой виски, напоминая себе, что никоим образом не имеет права даже мысленно посягать на Анну. Она была другом, просто голосом на том конце телефонной линии — не больше.

«Ты просто помогаешь ей обрести свое счастье», — успокаивающе заметил тонкий голосок у него в голове, и Броуди решил с ним согласиться. Он просто хотел защитить того, кто был ему дорог. Ни больше ни меньше. И Анна была ему дорога. А как иначе? На данный момент она была единственным человеком, с кем он поддерживал постоянное общение, если, конечно, не считать Моджи, которую он видел всего дважды за последние шесть месяцев.

— Кто он? Тот мужчина, который вас пригласил?

— А, просто парень с занятий по сальсе…

— Вы танцуете сальсу? — брови Броуди взлетели вверх. Он представлял, как Анна может сидеть, уютно свернувшись с книгой у окна, или долго гулять по парку, но уж точно не танцевать сальсу.

Анна мягко рассмеялась:

— Габи уговорила меня на это несколько месяцев назад. Она из числа тех, кто считает, что мне следует наполнить жизнь новыми впечатлениями. И на сальсе мы, кажется, застряли надолго. Хотя… должна признать, что большинство вечеров я бы скорее просидела у камина с какой-нибудь хорошей книгой.

Броуди расплылся в торжествующей улыбке.

— Почему вы ответили нет? — он решил не совать нос в чужие дела, но в этот раз просто не успел себя остановить, и вопрос вырвался сам.

Она вздохнула:

— Я не знаю, правда…

Броуди обнаружил, что это был не тот ответ, который он ожидал услышать. Хотелось бы, чтобы она сказала, что парень с сальсы был уродливым или невыносимо скучным или что у него ужасно пахнет изо рта.

— Джереми милый, — задумчиво продолжала она.

«Джереми? Черт возьми».

— Он душа компании, уверенный и веселый… и он отлично танцует.

«Какой же молодец этот чертов Джереми», — хотел сказать Броуди, но предпочел оставить рот плотно закрытым. Ведь, в конце концов, она ему отказала. Значит, все-таки в этом парне что-то не так.

— Но…

— Что «но»? — буднично спросил он.

— Он не Спенсер, — наконец устало, но непреклонно заключила она. — Просто он не Спенсер.

«И ты тоже, — напомнил Броуди самому себе. Не валяй дурака. Ты просто слишком истосковался по приятной беседе. Немудрено, что теперь ты увлекся. Обычная человеческая психология».

— Броуди?

Оторвав его от мыслей, она вернула его к реальности.

— Мм…

— Как думаете, может, нам как-нибудь пообщаться по «Фейстайму» или «Скайпу»? Мне бы очень хотелось вас увидеть.

Броуди сидел точно оглушенный. Он не ожидал, что она может об этом спросить, что, вероятно, было странно, учитывая, что теперь в этих способах общения не было ничего необычного.

— Э-э… У меня на телефоне нет этих приложений.

— Но вы можете их загрузить, ведь так? — на мгновение она умолкла. — Если захотите.

— Я не знаю, — отозвался он, отвечая сразу на обе реплики, пусть он и был единственный, кто это понимал, — мой телефон очень простенький. И здесь не очень хороший сигнал, — а теперь он еще и оправдывался. Почему?

— Ну ладно, — ответила Анна, — это была просто идея. Можем поговорить об этом как-нибудь в другой раз. В любом случае… мне пора. Уже почти час, а мне вставать в семь. До звонка, Броуди. Благодарю за этот разговор — как всегда.

— Доброй ночи, Анна. И, как всегда, не за что. Вам нет нужды меня благодарить. Мне нравится разговаривать с вами.

Он услышал, как она улыбнулась, ответив:

— Мне тоже нравится с вами разговаривать.

И она отключилась, оставляя после себя теплое чувство в его груди, но вместе с тем и озадаченность. Почему вдруг его первоначальная реакция на видеозвонок с Анной состояла в том, чтобы сопротивляться этой затее? Он встал, взял свой стакан и положил телефон на свое место на столе. Это вовсе не значило, что ему не хотелось увидеть ее лицо, это уж точно, так в чем же было дело?

Льюис, который еще несколько мгновений назад лежал с таким видом, что, проедь мимо него автопоезд, он бы и носом не повел, тут вдруг вскочил и устремил на Броуди внимательный и полный надежды взгляд.

— Вперед, юноша, — позвал Броуди по пути из кабинета, гася за собой свет, — последняя на сегодня пробежка по саду только для вас.

Ожидая у задней двери, Броуди разглядывал ночное небо. Их с Анной отношения начались исключительно с голоса, и это его вполне устраивало, так почему бы не продолжать в том же духе? Вдобавок это, вероятно, было бы разумно, учитывая правила, которые они установили: знать друг о друге лишь имя и приблизительное местоположение.

«Да, разумно, — согласился он сам с собой, когда Льюис рысцой вернулся на лужайку и пробежал мимо его ног обратно в теплый дом. — Очень разумно. И нисколько не трусливо».

Анна продолжала смотреть на потухший экран своего мобильного. Ее грела мысль, что когда-нибудь они с Броуди могли бы созвониться по видеосвязи. Ему всегда удавалось убедить ее взглянуть на мир с положительной стороны, было бы здорово увидеть — а не просто услышать — его улыбку.

Она вздохнула, заново проигрывая в голове их разговор, пока ныряла ногами в пристроившиеся напротив ее дивана тапочки.

Сама того не осознавая, она до сих пор испытывала вину за то, что отказала Джереми, но теперь, после разговора с Броуди, уже меньше сожалела о своем решении. Она не была эгоисткой и поступила правильно. И в пользу Джереми в том числе.

Анна зевнула и, прикрыв рот ладонью, крепко зажмурилась; после потянулась, чтобы снять напряжение с плеч и спины, и свернулась калачиком в углу своего большого мягкого дивана. Уже действительно поздно, и она в самом деле устала, но теперь, под впечатлением от собственной идеи, не была уверена, что хочет спать. Душа ее после разговоров с Броуди всегда обретала покой и равновесие, и вместе с тем ощущался мощный прилив сил.

Она снова взяла в руки телефон, чтобы проверить будильник на утро, и на глаза ей попалась иконка «Фейсбука». Последнее время она игнорировала социальные сети и все-таки время от времени заходила поставить маленькие синие метки «мне нравится» на постах знакомых, с которыми давно не общалась и еще дольше не виделась. Она открыла приложение и пролистала ленту новостей, притормаживая на фотографиях питомцев и язвительных карикатурах, но чуть ускоряясь на улыбающихся парочках и малышах.

Собственно, поэтому ей не хотелось наведываться туда чаще. Что бы она там разместила? Ну, красивый дом. Вот только где люди? Где все эти улыбки? После воскресного обеда можно было даже не мечтать, что Гейл станет позировать для совместного селфи.

Она уже собиралась пролистнуть фотографию какого-то младенца со сморщенным послеродовым личиком, тщательно укутанного в одеяло кремового цвета, как вдруг что-то заставило ее остановиться. Возможно, мелькнуло что-то знакомое в имени над постом, хотя она сознательно их не читала.

О боже мой! Не может быть… Она ткнула на фото, чтобы его увеличить.

Сомнений не было. Фотографию опубликовал Скотт Барри, и подпись под фотографией гласила: «Везем нашего паренька из роддома домой». Опубликовано в начале недели. Но это ведь на две недели раньше, чем планировали! Она только в прошлое воскресенье видела Скотта и Терезу на семейном обеде, и никаких признаков того, что на следующий день Тереза собиралась рожать, не было. Хотя надо признать, что Анна понятия не имела, что это могли быть за признаки.

Телефон выпал из рук на колени. Четыре дня назад? Почему ей никто не позвонил? Почему ей никто не сказал?

Она снова схватила телефон и вгляделась в фотографию ребенка.

Спенсер. Они назвали его Спенсер.

К горлу подступил ком, и она расплакалась большими, горькими и липкими слезами. Затем стерла их, отчаянно пытаясь рассмотреть фото, найти хоть какое-то сходство, но это личико ребенка было таким свежим, таким новым — в нем едва ли был намек на собственную идентичность, не говоря уже о сходстве с кем-то другим.

И что ей теперь было делать? Ничего удивительного, что в безумной спешке схваток, родов и бессонных ночей у Скотта с Терезой просто никак не дойдут руки, чтобы кого-то оповестить. Или руки не доходят оповестить именно ее.

Еще несколько секунд она сидела, одолеваемая неприятным ощущением от возникшего подозрения — слегка тянуло внизу живота, но потом сама себе скомандовала перестать глупить. У них было много дел и мало времени на сон. Они наверняка думали, что уже всё ей рассказали.

Но в таком случае у них логично мог возникнуть вопрос, почему она их еще не поздравила. Анна сдвинула брови. Она не знала, как поступить. Обычный комментарий под постом, намекающий на их промах, прозвучал бы как укор, но и молчать не хотелось. Это тоже было бы грубо. Они могут подумать, что ей стало завидно.

Ох… видимо, поэтому ей ничего и не рассказали.

Скотту и Терезе порой бывало неловко за некоторые слова и действия, подчеркивавшие, что у них по-прежнему есть то, что она потеряла, но ей и в голову не приходило, что они могут не сказать ей о рождении ребенка, особенно учитывая данное ему имя. Хорошо бы, они не стали думать, что она завидует, хотя так оно и было — совсем немножко.

Она закрыла глаза и прижала телефон к груди. Не немножко, Анна. Хватит себя обманывать. Ей так хотелось иметь то, что было у них, что порой она испытывала настоящую физическую боль. Но ведь это не означало, что нельзя порадоваться с ними их счастью.

Смахнув еще одну заблудившуюся слезинку, она активировала телефон. Нет, оставлять комментарий под постом в «Фейсбуке» — это слишком обыденно, слишком безразлично. Звонить посреди ночи — тоже идея так себе. Лучше написать сообщение. Лишь бы они ее правильно поняли.

Она быстро набрала текст, в котором поздравляла свою невестку с рождением прекрасного сыночка, добавив, что была бы счастлива зайти и познакомиться с ним в следующие выходные. Если, конечно, они настроены принимать гостей.

— Спасибо огромное! Они великолепны! — Тереза вынула из оберточной бумаги пару купленных Анной комбинезончиков и слегка поболтала в воздухе. — Правда, пока великоваты!

Анне и эти-то казались слишком крошечными, однако она согласно закивала. Все ее внимание захватил теплый розовый сверток у нее на руках. Малыш внимательно разглядывал серо-голубыми глазками ее лицо и по-всякому шевелил губками своего маленького ротика. Трудно было понять, намеренно ли он пробует новые навыки или это получается непроизвольно.

— Ничего, что он у тебя? — осведомилась Тереза. — Если что, могу его забрать.

Анна криво усмехнулась и взглянула на свою невестку на другом конце комнаты.

— Это я должна спрашивать: ничего, что он у меня? — поправила Анна. — Я ведь в этом деле вообще чайник.

Тереза кивнула:

— Признаться, я даже рада. Он замечательный, и, с одной стороны, я просто не могу на него наглядеться, но с другой… Скажем так, теперь я понимаю, как себя чувствуют дойные коровы. Этот мальчуган постоянно голоден!

— Сколько он весил, когда родился? — поинтересовалась Анна, слегка покачивая ребенка, потому что тот начал извиваться.

— И трех кило не набралось, — со скептическим видом ответила Тереза, — что было странно, учитывая то, сколько я с ним проходила! Я-то думала, что тех, кто поменьше, легче рожать.

— Были долгие роды?

— Разве Гейл тебе не рассказывала?

— Э-э-э… не то чтобы, — Анна сделала вид, что особенно увлечена игрой с малышом в гляделки, избегая встречаться взглядом с невесткой.

— Ну и дела! — возмутилась Тереза, еще глубже откидываясь в подушки своего кресла. — А Ричард все шутит, что она готова останавливать прохожих, чтобы дать им подробный отчет о родах с последующим полным обзором его жизнедеятельности.

Анна издала какой-то неопределенный звук и продолжила строить выразительные лица своему племяннику.

— В чем дело? — насторожилась Тереза. — Анна?

— Э-э-э, ну… вообще-то она не звонила, — слегка поморщившись, призналась Анна. — А может, звонила, но я, должно быть, пропустила.

Тереза нахмурилась:

— Странно. Мы со Скоттом были так измотаны, и он попросил родителей поделиться новостью.

Анна постаралась улыбнуться как можно искреннее:

— Наверное, просто возникла путаница из-за всего этого волнения.

Тереза поджала губы:

— Ты ведь не думаешь, что она, ну знаешь… сделала это нарочно?

Ребенок в руках Анны заворочался, но все ее внимание было сосредоточено на Терезе.

— Нет, — медленно покачала головой она, игнорируя неприятное чувство в животе. — С чего бы ей было решить мне этого не рассказывать?

Будто понимавший каждое слово, маленький Спенсер, который вертелся теперь все сильнее, вдруг открыл ротик и издал пронзительный визг. Анна тревожно взглянула на Терезу. Ее невестка расстегнула рубашку и с усталым выражением лица протянула к ней руки:

— Ну, что я говорила… Дойная корова! — наконец ребенок мерно зачмокал, и Тереза, расслабившись, улыбнулась Анне: — Ну все, застряла здесь на ближайшие полчаса — в лучшем случае!

— Слушай, раз уж Скотт сбежал в «Сейнсберис», хочешь, я сделаю тебе чай?

— Думала, ты никогда не предложишь, — улыбнулась Тереза.

Анна улыбнулась в ответ и пошла на кухню.

— Значит, дело не только во мне. У тебя тоже с ней трудности, с Гейл? — спросила она, когда вернулась в гостиную.

Тереза вздохнула и опустила глаза — проверить своего сына.

— Я терплю ее ради Скотта. Знаю, она порой перегибает, но в целом она безобидная. Я просто на этом не зацикливаюсь.

Анна села на диван, сцепив руки в замок на коленях:

— Как тебе это удается?

На том семейном обеде после инцидента с волованами она еще как-то сумела сохранить хладнокровие, но оказалось, что дать совет «не реагировать» было куда легче, чем его исполнить.

Тереза на мгновение задумалась, лениво поглаживая пушок на макушке младенца:

— Дело в том, как ты это воспринимаешь. Без Гейл Скотт не был бы моим Скоттом. Он гораздо больше похож на нее, чем на своего отца, — только в разбавленном виде. Он спокойный, решительный, не слишком напористый, но именно из этого он черпает свой драйв.

Анна отхлебнула чай.

— Наверно, ты права. Я всегда думала, что Спенсер пошел в отца: спокойный, любит повеселиться, но у него тоже есть этот драйв, который и сподвиг его рискнуть и последовать за своей мечтой.

Анна вдруг осознала, что, будь Спенсер в точности как его папа, он мог бы до самой пенсии преспокойно просидеть в середнячках на одной должности, как и Ричард. По-видимому, свои амбиции, свой творческий потенциал он унаследовал от матери — хоть это и не так очевидно. Неужто Гейл тоже мечтателиница? Едва ли.

Тереза приподняла сонного малыша так, чтобы его подбородок оказался у нее не плече, и хорошенько потерла его по спинке. Через пару мгновений он издал булькающую отрыжку.

— Интересно, каким вырастет этот маленький человечек? Как я или как Скотт? Или просто унаследует что-то от нас обоих, составив свое, ни на кого не похожее сочетание? — она смотрела на сына с такой любовью — Анна едва могла удержать слезы. — И оно уже в нем, — добавила Тереза, — все необходимое в нем уже заложено, но пройдет еще много лет, прежде чем все это проявится и даст свои плоды.

«Как прекрасно, — подумала Анна, — наблюдать за тем, как человек постепенно раскрывается».

Тереза перехватила взгляд Анны. В ее голосе послышалась хрипотца:

— Я столько раз ловила себя на мысли, что хотела бы, чтобы он был как его дядя.

Анна ничего не ответила. Она лишь слабо улыбнулась и подошла обнять свою невестку. На всякий случай, чтобы не разводить девчачьи слюни, маленький Спенсер предпринял самый мужской поступок, какой смог придумать, и разразился громкий пуком. Анна с Терезой переглянулись и прыснули от смеха.

Тереза приподняла его и расстегнула пару кнопок на его ползунках, чтобы заглянуть и проверить масштабы бедствия.

— Вот дерьмо! — с досадой заметила она. — В буквальном смысле. Все выплеснулось из подгузника и вытекло чуть не на половину спину, — она скривилась. — К этому я пока совсем не привыкла, — добавила она, вставая и презрительно глядя на сына. — Дай-ка я сменю ему подгузник. Это уже третий раз за сегодня, а еще даже не полдень!

Только Анна снова присела, раздался звонок в дверь.

— Открой, пожалуйста, — попросила Тереза, поднимаясь по лестнице. — Наверно, очередная доставка цветов.

Но за дверью Анну ожидал вовсе не букет — открыв ее, она лицом к лицу столкнулась со своей свекровью.

— Ого! Это ты? — озвучила Гейл мысли Анны. — Где Тереза? Где малыш?

«И вам здрасьте», — подумала Анна, провожая взглядом проследовавшую мимо Гейл, но промолчала, вспомнив слова Терезы. Возможно, склони она голову под нужным углом и приглядись повнимательнее, она бы смогла заметить в Гейл тот самый отголосок Спенсера. Тогда желание ее придушить несколько бы поутихло.

Ричард вошел следом, как обычно обвешанный сумками. Приветствуя Анну, он приобнял ее одной рукой — осторожно, чтобы не ударить пакетом, очевидно хранившим какой-то приличный улов из детского бутика.

— Дорогая, — обратился он к затылку своей жены, — думаю, ты хотела сказать: «Анна! Какой прекрасный сюрприз!»

— О да, конечно, — машинально бросила Гейл по пути в гостиную. Ричард и Анна не отставали.

— Я ненадолго заскочила их проведать, — объяснила Анна. — Тереза только что ушла поменять ему подгузник.

Словно в подтверждение этих слов, ее невестка уже спускалась обратно.

— А вот и мы, красивые и свежие встречаем бабулю, — объявила она, передавая малыша в руки Гейл, которая, чуть заслышав голос Терезы, мгновенно обернулась и протянула руки вперед.

Светясь от счастья, Гейл принялась убаюкивать внука у себя на руках.

— Он уже так подрос! — изумилась она, оборачиваясь к Ричарду.

— Мы же только вчера его видели. Как тут вообще можно судить о росте?

Но его жена уже вновь сосредоточилась на малыше. Она прошла в гостиную и села в уголок дивана.

— Он так похож на Спенсера, — едва ли не шепотом заметила она.

У Ричарда вырвался один из его усталых, тяжелых вздохов, который, казалось, один лишь и выручал, когда жена начинала немного раздражать.

— Потому что он и есть Спенсер.

— Нет, — возразила Гейл, щекоча малыша под подбородком, отчего тот открыл ротик и широко распахнул глазки, — я говорю про своего Спенсера.

Ричард бросил взгляд на Анну:

— Ты имела в виду «нашего» Спенсера?

И тут Гейл сделала самую странную вещь. На несколько секунд она оторвалась от ребенка и захихикала. По-настоящему захихикала.

— Вот я балда! Ну конечно, я имела в виду нашего Спенсера, — она улыбнулась мужу ничего не подозревающей улыбкой, а затем произошло совершенно невероятное — все ту же улыбку она вдруг обратила к Анне, как бы приглашая присоединиться к общему веселью: — Ну ведь похож, тебе так не кажется?

В этих глазах было столько надежды, что Анна покорно пересекла комнату и вновь оглядела своего племянника. На ее взгляд, на Спенсера он был похож не больше любого другого малыша. Светлые волосики (хоть и с легким намеком на персиковый пушок), голубые глаза и четкое понимание того, как заставить себя слушать и завладеть всеобщим вниманием, где бы он ни находился.

— Наверно, да.

Гейл вновь расплылась в улыбке. Анна уже начинала думать, что этот малыш не человек, а неведомое магическое существо. Казалось, одно его присутствие оказывало на его бабушку просто удивительный эффект. Анна улыбнулась Гейл в ответ. Это оказалось приятно. Обнадеживающе.

Ей просто не терпелось поделиться всем с Броуди. Что касается Габи, то она, при всей ее лояльности к людям, после случая с волованами считала Гейл врагом номер один. Пришлось бы долго ее уговаривать, доказывая, что идея восстановления близких отношений с Гейл имела право на существование.

А вот Броуди… Броуди бы сразу все понял. Он бы просто тихо ее поздравил. Тихо — потому что она просто не могла себе представить, чтобы он мог делать что-нибудь шумно или наспех. Он всегда казался ей таким сдержанным, таким спокойным.

За последнее время она вот уже в который раз задавалась вопросом, кем он был, если не считать тех моментов, когда выполнял роль ее жилетки. Чем, к примеру, он занимался на работе? Она знала, что он любил природу и жил далеко от города, — может, это было что-то, связанное с сельским хозяйством или лесничеством?

Какое-то время Анна наблюдала, как Гейл хлопотливо разрывалась между возней с маленьким Спенсером и наставлениями Терезе о тонкостях использования навороченного молокоотсоса и видеоняни, которые она принесла с собой, но затем взгляд ее метнулся к стрелкам наручных часов.

— Я поеду, — объявила она.

Она пробыла здесь уже часа два, так что наверняка пора было понемногу ослаблять натиск нахлынувшей на Терезу толпы.

— Ну что ж, было приятно тебя повидать, — отозвался Ричард.

Гейл даже оторвалась от Спенсера и с улыбкой присоединилась к его словам. Чудеса не заканчивались.

Проводив Анну до двери, Тереза обняла ее на прощание.

— Только не пропадай, — попросила она, когда они отстранились друг от друга.

— Не буду.

— Я всегда чувствовала, что наши мужья — самая большая ценность в семье Барри, — добавила Тереза, — так что нам, аутсайдерам, нужно держаться вместе.

Она еще разок стиснула Анну в своих объятиях. Та уже направилась к своей машине, как Тереза вдруг крикнула:

— Увидимся в следующее воскресенье?

Анна остановилась и обернулась с явно озадаченным видом.

— Обед у Гейл с Ричардом, — подсказала Тереза.

— Разве мы не договорились, что теперь обедаем только раз в месяц? И следующая встреча только за день до дня рождения Спенсера. Впереди еще несколько недель.

— Ну, да… — смутилась Тереза, — я просто подумала, что мы вернулись к прежнему расписанию.

Анна сильнее сдвинула брови, и Тереза продолжила:

— То есть, мне просто показалось, что в позапрошлый раз у тебя не получилось.

— В позапрошлый раз? — голос Анны взлетел вверх.

Тереза явно смутилась. Она оглянулась в сторону гостиной, откуда доносилось громкое сюсюканье нянчившейся с малышом Гейл.

— Мы обедали второго числа.

Анну бросило в холод.

— Ты хочешь сказать, что вы продолжаете собираться на семейные обеды каждые две недели без меня?

— Нет. То есть, я не знаю… это было всего один раз. Может, Гейл пригласила нас из жалости, потому что я была глубоко беременная, и она хотела спасти меня от готовки?

— Но ты ведь, кажется, только что сказала, что вы собираетесь встретиться и на следующей неделе?

Тереза вздохнула:

— Ну пойми, Гейл хочет как можно больше времени проводить с малышом, — она ненадолго опустила глаза, изучая камни своей дорожки к дому, и снова подняла взгляд на Анну. — Я не думаю, что это было подстроено, правда.

Анна кивнула, чмокнула Терезу в щеку и улыбнулась — плотно стиснув зубы. Взгляд ее оставался холоден. Она повернулась и зашагала к припаркованному на обочине авто.

Когда ранним воскресным утром Броуди стоял, уставившись в лежавший у него на столе блокнот, все внутри него взывало: «Беги!» Ему хотелось сорваться, выбежать из своего коттеджа и, миновав двор, укрыться в стенах своей мастерской. Хотелось взять в руки стамеску и забыться, отдавшись бездумному вырезанию фигурок из дерева.

Но Броуди не сорвался. Вместо этого он выдвинул из-за стола свой стул и сел. Посидев примерно с минуту, он настроился и открыл лежавший на столе блокнот, взял в руки перьевую ручку и прижал ее кончик к странице.

«Пиши, — приказал он сам себе. — Напиши что-нибудь. Хоть что-то!»

Кончик ручки ожил. На бумаге начало появляться слово.

«Боль».

Броуди понятия не имел, откуда оно взялось, но слово было уже перед ним. Не совсем то слово, которое ему бы хотелось читать. Да и думать о нем желания не было. Но это было слово, и душа его наполнилась ликованием вперемешку с легким чувством неловкости. Он снова повел ручку по бумаге.

«Скорбь… Вина… ЯРОСТЬ».

Броуди посмотрел на написанное. Он вдруг осознал, что злится, но не мог понять, на кого. Он попытался снова.

«Прости, прости, прости…»

Колотящееся сердце припустило еще быстрее. А здесь достаточно кислорода? Уверенности не было. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Давай! — скомандовал он вслух. — Хватит уже. Напиши хоть одно чертово предложение!

Он снова принялся писать. По крайней мере, он собирался это сделать, вот только у его подсознания имелись другие планы. Ручка начала рисовать мужчину. Он стоял один, и пущенное Броуди в полет воображение стало возводить вокруг него пейзаж. Вот за ним появились горы, суровые и бугристые, а прямо у его ног — край пропасти. Броуди догадался, что мужчина смотрел в эту зиявшую в земле рану. Причем смотрел уже так долго, что позабыл, что мог бы сделать что-нибудь другое.

Злость в груди Броуди стала нарастать, и ручка все быстрее царапала по бумаге, прорисовывая контуры, накладывая на рисунок тени и тьму. Он не останавливался, пока запал не угас, и, когда очнулся, вдруг понял, что мужчина ушел.

Логика подсказывала, что тот все еще оставался на странице, что он просто скрыл его фигуру под слоем чернил в своем приступе помутнения, но сам Броуди знал, что это не так. Он совершенно точно знал, куда делся этот мужчина.

Этот мужчина был на дне пропасти.

Солнце припекало плечи. Мысленно улыбаясь, Анна укладывала в багажник своей машины маленький чемоданчик. Завтра наступал тридцать пятый день рождения Спенсера, и этим вечером она на целых две ночи заселялась в бунгало на пляже Камбер-Сэндс. В их бунгало. Она немного расстроилась из-за того, что новые хозяева сделали в нем ремонт. В списке удобств на сайте, где она оформляла бронь, были указаны сушилка для белья, Wi-Fi и горелка для бревен. На этот раз вряд ли стоило ожидать отключения электричества или скрип водопровода. И все же так у нее хотя бы был шанс помянуть Спенсера так, как этого хотелось ей, безо всяких помех, да и погода обещала быть просто великолепной — спасибо теплому фронту под конец мая. Все складывалось как нельзя лучше.

Оставалось всего одно препятствие, прежде чем все это могло стать возможным: запланированный Гейл особый обед у Барри. Анна все еще не оправилась от новости о том, что две недели назад Тереза и Скотт как ни в чем не бывало собирались на обед с родителями ее мужа, но сегодня она не хотела об этом думать. Она не собиралась даже вспоминать об этом, потому что мечты ее были заняты теплыми ночными бризами, плеском прохладной воды у босых ног и шелковистым песком, который ерошит и сминает уходящий прилив.

Один обед — вот и все, что от нее требовалось. Да и проходил он не у Гейл с Ричардом, а в «Синнамон-кафе».

«Это всего лишь пролог, — уговаривала она себя, паркуясь у ресторана рядом с машиной Скотта и Терезы, — все самое главное будет после. Просто не зацикливайся на происходящем ближайший час или два — как Тереза, — а потом ты отправишься по своим делам».

Надо было признать, смена обстановки стала буквально глотком свежего воздуха. Анна и не подозревала, как все они успели порядком устать от этих нескончаемых воскресных встреч у Гейл и Ричарда, как прочно они увязли в этой трясине. Родственников мужа она настигла, когда их уже подводили к круглому столу — прощай, заведенный способ рассадки. Заказали превосходные блюда нетрадиционной для них индийской кухни, которые, кажется, приятно всех удивили — даже Гейл. Правда, она в противном случае всегда могла переключиться на своего новоиспеченного внука, который мирно спал в коляске рядом со столом.

Подали кофе, и Анна принялась отсчитывать секунды, выгадывая, когда можно будет встать и выйти из ресторана. Все ее мысли были лишь о дорожном чемоданчике, томившемся в багажнике ее авто, а потому, вероятно, она и не заметила бы, что Гейл положила на стол большую папку с золотым тиснением, если бы та не кашлянула, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Я решила сделать вам всем небольшой подарок в ознаменование того, что это мог бы быть день рождения Спенсера. Это кое-что особенное, — Гейл легонько похлопала по папке, затем открыла и протянула Анне и Скотту по большому конверту. Анна узнала эту толстую белую бумагу с золотыми буквами, в которую профессиональные фотографы вкладывают снимки для сохранности. Неужели Гейл подарила им фотографии Спенсера? Вот это да! А ведь, между прочим, это было очень любезно с ее стороны.

— Спасибо большое! — искренне поблагодарила она, открывая конверт, чтобы взглянуть на изображение. Этим вечером она сможет взять его с собой на пляж Камбер-Сэндс и поставить на каминную полку.

Явно довольная реакцией, Гейл слегка заважничала.

— Тот мужчина, к которому я обратилась, даже использовал компьютер, чтобы кое-что подправить. И как хорошо получилось! Одна копия в прелестной раме висит у нас с Ричардом в гостиной.

При взгляде на свой подарок Анна испытала нелепый прилив гордости, обнаружив, что Гейл выбрала сольный снимок Спенсера из их свадебного альбома. Однако от дальнейшего изучения лежавшей перед ней на столе фотографии внутри у нее все похолодело. Она отлично знала каждую карточку оттуда — и эта не была исключением. Вот только что-то на ней было не так, чего-то не хватало.

Маленький Спенсер закопошился, Тереза поднялась и, взяв его на руки, стала покачивать, при этом не прерывая начатую с Гейл дискуссию о том, когда братья были больше похожи друг на друга: в детстве или в старшем возрасте. Анна склонила голову набок и слегка прищурилась. Что именно было не так?.. Чего не хватало? Все равно что вдевать нитку в иголку, не надев очки.

И тут ее осенило.

Это она.

Она была той деталью, которой недоставало на фотографии.

Анна вскочила на ноги, опрокидывая кофе с молоком не только на свою кремовую блузку, но и на улыбающееся лицо своего мертвого мужа.

Это был не одиночный портрет Спенсера в день их свадьбы, который его свидетель успел сделать еще до церемонии. На этом снимке они были вдвоем со Спенсером после обручения. Да вот же: у него на плече еще осталась пара пастельных хлопьев конфетти.

Гейл назвала это «подправить». Только это явно означало отфотошопить.

Она просто удалила ее с фотографии.

Громко хлопнув дверью своего дома, Анна устремилась вверх по лестнице. Нет, она отправилась не на пляж Камбер-Сэндс. Во всяком случае, пока. После этого проклятого обеда возникла еще пара дел, которые следовало решить до отъезда.

Она прошла в свою спальню, сняла заляпанную кофе блузку, бросила ее на пол и подошла к гардеробу. Не своему, а Спенсера. Открыв дверь, она стянула с вешалки первую рубашку, которую нащупали пальцы, ту самую, которую купила ему несколько лет назад, — белую, льняную, без воротника. Анна натянула ее поверх лифчика, развернулась и направилась обратно вниз.

Это Гейл во всем виновата! Эта женщина все испортила. Снова.

Ни на какие воскресные обеды Анна больше приходить не собиралась — ни за что на свете. Что было даже к лучшему, учитывая, что теперь у Гейл и Ричарда ей, вероятно, в любом случае будут не рады.

Она собиралась вернуться к машине, где ее ожидал чемодан, и уже была в прихожей, когда вдруг, резко развернувшись, проследовала прямиком в кухню. Она открыла холодильник и склонилась, чтобы выдвинуть самый нижний ящик, где под коркой льда хранились все вышедшие за рамки срока годности продукты. Ее пальцы обхватили небольшой пластиковый контейнер и вытянули его наружу. Содержимое слегка шуршало и трещало. Этот звук пробудил в ней бешенство вперемешку с волнением.

Анна огляделась. Нет, место было неподходящее.

Не выпуская контейнер из рук, она вышла из кухни и двинулась через коридор в совмещенную с обеденным залом гостиную; приблизилась к эркерному окну, выходящему на проезжую часть, и повернулась к нему спиной. До французских окон с видом на сад отсюда было достаточно далеко. Идеально.

Откинув крышку коробки, она сунула руку внутрь и вынула один из двух десятков волованов. Он тут же начал потрескивать. От холода жгло пальцы, но она еще чуть-чуть поддержала его в руке, сверля взглядом точку на другом конце комнаты, затем замахнулась и что было сил швырнула подальше.

Сердце замерло в ожидании. Несколько секунд полета, а потом — бац! — врезался в окно, и замороженное слоеное тесто распалось на, казалось, миллион крошечных кусочков. У Анны чуть не вырвался радостный смешок. Затем она взяла другой волован и запустила его вслед за первым.

У этого не получилось разлететься так же эффектно, но удовольствия при этом было не меньше, особенно от того глухого стука, с которым замороженная начинка упала на пол. Понеслось. Теперь ее было не остановить. Она так и бросала их, пока контейнер не опустел, а противоположный конец гостиной не обрел такой вид, будто после потасовки на званом обеде где-то в семидесятых.

Анна расслабила пальцы, и пустая пластиковая коробка упала на пол. Безо всякой мысли о том, чтобы взяться за пылесос или совок с веником, она с улыбкой повернулась и зашагала прочь. Села в машину, осторожно выехала с подъездной дорожки, вывернула в сторону Камбер-Сэндс и нажала на газ.

В тишине раздавался лишь шепот ночного воздуха в укрываюшей дюны траве и глухие басы, доносившиеся из паба дальше по заливу. Вода была так спокойна, и ночной воздух так тих — паб мог оказаться и в миле отсюда. А то и дальше. До Анны долетали лишь обрывки музыки — когда легкий ветерок менял направление и кружил меж дюн за ее маленьким желтым бунгало.

В гостиной тускло светился огонек настольной лампы. Анна устроилась в саду в небольшом металлическом кресле для пикника, пальцы ее обвивали ножку бокала с вином. Было уже за полночь, в воздухе витала прохлада — поверх пижамы она накинула толстый кардиган и натянула на ноги пару носков.

Над головой сверкали звезды. Здесь, вдали от искусственных огней лондонских окраин, казалось, их было раз в десять больше. Дух захватывало от такого зрелища. Впервые за несколько лет — а именно за три года, два месяца и шестнадцать дней — Анна чувствовала, что все еще жива. Чувствовала покой. Чистое блаженство.

Было, конечно, немного странно, учитывая весь прожитый день, но тем не менее. В жизни порой случаются забавные повороты.

Телефон лежал напротив нее на столе. Она активировала экран и взглянула на время. Может, он еще не спит? Стоит ли ей вообще пытаться? Большой палец на несколько секунд завис над телефоном. Нажать она собиралась в любом случае и теперь не знала, чего она ждет. Он всегда был на связи, когда она в нем нуждалась.

Услышав, что он взял трубку, Анна не стала утруждать себя церемониями:

— Помните, когда мы говорили о моей свекрови, вы посоветовали не реагировать?

— Да, — насторожился Броуди.

— Это был полный провал.

— Оу.

Конечно, «оу».

А еще: «О боже! Что ты наделала?» и «О чем ты думала?». Сотни раз за сегодня, покинув кафе, она задавала себе эти вопросы. Но Броуди хранил молчание, как всегда давая ей время, не торопил.

Она начала рассказ, описывая ему подробности этого нелепого дня: как хорошо все шло, она хранила спокойствие и ничего не говорила; а затем перешла к портрету Спенсера.

— Я все вглядывалась в это фото, как вдруг меня осенило — будто мячом по голове, — что именно она сотворила. Она меня стерла, Броуди! Она сама хотела, чтобы я ушла.

Вот уже несколько месяцев она пыталась осмыслить и подобрать название тому чувству, которое всегда испытывала в присутствии Гейл, — этому едва уловимому ощущению, которое всегда ее беспокоило, — чувству, что Гейл хотела держать ее при себе, но в то же время отталкивала. И вдруг все кусочки пазла встали на свои места — она поняла, с чем имеет дело.

— Она ревнует. Она обижается на меня из-за того, что Спенсер не может принадлежать ей одной. Потому что он был еще и моим, и ей трудно с этим смириться.

— Значит, вы отреагировали.

Анна закрыла лицо руками, чувствуя, как при этом воспоминании в ее теле нарастает жар.

— Да, — сдавленно ответила она сквозь пальцы, — еще как отреагировала.

И вновь Броуди не торопил. Он спокойно ждал, пока она будет готова продолжить. Она опустила руки и заговорила снова:

— Она подожгла фитиль, и я взорвалась. Я пролила кофе — на себя и на этот ее глянцевый, «вычищенный» восемь на десять снимок. За одно это она меня никогда не простит! А потом я встала и сказала, что поступила она скверно, совсем скверно, — закусив нижнюю губу, Анна ненадолго умолкла. — Ладно, возможно, назвать это словом «сказала» будет преуменьшением. Кажется, я накричала.

— В самом деле? Прямо посреди ресторана?

— Вы ведь не станете надо мной смеяться? Это совсем не смешно!

— Конечно, — ответил он, но в его голосе слышалось и кое-что еще. Ей показалось, что он едва успел подавить смешок.

— Ну и, естественно, все остальные смотрели на меня как на умалишенную — даже Скотт с Терезой, ведь они не знали и даже ни о чем не догадывались. Они поняли, что это было фото со свадьбы, не сознавая при этом, что сотворила Гейл… И почему вообще она так поступила? — Анна понимала, что перескакивает с темы на тему, начиная новую мысль, не закончив при этом предыдущую, но ей никак не удавалось унять свой мозг. — Почему? Ведь с того дня было еще столько хороших фотографий его одного.

— А как вам кажется, почему она так поступила? Что вы сами об этом думаете?

Анна уставилась на темные бугорки песчаных дюн за садом:

— Потому что она была идеальная, как она сказала. Безупречная. Гейл помешана на безупречности, на контроле, — она испустила очередной тяжелый вздох, — а меня уже так достало находиться под ее контролем. Я так больше не могу. Поэтому, когда она посмотрела на меня этим своим взглядом и сказала, что мое поведение бестактно, я просто вышла из себя.

Анна сжалась, вспоминая ошарашенные лица остальных членов семьи:

— Она знала, что делала, Броуди. Понимала, о чем я говорила. Я по глазам это видела. Но даже ради приличия не стала делать вид, будто ей стыдно. Поэтому я сказала, что она бессердечная, коварная сука и что я рада, что Спенсер умер, ведь это значит, что больше мне не придется с ней видеться.

Анна сглотнула. В тот момент она испытывала такое удовлетворение — даже восторг! — но теперь, когда она размышляла над этим, ей становилось не по себе.

— Я зашла слишком далеко, да? Это я виновата. Во всем была виновата я. Я так заработалась, что перестала соображать и говорю то, что вообще никогда говорить не следовало, тем более в действительности я даже так не считаю.

— Вы не считаете ее бессердечной, коварной сукой? — в голосе Броуди снова послышалась улыбка, но Анна не обратила на это внимания.

— А, нет. Считаю.

Тут он не выдержал и сдавленно засмеялся.

— Но мне не следовало говорить, будто я рада, что Спенсер мертв. Этому я никогда не буду рада, — она замолчала, увлекаемая более мрачными мыслями.

— Анна?

— Да, — тихо отозвалась она.

— Как вы себя сейчас чувствуете?

Анна заерзала на металлическом стуле, кутаясь в кардиган.

— Странно. Я думала, что буду расстраиваться, а я… Моментами я снова завожусь и чувствую злость, когда начинаю все вспоминать, опять прокручивать это в голове, но в душе… — она положила ладонь себе на грудь и подождала, прислушиваясь к биению под своей рукой, ровному пульсу жизни, — мне… лучше. Легче. Но вдруг это просто затишье перед бурей? Вдруг у меня просто пока не хватает энергии на что-то еще? И утром все повторится с еще большим накалом?

— Может быть, — согласился Броуди.

Судя по голосу, он вовсе не был встревожен такой перспективой, поэтому Анна смогла расслабиться и предаться приятному чувству спокойствия — пусть бы оно даже длилось недолго.

— Чем теперь собираетесь заняться?

Это был очень хороший вопрос. У нее складывалось впечатление, что отныне возможно все. Она ощущала себя скакуном на ипподроме, в полной боевой готовности, возбужденным и ожидавшим старта. Наконец рычаг был поднят, ворота распахнуты. Настало время бежать. Вперед.

— Не знаю, — призналась она. — Я на пляже Камбер-Сэндс. Я приехала сюда, чтобы побыть одной, проветрить голову — наверно, это правильно… Невестка прислала мне несколько сообщений, но я пока не готова их читать, а уж тем более отвечать на них. Может, завтра, — она вздохнула, чувствуя, как ее легкие покидают остатки былого напряжения. На смену взвинченному тревожному состоянию внезапно пришли усталость и желание погрузиться в долгий, глубокий сон.

— Спасибо, Броуди. Еще раз. Что выслушали.

В этот раз в его ответе не было улыбки. Голос был низкий и шершавый.

— Обращайтесь. В любое время.

Анна зевнула. Нужно было отправляться в постель, и в то же время ей не хотелось заканчивать этот разговор.

— Думаю, мое состояние называется постадреналиновой ломкой или вроде того, — она снова зевнула, чувствуя, как тяжелеют веки. — Это прозвучит немного странно, но какого черта, учитывая, как далеко я сегодня зашла, я понятия не имею, что делаю… Вы не против, если я не буду класть трубку, если просто еще немного поношу телефон с собой, но не буду ничего говорить?

Он помедлил с ответом:

— Если вам этого хочется.

— Спасибо, Броуди. До звонка…

Анна сунула телефон в карман кардигана, затем пошарила в другом кармане и вытащила клочок бумаги. Развернула его и прочитала уже в который раз. Вот что ей требовалось, чтобы отметить день рождения своего мужа. Все вышло немного в последнюю минуту — так не в ее стиле, зато в стиле Спенсера. Она надеялась, что завтра у них еще будет место, потому что ему бы понравилось видеть, как она это делает. Вот он — идеальный вариант вспомнить его.

Она снова зевнула, встала и вошла в дом, затворив за собой дверь патио. Ложась в мягкую двуспальную кровать, она вытащила телефон из кармана кардигана, подыскивая, куда бы его положить. Последнее время соседняя подушка казалась особенно одинокой, поэтому она положила его туда, чтобы заполнить пустоту, и, свернувшись под одеялом, забылась глубоким, безмятежным сном.

Стамеска вонзилась в деревяшку в левой руке Броуди, и он начал ловко вытачивать из нее куб, сверяясь с наброском в блокноте, что лежал на верстаке. Вот уже несколько недель он не садился за свой стол с ручкой в руке, ожидая, когда на ум придут какие-нибудь слова. Но именно так он поступил этим утром, когда еще до рассвета встал с постели. Прошлой ночью ему приснился сон — детали его затерялись где-то в подсознании, но проснулся он полным сил. Окрыленным. Он даже подумал, вдруг сегодня настал тот самый день. Но ошибся.

По крайней мере, отчасти.

Как и прежде, он начал со слова — с того, каким Анна описывала свое вчерашнее состояние: «свободный». А потом он спустил свои мысли с поводка, от чего успел отвыкнуть за годы опасений, что они вновь уведут его в том же зловещем направлении. На ум начали приходить другие слова: «смелый, сильный, хороший…». А потом, как и в прошлый раз, когда в его ржавом мозгу слова закончились, ручка продолжила что-то черкать на кремовой бумаге блокнота. Броуди не был великим художником, но его способностей вполне хватало на то, чтобы набросать идею и получить узнаваемое изображение — пусть даже это был всего-навсего обрывок идеи, выхваченной из забытого сна.

Он нарисовал женщину. Ладно, в сущности, это был эльф. Похожий на того, что стоял в магазине у Моджи, и он решил, что его подсознание, вероятно, было настроено сделать еще одного. Он отдал фигурку Моджи, она сможет ее продать. Это было меньшим из того, что он мог сделать в ответ на ее доброту, которую она дарила ему все эти годы.

Когда набросок был готов, он отправился в мастерскую, чтобы приступить к работе. Льюис проследовал за ним — слегка озадаченный и недоумевающий, куда делся завтрак. Так оба они здесь и оставались: Льюис, пролежавший в свете флуоресцентных ламп в углу на своей кровати, пока совсем не рассвело, и Броуди, склонившийся над верстаком в попытке понять, удастся ли ему оживить этот проблеск вдохновения.

Занятый работой, Броуди тихо мурлыкал себе под нос. Он старался меньше задумываться над тем, что он делал, боясь сглазить это почти забытое чувство творческого полета. Он и в блокнот почти не заглядывал. Не было надобности — картинка словно отпечаталась у него в сознании.

Однако, когда работа близилась к завершению, когда основные детали — конечности, тело, одежда и лицо — были почти закончены, нуждаясь лишь в небольшой доработке, Броуди обнаружил, что местами свернул не туда. Маленькая фигурка ростом около десяти дюймов очень напоминала его утренний набросок и при этом имела некоторые существенные отличия.

Она не была эльфом, это раз. На ней было платье, но довольно простое и скромное — без драпирующихся рукавов и кельтских вышивок. Волосы были длинные, но не спускались до задней части бедер, а оканчивались на уровне лопаток. Он также догадывался, что, если приподнять ее волосы, он обнаружит, что уши у нее не заостренные, а маленькие и округлые.

Его создание было человеком. Ну или получеловеком, потому что было в ней все же нечто потустороннее, что-то иное.

Кто она?

И в то же мгновение он обнаружил ответ в своем сне — образ, который пронесся по синапсам его мозга и обжег их точно разряд дефибриллятора. Он внезапно узнал ее. С ног до головы его окатило жаром, кожа съежилась, став вдруг на три размера меньше.

Это был один из тех снов, — или, может, ему это казалось, — от которых в голове оставались только он и она на белоснежных простынях смятой постели. Он вспомнил ощущение соприкосновения кожи, трепет близости с ней. Или той, какой он себе ее представлял.

Анна…

Если во сне и были какие-нибудь волнующие подробности, он их благополучно забыл. Зато память надежно сохранила ее смех, то, как она на него смотрела. Ее глаза светились весельем и дразнили, но было в них и что-то еще. Что-то более глубокое. Он чувствовал, что его понимают. И принимают.

Он положил фигурку на верстак, хотя оставалось еще несколько небольших финальных штрихов, требовавших внимания. В груди жгло, и он прижал к ней свою ладонь, уверенный, что вот-вот случится очередная паническая атака, но с удивлением обнаружил, что сердце его билось ровно и твердо. Выходит, это была не осечка его нервной системы, подававшей ложный сигнал о подстерегавшей неподалеку опасности. Это было нечто куда более опасное.

Это было желание.

Потребность.

