Перевод с английского П. Н. Белитовой

NEEDLEWORK: Copyright © Deirdre Sullivan 2016 This edition published by arrangement with Darley Anderson Children's Book Agency and The Van Lear Agency LLC

© Белитова П. EL, перевод на русский язык, 2021

© Савина А. Д., иллюстрации, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Так много в моей жизни людей, которым я благодарна. Спасибо тем, кто помогал мне в этом путешествии.

Дирмвиду О'Брайену за то, что был рядом с моим сердцем, — ярко-синяя роза ветров.

Моей маме Мэри, моему папе Тиму, моему братишке Тайгу — сердца и якоря; родные места берегут меня.

Гронье Клир и Шивон Паркинсол — высокому и гордому кораблю с женщинами-капитанами.

Филиппе Милнес-Смит — гарпун, сверкающий в облаках, в середине плавания.

Дэйву Раддену, Саре Гриффин и Грэхему Тагвеллу — нежные ласточки выводят меня к морю.

Киаре Бэнкс и Сюзанн Кивени, музы на моих плечах, — удача и любовь.

Клэр Хенесси, Таре Флинн, Луиз О'Нейлл, Анне Кэри, Шинэ Вилкинсон, Саре Кроссан и Камилле

Де Анжелис — русалки на камнях, что воодушевляют песней.

Стивену Мак-Карти — рука, что направляет чернила.

Моим ученикам, которые мне помогли понять наш сложный мир — кусочек пазла, дождь из ярких звезд.

Всем тем, кто пережил беду, спокойных вод да выбраться из шторма, не сдавайтесь.

Черновик этой книги был написан за месяц для NaNoWriMo[1]. Спасибо Office of Letters and Light[2] — выручающий маяк.

Сначала нужно подготовить кожу. Не комнату, не инструменты. Саму кожу, переключатель, чтоб открыть сознание. Как смягчают мясо, но наоборот. ПОДГОТОВИТЬ СЕБЯ К БОЛИ, ЧТОБЫ, КОГДА ОНА ПРИДЕТ, ПОНЯТЬ, ЧТО ОНА ГОРАЗДО МЕНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЛА. Иглы — всегда я ими восхищалась. Они добрее и яростней ножей. Веретено, пронзающее пальцы и волокна.

Понедельники — это понедельники. Яичница — это яичница. Хлеб — это хлеб. Протухшая яичница летит в ведро. На завтрак остается только хлеб.

Она еще в кровати, глаза покрылись коркой. Она не умывается, если нет гостей. Сон застревает на ее ресницах, ярко-зеленый или желтоватый гной. Мне хочется его смахнуть, но даже после стольких дней она дергается, если ее тронуть.

Она терпеть не может, когда к ней прикасаются внезапно, моя родная мама. Я спрашиваю, будет ли она вставать. Она ворчит, хотя прекрасно понимает, что говорю я о сегодня, а не о сейчас. Она лежит лицом в подушку, и я не знаю, зачем вообще спросила. Не знаю, зачем я выпускаю голос изо рта. Нет смысла говорить. Нелепая пичужка, хлопающая крыльями. Беспомощная кроха. Я знала, что она не встанет.

Она работает по выходным. Я тоже, но у одной из нас еще есть школа. И той из нас, что ходит в школу, приходится идти на остановку, шлепая по лужам тупыми кроссовками из ткани. Тупые ступни, что носят обувь. Тупые ноги, что вырастили ступни. Тупой торс и плечи и так далее. Весь мой рост, от пальцев ног до головы.

И так до самой остановки — она тупая, как все остальное. Может ли неодушевленное быть таким тупым? Безжизненность какая-то другая. Моя обувь не будет контрольную писать. И остановка тоже. И автобус, когда он все-таки придет, шлепая по медным лужам, как оптимистичный бобр в поисках местечка под плотину. Есть что-то плоскохвостое и зубастое в этом автобусе, который пахнет сигаретным дымом. Как дедушкина куртка или ногти у парочки людей из школы.

Я как-то нанесла на ногти желтый лак, а когда сняла, было похоже, будто я пальцами курила. Сразу всеми. Обычно я курю двумя и только иногда. Сигареты я сама не покупаю — денег нет. Не понимаю, как автобусу на них хватает средств.

Пол внутри всегда какой-то липкий, а еще есть леденец, который там валяется уже которую неделю. Когда-то он был цвета лайма. Ходят такие слухи. Теперь он серый с точечками черноты. Пушистый, как блохастенький котенок. Цеплючий, словно грустная коала. В своей тетрадке я рисую леденец, вместо шарика на палочке кошачий глаз. Рисую щит из пальцев и лакрицы. Янтарный чупа-чупс, в котором муравьи.

Ни один рисунок не выглядит нормально. Может, тот, что с глазом? Над ним нужно работать. Все требует усилий.

Мы можем вышивать на чем угодно. На сумке, на холсте, даже, думаю, на стенах. Тебе не нужны нити, не всегда. Для вышивания на коже нужен цвет. Иглы. И глаза. Боль приходит так изящно.

Нет ничего на свете хуже понедельника.

Денег за работу нам не светит, хотя она труднее, чем резать сэндвичи или взвешивать салаты. Нам больше делать и меньше получать. Я бы лучше стиркой занялась или в магазин сходила. Даже помыла окна. Сделала все то, на что у мамы не хватает времени. Я, как паук, плету из воздуха минуты. Рисую графики в автобусе. Глаголы вслух спрягаю, подметая лестницу. Так много всего в доме. Множество углов. И все забиты мусором и грязью, и разгребаю это я одна.

Была у меня в детстве книга мифов. Вообще книг было несколько, но вот одна отличалась серым переплетом и странным запахом. Совсем не как у книги — пахла как-то остро. Мне кажется, она еще у бабушки была. Книга мне не нравилась, но я ее прочла. Внутри жили истории. Мне нужно было знать.

Арахна, искусная ткачиха, очень гордилась умением своим и часто хвасталась. А женщинам хвастаться нельзя. Для них всегда опасно ставить себя выше остальных. Или даже, если вы Лаура, наравне. Людям захочется поставить вас на место. Расплющить вас и приколоть иголкой. Скормить вам ваши же слова, затолкать их в глотку, чтобы сожалели.

Арахна, искусная ткачиха, очень гордилась умением своим, и часто хвасталась, и не славила Афину. Афину, начальницу ремесел. И многого другого. Богини в Греции носили множество обличий. Знаете, как в сказках иногда, герой прикидывается не собой, чтобы преподать урок? Афина перекинулась в старушку и сказала: «Арахна, не сравнивай себя с богами. Это неправильно». Но Арахна не послушала ее и продолжала о ткачестве болтать. И может, только ткачество в ее жизни и было, потому что в серой книжке с матовой обложкой про Арахну ничего другого я не нашла.

Так вот, Афина перед ней раскрылась, устроила соревнование и победила. Она сплела прекрасный гобелен с богами и тем, как они наказывали смертных, которые хотели прыгнуть выше головы.

Лаура так же делает: доказывает точку зрения, а потом опять, и еще пять раз. Мне кажется, ей нравится, что у нее теперь есть эта точка. В смысле зрения. (Была и раньше, но не часто. Когда отец из дому уходил.)

Арахна тоже гобелен плела. Моя подруга Анна говорит о ком-то смелом, что у них «яичники стальные». Противно, но об Арахне можно так сказать. Она сплела всю ту фигню, что боги со смертными творили. И главным среди них был насильник Зевс. Прогнивший Зевс. Он превратился в лебедя, чтоб Леду изнасиловать. Я лучше трахну лебедя, чем мужика. Даже без согласия. Лебедь! Никогда не ожидаешь.

Увидев гобелен, Афина разозлилась и порвала его на части. Арахна в свое произведение вложила душу, и этого не перенесла. Придя домой, она повесилась.

Не детская была та книга, мне кажется сейчас. Кому захочется такое слушать на ночь?

Увидев тело, раскаялась Афина. Она вернула жизнь Арахне, но только в виде паука. Навеки проклятая делать свое дело. Проклятая или благословенная — зависит от того, насколько доброй вам кажется Афина. Я решила — проклятая. Такая вот я предсказуемая.

Швы, что накладывают доктора, уродливы, безвкусны. У них есть цель, они ужасно грубы. Когда я думаю о вышивании на коже, я представляю цвет. И, может, вышивкой назвать это нельзя, но кто будет судить невысказанные мысли? Пусть будет «иллюстрация» — чернилами и ручкой.

Ирландский. Гэльский. Урок номер один. Грамматические упражнения, пока учительница оценивает домашние работы. Уроки так проходят не всегда. Бывает, нас заставляют comhra — говорить друг с другом. Получается фигово. Я пыталась. Я не люблю болтать даже на нормальном языке.

На домашку время не всегда могу найти. Мне хочется, но появляются дела важнее. Это ложь. Ну, не ложь, но и не правда. Но звучит получше, чем «Я очень устала». Учителя терпеть не могут, когда мы устаем. Ведь молодежь должна быть энергичной! И делать больше, чем сделала вчера и делает сейчас.

Ногти у меня как будто сгнили. Разодранная кожа по краям, которую я ковыряю, даже когда ранки кровоточат. Заусенцы так хочется сорвать. Я отдираю их, словно обои, от которых больно. Руки выглядят совсем не так, как мне хотелось бы. Ладони крупные, потрескавшаяся кожа. Мне нравится, как они рисуют. Как ловко получается у них вещи собирать. Но больше ничего.

С ирландским у меня порой неплохо, хотя мне кажется, что мой язык ужасно неуклюж и у меня не получается произносить слова так, как они должны звучать. Что не люблю — так это дела делать. Кучи, кучи дел засасывают меня вниз, словно зыбучие пески. От каждого задания мне тяжко.

Что плохо, потому что понедельник — мой выходной. Подальше от работы. Двадцать часов в неделю в чертовом киоске недалеко от дома. Два полных дня и одна ночная смена. Еще и заставляют работать сверхурочно. И если откажусь, меня уволят. Предполагается, что в свой выходной я буду делать домашнюю работу. В итоге я хожу по магазинам за продуктами. У нее работа тоже есть, в музее. Рассказывает людям что-то. И тоже двадцать часов в неделю. Она могла бы в доме убираться и готовить ужин. Но нет.

Твоя игла — перо, чернила — твоя краска. Серебряные, как чешуя у рыбы, красные, как острый кетчуп. Тусклые или ядовитые. Шепот или крик.

Когда я прихожу домой из школы, она еще лежит в постели. Ей нужна причина, чтобы встать. Я не причина. Всего лишь очередное дело, которое она откладывает на потом. Как домашняя работа. Которую мне нужно сделать. Но у меня по дому много дел: постричь газон, почистить туалет.

Пропылесосить. Вымыть раковины. Порисовать в тетрадках. Посмеяться, всплакнуть и закричать, поцеловаться, прикоснуться и дышать. Причесаться, почистить зубы, помыть полы.

Ухаживать за домом нужно как за человеком или за лошадью. Я не собираюсь жить в грязи. Мне стыдно, даже несмотря на то, что я не привожу гостей. Не приводила, даже если б все сверкало. Мне стыдно за себя. За то, как я живу, пожалуй. Вроде того. Наверно, это странно?

Можно сделать так, чтоб кожа светилась в темноте. Созвездие прямо под поверхностью, выглядывающее как луна по вечерам. Такое новшество редко когда встретишь. Но татуировки древние как мир. Мне хочется сделать все прекраснее, но с помощью безвкусной, отталкивающей красоты. Что-то смелее, чем то, что нам привычно. Сексуальный зомби на плече. Такого рода вещи. Мне хочется, чтобы получилось.

У Тома в доме бардак похуже, чем у нас, но почему-то мне от этого приятнее. Расслабляет. Нет правил, не нужно ужины готовить или убираться. А еще у них на кухне есть батут. И не маленький — большой такой. Во время одной пьянки они стащили его у соседей и теперь не знают, как вернуть, не признаваясь в краже. Так что соседские детишки живут без своего батута и грустно скачут во дворе на батуте воображаемом, который их отец построил из вранья.

У мальчишек в спальне построен форт из банок из-под пива. Им пришлось подвинуть телевизор, чтобы расширить восточное крыло. Том и его друзья гордятся этим фортом до того, что спят в нем иногда, хотя кроватей в доме много.

Но такие вот друзья у Тома: в их жизни куча приключений. Они все дружат еще со школы, и нравятся друг другу, и поддерживают в трудную минуту. У меня такого не было, и этому я рада. В данный момент такого не хотелось бы. Мне стремно, когда люди что-то знают.

Мне нравится у Тома спать, потому что у него кровать большая. Иногда я приползаю подремать — обычно в выходные, которых очень мало. Еще мне нравится, что простыни не пахнут мной. На самом деле я не знаю, как я пахну, но чужие запахи мне почему-то кажутся безопаснее.

Мне нравится, как пахнет Том. От его запаха мне лучше. Не знаю почему. Наши отношения непросто как-то охарактеризовать. В них есть что-то неправильное, даже аморальное. Не с моей стороны, и не с его — с обеих. Я его использую, а он использует меня.

Мы не то чтобы не ладим, наоборот. Но любовью я бы это не стала называть. Иногда мне кажется, что и симпатии там нет. Но что-то между нами происходит. Возможно. Может быть. Я не решила. И если да, то непонятно, хорошее ли это что-то или плохое.

«Всегда есть способ верный и неверный», — говорила мне бабушка, наматывая пряжу на бобину. В этом старом мире. Верный и неверный. Мне бы хотелось сделать верно. Особенно, мне кажется, вот это.

Поразительно, как много в школе нужно изучать. Так много листьев распускается из почек. Или нет. Мне бы хотелось делать что угодно, только не сидеть за партой, не говорить с друзьями, не ходить на ланч и не садиться снова за учебу.

Мне очень хочется вздремнуть. Я все бы отдала, лишь бы заснуть надолго. Уколоться бы о проклятое веретено и провести во сне один спокойный, мирный век. Или даже больше, я не против.

Лаура как-то мне сказала, что в старой сказке спящую красавицу пробудил не поцелуй, а секс. И я кивнула, мол, звучит правдоподобно.

Не следует ей такое говорить. Ей нужно притворяться, что ничего из этого не существует, а не выбирать те части, которые ей больше нравятся. В конце концов, Лаура моя мать, а разве мамы не должны похожи быть на кукол Барби? Должны быть гладкими, асексуальными, кроме тех случаев, когда пора делать детей.

Мне кажется, я предпочту проклятием быть, а не процессом его снятия. Мы не должны не хотеть секса. Это такая мистическая вещь, которую никто не делал или делал. Хотя послушать одноклассниц, так это словно сыворотка чистейшей крутости. Ты тут же станешь сексуальной оттого, что кто-то хочет с тобою переспать. Станешь женщиной.

Будешь плясать и спрашивать подруг: «Во мне что-то изменилось? Я чувствую, что изменилось». Вот потому я и держусь в сторонке. Нет, у меня есть друзья, с которыми я могу общаться. Но не обо всем.

Например, о Томе я рассказываю только избранное. Лаура, моя мама, о нем знает немного. Я и мой сосед. Как мило! Узнай она, чем занимаемся мы вместе, она бы так не думала. Да я и не хочу, чтоб она знала. Но чтоб переживала за меня, может? Чтобы общалась и заботилась, а не относилась как к ребенку или живой кукле в зависимости от настроения.

И я не знаю, какое из этих настроений нравится мне больше. Хотелось бы чего-то между. Живым ребенком быть или обычной куклой. Ну, или человеком. Порой мне этого достаточно.

Ты должен закусить губу и проглотить ту часть, что не выносит звуки чужой боли. Быстрое дыхание и капли крови. Ту часть, которая боится оставить след на коже или в памяти другого. Этот рисунок — через несколько секунд он станет несмываемым. Твоих рук дело останется там навсегда.

Мы переехали в наш новый дом («новый» — это мягко говоря, и даже «дом» — мягко говоря, он сделан из фанеры и бычков, хозяин ничего не чинит и пахнет перегаром), и через неделю я стала заниматься этим с Томом. Не с первой встречи. Сначала мы поговорили. Так все началось. Так обычно все и начинается. Вы разговариваете, глядите друг на друга.

По крайней мере, я так думаю. Том мой первый парень, если его вообще можно так назвать. Я бы вот не стала, уж точно не при нем. Может, это и по-детски. Типа фу-у-у, мальчишки! Я стараюсь быть бесстрастной. Это по-взрослому.

У детей (по крайней мере тех, которые с нормальным детством) нет секса по дружбе. А так точней всего можно описать, что у меня с Томом происходит. Больше секса, меньше дружбы. Или ровно столько дружбы, чтобы был и секс. И порою кажется, что больше дружбы было бы полезно нам обоим. Мне нравится, когда в жизни есть кто-то полезный.

Помещение должно быть безупречным, инструменты — чистыми, как нерожденные зубки младенца. Спрятанные в плоть, ждущие улыбки. Вымытые руки, прикрытый пирсинг, волосы под сеткой. Все готово.

Есть любовь, и есть приязнь, а еще есть принуждение. Не знаю, почему мама и папа были вместе все эти годы. Иногда мне кажется, что из-за меня. Я родилась через шесть месяцев после их свадьбы.

Она любила говорить: «Не при ребенке», чтобы отложить скандал. Срабатывало не всегда. Она так делала не ради моего блага, а пыталась выцарапать хоть какой-нибудь контроль.

Не понимаю я вот это вот «Не при ребенке». Даже если вы ругаетесь не при ребенке, не значит, что он не может чуять, видеть, слышать, пробовать на вкус. У человека много чувств. Но мне всегда казалось, что есть еще и мысль. Способность рассуждать и делать выводы. Что это, если не восприятие?

Тебе нужно знать о коже. И о чернилах. И о гигиене, инструментах, людях. Простые вещи, чтобы исключить опасность для здоровья. Дерма — это мясо в бутерброде кожи. Ее ты заполняешь краской. Чуть выше — и тату не приживется, чуть ниже — будет боль. Если кажется, что сложно, не волнуйся. Это просто восприятие. Выдохни. Вдохни.

На уроке химии рисую символ алкоголя. Вернее, этанола.

В черно-белом цвете тату бы из него вышло неважным, но что, если добавить красок? Ярких, как драгоценный камень. Не тусклых, как чернила ручек. Я всегда ношу ручки всех цветов. Чтобы было проще перечитывать учебники.

На полях рисую Менделеева в роли колдуна. У него такие добрые глаза, но борода в огне. Ему не нужно было наклоняться близко к свечке, которую я нарисовала рядом.

Глаз болит. Похоже, в нем ресничка. Я не хочу в нем ковыряться пальцем, а то подумают, что я ворон считаю. На математике учитель постоянно задает вопросы с таким лицом, будто я тупица. Ответы я не знаю. Тригонометрия — это тяжело.

Нарисовала стеклянный конус с буквой Д, пронзающий анатомическое сердце. Аорта, VENA CAVA, желудочки и все такое.

Мне нравится, как человеческое тело выглядит в учебниках. Отвратительное и прекрасное. У меня есть книги по физиологии, которые я в первую неделю взяла в благотворительном магазине. Готова вечность их листать. Скопировала даже кое-что в свою тетрадку. Пыталась рисовать один в один.

Тебе придется научиться рисовать точь-в-точь. Клиентам хочется, чтобы их тату выглядело именно так, как нарисовала их фантазия или как на распечатке, которую они тебе дадут. А как иначе? Этот рисунок будет навсегда, он дорогой, и делать его больно.

Сзади на голени у меня родимое пятно, которое я очень не люблю, потому что голени у человека — часть тела очень странной формы, и это пятно как бы подчеркивает тот факт, что у меня есть голень. Но я бы не хотела его убрать, потому что это часть меня, пускай и получила я ее не добровольно.

Я часто меняю мнение о недостатках. Иногда родимое пятно кажется маленьким и милым, а иногда огромным и противным.

Когда я стану старше, у меня будет больше свободы. Больше денег. И времени. И личная двуспальная кровать. Я буду счастлива одна. Хотелось бы прямо сейчас стать старше. Но у меня пока нет нужных навыков, чтобы в этом «старше» жить. Мне нужна мама. Но у меня нет мамы, как у других детей. Только Лаура, которая не в состоянии быть человеком.

И кожа будет просто загляденье. Гладкая и мягкая, с дырочками пор.

Самое раннее мое воспоминание: я маленькая и я на пляже. В глаза попали крем от солнца и песок. Я плачу. На мне ужасный чепчик: белый, с кружевами, сделанный из хлопка или льна. Он жмет, и моя кожа жжется — не знаю уж, от злости или из-за солнца, но мне страшно.

Мама пытается промыть мои глаза, но, так как у нее нету воды, она льет «Севен-ап». Соленая вода бы защипала, но газировка — тоже. Тупая логика Лауры, уже тогда. Потом, заглаживая свою вину, она вручает мне мороженое. Но я все еще злюсь, швыряю ее подношение на землю — и получаю от нее пощечину. Лаура заставляет меня выкинуть мороженое в урну. Я иду на цыпочках. Над урной вьются осы, и мне страшно.

Неподготовленная кожа станет проблемой. Она болит, дрожит, может, даже воет

Я думаю об этом на уроке технологии, пока мы замешиваем тесто для будущего хлеба. Оказывается, приготовить идеальный батон хлеба совсем не просто, особенно когда ингредиентов нет. Приходится выпрашивать молоко, муку и масло у одноклассников, которым совсем не хочется делиться.

Меня не любят. Незнакомцы автоматически предполагают, что я холодная и стерва. Так они мне говорят. Может, они правы. Мне очень трудно относиться к людям с теплотой. Постоянно кажется, что они опасны, и мне нужно себя как-то оградить.

Но я не думаю, что я холодная. Где-то глубоко внутри я даже слишком теплая. Горячий глупый ежик. Под острыми иголками мягкий, словно тесто. Мне бы хотелось, чтобы было по-другому. Все по-другому. От масла, которым я намазывала сковородку, руки липкие. Как бородавки, кусочки теста липнут к ним.

Пока печется хлеб, мы переписываем рецепт в тетрадки. Мне представляется картинка: рожок мороженого, свернутый из идеальной вафли. И сбоку приземляется оса, чтобы все испортить. Оса в этой картинке самое красивое. Животик черный с золотом, огромные глаза и крошечные крылышки. И жало.

Тесто замешивать нужно очень нежно. Но в учительнице нашей коренастой нет нежности совсем. Только ярко-красный рот и дорогие сумки. Замужем за стоматологом, поэтому машина у нее тоже дорогая. Дороже всех остальных, припаркованных у школы. Я читала где-то, что стоматологи чаще других специалистов оканчивают жизнь самоубийством. За ними психиатры и бухгалтеры. Гниение везде, это разъедает их жемчужное существование.

Интересно, как часто оканчивают жизнь самоубийством продавцы, работающие на полставки? Наверняка это известно, включая корреляцию с ненавистью к бутербродам.

Тяжело, когда ты ненавидишь бутерброды, ходить в школу. Их едят ну просто все вокруг. Своими глупыми зубами, от которых вешаются стоматологи. Я никогда бы не покончила с собой. Не то чтобы мне не хотелось умереть. Иногда я представляю мир, где я не существую, или мечтаю потихоньку растворяться в воздухе и однажды исчезнуть насовсем. Не пропасть, а просто удалиться. Вместе с чужими воспоминаниями обо мне, потому что она пренепременно воспользуется моим исчезновением как поводом еще раз пожалеть себя, когда ей не захочется вставать с кровати в очередной раз. «Пижамный день» — так она это зовет, как будто это норма.

У Тома и товарищей бывают дни, когда они прогуливают пары и зависают дома, но это другое. Меньше жалости к себе, и больше смелости. Они занимаются вещами, которые обычно дома делать им не разрешают. Мне кажется, когда ты первокурсник в колледже, так делать иногда нормально. Приемлемая лень. Но не когда тебе за сорок. Не когда у тебя дочь. Она твердит, что у нее депрессия, хотя депрессия должна была пройти уже давно. Вот я депрессиями не страдаю. Не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Какая фишка с кожей: она не холст, не ткань.

Я родилась с особенной физиономией. Поэтому от меня держатся подальше. Я понимаю. Мое нейтральное выражение лица — это угрюмость. Тонкая верхняя губа, пухлая нижняя. Серые глаза и нос, который мама называет аристократичным. Можно увидеть, что у него внутри, потому что кончик вздернут кверху. Приходится высмаркиваться чаще остальных, иначе все противное будет заметно. Еще могу похвастаться хорошей кожей и надменными бровями, с которыми я не согласна: высокомерность мне чужда. Я не враждебна к людям, но голос у меня довольно низкий. Неприветливый. И даже монотонный. Я не пищу.

Удостоверься, что клиент уверен. Уверен на все сто процентов.

В школе я не возникаю, делаю задания и стараюсь не привлекать внимания. У меня есть люди, которых, наверно, можно назвать друзьями. С ними я обедаю, болтаю и так далее. Хотя большую часть времени я просто слушаю. Они меня не знают. Они знают ту девочку, которую я им показываю. Меня, которая не я, но выглядит как я.

В группу я вошла легко, и теперь от них не отличаюсь, как монетка в стопочке других монет, что в игральном автомате, где лежат игрушки. В смысле одна я выделяюсь, но с ними я как в камуфляже. Вопросов они не задают. Люди любят говорить лишь о себе. Эта группа знает о моей работе, о прежней школе и кое-что о Томе. И хватит.

Я думаю, мне этого тоже бы хватило. Так проще и яснее. Определеннее. Как вода, я бы плыла по жизни, если бы все было так, как я рассказываю им. Дни, недели, месяцы прошли с тех пор, как я приехала сюда, медленная и очевидная. Нервная и одинокая. Обедая, я рада, что освоилась.

И вот теперь оближи губы и приступай к работе.

Ночь. Мне можно не пытаться не шуметь, не нужно притворяться, что я сплю. Мамы дома нет. Машины, разговоры, кошки, мусорные баки — звуки снаружи льются в уши, ждут, пока я их переварю, распределю по категориям. Серый шум поет мне колыбельную.

Наш новый дом немытый, грязный. Потертый клон других домов в округе. В нашем районе дешевая аренда, живут тут в основном студенты, приезжие и прочие товарищи, сводящие концы с концами. Я так устала от сведения концов, решила я, разглядывая трещины на потолке, рисующие сердце, дерево, созвездие. Устала от счетов, балансов, плюсов и минусов.

Минус: все плохо.

Плюс: все лучше, чем раньше.

Глаза слипаются. Последняя отчетливая мысль, взлетевшая в мозгу, пока я засыпала: счастлива ли я? Проснувшись, я не нахожу ответа. Иногда бываю. Может быть. Но не в темноте.

Мы завтракаем вместе. Саймон спрашивает, как у меня дела. Я сопливлю, но говорю, что все в порядке. Уходя, он гладит меня по голове, а мама смотрит на это настороженно. Она задерживает Саймона в прихожей, их мягкий шепот разносится по дому. Не желая их тревожить, я ухожу через черный ход. Маму так мало обнимают. Каждому из нас нужно внимание. Я жажду чувствовать прикосновение другого, но прикосновения вызывают неприязнь.

Проснулась я одна, в холодной комнате. Чувствовала себя последней шлюхой. Пришлось надеть рубашку с длинным рукавом — был холодный день, из тех, что кажутся довольно теплыми, пока на улицу не выйдешь. Сквозь облака едва проглядывают лимонно-желтые солнечные лучи. Говорят, нельзя смотреть на солнце, а то ослепнешь. Но люди говорят много чего. Порой так много, что не запомнишь. Чисти зубы после еды. Не обращай внимания на них. Переходя дорогу, смотри направо, потом налево, потом снова направо. Ешь овощи.

На остановке ко мне подходит пожилой мужик, просит не грустить и улыбнуться. Как смеет он просить меня ради него настроение менять! Я хмурюсь на него и показательно высмаркиваю нос. Я заболеваю. Ну и славно. Если слягу, то отдохну и похудею. Из-за болезни можно пропускать уроки, но нельзя — работу.

Сегодня мне ужасно грустно. Голова тяжелая, а в теле слабость. Я двигаюсь с трудом и говорю с трудом. Джоан поссорилась со своей мамой о совместных планах на вечер пятницы. Я ей говорю, что никто не умер. Все ссорятся со своими мамами. У нас, у женщин, слишком много чувств. Они вскипают и выливаются наружу.

Мне кажется, утром мама злилась на меня. Холодные змеиные глаза, его рука гладит мои волосы. Ей это не понравилось, и я знаю почему. Ни за что не расскажу ей о нашей с Томом ссоре. Да это даже ссорой-то назвать нельзя. Все будет хорошо, если я не стану возникать. Том этого не любит. Называет драмой. Как будто все мои обиды лишь игра. В каком-то смысле это так. Мне тяжело переживать о чем-то. Порой приходится даже заставлять себя, специально обижаться, когда Том делает что-то неприятное.

Мне бы хотелось получить любовь без всяческих условий, но это невозможно. Любовь такую даже мамы не дают, хотя людей послушать, так материнская любовь священна. У матерей как будто целый океан этой любви и преданности, благодаря которому мы становимся собой. Мама меня любит, но с условиями. Когда жизнь становится труднее или я не слушаюсь ее, она режет наши узы. Порою обнимает меня, вся в слезах. Что бы она делала, не будь меня? Не будь меня, осталась бы она с отцом?

А вот еще одна история из книги. «Острой бабушкиной книги», как я ее однажды маме назвала. Сама я этого не помню — мне мама рассказала. Лаура помнит только, какой я была милой или смелой. Все неприятное затмилось для нее.

Встретились чудовище и женщина, и родился у них ребенок. Девочка. Наполовину чудище — на ту половину, что ниже пояса. Днем она могла это скрывать. Ночью втайне ото всех она купалась, отмывала хвост и чешуйчатые ноги. Потом она встретила мужчину и попросила только, чтобы купаться ей позволили одной. Конечно же мужчина устоять не смог: прокрался ночью к ее окну и разглядел ее уродство. От потрясения он разозлился.

Щипцами он выдернул ей зубы. Не человеческие зубы, а клыки, теперь он это видел.

Лезвием он сбрил ей чешую.

Мечом он отрубил ей хвост.

Обнаженную и окровавленную ее вышвырнули из дома. Взгляд ее был тусклым.

Она не ожидала ничего иного. У чудищ грустная судьба. В своей тетрадке я рисую злобный глаз. Женщину из змей. Корону из костей на голове царя. Девушку без головы, смотрящуюся в зеркало. Банку меда, наполненную пчелами. Я очень устала.

На географии рассказывают в основном про камни. Про их виды, про то, что из них делают. Про ландшафт. И кажется, что все вокруг всегда было таким, неизменяющимся, постоянным. Это не так. Все в нашем мире разрушается, сдвигается. Появляется и исчезает.

Лучше всего дракон или черепаха. Экватор. Ориентальные места. «Ориентальный» звучит так экзотично. Джоан, которую удочерили из Китая, говорит, что называть «ориентальными» места — это по-расистски. Не знаю почему. Мне нравится, как это звучит, какой пейзаж рисует. Благородные шелка, и дым, и тонкие длинные бородки. Честь и достоинство, и сакуры, и опиум. А… теперь понятно почему.

В этом месяце отец не выслал маме денег. «Мои деньги» — так она их называет. Как будто ей должны. Как будто она их заработала. Может быть, она права. Мне от него не нужно ничего, а вот она считает, что заслужила. Может быть, поэтому она такая нервная.

У учительницы нашей есть усы. Густые. Смотреть в лицо ей трудно. Они темно-серые и даже в чем-то милые. Интересно, замечает ли учительница их? Мне кажется, добрее человеку говорить о таких вещах. Если, конечно, он может это быстренько исправить. Заметную резинку от трусов или волосы в местах, где их быть не должно, убрать гораздо проще, чем акне или лишний вес.

Джоан умеет кого угодно ставить на место. Но только за глаза. Что, как мне кажется, гораздо лучше. Не так жестоко. Она спокойная и собранная. Большие поры на лице чисты, зализанные волосы причесаны. Такая собранная, что никогда не распадется, не развалится. Я всегда молчу, если замечаю чьи-то недостатки. Если говорю, то получается обиднее, чем мне хотелось. Жестче.

Звезда, если сплавал вокруг мыса. Синяя и маленькая, за ухом. Трехмачтовое судно значит то же самое. Ты выдержал самое худшее и выжил.

Папа частенько придирался к тому, как мама выглядит. Никогда — ко мне. Мама за это обижается. Что папу привлекала я, а не она. Как бы это ни было ужасно. Мне кажется, поэтому я не люблю обниматься с Томом в темноте. Или спать с ним рядом.

Боже, ненавижу свою жизнь. Я думала, источником проблем был папа. Теперь он далеко, но мысли в голове остались прежними. Мне бы хотелось, чтобы мозг был метаморфической породой. Чтобы темно-синий известняк мог превратиться в чистый мрамор. Чтобы исчезла грязь. Как феникс, возрождающийся в пламени, идеальный, новый. Невинный как младенец.

Прошлой ночью мне снова снился сон про перья. В этот раз я кричала, пока не захлебнулась в мягкой черной жидкости. Я тонула и за птиц переживала. Перья не появились ведь из воздуха, даже во сне. Может, в соседней комнате сидят вороны, униженные и общипанные. Без перьев крылья не работают. Домашним птицам перья подрезают, чтобы они не улетели. Все эти вороны в соседней комнате не могли спастись и каркали отчаянно. Я проснулась со слезами на глазах.

На уроке ирландского я мечтаю сбежать отсюда. Не стать врачом или адвокатом или кем-то там еще, а физически выйти из ситуации. Цель побега элементарна — я хочу поспать. Найду местечко, где можно прилечь, и буду спать.

Если у тебя нет денег и ты не хочешь выглядеть бездомной, найти такое место совсем не просто. Можно в туалете, но общественные обычно мерзкие. Они воняют, а строят их из дешевых материалов: фанеры, пластика, металла. К тому же запах липнет к языку. Я стараюсь о таких вещах не думать. В школе туалеты относительно нормальные, но, боюсь, кто-нибудь услышит, как я скрежещу зубами, и распустит слухи. Мне нравится, когда можно так спрятаться, что ты вроде в школе, но не совсем. Вот бы найти какой-нибудь чуланчик с раскладушкой!

Я продолжаю фантазировать: на раскладушке хлопковое постельное белье, рядом стоит рабочий обогреватель (те, что у нас в классах, исключительно декоративные), может, даже чайник? А почему бы нет? Это моя фантазия. У-у, и огромная задвижка на двери, чтобы запереться ото всех и не выходить, пока не захочу.

Самая крутая — два якоря крестом. Означает, что ты плавал по семи морям.

Маме не нравится, когда дети запирают двери. Она любит шариться в комнате моей в поисках улик и доказательств моего израненного внутреннего мира. И не для того, чтобы помочь. Просто любит поорать, если раскапывает какой-нибудь секрет. Ненавидит мою тетрадь с рисунками — считает ее знаком, что меня не вылечить. Картинки ее возмущают и беспокоят. Она хочет, чтобы я держала все в себе. Как глаз в бутылке, в формалине утопающий.

Я бы спрятала тетрадь, да только мама начнет переживать и будет еще тщательней в моих вещах копаться. Я не хочу, чтобы она нашла тайник. В полу под старым гардеробом выемка. Там я храню свою машинку.

Когда мы только переехали, я там нашла птичий скелет и щепотку травки. Травку я продала коллеге. Антисептиком побрызгала скелет и оставила лежать. Он классный, почти что невесомый. У птиц полые кости, чтобы легче было летать. Скелеты нежные, как кружева. Мой был отполирован почти до блеска. Очевидно, что его любили и часто трогали. Сперва меня это обеспокоило, но теперь я понимаю. Люблю на него смотреть — сложная структура успокаивает. Наверно, при жизни это была ворона. Раньше я думала, скворец, но вспомнила, что плоть и перья придают объем. Интересно, какого размера будет мой скелет?

Недалеко от дома бабушки Кейт, но задолго до нее жил гигантский человек. Он до смерти боялся врачей, которые, как ему казалось, крадут интересные тела. Вернее, не все, а его конкретно, его кости, его плоть. Правильно боялся. Едва он умер, его труп украли. Кто-то верит, что в рай попасть нельзя, если твое тело осквернили, не похоронили в священном месте. Мне кажется, так быть не может. Но при этом я уверена, что Бога нет. Я в этом убедилась еще в детстве.

Блестящий золотой кружок, продетый сквозь мочку уха, платил за похороны, если волны выбросят твой труп на берег. Хорошая идея, пускай и мрачная. Но это было важно морякам, самым религиозным людям на Земле. Святые, крестики и талисманы. Защита. Что угодно, чтобы выжить в море.

У меня почти родился брат. Но мама чем-то разозлила папу. Может, еда остыла или подгорела. Может, она сказала что-то. Может, его задело выражение ее лица.

В общем, я была на улице. В саду, играла в куклы. Их было семь — моя большая кукольная гильдия. В тот день куклы злились на меня. Я успокаивала их, предлагала чай. Днем раньше я оторвала руку одной из них и теперь пыталась свою вину загладить. Но куклы брали меня числом. Я была начальницей, но если вдруг случалась ссора, они горой стояли друг за друга. Помню, я жутко боялась, что теперь они мне руку оторвут.

Я ждала, пока не позовут на ужин. Обычно мы садились где-то в полшестого, и, хотя я не умела время определять, я могла понять, что скоро ужин. Я наливала куклам в чашки невидимый чаек и чувствовала, как урчит живот. Мама обещала пришить обратно руку Синей. У кукол имена всегда менялись.

Ужин задерживался, и я знала, что папа разозлится. У нас было такое правило: я сижу на улице, пока меня не позовут. Если не шел дождь. Потом мама выходила и звала меня за стол. Мне хотелось есть, но я ждала. Становилось все темнее и темнее. Мне стало холодно. Ждать я больше не могла, но, когда решила вернуться в дом, обнаружила, что кто-то запер заднюю дверь. Побледнев, я вернулась к куклам. Они стали смеяться. Говорили, что мама с папой навсегда ушли и что придется мне жить с ними (с куклами) на улице и делать, что они мне скажут.