В том, что ему было недоступно. В том, что он поклялся себе больше не искать, ведь после всех ошибок, что он совершил, он этого просто не заслуживал. И даже окажись он настолько безрассуден, чтобы открыть свое сердце снова, это была бы очень плохая идея. Не только для него, но и для той бедняжки, которую он затащил бы в яму вместе с собой. Ему бы не хотелось так поступать с тем, кто ему действительно дорог.

Поймав себя на том, что избегает смотреть на свое творение, Броуди заставил себя перевести на него взгляд. Он обратил внимание на ее большие глаза, их отсутствующий взгляд, из-за которого она казалась печальной. В то же время лицо ее выражало намек на улыбку — еще недостаточно смелую, чтобы заиграть на губах, но она жила в ней, ожидая момента, чтобы вырваться наружу.

— Ты ненастоящая, — прошептал он фигурке, — ты лишь плод моего воображения. Всего-навсего злая шутка моего подсознания.

Это было даже неважно. Он ведь не собирался ее оставлять. Она в любом случае предназначалась Моджи. Но, вновь взяв фигурку в руки, чтобы закончить над ней работу, он замер. Она не была эльфом, которого просила Моджи, но теперь в нее было вложено уже слишком много труда, чтобы что-то менять.

Еще несколько мгновений он пристально ее разглядывал, затем поставил на полку над верстаком, где хранились некоторые инструменты, и взял новый кусок дерева. Он придвинул блокнот поближе и сосредоточился на рисунке. На этот раз он не отступал от намеченного плана.

Защитный шлем плотно прилегал к ее ушам и каким-то образом заглушал гул двигателей и визг шин. Анна стояла на обочине гоночной трассы и дрожала. Два часа назад она явилась сюда с ваучером Спенсера в надежде, что сегодня найдется свободный слот, и вот ей наконец сообщили, что кто-то отменил свою бронь и она может войти. Между тем, ожидание не слишком помогло успокоиться. Габи наверняка была бы в восторге, а вот у Анны теперь, когда момент настал, появились сомнения.

Мимо на головокружительной скорости промчался гоночный автомобиль. Она сложила руки вместе, закрыла глаза и молитвенно произнесла:

— Пожалуйста, дай мне пережить это…

— Анна Барри? — спросил кто-то.

Открыв глаза, Анна обнаружила перед собой паренька, внешность которого вызывала сомнения, что возраст позволял ему иметь водительские права.

— Да, — отозвалась она, мечтая, чтобы у нее где-нибудь оказалась бутылка воды (или чего покрепче). В горле вдруг сильно пересохло.

— Ваша очередь, — сообщил он, указывая на гладкий серый «Астон Мартин», стоявший в нескольких футах от них. — Запрыгивайте.

«Боженька, у нас есть уговор, помнишь? — добавила Анна про себя, скользнув на мягкую кожу водительского сиденья. — Ты поможешь мне пройти эту трассу целой и невредимой, а я… а я… Так, пока не до этого. Давай условимся, что я у тебя в долгу».

Она захлопнула дверцу, пристегнула ремень и, когда Эйд, подросток-инструктор, сел на пассажирское сиденье, осторожно надавила на педаль газа. Машина тронулась.

Эйд выждал секунд десять — пока она разогналась до двадцати миль в час, а потом скомандовал ей вдавить педаль в пол. На трассе были и другие авто, а потому ползти по ней как на веломобиле, по-видимому, было небезопасно.

Ах, как бы Спенсер повеселился, если бы видел ее сейчас.

Анна стиснула зубы и вцепилась в руль. Эйд же сидел на пассажирском сиденье, расплывшись в широкой ухмылке, словно все это была какая-то шутка. Спенсер вел бы себя точно так же. Но вместо симпатии это почему-то вызывало у Анны дикое раздражение.

Не прилагая для этого никаких усилий, она обнаружила, что набирает скорость.

— Уже лучше! — похвалил Эйд с невыносимо самодовольным видом. — А теперь сбавьте газ и заходите в этот поворот…

Следующие десять минут у Анны не было времени думать о чем-то еще. Пришлось призвать на помощь всю свою концентрацию, чтобы следовать инструкциям Эйда и ориентироваться на крутых поворотах, которыми так славилась эта трасса. Он подсказывал ей, когда стоит держаться ближе к белой разметке на краю трассы, когда нажать на газ, все время настаивая, чтобы она ехала быстрее комфортной для нее скорости.

Труднее всего давалось не тормозить на поворотах. Всякий раз Анна чувствовала, что сердце бьется буквально у нее во рту, и ей отчаянно хотелось зажмуриться, хоть она и знала, что это было бы самое глупое, что она могла сделать… Но разгоняться на поворотах было еще того хуже! Казалось, все ее тело и мозг превращались в комок перевозбужденных нервов и все чувства, которые так долго были подавленными и застывшими, вдруг обретали максимальную остроту. И это могло бы принести удовлетворение, если бы доминирующей эмоцией, которую она испытывала, был не абсолютный ужас. Ее счастью не было предела, когда, проехав три круга, они вернулись в паддок.

Спасибо за это Богу. Без шуток. Она открыла дверь и потянулась к ремешку шлема.

— Рано, — заорал Эйд с другой стороны машины.

— Что? — крикнула Анна в ответ.

Эйд обошел авто и приблизился к ней.

— Вы еще не закончили, — объяснил он.

— Не закончила?

Он одарил ее очередной дерзкой улыбкой, и пульс Анны побил свой очередной рекорд дня.

— Неа. В билет включен еще один скоростной круг в качестве пассажира.

Анна замотала было головой:

— Я… я не думаю…

— Вы уже за это заплатили, — ответил Эйд — на этот раз без улыбки, в его глазах сверкнул вызов.

Анну начало слегка подташнивать. Это был взгляд, которым на нее в подобной ситуации мог бы посмотреть Спенсер — полный мальчишеского высокомерия, такой уверенный в своей безграничной правоте. Она невольно задумалась о том, что бы он сделал, если бы смог воспользоваться этим ваучером, как и было задумано. Она так и видела, как он вскакивает с водительского сиденья, прыгает на пассажирское и нетерпеливо постукивает по приборной панели, чтобы Эйд поторопился и гонка продолжилась.

«Ты ведь не заставишь меня это делать, верно?» — обратилась она к кому-то. К кому именно — Спенсеру, Богу или собственному подсознанию, — она не знала, но от этого ответ был не менее ясен.

«Еще как».

Она вздернула подбородок и, снова натянув шлем, взглянула на Эйда:

— Сделаем это!

Три минуты — столько потребовалось на то, чтобы сделать один полный круг по трассе, но каждую секунду этого времени Анна была уверена, что вот-вот воссоединится со Спенсером.

— О боже!.. Я не хочу умирать! — ныла она, когда на скорости, казалось, около двухсот миль в час они заходили на очередной поворот, хотя Эйд терпеливо объяснял, пока несся по шикане, что повороты начались слишком рано, чтобы машина успела набрать максимальную скорость. Однако после ускорения на новом повороте Анна решила, что не совсем уверена, верит ли она ему.

Анна изо всех сил старалась не кричать и не прижиматься к какой-нибудь части салона, потому что уже поняла, что Эйд воспринимал это как сигнал, что можно глубже утопить педаль. При первой возможности выйти отсюда и вновь передвигаться на ногах она собиралась надрать ему зад — на полном серьезе. Посмотрим, кто тогда будет ухмыляться!

На очередном повороте сила тяжести отбросила ее к дверце машины, отчего голова подпрыгнула, точно у марионетки, но едва она успела отдышаться, как, выехав на более прямой участок дороги, Эйд начал ускоряться. Асфальт и зелень размытым пятном проносились мимо окна. Она взглянула на него и обнаружила, что он смеется — по-настоящему хохочет.

— Остался всего один поворот, — прочитала она по губам и, закрыв глаза, снова начала молиться. Она уже чувствовала, как машина рванула еще быстрее, когда он окончательно вдавил педаль в пол.

С закрытыми глазами ощущения были еще хуже — будто ее заперли в стиральной машинке на режиме отжима, поэтому она поскорее открыла их снова и поняла, что они несутся прямо в ограждение. Задние колеса повело, и она, всплеснув руками, вцепилась в приборную панель. Ее уже не волновало, увидит ли Эйд, что ей страшно, — ехать еще быстрее было уже невозможно.

К своему большому облегчению она увидела замаячившие впереди трибуны, означавшие, что они вот-вот пересекут финишную черту. Она уже готова была заплакать от радости, когда вместо плавной остановки Эйд исполнил безукоризненный поворот на ручнике, от которого внутри у нее все сжалось и она громко вскрикнула.

Мир вокруг продолжал двигаться, хотя машина уже стояла на месте, но Анне было все равно. С четвертой попытки она таки вцепилась в ручку двери и практически вывалилась из машины на асфальт.

Она согнулась, уперев руки в колени и наполняя легкие воздухом. А потом вдруг — как ни странно — начала смеяться. И, начав, уже не могла остановиться. Это могли быть эндорфины или адреналин, а может, просто банальное сумасшествие, но, так или иначе, она тряпичной куклой осела на трассу и продолжала смеяться, пока не стала задыхаться.

Эйд подошел помочь ей подняться. Ухмылка уже исчезла с его лица.

Анна так хохотала, что поднять ее удалось лишь со второй попытки. И когда он смог это сделать, их глаза встретились. Он ей кивнул, казалось выражая этим кротким жестом нечто похожее на одобрение.

— Ну что ж, вы не умерли, — заключил он.

— Да, — согласилась она, — не умерла. Я вообще живее всех живых.

Эйд улыбнулся в ответ.

Тут Анна посерьезнела и прищурилась.

— Благодарностей не ждите, — сказала она ему, но вместо того чтобы пустить его на отбивные, как и задумывала, она одарила его крепким звучным поцелуем в щеку и зашагала прочь.

Броуди стоял посреди своего сада в окружении звуков и запахов, наполнявших сгущавшиеся сумерки. Меж росших неподалеку деревьев и карнизов сараев время от времени мелькала порхавшая летучая мышь. Был уже десятый час, но далеко на юге июньское солнце еще светило в долине за деревьями.

Телефон зазвонил, и он вытащил его из кармана своих джинсов. Он больше не держал его на столе до позднего вечера, пока, удалившись в свой кабинет, читал и все ждал, что тот оживет. Он стал носить его с собой. На всякий случай. Наконец его ожидание было вознаграждено. Улыбнувшись, он поднес телефон к уху.

— Я это сделала, Броуди! Правда сделала!

Улыбка Броуди стала еще шире. Что бы она ни сделала, чему бы ни радовалась, ему было приятно, что она делится этим с ним. И, судя по звуку ее голоса, он стал первым, кому она решила рассказать свою новость. В груди вспыхнул робкий огонек надежды, но он поспешил его затушить. Что-то это да значило, но уж точно не то, о чем можно было подумать.

— Что вы сделали? — поинтересовался он, но не успела она ответить, как его озарила догадка: — Вы воспользовались ваучером. Вы ездили на гоночную трассу?

— Как вы это поняли? — ахнула Анна.

— Я просто… понял. Ну так что, это было весело?

— Нет! Мне казалось, что я умру! — расхохоталась Анна. Смех получился с легким истерическим оттенком. — Но как это ни странно, мне это, кажется, даже понравилось. Может, не сама езда, а ощущения после.

— Какие именно?

— Я чувствую прилив энергии. Я как будто… проснулась.

Он знал, что она говорит правду, слышал это по тому, как жизнерадостно и легко звучал ее голос. И как он теперь отличался от того голоса, которым она с ним говорила впервые. У него защемило в груди. Больше всего на свете ему захотелось быть сегодня там, видеть, как она выкарабкивается из машины, какой радостью и возбуждением светится ее лицо. Он так ей гордился.

Будь они друзьями в привычном смысле — из тех, что время от времени встречаются и общаются друг с другом лицом к лицу, он бы предложил ей куда-нибудь сходить и отпраздновать. Он был уже на грани того, чтобы ее об этом спросить, но вовремя образумился.

«Нет. Для этого у нее есть другие друзья. Друзья получше».

«Друзья? Да ладно тебе! Признайся. Хотя бы себе. Тебе ведь хочется большего».

«Чушь, — строго одернул он сам себя. — Если я не тяну даже на „друга“, какой смысл думать о чем-то большем?»

Когда Анна пустилась описывать свои впечатления на треке, Броуди побрел в дом, больше концентрируясь на ее словах, чем на том, куда шел. Опомнился он уже в кабинете. Так и не включив свет, он опустился в кресло и поднял взгляд на книжную полку. Небольшая деревянная фигурка, изначально задуманная как эльф, сидела на краешке перед верхним рядом книжных корешков. Было бы как-то неправильно оставлять ее томиться в темной, поросшей паутиной мастерской.

Сидя там, наверху, она не смотрела на него, не пыталась составить компанию. Она уставилась в лавандовые сумерки, вглядывалась в свое далекое будущее. Будущее, полное новых открытий, новых трудностей. Там было ее место.

Анна двигалась вперед.

И это было хорошо. В этом она и нуждалась, этого он ей и желал, но не мог избавиться от чувства, что при этом она двигалась прочь. Ну конечно, она еще будет звонить ему следующие несколько месяцев, может, даже следующие года два. Она все так же будет рассказывать ему о своей жизни, но от этого расстояние между ними не сократится. Рискуя перерасти в пропасть.

Ведь вот она теперь — цветущая. Ожившая.

И вот он — застрял в этом чертовом кресле. Причем не сказать даже, что оно было особенно красиво. В сиденье лопнула пружина, подлокотники износились.

— А у вас такое было? — поинтересовалась она. — На вашем пути преодоления горя вы когда-нибудь… не знаю, как бы это сказать… у вас когда-нибудь возникало чувство, что надежда еще есть, что однажды жизнь снова наладится? Не как прежде, конечно, но просто станет лучше, чем было?

Броуди тщательно подумал, прежде чем ответить:

— Несомненно, случалось, что мне становилось легче, чем в другие периоды, — он вовсе не собирался посвящать ее в то, что уже настолько привык чувствовать внутри себя пустоту, что вроде как свыкся с ней.

— А это было что-то вроде мгновения, как у меня, или какой-то более длительный процесс?

— Это было не так… — Броуди заерзал в кресле, — кардинально.

И, не давая ей шанса продолжить допрос, он опередил ее:

— Ну так что, вам кажется, может выйти из этого «мгновения»? Какие грядут изменения?

Она вздохнула:

— Не знаю. Знаю только, что временами я одновременно могу быть счастлива и бояться, на что-то надеяться и при этом быть подавленной. Будущее может иметь свет, а не только сплошную тьму, но отчего-то меня это немного пугает.

Броуди улыбнулся. Как она хорошо сказала.

— Это и есть жизнь, не так ли?

— Должно быть, так… — она умолкла, и он понял, что она о чем-то задумалась. — Вы правы — на пути вперед мне нужно меняться. Вот пока мы с вами говорим, я осознала, что это касается и моей работы. Пару месяцев назад Габи что-то говорила о том, что мне она не нравится, а я почему-то не восприняла ее слова всерьез.

— Вы собираетесь искать новую работу?

— Да, — ответила она, и голос ее прозвучал весьма решительно.

— Какую?

Она рассмеялась:

— В этом-то и дело! Думаю, я разобралась, что не хочу оставаться на прежней работе, но пока не решила, чем хочу заниматься вместо нее. Я, пожалуй, посмотрю, какие есть варианты, и подумаю, что мне приглянется.

— Хорошее начало, — заметил он.

— Да, — снова сказала она — все так же твердо и уверенно и так не похоже на то, как она звучала тогда, в новогоднюю ночь, когда он впервые услышал ее голос.

Разговор был уже окончен, а Броуди все думал, размышлял над тем, как Анна изменилась, какого достигла прогресса.

«А ты тем временем просто топтался на месте, — рассуждал тонкий голосок в его голове, — стагнировал. Когда речь заходит об Анне, так у тебя вечно готов отличный совет, но где же вся эта мудрость, когда дело касается твоей собственной жизни?»

Его взгляд скользнул по покоившейся на его столе книге — той, которая рассказывала про панику и агорафобию. Вот уже пару месяцев он пытался четко следовать всем ее рекомендациям, и он совершенно не работал… кажется. Быть может, не получалось, потому что он действовал в одиночку. Но он настолько привык, что сам способен на все, что ему и в голову не приходило попробовать другой путь.

«Ну и что же ты собираешься делать, а? Осмелеешь, как Анна, или так и будешь просиживать в этом кресле, пока не врастешь в него окончательно?»

«А вот это, — подумал Броуди, — очень хороший вопрос».

Лето медленно затухало, теплыми днями и ясным небом благословляя начало сентября. Анна размышляла о своих беседах с Броуди и Габи. Какой она хотела видеть свою жизнь? Она без конца прокручивала в голове эту мысль, рассматривая ее со всех сторон, но до ответа было по-прежнему далеко.

А внутри нее разгоралась жажда, стремление к чему-то большему, но, как только дело доходило до выяснения, к чему именно, на ум ничего не приходило. Так, не имея ни малейшего представления о собственном будущем, которым можно было бы руководствоваться, она оказалась в тупике.

Она зарегистрировалась на нескольких сайтах по поиску работы. Некоторые предложенные вакансии казались интересными, но она так и не сподобилась заполнить онлайн-заявку. Ей не хотелось идти по ложной дорожке; не было смысла менять одну не приносящую радости работу на другую. Пока не решит, чем же заняться дальше, она вполне может оставаться в «Сантехнике и отоплении Сандриджа».

Может, она просто не была готова к таким серьезным переменам? Прошло почти три месяца с тех пор, как она побывала на гоночной трассе, и ее не покидало ощущение, что с того дня все перевернулось вверх ногами, хотя в целом жизнь оставалась прежней. Казалось, будто ее сознание и эмоции встряхнули, взбаламутили, словно хлопья в снежном шаре, и теперь нужно ждать, пока все уляжется и придет в норму.

Но это не было плохо, потому что появились и хорошие признаки, весенние побеги после ее затянувшейся эмоциональной зимы, явления, которые — она уже и забыла — когда-то являлись частью ее жизни. Она заметила, что стала больше смеяться, хотя и плакать тоже стала больше. Время от времени и с явным неудовольствием — когда думала о своей свекрови.

Гейл. Ну что ей было делать с Гейл?

Тереза предпринимала попытки установить перемирие, но Анна не была готова извиняться. Она понимала, что ее поведение оставляло желать лучшего, но при этом также понимала, что если пойдет и начнет пресмыкаться перед Гейл, то ее свекровь чопорно примет ее извинения, но брать ответственность за свои грехи не станет. Взрыв Анны в «Синнамон-кафе» случился не в вакууме.

Были и другие причины… Теперь Анна видела, что слишком сильно привязалась к прошлому. Начав постепенно его отпускать, она чувствовала себя брошенной на произвол судьбы.

В этом и заключалась проблема Гейл. Она прочно обосновалась во мраке, из которого Анна так отчаянно пыталась выбраться. Иногда Анне даже казалось, что в этом и крылась причина нежелания общаться. Это чувство свободы было таким непривычным, таким свежим. Может, она боялась его потерять, боялась, что Гейл снова затянет ее обратно?

Единственной константой в ее море перемен был Броуди. Теперь они общались по меньшей мере четыре-пять раз на неделе. И несмотря на еще несколько просьб со стороны Анны, до звонка по «Фейстайму» дело так и не дошло. Не то чтобы Броуди наотрез отвергал эту мысль, скорее казалось, что это просто никогда не случится. Может, у Броуди не ладилось с технологиями. Или причина крылась в каких-нибудь стеснениях по поводу внешности, кто знает? Она решила больше на него не давить и позволить ему самостоятельно дозреть до этой мысли.

Однако им удалось разнообразить свою коммуникацию, включив в нее графические сообщения. К примеру, этим утром Броуди отправил ей фотографию залитой солнечным светом скалистой вершины холма. Без слов — их они оставляли для своих вечерних звонков. С восходом же солнца они присылали друг другу снимки с камер своих телефонов — обрывки своей повседневности.

Броуди часто присылал ей изображения рассветов и закатов, туманных болот и кроликов на своей лужайке. Анне пришлось немного озадачиться ради этой игры в фотографа, чтобы Лондон казался не менее живописным, и она уже начинала осваиваться, особенно после того, как Габи поделилась несколькими советами по кадрированию и освещению.

Однажды в начале сентября, возвращаясь с работы домой, она остановилась, заметив, как раннее вечернее солнце освещает грубые кирпичи из песчаника переоборудованного склада. Она приблизила кадр и сделала угловой, почти абстрактный снимок сочетания света и тени, захватив угол чугунного окна.

Она тут же поделилась фотографией с Броуди в надежде, что он тоже отметит эту поразительную красоту форм.

Добравшись до дома и рухнув на диван, она проверила свои сообщения, где ее ждала награда — фотография пестрого фазана на заросшей зеленью тропинке. Она улыбнулась, почувствовав, как заурчало в животе. Что бы такое съесть на ужин? Снова пасту или что-нибудь из набора полуфабрикатов у нее в морозилке? Это все, на что у нее хватало сил в вопросе готовки… уже много лет, а ведь когда-то она обожала кулинарить.

В ее рутине сальса частично отвечала за столь необходимую физическую нагрузку, однако теперь она задумалась, что могла бы чувствовать себя еще менее вялой, если бы вдобавок начала обращать внимание на качество того, она складывала в свой организм. «Просто попытайся, Анна. Давай». Домашнее тайское карри — неплохо для начала. Она уже целую вечность не готовила ничего подобного.

Несмотря на большой соблазн валяться на диване с закрытыми глазами, она заставила себя встать, сходить в небольшой супермаркет неподалеку, прикупить кое-чего и вернуться домой, где, собрав ингредиенты в кучу, приступила к приготовлению. Она измельчила веточку лимонника и положила ее к мелко нарезанному луку-шалоту, который уже томился в сковородке на плите.

Только она добавила ложку зеленой пасты карри, как зазвонил телефон. Уменьшив огонь и не выпуская из руки деревянную лопаточку, Анна побежала за ним в гостиную. Это мама. Хотя бы она была не против пообщаться по видео.

На экране возникло ее лицо.

— Здравствуй, милая, — с улыбкой приветствовала она.

Анна вернулась на кухню и пристроила свой телефон на полку слева от вытяжки, чтобы бросить курицу на сковородку, не отрываясь от разговора:

— Привет, мам. Что нового?

— Ничего особенного. Просто думала о тебе. Как ты поживаешь?

Анна взяла телефон и наклонила его так, чтобы в камеру попала сковородка на плите:

— Если бы ты только могла не просто увидеть, но и почувствовать… Готовлю тайское блюдо. И мне, признаться, даже нравится.

Она вернула телефон на ту же полку и заметила, что ее мама глядит на нее поверх очков.

— Я тебя спросила, как ты поживаешь. А не чем ты занимаешься.

— А. Ну, знаешь… — Анна отвернулась, потянувшись за нарезанным перцем чили, чтобы бросить его на сковороду.

Свою строчку в этой сцене она знала наизусть: «Все в норме, жизнь потихоньку налаживается, справляюсь мало-помалу…» Она уже открыла было рот, чтобы ее процитировать, как вдруг на секунду нахмурилась и закусила зубами нижнюю губу:

— На самом деле, мам, мне начинает казаться, что этим летом я перевернула страницу.

— Мне так приятно это слышать, особенно после того случая с Гейл на день рождения Спенсера. Признаюсь, я беспокоилась, как бы это тебе не навредило.

— Да, даже несмотря на это. А вообще, может, даже благодаря этому.

Она уже рассказывала маме о своей поездке в «Брэндс-Хэтч», но теперь углубилась в подробности, объясняя, как это помогло ей встряхнуться. Прежде желания признаваться маме в своих переживаниях у нее не возникало.

Мама внимательно ее слушала и, когда Анна закончила, сказала:

— Моя хорошая, я так рада, что ты наконец решилась со мной об этом поговорить. Жаль только, что этого не случилось раньше.

Анна кивнула, сосредоточенная на готовке:

— Знаю. Я тоже.

— Как ты думаешь, что тебе помогло? Было что-то определенное?

Анна перестала помешивать, застигнутая осознанием того, что не была до конца честна с мамой. Она продолжала скрывать одну существенную часть общей картины — Броуди. Это он был катализатором всех этих перемен.

Впервые с начала их общения, ей пришла мысль о том, как, в сущности, странно — мягко говоря — вышло, что она не поделилась этим со своей мамой. Гоняя лопаткой курицу по сковородке, она пыталась собраться с мыслями. В какой-то момент история о звонке на номер Спенсера в новогоднюю ночь полилась сама собой. И вот уже мама слушала о крепком мужском плече, в которое ее дочь плачется добрые несколько месяцев.

— Думаю, все дело в этом, — подытожила Анна, — в возможности поговорить с кем-то, кто не только может посочувствовать, но и сам пережил то же самое.

Стоило ей это произнести, как она осознала, что до сих пор не была в курсе никаких подробностей об утрате Броуди, хоть и спрашивала его об этом не раз. Припомнив их беседы за последние пару месяцев, она обнаружила закономерность: всякий раз он уклонялся от ответа на вопросы личного характера, так ловко вновь сосредотачивая разговор на ней, что до сего дня она этого даже не замечала. В чем же дело? Нужно будет хорошенько его допросить при следующей беседе.

— Я рада, что ты нашла того, с кем смогла поговорить, — сказала мама. — Но разве это не то, чем занимаются группы психологической помощи?

Анна замотала головой:

— Это другое. Там было ощущение, что меня заставили: сидишь в этой грязной комнате, выкладываешь все незнакомым людям.

— А этот мужчина в телефоне. Ведь он тоже был незнакомцем?

— Да, был, — согласилась Анна, — поначалу…

— Тогда в чем же разница?

— Не знаю, как это объяснить, потому что я и сама еще не разобралась. Возможно, дело в том, что это был просто анонимный голос, безо всяких ожиданий и осуждения. Знаю лишь, что это помогло. Он помог.

Вот так, помешивая карри, Анна внезапно пришла к заключению:

— Мам, каждый, кто кого-нибудь потерял, должен иметь возможность вот так поговорить — без консультаций и терапий, хоть они и нужны. Поговорить с кем-то, кто понимает, потому что прошел через то же самое.

Лицо ее мамы просияло той же улыбкой, что и тогда, когда Анна приносила домой свои почти всегда блестящие школьные отметки.

— Ну что ж, кажется, это отличная идея!

Анна, чуть прищурившись, взглянула на маму:

— Какая еще идея?

— Создать площадку, на которой вдовы и вдовцы могли бы пообщаться друг с другом. Я уже годами твержу, что тебе нужен проект, что-то, что тебя увлечет.

Анна медленно кивнула. Ее мама и в самом деле говорила об этом. Месяцами, если не годами, — как и Габи. Но она не была готова к ним прислушаться. Проходила целая вечность, пока она соглашалась на предложения Габи об очередных вечерних курсах. А пока удавалось найти то, что ей и в самом деле понравится, уходило даже больше. Зато теперь полюбуйтесь: у нее за плечами девять месяцев сальсы, и каждую неделю она с нетерпением ждет следующего занятия. Может, стоило прислушаться и к предложению мамы?

— Даже не знаю, с чего начать, — призналась она.

— Я тоже. Допустим, на Броуди ты наткнулась случайно. А как это мог бы сделать кто-нибудь другой? Ты ведь не станешь брать телефонный справочник и звонить по первым попавшимся номерам — если телефонные справочники еще вообще существуют!

Мама улыбнулась, и Анна улыбнулась в ответ. Идея была восхитительная, но сейчас имелись и другие вопросы, на которые требовалось обратить внимание.

— Да, мам, но вообще-то я пытаюсь тебе сказать, что готова к некоторым переменам в своей жизни, — она глубоко вдохнула. — В частности, начать ходить на свидания…

— Оу! — эта новость явно застала маму врасплох. — О, Анна… думаю, это… Что ж, серьезный шаг, но это прекрасно!

— Должна признать, мне жутко страшно!

— Неудивительно! Но если ты считаешь, что готова… Ты говоришь про того Броуди?

Анна удивленно заморгала. Броуди?

— Э-э-э… нет. Он…

Ее определенно заняла эта мысль. Это очевидно было невозможно, ведь… ведь…

— Нет, речь не о Броуди, мам. Он просто друг, — но хоть ее губы и произносили слово «друг», она понимала, что оно уж слишком скудно и блекло описывало то, что Броуди теперь для нее значил. Она встряхнула головой, будучи не в состоянии обдумать это здесь и сейчас.

— Его зовут Джереми. Он с сальсы. Однажды он меня уже приглашал — несколько месяцев назад, наши занятия как раз только возобновились после летнего перерыва. Он по-прежнему один и, кажется, еще не потерял интерес. — Они немного поболтали с ним после занятия, и, хотя практики в подобного рода вещах у нее не было, она думала, что поняла все верно.

— Оу, тогда держи меня в курсе…

Анна почуяла какой-то резкий запах от сковороды. Она взглянула вниз и выругалась:

— Мне пора, мам! У меня тут подгорает ужин!

— Конечно, конечно! — отозвалась та. — Люблю тебя, дорогая! Иди и спасай свое аппетитное карри!

Наспех попрощавшись, Анна сосредоточилась на ужине. Неужели курица совсем сгорела? Она обследовала ломтики, повертев их лопаткой со всех сторон.

Ну, может, немного. Но не настолько, чтобы ей пришлось отказаться от блюда. Ну и что, что оно будет чуть румянее, чем обычно?

Она вылила на сковородку банку кокосового молока и принялась помешивать. Добавляя рис, она мысленно вернулась к разговору с мамой. Как было бы замечательно, если бы каждый мог найти своего «Броуди». Но как это сделать?

Анна перевела взгляд на свой телефон, так и стоявший на полке, и потянулась к нему, решив установить таймер, чтобы не спалить еще и рис, как вдруг замерла при виде рядов разноцветных иконок.

Приложение.

Она встряхнула головой, взяла телефон, запустила таймер, а затем поставила обратно на полку и, не отводя взгляд, стала наблюдать за цифрами, отсчитывающими время, когда ее ужин будет готов.

Такое вообще возможно? От одной только мысли в груди у нее поднималась волна возбуждения. Она понятия не имела, однако знала пару человек, к которым можно обратиться.

Броуди въехал на свой двор, выбрался из «лендровера» и захлопнул дверцу, уверенный, что Льюис уже наверняка ожидает его дома под дверью, гадая, куда же отлучался хозяин. Тем утром Броуди пришлось отправиться на окраину Дартмута, но взять с собой Льюиса он не мог. Оказалось, что врачи не жалуют у себя пушистых четвероногих компаньонов.

Он выискал этого парня в интернете пару месяцев назад, вскоре после того, как Анна рассказала о своей поездке на гоночный трек. И вот уже прошел шестой прием, а он все никак не мог определиться, есть ли от терапии польза. Особенно с учетом того, что единственное место, где он бывал, если не в своей глуши или дома, — кабинет Ибрагима для его сеансов, а одна только поездка в направлении какого угодно города уже вышибала его из себя.

Он отпер заднюю дверь, и навстречу ему вылетел слегка обезумевший и довольный его возвращением Льюис. Затем пес промчался мимо него в другой конец двора и начал лаять в сторону пешеходной дорожки, которая шла сбоку участка. Этот лай не отстаивал территорию, этот лай говорил: «Взгляни сюда!»

В ту же секунду Броуди краем глаза заметил цветную вспышку. Он обернулся и увидел женщину в ярком походном костюме, а рядом мужчину — в одежде более темных и приглушенных тонов.

— О, здравствуйте, — обратилась к нему женщина. — Боже милостивый! Кажется, мы немного заплутали…

Она попыталась перелезть через каменную стену, служившую границей между тропинкой и его садом. Броуди стал отступать — как раз, когда женщина взглянула ему в глаза и замахала плохо свернутой картой.

— Вы случайно не знаете, как добраться до Хексуорти? — прокричала она, ничуть не смущенная, что только что без приглашения перемахнула через границу чужой собственности. Это была женщина средних лет, из тех, кого его мама назвала бы «восторженной фифой».

— У нас в деревне заказаны ночевка и завтрак… — она молча оглянулась на своего сообщника.

— «Ночлег и завтрак у овечки», — подсказал он.

— «Ночлег и завтрак у овечки», — повторила она, будто это было не то же самое, что только что сказал ее спутник, и с надеждой снова воззрилась на Броуди.

Броуди стоял как вкопанный и смотрел на нее. Сердце взволнованно билось в груди, а онемевшие пальцы стало покалывать.

«Помни, что сказал Ибрагим, — пытался он внушить себе. — С тобой все в порядке. Это не приступ. Это все те же безобидные симптомы, что возникают при каждой панической атаке. Не борись с ними, просто… наблюдай. Принимай их».

Ибрагим предложил вести записи, фиксируя, когда и где у него возникали наиболее сильные приступы беспокойства, что становилось их причиной, как долго они длились и насколько мучительны были по шкале от одного до десяти.

«Шесть, — буднично подумал Броуди тем уголком своего мозга, который, казалось, функционировал почти нормально, — хотя может перерасти в восемь или девять, если она так и продолжит на меня наступать».

Из беседы с Ибрагимом он понял, что именно люди — а точнее, незнакомцы — вызывали многие из его панических атак. И чем больше их было поблизости, тем тяжелее становился приступ. Хуже всего ситуация складывалась там, где было мало путей отступления, — в ограниченном пространстве, например в магазине, или даже на улице. Ему важно было знать, что он сможет уйти, сбежать.

Это был уже не первый раз, когда Броуди упрекал себя за то, что не высадил живую изгородь или не поставил забор. Правда, едва ли кто-то пользовался этой заброшенной тропкой. За долгие месяцы они стали первыми, кого он встретил на ней.

Но теперь делать было нечего. У него есть всего два варианта: (а) развернуться и бежать, представ перед ними последним грубияном, или (б) поговорить с этой женщиной. И покуда ступни его, казалось, вросли в эту пыльную землю, вариант (а) казался несравненно привлекательнее.

«Сосредоточься, Броуди! С какой техники советовал начинать Ибрагим?»

Дышать.

Нужно было дышать.

Эта мысль медленно выкристаллизовалась в его сознании — как по волшебству. Точно всегда там была. Он еще прочнее уперся ногами в булыжники, поднял голову и взглянул прямо в лицо этой женщины, стараясь делать мерный вдох и затем вновь, не торопясь, выпускать воздух из легких.

Восторженная фифа чуть замедлилась, чтобы жилистый товарищ мог ее нагнать, поэтому подошли они уже вдвоем и протянули ему свою карту:

— Можете показать, где мы находимся?

Броуди кивнул. Он так хорошо знал свой маленький заболоченный уголок, что хватило секунды — и он ткнул пальцем в карту.

Женщина покосилась на место, куда он указал, и снова воззрилась на него:

— А это далеко? — она вскинула голову и посмотрела на небо, золотившееся в лучах солнца, грозившего скрыться за скалистыми вершинами на горизонте. — Было бы желательно добраться туда до темноты.

— Пять… — только и смог выдавить он, но прозвучало это так, будто он пытался разговаривать, держа во рту горсть камней. Он поднял руку так, чтобы она могла сосчитать по пальцам.

— Пять миль?

Он энергично закивал и указал на дорогу, которая вела на запад и спускалась в небольшую лесистую долину.

— Ладно… спасибо, — поблагодарила восторженная фифа, хотя на ее лице читалась неуверенность в том, что ее благодарности рады. И в общем-то она была права — не потому, что Броуди утратил способность или желание помогать, а потому что он считал секунды в ожидании, когда эта парочка скроется из виду, и он сможет дать волю чувствам, прилечь — да что бы его телу ни вздумалось, чтобы компенсировать их вторжение.

Льюис сидел рядом с ним, с надеждой глядя на женщину и виляя хвостом так, что от него поднималось небольшое облачко пыли. Она наклонилась и чуть потрепала его по макушке, после чего, беспечно помахав на прощание, они с товарищем удалились.

Когда они свернули по тропке за угол, Броуди смог наконец выдохнуть и, чтобы не рухнуть, уперся ладонями в колени. Его все еще немного потряхивало, а сердце отбивало галоп.

«Но ты это сделал, — объявил прежде безучастный и попрекающий голос. — Ты не выставил себя перед ними дураком — ну, может, немного. Тебя не вырвало. И ты даже разговаривал!»

«А ведь правда, — думал он, набирая в легкие побольше воздуха, — у меня получилось».

Броуди взял в руки телефон и набрал номер Анны. Как правило, примерно с девяти вечера он то и дело ловил себя на том, что взгляд его прикован к часам. Он ждал того времени, когда она вернется домой, придет в себя и будет готова с ним поговорить.

— Эй, — мягко пропела она в трубку, и он готов был спорить — она улыбалась, обрадовавшись его голосу не меньше, чем он был рад слышать ее, — только хотела вам позвонить, но вы меня опередили!

Броуди устроился в кресле, и они начали рассказывать друг другу свой день. В обеденный перерыв Анна повстречала свою невестку с маленьким племянником.

— Тереза снова заикнулась про Гейл, — устало сообщила она. — Я понимаю, для нее со Скоттом это странно. Мне приходится всякий раз контролировать, чтобы Гейл и Ричард не объявились невзначай, пока там я. Они наверняка не в восторге от этой игры на два фронта.

— Я знаю, вы не готовы, но выслушайте, пожалуйста. Представим на секунду, что я Тереза, этакий адвокат дьявола… Вероятно, это не такая уж плохая идея — встретиться с Гейл и обсудить, что ты чувствуешь, чтобы можно было продолжить общение безо всякой враждебности.

— Я знаю, нужно это сделать, даже если это будет только ради Спенсера, ведь нельзя же вечно ее игнорировать…

— Но вы пока не готовы?

— Нет. Я просто до сих пор на нее злюсь. Думаю, я еще не готова закрыть на все глаза, но это так на меня не похоже, Броуди. Ведь я не такая. Я не тот человек, который будет кипеть от негодования и таить обиды.

Льюис обнюхивал кусты на другом конце лужайки. Броуди неспешно вышел на влажную траву, подставляя лицо дыханию прохладного ночного воздуха. Однажды он уже был на месте Анны — настолько погруженный в свой гнев, что в итоге всех от себя оттолкнул. Ему не хотелось, чтобы ее постигла та же участь. Как бы ей все объяснить?

«Откройся. Расскажи ей правду. Расскажи ей о себе что-нибудь настоящее».

Броуди сглотнул. Он не то чтобы не хотел ничем делиться с Анной. Все время он только об этом и размышлял: и когда на днях ему повстречались туристы; и сегодня утром, когда он буквально ликовал оттого, что написал в своем блокноте целый параграф.

Он развернулся лицом к своему коттеджу, и его внимание привлекло теплое сияние в окне кабинета. Ему сразу подумалось о маленьком «не-эльфе», скрытом от посторонних глаз на верхней полке.

— Скорбь — забавная штука, — не торопясь, начал он. — Люди воспринимают ее как печаль, но на деле она гораздо сложнее. В ней столько наслоений, столько запутанных эмоций — в том числе гнев.

— Я знаю, — вступила Анна. — В каждой книге о скорби упоминают про гнев: как можно злиться на человека за то, что он вас оставил, даже если это была не его вина или выбор.

— На самом деле, все еще сложнее, — Броуди сделал глубокий вдох. Сейчас или никогда — и он уже было собрался прыгнуть с головой в этот омут.

— Иногда бывает, что начинаешь злиться на кого-то другого. В моем случае это были родители. Они пытались меня поддержать, но я был так упрям, что посчитал, что они лезут не в свое дело. Я рассердился на них, а потом это просто… росло как снежный ком… пока не дошло до того, что я уже не мог разговаривать с ними без ощущения огненного шара ярости внизу живота.

Анна понимающе промычала в трубку.

— Да, временами у меня были поводы на них сердиться, — продолжал Броуди. — Они и правда совали нос куда не надо и подчас немного перегибали в суждениях, но мой гнев затмевал то, что они говорили и делали, в действительности просто пытаясь помочь единственно известным им способом. Злиться на них выходило проще, чем переживать из-за того, что случилось. Тогда я этого не сознавал. Я правда верил, что такая позиция была оправданна, но, оглядываясь назад, я вижу, что сильно преувеличивал. Понимаете?

— Наверно, — мягко отозвалась Анна.

И тут он задал вопрос на миллион долларов:

— Как вам кажется, не напоминает ли это, хотя бы отдаленно, вашу ситуацию с Гейл?

Последовала напряженная пауза. Броуди ощущал, как непросто ей было это услышать, но он верил, что она узреет истину.

— Наверно, — повторила она, — но легче от этого не становится. Я по-прежнему чувствую то, что чувствую. И я знаю, что извиняться передо мной она не станет. Мне придется быть выше этого и брать ответственность на себя. Сейчас же самым разумным кажется вариант спустить все на тормозах, так что пока лучше ничего не предпринимать. Габи сказала, что мне, вероятно, пойдет на пользу немного отвлечься от всех этих обедов и фотоальбомов, и я склонна с ней согласиться.

У Броуди перехватило дыхание. Именно так все и начиналось. Но для объяснения того, насколько опасно было откладывать все на потом, верить, что возможность все уладить и помириться не иссякнет со временем, требовалось выражаться конкретнее, а это значило рассказать Анне то, что рассказывать не хотелось. То, что не хотелось рассказывать никому из-за преследовавших его чувства вины и стыда.

Он провел рукой по волосам и, поворотив в темноту, пустился мерить шагами лужайку. Он слышал, как журчал протекавший по границе его сада ручей. Порой его посещало чувство, что Анна возвела его на пьедестал, что она считала его мудрым, чутким и… хорошим. Расскажи он ей все — не только о том, как он живет теперь, но и о том, что случилось девять лет назад, — и от этого пьедестала могло не остаться и следа. И она больше не сможет воспринимать его как прежде. А в худшем случае он мог навсегда потерять ее дружбу. Эта мысль привела его в ужас.

И все же игра стоит свеч, если так ему удалось бы ей помочь, если бы он смог уберечь ее от разрыва отношений из-за горечи и напрасного чувства вины — как это сделал он. Он все думал, с чего бы начать, как она вдруг заговорила:

— Ах да, к разговору о том, что надо двигаться дальше. На прошлой неделе у меня была занятная беседа с мамой. Я как раз собиралась про это сказать. Я поведала ей, как сильно мне помогло наше общение, и она предложила организовать нечто подобное для других людей, понесших утрату.

Броуди не мог решить, радоваться ему или огорчаться, что казнь его отложена. Он вернется к этому позже.

— Какого рода нечто? — сдвинув брови, поинтересовался он.

Анна ведь не собиралась добавить к их разговорам еще нескольких собеседников? Эта задумка была бы ему не по душе.

— Пока не уверена, — ответила она, — но это должен быть способ как-то объединить людей, чтобы они могли говорить друг с другом, как мы.

— Другие люди? Говорить друг с другом?

— Что-то вроде того. Мне еще нужно все обмозговать, прежде чем приступать к действиям. Я буду держать вас в курсе, как все идет, — она остановилась и сделала глубокий вдох. — И, если уж двигаться дальше, искать исцеление после потери, я решилась еще на один большой шаг.

Броуди испытал такое облегчение при мысли, что Анна все так же будет принадлежать ему одному.

— Да? — рассеяно отозвался он.

— Я собираюсь спросить Джереми, не хочет ли он со мной поужинать.

От ее слов Броуди отшатнулся будто от пощечины.

— Ну… — вот и все, что он смог выдавить.

Такого он не ожидал. Последние пару месяцев она почти не упоминала про этого парня; его усыпило ложное чувство безопасности.

Ее голос дрогнул:

— Как думаете, это хорошая идея?

Нет, черт подери, хорошей идеей он уж точно это не считал! Но почти мгновенно осознал, что Анне об этом сообщать ни к чему. Да и по какому праву? Зачем? Что он должен был сказать: «Лучше задвинь этого мистера Пройдоху куда подальше и иди ужинать со мной»? И это учитывая все то, что он собирался ей рассказать.

— Броуди?..

Она ждала его ответа, но он не мог сказать то, что так хотел. Ему ни к чему было подыскивать миллионы причин, почему он не мог пригласить ее на ужин. Пяти было достаточно.

Во-первых, они жили в сотне миль друг от друга. Во-вторых и в-третьих, он не знал ее полного имени и адреса, но это жалкое ничто по сравнению с причиной под номером четыре. Даже будь ему все это известно, какой в том толк? Ну что бы он сделал? Отправился в Лондон в переполненном поезде, встретился с ней в каком-нибудь кафе или шикарном ресторане? И что тогда?

Но если и этого было недостаточно, последняя причина сметала собой все остальные подобно шару для боулинга, который вышибает деревянные кегли. Он станет гирей, цепью, пристегнутой к ноге этой замечательной женщины. С ним ей не удастся полностью раскрыть свой потенциал — напротив, он потянет ее за собой обратно в темную долину вины и горя, туда же, откуда она сбегала. Он не мог так с ней поступить.

Он прокашлялся и ответил:

— Нет.

— Нет? Вы считаете, что мне не стоит его спрашивать?

— Я имел в виду: «Нет, это не плохая идея», — он на секунду запнулся, внезапно почувствовав, как в груди что-то сжалось. — Думаю, вам стоит его спросить. Действуйте!

Он услышал ее тихий выдох и представил, как на ее лице расцветает улыбка. От этого давление в области грудной клетки только усилилось.

— Ну ладно, — ее голос зазвучал увереннее. Счастливее.

Броуди захотелось что-нибудь ударить.

— Я расскажу, как все прошло, — если наберусь смелости! — добавила она.

Он закрыл глаза и откинул затылок на подголовник кресла:

— У вас все получится.

Анна сидела за столиком небольшого итальянского ресторана и, то комкая, то вновь разглаживая плотную льняную салфетку, не сводила глаз с больших часов возле бара. Она специально приехала сюда пораньше, зная, что ей потребуется некоторое время, чтобы собраться с мыслями перед приходом Джереми. Уже не первый раз за этот вечер она заставила себя сделать медленный выдох.

«Ла Кучина» находился не в центре, там было бы слишком людно (что, конечно, нелепо, учитывая, что ресторан, по определению, является общественным местом), поэтому она выбрала маленькое семейное заведение посреди небольшой вереницы магазинов в жилом квартале.

И вот она была здесь, готовая к первому чуть ли не за десять лет свиданию. Все это казалось ужасно странным. Анна еще раз взглянула на часы. Десять минут.

Снова подошел официант:

— Не желаете чего-нибудь, мадам? Аперитив? Или, может, подать оливки?

— Нет. Нет, спасибо, — отвечала Анна.

Тогда он решил поправить столовые приборы и налил воды в ее стакан, хотя добавлять и не требовалось. Эта спешка и суета по мелочам продолжалась с того самого момента, как она вошла в двери ресторана. Казалось, будто кто-то поставил его на режим небольшой перемотки вперед. Может, он считал, что благодаря этому будет выглядеть учтивее и профессиональнее, но, если честно, такое его поведение уже начинало утомлять. И поэтому ее потрясывало вдвое сильнее.

Она уже собралась заказать коктейль — только бы он ушел, — как у нее зажужжал телефон. Она выудила его из сумочки и, открыв сообщения, обнаружила одно новое от Габи.

«Удачи!!! Чмоки», — гласил текст с последующим шлейфом из эмодзи в виде сердечек, цветов и бокалов шампанского.

Тут же на экране возникло еще одно: «Просто расслабься».

«Легче сказать, чем сделать», — мысленно отозвалась Анна.

Габи не была бы Габи, не черкни она напоследок еще пару строк, от которых Анна не смогла сдержать улыбку, хоть сердце ее и забилось что было сил: «И не забудь поцеловать его в конце вечера! (Это приказ!)».

Анна закрыла глаза и сосредоточилась на долгом, медленном выдохе. О боже. Она не могла даже думать об этом. Вечер не успел начаться, а было уже непросто.

Судьба как знала, что уровень ее тревоги достиг своего предела, — именно в этот момент в дверях появился Джереми. Подавив желание спрятаться под стол, Анна встала и улыбнулась, когда он приблизился. Он всегда хорошо выглядел, но в этот вечер был особенно красив в своей симпатичной рубашке и джинсах. К счастью, легкое и непринужденное обаяние Джереми уменьшило ее нервозность, поэтому к тому времени, как официант принял у них заказ, она успела немного прийти в себя.

Джереми сделал глоток вина и, задумчиво глядя на Анну, откинулся на спинку стула:

— Должен признать, я был удивлен, когда ты позвонила.

— Я тоже, — нервически усмехнулась Анна.

— Мне было приятно.

Анна не ответила — лишь губы ее изогнулись в улыбке: сперва едва уловимо, но затем все шире и шире, будто сами по себе.

Джереми снова откинулся на спинку своего стула, не сводя с нее задумчивый взгляд:

— Тем летом ты говорила, что не готова.

Анна кивнула:

— Я знаю.

— Значит, теперь готова?

Анна видела в его глазах вопросы, но они не раздражали ее, подобно тем, что поступали от друзей и семьи. Сейчас они были уместны. Он был вправе их задавать — после всех противоречивых сигналов, что она ему подавала. Если бы Анна была светофором, в случае с Джереми она бы мерцала между янтарным и красным.

— Готова.

— Что изменилось?

Анна отложила вилку и нож.

— Я, — просто ответила она с осознанием, что это и была настоящая правда. Она больше не чувствовала себя зомби, бредущим по жизни точно в тумане.

— Я хочу, чтобы ты понимала, что мне не нужна простая интрижка. Я ищу нечто более серьезное.

Анна вздохнула:

— Ты уже мог и сам догадаться, но ты первый, с кем я пошла на свидание после смерти Спенсера. Для меня это немного ново и странно…

Она подняла глаза: он не выглядел удивленным или озадаченным — просто слушал. Это придало ей храбрости продолжить свой рассказ. Ей было важно с самого начала быть с ним честной, дать ему шанс отступить, если бы оказалось, что они из разных миров.

— Я не ручаюсь, что смогу обещать тебе вечность, Джереми, особенно на первом свидании. Я даже сомневаюсь, что еще верю в эту вечность. Я имею в виду, что над этой идеей все равно висит грозовое облако «пока смерть не разлучит нас».

— Я на этом и не настаиваю, — мягко улыбнулся он, и от его глаз побежали лучистые морщинки, — просто хочется посмотреть, что из этого выйдет. И я знаю, что для тебя это нелегко, что нам, возможно, придется действовать постепенно.

Анна понимала, о чем он просил. Зеленый свет. Не до самого конца трассы, уходящей в вечность, но ему нужен был знак. Хоть что-нибудь. Она решила, что к «чему-нибудь» она готова.

— Да, — сказала она, — мне тоже интересно, что из этого выйдет.

Было странно идти по улице с мужчиной. С мужчиной, который не был Спенсером. Странно, но не ужасающе.

Анна намеренно оставила машину дома. Отчасти потому, что ей хотелось прогуляться эти двадцать минут до «Ла Кучина» — проветрить голову перед свиданием, ну и отчасти потому, что она допускала, что пара бокалов вина могут придать ей храбрости. В конце вечера Анна собиралась вызвать такси, но Джереми предложил ее проводить. Впрочем, они так хорошо провели время, что расставаться она была пока не готова. Однако, приближаясь к дому, она все больше задавалась вопросом, не совершила ли ошибку.

«На что он рассчитывает?» — пронеслось в голове, когда они свернули к ее дому.

Она не была готова приглашать его внутрь. Ни в коем случае. Даже на кофе, под которым подразумевался именно кофе. Это было бы слишком странно. Это дом, в котором они со Спенсером планировали строить свою жизнь, и она даже в мыслях не могла допустить присутствие в нем другого мужчины.

«Не все сразу, — напомнила она себе. — Постепенно».

Вот так постепенно они оказались прямо возле ее дома. Анна открыла калитку и взглянула на Джереми — тот как раз отпустил ее руку, пропуская на тропинку вперед себя. Как она ни присматривалась, по его лицу никак нельзя было понять, как он видел развитие событий в ближайшие пять минут. Ее это нервировало, и сердце начинало тревожно наращивать темп. Подойдя к входной двери, она остановилась и обернулась.

— Это был чудесный вечер, — тонко и прерывисто прозвучал ее голос.

Он подошел ближе, сократив расстояние между ними до считаных сантиметров.

— И остается до сих пор.

«Это не Спенсер!» — сработала внутренняя сирена. За этот вечер она впервые напомнила о себе, но звучала как-то слабо и нерешительно. Вопреки своей привычной реакции, Анна не отступила. И ответила.

«Да, он не Спенсер! — начала она твердо и спокойно, как учительница начальных классов объясняет элементарное правило новой партии розовощеких семилеток. — Но, может, оно и неплохо. Может, мне просто надо переступить барьер, и потом это перестанет быть таким уж серьезным событием».

И как бы в подтверждение собственных соображений она потянулась и поцеловала Джереми. Как только ее губы коснулись его, он обвил ее руками и притянул к себе. Ощущения были странные — его поцелуй отличался от поцелуя Спенсера. От него не было иголочек по коже и фейерверков, как от поцелуев с мужем, но не было и ничего ужасного. Это был приятный поцелуй, вполне хороший поцелуй.

Отстранившись, он предложил:

— Не хочешь поужинать снова в следующую субботу, если это не слишком скоро?

Анна снова кивнула, но потом, сообразив, что слова могут помочь казаться меньше похожей на обмякший салат, добавила:

— Значит, следующая суббота.

Они снова поцеловались, после чего он повернулся и зашагал по тропинке.

Она еще немного задержалась, глядя ему вслед, а затем скользнула в дом и тихо притворила за собой дверь. Сбросив с плеч жакет, она закинула его на стул в коридоре, пройдя в гостиную, села в угол своего большого дивана и уставилась в пространство перед собой.

«Неужели ты только что это сделала? Ты сейчас поцеловала другого мужчину?»

Все это казалось немного нереальным.

— Это ведь ничего? — беззвучно прошептала она в пустоту, больше всего на свете мечтая услышать ответ Спенсера. Если рассуждать логически, то она почти уверена, что он бы, верно, хотел, чтобы она была счастлива, брала от жизни все, как он сам. Однако здравый смысл и чувства — вещи разного порядка.

Она потянулась и включила лампу, как вдруг поняла, что сидит в том самом месте, где всегда устраивалась поговорить с Броуди. Она машинально залезла в сумочку и вытащила свой мобильник, готовясь набрать его номер.

Пропущенный? От Броуди? Анна моргнула и взглянула на время. Журнал вызовов показывал, что он звонил в десять тридцать восемь. Минут пять назад — примерно тогда, когда она стояла на пороге своего дома и целовалась с Джереми. Она уже собралась нажать на кнопку, чтобы ему перезвонить, но что-то ее остановило.

Она задумалась, что теперь складывалась обратная ситуация: у нее уже рефлекс хвататься за телефон и звонить Броуди всякий раз, когда в жизни случается что-то значительное — будь то хорошее или плохое. В действительности же, хоть она и заверяла его, что поделится всеми смачными подробностями своего свидания, ее одолевали сомнения.

Почему? Почему это казалось странным?

Она закрыла глаза и выдохнула. Правда заключалась в том, что она понятия не имела, почему испытывает именно эти чувства, но так уж вышло, и то была последняя остановка на ее эмоциональных американских горках сегодня вечером. Может, ей просто надо дать себе успокоиться, а рассказать ему обо всем завтра?

Следующим вечером, укутанная в теплый кардиган, Анна сидела за столиком в своем патио. В небе разлились глубокие оттенки индиго, такие насыщенные, что казалось — протяни руку и сможешь прикоснуться. Это был их со Спенсером любимый уголок. Летними вечерами они подолгу лениво ужинали, смеясь и беседуя, загадывая желания на падающие звезды и мечтая о будущем.

Вот и теперь те самые звезды мигали ей в вышине, но она и не думала их разглядывать, как любила делать прежде. Она еще не совсем простила их за то, что они не сделали свою работу; за то, что не сдержали своих обещаний и не исполнили тех желаний, которые она им доверила. Но она была на пути к прощению.

Она бегло взглянула на экран телефона в своей руке. Ей нужен был совет в вопросе, размышления о котором она долго откладывала, но теперь время истекало, и ей требовалось принять решение. В любой другой день она бы немедленно позвонила Броуди, но сейчас испытывала неловкость за то, что не перезвонила вчера. Как странно. Такое ощущение, будто в их отношениях что-то изменилось, но не очень понятно, что именно.

Она почти уже убрала телефон обратно в карман, но все-таки решила не глупить: набрала его номер и стала ждать. Внезапно она поняла, что он отвечал всегда, неизменно оказывался рядом в минуту необходимости.

— Простите, я не перезвонила прошлым вечером! Я была не дома и отключила звук на телефоне.

— Все в порядке, — ответил его привычный серьезный и непроницаемый голос. — Вечер прошел хорошо?

Она проглотила подступивший к горлу комок.

— Да. Я… э-э-э… я ходила на свидание, — она ненадолго затихла. — С Джереми, — слегка поморщившись, добавила она.

Повисло напряженное молчание. Наконец он спросил:

— Как все прошло?

— Хорошо, мне кажется, — Анна закрыла глаза.

Ей не хотелось начинать именно сейчас. Ее собственные смешанные чувства придавали разговору оттенок комичности. Лучше было сменить тему.

— Как вы? Все хорошо?

— Да. А что?

— Просто хотела узнать, вдруг что-нибудь случилось, о чем вы хотели бы поговорить вчера вечером.

Следующие пару-тройку секунд Анна слышала лишь отдаленный шум машин на шоссе в нескольких улицах от ее дома и ор соседского кота.

— Да нет, ничего, — он снова умолк.

Анна нахмурилась. У нее возникло странное чувство, что его «ничего» было самым настоящим «чего», мелькающим во внезапных паузах. Что он пытался ей сказать?

— Просто хотелось поговорить с вами… услышать ваш голос.

От искренности, с которой были сказаны эти слова, к ее горлу подступил комок и она вмиг возненавидела себя за то, что посмела усомниться в нем.

— Броуди… кажется, я не слышала от вас ничего приятнее.

— Это правда, — отозвался он с некоторым смирением в голосе.

Она опустила глаза. Но едва ли теперь могла разглядеть свои туфли — лишь смутные серые очертания в темноте. От прежней неловкости больше не осталось и следа. Они снова воссоединились.

— Не знаю, что бы я без вас делала, — призналась она в ответ, — вы один из моих лучших друзей.

В трубке раздался какой-то приглушенный шум, который она решила принять за довольное фырканье. По крайней мере, так она это услышала.

— Хорошо, — только и сказал он.

Но Анне этого было достаточно. Она тоже улыбнулась.

— О! Чуть не забыла! Мне нужен ваш совет кое в чем. Снова. Простите!

На этот раз она отчетливо различила его мягкий смех.

— Не извиняйтесь. Единственное существо, которое пользуется моими советами, это Льюис, и то не уверен, что он их ценит. В чем дело?

— Помните, я говорила, что Тереза пригласила меня на свой день рождения через пару недель?

— М-м-м…

— Так вот, сегодня мы с ней пообщались по этому поводу. Я предполагала, что там соберутся в основном друзья — тем более она сказала, что хотела наверстать упущенное в свое тридцатилетие, но не сделала этого, потому что была слишком подавлена его наступлением. Как выяснилось, я ошибалась. Это будет семейная вечеринка для всех возрастов, а это значит…

— А. Понимаю… Гейл.

— Вот именно, — подхватила Анна. — Я боюсь. Я не видела ее с того самого дня, когда назвала бессердечной сукой. Но я не могу не прийти. Не могу наказывать Терезу за действия Гейл, особенно учитывая то, что мы с ней так хорошо ладим последнее время.

С тех пор как она приехала в гости повидать новорожденного Маленького Спенсера (как теперь все его называли), в их отношениях с Терезой что-то изменилось. Они всегда хорошо относились друг к другу, а теперь между ними появилась связь. С Терезой они будто… будто были семьей.

— Мне кажется, вы сами ответили на свой вопрос, — заметил Броуди.

Анна вздохнула и забралась на стул, поджав одну ногу под другую.

— Знаю. Но что мне делать с Гейл?

— А вы должны что-нибудь с ней делать?

Анна закусила губу. В самом деле! Мысль, что без этого можно было обойтись, дарила странное чувство свободы.

— Вы хотите сказать, что я могу просто прийти — без извинений, без объяснений — и игнорировать ее?

— Я бы назвал этот вариант подчеркнутой вежливостью, но выбор за вами.

— Ноль реакции, другими словами?

— Бинго, — засмеялся он.

Она рухнула на стол, поддерживая голову рукой.

— Почему семейные встречи должны так утомлять? Я уже боюсь Рождества, хоть до него еще больше трех месяцев, и это я не говорю про Новый год!

— Что вам кажется хуже? — задумчиво поинтересовался Броуди. — Рождество или Новый год?

Пару мгновений оба молчали, обдумывая ответ.

— Новой год, — одновременно выпалили они и рассмеялись.

Обхватив колени руками, Анна подняла глаза к звездам. Становилось зябко, но внутрь ей идти не хотелось. Она засмотрелась на одну звезду, пытаясь понять, было ли это зеленое мигание настоящим, или всего лишь игрой ее воображения, как вдруг ее осенило.

— Тогда, может, нам не отмечать этот Новый год? — предложила она.

— Ха! Превосходная идея!

Мысль Анны уже летела дальше.

— А может, нам не отмечать этот Новый год вместе?

— Весь вечер провисеть на телефоне?

Именно это она и собиралась предложить, но вдруг поняла, что есть вариант еще лучше, вариант, который — о да! — был нужен ей больше всего на свете:

— Нет. Давайте сделаем это лично.

Несколько секунд в трубке ошеломленно молчали.

— Что?

Анна затаила дыхание и наконец решилась:

— Броуди, думаю, нам пора встретиться.

— Вы хотите встретиться на Новый год? Лично? — переспросил Броуди, словно разгадывая смысл этих слов.

Несмотря на то что до Нового года оставалось еще больше трех месяцев, эта идея как-то неожиданно пришла ей в голову, и она поспешила ей поделиться, но такой реакции не ожидала. Она думала, Броуди будет в восторге, хоть по сей день их отношения и ограничивались скорее… голосовым форматом.

— А что… что Джереми?

— А что с ним?

— Разве вы не хотели бы встретить Новый год вместе?

Ой. Возможно, это мысль. До которой она, по всей видимости, сама бы и не додумалась.

— Не знаю, — ответила она. — Я даже не знаю, останется ли еще Джереми к тому времени на горизонте.

Снова наступило молчание.

— В самом деле? — скептически осведомился Броуди.

— Да. У нас было одно свидание, а если я чему и научилась за последние годы, так это не надеяться на будущее.

— Но готовы строить планы со мной, — тихо заметил он.

— Да, — отозвалась она. — Это другое.

— Почему?

Анна подняла глаза к мигающим звездам:

— Потому что я знаю вас.

Броуди снова притих, но теперь это молчание было наполнено смыслом. Она чувствовала, что он обдумывал ее предложение. При этом чем больше она размышляла над ним сама — пусть оно и было таким неожиданным, — тем гениальнее ей казалась эта задумка. Это убережет их от мыслей о собственном одиночестве и никчемности, к тому же у них появится повод ждать наступления Рождества, а это бывает непросто, когда теряешь кого-то особенного.

— Ну так что думаете? Согласны?

От прочистил горло:

— С чего бы вам вдруг захотелось встречать Новый год со мной?

Она не могла решить, должна ли она обижаться на то, что он не пришел в восторг от этой идеи, или огорчаться, что он даже не допускал такой мысли.

— Потому что мне бы хотелось посмотреть вам в глаза и поблагодарить за все, что вы для меня сделали.

Его голос принял пренебрежительный тон:

— Да ничего я не делал. Это вы… это все вы.

— Нет, Броуди. И вы тоже. Вы выслушивали, когда никто другой не стал бы, когда никто не смог бы… да и не сказать, чтобы я от них этого ждала. И вы не боялись говорить правду, когда мне так нужно было ее услышать, — она беспомощно устремила взгляд к звездам, точно они могли помочь ей его убедить. — Я бы не выдержала этот год без вас…

Она умолкла, внезапно задумавшись, не нафантазировала ли она в этих отношениях себе куда больше, чем было на самом деле. Потом вспомнила, как он сказал, что позвонил, чтобы просто услышать ее голос, и это только больше сбивало ее с толку.

— Мне бы хотелось встретить Новый год с вами, Анна. Я просто… не могу.

Анна подождала, чувствуя, что за этими словами последует что-то еще, хотя бы какое-нибудь объяснение, но, когда молчание перешло границы ее терпения, она позвала:

— Броуди?

В трубке раздался его тяжелый вздох.

— Вы в порядке? Все хорошо?

Она почти слышала, как он силится ответить, но что-то ему мешает. «Расскажи мне, — мысленно уговаривала она. — Расскажи мне, в чем дело. Доверься мне, как я доверяю тебе».

Она услышала вдох, какой бывает, когда кто-то готовится что-то сказать. Что-то важное.

Но потом он выдохнул.

— Ничего такого, о чем вам следует беспокоиться, — эта фраза прозвучала как вердикт, давая ей понять, что сегодня эту тему поднимать больше не стоит. Но ей хотелось встретиться с Броуди. Хотелось увидеть — а не только услышать — его улыбку. Хотелось обнять и поблагодарить за дружбу.

Ведь эта дружба стала ее спасением.

В их отношениях Анна долгое время оставалась в роли «нахлебницы», высасывая из него силы и мудрость, оттого что сама пребывала в отчаянии и скорби. Ладно, чувство скорби все еще сохранялось, но отчаяние, как вдруг выяснилось, куда-то исчезло. Ее траур каким-то образом перешел на новый уровень, и теперь настало время расстаться с мыслями, что она со своей болью были центром Вселенной, и снова посмотреть вокруг. Она закрыла глаза, стыдясь того, до какой же степени была сосредоточена лишь на себе.

Но разве теперь ее поведение изменилось? Разве она не думала только о том, чего хотелось ей, не принимая во внимание того, что чувствовал он?

«Наверно», — с неохотой признала она.

Вероятно, ей следовало пока отказаться от этой идеи. Но ведь это не значило, что они с Броуди не найдут другой способ дальнейшего общения?

— Ладно, — сказала Анна, чувствуя, что еще не успела до конца сформулировать предложение, которое начал произносить ее рот. — Что ж, наше виртуально-анонимное общение на регулярной основе длится уже пять или шесть месяцев. Теперь я совершенно уверена, что вы не серийный киллер с топором…

Он рассмеялся, и она — словно в считаные минуты в ней развились какие-нибудь слуховые сверхспособности — различила в этом смехе веселье, а за ним то, что он отчаянно пытался скрыть, — облегчение. Броуди был рад, что его собеседница перестала настаивать на встрече.

— Поэтому я собираюсь сообщить вам свою фамилию, — договорила она, — и где живу.

Тишина на другом конце линии изменилась. Больше он не улыбался. Теперь он хмурился. Насторожился.

«Почему?»

— Меня зовут Анна Барри, и я живу на юго-западе Лондона. В Бромли, если точнее. Хотя это не совсем центр Бромли, а ближе к Сандридж-парку, — слова ее все больше походили на лепет. — И я собираюсь прислать вам фотографию…

«В самом деле? Что на нее нашло?»

Но стоило ей это произнести, как она поняла, что нашла верное решение. Если Броуди не сможет — или не станет — общаться по «Фейстайму», лучше способа было не найти. Когда они созванивались, ей хотелось иметь в голове хоть какой-то образ собеседника, а не эту непонятную смутную выдумку — исключительно плод ее воображения, а он в свою очередь мог бы представлять ее. Ей хотелось, чтобы он знал не только ее внутренний мир.

Она переключила свой телефон на громкую связь и, зайдя в галерею, пролистала ее в поисках какой-нибудь фотографии, которую могла бы отослать. Разве это не странно, что за все время общения они ни разу не написали друг другу текстового сообщения? Одни разговоры. Голоса.

— Анна? Вам правда не стоит…

Анна не слушала. Она слишком увлеклась просмотром галереи в попытках отыскать подходящую фотографию, чтобы отправить ее Броуди. Самые удачные были далеко, некоторые из них со Спенсером, и тщеславие чуть не заставило ее выбрать одну такую, но она остановила себя до того, как успела нажать на экран. Нет. Ведь она не собиралась хвастаться идеальным снимком, как в «Инстаграме», что не терпит сходства с реальной жизнью. Это Броуди. Ей нужно найти такой, который показал бы ее сейчас, с морщинками и прочим, который был бы честным.

— Я сейчас повешу трубку, — сообщила она ему, — я что-то не разберусь, как это сделать во время звонка. Перезвоните, когда получите.

Он не успел ничего возразить, как она уже завершила вызов, а затем выбрала прошлогоднюю фотографию. На ней она не была милой или сексуальной (впрочем, это не означало, что она не знала, как сделать селфи милым или сексуальным). Почти случайный кадр, появившийся благодаря Габи во время их прогулки в Фарнборо одним субботним февральским утром. Она окликнула Анну и нажала кнопку на экране, когда та повернула голову. Она смотрела прямо в камеру с тенью улыбки на губах и усталыми глазами, которые как бы говорили: «Ты сейчас серьезно?» Такой она и была. Тем лучше, что все это удалось запечатлеть в один момент.

Она коснулась выбранного снимка и, не оставляя себе шанса пойти на попятную, нажала «Отправить» — оно ушло. Она задержала дыхание и стала ждать.

Броуди потребовалось много времени на ответ. Признаться, так много, что находиться на улице стало уже слишком холодно, и ей пришлось поскорее возвращаться в дом к теплу своей кухни. Она погасила яркий верхний свет, оставив только лампочку от вытяжки, положила телефон на стол, села и продолжила ждать.

Что его так задерживало? Она ведь не очень уж уродлива?

Она знала, что нет. Ладно, она не была сногсшибательной красоткой и не имела такого же блеска в глазах, как у Габи, благодаря которому немедленно вспоминается слово «хорошенькая», зато у нее не наблюдалось проблем с телосложением. И, если постараться, она могла неплохо выглядеть, когда собиралась куда-нибудь вечером.

Ее телефон завибрировал. Она схватила его со стола. Это было сообщение от него. Фотография!

Потребовалось несколько секунд, прежде чем ее мозг сумел придать смысл изображению на экране — косматые заросли серых волос и большие, с чувством глядящие в душу озорные глаза. Она приблизила снимок, после чего у нее вырвался полуразочарованный, полунасмешливый вздох. Она тряхнула головой и набрала его номер.

— Я так понимаю, это Льюис, — заговорила она, когда он ответил.

— Он гораздо симпатичнее меня, — серьезно сказал Броуди.

— Он и правда симпатичный, — признала Анна, вспоминая его волнистую серебристую шерсть. — Кстати, а что это за порода?

— Керн-терьер. Как Тото в «Волшебнике из страны Оз».

Ах да. В сознании Анны всплыла картинка. А судя по имевшимся у нее сведениям о Льюисе, этот пес был столь же энергичным и озорным.

— Скажите, — заулыбалась она, задавая вопрос, — а ваши брови такие же мохнатые?

После недолгой паузы он ответил:

— Даже больше.

Что ж, это могло объяснить дефицит фотографий. Возможно, ее подозрения насчет его застенчивости по поводу собственной внешности не так уж далеки от истины. О боже. Кажется, она снова на него давила. Вот так, всю жизнь была кроткой маленькой мышкой, а тут вдруг обнаружила свою сильную сторону, и вот теперь та начинала одерживать над ней верх.

— Вам необязательно было присылать мне что-то в ответ, — поспешила заверить Анна. — Простите, если заставила думать, что вас к чему-то принуждают…

— Все хорошо, — перебил он, чуть посерьезнев. — В любом случае, я не уверен, что на этом телефоне у меня есть фотографии себя. Я в них мало что смыслю. Может, в другой раз.

— Может, — эхом отозвалась Анна, размышляя о том, считается ли это достойным оправданием, или он снова просто от нее отмахнулся. В этот вечер Броуди предпочитал скрывать мотивы, а факты держать на почтительном расстоянии.

— Однако я могу сказать вам свое имя. Я Броуди Смит, живу на улочке, которая даже не имеет названия. Слишком незначительна она, видимо, и для номера, но ближайшая деревня здесь Хексуорти.

— Спасибо, Броуди Смит.

— Не за что, — ответил он.

Но это это было не так.

В этот вечер из голоса в трубке Броуди превратился в реального человека. Конечно, Анна всегда знала, что он реальный, но какая-то часть ее отчего-то отказывалась это воспринимать. Он был словно героем сна. Или сказки. Этакой грубоватой и упрямой феей-крестной. Но каким-то образом, сообщив свою фамилию и имеющееся подобие адреса, он материализовался для нее в нечто из этого мира. Стоило только захотеть, и она могла сесть в машину и приехать туда.

Делать она этого, естественно, не станет. Конечно, пока не получит его согласия. Иначе это было бы слишком и больше походило бы на преследование. Сейчас достаточно просто знать, что такое возможно.

Льюис гавкнул в сторону Броуди и, сделав несколько шагов, уселся у задней двери дома. Броуди так и сидел, уставившись на свой телефон после разговора с Анной, и едва ли обратил на это внимание. Льюис гавкнул снова.

— Прости, дружище, — пробормотал Броуди и пошел его выпустить.

Льюис тут же выбежал на середину двора. Но вместо того чтобы заняться тем, что, по мнению Броуди, ему хотелось, сел и, глядя на луну, принялся лаять. После звук сменился на то, что можно было описать лишь как протяжное печальное завывание.

Эффектное зрелище представляла эта луна, большая и полная. Необъятная.

— Глупый пес, — буркнул Броуди. — Ты кем себя возомнил? Волком? Даже если и кажется, словно она близко, будто ее можно вот так достать, это не значит, что так оно и есть.

Но Льюис не слушал и продолжал. «Ладно, — подумал Броуди, пожав плечами и направившись обратно в кухню, — он хотя бы не мешает соседям, потому что их нет и в помине».

Но несмотря на весь этот лай, голос Анны продолжал звучать у него в ушах, словно эхо прослушанной песни, когда радио уже выключили. Он оторвал трубку от уха и некоторое время сосредоточенно смотрел на экран, после чего открыл сообщения и взглянул на фотографию Анны. На ней были толстый серый шарф и фиолетовая шапочка бини с неярким вязаным цветком сбоку. Солнце клонилось к горизонту, подсвечивая озябшие поля на заднем плане, однако Броуди больше интересовал передний план.

Боже, как она прекрасна.

Просто невозможно перестать смотреть ей в глаза. Он не ошибся насчет них. Они такие большие и широко распахнутые, задумчивые. Увидел он и нечто другое, то, о чем и так знал еще до того, как получил эту фотографию: решительность, смелость, сочувствие.

Теперь взгляд его охватил все лицо целиком.

Не будь они знакомы и попадись ему такая страничка где-нибудь в «Фейсбуке», он бы подумал, что у нее довольно милое личико, но не стал бы заострять внимание. Его привлекало что-то менее традиционное.

Но они были знакомы, и он не мог удерживать подобную отчужденность слишком долго. Он пристально разглядывал фотографию, жадно упиваясь ей. О господи.

«Да у вас тяжелый случай, Броуди Смит. Очень тяжелый случай.

Почти влюбился в девушку, которой ни разу не встречал и не видел, и вот она присылает тебе фотографию, а потом, что ж…

Тебе бы почаще бывать на свежем воздухе, друг».

Он шумно выдохнул и заставил себя погасить экран телефона. Но он уже не мог просто оставить его на столе и сунул в задний карман.

Он струсил высылать ей снимок в ответ. И чего он так боялся?

«Нет, ну правда… посмотри повнимательнее».

В коридоре было зеркало. Не потому, что он так уж часто им пользовался, а потому что там его оставили прежние хозяева. К тому же зеркалам, кажется, самое место в коридорах. Он прошелся и встал перед ним — ноги на ширине плеч.

«Так выглядит трус, — сказал он сам себе. — Неужели в тебе и правда столько тщеславия, что ты не мог поднять телефон и сделать снимок, прямо там и тогда? Испугался, что она заметит седину в твоей щетине или напряженную челюсть?»

Нет, он боялся не этого.

«Испугался, что она догадается, отчего ты превратился в такого затворника? Испугался, что если она когда-нибудь узнает, то никогда больше с тобой не заговорит?»

Это уже больше походило на правду. Глупую, но правду. Его логический мозг хорошо это понимал, и все же теперь решимости делать фотографию в нем было не больше, чем двадцать минут назад.

И, боже… как ему хотелось с ней встретиться! Но это была плохая идея — во всех смыслах. Не бывать тому, дружище. Перестань себя обманывать. Она же сказала «друг». Ничего больше. Этого должно быть достаточно.

Ему так долго было хорошо в этом коттедже, в изоляции от остального мира — уютное оцепенение, как сказано в одной известной песне, — однако больше он не был тем надежным пристанищем. У него даже возникло легкое чувство клаустрофобии.

Льюис так и продолжал выть на улице, и Броуди, слушавшему все это, стало казаться, что звук отдается у него в груди, рождая чувство погони за чем-то почти недостижимым. Он выудил телефон из заднего кармана и снова взглянул на фотографию Анны. Боль усилилась. В груди его торчал нож, и кто-то его проворачивал.

«Можешь пойти и повыть на луну вместе с псом, — посоветовал он себе, — польза будет та же».

Если бы с Броуди говорила Габи, она бы ринулась гуглить в ту же секунду, как только заполучила его фамилию. Анна держалась шесть дней, потом сломалась и решила вбить его имя в поисковую строку в «Фейсбуке». Она принялась за это дело одним ранним утром, когда не было ни малейшего шанса, что он ей позвонит. Иначе было бы неловко.

Не то чтобы они договаривались, что не станут так делать. Они даже не обсуждали это между собой. Он наверняка тебя уже отыскал, решительно сказала она себе, нечего глупить!

Но…

«Давай же!» Ее пальцы быстро забегали по клавиатуре ноутбука и, прежде чем она успела себя остановить, нажали кнопку ввода.

Результаты оказались куда более многочисленными, чем она ожидала. Черт! Хотя имя Броуди и не было таким уж жутко распространенным, в отличие от его фамилии Смит. Что ж, оставалось только идти по списку. Впрочем, у нее имелась кое-какая информация, чтобы его сократить: местоположение (Девон) и возраст (старше нее, но не пожилой), и она принялась рыскать среди отвечавших требованиям кандидатур.

Там был Броуди Смит — исследователь из Стэнфорда.

Писатель-путешественник из Новой Зеландии, который провел шесть месяцев на своем корабле, плавая по Южному океану.

Подающий надежды шестнадцатилетний актер с целым легионом влюбленных девочек-подростков, следивших за каждым его появлением в медиа.

Анна просмотрела всех, но никто не подходил. Тогда ее любопытство вспыхнуло с новой силой, и она переключилась на «Гугл». История повторилась. Как много Броуди Смитов! И это еще не считая тех, у кого были вторые имена и другие фамилии. Тут тебе и Броуди Майкл Смит, и Броуди Александр Смит, и даже Броуди Зефанайя Смит.

Она кликнула на Броуди Зефанайю Смита, просто потому, что это имя показалось ей необычным, и выяснила, что он был проповедником адских мук из 1920-х, ныне, увы, скончавшимся. После она решила переключиться на поиск того же имени по картинкам вместо текста. Так можно отфильтровать фотографии в черно-белом цвете и сепии — те, что либо представляли собой фрагменты чьих-то семейных архивов, либо те, на которых были изображены слишком старые или слишком молодые Броуди, не подпадавшие под заданные критерии.

Она посмотрела на верхний ряд результатов и кликнула по первому цветному снимку, который попался ей на глаза, но это оказался вебсайт детского писателя по имени Броуди Александр (безо всяких Смит на конце — должно быть, в «Гугле» случился сбой). Слышала ли она о нем когда-нибудь? Она вошла в раздел «Обо мне» на сайте писателя и почитала. Неа. Он жил в Лондоне и был женат.

Она уже хотела закрыть эту страницу, но взгляд ее упал на черно-белое фото рядом с биографией. Неплохо. Темные волосы. Внешне слегка не дотягивал до привычного образа детского писателя. Моложе, чем тот, кого она искала, — вероятно, ему, как и ей, в районе тридцати, так что и здесь осечка. Он смотрел в камеру, и в глазах его светилась легкая тень улыбки. Анна присмотрелась повнимательнее. Она будто обнаружила то, отчего внутри у нее пробежала дрожь. А может, это?..

Добрых десять секунд она, чуть дыша, изучала фотографию, но потом нажала на «х» в углу странички, и она пропала.

Нет. Это неправда. Его выражение лица было уж слишком… юным, чересчур свежим и не ведавшим невзгод, которые способна преподнести жизнь. Это был не он. Не ее Броуди.

Потому что ее Броуди хранил какую-то тайну.

Каждый их разговор все больше убеждал ее в этом. Он что-то скрывал. Что-то, что было связано с его женой, в этом она не сомневалась, с его скорбью и утратой. Пару раз она предпринимала попытки выведать подробности, но, как она уже поняла, он был мастер разговорных уловок. Может быть, стоило быть настойчивее, но, как только доходило до дела, она обнаруживала, что не хочет этого. Раз обсуждать это было слишком болезненно, следовало оставить его в покое. Ей ли было не знать.

Анна вздохнула и захлопнула свой ноутбук. Она решила, что должна быть терпеливой к нему так же, как была терпелива к самой себе. А пока стоит постараться не съедать себя заживо от любопытства.

— А как тебе это? — Габи появилась из примерочной и покружилась, сияя улыбкой. Анна едва видела подругу за облаком белого тюля и тафты.

— Отлично! — сказала она.

Как и про другие три свадебных платья, которые Габи примеряла до этого. Анна все еще не до конца осознавала, как они оказались в свадебном бутике. Планировалось, что они будут подбирать Анне платье для вечеринки Терезы в следующее воскресенье. Она только помнила нытье Габи о том, что в этом магазине тоже есть выбор вечерних нарядов, и не успела ничего сообразить, как они уже были внутри. Когда же консультант предположила, что они ищут свадебное платье, Габи не стала ее переубеждать. Она, напротив, шикнула Анне, которая уже собралась все объяснить, широко улыбнулась девушке, затем потянулась и схватила что-то с вешалки.

Поначалу Анна была не против, думая, что сможет расслабиться, но вот уже с полчаса она томилась на скамеечке.

— Гэбс?

— Да? — отозвалась Габи, кружась то в одну сторону, то в другую, пока изучала себя в большом — во весь рост — зеркале.

— Ты мне что-то не договариваешь?

— В смысле? — не поняла Габи, утрамбовывая грудь, чтобы ложбинка в округлом вырезе платья приняла правильное положение.

— Габриела!

Габи отвлеклась от своего занятия и крутанулась в сторону Анны. Еще мгновение платье продолжало шуршать и колыхаться.

— Ли ведь не?.. Ну, знаешь?..

— Сделал предложение? О, поверь, ты была бы первой, кому бы я рассказала!

— А я уже подумала, вдруг все это, — Анна обвела рукой роскошную примерочную, — что-то да значит.

Габи прошелестела к Анне и села рядом на диванчик.

— Нет, он не сделал мне предложения, — Анна уже привыкла, что подобные новости Габи сообщала с большими, грустными щенячьими глазами, но в этот раз было ощущение, что она едва сдерживает улыбку, — но, мне кажется, он может! — добавила она, слегка подпрыгнув на месте.

Анна изучила лицо подруги:

— Правда?

— Вчера вечером он написал мне, что хочет поговорить о наших отношениях и сообщить кое-что важное.

— Кое-что важное? — повторила Анна. — Прямо так и сказал?

Габи сморщила носик:

— Дай-ка подумать… Он сказал… я не помню, что он в точности сказал. Но ведь это должно быть что-то серьезное, как думаешь, если он ведет меня на ужин в очень хороший ресторан? Это должно быть нечто большее, чем если мне вдруг хочется пиццы или чего-то индийского, и мы заказываем еду навынос!

— В общем-то, да. Похоже, это что-то большее, но также может быть и всем чем угодно, Габи. Я знаю, что он тебе очень нравится и ты бы хотела остепениться, но тебе не кажется, что ты забегаешь вперед?

Было похоже, что Габи это задело.

— Ты думаешь, что он не хочет делать мне предложение?

— О, Габи! — Анна заключила подругу в крепкие шуршащие объятия. — Ну конечно, я считаю, что ему уже пора задуматься над предложением тебе! Ему с тобой крупно повезет.

Повезет не то слово!

— Но готова ли ты сама? Пока еще рано думать о замужестве.

А к тому же — об этом она говорить не хотела — она не была на сто процентов уверена, что готов и сам Ли. Не сказать, что он выглядел очень заинтересованным в Габи, когда Анна видела их вместе. Это ощущение подогревалось еще и тем, что произошло на той неделе на занятии по сальсе. Тогда Габи не смогла присутствовать из-за вечерней съемки.

Анна только вышла из зала, где началась часть вечера с социальными танцами, и направлялась в дамскую комнату, как вдруг в углу извилистого коридора заметила Ли и девушку с пышным хвостом. Они стояли на почтительном расстоянии друг от друга, даже не соприкасались, но Анну в этой сцене что-то смутило.

Она отстранилась и пристально посмотрела подруге в глаза:

— Это и правда нечто большое, Габи. Огромное. Мы сейчас говорим о твоей дальнейшей жизни.

«Или его», — добавила Анна про себя, будучи не в силах перестать думать о собственном замужестве.

— Но разве не ты рассказывала мне, что знала, что выйдешь за Спенсера уже после третьего свидания?

Ох. Было такое. Кажется, Прошлая Анна подпортила Нынешней Анне весьма весомый довод.

— Или тебе кажется, что мы с Ли не подходим друг другу? — Габи в замешательстве сдвинула брови.

— Нет, я не об этом… — дело действительно было в другом, — я просто не хочу, чтобы ты, погрузившись с головой в эти отношения, потом страдала.

— У тебя так и было — со Спенсером.

— Знаю, — согласилась Анна, и сердце ее превратилось в свинцовый груз. — И посмотри, к чему это все привело, — ответила она на встревоженный взгляд Габи.

— Но это не из-за того, что он тебя не любил.

— Нет, — признала Анна, — не поэтому. Но от этого было ничуть не легче, когда все внезапно закончилось, — она помолчала, чувствуя, что комок в горле не даст продолжить. — Я просто не хочу, чтобы тебе пришлось пройти через что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее это.

Тут Габи слегка поникла, и запал ее несколько иссяк. Одной рукой она притянула Анну к себе и чмокнула в голову:

— Теперь все понятно. Спасибо. Но…

Чуть стиснув подругу в ответных объятиях, Анна отстранилась, чтобы взглянуть на нее:

— Но?..

Лицо Габи приняло решительное выражение.

— Но ты не можешь жить, избегая любовь просто так — на случай непредвиденных проблем.

«Разве?» — задумалась Анна. На тот момент это казалось потрясающей идеей. Способна ли она вообще снова пойти на такое? Однажды она уже заплатила большую цену. Она сознавала, как высоки и оглушительны ставки, а Анна никогда не была игроком.

Но если она это понимала, что вообще тогда она делала с Джереми, зная, что он настроен на серьезные отношения? В прошлую субботу они сходили еще на один «непарадный» ужин и сегодня собирались на третий. Она думала, что готова хотя бы вступить на эту тропу, однако ее истинные чувства по поводу долгосрочных отношений, — чувства, которые она только что изливала своей лучшей подруге, — свидетельствовали об обратном.

Она потерла свой лоб. От всех этих разговоров постепенно начинала болеть голова.

В этот момент телефон Анны зазвонил, и, пользуясь тем, что взгляд Габи снова упал на одно из зеркал и она тут же увлеклась собственным очарованием, Анна вытащила его из кармана. Она улыбнулась и ткнула на возникшую во входящих фотографию, чтобы ее увеличить. Это был снимок Льюиса, мокрого до нитки и облепленного чем-то, напоминающим черный торфяной ил.

Теперь сообщения от Броуди всякий раз вызывали в ней душевный подъем. Что, если бы она смогла помочь и другим найти их собственных «Броуди»? Она вынашивала эту идею последние пару недель, с того самого разговора с мамой, но так и не связалась с прежними друзьями Спенсера, Рисом и Виджеем, желая иметь нечто более конкретное. Что заставит людей регистрироваться? Как защитить их личность и частную жизнь? А вдруг кто-то с помощью приложения решит воспользоваться чужим горем? Надо было все хорошенько обдумать. И это не считая вопроса о том, найдет ли программа своего пользователя.

— Ну же, — прервала Габи размышления Анны, потянув ее за руку, чтобы та встала на ноги, — кончай млеть над сообщениями Джереми и помоги мне отсюда выбраться. Ты права — я бегу впереди паровоза. Мне наверняка стоит подыскать к ужину что-нибудь сексуальное. Это все мама! Мне стукнуло тридцать, и она сокрушается, что я solterona — кажется, это переводится как «старая дева». Все мои сестры замужем, поэтому внимание теперь сосредоточено на мне одной, — она многозначительно посмотрела на Анну, — так что я порой рада тем пяти тысячам миль, которые нас разделяют… Сходим в бутик через дорогу? Я видела в окне синее платье. Думаю, оно подойдет тебе как нельзя лучше!

Анна расшнуровала на Габи корсаж платья, и та проследовала обратно в примерочную. Дожидаясь, пока подруга вновь появится уже в своей одежде, Анна задумалась, почему не объяснила, кто был отправителем сообщения. Она до сих пор не рассказала Габи о Броуди — все собиралась, но постепенно пришла к осознанию, что ей этого не хочется. Это позволяло сохранить тайну их связи. Близость.

Когда они вошли в магазин на другой стороне улицы, Габи направилась прямиком к вешалкам, выхватила коктейльное платье и, подав его Анне со словами «Вот оно!», прихватила еще одно покороче в канареечно-желтом цвете — для себя.

Она не успела даже пикнуть, как Габи схватила ее за руку и повела в направлении примерочной. Когда они вышли из своих кабинок, она улыбнулась Габи:

— Оно отлично на тебе смотрится!

— Как и твое! Только посмотри… — Габи развернула Анну лицом к ростовому зеркалу.

Ох.

Анна впилась глазами в свое отражение. Слои темно-синего шифона драпировались, образуя лиф, а затем волнами струились до колен. Вертикальные ряды блесток скромно посверкивали из-за крошечных складок ткани, придавая ей едва заметное сияние. Она сама себя не узнавала. Она смотрелась так загадочно, так грациозно, точно только что появилась из какой-нибудь сказки. Неужели платье на такое способно? Может, оно действительно стоило своей безумной цены?

Габи так и светилась, довольная собой.

— Ты же сказала, что тебе нужно что-нибудь милое для вечеринки у Терезы.

— Оно не просто милое. От него дух захватывает! Я только не знаю насчет…

— Не думай об этом. Некоторые вещи стоят дороже денег, — она ухмыльнулась. — Разве ты не рада, что я не заставила тебя купить то, в последнем магазине?

Анна улыбнулась:

— Определенно. Не думаю, что мое появление в свадебном платье могло бы сблизить нас со свекровью.

— Хм. Тут ты права.

— Я знаю, Спенсер и подумать бы не мог, что между нами произойдет разлад, но я просто не могу ее видеть, Гэбс. Я просто не могу! — она отвернулась и завозилась с молнией на спинке платья. Ей хотелось сейчас же его снять. Отчего-то оно перестало казаться ей сказочным.

— Что же я сделала? Что я сделала, чтобы она так изменилась?

— Дело ведь, по правде, не в тебе. Дело в ней…

— Тереза тоже так говорит.

— Видишь? Мы все на твоей стороне.

Анна стиснула подругу в объятиях и вернулась в свою кабинку. Она уже переодевалась, когда в ее сумочке завибрировал телефон.

— Этот парень без ума от тебя! — послышался голос Габи, когда Анна снова задернула занавеску и проверила свой телефон. Габи, должно быть, успела краем глаза взглянуть на экран, прежде чем Анна отвернулась, потому что в следующую секунду она сказала: — Джереми прислал тебе фото? Что-нибудь… горячее?

— Нет! — воскликнула Анна, почувствовав себя какой-то четырнадцатилетней скромницей. Что, увы, вероятно, было не так далеко от истины. Она по-прежнему не обнаруживала в себе желания чего-то большего, чем просто поцеловать его по окончании сегодняшнего вечера.

Чтобы доказать себе, что ее нельзя считать совсем уж бесхребетным созданием, она взяла вешалку с платьем и отнесла к кассе. Габи за ее спиной тихонько ахнула. Анна положила телефон на стойку, чтобы достать из сумочки кредитку. Габи попыталась схватить его, чтобы рассмотреть получше, но Анна оказалась быстрее.

— Не знала, что у Джереми есть собака! — воскликнула Габи, когда Анна нажала на кнопку, чтобы заблокировать экран, пряча сообщение, пока она не прочитала что-нибудь еще. — Да и вообще не видела таких… неопрятных. Я правильно выразилась?

Анна кивнула:

— Правильно.

Сказать по правде, это слово очень подходило для описания Льюиса на той фотографии. На ней пес сидел в старомодной ванне на когтистых лапах. Он был весь в мыльной пене. Это, по всей видимости, было продолжением истории, начавшейся с погружения в трясину.

— Этот пес не Джереми, — сказала Анна, отворачиваясь, чтобы забрать у кассира чек.

— А чей?

Вот тебе и тайная и близкая дружба с Броуди. Теперь Габи хотела знать все. Анна сунула телефон обратно в сумочку и забрала свою кредитку из картридера.

— Он моего друга — Броуди.

— Броуди? — нахмурилась Габи. — Я его знаю?

— Нет.

— А то сообщение в свадебном магазине. Оно тоже было от Броуди?

— Да, — ответила Анна, когда они уже выходили из бутика.

— Никогда не слышала, чтобы ты упоминала кого-нибудь с таким именем. Кто он? Почему он присылает тебе фотографии своей собаки?

— Он просто… просто знакомый… Мы разговариваем. Вот и все.

— Кто-то из друзей Спенсера?

— Он не был другом Спенсера, но, думаю, можно сказать, что именно через Спенсера мы и познакомились, — она поняла, что выбрала трусливый путь выхода из этого разговора. Она собиралась вскоре все рассказать Габи, но сама, когда будет к этому готова.