Я обошла дом. Машины не было на месте. На дороге я заметила несколько капель крови. Кровь я видела, когда на перемене в школе порезала коленку и мне приклеили пластырь с Винни-Пухом. И раньше, дома, только наши пластыри были пустые, маскирующиеся под кожу. И грубые, как ткань, не гладкие, как пластик. Я сделала из кукол своеобразную кровать. Им это не понравилось, но я устала им угождать. Пусть делают, что я сказала, и рты заткнут. Мне было холодно.

В темноте я стерла с Синей кровь, в том месте, где оторвалась рука. Я гадала, что случилось. Может, мама порезала коленку? Я боялась, что она умрет. Всю ночь боялась, пока не приехал папа и не отпер заднюю дверь. Он был голодный и потребовал чай с бутербродом. Я сделала порцию ему, а потом себе. Мой первый настоящий чай. Горячий. Я пила чай с папой и чувствовала себя ужасно взрослой. Он принес пачку шоколадного печенья, и мы вдвоем все съели. Спать я легла сама, а кровь — которая, как оказалось, была не только на дороге, но и в ванной — наутро вся исчезла.

На следующий день вместо уроков я навестила в больнице маму и покупала ей всякие вещицы в местном магазине. У нас не было няньки для меня, со мной сидела мама, даже когда болела. Маме приходилось делать очень многое. Жертвовать собой, чтобы я росла счастливой и здоровой. Она жертвует собой даже сейчас, если ей верить.

ДЕРЖИСЬ.

Жирно, крупно. Напоминает, что нужно делать в шторм. Держись. Держись и не отпускай, покуда можешь. Во время кризиса нужна и сила, и сноровка, как у Супермена или Бога.

Мама называет рот «капканом» иногда. «Закрой капкан», — когда я говорю что-то обидное или нахальное. Рот может быть капканом, это правда. Особенно у женщины. Том часто заявляет, что мне нужно зашить рот. Как будто возможность его открыть — это ошибка. Что совершенно глупо.

Людям нужны рты. Чтоб есть и чтобы говорить. То, что женщины стыдятся делать, слишком мало или слишком много. Рты гниют так быстро. Если кушать сладкое. От слов порой сгнивает дружба.

Вот почему с Джоан я молчу. Раньше моей лучшей подругой была Анна. Когда мы переехали, я удалила ее из друзей. Удалила и заблокировала. Я не хочу, чтобы на мне была эта зараза. То место, где все произошло, совсем недалеко отсюда. В другом городе, но доехать вполне можно за час. Место, где я выросла. Мы с мамой хотели убежать. Нам не нужны преследователи.

Она сказала как-то: «Мне плохо от мысли, что он с ней».

Никогда не называет другую женщину по имени. Она не Брэда, она «она», или «вот та», или «сволочь», или «тварь». Как будто Брэда сломала счастливую семью. Как будто до нее нам уезжать не нужно было.

Свинья на коленке левой. Петух на ступне правой. Эти животные не умеют плавать и живут в коробках, когда их перевозят. Они спасут от кораблекрушения заставят море вынести тебя на берег живого, хватающего воздух ртом. Петух к тому же хорошо дерется. Сделает тебя свирепым, поможет выколоть противнику глаза.

Мне нравится быть тихой, но не слишком. Загадкой, которую никто не может разгадать, хотя мне кажется, Том хочет попытаться. Он странный. То ли он жестокий, но притворяется хорошим, то ли хороший со вспышками жестокости. Неважно. Он мне нужен по одной простой причине. Но сердце глупое мое порою не согласно.

Что такого в прикосновении, что связывает людей? Я думаю об этом, но не часто. Пытаюсь держаться на поверхности, не прикасаясь к прогнивающим местам. Если открою рот, может случиться страшное. Я закричу, пока все не оглохнут, я проглочу весь мир.

В красном домике жила-была красная девчушка. Однажды она нашла красный ручеек и решила посмотреть, куда вода течет. Когда стемнело, девчушка захотела пойти домой, но в темноте не видно было красный цвет. Она присела на красную траву и попыталась выплакать красные слезы, но не смогла. Было слишком темно для слез.

Ненавижу, когда хочется плакать, но не можется. В слезах освобождение, которое так нужно людям. В смехе тоже. Частенько, когда мама падала, я смеялась. Мол, чудная мама. Я не со зла, скорей от страха. Но мама смотрит на меня порой, как будто помнит. Как будто в глубине души я злая, как и он. Порой мне кажется, что она права.

Все в основном просто хотят жить. А если нет, то выбрать время и, возможно, способ. Выреза́ли пропеллер на ягодицах, чтобы вынес к берегу, если в воду упадут. Множество вещей могут помочь попасть на берег. Если они так любили сушу, зачем тогда выходили в море?

На остановке у меня замерзли руки. Было так холодно, что пальцы жгло. Пять часов, автобуса все нет. Пальцам на ногах не лучше. Сегодня я надела две пары чулок, но это не спасло. У меня много, так много дел.

Мисс Макманус уходит на пенсию. Нам нужно принести ей десять баксов. У меня нет с собой десятки, но я притворяюсь, что меня возмущает записка с требованием денег, потому что мисс Макманус — стерва. Это правда, но я бы тоже стала стервой, если бы преподавала двадцать лет. У нас она вела религию. Порою разрешала делать домашку на ее уроках. Однажды, когда я не смогла прочесть, что мисс Макманус написала на доске, она возмутилась и заявила, что мне нужны очки. Есть плюсы, и есть минусы.

Мне слегка обидно расставаться с заработанными деньгами ради мисс Макманус. Она, наверно, получает больше, чем все мы, вместе взятые. Скоро пришлют счет за электричество. Нам раньше отключали, в старом доме, где мы жили с папой. Он это допустил, чтобы показать, что может. Показать, как мы беспомощны без его толстых карманов. Он любил об этом нам напоминать. Но и хорошее в нем было тоже. Он хорошо умел вещи чинить, как я. Отлично пел. У нас с ним похожее чудное чувство юмора. Я все это знаю. Кроме того, у меня костлявая фигура его матери, а не круглая и мягкая, как у бабушки Кейт, земля ей пухом. Я похожа на другую, модную бабушку, которая носит каблуки и красит ногти. Которая с нами не разговаривает.

«Это у тебя с отцовской стороны», — говорит Лаура, когда злится.

Но этих черт у меня немного. Их достаточно? Я больше не хочу. Чем меньше его во мне, тем лучше. Я вырезала бы их все, если бы могла.

В путешествиях порою встречаешь смерть. Неважно, где ты. И моряки из прошлого ее встречали часто. Люди тонули, их уносили волны, их резали ножами. И вместо памятников им рисовали картинки на чужих телах. Ласточка, пронзенная маленьким ножом. Один из вас, что умер. Павший товарищ.

Я так устала, что заснула прямо в автобусе, и мне пришлось идти домой пешком от последней остановки. Сорок минут дождя.

Когда иду мимо дома Тома, он мне звонит.

Говорит мне: «Заходи, любимая». Я соглашаюсь. Он много кого зовет «любимыми». Женщин в магазинах. Собеседников в телефонных разговорах. Это не значит, что он любит меня.

Он хочет что-то мне сказать, но забывает обо всем, когда я снимаю свою мокрую одежду. Школьная форма крутится в сушилке, а Том вылизывает меня, словно кот. Не притронувшись к домашке, я моюсь в душе, и мы смотрим телевизор на диване. Том листает интернет-странички на своем ноутбуке, прокрастинируя эссе или что он там должен делать. Он всегда жалуется на то, какой он занятой, но я ни разу не наблюдала, чтобы он чем-то занимался. Он безработный. Я кладу голову ему на плечо, как девушка в кино. Мне нравится так делать, это кажется нормальным. Или почти нормальным. Как будто это может быть чья-то чужая жизнь.

Гостиная пахнет пацанами. Рядом с диваном стоят четыре пары кроссовок, а на стене приклеен постер какого-то неизвестного мне фильма. Кажется, он про бои. И, возможно, про наркотики. Постер красивый, но я бы сделала надпись более витиеватой, а тени более объемными.

Какой-то дядька набил себе татуировку на пузе в виде кота. Кот стоит спиной и хвост подняв, так что пупок у мужика стал котовой попкой. Том показал мне фото. Я чуть не подавилась чаем.

— Он, наверно, очень любит кошек, — замечаю я.

Татуировка странная, нарисована отлично. Зачем кому-то это делать?

— Чтобы привлечь внимание или по приколу, — отвечает Том, но меня это тревожит.

Когда я буду делать татуировку, это будет что-то личное и значимое для меня. Мне бы хотелось, чтобы жизнь моя была значимой и личной. Наверно, у дядьки с котом на животе другие цели. Смех там. Или секс с котом.

Парни, с которыми живет мой Том, прикольные. Довольно дружелюбные. Заваривают мне чай порой. Спрашивают, как дела, и рассказывают истории из жизни. До того как мы с Томом стали спать друг с другом, я видела их чаще. Я заходила к Тому смотреть фильмы. Быть нормальной. А потом случился секс. С тех пор я им и занимаюсь. И он неплох, но иногда я скучаю по другим, дружеским занятиям. Как я наблюдала за их играми в приставку. Как мы вместе слушали музыку. Курили и хохотали на диване.

Том думает, что татуировки — это круто, но он о них ничего не знает и не понимает, почему они мне интересны. О своих планах я не распространяюсь. У нас не такие отношения. Он рассказывает о знакомой, которая недавно потолстела. Он считает, что ей нужно сесть на диету, потому что раньше она была милашкой, а теперь слишком раздалась. Я пытаюсь сообразить, не имеет ли он в виду меня. Не намекает ли. Дома у нас нет весов, джинсы мне не жмут, но в голосе Тома я слышу презрение, и мне кажется, что презирает он меня. Может быть. Впрочем, он не самый утонченный цвет в палитре, так что вряд ли.

Если бы Том был цветом, то каким, мне интересно. Темно-синим цветом его спортивных брюк? Черным цветом его толстовки? Я ассоциирую с ним оттенки, но выбрать какой-то один цвет я не могу.

Прощаюсь и иду домой, потому что Тому нужно где-то быть. Что-то про колледж. Он провожает меня до двери, словно джентльмен. Словно я леди. Вожусь с ключами, и он уходит.

Их называли «мементо мори». Как в стародавние времена: браслеты из волос, брошки с зубами, фотографии, где труп стоит с семьей, будто еще живой. Люблю смотреть викторианские предметы в Интернете. Странные и мрачные попытки людей пережить потерю. Хочу узнать их все. Какие-то мне помогают, но вдруг есть лучше. Никто не умер, но я никак не перестану терять людей.

Первым делом сажусь за домашку по английскому пока еще есть силы. Мама в своей комнате, хочет побыть одна. Я на кухне, макароны на плите, делаю английский. Добавляю соус и берусь за математику. Паста готова. Отношу немного маме — она не хочет, но говорит, что съест потом. Вновь иду на кухню, мою кастрюлю и дуршлаг. Делаю ирландский и ем три яблока на десерт. Уже поздно. Волосы взлохмачены. Если перед душем не причешусь, они сплетутся в грубую мочалку.

Мне не хотелось причесываться у Тома, линять, как пес, на его диван. Смешивать части себя с грязью, кожей и волосами на его ковре. Он не против пустить меня в свою постель, но это другое. Комки волос довольно неприятны. Ему бы не понравилось.

Кое-что я Тому доверяю. Понемногу. Сначала легкое, потом тяжелое. Как Роберт на работе говорит про тяжелую атлетику. Начинаешь с малого и понемногу берешь больше. Я кое-чем делюсь. Честное слово. Я не робот. Но иногда хотелось бы им быть.

Моряки не носили похоронные украшения. Они помнили людей навечно. Помнили их кожей. Мне нравится. Это по-доброму, по-человечески — помнить друзей. Доброты должно быть больше. Выгравировать ее на бицепсах, нацарапать на лопатках и спине.

Горло болит. Я чем-то заразилась. Готовлю горячий виски с медом и лимоном. Стаканчик мне, стаканчик маме. Его она благодарно принимает. Отпиваю по чуть-чуть, пока работаю над последним делом. Диаграммой человеческого сердца. Звучит легко, но я постоянно отвлекаюсь. Рисую идеальный образец, но он выходит маленьким и черным, словно уголь. Потом еще один из хрусталя. Весь белый с голубым. «Если будет слишком быстро биться — разобьется», — пишу под ним. Отлично бы смотрелось со специальными блестящими чернилами, которые сияют в темноте.

Прозрачное трудно рисовать — свет отражается от них и в них. На бумаге в клетку изображаю диаграмму, обозначаю все, что нужно обозначить. Что я и должна была сделать с самого начала.

Ночью я сморкаюсь без остановки. Спать не могу, иначе захлебнусь в мокроте. В конце концов я отключаю свой будильник. Понимание того, что будить не будут, помогает мне заснуть. В комнате холодно. Кровать согревается только к утру, когда уже пора вставать. Жизнь такая вот несправедливая. Сколько учебных дней я пропустила? Вроде немного. Мне кажется, можно парочку спокойно прогулять. Мама терпеть не может, когда я пропускаю школу. Беспокоится, что люди посчитают ее плохим родителем, отберут меня и отправят вновь к отцу. Мне кажется, так это не работает, но точно я не знаю. Может, добыть справку у врача? Может, тогда мама даст мне выспаться.

Я так устала. Воображаю, что птица и моя машинка тоже спят, там у себя, в полу под гардеробом. Тихо жужжа и каркая. Что я буду делать, если одна из них или сразу обе оживут? Птица улетит, если сумеет. А вот машинка станет мне питомцем, потому что я ее творец. Буду кормить ее чернилами и кровью, она будет чиститься сама, отрастив язык и выработав антибактериальную слюну. Или слюна как таковая антибактериальна?

Я читала, что именно поэтому собаки лижут раны. Моя машинка будет невероятно преданным питомцем. Я разрешу ей спать в моей кровати и кровь пить прямо из моей руки. И натравлю ее на идиотское папино кресло в качестве подарка для себя из прошлого. Такая острая игла разделается вмиг со старой мягкой кожей.

Не знаю, считается ли это ясной мыслью, учитывая, как глупо все это звучит. После небольшой фантазии с машинкой я провалилась в сон. Возможно, это было начало сновидения — мысли мешались в голове, как тесто в миске.

Сновидения чудная вещь на самом деле. Мять их нужно очень нежно. Слишком много холода или тепла, желудок слишком полный — и результат получится ужасным.

Легенды и истории написаны на теле. До сложного простые. они найти хотели гавань или дом. как и все мы.

Это моя мать. Лаура — моя мать. У нее два глаза, нос, и рот, и руки. Она считает, что ей нравится смеяться, но это не так. Она умна, но по-особенному: она читает книжки, пока все остальные делают ее дела. Она молчалива. Она немного давит на Саймона, кладет ладонь на его рукав и просит отвезти ее куда-нибудь или что-нибудь купить. Сдать бутылки по пути домой. Она красит брови в черный, когда вспоминает. Ресницы тоже. Ей кажется, что татуировки есть у многих. Себе она бы сделала татуировки косметические. Брови удивленные под ее бровями. Красная линия по краю губ, чтобы всю жизнь носить одну помаду. Мне кажется, такие татуировки делать классно. Что, если рука дрогнет? Что, если…

Раньше, когда сидела у стоматолога, я придумывала разные сценарии. Превращала слова в изображения. Изображения в цвета. Цвета в другие изображения. Мои руки создают их лучше, чем мой язык.

Уже год прошел. Раньше я ходила регулярно. Когда есть деньги, совсем не думаешь, сколько стоят такие повседневности. Их просто делают тебе — и все.

Они познакомились в университете, мама с папой. Она училась на бакалавра, он занимался бизнесом, у них были общие друзья. В то время у нее были друзья.

Сейчас у нее гораздо больше мнений по всяческим вопросам. Но дальше слов дело не идет. Делаю все я. Я сохраняю чеки на случай, если можно вычет получить. Я вынимаю ключ, если труба под раковиной начинает течь. Я меняю провода. Она все это делала, чтобы задобрить папу. Порядок наводила. Теперь же мама не боится, что беспорядок кто-то обнаружит, поэтому не наводит ничего.

Мне кажется, что я такая же. Потому что я боюсь того, что произойдет, если я хозяйство тоже брошу. Я как дешевая бумажная гирлянда, на которой чудесным образом держится весь дом. Гирлянда была бы неплохой татуировкой. С надписью о чем-то важном. Ее можно раскрасить или оставить черно-белой, изобразить двух птиц, взлетающих с нее. Много кто делает татуировки в виде птиц. Они красивые. Я рисую кошку, которая съедает птицу с красивым оперением. Рисую балерину с одной ногой.

Мои родители познакомились в университете. Так нормально. Стали встречаться и поженились. Тоже нормально. Они были вместе много лет, но потом он встретил другую женщину, и больше вместе они не были. Моей маме тяжело. Но она женщина красивая и уже встретила другого человека, так что, я думаю, все будет хорошо. Именно эту историю я рассказываю своим знакомым. Кроме Анны.

У Шейлы родители тоже развелись. Она не рассказывает почему. Может, не знает. Мне все равно. Недавно ей до смерти хотелось попасть в бар. Спрашивала нас, где можно купить поддельные документы. Не знаю ли я кого-нибудь, кто может купить спиртное, чтобы мы могли пойти тусить. Мне кажется, ей хочется заняться чем-нибудь опасным, чтобы мама или папа ее «спасли» и за ней следили. Так это не работает. Мамы и папы — они люди. Им за собою следить нужно тоже.

Мама с этим едва справляется. Она валялась как-то пьяная в кровати и сказала мне, что ей очень жаль. Жаль, что втянула меня во все это. Что именно она в виду имела, я не знаю, но слова ее запомнила. Чтобы подумать над ними, когда будет время. Я не знаю, люблю ли я Лауру. Но мне она нужна. Пока мне не стукнет восемнадцать. И дальше. Потому что она свидетель. Она все видела. Пускай она порой все отрицает, это большее, чем для меня делали другие. Мне нужно напоминание, что случившееся происходило в самом деле, потому что оно живет внутри меня, несмотря на все мои попытки выцарапать его оттуда, и у мамы оно тоже есть. Оно высасывает из тебя все соки, и ты как зомби проживаешь день за днем, пока дверь за тобою не захлопнется и все не завершится. С ней так же, только ее дверь входная.

Когда я была маленькой, Лаура рассказывала мне сказки. О художниках и их картинах. Мне нравилось, как боги играются со смертными. Мне нравилось, когда она делилась со мной секретами, что прятались внутри больших картин.

«Ищи собачку с кусочком хлеба», — говорила.

Или: «Можешь найти того, кто сейчас заплачет?»

Лаура любит старинные картины, бежевые и черные, полные теней и всяческих бород. Или еды.

Мои рисунки она считает глупостью, причем пугающей, которая покажет всем вокруг, как она запустила свою дочь своим молчанием и тем, что отца терпела. Частично это правда. Мы все немножечко запущены. Шейла хочет пойти в загул. Джоан пишет стихи об экс-бойфрендах, которых не было. С подробностями. Б школе половина ходит с пирсингом. Столько злости нацарапано на партах, шкафчиках и кабинках в туалете.

Мои рисунки на самом деле самое нормальное, что есть во мне. Чего стоит бояться — так это мозга. Он все время тикает. Взорвется скоро. Она меня упрячет куда подальше и будет бегать на свиданки с Саймоном и его толстым кошельком. Ну и славно.

Быть спрятанной куда подальше звучит неплохо. Безопасно. Рисую комнату с белыми стенами и плиткой на полу. В углу сидит черная тень, бреет ноги и напевает песенку.

Пишу слова, которые хочется выбить на кулаке:

Любовь, и ненависть,

и поцелуй, убийство. молитва,

и удар, и нежный, грубый, тссс,

и тик, и ток,

и тик, и бум,

и чистый,

и опрятный. Знак,

спокойствие, разруха, ярость.

Мама будит меня в восемь. Ей нужно работать, а мне нужно идти в школу, говорит. Я кашляю и кашляю и отвечаю, что мне паршиво — это правда.

Она вздыхает:

— Сходи к врачу, если тебе паршиво.

Я прошу денег на врача.

— Возьми свои, если тебе так плохо, — говорит она, самодовольная, будто что-то выиграла.

Прием у нашего врача с утра и до полудня. После полудня нужно записываться отдельно. Когда звоню, оказывается, что мест нет. Я сплю до десяти, одеваюсь и направляюсь в его офис. Идти недолго — минут тридцать. Но кажется, что вечность. Я едва не падаю — приходится искать опору в виде стен и фонарей. В горле першит, а дышать носом я не могу, поэтому, когда глотаю холодный воздух, рот щиплет, будто рана, которую облили лимонным соком.

Лимонный сок — это природный антисептик. Мама испробовала его на мне, когда не было зеленки. Я лоб порезала, играя на площадке. Кровь капала с бровей мне в глаз. Слезные каналы жгло невыносимо. Ужаснейшая боль всей моей жизни. До того момента, по крайней мере.

Мне себя ужасно жаль. Сегодня вечером я должна была работать. Строчу Робу эсэмэс, чтобы поменяться сменами. Робу всегда нужны рабочие часы — ему вечно не хватает денег. Если бы Роб делал татуировку, он бы набил змею, обвившуюся вокруг магического посоха, из которого росли цветы. Маленького размера. Ему бы не понравилась большая.

Размышляю о татуировках, пока не добираюсь до врача. В приемной полно детей приезжих. Я знаю, что они приезжие, потому что родители их успокаивают на разных языках. Ребенок за ребенком скрываются за дверью кабинета. Сквозь дрему я слышу свое имя.

У доктора хороший кабинет. Удобные сиденья и обнадеживающие сертификаты. Он добрый человек, но горло все равно сжимается, когда он закрывает дверь и в кабинете остаемся мы одни. На нем вышитый жилет, как у какого-нибудь барсука из детской книжки. И еще одежда — иначе было бы неловко.

Он говорит, что у меня насморк и хроническая усталость, и велит лежать в постели. Дает мне справку до конца недели, что здорово. Спрашивает, не ждет ли меня мама в коридоре. Я говорю, что ждет. Не хочу, чтобы врач переживал. Но сама я слегка волнуюсь. Не знаю, доберусь ли я до дома, не свалившись в обморок.

Я захожу в аптеку и покупаю парочку лекарств от гриппа и простуды. В гастрономе беру воды горячей. Она не очень чистая, а парень за прилавком без перчаток. Какой бунтарь! Ломтерезка у них такая же, как и у нас. Понимающе смотрю на парня, но он решает, что я флиртую. Подмигивает мне, передавая воду. Я уплываю, покачивая задом и стащив салфетки.

Я постоянно удивляюсь, когда люди смотрят на меня с желанием. Удивляюсь и боюсь. Я знаю, что я девочка, а девочки должны выглядеть красиво и все такое, но иногда я просыпаюсь и решаю идти традициям наперекор: мешковатая одежда, чтобы скрыть фигуру, растрепанные волосы, неумытое лицо без макияжа. А иногда стараюсь очень сильно, но результат моих стараний всегда хуже, чем у остальных. Я не уродлива, но иногда мне кажется, что это так. Как будто жизнь моя вытатуирована прямо на лице жирными буквами. Никто не любит жертву. Но все ее жалеют.

Сопли текут не прекращаясь. Я высмаркиваюсь где-то в миллионный раз, завернутая, как ребенок, в свитера и куртки, два шарфа, шапку и перчатки. Но мерзну все равно. Я потею, но мне все холоднее. Я как будто таю изнутри. Как будто от меня отваливаются кусочки. Затыкаю наушниками уши и слушаю сладостные звуки радио. Люди звонят на станцию и жалуются обо всем.

Жалуются на подростков и их темные делишки. У одной мамаши дочь отказывается носить трусы. Это ненормально. Мамаша наверняка надеется, что это новый тренд и знак, что молодежь становится все более распущенной. Готова спорить, что дочь просто капризничает. Или пытается впечатлить какого-то парнишку, которому просто наплевать. Ей всего четырнадцать.

Когда мне было четырнадцать, меня насиловали. Мне сейчас шестнадцать, и он не последний, с кем я спала. Я сплю с Томом и каждый раз как будто очищаюсь. Выбираю для себя сама, а не как раньше, когда меня не спрашивали. Может быть, мамаше стоит посмотреть, что творится в ее доме, а не звонить на радио в поисках решения о том, как приручить дочурку и ее неприкрытую вагину.

После первой ночи с Томом я плакала навзрыд. Он не понимал, что происходит, бедолага. Он был ни при чем. Я думаю, это потому, что секс оказался чем-то совсем обыкновенным. Кажется, для других девчонок все наоборот. А я просто привыкла. Так часто этим занималась.

У нас с моими одноклассницами взгляды часто отличаются. Порой я их за это ненавижу, потому что я заслуживала жить, как они, но мне не дали. Не то чтобы моя невинность располагалась где-то между ног. Я к психологу ходила один раз, но маме это не понравилось. Она боится, что психолог обвинит ее в том, что со мной делал папа, и я уйду и она останется одна.

Том — мой психолог в каком-то смысле. Я мыслями с ним не делюсь, но, когда мы вместе, я чувствую себя нормальной. И порой мне кажется, что я могла бы рассказать ему. Он знает, что он у меня не первый. Но, наверно, только физически. Это был первый раз, когда я выбирала. Первый раз, когда я ощущала силу.

Я на таблетках, но, бывает, забываю пить. Мы не используем презервативы. Терпеть их не могу. Раньше я оставляла их в разных местах, надеясь, что на них наткнется мама. Она нашла их и бросила в огонь, а мне сказала не быть отвратительной такой. Я была еще мала. Не могла сказать ей, произнести слова. Хотела, чтобы мама на меня взглянула и все поняла сама.

В реальности же люди так не могут. Не могут, если не хотят узнать. Тут надо смотреть совсем иначе. Пристальней. Внимательней. У мамы и свои проблемы были. Я слышала. В конце концов отец перестал прятать истинное «я». Прятать от меня — от мамы он себя пытался скрыть. Она все говорила: «Не при ребенке», как по привычке, слова, что выучила наизусть.

Отец сказал мне как-то совершенно не шутя: «Я никогда не подниму руку на женщину». Мы смотрели фильм о женщине-шпионе, которую часто били по лицу. На следующий день я рассказала маме, и мы смеялись практически до слез, раз за разом повторяя эту фразу голосом отца. Помню, мы были на кухне, а папа — на работе. Наверно, я болела, раз не пошла учиться. А может, на каникулах. Неважно. Было здорово над папой посмеяться. Храбро как-то. Мне кажется, все с этого и началось. Наши разговоры.

До этого мы с мамой притворялись, что ничего такого не происходило. Потому что делать вид, что все нормально, мы не могли. Мы видели «нормальность» по телевизору, читали о ней в книгах и знали, как должно быть. Я видела ее дома у друзей, когда ходила в гости. Нормальными мы были, когда гости приходили к нам. Когда я была маленькой, я думала, что все папы бьют всех мам, когда у них плохое настроение. Не помню, когда сообразила, что это не так. Может быть, я рассказала об этом кому-то из друзей и мне ответили, что у них дома так не принято? Жаль, не помню. Детство в голове моей расплывчато. Коробка фотографий и старые билеты. Множество пустот. Некоторые воспоминания яркие и четкие, другие — нет. Впрочем, зацикливаться смысла нет. Что сделано, того не изменить.

Не нравится мне, что мама берет у него деньги. Что хочет их. Требует порой. Звонит ему и просит. Он переводит. Наш адрес она ему не раскрывает — пока. Он спрашивал. Мне не хочется, чтобы он знал. Да, нам нужны деньги. Он должен заплатить за то, что делал. Но есть в этом процессе что-то мерзкое, будто он выплачивает компенсацию. По пятницам, когда мы еще жили с ним, он давал мне деньги на карманные расходы. Я клала их на стол, разглядывала и ощущала, будто он платит мне за секс. Как будто, принимая эти деньги, я становилась его шлюшкой.

Мой мозг болит от воспоминаний. Я стараюсь избавиться от них, но иногда они врываются, словно цунами, и сладкая обида сжирает меня изнутри.

Моя подушка пахнет высохшей слюной, но, когда я скидываю туфли и забираюсь под одеяло, мне все равно уютно. Мама оставила мне список дел, но выполнять их я не буду. Пусть делает сама. Я тут не в отпуске и не собираюсь пылесосить, и чистить туалет, и печь лазаньи. Я болею. Имею право поболеть всего денек.

Вот что моя мама говорит совершенно честно:

«Люблю тебя».

«Ненавижу ее». О Брэде.

«Хочу, чтобы все было гораздо проще».

«Нам было плохо с ним. Нам лучше без него».

«Ты должна мне больше помогать».

«Я не справляюсь».

«Где моя сумка, кошелек, мобильник и ключи?»

«Как дела в школе?» Ждет, что я отвечу: «Хорошо».

«Конечно, все с тобой будет в порядке. Ты молодая».

«Хочу, чтобы…» — и говорит свое желание.

«Школа важнее, чем твоя работа».

«Закрой капкан».

«Не одолжишь полтинник до конца недели?» И никогда не возвращает. Мы обе это знаем и обе притворяемся, что в этот раз она вернет.

«Саймон к нам зайдет». Это значит «приберись».

Я сделаю все завтра. Обещаю. Засыпаю под звуки радио — чтобы не быть в комнате одной. В комнате светло. Мои шторы почти не помогают и пропускают свет. Темно в сознании, голове несладко, как будто бутылку водки я поглотила без остатка. Почти что Китс.

Я стараюсь что-то выучить — порою получается. Я знаю, что Китс умер молодым. Интересно, потонул ли он в соплях, как я сейчас? Это была бы очень неподобающая смерть. Если я умру, я хочу обратиться в пепел, как вампиры по телевизору. Пуф! — и нет меня. Никаких телесных жидкостей, ничего не надо оттирать. Пропылесосить раз ковер, потом еще раз для верности. Очистить пылесборник — и я исчезла. Я не хочу, чтобы меня кремировали или хоронили. Я хочу просто исчезнуть.

На простынях моих изображен бойз-бэнд из девяностых. «Бэкстрит Бойз». Лица сияющие, гладкие. Я их купила ради шутки в секонд-хенде. Теперь это моя новая кукольная гильдия, единственные парни, которых я пущу к себе в постель. Том к нам заходил, но наверх не поднимался. Б кровати не был. Я притворяюсь, что это чисто из практических соображений: моя кровать меньше, чем его, плюс конфиденциальность — мама часто дома. Мне нравится, что эта комната моя. Никаких парней, и точно никаких мужчин.

Я не хотела забирать простыни из дома. С вещами в секонд-хенде нужно обходиться осторожно: с ними можно принести клопов, чесотку и прочих вшей. Никогда не знаешь, кто пользовался ими до тебя. Хотя, например, кассет бояться нечего. В конце концов, я же их не ем. Вот одежда, шторы и постельное белье — другое дело. Их нужно замочить в дезинфицирующем средстве, а потом стирать в машинке на правильных настройках. Горячая вода для полотенец и белья, но не для вещей с пометкой «только ручная стирка» или «химчистка».

Кое-что из дома мы все же взяли. Телевизор запасной, полки, полотенца и все такое. Диван. Не люблю на них смотреть. Я знаю, как глупо было бы оставить все ему, но эти вещи напоминают мне о прошлом, и мне это не нравится.

Мама хотела взять компьютер, но он не давал, несмотря на то что купил ноутбук. Мне бы хотелось заработать на ноутбук. Подержанный стоит где-то двести. Если поторговаться. Можно накопить, если откладывать десятку каждую неделю почти полгода. Но мы не сможем. Деньги всегда куда-то тратятся. Я часто размышляю о том, что бы я купила, если бы могла копить. О телефонах и ноутбуках, музыкальных плеерах, об иглах и о коже. О литрах чернил.

Я засыпаю и наконец-то сплю без снов. В пустоте. Приятно.

Том звонит три раза. Очень хочет встретиться со мной. Я отвечаю, что болею, но он твердит: «Сегодня, обязательно сегодня». Не похоже на него. Я волнуюсь, но из дому выйти нету сил. Я отвечаю, что, если он хочет что-то мне сказать, пусть говорит по телефону. Мне слишком плохо, чтобы с ним встречаться. Рядом с ним мне хочется выглядеть красиво, что невозможно, когда голова трещит, полная соплей. Я не хочу, чтобы на меня смотрели, чтобы трогали. Хочу сидеть одна и смотреть глупые сериальчики. Закутанная в одеяло, сползаю с лестницы.

В детстве в одеяла меня не кутали. Друзей моих заворачивали в пледы. Они их нюхали, словно краску или клей, и сосали пальцы. У меня была кукольная гильдия, которая не всегда была ко мне добра. Я постоянно старалась угодить им.

Мама в больнице лежала долго, поэтому отцу приходилось собирать меня в школу по утрам и все такое. Наверное, так оно и началось. Все эти купания. Сейчас мне странно думать, что у меня мог бы родиться брат. Ему было бы десять. Мама сказала, что он вышел целым. Мог бы выжить при нормальных родах, но мама ушиблась слишком сильно. При падении. Была кровь и какие-то кусочки. Папа не смог все оттереть. Я нашла немного за туалетом. Он сам убирался очень плохо, но сразу замечал, если мама пропускала пыльные углы и пятна на полу.

Мама грустила еще долго после того, как из ее крови вымыли весь яд. Ей не очень-то хотелось приносить в наш дом еще одного ребенка. Она отцу это часто говорила, когда они ругались. Поэтому смерть сына стала как бы ее виной.

Пока мама была в больнице, я спала с ее ночнушкой. У меня болел живот, когда я думала о маме и об умершем ребенке. Его не хоронили. Не знаю, что с ним сделали. Мы никогда не видели его маленькое тело. Мама сказала, что он был меньше всех остальных детей. Крошечный, но с волосами, прозрачными, прямо как ее. Мои волосы того же цвета, что и у папы. Блондинистого, но при этом почти красного. Все говорят, что цвет красивый, но я так не считаю.

В «Антикварном шоу»[3] есть мягкий мишка, который стоит две тыщи фунтов. Он очень хмурый и кажется каким-то жестким, как будто его больно обнимать. Мне нравится идея, что где-то в темном чердаке собственного дома можно найти что-то очень дорогое, эдакое сокровище. Спрятанную вещь. Чтобы продать ее и оплатить учебу. Работу бросить, пока экзамены идут. Было бы волшебно. Но мне бы в голову даже не пришло отдать вещицу с чердака оценщикам. Обычно же так не поступают, да? Ну, может, кто-то поступает, но нужно ли оценщикам платить? Берут они процент? Я бы знала ответы на эти вопросы, если бы жила в семье, которая хранит сокровища на чердаке. Еще я бы хотела быть наездницей великолепной и садовником. Интуитивно понимать, какая ложка идет к какому блюду и как обращаться к титулованным особам. Короче говоря, британкой быть. Чердаки ирландцев — полная фигня. Там полно картошки и оружия. Плохой картошки и ужасного оружия — никаких вам сияющих мечей или антикварных пистолетов. Пики да палки. Пики — это палки с лезвием. Какой ажиотаж наверно был, когда их изобрели. Шампанское да поздравления.

Мне бы хотелось заиметь такого втайне дорогого мишку. И нормальные салфетки — в коробках, а не в рулонах, которые Лаура таскает из музея. Они огромные, эти рулоны, и на держатель не помещаются. Мама требовала, чтобы я тоже из школы притащила, но мне идея не понравилась ни капли. Смешная мама, любит халяву. Таскает сахарные пакетики из ресторанов, несмотря на то что ни она, ни я не пьем чай с сахаром. Пакетиками забит весь ящик. А еще пластиковыми столовыми приборами. Крепкими такими. Она использует их, чтобы выскребать грязь из-под душа, — так она мне говорит. Ни разу я еще не видела, чтобы она выскребала из-под душа грязь. Но порою у нее получается собраться с силами и стоять у меня над душой, пока я убираюсь и выскребаю из-под душа грязь, чтобы говорить мне, что я делаю не так. Оказывается, многое.

Папа так же поступал, но не со мной, а с ней. Он не давал советов, а ждал, пока мама ошибется, и начинал критиковать. Словно злая версия Переводчика с собачьего[4]. Вот только мама была женщиной, а не собакой, а Переводчик никогда собаку не избивал бы и не издевался бы над ее ребенком. Он вроде хороший дядька, этот Переводчик. У него «добрые глаза». Хотя судить о доброте по взгляду невозможно. Такое и про папу говорили. Кажется, это было на рождественском приеме у нас дома, и сказала это женщина с работы, с которой у него потом начался роман. Он был ужаснейшим отцом по многим пунктам, как я стала осознавать.

Они живут друг с другом, папа и эта женщина. Брэда. Она носит тяжелые колье и много улыбается. Она «веселая», «глоток свежего воздуха». Ей тридцать пять. Причина, по которой он бросил нас или она бросила его. Не могу понять, что именно произошло. Иногда мама говорит, что бросила его из-за жестокости, но я так не уверена. Она терпела много лет, а потом вдруг — бум! — и Брэда. Мы с ним не судимся, потому что дорого и потому что маме очень страшно — она не знает, что он сотворит, когда весь сор потащат из избы наружу. Мы пытались — вышло плохо. С семьей отца мы больше не общаемся. А они не разговаривают с нами. Ну и славно. Хотя я и скучаю по бабушке. Я на нее похожа. Мне казалось, что она меня любила.

Другая женщина считает, что мама — лгунья. Мама и правда лгунья, но об этом она не врет. Врет о другом. О деньгах и безопасности. Иногда мне кажется, что она на меня обижена. Я вижу по глазам. Поэтому, когда она мне говорит, что меня любит, мне кажется порою, что это тоже ложь. Она врет Саймону. Ну, ей приходится. Он не представляет, какой груз мы с собой несем. Врет о том, сколько выпивает. Иногда забывает есть, но выпивает на ночь, постоянно. Я не виню ее. Я понимаю. Но ее игра в заботливую «правильную» мать не обманет никого. Вернее, она обманывает всех, но не меня. Я-то все знаю.