И вот они уже шагали обратно по Хай-стрит. Тут Анна обратила внимание, что Габи выглядела не очень-то счастливой. Одной из лучших ее черт была ярая преданность, однако иногда это означало, что она могла заявлять свои права на друзей.

— Я делаю то, что ты мне и говорила, — начала Анна. — Я нахожу новые краски в жизни — новые эксперименты, новые друзья. Я пытаюсь двигаться дальше. Порадуйся за меня.

— Я знаю, — ответила Габи, и черты ее лица немного смягчились, — и очень горжусь тобой.

— Хорошо, — отозвалась Анна и, взяв Габи под руку, развернула ее в противоположном направлении, откуда они только что ушли. — Так как я истратила еще не весь лимит своей карты, мы сейчас пойдем и возьмем тебе то сногсшибательное желтое платье. Тереза сказала, что на мое имя допускается плюс один гость. Мы будем блистать там на пару!

Анна выбралась с пассажирского сиденья и уставилась на внушительный фасад Уорлингем-Корт-отеля. Как она была рада, что приехала не одна!

— Волнуешься?

Она обернулась на своего «плюс один» — вместо канареечно-желтого облегающего платья на нем был хорошо скроенный костюм с рубашкой. Это была экстренная замена.

— Немного, — призналась она Джереми, — и я рада, что ты здесь.

А канареечное платье в эту минуту было в пяти милях от них в шикарном современном европейском ресторане. Этим вечером у Габи и Ли намечался долгожданный разговор. Два предыдущих свидания Ли уже переносил, и Габи была вся на нервах, сгорая от нетерпения услышать то, что он должен был ей поведать. Когда она сообщила Анне о накладке и сказала, что отложит свидание с Ли, Анна замотала головой. Она не могла обрекать ее на дальнейшие муки.

Однако она и не подозревала, как сильна в ней была надежда на то, что Габи будет рядом в качестве моральной поддержки, пока не увидела Гейл. И ей не хотелось впутывать в это ни Скотта, ни Терезу, вынуждать их выбирать одну из сторон, поэтому она планировала просто с ней не пересекаться. И все же, когда на занятии по сальсе она обмолвилась Джереми, что в субботу все-таки может быть свободна после всего, и объяснила причину, он сам вызвался составить ей компанию. Анна позвонила Терезе уточнить, возможен ли такой расклад, и нашла ее реакцию подозрительно восторженной. Ну а теперь все — они были на месте.

Джереми заблокировал дверцы машины и улыбнулся, предложив ей свой локоть, но она покачала головой. Они решили этим вечером не слишком показывать свои чувства. Ни к чему было подливать масла в огонь. Тереза заслуживала потрясающую вечеринку, а не очередную душераздирающую главу в их нескончаемой семейной саге.

Они подошли к отелю и вошли в холл, где обнаружили табличку, подсказывавшую нужное направление. Сразу за углом они услышали ревевшие из распахнутых дверей басы диджейского плейлиста девяностых. Там же стояли Скотт и Тереза — улыбаясь и приветствуя прибывавших гостей.

При виде Анны Тереза просияла и распахнула объятия.

— Как я рада, что ты смогла прийти, — заговорила Тереза, чмокнув Анну в щеку. — Это он? — зашептала она ей на ушко. — Парень с сальсы? А он ничего!

Анна ответила вялой улыбкой:

— Ты уверена, что все в порядке? Не хочу осложнять твои отношения с Гейл.

Замахав в воздухе руками, Тереза поспешила развеять сомнения Анны.

— Это же моя вечеринка, — заверила она вполголоса, — а не Гейл, и я говорю, что ты можешь приводить кого хочешь. Прошло три с половиной года, Анна. Ты вправе двигаться дальше.

Анна кивнула, и в ее голове зазвучала знакомая литания: «Три года, шесть месяцев, девять дней…» Но Тереза была права. Вероятно, если они с Гейл сумеют пережить этот вечер, если ее теща сможет увидеть, что для нее — как и для других — лучше не застревать в прошлом, тогда все будут гораздо счастливее. Есть надежда, что вечер все же станет поворотной точкой, а не обернется катастрофой, чего так опасалась Анна.

— Она здесь?

— Еще нет. Думаю, она будет к восьми тридцати.

— А Маленький Спенсер?

Тереза кивнула в сторону банкетного зала:

— Пока у моего племянника — он спит в его коляске. Заснул моментально, но посмотрим, надолго ли это!

Анна рассмеялась и пожелала Терезе удачи, затем поздоровалась со Скоттом и представила ему Джереми. Они повернули к двойным дверям, чтобы пройти на саму вечеринку, и Анна почувствовала, как у нее сводит живот.

— Как она выглядит? — вполголоса поинтересовался Джереми, когда они уже вошли и двинулись влево, в сторону бара. В эту минуту Анна пожалела об их уговоре вести себя скромнее — захотелось обнять его за то, что он так хорошо ее понял.

— Высокая, немного за шестьдесят, но для своих лет выглядит отлично. Блондинка со взбитыми феном и уложенными назад волосами, которые прочно удерживает полбанки лака для волос.

— Что-то в стиле Маргарет Тэтчер? — заметил Джереми, и в его глазах мелькнули озорные искорки.

Анна улыбнулась. Этому парню каким-то образом удавалось этого добиться.

— Только вдвое страшнее, — шепнула она. — Хотя это больше похоже на боб, чем на полноценный шлем Мэгги из восьмидесятых.

— Понял, — кивнул Джереми.

Они подошли к бару.

— Ты собираешься сегодня устроить ей очную ставку? — поинтересовался Джереми, когда они — уже с напитками — пробирались к столику.

Анна обернулась и в ужасе взглянула на него.

— Такое впечатление, будто ты готовишься с ней что-то выяснять.

— Нет. Пока нет.

И не потому, что она боялась, а потому, что совет Броуди все еще казался ей убедительным.

— Не хочу доставлять ей удовольствие. Думаю, лучшее, что я могу сделать, это жить своей жизнью, делать то, что считаю правильным. Мне на это не требуется ее разрешение.

Джереми кивнул в сторону танцпола:

— А танцы входят в эти твои планы на новую жизнь? Я, безусловно, про те, когда мы держимся в двух футах друг от друга.

— Возможно, — улыбнулась она, — только чуть-чуть.

Как и обещалось, сугубо платонически они сделали круг по танцполу, то и дело улыбаясь друг другу, но по большей части наслаждаясь движением под музыку. «Должно быть, от уроков сальсы все-таки есть толк», — подумала Анна, не замечая за собой привычной застенчивости, которую испытывала на подобных мероприятиях.

Они танцевали уже под третью композицию, как вдруг Анна почувствовала, что атмосфера вокруг поменялась. Она огляделась, но остальная часть зала за площадкой танцпола утопала в тени. Гости за банкетными столиками, увлеченные разговорами и выпивкой, казались просто темными кляксами. И словно маленький камешек, угодивший в лужу, в голове у нее мелькнула мысль: за ней кто-то наблюдает. И, подобно волне, ее накрыло осознание.

Гейл была здесь. Анна почувствовала, как у нее зашевелились волосы на затылке и по телу пробежала дрожь.

— Холодно? — почти беззвучно спросил Джереми.

Она помотала головой.

— Ты не возражаешь, если мы ненадолго присядем? — произнесла она еле слышно, для ясности сопроводив слова жестами.

Вид у него был слегка озадаченный, и все же он последовал за ней, удаляясь с танцпола. По счастью, в противоположном направлении от места, где ощущалось это… присутствие. Казалось, будто они застряли в каком-то дешевом ужастике.

Анна пыталась — насколько позволяла музыка — вести веселый разговор, а когда Джереми во второй раз отправился за напитками, решила улизнуть из банкетного зала под предлогом похода в дамскую комнату. Она прошла уже половину роскошного, укрытого коврами коридора, как вдруг за ее спиной раздался стальной голос:

— Как ты смеешь!

Анна обернулась и увидела, как, зло сверкая глазами, на нее надвигается Гейл.

— Как ты смеешь приводить сюда этого мужчину! Ты пытаешься причинить нам боль, причинить боль мне? Что ж, у тебя все получилось, ты проделала отличную работу!

— Тереза сказала, что я могу привести одного гостя, — ответила Анна, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Пусть так, но тебе стоило подумать получше! Надо было привести кого-нибудь другого — ту шумную подругу. Она бы сгодилась!

— Ее зовут Габриела, — твердо поправила Анна.

— Тебе не следовало приводить его на наше семейное торжество, — продолжала Гейл, и от Анны не укрылась крошечная капелька пузырящейся слюны в уголке ее губ. Боже правый! Да у нее и в самом деле изо рта пошла пена.

Мимо, в сторону уборной на высоких каблуках проковыляла какая-то девушка в коротком серебристом платье. Пропуская ее, Анне пришлось немного отступить, тем самым отвоевывая спасительные сантиметры пространства.

Она вновь взглянула на свою свекровь. Хоть Анна и говорила Джереми, что Гейл прекрасно выглядела в свои годы, вблизи на ее коже были заметны многочисленные морщинки, складочки и мешки под глазами, их фиолетовый оттенок, ловко скрытый хорошим консилером. Теперь она видела: какой бы непобедимой ни хотела казаться Гейл, она была стара.

— Не обязательно все сводить к Спенсеру, — начала было Анна, пытаясь отнюдь не обидеть, а разъяснить.

Гейл уставилась на нее как на умалишенную:

— Ну конечно обязательно! Ведь это он должен был быть здесь сегодня, равно как и на любой семейной встрече! Как ты могла об этом забыть?

— Я знаю, что он должен был быть здесь, — мягко отозвалась она. В этом и заключалось то главное, что связывало их с Гейл. Если бы только можно было вернуться в то время, когда это воплощалось в любви, поддержке и единстве, а не соперничестве и упреках.

— Неужели вы думаете, что мне не хочется, чтобы все было иначе? Я бы, разумеется, предпочла, чтобы Спенсер был здесь.

Слова эти, точно нож, вонзились ей в душу. Будь у нее возможность выбирать между двумя мужчинами — и неважно, насколько милым, заботливым и симпатичным был Джереми, — она, без сомнения, выбрала бы Спенсера. Она всегда выбирала его. При этой мысли она почувствовала, как что-то в ней переменилось.

— Спенсер был любовью всей моей жизни, — продолжала она, заметив, как взгляд ее свекрови вдруг потеплел. Может, не все еще было потеряно? — И ничто на свете не в силах этого изменить. Но случилось то, что случилось. Он мертв, Гейл, как бы нам ни хотелось, чтобы он был жив. И нам надо найти возможность жить без него, двигаться дальше.

Анна заметила, как смягчившийся было участок в броне Гейл вновь затвердел и превратился в сталь. Это случилось на слове «мертв». Пожалуй, Анна была слишком резка.

— Значит, ты, — с каждым словом голос Гейл звучал все внушительнее, — называешь это «двигаться дальше»? — махнула она рукой в сторону банкетного зала. — Являться сюда с ним? Ты просто решила поиздеваться над нами!

— Я просто танцевала, — заговорила Анна в ответ, едва сдерживая свое раздражение, — в этом нет ничего предосудительного.

На лице Гейл ясно читалось все, что она думала по этому поводу.

Анна пристально смотрела на Гейл, мысленно моля о понимании.

— Разве я не вправе быть счастливой? — спросила она. При этих словах голос ее неожиданно дрогнул, и к глазам подступили слезы. Она вдруг поняла, что именно этого ей теперь и хотелось. Больше всего на свете.

Гейл сжала губы. Анна знала, что здесь ей не найти вразумительного ответа: скажи она «да», тогда победила Анна, скажи «нет» — победа снова за Анной, ведь тогда выяснится, что Гейл все же оказалась бессердечной сукой. Поэтому, мастер указывать другим на свое место, Гейл сменила тактику и напала с другой стороны:

— Ты поступаешь предательски, — категорично отрезала она.

— С кем?

Анна прекрасно понимала, к чему клонит Гейл, и все же это обвинение оказалось куда болезненнее, чем она ожидала.

— Со Спенсером, — должно быть, от Гейл не укрылась боль в глазах Анны, потому что она воспользовалась случаем загнать вонзенный ей нож поглубже, — и с семьей. Ты же знаешь, как мой сын заботился о своей семье…

Анна чуть не расхохоталась:

— Что? Это та семья, ради которой в прошлом году вы из кожи вон лезли, лишь бы меня из нее выпихнуть? Вы об этой семье? Вы считаете, я настолько глупа, что не понимаю, что я вам не нравлюсь, Гейл? Что вы меня на дух не переносите? — Анну пробирал смех, но изо рта ее вырвался только тихий сдавленный звук. — Не совсем ясно мне лишь одно: если вам так хочется избавиться от моего присутствия в вашей жизни, какого черта вы вмешиваетесь в то, что я делаю и с кем?

От наглости перебившей ее Анны в глазах Гейл вспыхнул и начал разгораться яростный огонек, и теперь, подобно дракону, она низвергла на Анну весь запал своей ярости.

— Потому что на его месте должна была быть ты! — выкрикнула она что было сил — голос ее, отраженный от потолка и стен этого узкого коридора, с удвоенной силой обрушился на Анну. — Это ты должна была в тот вечер пойти в магазин! А из-за тебя, из-за твоей лени, мой сын мертв!

Анна сидела в кровати, упершись спиной в изголовье, подтянув колени к груди и подоткнув одеяло под мышки. Она погасила свет, но ставни оставила открытыми, и спальню ее озарял свет уличного фонаря, что стоял через дорогу.

Чудо, что в следующую секунду после сенсационного заявления Гейл из дамской комнаты возникла та девушка в серебристом платье. Оторопевшая после сказанного, Гейл выглядела испуганной, как и девушка в серебристом платье, которая, вероятно, слышала весь разговор. Анна же просто развернулась и пошла прочь. Она отыскала Джереми, и они покинули вечер, наспех попрощавшись с Терезой и Скоттом.

Анна обхватила руками колени. Ей нужно было поговорить. С Броуди.

За всю дорогу, пока Джереми вез ее домой, она не проронила ни слова. Он даже забеспокоился и, свернув с дороги, стал упрашивать поговорить с ним. Она лишь покачала головой. Ее губы, казалось, были надежно склеены между собой.

Из этого все равно не вышло бы ничего хорошего. Она боялась, что, если открыть шлюзы, этот поток будет не остановить. Ей не хотелось, чтобы он это видел.

Но Броуди… Броуди с ней уже проходил через такое. И не только. Он был способен это вынести. И она ничуть не сомневалась, что в мире не было ничего такого, что она могла бы сказать или сделать, рискуя навредить их отношениям.

Свидание было окончено. Анна прильнула к Джереми, чмокнула его в щеку и, шепнув кроткое «прости», выбралась из машины. Теперь она сидела в кровати, и палец ее в нерешительности завис над экраном телефона.

Она уже собиралась набрать номер Броуди, как вдруг телефон ожил. Вздрогнув от испуга, она выронила его куда-то в одеяло и стала шарить вокруг, чтобы успеть найти прежде, чем включится автоответчик. Чем больше они общались, тем чаще случались такие чудеса: только она решит с ним поговорить, он тут как тут; позвонит сама — он отвечает, что как раз хотел сделать то же самое.

— Привет, — выдохнула она, выдавая свое облегчение, что услышала его голос.

— Привет, — поздоровался он в ответ.

Анна покрепче обняла одеяло.

— Вам когда-нибудь приходила мысль?.. — она остановилась, набираясь решимости закончить фразу. После всего сказанного на празднике ей было просто необходимо знать ответ на этот вопрос: — Вам когда-нибудь приходила мысль, что это вы должны были быть на чьем-то месте? Что это вы должны были умереть?

Броуди помолчал несколько секунд, прежде чем ответить.

— Да… многократно, — послышался его сиплый голос.

Анна кивнула. Она так и знала, что он поймет.

— Раньше я постоянно так думала. Но до сегодняшнего вечера я даже не осознавала, что с недавних пор это происходит не так уж часто.

Снова повисло молчание. Глухое. Напряженное.

— Что случилось на сегодняшней вечеринке, Анна? Вы уже несколько месяцев не заводили подобных разговоров, — в его голосе послышалось беспокойство — возможно, даже небольшой испуг.

Анна выпустила телефон из рук — он снова утонул в одеяле, и она, чуть нагнувшись, скрепила руки над головой.

— Она мне так сказала — Гейл. Прямым текстом: что это должно было случиться со мной, — и Анна поведала ему всю историю.

— И тот ее взгляд… Я уверена, она выразила вслух свои мысли, Броуди, можно даже не сомневаться.

Броуди тихо выругался.

— А самое странное, что я даже не уверена, что способна ее за это ненавидеть. Ведь она просто озвучила то, о чем я и сама думала миллионы раз. Целую вечность, может, даже годами я жалела, что это была не я. Я мечтала об этом, я торговалась с Богом, но Он не пошел на сделку. Это ужасно? — спросила она с некоторым отчаянием. — Что я хотела умереть? Это так эгоистично, так неблагодарно с моей стороны…

— Я думаю, — раздался хриплый голос Броуди в ответ, — что, учитывая все обстоятельства, такие чувства вполне понятны. В действительности я бы даже сказал, что людей, которые испытывают подобные порывы, гораздо больше, чем тех, кто их демонстрирует. Во всяком случае, так было со мной. Будь у меня шанс совершить эту сделку, я бы пошел на нее не раздумывая.

Анна облегченно всхлипнула, и Броуди умолк, терпеливо переживая шторм, и заговорил вновь, лишь когда горизонт стих, а у берега шелестели тихие волны.

— Вы сказали «жалела», Анна. В прошедшем времени. Не «жалею». Это хорошо… это значит, что больше вы так не думаете.

Анна встрепенулась. Разве она сказала «жалела»? Надо же, даже не заметила. Она шмыгнула носом:

— Вы правы. Обычно я об этом не думаю. А… А вы?

Броуди задумался.

— Не каждый день, — признался он с ноткой удивления в голосе. — Теперь.

Они оба притихли, но это вовсе не было похоже на ту тишину на другом конце провода, когда Анна впервые набрала номер Спенсера после его смерти, — холодную и безжизненную. Она была теплой и уютной. Она дышала.

— Спасибо вам, Броуди! — Анна опустилась на подушку, внезапно почувствовав жуткую усталость. — А мы можем сделать как в тот раз и не сразу вешать трубку? Хоть мне и не нравится говорить «до свидания», ничего не имею против «доброй ночи». Мне приятно думать, что вы здесь, рядом со мной.

В голосе Броуди прозвучали какие-то новые необычные нотки.

— Разумеется, — ответил он, — мне бы тоже этого хотелось.

Броуди проснулся, ощущая необыкновенный прилив сил. Впервые за многие годы он проспал всю ночь, не ворочался и не вылеживал по несколько часов, бесцельно глядя в потолок и дожидаясь рассвета. Возможно, это было как-то связано с телефоном на прикроватном столике. Он так и уснул под звуки сонного дыхания Анны.

Напугав Льюиса, он буквально выпрыгнул из постели, полный решимости отправиться на супердлинную пробежку. Но, начав одеваться, понял, что ему нужна вовсе не пробежка, а кое-что другое.

Это странное зудящее ощущение так и рвалось наружу, но интуиция подсказывала ему, что бег здесь не поможет. Оно останется, даже когда он вернется с ноющими мышцами, весь влажный от пота. Но ему определенно требовалось что-нибудь предпринять, чтобы его высвободить. Не потому, что оно было каким-то дурным, но потому, что так было нужно.

Вот почему после крепкого кофе и дымящейся тарелки каши он оказался за своим рабочим столом. Сердце его отчаянно металось — как и всегда, когда он сидел здесь в эти дни, но сейчас к прежним чувствами добавилось что-то еще. Теперь уже не один только страх подгонял его пульс; его дополняло нечто новое.

Вопреки обыкновению, он не потянулся за ручкой и бумагой, а открыл ящик и достал ноутбук. Сколько же он там пролежал? Четыре года? Пять? Он даже засомневался, заработает ли устройство после такого перерыва, но, стоило подключить его к розетке и активировать, оно ожило. Было что-то умиротворяющее в возникшей на экране знакомой картинке обоев.

Поначалу он избегал такого метода ведения записей — уж очень мудрено — и всякий раз возвращался к ручке и бумаге, что в каком-то смысле помогало работе фантазии, но со временем это тоже перестало работать. С замиранием сердца он щелкнул по иконке своей любимой программы для письма.

Новый файл. Новый документ. Новая жизнь. Он уставился на белый прямоугольник на экране, зависший перед ним в ожидании букв и слов, предложений и параграфов. Но этот белый цвет больше не символизировал непроглядный туман — как он и надеялся, мгла стала проясняться. И вот он уже мог различить перед собой фигуру ребенка, девочку, — она поставила руки на бедра и дерзко подняла подбородок.

Он закрыл глаза, чтобы прогнать видение, и заерзал в кресле, готовясь встать, но только он уперся ногами в пол и подался вперед, как что-то привлекло его внимание. Это был тот самый эльф. Точнее тот самый Не-Эльф, как он мысленно начинал ее величать. Взгляд фигурки был обращен куда-то вдаль, за него, но тут — она словно что-то ему шепнула — Броуди снова уселся в кресло, положил руки на клавиатуру и его пальцы забегали по кнопкам.

Спустя полчаса он уже вовсю трудился над текстом, из которого мог выйти небольшой рассказ, а может, и новелла. Материал был сыроват. У него даже не возникло никакого плана — он лишь превращал в текст то, что рисовало ему сознание, все, что выглядывало из тумана. История начиналась с Не-Эльфа, сидевшей на лесной опушке. Тепло солнечных лучей заботливо ласкало ее плечи, дышавшая прохладой зелень была щедро усыпана маргаритками. Он подробно описал свою героиню, а затем ее пробуждение от глубокого сна. Без сновидений. И без поцелуя. Без принца или еще кого-нибудь, пришедшего спасти ее просто потому, что она была готова.

Он остановился, пальцы его зависли над клавиатурой — подступал новый поток видений. Он продолжил печатать. Вот она потянулась, разминая затекшие, ставшие будто чужими за долгое время мышцы, потопталась на месте, точно новорожденный жеребенок. Но, когда она наконец распрямилась в полный рост, случилось что-то невероятное — ее наполнила сила, подсказавшая ей цель. Обернувшись, она взглянула на тропку меж деревьев, уводящую куда-то во тьму и неизвестность. Она собиралась куда-то отправиться, покинуть свою сонную лесную опушку.

Броуди оторвал руки от клавиш и рывком отстранился от стола. Предложение обрывалось посередине, однако придвигать кресло обратно и дописывать его он не желал. Он не желал знать, куда эта девушка — вовсе не эльф — собиралась отправиться.

Он крутанулся на стуле и встал. Пора было сделать перерыв на чай. Ни к чему было так уж себя заставлять, рискуя снова уйти в затворничество. Кроме того, всегда лучше оставить главу или сцену неоконченной. Тогда в следующий раз, садясь писать, не приходится начинать с пустого листа. Он множество раз обращался к этому приему, пока это было его карьерой. Так что беспокоиться не о чем. Завтра он просто подхватит мысль и продолжит дальше.

Пытаясь вести себя как ни в чем не бывало — даже перед самим собой, — усилием воли он сумел убедить себя не встречаться глазами с маленькой деревянной женщиной на другом конце комнаты, развернулся и вышел из кабинета.

«Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети…»

Анна нажала на кнопку завершения вызова. Вот уже в шестой раз, придя с работы, она попадала не на Габи, а на ее автоответчик. Было очень досадно. У Габи что, появилась еще какая-то работа? Корпеть над заказами, которые не терпели отлагательств, для нее было в порядке вещей, но не выходить на связь по сорок восемь часов в этот порядок не входило. Последний раз они общались в субботу, как раз перед тем, как она отправилась с Ли на тот «грандиозный вечер», а между тем уже наступил вечер понедельника. Анна ощутила беспокойство.

В отличие от Габи, Анна не тешила себя надеждами, что Ли собирается свататься, но и никакие мрачные предчувствия ее тоже не одолевали. Возможно, он хотел предложить ей провести с ним незабываемый отпуск или начать жить вместе, но время шло, и Анна все больше и больше сомневалась в этом.

Хотя, может, у нее просто паранойя? Вполне могло оказаться, что Габи и Ли просто уютно устроились в каком-нибудь любовном гнездышке для помолвленной пары. Она отложила телефон на диванную подушку и встала, увлекаемая мыслями о джамбалайе, которую собиралась приготовить себе в тот вечер.

Однако не успела она сделать и трех шагов, как телефон ее зазвонил. Анна остановилась и обернулась проверить имя контакта. Габи! Она нырнула к телефону и приложила его к уху.

— Приветик! — выдавила она, немного задыхаясь. — Какие новости?

В ответ лишь послышалось, как в трубке шмыгнули носом. Слезы счастья? Это на нее похоже. Габи была не прочь поплакать, когда происходило что-то по-настоящему хорошее или плохое. Спенсер безжалостно подшучивал над ней по этому поводу.

Анна дала ей несколько секунд собраться, но, услышав в трубке очередное всхлипывание, она нахмурилась:

— Габи?

— А-Анна…

Анну бросило в холод. Плакала она не от счастья. Она горько рыдала, и при этой мысли у Анны все сжалось в груди.

— В чем дело? — Анна и сама чуть не плакала. — Что случилось? Все в порядке?

— Нет, не в порядке! — отозвалась Габи, и Анна слегка успокоилась, слыша, как сквозь печаль пробивается злость.

— Ли и правда хотел обсудить наши отношения, но не для того, чтобы перевести их во что-то серьезное. Этот ублюдок сказал, что хочет встречаться с другими!

— Где ты? — спросила Анна, разыскивая свои туфли. Если она нужна Габи, она будет рядом.

В трубке снова шмыгнули носом.

— Я стою на твоем крыльце.

Анна метнулась в коридор, распахнула входную дверь и крепко обняла Габи. Та громко расплакалась. Не раскрывая объятий, Анна завела ее внутрь и ногой захлопнула за ними дверь, затем проводила на кухню и усадила за стол.

— Что случилось? — спросила Анна, когда рыдания поутихли.

Оставив одну руку на плече Габи, она изучала лицо подруги, пока та боролась с новой волной слез. Сердце просто разрывалось. Она не понаслышке знала, каково это, когда все твои надежды и мечты о будущем вырывают из рук и втаптывают в грязь.

— Я сделаю тебе горячий шоколад, — сообщила она Габи, достала сотейник и плеснула туда молока, — а когда ты будешь готова, я обязательно тебя выслушаю.

Габи кивнула и крепко сцепила руки в замок перед собой. Несколько минут она молчала, но вот ее взгляд блеснул яростью и решительностью.

— Все шло так хорошо, — заговорила она, — ведь он пригласил меня в «Каприз». Бесподобные французские блюда, безумные цены…

— Ублюдок, — сочувственно вставила Анна, отчего уголок губ Габи чуть дрогнул вверх. Этого Анна и добивалась. Ли знал, что он собирался сообщить Габи. И приятная обстановка ничуть не скрашивала эту новость. Отдавало чувством вины. И трусостью. Анна слегка тряхнула головой, выныривая из собственных мыслей. А ведь у нее было предчувствие о нем, разве нет? Она должна была это предвидеть. Она должна была защитить Габи.

— Мы поели и уже хотели перейти к тирамису, как он объявил, что нам нужно поговорить о наших отношениях, — Габи плотно сжала губы и покачала головой, сдерживая подступавшие слезы. — Я опустила ложку и улыбнулась. Я старалась не увлекаться, как ты и говорила, Анна, но я никак не могла перестать надеяться, что он вот-вот достанет из кармана маленькую коробочку. Потом он потянулся ко мне. Погладил мою руку. И сказал, что мы не должны топтаться на месте…

Она опустила голову и продолжила рассказывать, обращаясь скорее к столу, чем к собеседнице:

— Я была так настроена на то, что он, как я думала, собирался сказать, что подлинные его слова перестали иметь для меня значение. Я так и сидела с этой огромной тупой ухмылкой… а потом, одно за другим, слова начали обретать смысл. Меня словно из ведра окатили.

Анна оставила молоко греться на конфорке и опустилась на стул напротив Габи:

— И что именно он сказал?

Габи подняла на нее взгляд:

— Я ему нравлюсь, и ему со мной очень весело, но…

— Но?

У Габи задрожала нижняя губа.

— Но, видимо, со мной одной не так уж весело…

— Так, значит, расставаться он не хочет? — переспросила Анна, чтобы убедиться, верно ли она все понимает.

— Нет.

— Но он бы хотел встречаться с кем-то еще?

Габи закивала, на глазах все больше впадая в отчаяние.

В эту минуту закипело молоко и пеной полезло через край сотейника, с шипением заливая стальную поверхность плиты. Анна подскочила, схватила кастрюльку и убрала ее с раскочегаренной конфорки. Затем взглянула на беспорядок.

— К черту! — заключила она и, оставив сотейник на столешнице, отправилась в гостиную. — Забудь про шоколад. В этой ситуации подойдет лишь один напиток.

Она вернулась, держа в руках два стакана «Лагавулина», и поставила один перед Габи.

— Виски? — недоверчиво нахмурилась Габи.

— Потом еще спасибо скажешь, — отозвалась Анна и снова опустилась на свой стул.

Они с Габи посмотрели друг другу в глаза, подняли бокалы, сделали глоток и поморщились в унисон.

Габи закашлялась, затем сказала что-то на португальском — из того репертуара, который мама бы, вероятно, не одобрила. Она прикрыла глаза и приложила руки к основанию горла — было похоже, что она пыталась на чем-то сосредоточиться. Открыв глаза вновь, она протянула свой стакан Анне:

— Еще.

Анна сходила за бутылкой и поставила ее на стол между ними:

— Ну… и что ты сказала ему?

Габи опустошила второй стакан и с приятным глухим стуком поставила его обратно на стол:

— Я сказала, что он может встречаться со столькими девушками, со сколькими ему угодно, только меня в их числе не будет.

— Умница! И что ты сделала после? Кому-нибудь понадобилось накладывать швы?

Габи покачала головой, губы ее тронула тень едва заметной улыбки.

— Но я вышла из ресторана, оставив его с тирамису на голове.

Анна рассмеялась. Она подняла свой бокал, посвящая тост дерзости Габи.

Улыбка Габи угасла. Несколько мгновений она сверлила глазами свой пустой стакан, затем снова развалилась на столе — длинные волосы ее рассыпались по плечам — и расплакалась. Анна поднялась, обошла стол и, опустившись рядом с подругой на корточки, прижала ее к себе и погладила по спине:

— Хочешь остаться сегодня здесь?

Шуршание кудряшек по столу подсказало Анне, что Габи кивала. Рыдания усилились.

Анна так и сидела рядом, обнимая ее. Вот и вся помощь. И от этого сердце ее разрывалось в клочья. Если бы только возможно было предпринять что-нибудь, чтобы это остановить, — изобрести лекарство, принести себя в жертву богам, вселиться в тело Габи и самой страдать от душевных мук, — она бы ни перед чем не остановилась. Но она понимала, что это недостижимо. Равно как и Габи была не в силах сделать то же ради нее.

Анна проводила Габи на второй этаж и показала гостевую спальню. Она разыскала туалетные принадлежности с новой зубной щеткой и выдала ей свободную пижаму. Умытая и переодетая, Габи забралась в постель и улеглась на облака подушек. Вид у нее был совершенно измученный — она уже не могла ни думать, ни разговаривать.

Анна прекрасно понимала это чувство: когда из тебя выжали все эмоции, то единственное, чего тебе хочется, это просто остаться одной и свернуться в маленький комочек. Спрятаться под одеялом и притвориться, будто остальной мир перестал существовать.

В очередной раз она мысленно простила Габи за ее назойливость прошлых лет. Нелегко целый вечер быть свидетелем того, как страдает твой лучший друг. Должно быть, Габи пришлось особенно трудно наблюдать это неделями, месяцами, годами. Неудивительно, что порой она немного перегибала палку.

Броуди уселся в свое кресло и закашлялся. Да, эта капризная пружина определенно уже дышала на ладан: ее острие неприятно впилось ему в левую ягодицу. Отлично! Он заерзал и, подавшись вперед, поставил кружку на небольшой столик, отделявший кресло от камина. Дежурные пара глотков виски — но в этот раз он добавил к ним кипятка, лимона и щепотку корицы. Этим утром, проснувшись, он почувствовал вялость и жар, а теперь еще добавился насморк. Ну просто замечательно!

Он взял телефон и набрал номер Анны.

— Привет, — едва расслышал он в трубке ее голос.

— Кажется, что-то не так со связью, — предположил он, — я сейчас повешу трубку и позвоню снова.

— Нет! Не надо! — послышался какой-то приглушенный шум, будто она торопилась выйти в другую комнату. Он различал, как затворилась дверь, после чего она снова заговорила:

— Со связью все в порядке. Я просто шептала.

— А, ладно, — подстраиваясь под нее, перешел он на шепот. — А почему мы шепчемся?

— У меня тут кое-кто еще спит.

Броуди почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Он сознательно не задавал вопросов о том Джереми, хотя понимал, что они встречались вот уже несколько недель, однако теперь история обрела новый поворот.

— Неудобно получилось… — добавила она.

Это еще кому неудобно…

— Она просто вышла из комнаты и случайно застала меня в ванной. Я-то думала, что она уже давно уснула.

— Она?

Анна вздохнула:

— Габриела. Бедняга. Пару дней назад ее бросил парень. Хотя, на мой взгляд, технически, порвала с ним она, а не наоборот, но он это заслужил. Я предложила ей остаться у меня, потому что, по ее словам, в одиночестве она может плакать сутки напролет, — она снова тяжело вздохнула. — Здесь, по крайней мере, она плачет только полдня…

— Сколько она еще пробудет? — спросил Броуди.

— Я не знаю.

— Вас это не смущает? — Броуди никогда не умел принимать гостей подолгу — даже в те времена, когда у него еще были друзья, которым нравилась его компания.

— Нисколько, — отрезала Анна. — Габи поддерживала меня после смерти Спенсера. Она может оставаться сколько угодно — хоть совсем переехать, если захочет.

На этих словах Броуди повеселел. При таком раскладе Джереми будет непросто сделать то же самое.

— Она разбита, — озабоченно продолжала Анна. — На работе она сказала, что заболела, а это не очень хорошо, ведь она фрилансер и ей пришлось отменить заказ, но она просто была не в состоянии даже думать об этом — какая уж тут работа? Я даже взяла во вторник отгул, но не каждый же день. Так что я просто делаю для нее то же, что и она, когда страдала я: устраиваюсь рядом на диване за просмотром утешительных фильмов, по пути домой покупаю ей шоколадки или выпуски ее любимых журналов, готовлю суп и…

Тут он внезапно чихнул.

— Простите, — извинился он, утерев нос, — надеюсь, я вас не оглушил.

Он никогда не отличался умением чихать тихо и скромно. Чихание его имело единственную громкость: так, чтобы услышал весь Девон.

Его шутку она пропустила мимо ушей:

— Такое впечатление, что за вами тоже требуется присмотр.

«И вы бы на это согласились?» — чуть не вырвалось у него, но, в отличие от чиха, эти слова он успел сдержать. «Ну что за глупости?»

Ах, если бы он только мог… При мысли о том, как Анна порхает у него на кухне, готовя суп, или прильнула рядышком на диване за просмотром какого-нибудь фильма, у него перехватило дыхание.

«Не выдумывай, дружище. Хватит летать в облаках. Сам готовь свой суп».

— Я в порядке, — наконец ответил он. — Я вполне стар и безобразен, чтобы самому о себе позаботиться.

Анна задумчиво промычала в трубку.

— Я думаю, проблема в Габи, — размышляла она. — Она разбита, потому что недооценивала своего бывшего, а теперь корит себя за то, что раскисла, и раскисает еще больше… Это порочный круг. Ей нужно быть добрее к себе. Но мы оба знаем, как это бывает непросто.

Броуди хмыкнул в знак согласия.

— Поэтому пока я намерена вмешаться и сделать все за нее. Я вдруг поняла, что это необходимо нам всем — быть добрее к себе… — она ненадолго задумалась. — Я так давно об этом не вспоминала. Думаю, я попросту себя ненавидела. Хотя я даже не вполне уверена, за что… За то, что оставалась жива, когда Спенсер был мертв, возможно? Кто знает?

Броуди снова хмыкнул. Он и сам познал сполна и ненависть к себе, и чувство вины.

— О-оу! — заволновалась Анна.

Он услышал, как она снова зашевелилась и понизила голос:

— Габи возвращается из ванной. О боже! Она плачет, — забыв про шепот, еще больше встревожилась Анна. — Мне пора идти.

Броуди кивнул. Так уж у них повелось. Он чувствовал эту связь. В ней было что-то всеохватывающее, точно она была единственным сущим в этом мире, но потом что-нибудь случалось, возвращая его к реальности, напоминая, что он был лишь крупицей в потоке ее жизни.

— До следующего раза, — угрюмо попрощался он.

— Да, — ответила Анна с теплотой, пронзившей его и без того истерзанное сердце, и положила трубку.

Беседуя с Броуди, Анна прокралась вниз, в гостиную, где устроилась на диване. Света из коридора вполне хватало, чтобы ни на что не наткнуться.

— Анна?

Сердце бешено припустило, Анна рванулась с дивана и увидела в дверях гостиной Габи — полусонную и всю перепачканную.

— Ты до смерти меня напугала!

Габи потерла рукой глаза:

— Я услышала, что ты разговариваешь…

— Прости. Это был телефон. Я не хотела тебя тревожить.

Анна подошла к подруге и повела обратно наверх. Габи беспрекословно последовала за ней до самой двери, как вдруг остановилась и, зевнув, поинтересовалась:

— А с кем ты разговаривала?

— Просто… с другом.

— Это не Джереми?

Анна покачала головой:

— Не Джереми.

— Друг? — с заметным недоверием переспросила Габи. — Никто ни с кем так долго не говорит по телефону — если только это не кто-то очень важный. Мы с тобой и то больше переписываемся, чем звоним друг другу.

— Ну, а я разговариваю по телефону с… людьми. Иногда.

Габи многозначительно на нее уставилась:

— Это был тот парень… Бретт?

— Броуди…

— Слушай, а как вы познакомились? — нахмурилась Габи. — Ты говорила, что через Спенсера, но как?

Итак, момент настал. Перед Анной встал выбор: либо продолжать увиливать, создавая проблему на ровном месте и рискуя обидеть Габи, когда ей и так несладко, либо…

— Ладно, — решилась она, — я расскажу тебе о нем, но прежде не мешало бы устроиться поудобнее, — и она жестом пригласила Габи в спальню, где они расположились на кровати: Габи — под одеялом, Анна — поверх, скрестив ноги и откинувшись на подушки.

Она начала с того момента много месяцев назад, когда покинула новогоднюю вечеринку, и закончила фотографиями и сообщениями, от которых теперь не умолкали их телефоны. Габи внимательно слушала, не смея вставить ни слова, что само по себе давало повод насторожиться.

Анна окончила свой рассказ и взглянула на подругу — сложив руки на груди, та восседала на подушках. Вид у нее был не самый счастливый.

— Ты в него влюблена? — спросила Габи.

— Что? Нет! — тут Анна на секунду запнулась. — Нет, — повторила она, уже спокойнее, — я не влюблена в него. Просто он тот, кто хорошо меня понимает.

В глазах Габи так и читалось: «А я тогда кто? Не пришей кобыле хвост?»

Анна потянулась к Габи и обхватила ее за плечи:

— Ну ты же знаешь, что я ценю все, что ты для меня сделала, и что никто на свете не способен тебя заменить, это просто… Он сам перенес утрату, вот и все. Он знает, что это такое.

Габи отстранилась и, усевшись поудобнее, повернулась к Анне:

— Кого потерял он?

— Свою жену.

Габи не сводила с нее выжидающий взгляд, рассчитывая на продолжение истории. Анна хорошенько задумалась, пытаясь припомнить подробности того давнего разговора, обнаруживая, что в чем-то Габи, вероятно, была права. При том, что Броуди был в курсе всех деталей смерти Спенсера и всего, что за ней последовало, Анна в его истории ориентировалась с трудом. Оказалось, жизнь ее теперь постоянно была наполнена какими-нибудь волнующими событиями, и она ненароком отвлеклась от своей миссии получше разобраться в этой тайне по имени Броуди.

— Мы мало о ней говорим — каждый справляется с горем по-своему, — но он упоминал ее. Он как-то рассказывал, что у них были некоторые проблемы незадолго до того, как она…

Как же Броуди тогда выразился? Он не говорил «умерла». Скончалась? Нет. Покинула его? Тоже не то.

— Что именно ты знаешь об этом мужчине?

— Знаю, что его зовут Броуди Смит, что живет он недалеко от Хексуорти, в Дартмуре, и что у него есть пес, которого зовут Льюис.

Глаза Габи округлились.

— Льюис? — неторопливо повторила она. — Как пса Спенсера?

— Да.

— Как странно, не находишь?

— А почему бы нет? — Анна сделала большой глоток минералки. — Просто совпадение.

— В самом деле? — Габи вытащила свой телефон из кармана халата и открыла «Фейсбук». — Помнишь, что выложено на страничке Спенсера? — поинтересовалась она, листая посты.

Конечно, Анна помнила, что было выложено на его страничке. Сотни постов трехлетней давности: излияния поддержки и сочувствия, восклицания шока и печали по поводу печального известия. В то время было утешением знать, что он был так любим, поэтому она поддерживала активность его аккаунта да так и не собралась его удалить.

— Ага! — просияла Габи.

Она повернула экран и с победоносным видом сунула его Анне.

— Гляди!

Там была фотография: Спенсер — еще подросток — крепко обнимал за шею своего ненаглядного пса. Оба — мальчик, а с ним, казалось, и пес — улыбались в камеру. Она помнила, как он загружал эту фотографию. Подпись гласила: «Десять лет с тех пор, как мы потеряли нашего Льюиса. Скучаю по тебе, дружище».

Она перевела глаза на Габи:

— И что ты хочешь этим сказать?

— Что этот человек не тот, за кого себя выдает. Помнишь те серии «Одиночества в сети», что мы с тобой смотрели?

Анна кивнула. Габи с ума сходила по этому шоу после одного сомнительного опыта свиданий с парнями по интернет-переписке. Она заставляла Анну часами наблюдать за тем, как двое ведущих, Нив и Макс, помогают людям раскрывать истинные личности их онлайн-возлюбленных. В результате лишь единицы оказывались теми, кем представлялись.

— Ну и? Ты пробовала искать по фото?

— Нет…

Габи раздраженно вздохнула:

— Ну это же азы, Анна! С этого и надо начинать!

— Он никогда не присылал мне фото, — объяснила она.

Габи зарылась лицом в одеяло и издала сдавленный стон.

— Да и причем здесь вообще пес Спенсера? — не понимала Анна, чуть выпрямившись и складывая руки на груди.

Габи подняла голову и вздохнула:

— Вот что бывает, если смотришь «Одиночество в сети», не имея проблем в отношениях, Анна! — она легонько постучала пальцем по виску. — Ты не обращала внимания, потому что тебе и в голову не приходило, что такое может случиться с тобой.

Анна удивленно моргнула. Это уж точно.

Габи тоже села прямее — сна как не бывало.

— Он мог порыться, найти твой аккаунт, через него выйти на Спенсера. А его страничку ты сделала открытой, чтобы любой мог на ней что-нибудь опубликовать, помнишь? Сама видишь: он в два счета мог отыскать целую кучу небольших подробностей, чтобы запудрить тебе мозги.

Анна затрясла головой:

— Нет. Не может быть.

Габи сочувственно на нее взглянула:

— Именно так и думает каждый герой того шоу.

Анна задумалась. Она сама не знала почему, однако была уверена, что Броуди был не такой. А те часы бесед, а те подробности, которыми они делились… Она нахмурилась. Ну ладно, подробности, которыми делилась она, и все же…

И тут ее осенило.

— Но он лишь недавно узнал мою фамилию! Я хотела и раньше сказать, но он не дал. А без нее он не мог просмотреть ни мой профиль, ни Спенсера!

Габи поджала губы. Несмотря на все протесты Анны, настроена она была категорично.

— Допустим, — протянула она, — но я уверена, что есть и другие способы, если знаешь, что делаешь.

Анна уставилась в пустоту. Что это на Габи нашло? Все это чем-то напоминало допрос.

— Я понимаю, что ты просто заботишься обо мне, но все в порядке, правда, — заверила она. — Пару недель назад я предложила ему увидеться, но он отказался. Согласись, ведь, будь у него какие-нибудь сомнительные намерения, он бы поступил иначе?

— О господи! Ты еще собиралась с ним встретиться?

— Да, — ответила Анна, начиная выходить из себя. Габи просто все не так поняла.

— Анна… — выдохнула Габи, словно ей приходилось объяснять простейшие истины, — ты серьезно?

Анна ухватилась за единственную подробность, которая казалась убедительной:

— Он сказал «нет». Но мне бы все равно хотелось с ним встретиться. Когда-нибудь.

Габи окинула ее изучающим взглядом:

— Я так понимаю, ты это сейчас всерьез?

— Да.

— Даже если это значит, что ты… Как там Спенсер говорил? Что ты «поехала»?

— Да, — так Спенсер и говорил, и Габи так больше была похожа на саму себя до разрыва с Ли. Анна чуть было не бросилась на нее с объятиями, радуясь возвращению этой версии лучшей подруги.

— Пожалуйста, скажи, что ты искала что-нибудь сама.

Анна слегка покраснела:

— Чуть-чуть.

— Аллилуйя! Что ты нарыла?

— Немного. Такое впечатление, что у него нет никаких социальных сетей.

Габи снова покачала головой и пробормотала что-то про неопытных новичков.

— Красная карточка, Анна! Ниву и Максу было бы за тебя стыдно! — она потянулась и схватила свой телефон с тумбочки у кровати. — Какая у него фамилия?

— Смит.

— Смит? — Габи удивленно изогнула брови.

Заглядывая Габи через плечо, Анна наблюдала, как та шерстит «Фейсбук», «Твиттер» и «Инстаграм». Наконец поиск был окончен, и она раздосадованно помахала телефоном перед Анной:

— Ничего! Это подозрительно. Анна, мне это не нравится. Ой как не нравится! Сегодня у каждого что-то да есть в онлайн-пространстве, и это странно, если у него — нет. Этот Броуди Смит явно что-то скрывает — хотя бы то, действительно ли он Броуди Смит?

«Ничего», — хотела сказать Анна и уже почти это сделала, как вдруг вспомнила то чувство, которое преследовало ее последнее время. Броуди что-то утаивал. Она была уверена в этом столь же ясно и определенно, как и в том, что он был хорошим, порядочным человеком, а не мошенником или извращенцем.

— Просто пообещай мне: если ты когда-нибудь надумаешь с ним встретиться, то обязательно сначала узнаешь о нем что-то еще, — настоятельно уговаривала Габи.

Анна сглотнула:

— Конечно.

«Запомни», — подумала она, слезая с кровати и желая Габи спокойной ночи. Это действительно был очень спорный вопрос. И касался он даже не этики, ведь как бы сильно ей ни хотелось с ним встретиться, Броуди был явно против этой затеи.

Пару дней спустя Броуди объявился на пороге черного входа магазинчика Моджи. Не с пустыми руками. По телу пробежала дрожь, в сознании вспыхнул проблеск воспоминания, и свело живот. Он закрыл глаза и сосредоточился на чем-то вещественном — картонной коробке в его руках, весе ее содержимого. Вдох, выдох — и можно снова открыть глаза.

Ладно. Нужно это сделать. Перед ним была конкретная возможность опробовать на практике все то, над чем до этого момента он работал наедине с собой. Фундамент был заложен: спорт, правильное питание, здоровый сон. Приемы, с которыми его познакомил Ибрагим, отрепетированы. И они оба условились, что следующим шагом станет применение их в реальной жизни, однако ждать, пока на его дом набредет еще одна пара путешественников, — не вариант.

Набор отобранных ими техник был довольно прост. Первой было дыхание, второй — счет. В последнее время он много в этом практиковался — считал птиц, деревья, облака. Он даже мысленно готовился к нахождению в городе, добавляя к перечисленному машины определенных расцветок или конкретные породы собак — что угодно, лишь бы отвлечься от нарастающего физического дискомфорта. Чем больше внимания он ему уделял, тем больше была вероятность очередного приступа.

Третья техника показалась ему сложнее в исполнении, но Ибрагим предложил приберечь ее про запас, как крайнюю меру. Она предполагала выход за пределы личности, за пределы его симптомов, и анализ паники как чего-то внешнего, не того, что происходит с ним здесь и сейчас.

Магазинчик Моджи представлял собой отличную площадку для старта — отчасти потому, что однажды это место доставило ему неприятности, отчасти потому, что присутствие Моджи могло бы помочь, но главным образом потому, что последнее время он днями напролет работал над деревянными куклами. Что-то подталкивало его, какой-то утраченный творческий порыв.

Итак. Он взял коробку в одну руку и постучался в стеклянную дверь. Через пару секунд появилась Моджи. Просияв при виде Броуди, она открыла дверь и впустила его внутрь. Он проследовал за ней в недра магазина.

— Чайку? — предложила она, размахивая перед ним пустой кружкой с надписью: «Магазины игрушек созданы ради веселья».

— Не откажусь.

Чай был готов, и Моджи принялась распаковывать коробку. Каждая пирамидка, собачка (в одной из них безошибочно узнавался Льюис) или поезд вызывали восхищенные восклицания и комментарии. Однако, добравшись до дна коробки, она вскрикнула от восторга:

— Ого! Ты сделал ее для меня? — не верила она, доставая элегантного эльфа из пузырчатой пленки. — Она даже лучше, чем первая!

Новый эльф был действительно прекрасен, даже если Броуди сам так сказал. У нее были длинные конечности и слегка вьющиеся локоны. Она небрежно сжимала в руках длинный лук, и в тонких чертах ее лица читались сосредоточенность и решительность.

— И что мне теперь делать? — хохотала Моджи. — Ее мне тоже продавать не хочется!

Броуди улыбнулся, но, когда она потянулась к коробке за последним свертком, он снова посерьезнел. Моджи подняла на него полный недоумения взгляд, на губах застыла улыбка.

— Ты мне две сделал? — не переставая улыбаться, она стала разворачивать защитный пузырчатый пластик.

— О! — воскликнула Моджи, вертя в руках и рассматривая со всех сторон маленькую деревянную фигурку. — А она другая, — снова взглянула она на него.

«Другая, это уж точно», — подумал Броуди. Это была его Не-Эльф. Он снял ее с книжной полки в кабинете. Было, конечно, здорово проводить вечера в ее компании, любуясь, как она сидит напротив, но он подумал, что так будет лучше, пока он окончательно к ней не привязался.

— Ты уверен?.. — начала было Моджи, но в этот момент дверь магазинчика открылась, потревожив стародавний колокольчик.

Броуди застыл. Волосы на его руках и затылке зашевелились. Внутри похолодело, точно несколько кубиков льда провалились в живот и устроили там ледяной вихрь. Он сосредоточился на дыхании: три счета — вдох, три счета — задержка, три счета — выдох. Вот уже не одну неделю он повторял это упражнение по нескольку раз на дню, и теперь ощущение того, как кислород насыщает кровь, пробудило мышечную память, и он вспомнил, что мозг его способен не только на переработку кислорода.

Он перевел глаза на входную дверь, в сторону женщины в мешковатом свитере и джинсах. На него она даже не взглянула — коротко кивнув Моджи, гостья отправилась бродить по секции с книгами.

Паническая атака была тут как тут, но еще не накрыла его с головой, и, если он хотел это предотвратить, стоило найти что-нибудь, что он бы мог посчитать…

Вот только в магазинчике Моджи никак не находилось ничего подходящего. До самых стропил он был забит всевозможными игрушками и утварью, в которых ничего не поддавалось группировке. Никаких терьеров или красных машин. Тем временем женщина подошла ближе — расстояние между ними сократилось до каких-то шести футов.

Ему вдруг стало тесно — и психологически, и физически. Не хватало места, чтобы перенести фокус с крупного плана на панораму и взглянуть на себя со стороны. Дышать стало труднее. Возникло то самое неприятное чувство, будто все вокруг какое-то ненастоящее, — признак того, что он мог вот-вот сорваться с края этого страшного скользкого склона.

Нет. Он закрыл глаза. Нет! Ему вовсе этого не хотелось. Не хотелось провалить свою первую попытку выйти из собственного заточения. Только не теперь, когда было приложено столько усилий. Судорожно копаясь в памяти в поисках чего-нибудь еще, он смог припомнить только одну технику — визуализацию — и был больше чем уверен, что она не сработает.

Когда-то у него было такое особое, укромное место, наподобие того, что Ибрагим предлагал ему создавать в его воображении, место, в котором он всегда ощущал себя полным жизни и в безопасности, но теперь оно исчезло. Его сровняли с землей. Он пробовал возвращаться туда с помощью Ибрагима, но в реальности все оказалось плачевнее, чем в его воспоминаниях: голые деревья и выжженная земля. Впрочем, что-то он все же еще узнавал. Он подумал, что если бы захотел, то мог бы гулять по этому некогда чудесному лугу, уходящему в небольшую рощицу, но воздух был пропитан страхом, потому что он знал, что ожидает его в конце пути.

Пруд. Он даже думать не мог о том пруде. Поэтому он просто убежал, запер калитку своего воображения, ведущую туда. И зарыл ключи.

Женщина подошла задать Моджи какой-то вопрос. Но Броуди его не слышал. Казалось, она говорит откуда-то из-под воды. Моджи положила деревянную фигурку на стойку и пошла помочь женщине найти какую-то конкретную книгу, которую та искала.

Его Не-Эльф.

Анна.

Он подумал об Анне. О фотографии в его телефоне, о выражении ее глаз — таком пытливом и в то же время открытом. Тот кадр был сделан на улице. На заднем плане виднелся какой-то лесок. Он представил, как бы она смотрелась где-нибудь еще на фоне леса — на его террасе с видом на сад, сидящая за небольшим столиком. На ней был серый шарф и сиреневая шапочка с цветком, как и на той фотографии. Дыхание ее парило ввысь чистыми белыми облачками, она глядела вдаль. Он как будто понял, что она кого-то высматривала, ждала, — и вдруг обернулась и улыбнулась ему.

Сердцебиение его замедлилось, переходя на твердый размеренный ритм.

Пусть на том фото она и не улыбалась, его воображение ясно рисовало эту картину: вот, чуть дрогнув, уголки ее губ поползли вверх — это казалось таким настоящим, таким искренним. Она смотрела на него, а за ее головой всходило солнце. Его бледно-золотые лучи заставляли иней искриться на скрученной, засохшей глицинии, которая цеплялась за стену дома.

— Броуди, ты в порядке?

Обернувшись, он встретил взгляд Моджи. Магазин уже опустел — только в ушах еще стояло звонкое эхо колокольчика. Броуди дышал медленно и методично, где-то в подсознании все еще продолжая отсчитывать: «Раз, два, три…», хоть мысли его уже успели уплыть прочь.

— Да, — отозвался он, и легкая тень улыбки тронула его губы. — Да, думаю, в порядке.

Моджи взглянула на Не-Эльфа. Броуди крепко держал фигурку в руках.

— Ты уверен, что в коробке она не случайно? — решила уточнить Моджи. — То есть я ее, конечно, приму. Она чудесная. Но она отличается от всего, что ты мне приносишь.

— Да, — ответил он, жадно разглядывая решительный подбородок и задумчивые глаза, — ты права. Я ошибся. Она не должна была оказаться здесь.

Анна откинулась на спинку стула и потерла виски кончиками пальцев. Сидя в офисе «Сантехники и отопления Сандриджа», она только что закончила разговор с клиентом, разозленным тем, что у него на смесителе оказались перепутаны указатели холодной и горячей воды. Конечно, это недоработка, но шуму она навели столько, будто в их новенькой и в остальном безупречной ванной плескались канализационные потоки.

На столе завибрировал ее мобильник, оповещая о сообщении от Габи: «Встреть меня на углу „Книжного закутка“ в полдень».

Хм. Послание напоминало какой-то шифр. И заметно отличалось от остального потока сообщений, которые она привыкла получать от лучшей подруги после ее расставания с Ли. Обычно они варьировались от пространных разглагольствований о Ли до отчаянных рыданий о нем и той, с кем он может встречаться теперь (ходили слухи о Мисс Конский хвост).

«Ок, — написала Анна в ответ, согласная на все, чтобы хоть ненадолго выбраться из офиса. — А что?»

«Скажу, когда придешь», — пришел загадочный ответ Габи.

А потому в то ненастное октябрьское утро Анна устроила себе ранний обеденный перерыв и через некоторое время уже стояла у книжного на Бромли-Хай-стрит.

— Не сердись на меня, пожалуйста, — взмолилась вместо приветствия Габи и открыла дверь магазина, где они поспешили укрыться от моросящего дождика.

— С чего бы мне на тебя сердиться? — не понимала Анна, складывая свой зонт.

Габи огляделась и махнула Анне, увлекая ее за один из книжных стеллажей в глубине магазина.

— Я тут копалась.

— Копалась?

Габи кивнула:

— Это насчет твоего загадочного мужчины.

— Моего загадочного?.. — Анна запнулась. Брови ее поползли к переносице. — Броуди?

— Прости, — виновато взглянула на нее Габи, — я не хотела, но мне в голову вдруг пришла одна мысль, и я уже была не в силах себя остановить. У меня теперь слишком много свободного времени — особенно рано утром, когда не спится.

Анна снова подняла глаза на Габи, вздохнула и кивнула. После разрыва с Ли у Габи, кажется, было всего два состояния: либо вялая и неповоротливая, либо настойчивая и гиперактивная.

— Ну и?

Габи завела Анну еще на пару шагов вглубь, в окружение ярких обложек и иллюстрированных страниц раздела детской литературы, и достала с полки какую-то книгу.

— Вот, — протянула она книгу Анне, — это он.

Взяв ее в руки, на твердой обложке Анна прочла: «Лунный дракон».

— Габи, — медленно заговорила она, начиная сомневаться, в своем ли уме подруга, — это не Броуди, это книга.

— Его книга, — поправила Габи, сверля Анну глазами в ожидании, пока та сообразит.

Анна рассмеялась:

— Ну нет! Нет конечно, — отмахнулась она и протянула книгу обратно Габи. — Броуди Александр, — заметила она, — это не Броуди Смит. Когда я гуглила, поиск выдал кучу таких же результатов. Это не он.

— Это один и тот же человек. Полное имя Броуди Александр Смит.

Анна покачала головой:

— Но я заходила на его сайт. Там было сказано, что он живет в Лондоне. Он женат…

Габи многозначительно на нее посмотрела, затем открыла обложку и пролистнула на страничку с выходными данными. Ее ноготок постучал по кремовой бумаге.

— Она издана в две тысячи восьмом году. Может, тот сайт просто не обновляли? Может, какое-то время он жил в Лондоне. А еще ты говорила, что он потерял свою…

— Жену, — закончила за нее Анна.

Она выхватила книгу из рук Габи. На обложке было то же черно-белое фото автора, что она видела в интернете. Сердце на секунду замерло. Так это был Броуди?

— Вот почему поиск выдавал Броуди Александра, когда мы гуглили Броуди Смита, — объясняла Габи, победоносно сверкая глазами.

Ей всегда нравилось строить из себя детектива-самоучку.

— Я прочитала про него несколько статей. В одной из них было названо его настоящее имя и сказано, что книги он пишет под другим.

Анна не отрывала глаз от фотографии. Она представляла его себе иначе. Совсем другим. Но каким-то странным образом это лицо неплохо — даже идеально — подходило тому голосу, что она слышала на другом конце линии, голосу, к которому она так привыкла, что, если бы захотела, легко могла бы воспроизвести в памяти обрывки их разговоров.

— Правда, лучше тут подошло бы слово «писал», — поправила себя Габи. — Он давно уже забросил это занятие. Его фанаты все еще ждут выхода шестой, финальной, книги из этой серии.

Анна взглянула на Габи. Все это была какая-то бессмыслица. Броуди никогда не затрагивал тему писательства, вообще творчества, если не считать поделок из дерева. Правда, Анне это казалось чем-то из разряда хобби для пенсионеров. Хотя… как же он однажды сказал?.. Что-то про деньги, которые удалось заработать за карьеру. Он от нее уже отошел, но смог позволить себе купить коттедж… Анна почувствовала дрожь в теле.

Так вот в чем был его секрет! Почему же он скрывал это от нее?

— Есть еще кое-что, — нерешительно добавила Габи. — На одном сайте также было написано, почему почти за десять лет он так и не написал ни одной новой книги, почему он исчез. Произошел несчастный случай…

— Я не хочу знать! — громко выпалила Анна, отчего пара других посетителей обернулись и хмуро на нее посмотрели. — Я не хочу этого знать, — повторила она тише, глядя Габи прямо в глаза, чтобы было ясно — она не шутит.

Она решила, что не станет совать в это свой нос. Как бы отчаянно ей ни хотелось узнать все, о чем Броуди молчал, она не могла заставить себя так с ним поступить. Если бы он хотел, чтобы она знала, то сказал бы. И совсем скоро непременно так и сделает.

— Но…

— Нет, — решительно шепнула Анна и приложила палец к губам Габи. — Я хочу услышать от тебя только одно: считаешь ли ты, что он тот, за кого себя выдает? Говорит ли он мне правду о себе?

Габи кивнула:

— Думаю, да.

— Вот и все, что мне нужно знать, — заключила Анна спокойно, несмотря на то, что внутри она чувствовала себя иначе.

Габи вздохнула, с недоверием глядя на нее:

— Ладно. Если тебя это устраивает.

— Вполне, — отозвалась Анна и засунула книгу обратно на место. — А теперь давай что-нибудь перекусим, прежде чем я вернусь в офис, — предложила она и вывела Габи из магазина.

Впрочем, позднее, когда рабочий день был окончен, она обнаружила, что снова направилась к тому магазину. Затем она вдруг оказалась внутри и домой она уже отправилась, неся на дне своей сумки книгу в твердом переплете.

Анна сидела в просторном кафе садового центра, откуда было рукой подать до дома Скотта и Терезы неподалеку от Уэстерхема, славной деревеньки на съезде с М25. В следующую же субботу после вечеринки они с Терезой договорились устроить посиделки. «Неужели прошла всего неделя?» — мысленно недоумевала Анна. По ощущениям, успело пройти не меньше месяца с того момента, как они с Джереми покинули стены Уорлингем-Корт-отеля.

Тереза отлучилась купить им по капучино. Анна тем временем заняла места и присматривала за племянником.

— Ну какие же у него аппетитные круглые щечки! — восхитилась она, когда Тереза вернулась, неся в руках поднос с двумя кружками дымящегося кофе. — Прости! — поспешила добавить Анна. — Надеюсь, это не считается детским буллингом за пухлость!

Тереза рассмеялась:

— Ему уже почти пять месяцев. Он и должен быть кругленьким, — она потянулась за своим капучино и сделала глоток. — А если уж мы говорим об аппетитных мужчинах, то как у вас дела с твоим другом, который был на моей вечеринке?

— Хорошо, — ответила она. — Это пока неофициально. Ничего серьезного.

— А что так? Разве он не такой лакомый кусочек, каким показался?

— Ну да, лако… то есть замечательный. Очаровательный, любезный, интересный…

Тереза улыбнулась:

— Ты заслуживаешь какого-нибудь славного парня. Уж поверь мне.

— Я знаю, — ответила Анна, с удивлением обнаруживая, что искренне верит в эти слова, — но…

— Но?.. — нахмурилась Тереза. — Уж не сомнение ли я слышу? Потому что мы с ним недолго поболтали у бара, когда он брал напитки. Мне показалось, что он отлично тебе подходит.

Анна вздохнула:

— Я знаю. Он славный. Я должна сходить по нему с ума.

— Тебе просто нужно дать себе время. Было ясно, что начать встречаться с кем-то после Спенсера непросто. Вы, ребята, были такими влюбленными — аж до тошноты.

— Может, в этом-то все и дело, — заметила Анна, кивая, — может, я слишком заморачиваюсь.

Маленький Спенсер завозился и зашумел. Тереза забрала его у Анны, усадила в коляску и встала, чтобы было удобнее его качать.

— А он был так заботлив, безропотно отвез тебя домой после всего, что случилось между вами с Гейл в ту субботу. Терпение и понимание не те качества, которыми следует пренебрегать.

— Ты все знаешь? — глаза Анны округлились.

— Моя подруга Меган — это она была в том бесподобном серебряном платье — рассказала мне о вашей ссоре, которую услышала в коридоре. Она тогда уже выпила два мартини, и поначалу было непросто понять, о ком она говорила, но потом до меня наконец дошло. Я позвонила бы раньше, если бы разобралась во всем быстрее.

Анна отпила капучино и пожала плечом:

— Не стоило. Ты ведь ничего не сделала.

— Я удивлена, что ты мне не рассказала сама.

— Как-то не подумала об этом. Мне просто показалось, вдруг ты…

Лицо Терезы еще больше посерьезнело.

— Не захочу соваться, лишь бы не ссориться с Гейл?

Анна молча кивнула, чувствуя некоторое смущение, и уставилась на свой кофе.

— Ох, Анна… — Тереза наклонилась, продолжая покачивать коляску, и потрепала Анну по плечу, — должна признать, с тех пор как у нас со Скоттом все стало серьезно, моя стратегия общения с Гейл в основном была именно такой, но я пришла к выводу, что она нуждается в некоторой доработке. Думаю, нам не стоит больше позволять, чтобы подобное сходило ей с рук. Это не идет на пользу ни ей, ни нам. Что делать, как думаешь? Созвать семейный совет или что-то еще?

Анна покачала головой и нервно сглотнула:

— Сомневаюсь, что готова с ней разговаривать, — она не была уверена, закончится это слезами или очередной вспышкой, при том что оба варианта были нежелательны.

— Хочешь, чтобы я что-нибудь сказала? Потому что я могу!

Анна улыбнулась. В этом она не сомневалась.

— Это не в моих интересах. Пусть сейчас Гейл для меня и не самый близкий человек на свете, она уже потеряла одного сына. Мне бы не хотелось, чтобы она осталась и без вас со Скоттом. К тому же я тешу себя надеждой, что этому человечку удается хоть немного растопить ее сердце.

Тереза изогнула бровь, и Анна рассмеялась.

— Ну разве что по вторникам и четвергам.

Маленький Спенсер закапризничал. Тереза вздохнула:

— Думаю, мы лучше сходим до машины — вдруг шум мотора сможет его ненадолго усыпить, — она подхватила свою сумку и перекинула ее через ручку коляски. Втроем они прошли по широким залам садового центра и вышли на парковку.

— Слушай, — заговорила Тереза, когда они подошли к ее машине, — до Рождества еще несколько недель, но ты же знаешь, как я люблю все планировать, так что сделай одолжение… Что скажешь на то, чтобы провести этот день со мной, Скоттом и этим маленьким монстром? Я могу перенести Гейл и Ричарда на другой день.

Анна подошла и обняла Терезу.

— Спасибо, — прошептала она, — это было бы чудесно, вот только я уже забронировала билеты в Канаду. Мы с родителями не виделись почти полтора года, к тому же я чувствую, что мне в принципе не помешало бы сменить обстановку.

Тереза кивнула:

— Звучит здорово. Но помни… если планы сорвутся, ты знаешь, куда идти.

Анна зевнула. Было поздно. Она бросила взгляд на часы на своем прикроватном столике. Оказалось, пока она читала, ночь понедельника плавно перетекла в утро вторника. Она отложила книгу. Свет и в самом деле пора было выключать, если она собиралась прийти на работу вовремя.

Прошло уже около двух недель после расставания с Ли, а Габи все еще пребывала в растерянности, что ей с собой делать. Буквально накануне Анна только вернулась с работы, и тут заглянула Габи с бутылкой вина, настаивая устроить девчачьи посиделки за просмотром фильмов. Они начали с «Вида на жительство», затем перешли к «Во власти Луны». И хотя после второго фильма Анна была готова закругляться, Габи взмолилась, выпрашивая глянуть еще один, ведь она нашла на «Нетфликсе» «Неспящих в Сиэтле». У Анны просто язык не поворачивался сказать нет.

И теперь, сладко посапывая, Габи растянулась поперек кровати в комнате для гостей, а вот Анна, добравшись до постели, не смогла устоять и взялась за книгу, что лежала на ночном столике, — почитать перед сном. Однако двумя часами позже, глаз она так и не сомкнула.

Это была книга Броуди. А точнее, четвертая из его детской серии. Первые три она уже прочла. Проглотила за неделю. Дама в книжном уже начала ее узнавать. В последний раз, когда Анна зашла, консультант, нырнув под стойку, предложила Анне нужную книгу, так что той даже не пришлось идти в детский раздел.

— Спасибо, — запнулась Анна.

Дама в ответ улыбнулась.

— С этой серией такое не редкость, — просто объяснила она. — Хотя, должна сказать, вы приходите чаще большинства. Ваш кроха, наверно, читает запоем.

Анна лишь кивнула и приложила свою карточку к картридеру.

Оказалось, что книги эти едва ли можно было читать как-то иначе. Их действие разворачивалось в вымышленном королевстве, где магия и неожиданности были в порядке вещей. Теперь ей стало совершенно ясно, почему дети в таком восторге от этих книг. В них были драконы и рыцари, эльфы и великаны, горгоны и грифоны — в компании с другими фантастическими созданиями, которых она встречала впервые и догадывалась, что своим существованием они обязаны Броуди. Страницы его книг манили увлекательными приключениями главной героини, Пипы, дочери бедного конюха, мечтавшей стать рыцарем. Не могли оставить читателя равнодушным и элегантный авторский слог, и ноты светлой грусти. А еще мудрость. Броуди ничего не приукрашивал для своей юной аудитории, а напротив, наделял ее способностью понимать, что в жизни бывают и триумфы, и разочарования. Неудивительно, что он обрел такую популярность у сотен тысяч детей, равно как и их родителей.

Анна открыла было рот, чтобы зевнуть, но тут же закрыла, пытаясь перебороть позыв, отчего это желание лишь усилилось. Она уставилась на обложку книги, на которой была девчушка с короткими светлыми волосами, размахивавшая мечом перед пастью гидры. Она все еще не могла поверить, что это написал Броуди, что он мог все это выдумать. При этом она ничуть не сомневалась, что эти слова принадлежали именно ее Броуди. При чтении каждого предложения она ясно слышала у себя в голове его голос, узнавала ритм и манеру его речи, определенные — свойственные ему одному — построения фраз.

Но почему же приключения Пипы остались недописанными? Последняя выпущенная книга интригующе обрывалась, оставляя раненую и потерянную героиню в Долине теней. Было бы просто бессердечно так и забыть ее там, а бессердечным Броуди уж точно назвать нельзя.

Отчего же он остановился? Было ли это как-то связано со смертью его жены? Может, поэтому он скрылся в этой глуши? Как все объяснить?

Чтение его книг будило в ней противоречивые чувства: с одной стороны, она замечала, как крепнет их с Броуди связь. Раскрывала для себя его с совершенно новой — невероятно важной — стороны. У нее было ощущение, будто она способна приоткрыть его череп и влезть ему в голову, рассмотреть сокрытые от других тайны. Так нелепо, ведь кто угодно мог пойти в книжный магазин и прочесть те же самые слова, но она воспринимала это иначе. Это было между ней и Броуди.

Но оборотной стороной стало то, что теперь интерес к нему вспыхнул в ней с удвоенной силой. Терзаемая желанием разобраться в его прошлом, она то и дело пыталась ввести его имя в поисковой строке браузера, но вовремя останавливалась заставляла себя убрать руки от клавиатуры.

Они созванивались пару раз с тех пор, как она начала читать его книги. Однако шел уже пятый день, как она взялась за четвертую, а телефон оставался нетронутым. Она собиралась позвонить, но все не решалась — как-то странно было выяснить о нем столько нового и без его ведома. В основе их отношений всегда лежал принцип минимально необходимого знания, но она ни разу и не задумывалась, как здорово он все упрощал. Они могли беседовать, не опасаясь переступить какие-нибудь границы, свернуть не туда или сказать то, о чем потом пожалеют.

Но как бы ее это ни тяготило, она не могла вечно откладывать свой звонок ему — он мог заподозрить, что что-то случилось. «Давай, Анна! Просто сделай это!» Затаив дыхание, она набрала его номер. Она решила, если он уже спит, оставить на автоответчике беззаботное сообщение и перезвонить завтра.

Однако Броуди тотчас поднял трубку. Анну посетила странная мысль, будто он только и ждал ее звонка, будто он тоже чувствовал, что, если сегодня они не поговорят, в их привычном ритме бесед возникнет ощущение затянувшейся паузы.

Анна сгорала от желания расспросить его о книгах, выяснить, отчего он перестал их писать, но понимала, что будет опрометчиво вот так взять и разом все ему выложить. Действовать стоило осторожно, а потому она просто сказала, что допоздна читала, — без упоминания авторов и названий. Оказалось, что и Броуди провел вечер с книгой, решив дочитать один триллер.

Пока они разговаривали, Анна то и дело ловила себя на мысли, что человек, с которым она теперь общалась, отличался от того, кто написал историю о Пипе. Ему чего-то недоставало. Человек, писавший о драконах, волшебных реках и говорящих снежинках, был уверен во всех восхитительных возможностях, которые могла предоставить жизнь; он знал, что такое надежда.

Таким Броуди явно больше не был, и ей хотелось узнать почему.

Ей это просто необходимо. Прошло больше месяца с тех пор, как она заикнулась о том, что они могли бы встретиться, но теперь эта мысль не выходила у нее из головы. Быть может, вопросы, которые ее занимали, и стоило задавать ему с глазу на глаз? Возможно, так будет легче заставить его раскрыться. И не исключено, что дай она ему месяц-другой свыкнуться с этой идеей, он бы наконец согласился.

— Броуди? — нарушила она возникшую паузу.

— Да, — голос его звучал расслабленно и уверенно.

Что ж, сейчас или никогда.

— Я знаю, мы это уже обсуждали, но мне правда очень хотелось бы встретиться с вами лично.

Броуди не отвечал. Даже по волнам, что поддерживали их связь, она ощутила, как внезапно повеяло холодом. Почему?

— Мы обсуждали Новый год и то, как мы его ненавидим.

В трубке стояла глухая тишина. Она была уверена, что он уже собирается с мыслями, чтобы дать ей отпор, поэтому просто продолжила. В тот момент слова были ее единственным аргументом.

— Я не хочу идти на новогоднюю вечеринку, Броуди. Я не хочу толкаться среди незнакомцев — да и среди тех, кого я знаю, тоже — и под бой Биг-Бена изображать веселье и беспечность. Это слишком утомительно. Тридцать первого декабря я хочу лишь одного. Провести его с вами.

Сердце Анны подскочило. Она уставилась на свой телефон, мысленно вымаливая, чтобы он ответил.

— Мне бы тоже этого хотелось, — заговорил он наконец; голос его звучал хрипло и грубо, — просто я не уверен, что это возможно.

— Почему?

И снова тишина. На этот раз она не казалась такой уж зловещей. Что ж, из его ответа стало ясно, что дело не в нежелании с ней встречаться. Было что-то еще. Она чувствовала его борьбу с самим собой или еще каким-то неизвестным врагом. Одним из его великанов. Как бы то ни было, причина, очевидно, весомая.

Она подавила свое любопытство, решив для себя, что сейчас ей важно помочь ему сказать да:

— Я могу приехать к вам. Или вы ко мне. Как вам удобнее.

Он по-прежнему не отвечал.

— Или встретимся где-то в нейтральном месте…

Где? Она напрягла мозги в поисках хорошего места. То, которое было бы каждому известно. То, где можно встретиться в знаменательный день вроде кануна Нового года.

В голове крутились сцены из ее киномарафона, особенно «Неспящих в Сиэтле». Крыша Эмпайр-стейт-билдинг? Бред какой-то! Эта встреча и без поездки на другой континент давалась с трудом.

В таком случае стоило подумать о высоких зданиях в больших городах. Это навело ее на новую идею.

— Башня «Осколок», — предложила она тут же, осмысливая задумку уже на ходу. — Вершина «Осколка». Одиннадцать вечера, в канун Нового года.

— Анна…

Он снова собирался ей отказать, но она не могла это вынести. По крайней мере, не в этот вечер. Нужно было срочно его остановить.

— Вам необязательно соглашаться сейчас. Впереди еще больше двух месяцев. Вы даже можете не приезжать, если не хотите. Но я забронирую два билета на обзорную площадку…

А это вообще возможно? Будет ли «Осколок» открыт в новогоднюю ночь? Она понятия не имела. Что ж, если нет, то это будет знак — как в «Неспящих в Сиэтле», — и тогда она больше никогда не будет просить Броуди о встрече.

Она поспешила продолжить, пока он ее не остановил:

— Если вы придете, значит, придете. Нет — нет. Все в порядке, — она должна была довериться ему в надежде, что какова бы ни была причина его отказа, он либо ее преодолеет, либо в какой-то момент все ей объяснит.

Он заговорил, и в голосе его почувствовалась мука:

— Вы очень рискуете провести всю ночь в ожидании. Остаться совсем одна…

Тогда, когда он будет нужен ей больше всего на свете. Да, она это знала. Это был тот риск, на который она готова пойти.

— Это не имеет значения, — ответила она.

Он вздохнул, так тяжело и печально, что к ее глазам подступили слезы. Нет, не из-за себя, а из-за него. Из-за того великана, что встал у него на пути и отравлял ему жизнь. «Подумайте, что бы сделала храбрая малышка Пипа, — хотелось ей ему подсказать, — она ваша частичка, и она знает, как сражаться. Она знает, что такое надежда».

Но она не могла этого сказать. Пока не могла.

— И уж если не с вами, я бы предпочла встретить Новый год в одиночку, высоко над городом, наблюдая за сверкающими внизу огнями.

— Анна… не надо…

Непослушные слезы скатились с ее ресниц.

— В чем же дело? Что не так? — прошептала она. — Вы не хотите со мной встретиться?

— Хочу, — прохрипел он, — больше всего на свете.

Выходные перед Хеллоуином выдались серыми и пасмурными, и Анна предпочла укрыться от непогоды. Это был один из тех субботних вечеров, когда хочется зарыться в большие пушистые носки и огромный — до самых колен — свитер. Их Анна и надела, затем навела себе большущую кружку горячего шоколада и отправилась с ней в гостиную, где устроилась с пятой и последней из выпущенных в серии книг Броуди.

Отвлекшись в какой-то момент, она обнаружила, что дождь уже перестал, но за окнами уже стемнело. Сколько же она так просидела? От горячего шоколада осталась еще недопитая и совершенно остывшая половина кружки. Она взглянула на часы на каминной полке. Шесть пятнадцать! У нее оставалось чуть больше часа до встречи с Джереми. В тот вечер они собирались посмотреть фильм в новом кинотеатре на «Бромли-Саут».

Анна поднялась и поставила кружку с горячим шоколадом разогреваться в микроволновку. Ее мама пришла бы в ужас, но этого ей знать и не полагалось, ведь так? Она уже хотела отправиться наверх, в спальню и, попивая шоколад, просмотреть свой гардероб, но стоило ей занести ногу над первой ступенькой, как она развернулась и снова направилась в гостиную. Почти весь вечер они с Джереми проведут в темноте, не так ли? Так что сильно упирать на макияж нужды не было, можно вполне обойтись симпатичным джемпером и джинсами. А значит, у нее было время еще на одну главу…

К тому моменту, когда она все же смогла оторваться от книги, она проглотила еще три главы и как раз осталось немного времени, чтобы успеть на встречу с Джереми. Бросив взгляд на часы, а затем на книгу у себя на коленях, она вдруг поняла, что в этот вечер у нее нет желания никуда идти. Пусть это и был последний фильм с Эмили Блант, чего она ждала всю неделю. Ей хотелось остаться дома и выяснить, что случилось с Пипой.

И все же она заставила себя подняться с дивана и отправиться в коридор. Было бы невежливо сливаться так поздно, так что у нее просто-напросто не осталось выбора. Она побежала наверх, собралась, но, надев свои любимые сережки — последний штрих, — остановилась и глянула в зеркало.

Чего-то не хватало. Но дело было не в аксессуарах или дополнительном слое туши. Не хватало чего-то еще…

Куда же подевался трепет? Куда подевались бабочки, которые так напугали ее, когда она встретила Джереми впервые? Она вдруг поняла, что вот уже несколько недель их и след простыл.

Опять слишком много мыслей, Анна…

Она потрясла головой, отвернулась от зеркала и направилась вниз за своим пальто.

Фильм оправдал все ожидания Анны: хорошо исполненная драма с душераздирающей любовной историей. Когда фильм закончился, она не могла сдержать слез. Джереми потянулся и ободряюще сжал ей руку.

— Я такая размазня, — грустно улыбнулась она, утирая салфеткой слезы.

— Моя сестра такая же, — поддержал Джереми, — каждый раз раскисает на хеппи-эндах.

Не переставая улыбаться, Анна кивнула и опустила взгляд. Она не хотела возражать Джереми, но причина ее слез была не совсем в этом.

Она плакала над счастливым завершением истории, да, но вместе с тем и из-за того, что могло случиться после титров. Иногда хватает одного мгновения, чтобы все разрушить, неужели они не в курсе? А потом в сердце остается дыра как знак того, что больше ничего подобного тебе испытать уже не суждено. Все в прошлом, обратного пути нет. Сама не зная почему, Анна никак не могла перестать беспокоиться о них, что совершенно нелепо, ведь они были выдуманными людьми и вне фильма никогда не существовали бы.

— Мне кажется, они отлично смотрелись друг с другом, как думаешь? — поделился Джереми, когда они уже спускались на эскалаторе в фойе. — Я имею в виду, что мне они и в самом деле показались парой.

Анна согласилась. Актеры были что надо.

— Признаюсь, сам бы я на такой фильм не пошел, — смущенно улыбнулся Джереми. — Ни одной погони! Да я обычно и не хожу на романтические фильмы, но этот оказался совсем не слащавым. Я даже задумался о том, что вот такой и должна быть любовь.

Анна кивнула. Романтическую тему тут и в самом деле раскрыли очень неплохо. Может, даже слишком, раз она никак не могла перестать о ней думать. Потому что это напомнило ей об их отношениях со Спенсером, о чем-то редком и всепоглощающем, от чего кружится голова и замирает сердце, но в то же время становится хорошо и… легко.

— Не хочешь чего-нибудь выпить? — предложил Джереми.

— Почему бы нет, — согласилась Анна, не готовая сейчас идти домой. Ей бы хотелось избавиться от этого странного смутного чувства — словно эмоционального похмелья после фильма — до того, как она вернется в свой дом одна.

Недавний дождь разбавил ночь глянцевыми отблесками, отражая в лужах уличные фонари. Они отправились в бар за углом кинотеатра. В ожидании, пока их кто-нибудь обслужит, Джереми обнял Анну за талию и притянул поближе к себе — жест небрежной ласки, от которого она застыла на месте.

Было приятно чувствовать тепло его руки, обнявшей ее за спину и запросто улегшейся у нее на бедре, но… но в том-то все и дело. Это не будило в ней приятного прилива возбуждения, не вызывало сладостного томления. Да что ж стряслось с этими бабочками? Нашли себе место зимовки, где потеплее?

Джереми заказал себе красного вина, Анна присоединилась к нему. Ее мозг был не в состоянии изучать головокружительное коктейльное меню. Она стояла рядом с ним, разглядывая отполированные доски деревянного бара.

— Ты этого… ты этого ждешь от отношений? — спросила она, развернувшись к нему лицом, так что его рука соскользнула с нее. — Чтобы было как в этом фильме?

Он улыбнулся:

— Ну я бы предпочел остаться с ногой, в отличие от него, но в остальном да, конечно. Разве это не то, о чем мечтает каждый? Любовь? Страсть?

Она кивнула:

— Думаю, да, но…

— Но? — брови Джереми поползли вверх. На губах по-прежнему играла улыбка.

Анна сглотнула:

— Не знаю… может, я не права, но я не уверена, что такое может повториться в жизни. Я надеялась, что может, но теперь… уже сомневаюсь.

Это могло бы объяснить отсутствие бабочек и вообще каких-либо глубоких чувств к Джереми, невзирая даже на то, что Тереза оказалась права, — он чертовски близок к ее идеалу. И она продолжала убеждать себя, что это нормально, просто ей требуется больше времени, чем это было со Спенсером, в которого за шесть недель отношений она уже по уши влюбилась.

Лицо Джереми посерьезнело.

— Что ты хочешь этим сказать, Анна?

Это был очень хороший вопрос. Она помедлила, собираясь с мыслями и оценивая, можно ли доверять этому новому убеждению, формирующемуся в ее сердце.

— Думаю, я пытаюсь сказать, что я не твой человек, Джереми. Я думала, что смогу им стать. Думала, что хотя бы попытаюсь, но… — она умолкла и покачала головой, почувствовав, как защипало в носу.

— Ты хочешь… как там, — она махнула рукой в сторону кинотеатра, — и все такое. И ты этого заслуживаешь! Просто… я просто не уверена, что у меня еще остался запал на нечто подобное, даже при большом желании.

Ее внутренний радар-распознаватель Спенсера с самого начала был прав. А ей следовало к нему прислушаться.

И не ради того, чтобы уберечь себя от боли или отдать дань памяти Спенсеру, а ради того, чтобы ему не пришлось теперь стоять с таким лицом, полным разочарования и удивления. По ее подозрениям, он уже начал проникаться к ней глубокими чувствами, и было бы нечестно позволять ему продолжать. Она никогда не сможет дать ему то, чего он действительно хотел, в чем нуждался. И настало время ему об этом сказать, быть честной в конце их отношений, равно как и в первый день их знакомства. Она сделала глоток вина и начала свой заведомо неприятный разговор.

Когда с объяснениями было покончено, Джереми проводил ее до станции. Он был мрачен и тих.

— Мне так жаль, — повторила она в тысячный раз, и вновь на ее ресницах заблестели слезинки.

— Все в порядке, — тяжело вздохнул он, останавливаясь на перекрестке рядом со станцией. — Я не в восторге от происходящего, но я все понимаю.

Она потянулась и крепко стиснула его в объятиях.

— Прости, — прошептала она. — Надеюсь, тебе удастся найти ту, которую ты ищешь, правда… Просто она не я.

Они простояли так еще несколько секунд.

— Береги себя, — шепнула она, и они отстранились друг от друга.

— Ты тоже, — ответил он и, кивнув на прощание, развернулся и зашагал прочь вниз по склону.

Анна судорожно вздохнула. Еще мгновение она смотрела ему вслед, затем подошла к первой попавшейся машине на стоянке такси и назвала свой адрес.

Захлопнув входную дверь, первое, что она сделала, не успев даже снять пальто, — позвонила Броуди.

— Анна?

— Я только что рассталась с Джереми, — сообщила она и тут же расплакалась.

Броуди внимательно слушал рассказ Анны о событиях минувшего вечера — фильм, бар, прощание. Он больше молчал, давая ей возможность выговориться.

— Мне так плохо, — жалобно призналась она. — Я думала, что поступаю правильно, предлагая ему встречаться. Думала, что двигаюсь вперед. Я вовсе не хотела морочить ему голову…

— Вы и не морочили, — заговорил Броуди. — По крайней мере, судя по тому, что мне известно. Вы с самого начала были с ним честны. Никогда нельзя быть уверенным, что все это выльется в серьезные отношения, особенно после всего нескольких свиданий. Если вы почувствовали, что что-то было не так, значит, что-то было не так…

Он пытался не придавать значения возникшему при этих словах чувству легкости на душе, пытался отмахнуться от приятного осознания, что этот чертов чудо-Джереми скрылся с горизонта. Все попытки с треском провалились.

— А разобравшись в своих чувствах, вы честно все ему сказали.

Анна вздохнула:

— Думаю, вы правы. Просто мне так…

— Паршиво, — подсказал Броуди и был вознагражден тихим пыхтением, донесшимся из трубки, которое он принял за легкую усмешку.

— Самое странное, что мне-то казалось, я готова. Я думала, что смогу найти кого-то еще, но ничего уже не будет как прежде. Теперь я знаю, что мне стоит учитывать это в своем движении вперед, — вздохнула она. — Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее я чувствую, что меня это даже несколько утешает.

— Утешает?

— Да. Я могу рассказать вам об этом, Броуди, ведь вы меня понимаете, вам известно, как глубоко залегают шрамы, когда вы теряете кого-то вот так. Не уверена, что хочу полюбить кого-то столь же сильно опять, иначе как я справлюсь со всем, если все повторится?

Он тяжело вздохнул и закивал, хоть и знал, что она этого не видит.

— Вы сильнее, чем вы думаете, — сказал он, — а я всегда буду рядом.

Для нее он всегда будет рядом.

— Не сдавайтесь, Анна. Вы заслуживаете своего счастья.

Послышалось приглушенное шуршание ткани — Анна усаживалась поглубже на диване.

— В такси, по дороге домой, я все думала… Я решила, что пока стоит повременить со свиданиями. Возьмусь за другие сферы своей жизни. Помните, я говорила, что вынашиваю план помощи другим таким же, как мы, вдовцам? — и она рассказала ему о своей задумке, как для этого можно использоваться приложение — не то чтобы социальная сеть, но как вариант объединения незнакомых людей, которым довелось пережить нечто похожее.

Рассказ ее совершенно его огорошил. В этой задумке было столько надежды. Как же она изменилась за то время, что он ее знает: шесть месяцев назад он бы не поверил, что она способна предложить нечто подобное.

— Звучит замечательно, — отозвался он.

— Я так и думала, что, если кто меня и поймет, это будете вы, Броуди. Я пока вношу некоторые финальные доработки и собираюсь поговорить с кем-нибудь. Вдруг это кому-то покажется перспективным?

— Можем обсудить, — предложил Броуди. — Я не очень разбираюсь в подобных вещах, но, если вам нужен слушатель, я готов.

Так и пролетели следующие сорок пять минут, пока Анна не начала зевать. Тогда они завершили разговор, и она отправилась в постель.

Еще с полчаса Броуди сидел в своем кресле, обдумывая услышанное, размышляя над тем, как бодро она движется по жизни по сравнению с ним. Опыт с Джереми нельзя было назвать удачным, и тем не менее она продолжала пробовать что-то новое, делать что-то со своей жизнью. Прогресс был налицо.

«Как и у тебя, — подсказывал тоненький голосок в его голове. — Какой-никакой, а у тебя тоже прогресс».

Он отметил, что в остальном разговоре она больше не упоминала о встрече в новогоднюю ночь, однако чутье подсказывало ему, что эту идею она не оставила. От этой мысли пульс его несколько ускорился. Может, они и не заговаривали об этом уже с неделю или больше, но за это время он так и не сказал нет.

Он все собирался, но в какой-то момент мозг его отключался, и он не мог придумать достойного оправдания. По крайней мере, такого, которое он мог бы высказать Анне. Она же, терзаемая любопытством и морем вопросов, молчала. До сих пор ему удавалось держать ее в желанном неведении, но молчать при встрече с ней лицом к лицу могло оказаться куда сложнее.

Это было только одно из оправданий, почему он не сказал ей, что никуда не поедет на Новый год. Другое же крылось в том, в чем он не хотел признаваться даже самому себе. Хотя бы ему удавалось и дальше уклоняться от ее вопросов, он слишком сильно хотел того, что она предлагала, — особенно теперь, когда исчезла конкуренция.

Хоть раз увидеть ее, хоть раз ее обнять — вот все, чего он желал. И тогда, расставаясь, он был бы пусть и несчастлив, но… доволен. И этого было бы достаточно.

Ему должно было быть достаточно.

«Лжец».

«Нет. Не лжец, — возражал он насмешливому голосу в голове, — просто реалист». Только так он и мог все это вынести.

Он был влюблен в Анну.

Как вам такое? Это чувство месяцами прорастало в нем, и как он ни пытался его сторониться, сопротивляться ему больше не было сил. Какое жалкое зрелище! И ведь до такого состояния он довел себя сам, полностью отгородившись от общества. Естественно, что у него возникла глубокая привязанность к тому, кто за многие годы стал его единственным нормальным собеседником. Вполне закономерно.

Этим собеседником была Анна. В ней он и нашел свою погибель. Когда она позвонила впервые, он считал, что просто проявляет любезность, помогая ей. Он и не подозревал, что она даст ему куда больше, чем он когда-либо сможет дать ей. И почему она не оказалась какой-нибудь надоедливой плаксивой эгоцентристкой? Это было бы куда лучше. Он бы тогда заблокировал этот номер и вскоре вовсе о ней забыл. Да будь она проклята, эта Анна, за то, что оказалась такой храброй и удивительной. У него не было ни единого шанса.

— Это просто невозможно! — возмутился он вслух, обращаясь разве что к Льюису, который, улегшись мордочкой на лапы, продолжал наблюдать за Броуди. Хозяин его снова вздохнул, взгляд заскользил по столу. И вот он остановился на Не-Эльфе. Избавленная от участи рядового товара в магазинчике Моджи, она вновь вернулась на книжную полку возле его кресла.

Взгляд ее обычно, казалось, был устремлен куда-то вдаль, но сегодня у него появилось чувство, будто смотрела она именно на него, прямо в глаза. Будто бросала ему вызов.

«Почему же, — обращалась она к нему, — почему это невозможно?»

Вот чем чревата хорошая фантазия. Какой-то кусок дерева, а он не мог избавиться от чувства, что поделка в точности напоминает ему женщину, которая и вдохновила его на ее создание, всю сотканную из вопросов — казалось, таких простых, но на деле жутко трудных.

«Ты знаешь почему, — мысленно ответил он. — Просто невозможно».

Анна не сводила глаз с высокого клиновидного здания напротив станции «Бромли-Саут». Был свежий и ясный осенний денек, солнце нещадно слепило глаза, отражаясь от застекленного участка новомодного здания. Внутри у Анны все сжималось. Теперь там, на семнадцатом этаже, сидели в своих кабинетах Рис и Виджей, прежние бизнес-партнеры Спенсера.