Уже почти два месяца она не готовила обед. Это не очень-то по-матерински. Моим друзьям обеды преподносят каждый день.

Но сегодня я не голодная. Я больна. Хотела сделать бутерброд, но хлеб испортился. Покрылся зеленой и синеватой плесенью. Противно. Когда еда не годится в пищу, я чувствую себя неряхой или даже хуже. Как будто без отца мы не можем жить. Как будто он нам нужен. Наверно, в каком-то смысле так и есть. Финансово или просто для рутины. Но нам конечно же лучше без него. Мне просто хочется, чтобы ему было без нас хуже. Но это не так. У него есть девушка, они живут в нашем старом доме, он ходит на работу, и никто не знает, почему его жена и дочь уехали. Наверно, думают, что из-за новой девушки. Логично. Многие мужья бросают своих жен, не все они жестоки. Может, некоторые.

Было бы здорово, если бы его осудили и посадили за то, что он со мною делал. И с мамой тоже, но это ее дело. Кажется, ее вполне устраивает просто молчать.

Около пяти, когда она должна прийти с работы, я прибираюсь, как в отеле: чистый столик, заправленный диван. Выключаю телевизор — не только пультом, но и кнопкой. Если она увидит, что я вставала, то будет спрашивать, почему я не сделала дела по списку. Мама любит возвращаться в чистый дом. Вот бы еще любила убираться. Б этом она похожа на отца. Ей бы не понравилось это сравнение. Никому бы не понравилось. Наверно, это самое обидное, что я могла бы ей сказать. А я могу сказать ей многое.

Закутываюсь в одеяло. Подушку обнимаю, словно она друг.

У меня в комнате есть парочка других сокровищ. Последние остатки кукольной гильдии. Розовая, Рыжая и Черная, которой пришили руку Синей. Черная принадлежала раньше маме. У нее большие белые глаза и огромный красный рот. Твердые конечности и мягенький живот. Волосы из черной шерсти. Такую куклу в магазинах не найдешь. Она всегда была со мной нежнее. Наверно, потому, что она уродлива — уродливо красива. Мне нравятся ее яркие цвета. Может быть, я нарисую ее на своем теле, когда стану старше. Она будет спать со мною каждую ночь и защищать меня от ран и обвинений.

Еще я собрала целый мешок иголок, самых разных. Тупых и острых, словно зубы. Все из разных мест. Какие-то я подобрала в классе технологии, какие-то на улице. В отелях иногда можно найти швейные наборы. Нам приходилось останавливаться в отелях, пока мы это место не нашли. (Потратили на это много денег.) Каждый раз, когда я замечала тележку горничной, я утаскивала такой набор. Они полезные, и тем более это не воровство, если ты берешь предмет, который все равно дадут бесплатно. Другим людям. Мой мешок иголок лежит в комоде, но я подумываю переложить его в дыру под гардеробом. Мне нужно больше секретов в моей жизни. Того, что знаю только я. Хороших только, не плохих. У меня не очень хорошо с секретами. Храню мало, рассказываю тоже.

Вот хорошо у меня с простудами. Обычно я заболеваю раз в зиму. Они сидят в засаде у меня в мозгу и в глотке, во всех ложбинках, какие могут воспалиться. Ждут, пока я ноги промочу. Ночей холодных. Когда забуду выпить сок из апельсина. Ждут чего-то, на что можно свалить болезнь, а потом случаются.

Мои миндалины распухли. Как два крошечных яблока адамовых, которые по неведомой причине разъехались по сторонам. Небось от скуки.

Я не люблю историю о яблоке. Как будто виновата Ева. Я не согласна. Если бы ее не создавали из ребра, она бы, может, и не стала разговаривать со змеями. Даже не из грудной клетки — из ребра. Наверняка была худой. На иллюстрациях она всегда худая. А как иначе, если она ела только фрукты? Я бы нарисовала ее высокой, угловатой, крепкой, словно кость. Каналы, гребни, выемки и впадины. Лабиринты прямо под кожей. Моя Ева не будет жилистой, а худощавой, змееподобной, с холодными и гордыми глазами. Коварной. Искусительница, которая даже после яблок и приобретенных знаний одежды избегает.

Я больше похожа на Лилит, какой я ее представляю. Мне нравится моя одежда, но не тело. Все эти углубления и холмики, волосатые места и гладкие. Между ног почти что порода. До Тома я не брилась, отращивала, чтобы губы скрыть. Греховные места. То, что мы делали, я и папа, действительно грехом казалось. Я знаю, что для меня это не грех. Но когда он заставлял меня, я чувствовала себя как будто соучастницей. Наши тайные дела, сокрытые от глаз его жены и моей мамы. Он ей угрожал, если я противилась. Но редко. Все понимали, что будет плохо, если поднять шум. Обычно мои мысли улетали далеко, я думала о книгах, о картинках или телесериалах, которые я не досмотрела. Я выдумывала им концовку и как можно дольше не открывала глаз.

Лилит была женой до Евы. Не знаю, из чего ее создали. Наверно, из того же вещества, что и Адама. Ее рисуют часто со змеями, как демоницу. Кто-то решил, что Лилит недостойна жить в саду, так что ее выперли. Она встретила демонов, они с ней спали, а она рожала им демонических детей. Есть поверье, что она зачем-то высасывает дыхание детей. Я рисую ее с длинной рыжей шевелюрой и желтыми змеиными глазами. Змеи ползут по животу.

Другая Лилит прячется под капюшоном, под тенью скрыто ее красивое, но грустное и смертоносное лицо. Она ведь младенцев убивает. Она ведь демоница. Если с демонами спать, то демоном и станешь. Жестким и жестоким, где раньше мягким был. Эта история лежит во впадинах глазниц. Закрашиваю их карандашом. Вокруг рисую рамку из плюща.

Мне нужно больше красок для татуировок. Те, что есть, дешевые и не подходят для света и теней. Может, Саймон даст мне денег, и я куплю еще. Я сижу в комнате тихонько, как пантера. Я никогда не слышала пантеру. Чернильно черные и гладкие, тихие, как воздух. Я рисую демона — смесь Лилит и пантеры. Глаза кошачьи, кожа черная. Рисую кошку с перьями, где должна быть шерсть. Взъерошенный презрением мой котик. После смерти хочу родиться кошкой. Им все равно, они живут одни.

Сокровища мои маленькие и дешевые. Истории, которые рассказывали мне, старые тетрадки с рисунками. Нет у меня в жизни такого человека, которого я бы любила безоговорочно. Мама — это долг. Отец считай что мертв. Хотелось бы, чтоб он реально умер. Школьные друзья и Том — больше выживание.

Том мне нужен, чтобы очиститься внутри. Чтобы был кто-то, кто не знает. Чтобы был кто-то, кто хочет меня, нормально, правильно, обычно. Я теперь свободна, и своей рукой он обводит мои свободные места. Я могу не делать то, что не хочу.

Мама мне скандал устроит, если я уйду с работы и перестану убираться. Но, по правде говоря, она не может сделать ничего, чтобы меня заставить. Я слишком большая и принадлежу себе. Если захочу, могу на теле написать роман. У меня есть власть, есть сила воли. Мне не нужен он. Мне никто не нужен.

Несмотря на это, Вселенная, хорошо, когда есть друг. Может быть, когда-нибудь я расскажу ему все то, что со мной случилось. Если он меня не бросит. Хотя после такого откровения мало кто задержится. Если только из угрызений совести. Порою после секса я плачу. Я притворяюсь, что это из-за наслаждения, но вряд ли. Буду ли я когда-нибудь в порядке? Как самая обычная девчонка. Надеюсь, что когда-нибудь ей стану и больше не буду ощущать черное пятно под кожей, в животе, в мозгу. Недостатки усиливаются с возрастом. Я далеко от места, где мне было больно, но это не исправило мой мозг. Трещины будут только расширяться. Гляньте на маму. Я не справляюсь.

Может, если ничего плохого больше не случится. Если Саймон женится на маме, если она бросит работу и вернется в то время, когда ее еще не ранили внутри. Мне бы не хотелось снова видеть в доме взрослого мужчину. Каким бы безобидным он ни выглядел. Саймон безобидный. Мягкий. Не думаю, что он способен сделать больно. Он ловит мух и пауков и выпускает их в окно. Как будто их маленькие жизни важны кому-то. Мама нашла полную противоположность папе. Не знаю, что именно она искала, но я бы искала именно противоположность. Зачем повторять свои ошибки? Она с него глаз не спускает, охраняет, как дракон золото свое. Они обедают у нас — меня не приглашают. Он остается на ночь, и мне нужно уходить куда-нибудь гулять и не возвращаться, пока они не лягут.

Лаура отделяет меня от своей нормальной жизни — от своего бойфренда и друзей с работы. Когда я была маленькой, у нее особо не было друзей. Раньше были, по всей видимости, но после свадьбы с папой они перестали заходить. Ему не нравились ее друзья, не нравилось, как она себя ведет, когда они в гостях. Это случилось не сразу, не было какого-то общего решения или типа того. Они просто отдалились. У многих свои семьи. Семьям нужно время. Если ты чувствуешь, что тебе не рады, ты не будешь возвращаться вновь и вновь. Мама говорит, что должна была стараться поддерживать с ними отношения, но она хотела задобрить папу и думала, что может решить эту задачку, найти баланс — и он изменится. Меньше дружбы — меньше злобы от него. Ничего не получилось, и Лаура осталась в одиночестве и страхе. Сколько себя помню, она боялась. И сейчас не перестала. Так жить нельзя.

Я многого боюсь: пауков, некоторых дверей и кресел, толпы, мужчин и женщин, домашки слишком сложной, своих ограничений, неудачи, быть неправой и высоты. Я не боюсь отца. Не собираюсь доставлять ему такое удовольствие. Он сделал все, что мог, — хуже не будет. Если он собирался убить одну из нас, он бы это сделал в тот день, когда мы съехали.

Читала я как-то в Интернете, что изнасилование хуже для жертвы, чем убийство. Когда ты мертв, ты ничего не чувствуешь. После изнасилования тебе с этим жить. Ненавижу такой стиль мышления. Хотя я часто мечтаю умереть, я рада, что живу. Моя жизнь — это не только секс. Добродетель не обитает между ног. Ее нельзя забрать — она моя, она внутри. Хотя я чувствую порой, что я испорченная и неправильная, я не жалею, что меня не стали избивать и резать. Иногда мне хочется исчезнуть, но это другое. Если кто-то и убьет меня, то это буду я сама. Это моя жизнь, и я могу с ней поступать как мне заблагорассудится.

Как я хочу нормальной быть! Узнать, что это такое, и притворяться, пока как все не стану. Перестать быть человеком, который носит себя, как одежду не по размеру, что смотрит на людей и размышляет, на что они способны в темные минуты. «Как именно ты меня подставишь?» — вот что я думаю, глядя на людей. Потому что я знаю, что каждый может, и сделает, и делает сейчас.

Татуировки у преступников — это особый шифр, как язык веера у женщин на балу. Корона из колючей проволоки на лбу означает, что ты в тюрьме навечно. Одна кошка означает вора, две и больше — банду. Птица в полете означает, что ты жаждешь свободы, но кто ее не жаждет?

Смешные вещи семьи. Их не выбирают, но они могут быть прекрасны. Как мамина сестренка Пэт, которая живет в Австралии и не знает всех деталей, но все равно звонила каждый вечер в первый месяц, когда мы стали жить одни. Она любит маму и знает, как тяжело бросать мужей. Мы с ней не виделись давно. Возможно, она приедет летом — раздумывает. Мама отца, бабуля, тоже прекрасна, но только с папой. Она его ужасно любит и ужасно за него переживает. Бабуля маму не любила и винит ее в раздоре между мной и папой. Не знаю, рассказали ли ей правду. Уверена, что да. В этом году она не присылала открытку на мой день рождения. Раньше присылала. Всегда. Лаура говорит, что злятся на нее, не на меня, но это неправда, злятся на нас обеих, на все подряд и целиком. Не уверена, хочу ли я, чтобы она знала. Сложно.

Проблема в чем: я хочу, чтобы все на свете знали, что отец — насильник, но не хочу быть жертвой. Взять эту роль означает наступить на грабли. Что я могу сделать, если я просто жертва? Как будто самое важное во мне — это все ужасное, что совершали со мной в детстве. Мне тяжело в голове и в сердце. И что такое изнасилование? В двенадцать у меня был секс, а все до этого изнасилованием не было. Или все же было? Ощущалось так же. От одного к другому.

Паутина и надгробия могут означать, сколько лет ты потерял в тюрьме. Церкви означают, что здесь тебе самое место. Ты в ловушке. С тем же успехом можешь умереть

Бабуля красит губы постоянно. Надевает каблучки и брошки. У нее много шарфов. Любит бутики и увлекается антиквариатом. Была замужем за сельским врачом. Ходит на мессу и ухаживает за садом, хотя это не идет на пользу ее спине. В детстве она заставляла меня полоть. Мне нравилось. Пачкать руки и одежду. Отец смеялся, будто все в порядке. А дома вдруг решал, что нет, и обвинял Лауру.

Бабуля собранна. Элегантна и спокойна. Делает все правильно. Если обед, то накрывает стол, готовит блюда. К булочкам сметану подает. Нагревает сливки для кофе. Любит читать, а закончив книгу, в тот же день несет ее в благотворительный магазин. Если не хочет прочитать ее еще раз. Она очень точная. У нее высокие стандарты. Деда говорил, что «она нас всех купит и продаст» и что «эта женщина сможет сделать все, что захочет».

Она участвует в «Соседском дозоре»[5], ходит на выборы, у нее есть хобби. Она любит сыновей своих. Не разговаривает со мной. Может быть, она не знает, где мы живем. Но если бы она хотела, то могла узнать. Если мама была ею, если бы она была мне мамой, все было бы в порядке. Мы бы справились. Я по ней скучаю. Я скучаю, когда семья была гораздо больше, чем мама и тетушка Пэт, которая даже не считается, потому что очень далеко. «Моральная поддержка», — мама говорит. Прекрасно для нее, но не для меня. После разрыва Пэт прислала мне пару сапог и открытку о тяжелых временах и преодолении. Сапоги быстро промокали и были велики.

Кинжал означает сексуального преступника. Если на лице, значит, ты в тюрьме навечно. На веках означает, что ты крепкий. Под них засовывали ложку, чтоб ты не ослеп.

Не хочу, чтобы знали в школе.

Не хочу, чтобы знали на работе.

Не хочу, чтобы знали на улице.

Хочу, чтоб знали дома, когда мне нужно плакать и кричать, потому что это было. Я хочу спросить: «Почему я, почему это случилось?» Приходится стонать, просто чтобы жить. Но дома только мама, понимаете? Ей тяжело и так, без моих проблем. Без лишней боли.

Я боюсь ужасно, что она себя убьет. Что тогда случится? Мне отправят в детский дом, а это хуже. У меня не будет своей комнаты, никто меня не удочерит. Вместо подростков предпочитают румяных деток. Да и каково мне будет в чужом доме с чужим мужчиной? Будет разглядывать меня, словно я вещь. Два года до взросления, мне нужна мама. Моя ломается, и я боюсь, что все мои попытки ей помочь, заклеить трещины, не работают. Мне кажется, что я ломаюсь тоже. Рублюсь, как мясо, каждый день. Вертится ручка мясорубки, размалывает мою плоть.

Религиозные символы — Мадонна, маленький Иисус — означают, что ты верный. И католик, очевидно. Ты не предашь друзей, не донесешь на них полиции. В банде это важно. Важно знать.

Нежный сон крадет мои раздумья. Я сплю, словно Красавица без красоты. А мир вокруг меня живет. Конвейер двигается к кассе, но меня там нет, я рядом, стою смотрю и не хочу двигаться с места, хотя должна. Салфетки на полу — сопливый снег. Шаги на лестнице, дверь открывается. В коридоре лампочку нужно менять. Мама приносит чай с медом и лимоном. Он жжет язык, но греет руки. Виски там нет, чему я рада. Пустой желудок не вынес бы такого.

В Ирландии, по правде говоря, нет банд известных. Нет Калек, Кровавых DDP[6], Латинских королей. Братвы, триад, нет мафии и всего такого. Гангстеры у нас скучны.

Сегодняшняя ночь похожа на картинку. Небо темно-синее, фонари горят, как звезды. Настоящих звезд у нас не увидать. Где мы жили раньше, случались ночи ясные, небо — словно покрывало с дырками, что пропускали свет. Что превращает группу звезд в созвездие? Узор с названием. Причем имена меняются. Плуг в Штатах — это Ковш. Нога Большой Медведицы.

Никогда не получалось у меня соединить все точки и разглядеть медведицу. Но мне нравится идея. Огромная медведица на небе смотрит на людей добрыми медвежьими глазами. Мне бы понравилось, если бы Бог был медведицей. Это многое бы объяснило, потому что медведям безразличны дела людей. Их не заботят войны, голод и болезни. Что тают ледяные шапки — это проблема. Меньше тюленей на обед, а голодные медведи злее и грустнее.

Моя медведица на небесах будет рычать, реветь, призывая шторм. Души дрожат. Возникают споры. Сердца твердеют и смягчаются от ее дыхания.

В воображении рисую морду Большой Медведицы. Белая и бурая, широкая, почти мультяшная, с невинными, но мудрыми глазами. Медведи не такие добрые, как кажется. Они могут быть опасны, и если встретишь одного в лесу, не стоит фамильярничать.

Медведи живут поодиночке, так что Большой Медведице на небе не будет грустно. Одной ей будет не так страшно.

Б воображении моем наш мир — это сказочные мифы и подвиги, но снаружи все умирает. Мир цвета пепла под облаками. Ложный свет просачивается на улицы и освещает грязь. Я чувствую, как все замерзает.

Даже ночью солнце светит ярко. Луна отражает его свет на нас. Порой мне кажется, что солнце, как ультрафиолет, раскрывает мерзкие человеческие пятна. На всех нас, но больше их на мне. Иногда ужасно неприятно ощущать солнце на коже. Лучи ползут под ткань. Есть особенные ультрафиолетовые чернила, чтобы набить секрет, который видно только под нужным светом — черным. Мне нравится. Как волшебные фломастеры для взрослых. Пишешь белым записочку друзьям, они раскрашивают и читают, что написано. Мне нравилось сочетать розовый и черный.

У меня есть платье в таких цветах, бывшее мамино. Оно в полоску, с черным воротником и черными же рукавами. Такие платья леди носят с белыми перчатками. Оно мне очень нравится. Когда его я надеваю, мне кажется, что я знала маму задолго до того, как встретила ее. Когда она была веселой и одевалась в миленькие платья. Она даже не помнит, почему оставила его, а может, помнит, но не говорит. Я в нем пошла на первое свидание с Томом в кинотеатр.

Мы с Томом мало куда ходим. Сидим дома. Но, наверно, это потому, что я ужасно занята. Хочется думать, что, будь у меня времени побольше, мы бы куда-нибудь ходили. Попробовали бы нормальные отношения. Я не хочу все время быть одна. Только большую часть времени.