Анна шумно выдохнула, сунула руки в карманы пальто и решительной походкой двинулась к ресепшену на первом этаже. Старых компаньонов Спенсера она не видела уже больше года, но в понедельник утром, хорошенько обмозговав все с Броуди, отправила им имейл, обрисовав свою задумку с приложением и поинтересовавшись, будет ли им интересно заняться его разработкой. Они ответили и предложили увидеться в ближайшие сорок восемь часов.

Встретили ее объятиями, искренними улыбками, согревавшими больше, чем ей хотелось бы это признать, предложили кофе и вкуснейшее шоколадное печенье и лишь после этого пригласили в переговорную комнату со стеклянными стенами и видом на долину Шортлендс. Оттуда, сверху, казалось, что по всему миру, расстилавшемуся теперь у нее под ногами, распространилось это дыхание свежести, эти выстуженные краски.

Рис, парень, напоминавший плюшевого мишку, откинулся на спинку своего модного хромированного кожаного кресла и расплылся в улыбке:

— Анна… мы скучали по тебе!

— И я! А вы, я смотрю, неплохо тут устроились, — заметила она, с улыбкой оглядывая современный офис, где команда на вид уж очень молодых и беспокойных сотрудников была занята мыслями о светлом будущем — или чем там еще занимаются в подобных местах, — совсем не то, с чего вы начинали.

— О да! — Виджей сел напротив нее и подал ей кружку вкусного ароматного кофе. — Помнишь те совещания допоздна за вашим обеденным столом, когда мы выдумывали планы по захвату мира?

Анна рассмеялась:

— Особенно я помню все те коробки от пиццы, разложенные по всему дому на следующее утро!

— Мы до сих пор организуем такие собрания, — весело признался Рис. — Правда, теперь я заставляю Виджея выбрасывать все коробки.

Виджей косо посмотрел на Риса, затем вновь обратился к Анне:

— Без тебя мы бы не стали теми, кто мы сейчас, Анна.

Анна слегка покраснела:

— Вы имеете в виду, без Спенсера…

Рис подался вперед и облокотился на стол:

— Это да. Но и без тебя тоже.

— Без меня?

— Кажется, ты забываешь, что одна из наших популярных функций — полностью настраиваемый интерфейс — была твоим детищем, — напомнил Виджей.

Анна смущенно взглянула на него. Она и не помнила, что как-то в этом участвовала. Она только и делала, что сидела на краешке стола и складывала циферки да следила за документами.

Виджей чуть усмехнулся, наблюдая смятение Анны:

— Когда мы пришли к тебе поинтересоваться, что ты думаешь о наших шести гениальных и стильных цветовых схемах, ты сказала, что они просто ужасны.

— Ну, это было скорее дело вкуса, чем бизнес-решение, — неуверенно возразила Анна.

— Да, но это заставило нас задуматься над тем, какие разные у людей предпочтения и как мы можем лучше им угодить.

Анна снова пожала плечами. Они оказывали ей больше доверия, чем она того заслуживала, но она не собиралась драматизировать по этому поводу.

Рис подался назад и сделал глоток из своей кружки с кофе:

— Вижу, мы тебя не убедили.

Анна криво улыбнулась и пожала одним плечом.

— Но ты ведь наверняка помнишь, что название — это твоя заслуга? — нашелся он. — «Блоктайм» не был бы «Блоктаймом», если бы не ты.

— Что ж, это, пожалуй, засчитано. Но я всегда думала, что это как-то слишком просто и неоригинально. Никак не пойму, почему вы остановились на этой, а не какой-нибудь другой идее.

Виджей бросил на Риса испепеляющий взгляд:

— Этот тупица хотел назвать его «Авокадо».

Рис вздернул подбородок:

— Ну люблю я авокадо.

За этим замечанием последовала цепочка пререканий: чье название было глупее. Анна заулыбалась — при всей напряженной атмосфере и высокотехнологичности офиса, они оставались все теми же чокнутыми приятелями Спенсера, которые однажды, сидя за обеденным столом в окружении коробок из-под пиццы, решили создать свою компанию.

— Ну так что вы собираетесь делать дальше? — поинтересовалась она, желая сменить тему.

— Брось! Куда интереснее, чем сейчас занимаешься ты, — повернулся к ней Виджей.

— Я? — Анна вопросительно оглядела собеседников.

— Нам нравится твоя идея, — кивнул Рис. — Нам кажется, что из нее может что-нибудь выйти, особенно если удастся установить связи с какой-нибудь благотворительной или некоммерческой организацией, которая поддерживает скорбящих. Это еще только начало, но мы прощупаем почву, посмотрим, есть ли интерес или что-то в этом роде.

— О, — просияла Анна, — я так рада, что вы решили за это взяться. Возможность с кем-то поговорить в некотором смысле спасла мне жизнь, ну или, по крайней мере, направила ее в более здравое русло.

— Хорошо, — сказал Виджей. — А нам приятно видеть, что у тебя все в порядке. Но я не просто так спрашивал, чем ты теперь занимаешься. Где ты работаешь?

— Оу, — слегка смутилась Анна, но поведала им о «Сантехнике и отоплении Сандриджа», прелестях счет-фактур на краны и обрезы трубопроводов, которые она все еще не научилась как следует различать. — Думаю, я готова двигаться вперед, — добавила она.

— Правильно! — поддержал Виджей. — Бросай это!

У Риса округлились глаза.

— Я думал, что мы будем мягче.

— Бросать что? — не поняла Анна.

— Бросай эту работу и возвращайся к нам, — объяснил Виджей. При этом было ясно, что он нисколько не шутит.

Сквозь стеклянные стены Анна оглядела окружавшие их офисы. Да, прежний формат компании из трех человек остался в прошлом.

— Я знаю, вы предлагали мне остаться после смерти Спенсера, но теперь вы выросли! Я даже представить не могу, как управляться с бухгалтерией таких масштабов.

— Да забудь ты про бухгалтерию! — оборвал ее Виджей. — У тебя есть доля Спенсера. Технически — ты наш партнер. Заступай в правление, займись чем-нибудь еще, — он скорчил недоверчивую гримасу и добавил: — Можешь управлять офисом, если чувствуешь, что тебе это по плечу.

Анна снова взглянула на команду ярких молодых ребят, жужжащих на просторах офиса за пределами их прозрачного кабинета.

— У вас уже есть кто-нибудь, кто за это отвечает?

Рис видел, куда смотрела Анна, и пренебрежительно махнул рукой в сторону пестрой толпы:

— Ага, но они все креативные и уж очень напоминают нас в те времена, когда все начиналось, — молодые и глупые. Они каждое наше слово ловят, словно это какая-то золотая пыль.

— Они бы и от «Авокадо» были в восторге, — сухо заметил Виджей.

Рис сделал вид, что не слышал его:

— Я просто пытаюсь донести мысль, что нам нужен кто-то, кто, к примеру, скажет, что у нашего приложения не должно быть мудреного названия. Кто-то вроде тебя, Анна.

Анна снова перевела взгляд на них. Она боялась, что расплачется, если они скажут еще хоть слово.

— Вы правда хотите, чтобы я вернулась? Именно я? Несмотря на мое трехлетнее отсутствие?

Парни закивали.

— Мы понимали, почему это трудно, — успокоил ее Виджей. — Нам тоже было непросто, но нужно было не подвести Спенсера, сделать «Блоктайм» успешным ради него, это и заставило нас действовать. Обещай, что ты подумаешь? Потому что ни у кого это приложение не получится лучше.

Должно быть, заметив ужас в глазах Анны, Рис поспешил добавить:

— Речь, конечно, не о технической составляющей, а о душе. «Блоктайм» потому и заработал… — он оглянулся на Виджея, который одобрительно закивал, — что мы все были им увлечены.

— А кто еще скажет, каким должно быть приложение для общения людей, переживающих утрату, как не сам прошедший через подобное, — Виджей кивнул. — Уверен, если мы в это влезем, то наделаем кучу ошибок.

Анна немного помолчала, обдумывая услышанное. Она очень долго избегала встречи с парнями и любого упоминания о «Блоктайме», потому что это возвращало ее мысли к Спенсеру, ко всему, что он сделал и что она потеряла вместе с ним. Но теперь приходило понимание, что ей приятно думать о том, чего они достигли вместе. Это было настоящим откровением.

— Хорошо, — согласилась она, — я над этим подумаю.

Экран мобильного вспыхнул, и на фоне фотографии Анны возникла кнопка ответа на звонок.

— Анна? — поднес он телефон к уху.

— Броуди, — отозвалась она.

И все. Ни слова о том, как прошел ее день, никаких неожиданных вопросов. Броуди нахмурился и выждал еще несколько секунд. На заднем плане слышалась громкая пальба.

— Анна, у вас все в порядке? Что там за шум?

— Салют, — ответила она в легком недоумении. — Сегодня же Ночь Гая Фокса — вы что, забыли?

— Вероятно, да. До ближайших гуляний отсюда миль двадцать.

Анна хмыкнула:

— А тут едва ли забудешь. Гремит почти без перерыва.

И она снова умолкла. Чудно́! Они не созванивались уже несколько дней. В прошлый раз у нее был такой запал и столько мыслей по поводу приложения — вот он и решил, что она занята.

— Что-нибудь стряслось?

— Нет, — спокойно сказала она и тихонько вздохнула. Во вздохе этом не было эмоций. Казалось, она просто пыталась подобрать слова.

— Но я уже несколько недель не решаюсь вам кое-что сказать.

Внутри у Броуди все перевернулось. О боже! Она собиралась сказать, что встреча на Новый год отменяется. У нее появился вариант получше. И тот, с кем его воплотить. Пусть обещаний он не давал и даже знал, что в конце концов все же откажется, ему не хотелось вот так терять эту возможность.

— И что же это? — поинтересовался он, готовясь к худшему.

— Я знаю, кто вы.

Брови его совсем сошлись к переносице.

— А я знаю, кто вы…

— Я имею в виду, что знаю, чем вы занимаетесь — или занимались. Знаю, что ваше полное имя — Броуди Александр Смит.

Точно оглушенный, пару секунд Броуди слышал лишь, как в ушах у него стучала кровь.

— Как… как вам удалось это выяснить? — отпираться не было смысла.

— Габи сказала. Она провела… э-э-э… расследование. Она беспокоилась, что я общаюсь с человеком, которого никогда…

— Ладно, — смягчился Броуди, — я понял.

— Просто… я узнала об этом и не собиралась ничего говорить, но, хоть затея и не моя, мне было не по себе. К тому же, я поняла, что мы, вероятно, скоро увидимся, сможем взглянуть друг другу в глаза. А между нами будет эта… помеха… Секрет. Мне бы этого не хотелось.

Он вздохнул и взглянул на Льюиса, мирно свернувшегося у его ног. Нет. Секреты — это нехорошо. Они все равно что стены. Барьеры.

— Это имеет какое-то значение? — спросил он. — То, что вы выяснили?

— Что вы имеете в виду? — не сообразила Анна.

— Я имею в виду… — он чуть задержал дыхание, чувствуя, что не готов услышать ответ на свой вопрос, — это что-нибудь меняет?

И вот опять она путала ему все карты. Несмотря на все оговорки, он ожидал услышать поспешный отказ — «Ну конечно, это ничего не изменит», — но в трубке молчали. В животе у него все похолодело. Что же именно рассказала ей Габи? И откуда она добыла эту информацию?

— Немного, — мягко ответила она.

Броуди закрыл глаза, пытаясь удерживать ровное дыхание.

В ее голосе послышалась робость. Анна всегда называла себя нерешительной, но такой Броуди слышал ее впервые. Леденящая душу тревога продолжала нарастать.

— Я читала ваши книги.

Ему словно дали под дых, неясно было только, откуда взялась такая реакция. И что с того, что она прочитала?

— Они прекрасны, Броуди… они просто волшебные, и я не только про заклинания. Такая фантазия и глубина! Я не могла оторваться!

Тысяча мыслей и чувств вихрем окутали разум и сердце Броуди. Не в состоянии сосредоточиться, выхватить из них хоть что-то, он все же нашелся:

— Спасибо.

— Почему вы остановились? Перестали писать, я имею в виду.

Бам! Новый удар. Это уже была территория, на которую он заходить вовсе не хотел. Особенно с ней.

— Габи говорила… — она замялась и неуверенно продолжила: — Габи что-то говорила про несчастный случай.

Броуди вздрогнул, резко втянув носом воздух.

— Это из-за него она… ну… умерла.

Голос Броуди обратился в едва различимый хрип:

— Кто?

— Ваша жена.

Как бы ему ни хотелось скрыть от нее эту правду, ее мнение о секретах он принял к сведению. Да и не мог он соврать ей теперь — когда она спросила напрямую.

— Моя жена не мертва, — неторопливо ответил он, — мы разведены.

— О! — удивилась Анна и, чуть понизив голос, уточнила: — Тогда кто?..

Сердце Броуди отзывалось глухими ударами.

В трубке снова раздался ее голос — смущенный, даже слегка сомневающийся:

— Я ведь ничего не путаю? Вы же говорили, что тоже кого-то потеряли?

Броуди пересек комнату и подошел к окну. Он не мог различить даже силуэтов косматых деревьев, окаймляющих его участок. В комнату начала просачиваться тьма, проникая и в него самого.

— Потерял.

На какое-то мгновение все замерло в абсолютном молчании — что у него в кабинете, что на другом конце линии.

— Кого? — прошептала Анна.

— Я…

И его захлестнула волна. Вероломно и беспощадно. Не ища никаких предлогов. Ни покалывания в пальцах, ни тисков. Боже! Девять лет. Он думал, что в каком-то смысле уже прожил это, но факты говорили об обратном: боль все такая же острая и грубая, словно этих лет и не бывало.

Он повернулся и бросился бежать, прекрасно осознавая, как это нелепо — в его-то крошечном захламленном домишке. На пути к выходу он опрокинул лампу, и она с шумом рухнула на пол позади него. Рывком распахнув дверь, он вырвался во двор; морозный ночной воздух замер в ожидании, холодя его лицо и руки.

— Броуди?.. — из прижатого к груди телефона послышался приглушенный голос.

Он попытался было заговорить, будто онемел. Неудивительно — когда не можешь избавиться от ощущения, что внутри все рушится вдребезги. Он швырнул телефон и, пошатываясь, поплелся от него прочь, все меньше контролируя прерывистое дыхание, судорогами пробиравшее все его тело. Вдруг он рухнул на колени и, закрыв лицо руками, разрыдался.

— Спасибо, что согласилась помочь, — поблагодарила Анна, провожая Габи с лестницы прямиком в свою спальню. — В одиночку я бы не справилась.

Габи присела на краешек кровати и немного попружинила на матрасе:

— Не за что. Мне все равно больше нечем заняться…

— Спасибо!

Габи закатила глаза:

— Ну ты же понимаешь, о чем я.

Анна понимала. Она помнила, как еще недавно сама была на ее месте. Помнила ту тоску, как все было в тягость и ничего не имело значения. Она беспокоилась о ней. После расставания с Ли прошло шесть недель, однако подруга все еще не оправилась. Прежняя Габи была яркой, такой жизнерадостной и неутомимой. Нынешняя напоминала Анне полуспущенный мяч. Им обеим не мешало отвлечься от своих хмурых дум.

С последнего разговора с Броуди прошло восемь дней. Все восемь дней — ни слова. Конечно, Анна пробовала звонить. Еще как пробовала. Но Броуди не брал трубку. Всякий раз при мысли об этом Анне становилось тошно.

Она подошла к гардеробу Спенсера и открыла дверцы. Глаза ее, как обычно, упали на ряд аккуратно развешанных рубашек. Так сложилось, что они значили для нее куда больше остальных предметов его гардероба. Почему — загадка, только, утыкаясь лицом ему в плечо и крепко прижимая его к себе, она всегда ощущала дивный аромат чистоты, свежего хлопка и защиты.

Она так и стояла, не выпуская из рук створки шкафа и не шевелясь.

— Я должна это сделать, — сказала она, сосредоточенно глядя на рубашки, — они ему больше не нужны.

— Это правда, — поднявшись с кровати, Габи приблизилась и приобняла ее, — но ты можешь не делать, если не готова.

Анна кивнула:

— Я знаю. Но я слишком долго откладывала. Время пришло, Гэбс. Просто это…

— Сложно, — подсказала Габи.

— Да, — серьезно ответила Анна.

Она выдохнула:

— Но я поняла, что мне нужно освободить место для новых вещей — эмоционально и физически. Даже если я пока не готова встретить нового мужчину, думаю, мне хочется просто обозначить, что я открыта возможности, что когда-нибудь он появится, — что бы это ни значило.

Габи вздохнула:

— Печально, что у вас с Джереми ничего не вышло.

Анна кивнула:

— И мне, но было бы нечестно продолжать морочить ему голову.

Габи замялась:

— Мне не следовало так настаивать на ваших встречах. Теперь я все поняла.

Сердце Анны исполнилось нежностью к подруге. Она крепко обняла и звонко чмокнула Габи в щеку:

— Неправда. Просто, может, немного рано.

Габи улыбнулась ей в ответ, и обе вновь обратились к шкафу.

— Я даже не знаю, с чего начать… Нам нужен план.

Габи поставила руки на пояс:

— И, кажется, он у меня есть… Мы начнем с чего-то одного: костюмов, или ботинок, или курток, или рубашек…

На этом слове лицо Анны, должно быть, приняло какое-то кислое выражение, потому что Габи вдруг умолкла, сглотнула, а затем продолжила:

— Мы начнем с чего-нибудь простого. Достанем все эти вещи, разложим на кровати и рассортируем. Тебе надо сосредоточиться, Анна. Не уходить в прошлое, иначе может стать очень грустно, когда со всем этим будет покончено. Тебе следует решить судьбу каждой вещи.

Анна сморщила лоб и взглянула на Габи:

— Откуда ты этого набралась?

— Когда не спится, я запоем пересматриваю «Хранителей», — призналась она, сверкнув глазами на манер прежней Габи.

Анна рассмеялась и, просканировав содержимое шкафа, решила:

— Давай начнем с обуви.

Так они и сделали. Вытащили все ботинки и кроссовки Спенсера и тщательно — одну за другой — разобрали все пары: какие-то они оставили для благотворительного магазина, а какие-то сложили в черный мешок на выброс. Наконец с сортировкой было покончено, обуви в шкафу больше не осталось. Анна с содроганием выдохнула.

Вот так. Она это сделала. И в этом не было ничего ужасного. Сказать по правде, она испытывала теперь умиротворение и освобождение.

Затем они разбирали штаны — Анна избавилась от всех без исключения. Но, когда дело дошло до верхней одежды и джемперов, кое-что она решила сохранить: огромной вязаный в рыбацком стиле свитер древесно-черного цвета и пару мягких толстовок. Именно эти вещи ей хотелось стащить у Спенсера, когда он был жив. Беря их в руки, она улыбалась, хоть на глаза и наворачивались слезы. А это хороший знак, не так ли? Конечно, радости она не испытывала, но и печали тоже.

Как только все было уложено в мешок и узел на нем затянулся, на руки Анны закапали слезы. Габи подошла, забрала мешок и крепко ее обняла.

— Извини, — с трудом прохрипела Анна.

— Ничего, minha linda, — с чувством отозвалась Габи, погладив ее по спине, — нам не обязательно укладывать мешки в машину сегодня. Хочешь, поставим их обратно в гардероб… Может, тебе нужно время? Привыкнуть, что они упакованы, прежде чем от них избавляться?

Анна шмыгнула носом и, отстранившись, взглянула на Габи:

— Разве так поступают в «Хранителях»?

Габи расхохоталась:

— Не-е-ет! Им бы это очень не понравилось, — голос ее смягчился, — но здесь другое. Ты вправе придумать собственные правила. Можешь делать что угодно.

Анна кивнула и попыталась сделать глубокий вдох, хотя, судя по звуку, это больше напоминало икоту.

— Ладно.

Она прошла к гардеробу и снова заглянула внутрь.

Чуть только ее пальцы пробежали по оставшимся рубашкам Спенсера, в заднем кармане джинсов раздалось жужжание. Вытащив второпях рубашки, она отбросила их на кровать и достала телефон. А вдруг это…

Увы.

Сердце ее упало.

— Броуди? — сухо поинтересовалась Габи. На секунду у Анны мелькнула мысль, что подруга могла ревновать. Упоминая о нем, Анна всякий раз замечала на ее лице этот едва заметный прищур.

— Нет, мама. Спрашивает, во сколько я прилетаю пятнадцатого декабря. Схожу проверю в почте, когда мы закончим.

Анна вновь принялась вытаскивать из гардероба рубашки. Когда все они образовали новую кучу, Габи вдруг спросила:

— Но ведь ты подумала, что это Броуди?

Анна оглянулась на Габи, боровшуюся в этот момент с черным мешком. Та как раз дотащила его обратно к шкафу и бросила на пол.

— Почему ты так говоришь?

— У тебя на лице все написано. Такое выражение у тебя, только если это он.

— Я могу так выглядеть и когда мне пишешь ты, — защищалась Анна. — Откуда тебе знать, ты ведь в это время находишься в другом месте.

— Хорошо, — отрезала Габи.

Она вытащила телефон и шустро напечатала сообщение. Мгновение — и телефон Анны снова динькнул. Она едва сдержала улыбку, увидев пришедшее от Габи: «Докажи».

Анна сделала вид, будто падает в обморок, рухнув на кровать, заваленную одеждой и вешалками. Габи легла рядом, и обе тихо захихикали.

— Какая же ты дурная, — вздохнула Габи.

— Да уж не дурнее тебя, — съерничала Анна и легонько ткнула подругу пальцем в бок.

— Что правда, то правда, — согласилась Габи.

Так они и лежали, глядя в потолок.

— Я беспокоюсь о нем, — наконец призналась Анна. — О Броуди.

Габи приподнялась на локте и взглянула на Анну:

— Почему?

— Когда мы говорили с ним в последний раз, я спросила его про тот несчастный случай, о котором ты как-то упоминала, и он немного вышел из себя.

— Вышел из себя? — задумчиво повторила Габи. — Что ты имеешь в виду? Разозлился? Тронулся?

— Не знаю, — ответила Анна, приподнимаясь на кровати вслед за Габи, — он просто… он замолчал, но я еще его слышала, а потом… ничего. Телефон заглох.

— А он извинился?

— В том-то и дело. Тот разговор был неделю назад. Я писала сообщения, каждый день пыталась звонить, но он не отвечает. Я боюсь, что сунула свой глупый нос куда не надо и все испортила.

— Может, тебе стоит немного отступить? Дать ему побыть одному?

— Почему ты так говоришь?

Габи тяжело вздохнула:

— Опыт подсказывает.

Анна молчала в ожидании объяснений, но Габи лишь повалилась обратно на кровать и вновь принялась разглядывать лампочки на потолке.

— Мне в задницу впивается вешалка от пальто, — пробормотала подруга, — но мне настолько пофиг, что я не собираюсь шевелиться.

Анна снова ткнула Габи в бок. Ей начинал нравиться такой способ выведения ее на разговор.

— Что ты подразумеваешь под этим «опыт подсказывает»?

— Отчасти то, что теперь я осознаю, что порой слишком на тебя давила…

Анна стиснула ее руку.

— Отчасти то, что… — Габи наморщилась, — что я позвонила Ли.

Резким рывком Анна села и изумленно уставилась на подругу:

— Ты позвонила Ли?

Габи набрала в грудь побольше воздуха и снова открыла глаза. Она кивнула:

— Мне было так паршиво. Он не ответил, а потом… — она отвела глаза, заливаясь краской, — я позвонила снова.

Анна моргнула. Потрясенная, она не могла подобрать слов.

— Но мне кажется, он сменил номер… потому что в следующий раз тот просто не работал, — губы Габи дрогнули. — Просто я так по нему скучаю, Анна. Я не хотела… — остальные слова различить не удалось, потому что Габи закрыла лицо руками и разрыдалась.

Анна придвинулась поближе и обняла ее.

— Я знаю, — утешала она, гладя подругу по волосам, — знаю…

Немного поплакав, Габи наконец взяла себя в руки, утерла слезы. Приняв от Анны упаковку салфеток, она, звонко протрубив, словно слон, прочистила нос и взглянула на Анну.

— Думаешь, он сменил номер из-за тебя? — спросила Анна.

— Он все говорил, что хочет обновлений, — дернула плечами Габи, — и его контракт как раз скоро истекал. Возможно, он завел себе новый телефон с новым номером. А может, он просто не хотел… — она сглотнула, — больше со мной разговаривать.

Анна приобняла Габи и притянула к себе:

— Да какая разница, почему он так поступил? Он вовсе тебе и не нужен. Ты заслуживаешь лучшего.

— Я знаю… на самом деле мне нужен не Ли. А просто кто-нибудь, чтобы не чувствовать себя такой… — Габи снова всхлипнула.

— Такой одинокой?

Габи кивнула, утирая нос.

— Понимаю.

Габи погладила ее по руке:

— Как никто другой. И вроде я отлично осознаю, что должна двигаться дальше, но мое сердце осталось с ним — хочется мне того или нет.

— Как и мое. Ты просто пока еще не оправилась. Так и бывает. Дай себе время все это пережить.

— Как и ты.

Анна сухо усмехнулась:

— Это я и пытаюсь делать.

— Ты изменилась за этот год, — закивала Габи. — Ты можешь не замечать, но я все вижу. Поэтому тебе и следует оставить Броуди в покое. Ты ведь сама говоришь, что с такими вещами нельзя торопиться.

Анна немного отстранилась и взглянула на Габи:

— Я и не думала, что так с ним поступаю. Я считала, что веду себя, как и подобает заботливому другу, — она вытащила одну салфетку из пачки в руках Габи, чувствуя, что и у нее к горлу подступают слезы. — Я беспокоюсь о нем, Гэбс. Я знаю, ты думаешь, что это нелепо, ведь мы с ним ни разу не встречались.

— Я не думаю, что это нелепо.

Анна удивленно взглянула на Габи. Это было что-то новенькое…

— Если ты находишь кого-то, кто делает тебя счастливее — хоть на одну минуту, — это уже не нелепо, а необыкновенно, — икнув, рассмеялась Габи. — Не дашь мне его номерок? Мне бы не помешало немного мужской заботы и ласки.

Смех Анны прозвучал вполне естественно, однако ее удивило внезапно возникшее в ней собственническое чувство по отношению к Броуди.

— Так ты считаешь, мне стоит перестать пытаться с ним связаться? — тихо спросила она, аккуратно направляя разговор в другое русло.

Габи кивнула:

— Да, ненадолго. Посмотришь, что из этого выйдет.

Анна тяжело вздохнула:

— А что, если не выйдет ничего?

Габи пожала плечами:

— Ты не можешь заставить людей делать то, чего они не хотят или к чему не готовы. Теперь я это знаю.

Анна подползла к Габи и чмокнула ее в щеку.

— Я тебя люблю, — улыбнулась она.

Габи закатила глаза, но улыбнулась в ответ:

— Иначе невозможно. А теперь… — она решительно села и оглядела месиво из рубашек, на которых они разлеглись, — что ты собираешься делать со всем этим бардаком?

— У меня есть план, — ответила Анна.

Габи встала и, протянув Анне руки, помогла ей подняться:

— Какой же?

Анна оглядела разваленные по всей комнате вещи и мусорные мешки.

— Как ты и сказала, в этом деле нельзя уходить в прошлое. Я за то, чтобы пока все оставить как есть и открыть бутылочку чего-нибудь холодного, бодрящего и алкогольного.

— А вот это уже план, который я поддержу, — отозвалась Габи.

Анна поджидала лифт в многоэтажном здании автопарковки. Стоял ноябрь, и в преддверии Рождества торговый центр в основном работал до девяти. Поездка в Канаду приближалась, и Анна решила подготовиться к ней заранее. Наблюдая, как уменьшаются значения на дисплее лифта, она вдруг услышала, как зазвонил ее телефон. Едва вытащив его из сумки, она тут же выронила его обратно, увидев на экране имя контакта.

Вот черт! Он словно скользнул на самое дно. Она судорожно шарила по сумке, мысленно молясь, чтобы успеть ответить, пока не включился автоответчик. Наконец ее непослушные, окоченевшие пальцы схватили его. В следующую секунду телефон был у ее уха.

— Броуди? — произнесла она, затаив дыхание.

— Анна, — послышался звук его голоса… другой… недобрый, — нам надо поговорить.

— Я знаю, — ответила она в тот самый момент, когда, тихонько звякнув, лифт распахнул перед ней свои двери. Вот уже неделя и шесть дней, как им надо было поговорить. Счастье, что Габи оказалась права и он сам смог это осознать.

Она втиснулась в лифт, и без того полный людей, с громоздкими пакетами покупок.

— Броуди… у вас все в порядке?

Дверь лифта медленно закрылась. Броуди что-то ответил, но по звуку казалось, что он был где-то под водой, и сигнал постоянно прерывался. Чертов лифт!

— Я вас не слышу! — постаралась произнести она как можно четче, при этом не повышая голоса, и внезапно ощутила, как все уши в этом замкнутом пространстве сосредоточились на их разговоре.

В ответ послышалась какая-то неразборчивая дребедень.

— Никуда… просто никуда не уходите. Хорошо? — сказала она громче, уже не заботясь о лишних слушателях. Пусть развлекаются. — Я перезвоню через минуту, обещаю. Только, пожалуйста, пожалуйста, возьмите трубку.

Стоило дверям лифта открыться, как она быстро набрала его номер, а через несколько секунд уже шагала по парковке к своей машине, плотно прижимая трубку к уху. Почему же так долго? Телефон определенно был у него в руке, когда он ей позвонил, а ведь разговор состоялся меньше минуты назад.

Казалось, прошла целая вечность. Вот она уже добралась до своей машины, открыла ее, скользнула на водительское сиденье и захлопнула дверцу свободной рукой, обрывая шум остальных машин и жужжание вентиляционных установок магазинов, что находились под парковкой.

Она терпеливо гипнотизировала взглядом стоящий напротив бетонный столб, и наконец он ответил:

— Я хочу рассказать вам об одном дне моей жизни, о том, что произошло больше девяти лет назад, — начал он. — Я знаю, что у вас возникнут вопросы, Анна, — как и всегда, — но мне будет очень приятно, если прежде вы позволите мне закончить мою историю.

— Хорошо, — тихо согласилась Анна, ощутив, как пульс начал выбивать барабанную дробь. Разговор был серьезный. По-настоящему серьезный. За бетонным столбом сгустилось темное, непроницаемое небо.

Броуди выдохнул:

— В тот день мы отправились с моей бывшей женой Катри — она финка — в дом моих родителей в Озерном крае. Они переехали туда за пять лет до этого. А мы тогда жили в Лондоне, в Ричмонде…

«Не так уж и далеко», — подумала Анна. Было странно осознавать, что когда-то в прошлом Броуди жил менее чем в двадцати милях отсюда, — почти невероятно.

— Ехали долго — ситуацию осложняла авария на трассе М6, — в результате дорога заняла у нас порядка семи часов, — он на мгновение замолк, словно настраивался. — С нами в машине была наша двухлетняя дочка, Лена.

«У Броуди была дочь?»

В голове не укладывалось. Как можно было столько общаться с ним и даже не подозревать об этом? Но размышлять над этим времени не было — Броуди продолжал рассказ своим ровным, как у диктора, голосом.

— У Катри случались мигрени, и в тот раз из-за пробки она тоже почувствовала себя дурно, поэтому, как только мы приехали, пошла прилечь. Родители жили в крошечной деревушке. Не в такой глуши, как я теперь, но очень похожей. Сейчас дом уже продан, но одной из причин его покупки был сад с каменной оградой. Задняя дверь дома вела во внутренний дворик с выходом на лужайку, которая постепенно спускалась к большому пруду — футов тридцать поперек. В тот день было особенно красиво, — задумчиво добавил он, — все в весеннем цвету.

Его мастерство рассказчика без труда позволило Анне представить эту картину: вьющиеся розовые кусты, аккуратно подстриженная трава, яркая и свежая листва.

— Мама, как обычно, поставила чайник и сказала, что после стольких часов, проведенных в машине, неплохо бы побыть на свежем воздухе. Я вынес Лену и сел на широкую скамью за дубовым столом во дворе. Она недолго побыла у меня на коленях и вскоре начала вертеться. На спинке стула в конце стола она увидела божью коровку и отправилась к ней, чтобы хорошенько рассмотреть.

Он ненадолго умолк. Анна чувствовала, как он растворяется в воспоминаниях, впуская их в свое сознание.

— Она была в восторге. Приблизилась, едва не касаясь букашки носом, и стала наблюдать, как та ползает. Бедняжка едва успела улететь, прежде чем Лене вздумалось ее поймать. Только она исчезла, как дочка запрыгала вокруг стола, что-то тихонько напевая. Она всегда так делала — просто выдумывала слова на ходу, и это было самым прекрасным и чистым проявлением творчества, какое я встречал. Ее пение погрузило меня в мысли о Пипе, главной героине повести. Я думал о том, как она потеряла то, что было у Лены, в своих приключениях и испытаниях, как раньше срока ей пришлось повзрослеть, оставив позади свое детство.

Я собирался взяться за последнюю книгу, но все топтался на месте, размышляя над развитием персонажа, над тем, какой она станет в конце своего пути. Слушая, как Лена распевает про улетевшую божью коровку, я понял, что не могу оставить ее такой отчаянно независимой, этакой маленькой взрослой. Я вдруг осознал, что мне нужно как-нибудь вернуть ее в то беззаботное детство, что она потеряла. Она должна была стать просто девочкой. Просто наслаждаться жизнью.

Я совсем увлекся своими мыслями и вдруг понял, что пение прекратилось. Лены больше нигде не было слышно.

Броуди остановился. До Анны донеслись несколько прерывистых вдохов, но она сдержала свое обещание. Не стала перебивать.

— Я встал и огляделся вокруг, ожидая увидеть, что она просто склонилась над каким-нибудь цветком или спряталась под столом, но ее нигде не было. Я позвал ее и пошел по лужайке, ища глазами ее красную футболку, отлично выделявшуюся на фоне зелени, но вокруг были одни цветы, трава, кустарники… и пруд, — почти шепотом добавил он.

Анна зажала рот рукой. Ей захотелось бросить телефон и убежать, но она заставила себя остаться. Она была нужна Броуди. Ему просто необходимо, чтобы она его выслушала. О, Анна, будь осторожна со своими желаниями…

Броуди продолжал, голос его стал совсем глухим:

— Пруд был затянут трясиной, по цвету ничем не отличавшейся от зелени лужайки, и двухлетняя девочка могла попросту принять ее за ту же траву. Я пустился бежать и, оказавшись у самого пруда, обнаружил в трясине небольшую брешь и расходившуюся по воде рябь…

Анна заплакала, старательно сдерживаясь, чтобы Броуди не услышал.

— Я начал вслепую рыскать в воде руками, но уже у самого берега глубина была фута три-четыре, а к середине только увеличивалась. Я не смог найти ее, Анна. Я не смог ее найти… вовремя…

Анна сглотнула. Она выждала какое-то время. Нужно было убедиться, что Броуди рассказал все, что хотел. Она понимала, что ответ очевиден, но спросить необходимо. После стольких месяцев тайн она должна была знать наверняка.

— Вы достали ее?

Он прокашлялся и выждал пару секунд, прежде чем ответить.

— Да. Моя мама как раз вышла с чайным подносом, когда я достал Лену из пруда и уложил на траву. Она выронила поднос и побежала в дом звонить спасателям. Но до ближайшего города было по меньшей мере двадцать пять минут езды, и, судя по их лицам, когда они наконец прибыли, надежды уже не было. Как я ни старался делать искусственное дыхание.

Он замолчал. Анна опустошенно уставилась в пустой небосвод, простиравшийся за бетонными столбами парковки. Потрясение ледяными цепями сковало ее горло, не давая издать ни звука. Когда она изливала ему свою душу, Броуди всегда умел подобрать верные слова, а вот она теперь не могла вымолвить ни слова поддержки. Тоже мне, друг называется.

— А вы знали, что ребенок может утонуть всего за минуту? — вдруг спросил он.

Если бы Анна и была способна отвечать, то все равно не стала бы. В ту минуту он, кажется, и сам не понимал, что говорит, поэтому не ждал от нее реакции.

— И что в какой-то момент, даже если они еще живы, их тело отключается, из-за чего искусственное дыхание становится почти бессмысленным?

— О, Броуди, — наконец сумела прохрипеть она, — мне так жаль!

— Сначала мы все словно оцепенели от горя. Вам известно, как это бывает…

Анна закивала, сдерживая подступающие рыдания. Понимая, что телефон кивки не передает, она все же считала нужным выразить свое согласие, надеясь, что он сможет его почувствовать.

— Но спустя несколько месяцев оцепенение прошло и меня охватила злость. Я обвинял своих родителей — за то, что у них вообще был этот пруд, за то, что они никак его не огородили. Да, я понимал, что им, возможно, это и в голову не приходило, ведь это была их первая внучка, но тем не менее. Я наговорил им ужасных вещей, Анна. Я порвал с ними всяческие контакты, отказывался с ними общаться. Обвинять их было настоящей подлостью, но я был упрямым эгоистом. Что еще мне оставалось делать? Мне нужно было найти виновного. Но я не желал замечать того, кто был виновен на самом деле.

— Броуди… — мягко выдохнула Анна. Она чувствовала, к чему он клонит.

— Это была моя вина.

Вот оно. Он произнес это. Как бы ей хотелось прикоснуться к нему.

— Я не должен был витать в своем воображаемом мире. Не должен был отпускать ее, когда она начала уворачиваться. Мне следовало быть быстрее… внимательнее…

— О, Броуди… — вздохнула Анна вновь, — вы ведь знаете, что это не так.

— Нет, — огрызнулся он, — и я не единственный, кто так считает.

— Ваша жена тоже вас обвиняла? Поэтому вы расстались?

— Поначалу, — ответил Броуди, — пока я еще обвинял родителей, но потом она смягчилась, сказала, что это был просто несчастный случай. Она хотела вместе пройти через это, разделить нашу печаль, но я не смог. Я словно выстроил вокруг себя стену. Я не пускал ее. И вообще никого. Это было единственное, что не давало мне сломаться, понимаете, единственное, что позволяло сохранять рассудок.

— Я знаю, — мягко ответила Анна.

Она не выстраивала стен, но у нее был свой защитный механизм — ее оцепенение, ее отказ от взаимодействия с миром. Она шмыгнула носом и всхлипнула. Накопившиеся чувства с шумом рвались наружу. Вот тебе и не выдала себя Броуди.

— Не плачьте, Анна, — сказал он с такой теплотой в голосе, что слезы только сильнее хлынули из ее глаз, — я этого не заслуживаю.

Она вытащила из бардачка салфетку, высморкалась и взяла себя в руки. Помимо щемящей печали, слова его пробудили в ней и другое, огненное, чувство. Теперь она тоже на него разозлилась:

— После смерти Спенсера я без конца задавалась вопросами, прокручивала все детали и ходы, словно его смерть была партией в шахматы, которую я выиграла бы, если бы расставила все фигуры по своим местам. Что, если бы водитель не был пьян? Или хотя бы не настолько? Что, если бы мне не захотелось ничего в том магазине или я не стала бы окликать Спенсера, чтобы он прихватил еще молока? Ведь тогда он бы вышел на тридцать секунд раньше. А что, если бы он переходил дорогу в другом месте? Но в конце концов я пришла к выводу, что эту игру мне не выиграть. Меня всегда будут ждать шах и мат, потому что это был несчастный случай. С Леной произошло то же самое.

Он недоверчиво вздохнул, но Анна не собиралась сдаваться:

— В большинстве несчастных случаев все зависит от многих факторов — как, например, это вышло у меня. Переплетение нескольких обстоятельств, какие-то нелепые мелочи. Сами по себе они бы не имели никакого значения, но, обрушившись все разом, сложились в этакий идеальный шторм. Или вы хотите сказать, что я виновата в смерти Спенсера, потому что могла повлиять на одно из условий?

— Конечно нет!

— Так почему же вы не хотите признать того же и для себя? Если бы не пробка на шоссе, вы бы не приехали таким уставшим. Если бы ваша жена не почувствовала себя дурно, тогда вы бы не один вышли с дочерью на улицу. Понимаете?

— Это не то же самое!

Анна закрыла глаза и мысленно взвыла от такого немыслимого упрямства. Она не собиралась продолжать этот спор — только не сейчас, не сегодня.

— Хорошо… пусть даже это была ваша вина, пусть даже вы могли бы это предотвратить, что с того? Вы будете корить себя вечно? Чем это поможет? Станет ли хоть кому-то — да хоть тем, кого мы потеряли, — от этого лучше? Станут ли они от этого живее? — осипшим голосом добавила она.

Броуди не отвечал. Кажется, она все-таки задела его за живое.

— Вы должны найти способ себя простить, Броуди.

В его голосе послышался сарказм:

— Вы имеете в виду, что я должен быть к себе добрее?

— Да, — просто ответила она.

— Я не могу, — ответил он с таким напряжением, что у нее защемило сердце.

— Не можете или не хотите? — мягко уколола она.

Ответа не последовало.

Наступил последний ноябрьский день. Ранние рассветные лучи дивно подсвечивали вересковые заросли. В то утро Броуди проснулся с острым желанием отправиться на длительную прогулку. Привычный путь по долинам и косогорам в окрестностях коттеджа его сегодня не привлекал. Он запрыгнул в свой «лендровер» и, преодолев восемь миль на восток, добрался до Хейтора — грубого гранитного выступа на одной из самых высоких точек Дартмура. Впереди его ждал новый маршрут, новое испытание.

Поставив машину на парковку центра для посетителей, Броуди помедлил пару секунд, любуясь холмом, и с Льюисом на привязи двинулся в путь.

Отправляясь на прогулки или пробежки, Броуди никогда не слушал музыку — предпочитал не затуманивать ни один из органов чувств, всецело внимая окружающему миру. Когда требовалось над чем-нибудь поразмыслить, тишина позволяла его сознанию создавать свой собственный фон.

А сейчас, по прошествии почти двух недель после разговора с Анной о Лене подумать нужно было о многом — хорошем и плохом. Той ночью ему приснилась пара кошмаров — из тех, что мучили его все годы после смерти Лены. Но вот уже больше недели они не давали о себе знать. Так непривычно, но это вселило в него оптимизм.

Быть может, это было связано с тем, что Ибрагим отметил в нем небольшой прогресс. После недель и месяцев тщательной работы по снижению чувствительности, по приучению тела и разума Броуди к тому, что город состоит из обычных людей, не представляющих угрозы, они наконец начали ему подчиняться. Не так давно у него получилось совершить полноценный поход за покупками в супермаркет в Тотнесе. Не в час пик — субботним вечером, но все же. К своему стандартному набору продуктов он добавил лемонграсс, кокосовое молоко и жасминовый рис и, улыбнувшись женщине на кассе, отправился домой готовить тайское зеленое карри. За ужином он никак не мог отделаться от мыслей об Анне — ему хотелось разделить с ней не только ужин, но и свою победу.

В тот вечер он почувствовал себя настолько всемогущим, что позвонил ей и объявил, что готов встретиться с ней в Лондоне в новогоднюю ночь. Он было подумал, не предложить ли перенести встречу куда-нибудь, где не так людно, где будет спокойнее, но не стал. Он еще не был готов рассказывать ей о своей агорафобии, боясь, что она потребует объяснений. Узнай Анна о его недуге, она могла и вовсе отменить встречу, а этого ему хотелось меньше всего.

Он обязательно ей расскажет. Может, после того, как в полночь отзвонит Биг-Бен. К тому моменту все его демоны уж точно будут повержены. Ничто в мире не могло помешать ему взобраться на семьдесят второй этаж «Осколка» и встретиться с Анной, пообщаться лично, с глазу на глаз. Ничто и никто.

Броуди добрался до вершины Хейтора и остановился, поставив руки на пояс. Дикая трава, укрывавшая подступы к вершине, чуть поблескивала от инея, а здесь землю запорошило настоящим снегом. Броуди обернулся и взглянул на расположенную внизу деревеньку. Возвращаться он еще не собирался и просто побрел вперед.

Пока он шел, то размышлял уже не о выдуманных персонажах или сказках про чужедальние земли, а о своей собственной истории, произошедшей с ним в этот год. Январь он начал в том же мрачном и суровом заточении, где провел последние девять лет. Однако теперь его там не было. Со склона холма перед ним простирались мили сельской местности, и он чувствовал, что на душе стало легче.

И, конечно, он понимал, что впереди еще большой путь и пройти предстоит немало, но сейчас он впервые за долгие годы видел, что двери его темницы широко распахнуты. Оставалось лишь сделать шаг и выйти.

Окрыленный непривычным чувством легкости, он набрел на небольшой каменистый выступ и, взобравшись на него, заорал что было сил — так, чтобы весь мир услышал. Сначала из него выходил просто звук, но затем в голове начали рождаться целые фразы: «Я выбрался из темницы! — вопил он. — Я свобо-о-оде-е-ен…»

И еще: «Я люблю ее», — подхватил ветер его голос. Он вслушался в эти слова, взвесил и переосмыслил их суть, чувствуя, как уверенность в них пропитывает его от макушки до пят. Затем повернулся на восток, к солнцу — к Лондону — и прокричал: «Я люблю тебя, Анна Барри!» Льюис залаял и как волчок завертелся у него под ногами.

Было приятно произнести все вслух, хоть он и не отдавал себе отчет в том, почему это было столь важно. Но ему показалось правильным не держать больше эти слова заложниками собственных мыслей и сердца. Он представил, как они белым голубем, выпущенным над вересковыми пустошами, взвиваются, подхваченные теплыми потоками воздуха, и исчезают за горизонтом. Он постоял еще несколько минут, вглядываясь в небесную даль, тяжело вздохнул и стал спускаться со скалы. Внезапно им овладело чувство голода.

— Думаю, пора чего-нибудь зажарить, — обратился он к Льюису на обратном пути к «лендроверу», и пес одобрительно тявкнул в ответ.

Однако подсознание его, казалось, еще не высказалось до конца. Пробираясь сквозь заросли утесника и прыгая через торфянистые ручейки, он слышал в своей голове тихий голосок. Тот, что молчал уже несколько лет.

«А как же я? — шептал он. — Ты и меня оставил во мраке».

Пипа.

Однажды он так ясно услышал разговор этой девочки, что она показалась ему настоящей. До того как он выдумал Пипу, у него уже было написано несколько книг, но она определенно стала его любимым героем: маленькая и вдумчивая, смелая и находчивая. Как-то раз она просто возникла в его воображении готовым персонажем — озорными короткими светлыми локонами и решительным взглядом ясных голубых глаз. Временами он воспринимал ее как вторую дочь.

Сходство между ней и Леной, когда та появилась в их жизни, одновременно тревожило и восторгало: словно ему было дано заранее узнать свое дитя, то, какой ей суждено стать. Долгое время он не позволял себе вспоминать о Пипе, теперь же решился, мысленно рисуя себе то выражение, с каким она взглянула бы на него, напоминая, в каком непростом положении оказалась.