Бывают дни, когда я ненавижу человечество. Люди кишат как муравьи, спешат, делают больно и страдают. Но я не хочу быть одинокой вечно, я хочу создать свою семью, где все относятся друг к другу хорошо. И не в смысле родить ребенка. Я рада, что ни разу не беременела. Мне повезло. Он не всегда использовал презервативы.

Еще у меня не было месячных до нашего отъезда. Возможно, мое тело поджидало безопасного момента. У остальных девчонок были. Я не спрашивала, но мне казалось так. В туалете они просили прокладки и тампоны. Как в магазине. Тут нечем гордиться, правда? А некоторые гордились. Что выросли. Все эти знаки. Первые разы не значат ничего, когда проходят. Завеса тайны приподнимается, и дальше делать нечего.

Во множестве культур менструирующие женщины — это что-то грязное. С ними рядом нельзя сидеть, с ними нельзя спать, им нельзя молиться. Большая Медведица на небе, наверно, удивляется. Ее глаза видали многое, столько боли, от которой хочется рычать. Множество людей, миллионы жизней. Интересно, звезды считают жизни, как мы считаем их? Считать придется долго, ведь мы постоянно размножаемся. Дети повсюду. Я не люблю смотреть на девочек. Постоянно думаю, что происходит у них дома, потому что люди могут выглядеть счастливыми, но внутри грустить.

Люди даже могут быть счастливыми и жить, считай, в аду. Даже если с тобой произошло что-то ужасное или происходит каждый день, не значит, что ты должен быть постоянно мрачным. Хотя считается, что должен. Джоан статью читала о девушке, как я, и сказала: «Ее жизнь теперь навсегда разрушена». Это не так, но было неприятно.

Я спросила, действительно ли навсегда.

«Да, — сказала Шейла. — Она может пойти к психологу или что-то вроде…» Она затихла, неуверенная в своих словах.

«Психологи тут не помогут, — сказала Джоан. — И даже если и помогут, это займет годы. Как можно пережить такое и жить нормальной жизнью?»

Я спросила, с чем у нее был бутерброд. Курица, песто, руккола. Звучало вкусно.

Не понимаю, зачем рассказывать свою историю в журналах. В смысле я бы хотела рассказать о папе, но не о себе. Развесить постеры: «Вы видели этого мужчину? Он насильник и совершает с женщинами ужасающие вещи. Отзывается на имя Франсис, носит костюмы. Когда не носит, надевает майку с джинсами. Баран, изображающий барашка. Можно мне другого папу?»

Но вот когда нужно говорить… Рассказывать, мол, это со мной случилось, это плохо, смотрите на меня и знайте, — я не вижу смысла. Что это изменит? Жизнь не станет легче или лучше. Тем, кто знает, все равно. Те, кто не знают, не поймут, как им со мной общаться, когда я стану сломанной для них.

Я принесла бы жертву, был бы алтарь. Может, соорудить что-то такое в комнате? Положить на него пищу, мой скелет, рисунки. Части тату-машинки. Немного меда и конфет для призраков или богов. Хочу, чтобы медведица моя была реальной. Я исповедовалась бы ей, а ей бы было все равно. Я бы поглаживала ее мех там, среди звезд, где мороз пронзает кожу, словно иглы, и грелась бы ее теплом. Пожалуйста, Большая Медведица, забери ты жизнь мою и дай взамен другую. Ту, где у меня другой отец, известный татуировщик, где мы живем в Амстердаме или где тепло. Я буду его ученицей, а мама будет счастлива.

Я бы согласилась и на жизнь, где я не испорчена навеки, о Медведица, но, как говорится, не попросишь — не получишь, так что я решила попросить что-то хорошее. Больше денег — меньше проблем. И больше шансов. Было бы здорово.

Я бы прожила всю жизнь задом наперед, чтобы перемотать назад все, что со мной случилось, и снова чувствовать себя собой, правильной и неиспорченной. Такою раньше становилась женщина, когда к ней прикасались до замужества. Испорченной. Сейчас у женщин не все так плохо, но произошедшее со мной табу настолько, что я чувствую себя именно такой. Кому нужна я? Внутри меня так много ненависти и негодования. Я злой зверек, наполненый печалями и горечью.

Когда-то я не знала слов. Неловкий рот не мог их говорить. Инцест — одно из них. Я ненавидела его, ненавижу и сейчас. Оно звучит как промежуток времени, как пауза, отдых. Конечно, я знаю, что значит это слово. Конечно, знаю.

Мать моего отца, бабуля, считает, что нет ничего хуже, чем женщина-брюзга. Удивительно это слышать от нее. Бабуля осуждает всех. Единственное исключение — это люди, которых она родила. Неважно, сколько у них недостатков. Я ей нравилась, мне кажется, когда была поменьше. Детей любить легко. Когда я выросла и стала неуклюжей, она все еще меня любила, но поменьше. Потом мы с мамой съехали, и бабуля к нам не приезжает. Я звонила ей поздравить с днем рождения, но она не любит говорить по телефону. Ей почему-то некомфортно.

Я помню, как бабуля вязала и рассказывала мне историю — сюжет ее любимого кино, «Семь невест для семи братьев». Ее версия была более жестокой. Она в деталях описывала, как страшно было похищенным «невестам», какая жизнь у них ужасная была: крысы в стенах, голод. Бабушка рассказывала, что им не оставалось ничего, кроме как выйти замуж. Но несмотря на ужасную историю, мне было хорошо и интересно сидеть у нее на коленках, слушать цокот спиц и ее слова. Бабулю нельзя было назвать мастерицей рассказывать истории. В основном она пересказывала фильмы. «Картины», как она их называла. Мне тоже нравились картины, но другие. Бабушка отлично описывала насилие. Постоянно добавляла прекрасные, ужасные детали.

Ее пальцы всегда работали. Бабуля не могла сидеть без дела, несмотря на всю ее уравновешенность. Вязать любила в разных стилях и техниках. Линия за линией плела картинки на шерстяном холсте. Она плела, а я пыталась угадать, что получится в итоге, и было весело.

Наверно, я была совсем мала, потому что позже бабуля стала мучиться артритом и ей пришлось бросить вязание. Мне бы ужасно не хотелось отказываться от работы руками. Это одна из малочисленных вещей, которая у меня получается. Если бы я не могла пользоваться своей машинкой или рисовать, я бы с ума сошла. Еще сильнее, чем сейчас.

Флеш-тату — это трафареты. Интереснее рисовать свои, но готовые занимают меньше времени. Их можно увидеть на стенах и в портфолио.

Если бы мы давали людям опознавательные знаки, это сэкономило бы время. Предупреждения на сомнительных мужчинах, с разными цветами в зависимости от уровня опасности. Низкий уровень для тех, кто любит выпивать и иногда непристойно шутит. Мелочи такого рода. У папы был бы высший уровень, ярко-красный, с черепами. Хотя не знаю, отпугнет ли это. Людям нравится опасность.

Парень Анны, что училась со мной в бывшей школе, давал ей разные таблетки, которые находил у матери в аптечке, — просто посмотреть, что будет, как злой ученый. Сам он их тоже принимает. Болеутоляющие — сильные, для спины — самые классные. Антидепрессанты ничего, считай, не делают, говорила Анна. Она думала, что будет трипить, как от наркотиков, потому что они для головы. Анна сумасшедшая немножко. Любит ломать мозг. Пить до тошноты, глотать таблетки.

В рюкзаке носила пачку с семьюдесятью разными болеутоляющими. Говорила, что от месячных. Глотала штук двенадцать в день. Рассказывала, что рекомендуемая доза — это всего лишь «способ сервировки» и что у нее выработалась переносимость.

Давно я об Анне не вспоминала. Она мне письма пишет, но я не отвечаю. Иногда связываюсь с ней в гостях у Тома. Посмотреть, что в старой школе происходит без меня. Все так же, говорит. По мне скучает только Анна. Интересно, как долго это будет продолжаться? Мы подружились, потому что обе были отщепенцами. Нас приглашали на большие праздники и вечеринки, но не делились с нами секретами. Мы обе были тихими и бледными, закрытыми. Анна — первый человек не из семьи, кому я думала все рассказать. В итоге рассказала ей не все, но некоторые факты. Про избиения.

Она мой единственный нормальный друг. Я все еще решаю, бросить ли ее или оставить. Анна злится, что папа не в тюрьме. Я объясняла: маме кажется, что лучше не ступать на этот путь. Анна считает, что другой дороги нет. Вроде бы она не говорила никому о нас, но вдруг? Нельзя так слепо доверять, тем более что мы не были близки настолько. А может, были. Мне тяжело понять, что такое дружба, потому что есть люди, с которыми ты проводишь время, а есть другие люди, которым будет не хватать тебя, если ты умрешь. Которым ты важна или что-то вроде. Анна для меня — вот это.

Я с ней особо не делилась — я ни с кем особо не делюсь. Но как-то раз я была у нее в гостях, ее родители уехали куда-то, мы выпили. Она пыталась поцеловать меня прямо в губы по какой-то глупой причине. Ей было важно поцеловать меня — именно в губы, — а мне не хотелось. Я оттолкнула ее и начала рыдать. Она решила, что не нравится мне больше, и расстроилась, а я сказала, что отец пытался меня так поцеловать. Просто чтоб услышать, как это звучит. К тому моменту мы уже собирались уезжать. Мама узнала про любовницу. Мне казалось, что я показываю разбитую посуду: по поверхности уже бежали трещины, я лишь раздвигала их руками.

Анна запаниковала, стала повторять: «Это стремно. Это стремно. Это стремно. Это стремно». Снова и снова. Это действительно было и есть стремно, как будто то, через что мне пришлось пройти, сделало меня странной, и другой, и сломанной. Может быть, и так, но думать об этом совсем не здорово, и я пыталась ее заткнуть. «Нам нужно рассказать об этом всем, полиции там или кому-то… — говорила Анна между своими. — Это стремно». Я ей сказала, что мы не можем, что все в порядке, что тс-с-с-с. Она все равно рассказала своей маме, та позвонила моей маме, которая уладила все это дело, пусть немного. Кажется, она сказала, что я «страдала» из-за разделения, поэтому говорила странное. Но хотя мама уже знала, когда она услышала это от мамы Анны, что-то будто щелкнуло у нее в мозгу. Мы недолго там оставались, только чтоб собрать все вещи и завершить дела.

Если нужно фото или нечто определенное — например, поэма, написанная особенным шрифтом, окаймленная цветами сакуры, — рисунок придумают и согласуют, изготовят трафарет и только после этого начнут работу. Если хочешь твиттер-птичку или кельтский крест, то это проще и быстрее, потому что трафарет, скорее всего, есть.

Мама жаловалась в полицию раз или два. Вначале. И один раз, когда я была маленькой и он случайно меня ударил. Меня он редко бил, а если бил, то очень извинялся. В полиции помочь нам не могли. Есть какое-то сопротивление. Никто не хочет лезть в семью и разрешать проблемы.

Не терпится узнать все кодовые словечки, которые татуировщики говорят друг другу: «Мне нужны флешки» или «Где пачка новых флешек?». Флеш-татуировки вообще бывают в пачках? Так говорят? Люди замечают неправильные слова, неловкие на языке. Я хочу найти такое

Не знаю, доверяю ли я Анне. Поэтому я заблокировала ее где-то, а где-то — нет. На сообщения отвечаю только иногда. Ей я доверяю больше, чему Тому. По крайней мере, ей я рассказала. Но было это еще тогда, когда я словно во всем этом застряла. Жизнь казалась безнадежной.

Мама обещала, что мы уедем, но все время скоро и никогда сейчас. Когда я рассказала ей, что он со мною делал, она почти рехнулась, стала вещи собирать, потом села и снова встала. Но вот какое дело: она знала. Должна была. Это было спрятано, но некоторые вещи наверняка служили ей уликами. Нам не позволяли устанавливать замок на двери в ванную. Чтобы он мог войти в любой момент. Я пробовала всякое — засыпала под кроватью, подпирала дверь столом. Оно не началось все разом. И не случалось каждую ночь — может, раз или два каждые два месяца. Он часто времени не находил. Мама часто сидела дома, и, каким мерзавцем он бы ни был, ему хватало совести делать это втайне.

Он стал к ней мягче, но не настолько, чтобы это вызывало подозрения. Он разрешил ей ходить на аквааэробику в спортзале. Потому что, по его словам, ее тело вызывало отвращение. Настоящая причина была в другом. Я этого не понимаю. Но так работает Великая Небесная Медведица. Люди порочны. Мы губим Землю, просто обитая на ее поверхности.

Автоклав нужен для стерилизации. Он большой и чистый, его используют в больницах и в лабораториях, а также там, где на тело помещают пирсинги и татуировки.

Мне нравится читать о тяжелых судьбах других людей — о секс-рабынях, беженцах, детях на войне. Это помещает мою судьбу в другой контекст. Могло быть хуже. Могло не прекратиться. Я могла родиться в стране, где шоколадки — редкость.

Грусть свою я не заедаю, но хорошо, что есть возможность.

Если бы я была толстушкой или, наоборот, совсем худой, что бы поменялось? А если б я могла перекинуться в медведя? После смерти я представляю себя медведицей на небе, одинокой, как все боги, но без божественных обязанностей. Будет ужасно застрять там, наверху, навеки и беспомощно смотреть, как другие девушки повторяют все мои ошибки.

Потому что они были, ошибки, я уверена. Я делала что-то не так, не то. Мне нужно было сделать себя более уродливой. Мне нужно было кричать, кричать, кричать, чтоб знали все.

В автоклаве для чистки инструментов используется пар, не воздух. Горячий воздух не такой стерильный. Воздуха быть не должно. Только потом может начаться чистка.

Мне нужно было проткнуть его ножом. Я прятала один под своим матрасом, но каждый раз мне не хватало духу его достать. Но он такое заслужил. И нам было бы лучше финансово, если бы я его убила. Потому что мама получила бы все его имущество, наверно. А с деньгами на хорошего юриста я не попала бы в тюрьму. Может, к психиатру. Я не сильно в законах разбираюсь, но разве самозащита или нежелание-быть-изнасилованной — не смягчающие обстоятельства?

Я официально поменяю имя, как только мне стукнет восемнадцать. Друзья называют меня Цес. В старой школе кто-то пытался звать меня Фран, но я не откликалась. Меня зовут почти как папу, только через «це», не через «си». Таким он властным был. Мама хотела назвать меня Кейтлин. Мне нравится. Мне подошло бы быть Кейтлин. Как бабуля Кейт, земля ей пухом. Или Кэт, как «кошка» по-английски. Тоже подойдет. Есть сказка про кота, который гулял сам по себе. Я бы хотела быть Кейтлин, девушкой, которой никто не нужен. Никто, кроме меня самой. Не так сильно, как хочется, чтобы папа умер, но невозможно иметь все сразу.

Их используют в больницах для нейтрализации отходов, чтобы они не заразили кого-нибудь еще. Наши тела легко подвергаются болезням. Даже те вещи, что стерильны в теле, если их выпустить, несут на себе страх.

Перед сном я фантазирую. Представляю отца: он на приеме в кабинете доктора. Врачи нашли опухоль внутри его — в его репродуктивных органах, если быть точной. Ее нужно вырезать, так что ему придется принимать гормоны, чтобы не отрастить грудь и не облысеть. Но это происходит все равно. Еще его кусает крыса. Дикая крыса. Ее укусы словно яд, грязные ужасно. Вполне могут убить. Будешь умирать в агонии. Папа сам мне это рассказал, так что я знаю, что он об этом знает. Ожидание усиливает ужас. Пусть он боится, пусть чувствует беспомощность, запертый в теле, которое пожирает его изнутри.

Хочу автоклав для людей и мыслей. Через давление очищать себя. Возродиться, словно феникс, из девушки, что я сейчас. Я стану совершенно другой женщиной, независимой и неуязвимой. Печаль и ярость, что росли внутри, забудутся, как вчерашний сон.

Я сплю самым глубоким сном на свете. Такие сны бывают в детстве после полного приключений дня. Наверно, я храплю всю ночь. Нос все еще не дышит, воздух залетает через рот, а это громко. Лицо горит, я чувствую всю плоть под кожей, внутренности костей, полости в щеках, в носу, во лбу. Их не ощущаешь, когда они пусты.

Я готова пройти сквозь пламя, чтобы стать такой, содрать всю кожу, танцевать на раскаленных углях или на стекле, как героини в сказках. Хочу переписать весь язык тела, стереть напряжение и отвращение в костях.

Нам нужна помощь. Финансовая и другая. Маме больше, ведь если она вдруг перегорит и, например, уедет куда-то на недели, я окажусь одна, а я не знаю, насколько это безопасно. Если обо мне некому будет заботиться, станет мне лучше или хуже? Может, я спрячусь в себе и стану жить в грязи, как делала она.

Я ей нужна, мне нужна она. И я не знаю, чья нужда сильнее, потому что ни одна из нас не умеет быть нормальным человеком. Но мы друг друга дополняем.

«Люблю тебя, — говорит она порой, поглаживая мои волосы. — Цес, люблю тебя. Теперь все будет хорошо».

Мне кажется, она произносит это больше для себя.

Считается, что психологические шрамы у людей только внутри. Это не так, вам скажет каждый, кто паникует при определенных звуках или запахах. Чувства и память друг другу помогают, связывают вещи меж собой.

Чтобы облегчить грех, нужно раскаяться, потом сказать об этом вслух, потом вину загладить. Мне кажется, секс с Томом — это мое раскаяние, но отпущения я еще не получила. Может, оно придет с любовью — настоящей. Но иногда считают, что покаяние — это акт лишения. Что-то тяжелое и трудное: поститься, спать прямо на полу, окунаться в воду раз за разом, пока едва не захлебнешься. Я могу попробовать такое, да и пробовала, на самом деле. Как-то раз пыталась не есть неделю. Продержалась день, а на второй объелась куриным пирогом из магазина. Но я попробую еще раз до конца, если точно буду знать, что это поможет, очистит от греха.

Подходящей кончиной для отца было бы сожжение. Раньше сжигали ведьм, а он хуже. Феникс живет вечность. В старости сгорает и возрождается из пепла. Цвета огня — золотой, желтый, оранжевый и красный. Алый, багровый, охристый, киноварь. Людей не жгли за изнасилования, но если бы отца приговорили к такой смерти, я бы хотела соорудить неподалеку жертвенный костер, и сжечь себя, и возродиться снова маленьким ребенком.

Во мне чего-то не хватает. Я как забытый пазл в секонд-хенде: части потеряны, части чужие, их положили в мою коробку против моей воли.

Я никогда не любила пазлы. Мне всегда хотелось рисовать свои картинки. Даже когда я копировала рисунки, мне нравилось, что карандаш лежит в моей руке. Что я создаю изображение из цвета и из линий. Мама любит пазлы, они однообразные. В детстве она собирала все мои. Мне всегда дарили парочку на Рождество, они всегда мне быстренько надоедали, а мама собирала их кусочек за кусочком, а потом снова ломала, и прятала в коробку, и убирала коробку к остальным моим игрушкам. Их было много. Папа покупал.

Не все татуировки символические — есть лечебные. Или травмирующие. Пятно под кожей. Есть даже нежеланные. Гравий от аварии. Угольная пыль из шахты. Все это оставляет знаки, которые мы не выбирали, которые видны. Метку можно втиснуть силой.

В саду за домом кот ест птичку. Воробья. Мне нравится форма его тела, я пытаюсь его нарисовать. Люблю я птиц. Круглых воробьев. Они выглядят довольными. Интересно, чей это кот. Знает ли он, что принадлежит хозяину? Мне кажется, что это чувство — быть чьей-то вещью — разозлит кота. Наверно, он всегда немного злой, раз хочет убивать. Немного знобит. Я сморкаюсь и глотаю. Есть салфетки, но слишком далеко.

Люблю тебя.

Тс-с-с.

Не плачь.

Не слушай свою мать.

Ты мой лучший друг.

До свадьбы заживет.

Да кому нужна ты?

Твоя мама очень депрессивная.

Ты выглядишь как мама, когда плачешь.

У тебя отличные мозги — это не от мамы, это от меня.

Жила-была на свете маленькая девочка…

Иди сюда, малышка.

С днем рождения.

С Рождеством.

С Днем святого Валентина.

Я тебе кое-что принес.

Надеюсь, что тебе понравится.

В детстве твоя бабушка водила меня в зоопарк, что в Дублине.

Мы вдвоем садились в автобус, брали с собою бутерброды с чаем. В поездке разрешали только чай. Сладкий для меня. Твоя бабуля не ела сахар.

Мне всегда нравились шимпанзе.

Потому что они похожи на людей.

С их пальцами, с их смешными мордами.

Можно нарядить свинью, но это не сделает из нее человека. Можешь спросить маму.

Ты растешь. Не думай, что я не заметил.

Отец должен тебя учить. Так что давай сядем и займемся этой математикой. И будем сидеть, пока ты не поймешь.

Теперь тебе лучше?

Ты сделаешь своего будущего мужа счастливым, милая. А не как твоя мама со мной.

Прилетать обратно и шепотом рассказывать Медведице о своих делах. Ее ухо словно одеяло. Раскаты одобрения и смеха.

Если кто-то тебя обидит, скажи мне, и я все исправлю.

Чтобы ей было интересно, я всегда буду упоминать о меде и других вещах, что нравятся медведям.

Слова, что мой отец говорил совершенно честно.

Может, я могла бы жить так, если б умерла в утробе матери. Если бы мир был не настоящим, а маленькой историей, которую мне кто-то рассказал.

Так, теперь я знаю, чего Том хотел. Расстаться. Так не пойдет. Я не представляла, что так расстроюсь. Наверно, у него другая. Говорит, что нет, но я уверена, что врет. Зачем ему еще отказываться от наших без-обязательств? Говорит, почувствовал, что я хочу большего, чем он может дать. Что ему нужно разобраться в жизни. Что я не знаю, что такое жизнь, что я еще ребенок. Он печально глядел в окно, как мужчина в мыльной опере, который расстается с женщиной из мыльной оперы. Потом предложил мне чашку чая. Я умоляла его передумать, что не похоже на меня и очень унизительно.

Это последнее, что мне сейчас нужно. Хорошо, что у меня больничный. Том позвонил мне рано утром, сказал, что собирается на пары. Точно ложь, но ему нужна была причина, чтобы разговор закончился быстрее, чтобы поставить точку. Я согласилась на чашку чая и на ужасную секунду задумалась, не стоит ли рассказать ему о папе. Заставит ли это его остаться навсегда? Нет, если и сработает, то, может быть, на месяц. Я решила промолчать, а то еще будет обвинять меня в манипуляциях эмоциями.

Том говорит, что его во мне что-то очень злило. Будто я не с ним, а когда с ним, то я ему не нравилась. Что физически я не его типаж. Он не рассказывал это все подряд — только когда я начинала спорить, что бесполезно, потому что нытье не очень убеждает не расставаться. Возможно, нужно было соблазнять. Но после его слов мне не хотелось.

С каждым предложением о том, что со мной не так, он отравлял наши отношения. Теперь я буду вспоминать только плохое. Голова болит, сердце болит, спина болит. Во мне столько вещей, которые мне не нужны.

Когда у нас был секс. Мне нужно это чувство. Но мне хотелось бы испытывать его ровно с одним человеком, потому что я не хочу спать с кучей людей, пока не повзрослею достаточно, чтобы наслаждаться по-настоящему и жить отдельно. Том жил так близко. Мне нравилось, что к нему можно сбежать от школы и из дома. Сбежать от жизни. Я так занята, а Том, он так не занят. У него в гостях я была свободнее. Могла дышать и не планировать.

Мама сегодня дома, в своей комнате. Спит, кажется. В три часа дня. Наверно, плохое настроение. Я громко плакала и все такое. Она не заходила, но это нормально. Для нее. Говорит, чтобы я побыла одна, но на самом деле просто не хочет разбираться с моей драмой.

Но вся эта ситуация немножечко ее вина. У нее был выбор, она вышла замуж за отца.

Необязательно было приносить в свой мир ребенка, чтобы его растил настоящий психопат. С первого дня жизни у меня не было выхода. Я знаю, она не виновата в его поступках, но она предоставила ему возможность. Если мужчина избивает свою жену, кто в здравом уме оставит его сидеть с детьми? Ответ один.

Ужасно в женщине. В мужчине.

Интересно, как выглядел бы мой брат. Я никогда его не видела. Просила, но посчитали, что это неправильно. Хотя к тому моменту я видела гораздо хуже. Ему исполнилось бы десять. И, наверно, он был бы с такими же проблемами в мозгу от короткой, но очень драматичной жизни.

Мы алкоголь храним в ящике с лекарствами. Когда ходила взять лемсип[7], увидела, что виски кончился. Виски — напиток очень стильный. Не стыдно им напиться. Сначала она покупала Irish Knights, дешевенький ликер. Добавляла в кофе, чай, какао вместо молока. Следующий шаг — хлопья на завтрак. Уморительно. Хотя на самом деле нет. Но какао было очень вкусное.

Ей нравится выпивать со мной порой, когда она забывает про обязанности материнства. Чтобы не чувствовать себя так одиноко. Пить одной напоминает ей об алкоголизме. Пить с ребенком, видимо, весело и общественно приемлемо.

Она настоящая легенда. Жаль, что легенда эта о Бабке-ежке, которая обедала детьми. Она, конечно, не настолько злая. Баба-яга в этой легенде — это папа, а маме просто невероятно грустно.

О Бабке-ежке мне рассказала Ливия на вечерней смене. Мы рассказывали друг другу страшные сказки. Я рассказала ей о мачехе, которая обратила детей мужа в лебедей. Потом разыскала Бабку-ежку в Интернете. Я думала, что Ливия шутила о доме на куриных ножках. У нее порою странное чувство юмора.

Мне тоже грустно, но от грусти я отвлекаюсь делом. Когда Том ушел, я сделала кое-что глупое, чего не делала давно. Я вскрыла Черную. У нее есть шов под юбкой между ног. Из куклы я достала ножик с деревянной ручкой. На животе нарисовала красную дорожку, вверх и вниз, от промежности и до груди. Словно хирург. Потом чертила линию за линией прямо поперек, как швы, как шрамы на монстре Франкенштейна. Мне хотелось засунуть руку внутрь, достать мое тупое сердце и уничтожить его, раздавить, кусать, жевать зубами, которые слегка неровные, но у нас нет денег на стоматолога, прости. Мне хочется дать тебе больше, но ты не можешь, никто не может и не станет, даже я сама, даже если проживу сто лет.

Я не резала себя несколько лет. Иногда хотелось, но я это чувство подавляла и садилась рисовать. У меня есть та картинка, где я ребенок. Теперь я просто прорисовываю детали, решаю, где на теле ее разместить.

Есть в детях что-то грустное. Их так легко разрушить, уничтожить. Словами можно, если это твой конек. Ребенок любит всегда и безусловно. Они не знают ничего другого, дети. Они не знают, что мама с папой — люди, а люди все отстой и когда-нибудь тебя разочаруют.

Могу ли я обвинить Тома в совращении малолетних? Мне было всего пятнадцать, когда мы переспали в первый раз. Он сказал, что я красивая, а мне такого никто не говорил. Мне понравилось. Но опять-таки было и другое: «Ты некрасивая, когда ты плачешь». Это особенно задело, потому что я постоянно так стараюсь не заплакать, а когда не получается, я не хочу, чтоб мне устраивали конкурс красоты с другими, менее уродливыми версиями меня.

Для человека моих лет у меня очень много ненужных воспоминаний. Когда мне стукнет восемнадцать, я буду жить на пособие по безработице, найду себе квартиру и, может быть, работу, где не надо резать ветчину. Здесь все любят ветчину — наверное, тут нет евреев. Я никогда их не встречала. Те, кто едят всю ветчину, наверное, не вынесут смотреть на мою окровавленную кожу и мою машинку. Это единственная почти нормальная вещь в моей жизни. У меня есть хобби. Как персонаж из книги Энид Блайтон[8]. Скоро — добрый дядя и неожиданное приключение!

Звучит как слоган фильма про инцест. Не то чтобы их много. Людям не нравится такое даже в контексте шутки. Может, если шутка больше про грубость, чем про шутку.

Иногда я размышляю, нравлюсь ли я своим друзьям. Я получила пару сообщений в духе «ак дила?» от Джоан и несколько правильно написанных от Шейлы, которая ставит запятые и кавычки везде, где нужно или кажется, что нужно. Я ответила страдающими смайликами и парочкой счастливых, потому что я не в школе. Они считают меня другом, но они меня не знают. Я — не только я, но и то, через что прошла я. И пусть я не хочу, чтобы меня как человека определяло все, что со мной делали другие, порою кажется, что это неизбежно. Я боюсь, что вечно буду ненавидеть человечество. Вплоть до себя. Особенно себя.

У меня так много защитных механизмов. Я будто робот — нет души, есть функция.

Но сегодня я нефункциональна. Думаю о Томе в основном. Лежу в кровати. Лаура куда-то уходила. Когда встаю, нахожу в холодильнике ореховые йогурты, дорогущие печеньки и мягкий хлеб. Еда для утешения. Наверно, она слышала мой плач. Сама мама не любит йогурты. Потому что она ела их, когда вынашивала моего брата, и теперь йогурты напоминают ей о нем. Еще она не выносила запах детских продуктов. В магазинах она обходит стороной этот отдел даже сейчас. Но как-то раз, даже несмотря на то, что папа посмотрит в чек и будет злиться на нее за бесполезную покупку, она взяла баночку детского пюре и плакала и плакала над ней. Я положила голову ей на плечо и обняла ее, но ее глаза сказали, что это не одно и то же. Потому что я буду у нее всегда — с братом или без. Мне было где-то семь, ну, может, восемь. Я маленькой была и доставала ей до плеча, когда она сидела. Мне пришлось на цыпочки подняться. Когда шея начала болеть, я разомкнула руки и ушла тихонько. Мама продолжала плакать.

Никто в нашей семье не может ничего исправить. Даже когда пытаемся, все остается сломанным.

Мама даже лампочку не может заменить. Все это делал папа, а теперь делаю я. Я чищу фильтры в посудомоечной машинке. Если что-то сложное, мы звоним хозяйке. Хочу купить ящик инструментов. У меня есть плоскогубцы, но мне нужны молоток и ключ — они нам очень пригодятся.

В старом доме у меня была отвертка, с тех пор как я пыталась прикрутить на дверь замок. На следующий день папа сломал маме палец. Замок он снял, а новый вешать я не стала. Если бы он сломал мне палец, я бы могла пойти в полицию. А так казалось бесчеловечным пытаться повторить. Тогда он не делал ничего особенно плохого, но мне жутко было от того, как он на меня смотрит, а когда мы оставались одни дома, он просил меня садиться к нему на коленки и ерзать или прижимался весь ко мне и терся об меня, шепча при этом мне на ухо что-то мерзкое.

Я ненавидела его. Я ненавидела его. Я ненавижу. Но это значит ненавидеть часть себя. Мне хочется отрезать половину, но мамина часть тоже не очень-то приятна. Была бы моя история менее противной, если бы меня удочерили? Ненавидела бы я себя так сильно? Может, да, а может, нет, но мечты не могут изменить того, что было.

Мне нужно перезагрузить себя, найти что-то такое, что все исправит. С помощью Тома я искала удовлетворение в собственном теле, в самой себе. Если я могу рассмешить его, если он меня желает, значит, возможно, я стала чистой, нормальной, ценной. Конечно, он не должен был меня спасать. Да и от чего? За мной не гонятся драконы, я в безопасности.

Спасти себя могу лишь я сама. Что тяжело, ведь быть мной — главная опасность. То, через что прошла я, вызывает во мне порывы, которым лучше сопротивляться. Например, резать себя ножом. Есть слишком много, а потом пихать два пальца в рот, пока я не почувствую волну и все не вылезет обратно. Я это делаю не постоянно, но иногда, ем и ем без остановки. Двенадцать бутербродов с маслом, шоколадные батончики, мешок конфет. Вся эта жадность и потраченные деньги висят над моею головой, и я решаю, что меня нужно наказать, что я должна страдать.

Том принес мне как-то синюю гортензию. Шел мимо сада и сорвал. Я поставила ее в банку у кровати. Нарисовала синюю гортензию, и фиолетовую, и розовую. Они меняются в зависимости от почвы. От того, где их растят. Как я. У гортензий два значения. Я поискала в Интернете, когда моя засохла. Могут означать сердечность или бессердечность. Еще фригидность, но это не подходит. Вряд ли Том все так продумал. Скорей всего, это означало: «Слушай. Ты мне нравишься. Держи цветок».

Нечто внутри меня хочет наносить мне вред. Лезет наружу, словно гоблин, в минуты слабости. Но это не другая личность, нет. Все совершаю я. Но я так много времени проводила в голове, притворяясь, что не обитаю в теле, что я парю над ним или под ним, в земле, где обитают розовые, серые козявочки, вместе, безразлично. Внизу тепло, не как на небесах. Небесная Медведица — та теплая, она божество, но еще млекопитающее, так что ее кровь согревает ее медвежьи кости-звезды. А вот в земле не нужно греться об медведей. Сама земля тебя согреет, влажная, и теплая, и мягкая. Вода из почвы будет капать в рот, а иногда там можно встретить кроликов. Интересно, будет ли все так, когда умру я? В такие дни мне кажется, что скоро я узнаю.

Усаживаюсь на диван с баночкой йогурта. Особо есть не хочется, но йогурт так легко проскальзывает по моей осипшей глотке. Он сладенький и сытный. В орехах много жира, но этот жир хороший, который людям нужен.

Ноги чешутся сегодня, а Том гуляет где-то, довольный, что вычеркнул меня из жизни. Кажется, есть в универе девушка, на которую он запал. Он ходил смотреть, как она играла в пьесе. Меня не звал. Но опять же, мы не встречались официально. Но если он решил, что ему нужно официально заявить о расставании, считал ли он меня девушкой своей? Мы были парой, получается? Не думаю, но кто знает, что творится в голове другого. Не нравится мне думать, что он предпочел кого-то мне, но в то же время не могу его винить. Девушка эта, скорей всего, гораздо меня лучше. Много кто лучше. Большинство. Мой мозг все раздумывает над этой проблемой, будто может как-то ее решить. Словно уравнение.

Я так отстану по математике. Я слабо ее понимала, даже когда ходила на уроки.

Надеюсь, завтра будет лучше — мне очень надо на работу. Утренняя смена — с шести утра почти что до полудня. Открываемся мы в семь, но нужно мыть полы, разбирать бумаги, разогревать всю выпечку, раскладывать салаты и резать ветчину. Всегда есть ветчина. Небось когда я вырасту и стану самой известной в мире татуировщицей, окажется, что нужно что-то делать с ветчиной. Ее готовить, пока рисуешь на клиенте. Ненавижу, когда люди говорят: «Зацени мою татуху». Слово звучит мерзко.

Хочу татуировки делать для людей, которые их набивают из любви, а не для внимания. Гордиться чем-то — это нормально, но гордость эта должна быть за себя, а не за то, что ты какой-то там альтернативный, крутой и все такое.

Какую бы татуировку себе сделать? Что-то напоминающее о чистоте и силе. Диана. Морриган. Афина. Маха. Медб. Или рукав со всеми сразу. В историях любой культуры есть сильные женщины, но мне нужно найти тех, кто затронет душу, кто сможет меня успокоить, когда тяжело дышать и не хочется жить.

Маха — моя любимица сейчас. Она была богиней лошадей, из-за мужчин потеряла своего ребенка. Ей было больно, и она отомстила им в ответ. Мстителей люблю. Они делают меня счастливой. Интересно, сколько историй рассказывают про месть? Сколько отомстивших женщин поместятся мне на рукав? Нужно составить список и рисовать.

Первую в жизни татуировку я увидела на голове лысого мужчины в автобусе. Я ехала с Лаурой в город. (У нее машины нет, водить она не может. Папа не хотел, чтобы она умела. Куда ей одной кататься? А сейчас это проблема — ездить на работу и домой.) Она была в форме змеи, извивалась вокруг его розовой макушки. Темная, с красным ртом и языком, синими чешуйками. Мама велела мне не пялиться, но я не могла отвести глаза. Меня восхищала и пугала сама идея, что на человеке можно рисовать. Мне было интересно, хотел ли этот человек такой рисунок у себя на голове? Он знал о нем? Может, пойти ему сказать? Мама потянула меня в сторону, устав от моих вопросов.

Я была довольно молчаливой в детстве, но при виде этой татуировки что-то во мне проснулось.

С тех пор всякий раз, когда я смотрела на картинки — в книгах и раскрасках, — я представляла их на коже. Тигр на чаепитии смотрелся бы прекрасно на чьей-то миленькой спине, прямо меж лопаток. Горилла, что забирается по волосатой голени. Чудовища сцепились браслетом на запястье. Сара Кру[9] тянется по позвоночнику, с корзинкой булочек в руках.

Лет до десяти я особо не читала, а потом как началось. Я любила, чтобы мне читали. Еще мне нравились картинки, разные стили под стать разным историям. Мама тоже любит книги для детей. Кроме той поэмы, что о птичках. «Одну звали Питер, другую звали Пол». Они рассиживали вместе на стенах, а потом улетели. Когда мама произносила: «Возвращайся, Питер. Возвращайся, Пол», ее голос дрожал, и меня это пугало. Мне казалось, что обе птички умерли. Я знала, что такое смерть, благодаря рыбкам у нас в классе. У нас в аквариуме они постоянно умирали, болтались на поверхности воды изящные и вялые. Птицы тоже умирали — я видела их у дороги. А от смерти людям грустно. Следовательно, Питер и Пол, скорее всего, умерли. Иначе почему у мамы дрожал голос?

Я рисую провода без птиц. Вниз с неба падает перо. Возможно, перо Пола, но мне кажется, что Питера. Питера съел ястреб. Пола оставил на десерт. Он бьет своими крылышками, пытаясь улететь от смерти. Возможно, у него получится, но шансы у него невелики.

«Возвращайся, Пол, — скажет ему Смерть. — Ты знаешь Питера?»

Порой мне кажется, что жизнь меня сожрет и выплюнет хрящеватые останки, которые ничего не стоят.