«Прости, крошка, — безмолвно обратился он к ней. — Кажется, я совсем забросил тебя в этой Долине теней? Я не хотел. Она должна была стать лишь временным привалом, но потом… я просто никак не мог придумать, как тебя оттуда вызволить. Не знал, как нам с тобой помочь».

Пипа склонила голову набок и приподняла бровку: «Как думаешь, ты бы мог попробовать?»

Броуди задумался, сворачивая от холма к автостоянке.

«Может быть».

Может быть, он бы и мог.

За последние несколько месяцев он умудрился сделать столько такого, чего, ему казалось, он никогда уже не сделает снова. Может быть, в его жизни еще оставалось место для чего-нибудь невозможного.

Пятнадцатого декабря сразу после обеда рейс Анны приземлился в аэропорту Галифакса. Находиться на ногах с шести утра, а до этого три часа пролежать без сна в постели довольно непросто, поэтому, когда она наконец забрала свой чемодан и кое-как дотащила его до зоны прибытия, ей понадобилась пара секунд, чтобы заметить отца. Он уже ждал ее.

— Папа! — воскликнула она и чуть не сорвалась ему навстречу, бросив свой багаж, но охрана аэропорта наверняка бы этого не одобрила, равно как и вереница сонно плетущихся за ней пассажиров. Она заставила себя успокоиться и дождаться, когда, прокатив чемодан через все барьеры, сможет поприветствовать его как следует. Он с улыбкой наблюдал, как она проделывает этот короткий путь, и, едва она подошла, сгреб ее в крепкие, молчаливые мужские объятия. О, как было здорово его увидеть!

— А где мама? — чмокнув его в щеку, поинтересовалась она.

— Ну ты же ее знаешь, — улыбнулся он. — Готовит… хлопочет… Надеюсь, ты перед прилетом хотя бы месяц ничего не ела, потому что, пока ты здесь, она мечтает тебя откормить, — он оглядел ее с головы до ног. — Ты хорошо выглядишь.

Анна улыбнулась в ответ. С ранних лет она точно знала, что у папы не было привычки пустословить, а потому, когда он делал подобные, казалось бы, дежурные замечания, она понимала, что их не стоит недооценивать. Он действительно имел это в виду.

— Спасибо, — отозвалась она, кивая в ответ на его безмолвное предложение забрать багаж, — я и чувствую себя хорошо.

Мама, естественно, готовила (и хлопотала), когда они добрались до их славного обшитого вагонкой домика в Честере, всего в часе езды от аэропорта. Выбив из Анны весь дух своими объятиями и проинструктировав ее отца разместить багаж в свободной комнате, она усадила Анну за кухонный стол и принялась поить ее чаем и потчевать лимонным пирогом, попутно посвящая в последние новости и планы на Рождество.

— А что там Барри? — спросила мама, помогая Анне положить второй кусок пирога. — Ты виделась с кем-нибудь из них в последнее время?

— О, а вот это самое забавное, — с трудом проговорила Анна, так как ее рот был набит маминым лимонным пирогом, таким липким и невозможно вкусным. — Пару дней назад у меня на пороге возник Ричард.

— Вот как? И что же ему было нужно? — мама Анны скрестила руки на груди. — Удивительно, что эта женщина позволила ему выйти из дома! Такое впечатление, что без ее разрешения он и шагу не ступит. Элементарный подкаблучник… Не понимаю, как он это терпит.

С тех пор как Анна поведала маме об инциденте на вечеринке Терезы, Гейл превратилась в «эту женщину». Не передать словами, как Анна была благодарна маме за эту непоколебимую преданность. Тем временем в кухню вернулся папа и на слове «подкаблучник» заговорщически подмигнул Анне, отчего та чуть не подавилась со смеху.

— Так что сказал Ричард? — спросил он, успев стянуть кусок пирога прежде, чем получил по рукам от мамы. Ему следовало следить за холестерином.

— Звучало немного нелепо, но в целом он хотел сказать, что они соскучились по мне.

— Они? — брови мамы изумленно изогнулись.

— Вот и я удивилась. Я спросила, почему, если уж оба они соскучились, на пороге стоит только он один.

— Анна! Ты ведь не держала его на пороге?

Анна закатила глаза — как подросток:

— Нет, мам. Я пригласила его войти, налила чашку чая — все хорошо, твоя репутация как родителя благовоспитанной дочери остается непоколебимой.

— Хорошо, — одобрила она.

Папа Анны отвернулся, скрывая улыбку.

— Он сообщил, что ему известно о высказываниях Гейл на вечеринке, — Тереза рассказала все Скотту, а Скотт — своему отцу, — и он хочет, чтобы я знала, что он с ней не согласен и дал ей это понять.

— Вау! — воскликнула мама. — И он все еще жив?

Анна хихикнула:

— При мне еще был. Он надеется, мы сможем — как же он сказал? — оставить все в прошлом.

— А ты что?

— Я сказала, что мне тоже его не хватает, не хватает единения с семьей Барри. Это правда. Но я также сказала, что не могу вернуться просто так, делая вид, что ничего не случилось, что не готова, как обычно, просто замять это все и пресмыкаться перед Гейл. Его это не порадовало, но, думаю, он понял.

— Умница, — похвалила мама. — Ты была чересчур снисходительна к этой женщине. Ну… а дальше что?

— Не знаю, — вздохнула Анна, глядя в окно на растущие через дорогу сосны. — Думаю, разберусь, как приеду. А по части работы… я решила принять предложение Виджея и Риса вернуться в «Блоктайм». Это тоже придется решать по ходу дела, но я в восторге. Я никогда не считала себя творческим человеком, особенно в сравнении со Спенсером, но ребята убедили меня, что творческим можно быть по-разному. И мне не терпится выяснить, как это сработает у меня.

Папа подошел и чмокнул ее в макушку:

— Думаю, у тебя все получится великолепно, Анна!

У мамы засверкали глаза.

— Я так рада!

— Спасибо, что подтолкнула меня в верном направлении, мам!

— Я ведь на тебя не давила? — забеспокоилась мама.

— Нет, — улыбнулась Анна. Технически нет. Папа снова подмигнул.

К счастью, в преддверии Рождества маме Анны удалось выгадать несколько дней выходных, и Анна, истосковавшаяся по родителям, смогла насладиться их компанией, знакомясь с полюбившимися им в округе уголками, открывая места для душевных семейных прогулок и обеденных посиделок, читая книги у камина и объедаясь маминой выпечкой. За этим она и ехала.

Рождественским утром Анна, верная детской привычке, проснулась в пять утра и обнаружила, что Санта-Клаус (в действительности, конечно, ее отец) оставил у изножья кровати расписной мешочек с подарками. Уняв возникший поначалу порыв броситься, как в былые времена, в спальню родителей и попрыгать у них на кровати, она стала ждать, когда они проснутся. Скоротать время помогло поедание шоколадного апельсина, найденного в недрах мешочка, и чтение журнала.

Не изменяя семейной традиции, завтракали они на кухне бутербродами с беконом и запивали их чаем из огромного чайника, а затем отправились в гостиную обмениваться подарками.

Анна уселась на скамеечку для ног, потягивая чай из своей большой кружки. Мама протянула ей здоровенную коробку в красной с серебром оберточной бумаге.

— Счастливого Рождества, дорогая! — поздравила она.

Анна удивленно изогнула брови. Это был настоящий сюрприз.

Она бережно развернула бумагу, обнажив дорогой картон коробки, и сняла с нее крышку:

— О боже мой, мам… пап… он потрясающий!

Внутри лежал коричневый кожаный портфель, элегантный, слегка напоминавший былые школьные ранцы. Она вынула его из упаковки и повесила на плечо. Восхитительно гладкий на ощупь, по цвету напоминавший ей каштан.

Анна встала и, не снимая подарок с плеча, подошла обнять маму с папой.

— Мне очень нравится, — радовалась она, поглаживая свой портфель. — Я искала что-нибудь в этом роде, когда пришла в «Блоктайм», но мне не хотелось обычный твердый портфель или сумку-мессенджер. Как вы узнали?

— Я заметила, как ты на него заглядывалась, когда мы были в торговом центре, — ответила мама, явно очень довольная собой, — и это навело меня на мысль. Что может быть лучше элегантной и очень нестандартной сумки для элегантной и очень нестандартной женщины, готовой встать на новую ступень своей карьеры?

Анна заботливо обняла свой подарок. Ее мать всегда была невероятно хороша в своей работе, просто образец для подражания, и тот факт, что она признавала за Анной похожий потенциал, много для нее значил.

Она сняла портфель с плеча и, пристроив у основания рождественской ели, щелкнула его на телефон. Затем отправила фото Броуди с подписью: «От моих мамы и папы. Я буду настоящей бизнесвумен!»

Несколько минут спустя в кармане ее домашнего халата раздалось жужжание. Достав телефон, она обнаружила ответное сообщение: фото пары уродливых рождественских носков с изображением Рудольфа со светящимся красным носом. «От МОИХ мамы с папой, — гласила подпись. — Теперь буду выглядеть как настоящий кретин!»

Анна громко расхохоталась.

— Что смешного? — поинтересовалась мама.

Анна наклонилась и показала ей фотографию.

— Это от Броуди, — объяснила она и рассказала, как недавно посоветовала ему связаться с его родителями. После долгих лет непростых отношений он колебался, но в конце концов послушал ее, и они пригласили его к себе на Рождество в Кесвик.

— Надеюсь, все будет хорошо, — сказала она, — для него это огромный шаг.

Мама кивнула:

— Кажется, ваше общение идет на пользу не только тебе.

— Я тоже начинаю так думать. Кстати, я уже говорила, что мы собираемся встретиться на Новый год?

— Уже раза два как минимум, — рассмеялась мама. — Ты много говоришь об этом Броуди. Гораздо больше, чем о том приятеле, Джереми.

— Разве? — удивилась Анна. — Я и не замечала.

— А ты не задумывалась о том, что с этой встречей ваши отношения перерастут во что-то большее?

— Мам… ну ты как Габи, ей-богу! Я ведь уже говорила, что воспринимаю его иначе, — она вытащила из-под елки ярко упакованный сверток и, качая головой, протянула его маме.

Рождественский обед мама решила устроить в традиционном английском стиле, так что до прихода узкого круга приглашенных друзей предстояло еще много всего сделать. А потому, покончив с обменом и распаковкой подарков, все трое отправились на кухню.

Анна взялась шинковать лук для маминого любимого блюда — поросенка со свежими каштанами. И как только нож мерно застучал по доске, ее мысли невольно вернулись к тому, что мама сказала о Броуди. С каждым прикосновением лезвия к доске в ней нарастало волнение, знакомый трепет, точного объяснения которому она намеренно решила не искать.

Утро после рождественской ночи встретило Анну самым эффектным убранством. У дома родителей располагался большущий сад — давнишняя мечта папы — с лесными зарослями, и в то утро он весь оказался укрыт пятисантиметровым слоем снега. В отличие от Лондона, этого было недостаточно, чтобы смутить местных жителей и поменять их планы, однако хватило, чтобы превратить весь мир в неумело глазированный рождественский торт.

В дверь ее спальни тихо постучали, и на пороге возникла мама с подносом.

— Я подумала, тебе будет приятно позавтракать в постели, — заметила она, ставя поднос на матрас.

Анна сонно поднялась и села:

— О, мам… не стоило. И это к тому же после всего, что ты вчера переделала.

Мама чуть пожала плечами, наливая чай из заварника:

— Мне нечасто выпадает шанс тебя побаловать, так что позволь им воспользоваться, хорошо?

— Хорошо, — улыбнулась Анна.

Она уселась поудобнее, чтобы насладиться тем, что было на подносе. Мама устроилась в кресле возле окна. Расправившись с завтраком, Анна потянулась и уже приготовилась спустить ноги и ступить на пол.

— А ведь если подумать, я бы так весь день могла проваляться в постели.

— Тогда почему бы тебе этого не сделать? — заметила мама, забирая поднос.

Анна нахмурилась, ступни ее повисли всего в паре сантиметров от ковра.

— Но мы же собирались идти в гости к Барри и Джанет?

— Они наши друзья, а не твои. К тому же у них и так намечается полный дом гостей. У тебя еще будет возможность их повидать перед отъездом домой. Кроме того, у меня такое чувство, что тебе это только пойдет на пользу.

Мама задержала на ней многозначительный взгляд, знакомый Анне еще с юности, и скрылась с подносом за дверью, не дожидаясь возражений. На секунду смутившись, Анна посмотрела на заснеженный сад и решила, что, возможно, будет не так уж и плохо последовать маминому совету.

Когда родители отправились обедать к друзьям, Анна посильнее закуталась в одеяло и стала глядеть в окно, отпустив мысли в свободный полет. Належавшись на боку, она перевернулась на спину и с головой нырнула под одеяло.

Внутри, как и в заснеженном мире снаружи, все было окутано белым спокойствием, но она понимала, что это был уже не тот кокон, что у нее дома. Там она забиралась в кровать, надеясь, что в какой-то момент уйдет в небытие. Но лежа здесь — расслабленно прислушиваясь к собственному дыханию и просто существуя, — она не чувствовала себя мертвой и оцепеневшей. Она ощущала себя живой.

Она ощущала себя Анной.

Кода из кровати все же пришлось вылезти, чтобы сходить в ванну и найти что-нибудь на обед, она решила, что побыть одной и расслабиться это, конечно, хорошо, но в компании — лучше.

Глянув на время, она прикинула, что дома как раз должен быть полдень. Ей подумалось о Броуди. Она взяла телефон и набрала его номер, отчаянно надеясь, чтобы его не забрали ни на какие посиделки с друзьями родителей, как это чуть не случилось с ней. К счастью, он взял трубку.

— С Рождеством! — ее голос звучал восторженно, не столько от праздничного возбуждения, сколько потому, что она была рада его слышать. В ответ Броуди лишь неразборчиво хмыкнул, рассмешив Анну.

— Как дела? — поинтересовалась она. — Вы надели те носки?

В трубке снова хмыкнули.

— В каком-то смысле пришлось их надеть сегодня утром… — он замолчал.

Анна подавила смешок, представив, как он недовольно качает головой, до сих пор не веря в происходящее.

— Впрочем, я приехал заново выстраивать мосты, и в этом плане все идет нормально. Наверное. Несколько неуклюже, что естественно, ведь я очень долго не подпускал их к себе. Я вижу, как им не терпится наверстать упущенное, но в то же время они осторожничают, не желая торопить события.

— Уверена, вы найдете верный путь.

— Да. Да, думаю, найдем. Наконец-то…

Анна улыбнулась:

— Пусть я сейчас и не в том доме, где прошло мое детство, — и даже не в той стране! — приезжая к родителям, я ловлю себя на ощущении, будто возвращаюсь к своей прежней себе в юности. У вас так же?

Броуди усмехнулся:

— Немного. Я сплоховал, попытавшись начать разговор во время обращения королевы, и папа бросил на меня испепеляющий взгляд. А мне даже понравилось, потому что за весь день это был единственный момент, когда я почувствовал, будто мы вернулись в прошлое и снова стали самими собой.

— Смотрите там, — дерзко одернула Анна. — Вы ведь не хотите, чтобы вам запретили пользоваться мобильным?

— Нет уж, — ответил Броуди явно потеплевшим тоном, — так не пойдет.

Анна знала, о чем он говорил… о ком… и от этой мысли сердце ее воспарило, словно гелиевый шарик.

— Да, так точно не пойдет.

Какое-то время оба наслаждались тишиной в компании друг друга.

— Я снова пишу, — прервал молчание Броуди.

От удивления Анна чуть не подпрыгнула на кровати. Вскочив на колени, она запружинила на матрасе:

— Броуди! Это потрясающе! Я так вами горжусь! Что вас подтолкнуло?

Он закашлялся. Анна даже представила, как он, верно, покраснел в эту минуту.

— Я сперва не хотел ничего говорить, на случай, если это окажется просто счастливой случайностью, однако прошло уже несколько недель, а я с трудом могу остановиться. Будто все девять лет я копил в себе эти слова, а теперь плотину прорвало, и они разом хлынули наружу.

Если бы Анна умела, она сейчас же бы перекувырнулась, обрадованная услышанным.

— Над чем вы работаете?

— По правде сказать, мне бы пока не хотелось много об этом распространяться, чтобы не сглазить, но вы будете первой, с кем я поделюсь, когда буду готов.

Анна схватила подушку и крепко прижала к себе.

— О, Броуди! Я так рада! — выдохнула она. — Мне бы так хотелось вас обнять, вы такой молодец!

Какое-то мгновение оба молчали.

— Что ж, через пять дней у вас будет такая возможность.

Пять дней. Ей с трудом в это верилось. Все казалось, что до Нового года еще целая вечность, а теперь еще немного — и он практически наступил.

— Вы точно туда придете? — спросила она, чувствуя, как внутри у нее все перевернулось и по сердцу пробежал легкий трепет, который она решительно игнорировала. Порой при ее упоминаниях об их предстоящей встрече Броуди, казалось, делался несколько напряженным.

— Я приду, — твердо ответил он. — Несмотря ни на что. Я буду ждать вас там, Анна. Можете на это рассчитывать.

Броуди закрыл за собой дверь номера отеля и утомленно привалился к ней спиной. Он сделал это. Он в Лондоне. Это место когда-то было его домом, но теперь, в отличие от скалистой, туманной пустоши, где он проводил большую часть своего времени, казалось совершенно чужим. Так он и стоял, неподвижно прислонившись к двери, с дорожной сумкой в руке — переводил дух.

Наконец он собрался с силами, выпрямился и двинулся вперед по выложенному мрамором холлу — гармонии современных линий и элитной дизайнерской мебели. На изящном консольном столике он заметил стеклянное украшение, к которому даже не мог подобрать правильного названия. Каждый предмет, каждая деталь так и дышала роскошью.

Он чуть не расхохотался, ступив на плюшевое полотно ковра в гостиной. С высоты его номера город, казалось, просматривался до самых окраин. Он простирался за большущими — от пола до самого потолка — окнами, мерцая на фоне эффектных лиловых, серых и розовых переливов заката.

Не будет преувеличением сказать, что ему пришлось немного раскошелиться. Но соображения практичности не шли ни в какое сравнение с желанием побаловать себя. В начале декабря они с Ибрагимом разработали план, как ему пережить этот день легче и без серьезных промахов. В преддверии сегодняшнего вечера он не раз побывал в Тотнесе и Дартмуте, решился даже на поездку в Эксетер. Это было непросто. Временами казалось, что шаг вперед стоил ему двух шагов назад, но он решил, что готов. Он надеялся, что готов. Пусть он, как и прежде, чувствовал себя неуютно, находясь долгое время в окружении толпы, но теперь в его распоряжении был целый арсенал инструментов, помогающих преодолевать это чувство.

Часть плана на сегодняшний вечер заключалась в том, чтобы ограничить количество триггеров, не задерживаясь в людных местах дольше необходимого. А потому, когда он выяснил, что отель есть в самом «Осколке», к тому же с парковкой, то раздумывать долго не стал. Ведь это значило, что ему нужно всего лишь выйти из дома, сесть в машину и доехать до места. Стоимость не имела значения, что было весьма кстати, ведь в канун Нового года выбор невелик. Вот так он и оказался в одном из шикарнейших люксов.

Он был уже в здании. Здесь можно забыть о таксистах и переполненном общественном транспорте, равно как и о стайках восторженных гуляк там, на улице. А почувствуй он приближение панической атаки, они с Анной просто спустятся сюда и скроются от посторонних глаз. Так ему даже удастся убить сразу двух зайцев: он собирался вручить ей подарок. Главное, чтобы ему не изменила решимость.

Теперь меньше семи часов оставалось до момента, когда он наконец встретит ее и они смогут поговорить уже не по телефону, а вживую. Он увидит, как она задумчиво хмурится или как радостно вспыхивают ее глаза. Ее улыбку он представлял тысячи раз, и вот сегодня он узнает, какая она на самом деле, а потому две тысячи фунтов за этот нелепо вычурный номер его нисколько не заботили. Эта возможность стоила каждого пенса.

«Не жди чего-то особенного в эту полночь, парень. Она не Золушка, да и ты уж точно не Прекрасный принц».

Броуди согласно кивнул и шагнул в огромную гостиную своих апартаментов, где обнаружились зона отдыха, накрытый на шестерых обеденный стол и телескоп на треноге. Он повернул направо, в спальню. Усевшись на край роскошно убранной кровати, он уставился в окно на вечеревшее небо и задумался, что делать дальше.

На станции «Лондон-Бридж» Анна, а вместе с ней, казалось, и добрая половина города, вышла из вагона метро. Куда ни глянь — люди делились на группки. Вот ее обогнула одна такая растекшаяся по всему тротуару компания друзей — с шутками и песнями они брели куда-то в направлении городского рынка. Переждав, пока они пройдут, Анна подняла глаза. От одного взгляда на это рвавшееся ввысь стеклянное здание кружилась голова. Она еще не совсем отошла от смены часовых поясов, ведь из Канады домой она вылетела всего два дня назад. С чего бы ей еще так нервничать этим вечером?

Она глянула на часы. Десять сорок. На проверку охраной и очередь к лифтам уйдет какое-то время. Вот и все. Пора внутрь.

Предъявив свой билет мужчине в красной ливрее у двери, она отправилась вверх по лестнице в зону безопасности. Когда с контролем было покончено, она встала в очередь к лифту до тридцать третьего этажа. Все вокруг, празднично разодетые, были охвачены радостным предвкушением. Трудно было не поддаться общему настроению. В какой-то момент Анна даже ощутила, что это возбуждение перекрыло ее тревогу. Впрочем, ни то ни другое не усмиряло беспокойный пульс.

Уши только отложило, а Анна уже стояла в очереди к другому лифту, шедшему до самого верха. Она вышла на шестьдесят восьмом этаже и глубоко вдохнула при виде новой обстановки. Когда забираешься на такую высоту иглообразной конструкции высочайшего здания Европы, квадратных метров вокруг тебя оказывается не так уж много. Широкая полоска пола окружала центральный блок с лестницами и лифтовыми шахтами, и то немногое пространство, что оставалось, было сплошь заполнено людьми. Одни толпились вокруг длинного бара, другие потягивали коктейли и через толщу стекла и металла рассматривали мерцавший под ними город.

Анна направилась к лестницам. Они с Броуди договорились встретиться на самом верху, на смотровой площадке, на открытом воздухе. Застегнув пальто, она глубоко вдохнула и, миновав несколько пролетов вверх, добралась до семьдесят второго этажа.

Людей там тоже хватало, но было уже не так тесно, как там внизу, в тепле. Играла музыка, и приглушенный свет различных оттенков мягко озарял не только гостей, но и большие стеклянные панели, которые, переливаясь всеми цветами радуги, уходили в небо над их головами. Она шагнула вперед и огляделась. Помнится, она заверила его, что ей не нужна его фотография, ведь она уже знала, как он выглядит, но теперь поняла, что полагаться на стародавнее зернистое черно-белое фото с сайта было не лучшим решением, чтобы кого-то узнать.

На глаза ей попались несколько мужчин, которые, казалось, подходили по приметам, но все были в компании подруг или друзей. Глубокий вдох, и Анна двинулась по площадке против часовой стрелки. Несколько мгновений спустя в противоположном углу она заметила одинокую фигуру, рассматривавшую городской пейзаж. И пусть от ближайшей шумной компании его отделяло не больше трех метров, вид у него был отстраненный, замкнутый.

Это был он.

Сердце у нее замерло, но она оставалась на месте, пользуясь возможностью незаметно его поизучать. Он был выше, чем она себе представляла, и шире, хоть при этом и не выглядел грузным. Он ухватился за перила перед собой — не так крепко, как если бы опирался на них, скорее цеплялся. Ей стало легче от осознания, что он тоже мог нервничать.

Он чуть выпрямился, точно услышал какой-то шум или что-то почувствовал, обернулся и огляделся — у Анны перехватило дыхание. Ее он заметил не сразу. Его взгляд скользнул мимо, и Анна отметила, что, осматривая толпу, выглядел он скорее напряженным, чем полным надежд.

Теперь, ясно видя его лицо, она осознала, что он и в самом деле походил на фото с сайта. Старше, не такой подтянутый, но в основном очень похож. Что ж, этого стоило ожидать. Броуди, которого она знала, никогда бы не прибегнул к ретуши.

Так чего же она медлит? Какая глупость. Этого момента она ждала целый год. Всего мгновение — и она будет стоять перед ним, и уж тогда, она точно знала, сразу притянет его к себе и обнимет. А как иначе?

Она сделала шаг ему навстречу. Заметив, должно быть, краем глаза это движение, он повернул голову и взглянул прямо на нее. Их взгляды встретились.

Анна остановилась на мгновение, чтобы перевести дух, на губах застыла улыбка. Трудно описать ощущение, охватившее ее в тот момент, когда они взглянули друг другу в глаза. Это походило на… Казалось, будто…

Она на полном ходу врезалась в кирпичную стену.

Земля начала уходить у нее из-под ног. В попытке сохранить равновесие она выбросила вперед руку, нечаянно схватив за рукав какого-то завсегдатая вечеринок. Мысли путались. Голова плыла. Лишь один человек имел значение в этот момент. Лишь один человек.

Броуди.

Это был Броуди.

Все, что она к нему испытывала, — все чувства, которые она, очевидно, намеренно игнорировала или в толковании которых ошибалась, — вспыхнуло в глубине ее сердца, лишив способности дышать. Такой всплеск эмоций ей доводилось переживать лишь однажды, и она наивно считала себя в безопасности, полагая, что такое бывает всего только раз.

Это был не просто Броуди. Это был ее Броуди.

— Эй, — окликнул ее парень, за которого она ухватилась, — что это вы делаете?

Она резко вскинула голову и взглянула на него. Это был очень хороший вопрос. Она отпустила рукав его костюма и, виновато покачав головой, отступила на шаг назад. А потом Анна сделала единственное, на что была способна.

Она бросилась бежать.

Броуди подоспел к тому самому моменту, когда двери смотровой площадки только открылись для гостей новогодней вечеринки. Он решил, что так будет легче найти тихое место, где можно подождать Анну. Лучше позволить толпе собраться вокруг него, а не протискиваться сквозь нее, прийдя точно к назначенному времени. Он надеялся, что это поможет ему постепенно привыкнуть к этому месту, к растущему числу людей, и оказался прав.

Да, его по-прежнему сильно беспокоили находившиеся позади него люди, которых он не видел. Да, музыка была слишком громкой, а от городских огней щипало глаза. У него имелась собственная шкала паники, и, по его подсчетам, сейчас он находился где-то между шестью и семью. Девятка же была тем рубежом, после которого им стремительно овладевала полномасштабная десятка. Он, вероятно, уже бы достиг верхней планки, но была одна мысль, за которую он цеплялся, когда вокруг бурлило море беспокойства.

Анна.

Она была его якорем.

Казалось, в этом углу смотровой площадки он простоял уже несколько дней, хотя прошло не больше двух часов. Так и есть. Десять пятьдесят девять. Она будет с минуты на минуту. Возможно, она уже здесь.

Сделав глубокий вдох и держась одной рукой за поручень перед собой, он обернулся, оглядывая толпу. Было трудно сосредоточиться. Нараставшая паника размывала силуэты, но он вспомнил о своей технике дыхания на три счета, и фигуры вокруг понемногу начали обретать более четкие очертания.

Какое-то движение справа привлекло его внимание, и, повернувшись, он увидел темно-синюю вспышку под пальто такого же цвета. Сердце его замерло.

Это была она.

Он узнал бы ее где угодно, хоть ориентиром ему и была всего одна фотография. Губы ее дрогнули в улыбке, рука дернулась в приветственном взмахе, как вдруг она, казалось… застыла. Улыбка померкла. И не успел он сообразить, в чем дело, как она сорвалась с места и побежала… обратно к дверям, в которые только что вошла, лишь полы пальто развевались позади нее.

Первый его порыв был броситься за ней. Толкавший его вперед импульс в груди спорил с разумом, который колебался, посылать ли сигнал в ноги. Рука, точно приваренная, сжимала перила. Потребовалась секунда или две, чтобы разжать окоченевшие пальцы и пошевелиться.

В этом море собравшихся она была уже вне досягаемости. Оставался лишь один способ догнать ее. Вариант боязливо продвигаться по периметру площадки, цепляясь одной рукой за стену из стекла и стали, тут бы не сработал.

Он должен был выяснить, что случилось. Он сделал глубокий вдох и, нырнув в массу тел, ринулся вперед, напролом, не заботясь о брошенных вслед неодобрительных взглядах тех, кого он побеспокоил.

Анна исчезла из виду, устремившись вниз по той же лестнице, по которой сюда поднялась, — с табличкой: «Экстренный выход. Только для инвалидов». Он метнулся было следом, но крепкий охранник перекрыл ему путь и ткнул большим пальцем в сторону лестницы в противоположном конце смотровой площадки. Времени спорить не было, поэтому он снова двинулся сквозь толпу и, обогнув центральную секцию, добрался до нужной лестницы.

Ноги его застучали по деревянным, окаймленным металлом ступеням. Он бросался на каждый поворот узкого прохода, пока не оказался на шестьдесят девятом этаже, тяжело дыша и дико озираясь по сторонам. Лицо начало покалывать, в ладони, казалось, вонзали булавки — верные признаки гипервентиляции, того, что уровень стресса зашкаливал. При других обстоятельствах он счел бы происходившее даже забавным, учитывая, что это самая высокая точка в городе и единственной крышей над ним были небеса.

Анна, должно быть, спустилась сюда, но поскольку он воспользовался другой лестницей, угадать, в какую сторону она отправилась дальше, было невозможно. Секция с лифтовыми шахтами и лестницами занимала центр здания, из-за чего насквозь оно не просматривалось. Подавив сковавшую горло панику, Броуди сделал единственное, что оставалось. Пробравшись через толпу и не обращая внимания на толкотню незнакомцев, он обошел весь этаж, однако ее словно и след простыл. На исходную точку пришлось вернуться ни с чем.

Может, она уже еще ниже, там, где были лифты и туалеты? Больше искать негде. Он направился туда проверить, на ходу размышляя о том, что с двумя смотровыми площадками и двумя лестницами они с Анной могут кружить здесь часами, ускользая друг от друга в бесконечных вариациях маршрутов. Самым разумным представлялось ждать там, где он стоял, когда увидел ее впервые. Если она теперь тоже его разыскивала, это было наиболее очевидным местом, куда бы она пошла. В поисках пути, ведущего наверх, он набрел на ряд лифтов, которые довезли его сюда несколькими часами ранее.

Желающих покинуть башню до наступления полуночи было не слишком много, и все же здесь скопилось несколько человек. Двери открылись как раз в тот момент, когда среди ожидавших он узнал Анну, которая отчаянно рвалась сквозь толпу, чтобы успеть проскользнуть в кабину.

Он подошел, когда створки лифта уже начали закрываться. Их взгляды встретились. В ее глазах читалось не меньше паники, чем испытывал он сам. А может, даже больше. Сердце его сжалось еще сильнее.

— Простите, Броуди. Я…

Двери оборвали все, что она собиралась сказать, оставив его в одиночестве спартанского коридора из полированной стали и пустых белых стен.

Вот и все. Он был свободен. Его якорь уплыл. Мощная штормовая волна, которую он сдерживал весь вечер, наконец обрушилась на него.

Задыхаясь, он схватился за грудь, качнувшись, прислонился к стене и начал медленно сползать на пол. Взгляд затуманился, он не мог сделать ни вдоха. Уже закрывая глаза, он услышал возглас лифтера:

— Эй! Кто-нибудь, вызовите скорую! Кажется, у этого парня сердечный приступ!

Лифт помчался вниз, отчего у Анны заложило уши, однако она едва ли вообще заметила эту поездку. Только поток холодного воздуха, ударивший в лицо на улице, слегка привел ее в чувство. Толком ничего не соображая, подгоняемая зашкаливавшим в крови адреналином, она зашагала вперед, прочь. Из двух вариантов — сражаться или бежать — Анна, судя по прошлому Рождеству, предпочитала последний. Она была трусихой.

«Ну и чего ты боишься?»

Вопрос просочился в ее сознание, но лишь подстегнул ее. Избрав ориентиром забитую людьми и транспортом Лондон-Бридж-стрит, она, чуть пошатываясь на каблуках, двинулась в ее направлении.

Она не могла об этом думать. Не могла думать о том, почему бежала и что только что совершила. Лучше было просто тупо плестись под покровом этого тумана.

Она повернула за угол к большой дороге, скопившаяся на перекрестке толпа подхватила ее и повлекла за собой. Так она оказалась в одном из дальних уголков городского рынка, обычно имеющего вид застекленной площадки для семейного пикника, но сегодня здесь все было иначе. Гуляки лет на десять ее моложе слонялись от одной компании к другой, выпивали, болтали, веселились.

Ступив под стеклянный полог, Анна начала проталкиваться сквозь них, пока не добралась до устойчивой барной конструкции. Вцепившись в нее обеими руками, крикнула бармену: «Джин! Двойной!» Джин подали в чем-то, напоминавшем аквариум, только на тонкой стеклянной ножке. Однако Анну мало заботило, как выглядела эта емкость, любоваться ей никто не собирался. Осушив бокал, она толкнула его обратно бармену. Тот кивнул и налил новую порцию с таким невозмутимым видом, будто она любезно попросила ванильный латте.

Она на что-то наткнулась и, обнаружив, что это был барный стул, взобралась на него.

Нет, это не должно повториться.

Да будь он проклят за то, что пробудил ее, за то, что превратил из обыкновенного лунатика в… это. Человека, способного мыслить и чувствовать, которому, в отличие от полуживого зомби, было чем рисковать. Это его вина.

В какой-то момент она наскребла в себе достаточно негодования, чтобы оправдать свои действия. Но лишь на миг. А затем оно начало сходить на нет, растворяясь в огромной черной дыре, которая разверзалась у нее внутри.

Анне был известен лишь один способ борьбы с подобными эмоциями. Нужно было вернуться в то состояние, в то место — в пустоту, покой и безмятежность. Но поскольку поблизости не было ни белых простыней, ни одеяла, Анна подняла свой бокал с джином и поднесла его к губам.

Броуди прикрыл дверь ванной, подошел к унитазу и опустил крышку. Сев на нее, он облокотился на колени и опустил голову на ладони. О боже, как же это было унизительно, неловко и пугающе. В действительности все его худшие опасения о панической атаке сбылись.

Все эти любопытствующие зеваки… он был не в силах укрыться от них, скованный собственным разумом и телом.

К счастью, он сумел убедить парамедиков, что с ним все в порядке, спокойно поведав им свою историю, когда лифтер отогнал собравшуюся толпу обратно за угол. После нескольких анализов и проверок медики неохотно согласились. На самом деле, они проявили к нему столько внимания, что он стал себе казаться еще глупее и беспомощнее.

Но каким бы ни было его самочувствие в тот момент, ничто не могло сравниться с тем, как больно отдавалось в груди воспоминание о взгляде Анны из-за закрывающихся дверей лифта.

Он достал из кармана телефон и набрал ее номер. Потом позвонил снова, и снова, и снова. Не помогало. Тогда он перешел к сообщениям.

«Где вы?»

«Все в порядке?»

«Я беспокоюсь о вас».

«Пожалуйста, перезвоните мне».

Он вел себя как приставучая девчонка-подросток. Не менее унизительно. Но ему было все равно. Он должен знать, что с ней все в порядке.

Глядя на пустой, безмолвный телефон, Броуди зарычал от досады и почти поддался искушению швырнуть его куда подальше. Помешало нежелание платить штраф за модный телевизор, вмонтированный в зеркало ванной, поэтому он сунул мобильный обратно в карман и вышел из уборной.

Проследовав по просторам своих апартаментов, он дошел до угла столовой зоны, откуда открывался вид на Темзу и лондонский Сити. Она была где-то там, среди всех этих мигающих огней, возможно, в беде, возможно… Нужно было собраться с мыслями.

Отчего же после стольких уговоров о встрече она вдруг бросилась наутек, стоило ей его увидеть? В этом не было никакого смысла.

Он должен был пойти и разыскать ее.

Броуди развернулся и зашагал через гостиную к блестящим недрам коридора, но чем ближе он подходил к выходу из номера, тем ощутимее делалось покалывание в пальцах и ступнях. Ибрагим предупреждал, чтобы он избегал ситуаций, вызывающих панику, когда симптомы уже доходят до крайности.

Он добрался до двери, приложил ладонь к отполированной надписи, и сердце его запнулось: пропустив удар, оно затем припустило вдвое быстрее. Мир вокруг начал расплываться.

Он бы сделал это, если бы все сводилось лишь к превозмоганию симптомов и ощущений, к принятию ужаса и позволению ему себя поглотить. Даже в таком состоянии он прошел бы тысячу миль, лишь бы ее найти, но в том-то и беда — он сомневался, что сумеет преодолеть эту тысячу миль. С таким предательским телом он и на двести метров не смел рассчитывать.

Он был жалок. Слаб.

Поднятая рука безвольно упала, плечи поникли — он повернулся и, добредя до панорамных окон, заменявших половину всех стен его номера, уткнулся лбом в их прохладную стеклянную поверхность.

Откуда-то со стороны реки донесся приглушенный хлопок, и из-за вздымающихся на западе зданий ввысь полетели фейерверки. В свете цветных вспышек из темноты вырисовывалась верхняя дуга знаменитого лондонского колеса обозрения. Река внизу сияла отражениями пущенных в небо ракет, знаменуя наступление следующего года. Город начинал праздновать.

Едва ли Броуди еще когда-нибудь чувствовал себя столь одиноким.

Джин лился рекой, и бар вокруг Анны подернулся легкой дымкой. В какой-то момент присутствующие зашумели, принявшись громко считать, а затем поздравлять, обнимать и целовать друг друга. Анна не обращала на них ни малейшего внимания, слишком поглощенная погружением в забвение. Кто-то — возможно, бармен — подсунул ей бутылку воды, которую она с жадностью осушила, после чего поток джина немного поиссяк. Да и вкус у жидкости в бокалах-аквариумах подозрительно напоминал проточную воду.

Симпатичный бородатый бармен пару раз предпринимал попытки узнать, как ее зовут и все ли у нее в порядке, но, упершись лбом в барную стойку, чтобы на него не смотреть, она лишь отмахивалась. Ее это даже насмешило. Она чувствовала себя королевой. Не хватало лишь пары белых перчаток — и она в шоколаде.

— А у вас, случайно, не найдется перчаток? — подняла она голову и, прищурившись, взглянула на мистера Симпатичного Бородача.

Он пожал плечами, но, исчезнув за стойкой, в следующее мгновение возник снова и протянул ей пару перчаток. Анна их надела. Они были не совсем такой длины, не такие белые да и не такие атласные, как она ожидала, — скорее трикотажные, — но это определенно были перчатки, а потому грех жаловаться. Так, теперь бы понять, зачем они ей понадобились. Может, у нее замерзли руки? В попытке вспомнить она снова опустила голову на стойку бара.

Через какое-то время начала накатывать сильная головная боль. Не отрывая правый висок от стойки, она пошевелила рукой в трикотажной перчатке, подзывая Симпатичного Бородача.

— Еще джина, — промямлила она и захихикала при мысли, доводилось ли когда-нибудь королеве говорить нечто подобное своим симпатичным бородатым лакеям во дворце.

Но было поздно — головная боль отравила все веселье, отрезвляя мысли, пробуждая сознание. Черт!

На нее вероломно нахлынуло воспоминание минувшего вечера — момент, когда Броуди обернулся и взглянул на нее. И вновь это ощущение резкого столкновения с чем-то твердым — такое сильное, что Анна чуть не рухнула со стула.

— Нет, — хныкнула она кому-то (она не совсем понимала кому), — Броуди просто друг, и все. Очень хороший друг.

Этот кто-то рассмеялся. Ее слова явно не восприняли всерьез.

— Заткнись, — буркнула она, открывая глаза и оглядываясь в поисках собеседника. Смех стал лишь громче. Резче. Но никто вокруг не обращал на нее внимания, не насмехался. Голос звучал у нее в голове. Стены бара вдруг повело.

Она резко поднялась из-за стойки и уставилась на бармена.

— Я не люблю его! — решительно заявила она. — Не люблю.

Не имело значения, как сильно всколыхнулись и заметались в ней чувства при виде него. Не имело значения, как все, что она о нем знала, — его тихая сила, прекрасное воображение, грубоватый смех, — сплелось воедино и ножом вонзилось ей в сердце. Она просто не любила его, и точка.

Симпатичный Бородач поднял брови и, налив еще один стакан воды, поставил его перед ней.

— Не люблю, — повторила она.

— Вы не первая в моем баре, кто жалуется и так говорит, — пожал плечами он, — но, по моему опыту, означает это прямо противоположное.

Анна потрясла головой, отчего та заныла еще сильнее. Она закрыла глаза.

— Я не могу его так любить, — прошептала она. — Он не Спенсер.

Она ждала, что при этих словах — в знак солидарности — среагирует ее внутренний радар, но тот, как ни странно, молчал.

— Предатель, — буркнула она.

— Прошу прощения? — не понял мистер Симпатичный Бородач.

Прошу прощения.

Анна выпрямилась.

— Вот эти слова и втянули меня в историю! — с жаром объявила она, потрясая рукой с такой силой, что стул под ней зашатался, и пришлось держаться за него, чтобы не упасть.

— Я вызываю вам такси, — сообщил он.

— Не надо мне, — отмахнулась она, нащупывая свою сумочку, которая так и болталась на ней, перекинутая через плечо, — у меня проездной. Хм. А где он?

— Я вызываю вам такси, — повторил он. — Допивайте свою воду.

Так Анна и оказалась на заднем сиденье малолитражки. Водителю — как ни странно, женщине — пришлось дважды объехать квартал, прежде чем Анна наконец сообщила, куда она едет.

— Я вела себя просто возмутительно, — причитала она, — я ужасно с ним поступила!

Водитель только усмехнулась:

— В вопросе с мужчинами это звучит как око за око.

— Но мне нужно извиниться!

Женщина взглянула на нее в зеркало заднего вида.

— К вашим услугам, — сухо отозвалась она. — Мне бы только адрес.

Анна нахмурилась. Куда она опять собралась? Что она должна была делать?

Ах да. Она вдохнула поглубже и назвала адрес.

Такси замедлило ход и остановилось. Анна посмотрела в окно. Все казалось расплывчатым. Она на автомате вытащила из бумажника пачку банкнот и протянула их водителю, едва ли заметив усмешку на лице женщины. Завтра ей, вероятно, станет жаль что так расщедрилась на чаевые, но сейчас все ее мысли были лишь о том, чтобы добраться до пункта назначения и все ему сказать.

Пошатываясь, она миновала тропинку до входной двери и после нескольких неудачных попыток все же сумела помирить ключ с замком, а оказавшись внутри, сбросила сумку и пальто на пол в прихожей и ринулась наверх, в спальню.

Прерывисто дыша, Анна распахнула гардероб Спенсера. Дно его было уставлено черными пластиковыми пакетами. Рванув один из тех, что лежал сверху, она вытащила из него рубашку и, уткнувшись в нее лицом, громко, судорожно разрыдалась.

— Прости, — раздавался ее шепот в перерывах между рыданиями. — Прости, Спенсер. Я не хотела этого делать. Я не хотела влю… — она осеклась, отказываясь произносить это слово. Никогда его не скажет. Кашлянув, Анна решила зайти с другой стороны, в обход опасной темы и начала стаскивать с себя платье, приговаривая: — Я люблю тебя и только тебя, Спенсер. Так всегда должно было быть — так оно и будет. Я обещаю тебе.

Натянув на себя истерзанную рубашку и чуть пригладив ее, она шепотом повторила:

— Обещаю.

Вздрогнув, Броуди проснулся и обнаружил, что лежит полностью одетый, уткнувшись лицом в покрывало кровати своего номера. Он перекатился на спину и провел руками по волосам. Должно быть, уснул, пока дожидался ответа Анны.

В комнате с окнами во всю стену и при полном отсутствии штор он тут же отметил, что снаружи еще не рассвело. Под ним что-то зажужжало. Телефон. Вероятно, виброзвонок-то его и разбудил. Броуди закряхтел и заворочался, выуживая устройство из-под левой ягодицы. Один взгляд на экран — и…

В следующее мгновение он уже сидел на краю кровати, сна будто и не бывало. Анна! Пальцы неуклюже скользнули по дисплею, и трубка незамедлительно очутилась возле уха.

— Броуди?

— Анна! Где вы были? Я всю ночь пытался до вас дозвониться. Все в порядке? Что случилось?

«Стоп, — оборвал он себя, — у нее не будет возможности ответить, если ты сам не замолчишь». Он умолк, уступая ей право слова.

— Броуди… насчет этой ночи… мне жаль. Я просто… — она тяжело вздохнула.

— У вас все в порядке? — повторил Броуди. — Вы здоровы?

Он услышал, как она перевела дух.

— Да.

Ему, верно, показалось или в ее голосе послышались нотки вины?

— Так что же случилось?

— Это просто… я сама точно не знаю. Я просто немного… растерялась. Не знаю почему, не могу толком это объяснить, — у Анны вырвался нервный смешок. — То есть нам с вами известно, что у меня бывают небольшие… странности… по поводу Нового года.

Броуди ничего не ответил. То, как она говорила… Что-то здесь не сходилось.

— Я… я бы перезвонила и раньше, но я немного напилась, и, должно быть, уснула, и… — она обреченно замолкла, тихо прибавив: — Я просто нашла ваши сообщения. Мне так жаль.

— Вы напились? — эхом отозвался Броуди. — Где? В баре?

— Да… и да, — призналась она, и он живо представил, как она стыдливо зажмуривается. Сочувствие было ему не чуждо — особенно если вопрос касался растерянности, — но здесь было и нечто другое.

— После того как увидели меня? Когда убежали?

— Да… я не знаю, что сказать, как это объяснить… — голос ее задрожал. — Пожалуйста, Броуди. Понимаю, это было ужасно, но… но могли бы мы оставить это в прошлом?

Сдвинув брови, Броуди подошел к огромным окнам спальни своего люкса. Она была где-то там, где-то не с ним. Почему? Почему не с ним? Что с ней происходит?

— Судя по моему опыту, — спокойно заговорил он, — просто так сделать вид, что ничего не случилось, не выйдет. Была какая-то причина, почему вы ушли прошлой ночью, Анна. Вам нужно выяснить, что это было. И сказать по правде, мне бы тоже хотелось узнать.

Молчание.

В ожидании ответа он мысленно вернулся в тот момент прошлого вечера, когда впервые ее увидел. Выражение ее лица — в этот момент и там, в лифте, — не выходило у него из головы. Это было единственное, о чем он думал, уже перед рассветом проваливаясь в сон. И теперь это отпечаталось в его памяти, словно призрачное изображение на старой фотопластинке.

Это выражение выдало ему все, что он хотел знать, догадался он теперь. Потому что он его узнал. Ему было знакомо чувство, которое крылось внутри.

Страх.

Но чего же она боялась? Он принялся расхаживать вдоль стеклянной стены своей спальни, не сводя глаз с мерцавших снаружи городских огней. Ее не пугала высота или скопления людей, иначе она никогда бы не предложила это место. Что-то подсказывало ему единственно возможный ответ: она боялась его. С точки зрения логики все выходило именно так, но в то же время не имело никакого смысла. В конце концов, он что, походил на какого-нибудь психопата-убийцу с топором? Лично он так не думал. Ради всего святого, да ведь он даже побрился! Привел себя в самый презентабельный вид, какой не наблюдал в зеркале уже многие годы. Но тут его начало настигать осознание…

— Что я могу сделать, Броуди? — наконец спросила Анна. — Чтобы все исправить. Я хочу все исправить. Хочу вернуть все, как было.

От него не ускользнуло, что на его вопрос она так и не ответила, но теперь, пожалуй, настал его черед взять все в свои руки. Весь последний год благодаря ей он старался быть храбрым, стремился преодолевать свои страхи, так, может, и он сумеет помочь — и ему был известен лишь один способ. Он собирался призвать на помощь все свое мужество, чтобы быть честным, какой обычно бывала она, прямо здесь, именно в этот момент. Он перестал расхаживать по комнате, твердо встал на месте и попытался представить ее рядом собой в этой комнате.

— Я не уверен, что хочу вернуть все, как было прежде, Анна.

Она потрясенно всхлипнула:

— Почему нет? Неужели я… неужели я все испортила? Прошу, не говорите так. Броуди, вы должны меня простить!

Ну конечно, он прощал ей ее страх. Было бы крайне лицемерно поступить иначе, но дело не только в этом. Он сунул руки в карманы и перешел из спальни в гостиную, где было больше места. Он рассказал ей всю правду. После прошлой ночи они уже не могли уместить отношения в прежние рамки. Они их переросли. И им требовалось обновление. И, чтобы двигаться дальше, оба должны были это признать.

— Я больше не хочу быть просто вашим другом, Анна.

Перед тем как сказать то, что он хотел, Броуди сделал паузу. Нужно было собрать вместе все необходимые слова и выстроить их в правильном порядке, чтобы они приобрели должный смысл. Повторять дважды он не собирался.

— Я хочу большего.

— Броуди…

Он оборвал ее, не давая сбить себя с толку:

— Я люблю вас, — он услышал ее порывистый вдох, но слов за ним не последовало. Он все понимал. Он знал, как страх лишает способности соображать, не дает издать ни звука. — И я думаю, что причина, по которой вы убежали этой ночью, в том, что вы тоже испытываете ко мне некоторые чувства.

Вот оно. Он смог это произнести. Поставил на карту все. И карта была открыта. Я прыгаю, а ты — следом. Давай же, Анна. Покажи мне, какой ты можешь быть смелой…

Всем своим нутром Броуди ощущал, как непросто ей признать и принять то, что он сказал. Он отодвинул один из обеденных стульев, сел, положил телефон на стеклянную поверхность стола перед собой, включил громкую связь и доверился надежде, что в этот омут он отправится не один.

— Я не могу ответить вам то, что вы хотите услышать, Броуди. Я просто не могу.

— Почему?

— Я не могу испытывать к вам тех чувств, которых вы ждете.

Она лгала. И осознание этого раздражало его и вынуждало прибегнуть к ответным мерам.

— Почему нет?

— Потому что вы не Спенсер.

Он едва не расхохотался:

— Чушь собачья!

Она всегда говорила, что он осторожничает. Что ж, теперь он, пожалуй, даже если бы захотел, не стал бы себя останавливать.

— Вы напуганы. И я прекрасно вас понимаю.

В трубке послышалось уклончивое пыхтение.

— А знаете ли вы, почему я прекрасно вас понимаю?

Не дожидаясь ответа, Броуди заговорил. Начал он со своей первой панической атаки и поведал о том, как его мир все сужался и сужался, пока на пути не появилась она, как страх владел им многие годы и как она вдохновила его на то, чтобы бросить ему вызов. И более того, одержать над ним победу. Он рассказал ей о своей поездке в Лондон: как ему пришлось сотни раз сражаться с охватывавшим его ужасом; как он два часа простоял на той смотровой площадке, вцепившись в эти чертовы перила; и как он пережил самую тяжелую паническую атаку, когда лифт умчал ее вниз.

— Это все, — наконец сказал он, — все, что я никогда никому не говорил, потому что слишком стыдился того, каким я был слабым и разбитым. Потому что мне было ужасно страшно.

На другом конце линии послышалось неловкое шарканье. Возможно, до него даже донесся звук подавленного всхлипывания или шмыганья носом.

— О, Броуди… — заговорила она сиплым от слез голосом, — я… я не знала…

Броуди согласно кивнул:

— Вы и не могли этого знать. За многие годы я отлично научился скрывать это ото всех. Включая себя. Но я больше не прячусь, Анна, и это благодаря вам. Я больше не хочу бояться.

Собеседница не издавала ни звука, у него даже возникло странное чувство, что она, возможно, задержала дыхание.

— И вам тоже нечего бояться. Мы можем попробовать снова… Возвращайтесь в отель, мы отправимся куда-нибудь позавтракать — найдем тихое, уютное место, где сможем поговорить.

— Я не могу, Броуди. Не могу! Вы знаете почему.

Да, Броуди действительно знал. Только не то, в чем она пыталась его убедить, а то, в чем она отказывалась признаться самой себе.

— Пожалуйста… — прошептала она, дрожь в ее голосе полоснула ему по сердцу, — пожалуйста, не давите на меня. Давайте просто вернемся к разговорам… к нашей дружбе?

Броуди чуть качнулся на стуле назад и встал, оставив телефон лежать на столе.

— Но я тоже не могу поступить так, как хотите вы, — отрезал он. — Я больше не хочу вам врать, Анна, а это именно то, о чем вы меня просите.

— Тогда я не могу… Мы не можем… — она умолкла, и он почувствовал, как из рваной и шероховатой эта тишина вдруг стала гладкой, серой и плоской, как бетон. Еще прежде, чем она продолжила, он знал, какое решение она приняла.

— Я думаю, вы правы, — снова зазвучал ее голос — в нем больше не было слышно ни тревоги, ни трепета, — мы не можем вернуть все как было.

— Анна…

— Думаю, нам надо сделать паузу, — ее равнодушный тон пронзил его, точно ледяной порыв ветра.

Броуди повернулся к окну, уперся лбом в холодное стекло и закрыл глаза. Бесполезно. Он врезался в кирпичную стену. И ни сокрушить, ни перелезть, ни обойти ее не было никакой возможности. Однажды он тоже возвел такую, и она разрушила его брак, разлучила его с семьей. Крепко и гордо она простояла несколько лет, пока не появилась Анна Барри и не разобрала ее всю по кирпичику — черт бы ее побрал!

К несчастью, он знал, не было ничего такого, что он мог бы сказать или сделать в надежде убедить ее снести свою стену. Точно так же Катри умоляла его не закрываться, поддержать друг друга в скорби по Лене, а он упрямо ее отверг. Он не был готов тогда, равно как Анна не была готова сейчас. И, возможно, не будет никогда. И словно в подтверждение этой мысли, Анна произнесла то, чего он никогда не ожидал от нее услышать:

— Прощайте, Броуди.

Анна лежала на спине, укрывшись с головой и уставившись в нависшее над ней полотно пододеяльника. Было воскресное утро, она встала уже три часа назад, но, не понимая, чем еще заняться, в растерянности снова вернулась в постель. Может, кто-нибудь подскажет ей, как остановить эту муку, как вернуть тот приятный, спокойный, белый пузырь? Это было бы очень кстати, спасибо.

Боже, ну какая же она трусиха.

Особенно после всего, что он ей наговорил.

Он ошибался на ее счет. Равно как и Спенсер. А она вовсе не сильная. А она — нет. Она ничтожество. Жалкая медуза.

И как бы кто бы ни говорил, что «знания — сила», он тоже был неправ. Осознание того, что она испытывала к Броуди, не сделало ее ни капельки сильнее. Это вообще ничего не изменило. И то, что она сказала Броуди, было правдой. Она больше не способна так любить. Но не потому, что не хочет, а потому, что просто… не может. Это бы ее сломало. А разве не считается, что профилактика лучше лечения? Чем не великолепный пример?

И вот опять: она пустилась в размышления, когда сознательно старалась занять себя чем угодно, кроме этого.

Она вздохнула и почувствовала собственное теплое дыхание, которое отразилось от одеяла. Пролежав так еще минут десять, она откинула его и уставилась в потолок. Второй день января был как раз под стать ее настроению: серый и мрачный, так что она едва могла различить тени от ее створчатых окон на окрашенной штукатурке над головой.

Краем глаза она видела лежавший на ее прикроватном столике телефон. Как же хотелось протянуть к нему руку и набрать номер, который стал единственным утешением, когда ее мир был затянут мглой холода и уныния. Но теперь это было невозможно. Оказалось, что утешение шло в комплекте со страданием.

Казалось, с их последнего разговора прошла уже целая вечность, а не четырнадцать часов и двадцать пять минут… Ну уж нет!

Снова эти цифры. Это не те цифры.

Совсем отбросив одеяло в сторону, Анна встала с кровати — больше лежать уже невозможно. Оказавшись перед гардеробом Спенсера, она открыла дверцы, но внутри больше не было ряда выглаженных рубашек — только беспорядочная куча уродливых черных мешков.

Она стащила сверху один из них и плюхнула на кровать, затем проделала ногтями отверстие в его упругом черном пластике, только бередя не затянувшуюся с прошлой ночи душевную рану. Это доставляло настоящее удовольствие. Она ухватилась за края образовавшейся дыры и потянула в разные стороны. Аккуратно уложенные стопки рубашек Спенсера рассыпались по полу.

Бережно — одну за другой — она поднимала и возвращала их обратно на вешалки, попутно разглаживая образовавшиеся на плечах заломы. Так она потрошила пакет за пакетом, развешивая их содержимое по своим местам, пока все снова не стало правильным, аккуратным — точно таким, каким было раньше — три года, девять месяцев и десять дней тому назад.

Телефон Броуди обрёл новое пристанище на кухонной столешнице. И всякий раз, проходя мимо, хозяин как бы случайно поглядывал в его сторону. Экран оставался темным и пустым. С первого дня его появления Броуди воспринимал телефон лишь как устройство, которое поможет ему связаться с внешним миром. Ему и в голову не приходило — да и что с того, — что внешний мир и сам теперь мог связаться с ним. Теперь это было единственным, о чем он мог думать.

На прошлой неделе он ей позвонил. Пару раз — не желал показаться назойливым. Она не ответила. Привыкший описывать Анну как смелую, замечательную, добрую… Теперь он знал, что в этот список можно было бы добавить: «упертая». Если бы не сквозившие в душе пустота и уныние, он бы даже посмеялся. При таком упрямстве они идеально подходили друг другу. Но ему было не смешно. Совсем.

Чуть помедлив, Броуди повернулся и направился к своему кабинету. За последние семь дней он туда почти не заходил. Стоило ему сесть в свое старое кресло, как молчание телефона становилось особенно оглушительным. И он перестал там сидеть, не желая превращаться в одного из тех помешанных, которые только и делают, что ждут-пождут. Прямо-таки изнывают.

Вообще-то…

Броуди пригляделся к своему креслу. Вид его — если такое было возможно — казался даже более убогим, чем прежде. Еще пару секунд он не сводил с него задумчивого взгляда, затем подошел, подхватил за подлокотники, и вынес во двор и потащил его в укромный уголок за одной из своих хозяйственных построек.

Как только с этим было покончено, Броуди решительно прошел в свою мастерскую, взял с полки пластиковый контейнер с жидкостью и вернулся к креслу. Открутив крышку, он вылил жидкость для розжига на обивку и подлокотники — мысленно благодаря Бога за возраст кресла, который вселял уверенность, что материалами для него послужили дерево, металл и конский волос, а не токсичная пена, — а потом чиркнул спичкой и бросил ее на сиденье. Огонь еще в полете перекинулся на кресло. Броуди стоял, наблюдая, как разгорается пламя, и на губах его медленно расцветала улыбка.

Теплое дыхание огня обдавало его лицо и грудь. Он думал об Анне. Надеялся, что дальнейший путь они смогут продолжить вместе, но, каким бы ни стал ее выбор, важно, чтобы он был в состоянии делать это и в одиночку.

Кресло затрещало — пламя прожигало обивку, пробираясь к потрохам. Броуди повернулся и зашагал назад к дому.

Он продолжал свой путь.

А это значит, что предстояло сделать несколько звонков. И в кабинете оставалось еще одно незавершенное дело.

На следующий день Анна отправилась в садовый центр. Даже для воскресного утра в начале января дороги оказались необыкновенно пустынны, и совсем скоро — с большим запасом — она была уже на месте. Она вошла в кафе, заказала латте и, устроившись за столиком, открыла приложение для чтения — скоротать время за книгой. Три главы романа спустя ее телефон вдруг подал голос — пиликнуло сообщение от Терезы: «Ожидание: пять минут».

Анна продолжила читать, то и дело бросая взгляд на вход в кафе, переходивший в торговый зал. И действительно, через несколько минут она заметила Терезу, лавировавшую с громоздкой коляской среди выставочных стендов с резиновыми сапогами и садовыми перчатками. Анна встала, уже готовая помахать ей в знак приветствия, когда увидела рядом с Терезой и другую фигуру.

Гейл.

Безукоризненно уложенные волосы, идеальная осанка — их свекровь неторопливо двигалась позади Терезы. Расстояние между ними было не больше шести метров, когда Гейл тоже заметила Анну. От неожиданности она остановилась, но затем, плотно сжав челюсти, продолжила идти. По всей видимости, она тоже была не готова к этой встрече.

Анна повернулась к Терезе, пристраивавшей коляску к столу. Она явно нервничала, но действовала решительно. Они с Анной обнялись, чопорная Гейл осталась стоять рядом, затем Тереза отодвинула стул и села. Анна перевела глаза на Гейл, та взглянула на нее в ответ — за неимением других вариантов обе тоже сели за стол.

— Мне очень стыдно за свой обман, — начала Тереза, но тут же поправилась: — Впрочем, не очень, — глаза ее метнулись на собеседниц, ища понимания. — Что-то нужно было делать. Мы семья… и в семье бывают трудности. Но семьи не доводят ситуацию до полного раздора — по крайней мере, не должны.

Тереза, естественно, была права, и все же Анна не была уверена, что эта затея кончится чем-нибудь хорошим. Гейл ее не выносила. По виду сидевшей напротив свекрови можно было подумать, что та только что проглотила целый лимон, — чем не лучшее подтверждение.

— Так, я сейчас пойду и возьму нам кофе. Капучино? — приняв кивки за утвердительный ответ, она добавила: — Я не стану пытаться управиться с коляской и подносом и оставлю этого паренька здесь, а пока вы будете приглядывать за ним, можете поговорить. Окей?

Анна перевела тревожный взгляд на Гейл. Трудно было представить более неприятную компанию для утренней чашки кофе, но она знала, что Тереза просто пыталась помочь, и сердце ее откликалось любовью. Но все-таки ей бы не хотелось, чтобы Тереза рисковала собственными отношениями с Гейл и Ричардом.

Когда же Тереза их оставила и Гейл с улыбкой развернулась к внуку, Анна поняла, что беспокоиться не о чем. В этих отношениях расстановка сил была, слава богу, совсем иная. Гейл с такой теплотой смотрела на Маленького Спенсера, что становилось ясно: она не сделает ничего, что лишит ее возможности проводить с ним столько времени, сколько Тереза могла позволить.

Анна выдохнула. С этим осознанием сказать то, что она собиралась, было куда проще. Пусть до прихода сюда она и не готовилась, но слова внезапно сами нашли ее. Ей было не под силу повлиять на свекровь — затаит та обиду или нет, — однако она могла сама перестать быть трусихой и взять ответственность за свою часть.

Просидев еще пару секунд, уставившись в разводы акриловой столешницы, она набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

— Я бы хотела извиниться, Гейл. За то, что я сказала вам на дне рождения Спенсера. Я не должна была этого говорить, и мне жаль, что я накричала на вас в вашем собственном доме, в присутствии всей семьи. Такое поведение было ошибкой.

Гейл отвлеклась от внука. Вид у нее был слегка озадаченный.

— Спасибо.

— И я хочу, чтобы вы знали, что я привела Джереми, — при звуке этого имени глаза Гейл сузились, — на вечеринку вовсе не для того, чтобы вас огорчить или устраивать сцены. Я хотела привести Габи, но в последний момент планы изменились, и мне подвернулся Джереми. Мы… мы познакомились на занятиях по сальсе.

Гейл внимательно за ней наблюдала:

— Но он, этот парень, ведь не просто знакомый. Он же не просто партнер по танцам?

Было бы неправдой полностью это отрицать.

— Это уже в прошлом. Мы ужинали вместе пару раз, — спокойно ответила она, — но это ни к чему не привело, и на вечеринке мы тоже ничего не делали. Мы вообще не прикасались друг к другу. Я старалась не задеть ничьи чувства…

Гейл тихонько фыркнула. Выражение ее лица красноречиво передавало все, что она думала на этот счет. Какой бы заманчивой ни была перспектива поступить привычным образом — как все всегда поступали — и просто принять точку зрения Гейл и жить спокойно, она знала, что необходимо было расставить все точки прямо здесь и сейчас, иначе ничего не изменится.

— В какой-то момент я могу захотеть связать свою жизнь с кем-то еще, Гейл. Вы ведь это понимаете?

Гейл отвела взгляд. Она понимала, подумалось Анне, только не хотела это принимать.

Гейл долго не отрывалась от внука, играя с его пухленькими пальчиками и любуясь его улыбающимся личиком. Не отводя от него глаз, она наконец заговорила:

— Я увидела тебя с ним, и я… я… — она повернулась, и голос ее сорвался на шепот: — Я сначала подумала, что это был он, понимаешь. Всего на долю секунды. Тот же рост, тот же цвет волос…

— Оу… — только и смогла выдавить Анна, не зная, что на это сказать. Неужели Джереми и вправду походил на Спенсера? Она об этом даже не задумывалась, но, быть может, так оно и было.

— Должно быть, это было… непросто.

Подбородок Гейл дрогнул.

— Но потом я поняла, что это был не он, что ты выбрала того, кто был на него похож, словно просто взяла и… заменила его… — она покачала головой, сама не веря собственным словам. — Я была просто в ярости, — она на мгновение умолкла, собираясь с мыслями. — Прости меня, Анна, за то, что я наговорила тебе в тот вечер. Это было неправильно, в действительности я так не думаю. Я уже несколько месяцев хотела тебе об этом сказать, но всякий раз, собираясь позвонить или зайти к тебе, я понимала, что… не могу, — призналась она, потупившись. — Мне было так стыдно за себя.

— Я очень ценю то, что вы сказали, Гейл. Спасибо. Но ведь дело не только в вечеринке, не так ли? Еще до нее меня не оставляло чувство, что вы пытаетесь от меня отделаться. Почему?

— Потому что я считала, что это нечестно, — пробормотала Гейл, продолжая исследовать глазами стол. — Ты можешь снова выйти замуж, полюбить кого-то еще… а мне никогда не найти замену своему сыну, — она подняла взгляд на Анну, — и я чувствовала, что все к этому идет.

Вид у нее был испуганный и смущенный.

— Я прекрасно видела, что ты меняешься и этот момент становится все ближе. Думаю, мне стало завидно, что у тебя есть возможность найти кого-то, чтобы залечить эту рану, а у меня ее не будет никогда. И самым простым было просто тебя оттолкнуть, чтобы меня это не беспокоило.

Анна сглотнула. На это ей возразить было нечего.

— Теперь мне стало понятно.

— Я не ненавижу тебя, Анна, поверь. И на самом деле, если бы мне было все равно, ничего из этого меня бы нисколько не задевало, но меня так захватили собственные чувства, что я позабыла обо всем… — она умоляюще взглянула на Анну. — Мне так жаль. Ты сможешь меня простить?

Взглянув на Гейл, Анна почувствовала: может. Она кивнула, но тут же осознала, что на этом оканчивать разговор было бы рано — еще один вопрос требовал прояснения, иначе рано или поздно он омрачил бы их отношения.

— Мы с Джереми больше не видимся, — сообщила она, и лицо Гейл просветлело, — но однажды я могу кого-нибудь встретить. Если бы это я умерла, а не Спенсер, если бы это он сидел теперь напротив вас, разве вам не хотелось бы, чтобы он был счастлив?

Мрачной тенью пробежали по лицу Гейл воспоминания о том, что она наговорила Анне на вечеринке, но при мысли о сыне взгляд ее затуманился.

— Конечно.

— В таком случае, почему мне не позволено желать себе счастья, какую бы форму оно ни принимало: будь то мужчина, новая семья или что-то еще?

— Думаю, это было бы справедливо, но…

— Но? — подсказала Анна, стараясь не выказывать удивления. Не может быть, что Гейл с ней согласилась.

Свекровь взглянула ей прямо в глаза:

— Наверно, мне не хочется, чтобы ты нашла ему замену, чтобы забыла его.

Анна подалась вперед, сдерживая вдруг подступившие слезы. Она хотела взять Гейл за руку, но не была уверена, что этот жест будет принят тепло.

— Я никогда не забуду Спенсера.

После недолгой вынужденной паузы она продолжила:

— А вы смогли бы?

— Нет!

— В таком случае, почему вы полагаете, что на это способна я?

Глаза Гейл сверкнули странной вспышкой жалобной ярости, которую Анна уже начинала отличать.

— Но разве это не будет равноценно попытке его заменить, если ты действительно найдешь кого-то другого? В кругу семьи и рядом с тобой в постели будет совершенно другой мужчина.

— В вашей жизни сейчас есть младенец, которого нужно окружить заботой и любовью, запечатлеть на миллионах снимков, занять ими новые фотоальбомы. Значит ли это, что вы будете меньше любить сына, которого потеряли?

Гейл поджала губы и покачала головой. Взяв со стола салфетку, Анна подала ее Гейл:

— Вот и я, — она взяла вторую салфетку, для себя, и утерла нос, — я всегда буду любить Спенсера. Всегда!

Гейл промокнула глаза уголком грубой салфетки.

— Он навсегда останется твоей первой любовью, — кивала она, не столько спрашивая, сколько утверждая это как факт, — и ты никого не будешь любить так, как любила его, — она подняла на Анну взгляд, полный надежды и отчаяния, — потому что это будет уже не Спенсер. Это будет не он.

— Да, — отозвалась Анна, признавая, что никто на свете не будет таким, как Спенсер. В тот же миг в мыслях ее вновь воскрес последний разговор с Броуди.

«Я не могу испытывать к вам тех чувств, которых вы ждете… Потому что вы не Спенсер…»

Разве к этому она стремилась? Всегда знать, что лучшее осталось позади? Она отогнала эту мысль и вынырнула в реальность.

— Если это возможно, я бы хотела оставить все позади. И еще я хотела бы остаться частью вашей семьи, потому что… — она глубоко вдохнула, сдерживая новую волну эмоций, — потому что я всех вас люблю и знаю, что это то, чего хотелось бы Спенсеру. Но нам следует начать относиться друг к другу более снисходительно, Гейл. Готовы ли вы на это, оставив в прошлом все, что мы делали и говорили друг другу? Можем ли мы попытаться начать сначала, позволить нашей любви к нему объединить, а не оттолкнуть нас друг от друга?

В этот момент с подносом капучино вернулась Тереза, бормоча под нос что-то насчет бестолковых работников и капризных кофемашин. Она поставила поднос на стол, села и, взглянув сперва на Анну, перевела взгляд на Гейл:

— Ну?

Анна тоже взглянула на свекровь, напоминая, что все еще ждет от нее ответа.

— Да, — отозвалась Гейл, — я могу. Мне бы очень этого хотелось…

Анна поднялась и заключила свекровь в объятия. Гейл, вопреки обычной холодности и чопорности, немного смягчилась и мягко похлопала ее. По спине. Один разок. Анна улыбнулась и, размыкая объятия, незаметно подмигнула Терезе. Ну конечно, она не тешила себя надеждами, что с этого момента они с Гейл станут жить душа в душу, но она отстояла свои границы, по ее ощущениям — довольно успешно, и была весьма этим довольна.

В этот момент закурлыкал Маленький Спенсер, и не успевшая сесть Анна подошла и склонилась у его коляски.

— Ну здравствуйте, молодой человек, — поздоровалась она и, взяв его за пяточку, слегка ее покачала. Малыш повернул головку и одарил ее лучезарной улыбкой.

На миг Анна замерла и только завороженно смотрела на него. Эти дерзинка и огонек в глазах были ей так знакомы.

— О боже! — воскликнула она, обернувшись к Терезе и Гейл. — Он и в самом деле похож на Спенсера!

Она уже поджидала его в кофейне, когда он вошел. Броуди приблизился к ее столику. Заметив движение, она подняла на него глаза.

— Здравствуй, — сказала она.

— Привет.

— Давно не виделись.

Он кивнул.

— Сколько уже прошло? Лет пять?

— Я думаю, шесть.

Жестом Катри пригласила его сесть напротив. Ее светлые волосы — короче, чем он помнил, — мягко спускались на плечи, но голубые глаза смотрели, как и прежде, зорко и наблюдательно.

— Хорошо выглядишь, — отметила она с присущей ей прямотой.

— Спасибо.

— Ты был не в лучшей форме, когда мы виделись последний раз.

— Да, — согласился он, — именно так. И все стало только хуже…

И он поведал ей свою историю: о коттедже, о затворничестве, обо всем.

Она не перебивала и, лишь когда он закончил, потянулась и потрепала его по плечу:

— О, Броуди.

Однажды именно это его в ней и привлекло: уживавшиеся наряду с серьезным подходом к жизни тепло и сопереживание.

— Но я здесь, — обвел он рукой пристроившееся на краю Ричмонд-парка кафе, которое, несмотря на серое утро среды, недостатка в посетителях не испытывало. — Я обратился к одному человеку — он профессионал. Я понял, что мне нужна чья-нибудь помощь, что мне, вероятно, стоит обсудить некоторые вещи.

Катри поставила чашку с кофе на стол и снова взглянула на него — в ее глазах ясно читалось: «Это уж точно». Он слегка усмехнулся. Приятно было вспомнить, что когда-то их отношения были именно такими, совсем не похожими на последние пару лет брака, наполненных слезами, ссорами и сердитым молчанием.

— Я рада, что ты вышел на связь, — подбодрила она. — Особенно в этот день.

Он кивнул:

— Мне нужно было прийти. Я пропустил слишком много лет.

— Да. Поначалу я злилась на тебя за это, но теперь я начинаю понимать, — она на мгновение умолкла, и Броуди заметил, как уголок ее губ слегка дрогнул, а глаза заблестели. — Сегодня ей бы исполнилось двенадцать. Даже не верится, правда?

Он лишь покачал головой, не в состоянии произнести ни слова.

— Она была бы уже совсем взрослой, ходила бы в старшую школу, — продолжала Катри с улыбкой, однако по ее щеке катилась одинокая слезинка, — сама ездила бы на автобусе, а мы бы не знали покоя — уверена, она была бы большой проказницей, — в конце концов она поникла.

— Даже не сомневаюсь, — ответил Броуди.

Катри задумчиво покивала и вдруг выпрямилась:

— Со мной на кладбище придет Питер. Надеюсь, ты не против.

— Конечно нет. Он непременно должен быть там с тобой.

Последние несколько годовщин смерти Лены и походов на могилу в день ее рождения, 12 января, которые Броуди пропустил, Катри поддерживал ее новый муж, и Броуди был ему за это благодарен.

— Думаю, я могу подождать, пока вы навестите могилу. Мне нужно побыть с ней наедине.

Она понимающе кивнула:

— Может быть, в следующем году.

— Да, может быть.

Она заерзала на стуле, готовясь встать. Броуди кашлянул, прочищая горло:

— Я хотел попросить…

Она замерла и взглянула на него. Он смотрел на нее:

— Я хотел попросить прощения. За то, что я оттолкнул тебя. За то, что не был рядом, когда был нужен.

Катри не была сентиментальной, но глаза ее наполнились слезами.

— Думаю, мне важно было это услышать. Но все в порядке, правда. Я знаю, что ты пытался.

— В самом деле?

— Да. Раз или два, — вздохнула она, — но приходить туда было жутко болезненно — для нас обоих. В конце концов, ты был просто не в силах этого выносить.

Броуди задумчиво сдвинул брови:

— Я такого не помню. Я лишь помню, что был ужасно зол.

Катри мягко рассмеялась:

— О да. Ты определенно был зол.

— Когда я вспоминаю то время, перед глазами встает лишь образ огромной невидимой стены, по одну сторону которой был я, а по другую — все остальные.

Она кивнула:

— Но теперь она пала?

Он пожал плечами:

— В процессе.

— Я рада.

Что-то позади него привлекло ее внимание, и взгляд Катри метнулся на мужчину, стоявшего у дверей кофейни. Должно быть, это был Питер.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Счастлива, — с улыбкой кивнула она.

— Хорошо.

Она встала, взяла свою сумочку, но, перед тем как уйти, немного задержалась, чтобы обнять его и тихонько поцеловать в щеку.

— Я напишу тебе, когда мы будем уходить.

Он кивнул. Услышав звук захлопнувшейся за ней двери, он поднялся, заказал себе кофе и вернулся на место. В ожидании заказа он потянулся за небольшим пакетом, который принес с собой, и положил его на стол. Внутри лежала маленькая деревянная коробочка. Он достал ее, сдвинул крышку и вынул покоившуюся внутри на мягкой соломенной подушке изящную резную фигурку.

Он хотел сделать копию Лены — какой он ее помнил: с ее лучезарной улыбкой и любознательными голубыми глазами, совсем как у ее мамы, но не смог. Может, как-нибудь в другой раз. Он сделал Пипу. И теперь та взирала на него со стола, застыв в боевой стойке с мечом в руке. Готовая ко всему.

Он почти допил свой кофе, когда его телефон пиликнул — пришло сообщение, которого он дожидался от Катри. Он осушил чашку, уложил Пипу обратно в коробочку и, покинув кофейню, направился в сторону прилегавшего к парку кладбища.

Поросшие лишайником надгробия и старые сучковатые деревья складывались в по-своему живописный пейзаж некрополя. Бегущая в обход тропка вывела его к особенной части сада, где могилы были меньше, а фотографий, цветов и плюшевых мишек на них — больше. Броуди достал из пакета букет ромашек и возложил их к подножию небольшого белого мраморного надгробия.

«Прости, что так долго, моя девочка. Прости, что так долго не навещал. Я старался изо всех сил, но этого мало, я знаю. Могу лишь сказать, что теперь я здесь».

Он стоял у могилы, безмолвный и недвижный под каплями усиливавшейся непогоды. Он прислушивался, как над ним в вышине по листьям шлепал дождь, заглушаемый лишь доносившимся откуда-то издалека жалобным собачьим лаем. Набравшись духу, он достал фигурку Пипы из коробки и уложил ее рядом с цветами. Теперь у нее здесь будет подружка. Все не так одиноко.

Броуди снова выпрямился. Он чувствовал, что едва ли когда-нибудь сумеет окончательно смириться с тем, что случилось, но что-то менялось, даря чувство искупления. На лесной поляне у пруда, в месте, которое он так долго избегал, терзаемый мучительными воспоминаниями, сквозь выжженную землю начал пробиваться одинокий крошечный росток. Скользнув взглядом по надписи на могильной плите, он вздохнул и побрел прочь. Перед возвращением домой у него оставалось еще одно дело в Лондоне — не столько приятное, сколько необходимое.

Закончив колдовать над овощным чили, Анна отправилась с тарелкой к кофейному столику. На вкус оказалось не так удачно, как она ожидала. Зато это отлично вписывалось в череду сегодняшних впечатлений, рассудила она. Она побывала на большом собрании в «Блоктайме», чего с нетерпением ждала все Рождество. Все, что они обсуждали, должно было вот-вот случиться. Она уже оповестила «Сантехнику и отопление Сандриджа» о своем уходе, чтобы вплотную заняться ведением офиса и развитием своего приложения. И это за почти вдвое больший оклад. В голове не укладывалось.

И хоть Анна знала, что это был по-настоящему колоссальный успех и серьезный шаг вперед, все это не вызывало у нее той бури эмоций, на которую она рассчитывала. Последние две недели, начиная с новогодней ночи, ее не покидало ощущение, что что-то тянет ее вниз, отнимая у нее прежнюю легкость и бодрость.

Она только встала, чтобы отнести тарелку в посудомойку, когда ее телефон зазвонил. Это была Габи.

— Пообещай, что не станешь меня осуждать… — вместо приветствия потребовала она.

Анна прикрыла глаза:

— О, Гэбс… что ты натворила на этот раз?

— Я… э-э-э… пару дней назад я набрала номер Ли.

Глаза Анны широко распахнулись.

— О, Габи! Ты шутишь! Это ведь очень, очень нехорошо…

— Нет, Анна. Постой! Я не звонила Ли — я позвонила по его номеру. Было уже поздно, мне было так одиноко, и я… я сделала то, что сделала ты.

— Ты сделала то, что сделала я?

— Да. Я набрала этот номер, хоть и предполагала, что его уже могли передать кому-то другому. Я вспомнила о том, что случилось с тобой, и подумала, что, быть может… каким-нибудь образом… эти чары сработают и со мной. Я дождалась полуночи и позвонила.

Полуночи? Со звонким шлепком ладонь Анны приземлилась ей на лоб. Бог ты мой. Кажется, Габи не на шутку увлеклась этой затеей.

— И?.. Что дальше?

— Мне ответили, — выдохнула Габи.

— Ответили?

— Да. И мы пообщались. У него тоже бессонница. И он тоже одинок… Его жена скончалась. И живет он в Севеноуксе, представляешь? Это же всего десять миль отсюда!

Вот почему стоило поторопиться с устройством в «Блоктайм» и разработкой того приложения — чтобы у людей появился безопасный способ знакомства. Она вдруг ясно осознала, чем поначалу Габи так беспокоил Броуди.

— И ты собираешься продолжать с ним общаться?

— Э-э-э… я уже… — Анна так и видела, как при этом признании Габи сконфуженно поморщилась. — Он позвонит сегодня вечером, потому что я пообещала ему кое-что купить.

— О, Гэбс… не трать свои деньги на этого парня! Ты его едва знаешь.

Ничуть не обидевшись, Габи вдруг начала смеяться.

— Что смешного? — не поняла Анна, путаясь в собственных чувствах: не то раздражении, не то растерянности, не то во всем понемногу.

— Он не станет меня обманывать! — заступилась Габи. — Я пошлю ему кроссворды. Он перенес операцию на бедре, и ему нечего делать.

«Знакомая история», — подумала Анна.

Габи снова захихикала:

— Ему восемьдесят три, Анна… и он очень милый.

— Восемьдесят три, — эхом повторила Анна и, не выдержав, тоже расхохоталась.

А что еще ей было делать? Судить уж точно было не ей.

— Мы поддерживаем друг друга, — добавила Габи, — хоть он и не совсем тот, кого я ожидала.

— Это чудесно, — отозвалась Анна.

Чем дольше она обдумывала свою идею, тем больше убеждалась в ее правильности. Габи была живым доказательством того, что ее задумка могла сработать, пусть Габи и действовала по-своему.

— А еще, — посерьезнела Габи, — он все твердит мне про своего «весьма славного» внучка, и я…

Вдруг все вокруг разом затихло и замерло.

— Габи? Гэбс? — забеспокоилась Анна, пытаясь докричаться до подруги. — В чем дело?

— Включай телевизор! Сейчас же включай! «Би-би-си Уан»!

— Но… какое это имеет отношение?..

— Просто включай, Анна!

Анна взяла пульт и нажала кнопку нужного канала. На экране появилось изображение ведущих одного из вечерних развлекательных шоу с репортажами и фрагментами новостей, гостями и иногда живой музыкой. Шло интервью. Одно из тех, что обычно берут у актеров или певцов, их еще обычно снимают не на студии, а в номере какого-нибудь модного, но безымянного отеля.

— Ну и зачем мне было?.. — начала было возмущаться Анна, но не успела договорить — на экране появился интервьюируемый. В объяснениях Габи больше не было нужды…

Это был Броуди.

Это Броуди давал интервью в номере какого-то модного, но безымянного отеля.

Анна беспомощно плюхнулась на стоявший позади диван. Чувство, охватившее ее, было сродни тому, что она испытала при встрече с ним там, в «Осколке», только на этот раз оно больше напоминало падение — словно пол под ногами исчез, и в следующую секунду она должна была сорваться вниз. Какое странное ощущение.

Анна моргнула, будучи не в силах отвести глаз от экрана. Репортерша распаляла любопытство публики заявлениями из разряда: известный детский автор наконец раскроет причины, заставившие его скрываться.

— И вот он вернулся, — подытожила она, — а с ним и Пипа! Я слышала, вы работаете над заключительной частью серии, и, если верить слухам, книга поступит в продажу уже в следующем году.

— Да, и будет продаваться, покуда людям интересно ее читать, — ответил он, и в его взгляде промелькнула едва заметная улыбка.

Анна боялась вдохнуть.

— Еще как интересно, даже не сомневаюсь, — подхватила репортерша.

Прежде Анне всегда нравилась эта девушка, но теперь ее мнение решительно менялось. Она не просто брала у него интервью, она откровенно с ним заигрывала! Да вы только посмотрите, как она откидывает свои волосы…

— Так что же так задержало вас в работе над заключительной частью вашей серии?

— Затянувшийся почти на десять лет творческий кризис, — отвечал он.

— И что же положило ему конец? — тут же поинтересовалась репортерша с задумчивым видом.

— Я кое-кого встретил… — начал Броуди и остановился.

Сердце Анны бешено заколотилось.

— Того, кто напомнил мне, каким смелым, стойким и гибким способен быть человек; как даже тогда, когда нам кажется, что все кончено, может случиться неожиданный поворот, после которого история получит совершенно другой финал.

— Счастливый финал? — обрадовалась репортерша возможности ввернуть новый вопрос.

Броуди покачал головой, давая понять, что ей не удастся сбить его с мысли:

— Вот и Пипе было необходимо то же самое… другой финал. Я загнал себя в угол, оставив ее в полном одиночестве в кромешной тьме. И вдруг мне стало ясно, в чем заключается спасение — нужен кто-то, кто поможет ей выбраться. Я думаю, нам всем время от времени требуется такая рука помощи.

Они с репортершей продолжили обсуждать причины, по которым он перестал писать, — несчастный случай и развод. Анна как завороженная смотрела на экран. До чего же странно было слышать его голос и в то же время видеть, как он двигается, как меняется выражение его лица. Ее не покидало ощущение, что все это не больше, чем какое-то наваждение. Теперь фокус беседы сместился на приступы паники и агорафобии, которые омрачали его жизнь. Анна чувствовала себя страшной эгоисткой из-за того, что упустила это. А она ведь чувствовала, что что-то неладно…

— Поэтому я и решил выйти из тени после затянувшегося молчания, — объяснял он. — Столько людей вокруг скрывают свои приступы тревоги и паники, переживая их в одиночку. Я считал слишком зазорным рассказывать кому-либо о том, что со мной происходило, и пытался бороться с этим самостоятельно, а на деле только все усугублял. Важно не молчать о проблемах душевного здоровья, чтобы люди понимали, что они не одиноки, что все еще можно изменить. Что надежда есть. Но, как и Пипа, я бы не справился с этим сам. Мне была нужна поддержка.

— Вы проходите лечение от своих приступов?

— Уже больше полугода.

— Удалось ли вам их прекратить?

— Все к этому идет, — его лицо осветила улыбка.

Анна вцепилась в подлокотник дивана, боясь потерять равновесие. Она никогда раньше не видела его улыбку. Она была такая… такая…

И тут он пропал. Девушка завершила свой репортаж, в небольшом окошечке на экране осталась только пара ведущих. Анна встала и направилась к телевизору, сама не совсем понимая зачем.

— Анна?

Услышав приглушенный голос, прозвучавший где-то на уровне талии, Анна испуганно подпрыгнула. Она взглянула вниз и обнаружила зажатый в своей руке телефон. Ах да. Габи.

— Ты здесь? — пронзительно вопила Габи. — Ты видела?

— Да, — отозвалась Анна, еще не до конца обретя связь с реальностью.

— Он говорил о тебе.

Анна кивнула:

— Я знаю.

— Итак… — глубоко вдохнула Габи и продолжила в некоторой нерешительности: — Главный вопрос: собираешься ли ты ему позвонить?

Было почти восемь утра, когда Анна свернула на узкую тропку, круто взбиравшуюся из долины на дикий, продуваемый всеми ветрами холм. Она ехала всю ночь, и теперь на горизонте занимался рассвет. Какое счастье, что георазведка была проведена еще тогда, когда она выяснила подлинную личность Броуди. Она была совершенно уверена, что движется верным курсом. Она уже проехала Хексуорти и только что миновала небольшой каменный мостик, который, как ей помнилось, Броуди не раз описывал во время прогулок с Льюисом.

На полпути вверх по извилистой холмистой дороге она заметила коттедж, и сердце ее подпрыгнуло.

Затормозив на большом мощеном дворе, она заглушила мотор. Здесь, вдали от города, тишина была всеобъемлющей, всепоглощающей.

Анна выбралась из машины и направилась к коттеджу. Чувствуя нарастающее волнение, она забеспокоилась, как бы ненароком не потерять сознание. Разумеется, в такой час не принято являться к кому-то без приглашения, но ей так и не удалось загнать себя в кровать, чтобы отправиться в путь утром.

Она несколько раз постучала в дверь большим медным дверным кольцом, однако внутри было тихо — ни глухих шагов на лестнице, ни шарканья ног в направлении двери. Она взглянула наверх. Одно из окон спальни было открыто. Он мог быть внутри. Мог увидеть ее в это окно и теперь не открывать, потому что не хотел.

И что же теперь делать? Анна не знала ответа на этот вопрос. Зато знала наверняка, что была не готова отступать и снова пускаться в бегство. Снова выйдя на середину двора и оглядевшись, она обнаружила несколько хозяйственных построек и широкую дорожку, которая вела вокруг дома к небольшому крыльцу. Крыльцо поднималось на террасу со старыми коваными столом и стульями. Сев на один из них лицом к розовевшему на краю долины небу, она принялась ждать.

Широкими шагами Броуди спускался по склону, следом за ним брел Льюис. Проснувшись в районе трех часов ночи, он больше не мог уснуть. В голове вертелась какая-то мысль, которую он никак не мог уловить, даже когда дремота совсем прошла. Еще вчера он дописал последнюю главу приключений Пипы, однако у него было ощущение, будто что-то он все же упустил: в характере, в персонаже.

Он еще не так крепко стоял на ногах, чтобы отправиться на привычную утреннюю пробежку, а вот спокойная прогулка была в самый раз. Он поднялся на вершину холма над долиной и, сидя на небольшом скалистом выступе, любовался восходом. Теперь неплохо было бы и позавтракать.

Завернув к себе во двор, он озадаченно остановился. Возле его дома стояла странная машина, небольшой серебристый хетчбэк, и, судя по скрипам и стонам металла, двигатель заглушили совсем недавно. Он огляделся, не находя водителя. Никакой доставки сегодня не ожидалось.

Льюис залаял и бросился бежать вдоль стены дома. Броуди последовал за ним. За углом на террасе он увидел женщину, сидевшую за кованым железным столом. На ней было пальто, серый шарф и вязаная фиолетовая шапочка с цветком.

— Анна?

Она обернулась к нему. Это лицо, этот взгляд. Совсем как на фотографии в его телефоне. Броуди начал сомневаться, что вставал этим утром с постели и ходил на прогулку. Быть может, он снова провалился в сон. Быть может, все это было не наяву.

— Вы настоящая? — он двинулся к ней.

По мелькнувшей в ее глазах улыбке он понял, что произнес это вслух. Вот они, минусы жизни в одиночестве где-то в лесной глуши: забываешься и можешь говорить любую чепуху, которая приходит в голову.

— Не меньше вашего, — заговорила она, поднимаясь со стула.

Льюис подошел к гостье, внимательно ее разглядывая. Она склонилась и немного потрепала его по шерстке. Пес с довольным видом улегся у ее ног и положил морду на лапы.

Что? Как?..

— Я знаю, о чем вы думаете, — снова обратилась она к нему. — Что я здесь делаю?

Она двинулась ему навстречу. Броуди ощутил легкое головокружение.

Остановившись на расстоянии пары шагов, она опустила глаза в каменные плиты пола.

— Я солгала вам, — призналась она, снова взглянув на него.

— Ничего, — искренне ответил он, — я тоже вам лгал. Ну, не договаривал, скорее, но искренности от этого не больше.

Она на мгновение поджала губы:

— Было бы лучше, если бы вы рассказали о ваших неприятностях. Это могло бы что-то изменить. Ну, в наших отношениях. Я видела… ваше интервью. Вы сказали, что теперь вам лучше.

— Намного, — попытался улыбнуться он. — У меня во дворе посторонний, а я даже не бьюсь в истерике, так что, думаю, это прогресс.

— Посторонний… — оглядевшись, Анна понимающе кивнула. — Думаю, я это заслужила. Особенно после того, через что вам пришлось пройти, чтобы увидеть меня в новогоднюю ночь, а я просто…

Она умолкла, вид у нее был невыразимо печальный.

— Вы испугались, — констатировал он без тени осуждения.

— Я была в ужасе. От вас, от всего, что я испытала.

— Да, — подтвердил Броуди. — А теперь?

Анна кивнула, при этом делая еще один шаг ему навстречу. Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Определенно. Но в одном я точно уверена… я не хочу прощаться с вами, Броуди. Больше никогда, — ее ресницы слиплись от стоявших в глазах слез. — Помните те слова, которые я сказала вам впервые?

— Вы сказали: «Я люблю тебя», — взгляд его тут же соскользнул на землю, — но они предназначались не мне. Вы говорили их Спенсеру.

— А теперь я говорю их вам. Только я не хотела делать это по телефону. Я хотела сказать так, — она подошла еще ближе, всего несколько миллиметров отделяли их теперь друг от друга. Он видел застывшие в ее глазах нерешительность, страх. — Я люблю тебя, Броуди. Мне просто было слишком страшно это признать, но, когда я решилась…

Он кивнул. Он знал, на какие порой странные поступки страх способен толкнуть человека.

— Это не имеет значения.

Он поднял руку, чуть помедлив у самого ее лица, привыкая к мысли, что сейчас он впервые ее коснется. Неторопливо знакомясь с мягкостью ее кожи, он провел пальцами по ее щеке. Не отрывая от него своих глаз, она сморгнула из них слезинки, подняла свою руку и накрыла ладонью его пальцы. Она улыбалась.

Поймав губами заскользившие по щекам слезы, он потянулся к ее губам. Затянувшееся отсутствие подобных контактов преумножило остроту ощущений, в которых этот поцелуй был не просто первым поцелуем с Анной, а все равно что самым первым.

Потом она улыбнулась ему, вызывая в его памяти давний сон. Эта улыбка означала: «Я знаю тебя. Я с тобой и ради тебя. Навсегда». Теплая волна окатила его с головы до ног. Посторонних здесь точно не было.

— Здравствуй, — шепнула она сквозь вновь подступившие слезы, улыбаясь еще шире.

— Здравствуй, — улыбнулся Броуди в ответ.