В будущем, когда мне будет столько лет, как маме, я буду как она, но хуже. Или даже мертвой. Мою посуду, что осталась с вечера. Кот прячется у мусорки, поджидает Питера и Пола. Наливаю в блюдце молоко и оставляю у порога. Кот на меня шипит, но когда я проверяю блюдце позже, молоко исчезло, так что кто-то его выпил.

Лежа на спине, я вижу, как расплываются края нашего мира. Я так устала, так больна, так убита горем. Я все еще должна пропылесосить. Не знаю, пойду ли завтра на работу. Не знаю, вернусь ли в школу. Все кажется таким бессмысленным и тусклым, словно тупой нож, что все еще способен ранить.

Это не грех, но кажется похожим. Я не грешница. Я ничего не могу поделать с этим, но сражаться вечно невозможно. Со временем это становится рутиной. Достать белье и разобрать носки. Вроде того.

Но не совсем.

Мне все еще нехорошо. Был звонок из школы, но я больна. Больна настолько, что сама не справлюсь. Но помощи ждать неоткуда.

Ноги болят, но я встаю и делаю работу. И снова спать. Перед сном я плачу. Не засыпаю, пока не устаю от слез. Я устала, я так устала. Я разбита. Позже замечаю черного кота — он развалился на угольном котле и ел вареное яйцо со скорлупой. Где ты его нашел, глупышка?

Бабушка звонит — вот редкость. Разговор короткий и неловкий.

— Как ты? — спрашивает она, голос высокий, чтобы казаться милой. Она едва меня выносит, но старается.

— Нормально, — отвечаю.

— Как школа?

(У нас все хорошо. Нам хорошо без вас.)

Она что-то говорит и замолкает. Хочет увидеться. Я не знаю, что ответить.

— Может, на следующей неделе?

Или даже позже.

Она не слышит. Уже все запланировала. Конечно. Она приедет в гости на два дня. Остановится в отеле, чтобы не мешать.

Это хорошо. Пусть думает, что с нами все в порядке. Чем меньше она нас будет видеть, тем сильней иллюзия. Она приедет завтра с дядей Марком. Зачем приедет он, не знаю. Моральная поддержка, вероятно. По крайней мере, он не папа.

ТАК МНОГО ВЫРВАТЬ. РИСУЮ ГЛАЗ, ЗАЖАТЫЙ В МОЗОЛИСТОЙ РУКЕ.

Дядя Марк — это младший брат отца. У него дочь и два сына, и никто из них папу не боится. Его жена — Клэр — очень крутая. С бабулей общается на равных. Никогда ей не уступает. Бабушка этого не любит, но уважает.

Клэр остается дома, приглядывает за детьми. Но по неведомой причине нам предлагают мир, и теперь нам надо его принять так, чтобы не выдать нашу слабость. Бабуля назвала Лауру лгуньей, когда та намекнула на то, что со мной произошло. Меня тоже, но меня «науськали». Напрямую мы не говорили. Непросто сделать это в глаза матери. Мать хочет идеального ребенка, но это нереально, поэтому ребенок довольствуется идеальностью в ее глазах — или просто не вырастает мудаком.

Бее в папе может быть оружием — его жестокость и доброта, его сила и чувство юмора. Горе тебе, если он натравит их на тебя.

Разве кошки могут есть вареные яйца? Выглядит нелепо. Пишу маме сообщение и застреваю в делах по дому. Это плохо скажется на моей простуде, но я хочу прикончить окружающее меня убожество. Показать, что дом наш чист, как новые булавки, блестит, как иглы для тату-машинки. Чист и безопасен. Что мама может нас обеспечить. Что со мной все хорошо, что мне дали шанс и я могу наконец-то быть собой.

Делаю лазанью, слой за слоем. Пирог пастуший тоже — почему бы нет? Фарш все равно скоро испортится. И яблочный пирог. Люблю я эти блюда — они уютные, домашние. Конечно, я не знаю, что такое уют в доме, но слышала, что ощущается он так. Тяжелый вкус, тепло в желудке. Делаю крем заварной с нуля. Где трещины на стенах, вешаю свои рисунки в дешевых рамках, поверх фотографий, что мама привезла с собой.

Рисунки следующие: черно-белый набросок балерины с вытянутой ногой, рука изогнута направо, будто сейчас она согнется в поклоне к полу; мозаика-тигр в синих, красных и желтых цветах; подмигивающая девушка; я в детстве. Это не все мои лучшие рисунки, но у этих сочетаются цвета, а еще они не такие жутковатые, как глаза-пирожные и секси-зомби.

Ангела с крыльями вороны я цепляю на стену у себя. Я нарисовала его на той неделе, когда мы переехали. Я тогда читала любовную историю об ангелах. Он смотрит на меня с грустью и без страсти.

Ангелы мне нравятся. Я смотрела фильм, где у них не было гениталий, все гладкое и безопасное, как у куклы Кена. Вот был бы сюрприз. Никакой угрозы. Мне всегда казалось странным, что они умеют двигаться — пенисы, не ангелы. Дергаются вверх-вниз даже от самых легких прикосновений. Том говорит, иногда это непреднамеренно, но можно его заставить, если сосредоточиться. Жаль, что мне некому больше задать странные вопросы, возникающие у меня в мозгу. Приятно знать. Собирать все факты. Информацию. Это как суперсила. Довольно бесполезная, но все же.

Я начинаю делать трафарет. У меня их несколько уже готовых. Нужно решить быстро, пока он еще не сгнил и не завонял. Наверно, я нарисую Бригитту на кусочках свиной кожи. Холодной и кровавой.

Простуда не проходит. Она со мной уже давно. Закутавшись в одежду я отправляюсь в супермаркет и покупаю свечки. Может, если расставить их по комнате, она не будет выглядеть так жалко. Хорошо, что у нас были остальные ингредиенты, потому что после покупки свечек у меня не остается денег. Иду в мамину комнату и развешиваю ее вещи. Они валялись на полу. Я отделяю грязные, легинсы, лифчики, трусы, стираю темное и развешиваю сушиться. Загружаю светлое, но не включаю, потому что не смогу развесить, пока сушится все темное. Так много стирки. Придется ждать до завтра.

Молюсь Медведице, что свиная кожа будет расти, чтобы я могла нарисовать на ней все мои идеи. Рисую и саму медведицу. Она совершает медвежьи чудеса, галактики отражаются в ее глазах.

Я маленькая. Не такая маленькая, как дети, но меньше взрослого. Я не выросла еще. Форма почти женская. Изгибы и растяжки маленькие и только на подходе.

Я была меньше, чем сейчас, но по ночам, бывает, мне кажется, что это происходит снова, снова.

Паника приходит резко, быстро. Я не могу, это неправильно, неправильно. С другими девушками этого не происходит, они другие, я не могу, я щурюсь, пока не исчезнет свет.

Мужчина — тяжесть на жеском теле. Я меньше, мне не сделать вдох. Как бороться с тем, что у тебя внутри? Даже когда оно уходит, остается рана.

Время и пространство принадлежат ей, благородной Медведице на небе. Она никогда не взорвет твои глаза.

Да и кто вообще будет скучать по мне? Если меня не станет.

Люди порою набивают цитаты. Разные шрифты. Что-то религиозное. Или глубокое. Значительнее, чем обычно. Я не знаю, что выбрала бы я. Я не живу по заповедям.

Мама их боится. Паникует. Голос дрожит. Говорит, что будет дома, как только сможет, но уже поздно, а ее все нет. Я сделала все дела по дому. Она меня не благодарит. Я сижу за кухонным столом, отдираю замазку от поверхности. У задней двери слышу мяуканье. Открываю и вижу черного кота. Он (или она?) пробегает у меня меж ног и сворачивается под столом.

У него, наверно, блохи. Пытаюсь его выгнать. Пишу Джоан. Она говорит, что, когда они были у их кошки Герцогини, она чесалась больше обычного. И отправляет гифку. Это не поможет. Пытаюсь подойти к коту, но он шипит на меня злобно. Может, веником его достать? Пытаюсь, но кот перепрыгивает через веник и выбегает с кухни.

Шерсть у него, конечно, выглядит здоровой. Джоан говорит, что это хороший знак и что мне нужно проверить его аппетит. Я смешиваю рыбу с молоком и кладу на блюдце. У нас нет кошачьего лотка. Я подозрительно разглядываю кота и размышляю, не выгнать ли его, пока он не сделал что-то, о чем я буду сожалеть. Ожидая, пока кот выйдет из-за дивана, прощаюсь с Джоан. Возможно, стоило предложить коту яйцо.

Джоан принесет мне мою домашку завтра днем. Потом к нам едут гости. Планирую уснуть пораньше, но не уверена, что это осуществимо. Ем апельсин и наблюдаю за котом. Глаза его волшебные, особенно когда свет попадает под углом. Этот кот не любит, чтобы его трогали. Он крупный, с беленьким носком. Выглядит серьезно, как боец.

Медведица, мне не хватает тебя в мире. Где твои соборы и где гимны?

Я могу найти себе медведя или медвежонка. Он будет смотреть вверх, на небо и на звезды. На Медведицу мою. И выживать внизу. Выживать, есть мед. Доброта Медведице на небе не важна. Но нанесение вреда другим значение имеет. Это делают ради выживания. Медведи атакуют не веселья ради. Обычно они сторонятся человека, потому что люди причиняют боль. Мне кажется, я тоже сторонюсь людей.

Решаю мусор вынести. Возвращаюсь и вижу, что кот ест. Едва закончив трапезу, он просится наружу. Я бы тоже не хотела здесь оставаться. Будь по-моему, я бы сбежала в ночь.

Интересно, как по ночам животные видят наш мир? Джоан как-то раз нашла ежа в своем саду. Я никогда не видела ежей. В жизни то есть. В детстве я смотрела много документалок по телевизору, так что видела их там. Они смешные мешочки блох. Любимая закуска барсуков. Лисы на них писают, чтобы они раскрылись, а потом убивают и едят. Должно быть, жутко для ежа.

Станет ли кошка есть ежа? Я знаю, что они едят мышей, и птиц, и землероек. Кошки любят мясо. Герцогиня приносит Джоан подарки в виде трупиков. Она записывает их в тетрадь, словно в дневник. Сегодня птица. Мышь три дня назад. Джоан любит записывать все произошедшее, будто это важно. Красные точки ставит в уголках тех дней, когда у нее месячные. Она об этом не рассказывала, но что еще может означать красная точка пять дней в месяц? Джоан не обязательно следить за циклом, она не забеременеет. Она даже не целовалась толком. Мне кажется, я тоже не целовалась толком. Странно, правда? Для такой грязной девочки, как я.

Сторонись людей.

Прячься.

Выживай.

Ешь мед.

Защищай детенышей. Не позволяй причинить им вред.

Мама не приходит. Звоню Саймону. Она ночует у него. Я злюсь, что она мне об этом не сказала.

И знаю почему. Она боится визита бабушки и хочет спрятаться. Я же хочу им показать, как хорошо мы справляемся без них. Ее способ умнее, если подумать. Я сморкаюсь бесконечно много раз и думаю о том, как все запутано. Наверно, она встретила Саймона после работы, выпила бокал вина, заставила выпить его. Саймон не садится за руль автомобиля, если выпил даже каплю. Говорит, что вызовет такси для мамы, если я боюсь болеть одна. Отвечаю, что я в порядке. Я всегда в порядке. Случались вещи и пострашнее.

Дом кажется огромным. Я включаю свет и закрываю двери. Проверяю, что обогреватель включен только у меня, и ставлю таймер на шестьдесят минут. Грею чайник, наливаю кипяток в бутылку. Кладу ее в кровать, переодеваюсь в ворсистую пижаму с совами, которую мне бабушка подарила на Рождество года два назад. Я не расту и не уменьшаюсь. Я прежняя. Не маленькая и не большая. Не красивая и не уродливая. Подходит для моего злобного лица, которое всегда выглядит так, будто я думаю что-то нехорошее о людях и о мире.

Текст может закручиваться в петли, быть неровным. С ним можно повеселиться. Кто-то считает, что текстовые татуировки — это скучно, но я думаю наоборот. Они же просто разные фигуры. Лучше красивые слова, чем некрасивые картинки.

Все ко сну готово. Завариваю лемсип и несу с собой в кровать, хотя потом все равно придется подниматься и чистить зубы. Замешиваю в чашку ложку меда, почти пишу моему Тому «сладких снов». Вот только Том никогда моим и не был. Никто никому не принадлежит. Даже если их заставят. Съедаю еще йогурт. Живот чешется в местах, где я резала его. Ложиться не хочу, поэтому мажу его зеленкой. Жжется.

Под диваном и под столом идеально чисто, но может быть, в щелях прячутся блохи — невидимые крошечные бомбочки, что завтра выпрыгнут наружу. Многое может пойти не так. Многое уже не так, как надо.

Запираю входную дверь. Босиком иду во влажную темноту заднего двора. В сумраке кота не видно. Проверяю стену, угольный котел и под кустами. Нет нигде. Исчез.

Возвращаюсь внутрь, заперев заднюю дверь, и ложусь в кровать. Во сне моем вороны клюют блюдца с тунцом, глазами и молоком. Мне нужно их кормить, иначе выклюют мои глаза. Я работаю в кафешке, куда ходят исключительно вороны.

Тунец с сюрпризом берут чаще всего, но у нас в кафе стоит и ломтерезка на случай, если воронам захочется взять ветчину вместо тунца. Глаза мы получаем с трупов и с котов. Котов не убиваем, а засовываем их слепых в подсобку. Их мяуканье звучит в динамиках, чтобы мы работали быстрее.

Где-то в середине смены я просыпаюсь и обнаруживаю, что у меня мокрые трусы. Щупаю рукой и понимаю, что это кровь. Медленно направляюсь в ванную. Ночью все страшнее, особенно когда дома никого. Напряжение прячется в тенях и за углом. Беру прокладку из маминого шкафа. По ночам нельзя использовать тампоны, если не хочешь немного инфекционно-токсического шока. Я не хочу, хотя с таким названием вполне возможно, что у меня он уже есть. Вся моя жизнь лишь череда из шоков, и большинство из них токсичны.

Я все еще не привыкла к месячным. Это все еще чуждая для меня вещь. Как метка. Люди хотят их получить. Я не хотела, а все вокруг мечтали. Быть взрослыми. Месячные означают, что ты можешь заиметь детей, а я не хочу детей. Подумать страшно, что я сделаю с ребенком. Буду пытаться и не справлюсь и подведу.

Люди иногда поклоняются медведям. Я в этом не первая. Есть старые рисунки, в музеях и на скалах. Есть острова, где медведи много значили. Давным-давно. Праздники и песни в честь медведей. Петь я не умею, но умею рисовать. Изображаю Бригитту с головой медведя. Очкового медведя. Долго прорисовываю мех. Мех трудно рисовать. Был бы тот кот. Был бы он домашний, я бы кинула его на стол и срисовала. Но шкура у него менее роскошная, конечно.

Утром буду отсыпаться. Нечестно, что мне пришлось так много делать, хотя я больна и должна лежать в постели. Врач сказал, что мне нужно отдыхать. Сгустки крови на бумаге туалетной. Надеюсь, я не испачкала постельное белье. Не хотелось бы его менять.

Я умываюсь и снова чищу зубы, просто чтобы чем-то себя занять. Свет снаружи яркий, желтый. Серая трава, луна как грязное пятно. Нужно помыть окна и зеркала. Если по ним пройтись газетой, они заблестят.

В нашем саду ежей нет. Слизнякам бы там понравилось. Всем все равно, их никто не съест, кроме случайной птицы, но не ночью. К нам залетают скворцы, порой сороки. Но в основном, конечно, голуби. Так часто бывает в городах. Интересно, куда все эти птицы прячутся ночью, где гнезда их и где насесты? Гнезда встречаются гораздо реже, чем сами птицы. А вот дома людей везде. Я опускаю штору и ухожу в кровать под скрип полов.

Древнегреческая Артемида могла бы быть медведем. Есть легенда. У нее ручной был, ходил за нею по пятам. Она показывала его людям, те тыкали и трогали его, и он их укусил. Его конечно же убили. Люди считают себя важнее каких-то там медведей. Важней всего. Богиня наслала на людей чуму, в качестве урока. Эту легенду я узнала не из серой книжки, а из энциклопедии классе в шестом. Тогда мы уже знали, кто такие девственницы, и нам было смешно, что в энциклопедии рассказывалось про них. Видите ли, чтобы остановить чуму, нужно было принести в жертву несколько девственниц. Во множестве историй это означало девочек. Во всех мифах и легендах. Я прочитала эту и думала: если бы я родилась тогда, подошла бы я? И сколько бы служила?

Я могла бы изобразить эту картину на спине, выцветшую, как фреска или ваза. Думаю, было бы красиво. Печально и красиво.

Просыпаюсь, одеваюсь. На улице все еще темно. Мамы дома нет. Интересно, где она гуляет? Я не голодна, мне надо топать на работу, чтобы уйти пораньше и успеть на встречу к Джоан. Просто не пойду на перерыв. Заматываюсь в шарф, натягиваю перчатки. Нужно держать себя в тепле. Не хочу опять болеть. Дом чист. Вернусь как раз к приезду дяди Марка и бабули.

Утро ясное и чистое, воздух морозный, но я закутана в свой джемпер и шапку с курткой. Выходя из дому, смотрюсь вместо зеркала в окно. По сравнению с моим раздутым торсом мои ноги смахивают на спички. Я как младенец или бройлер в куртке.

Работа идет быстро, я режу мясо, болтаю с Ливией о ее новом мужике. Его зовут Лука, и у него есть бультерьер. Если они расстанутся — а они расстанутся, потому что с Ливией по-другому не бывает, — ей хочется оставить пса. Его зовут Задира, но он милашка.

Я мажу маслом бутерброды, что идут на жарку. Включаю кофеварку, расставляю банки. Народ с последней смены запасы не пополнил. Терпеть такое не могу. Все оставляют мне, знают, что я сделаю. Если постоянно работать много, люди начинают думать, что тебе нравится работать. Мне — нет, но я не хочу, чтобы меня уволили, поэтому делаю как надо.

Ливия подвела глаза и накрасилась ярко-зелеными тенями. Так она похожа на привлекательную ведьму. Мы разговариваем о собаках, которых заведем, когда у нас появятся дома и жизнь и мы не будем больше работать в грязном гастрономе.

Уходя, хватаю старые журналы из подсобки. Бабушка журналы любит, но покупает редко, потому что они «излишество». Пускай считает, что наша жизнь теперь полна излишеств. Что карма, если она реальна, позаботилась о нас.

С перчатками довольно трудно доставать монетки из карманов или печатать в телефоне. Две пары легинсов и вся моя одежда означают, что, добираясь до центра города, я вся потею. Проходя по главной улице, вижу троих с татуировками. Женщина с рисунком бабочки, присевшей ей на грудь, мужчина со звездой на костяшке указательного пальца и старик с этническим узором на запястье. Я недоумеваю. Старик совсем не выглядит этническим. Это символ человека, каким он был, или у него в квартире полно реликвий древних племен? Прекрасные языческие вещи, которые принадлежат тому, что у него в душе. Интересно, задумывается ли он об этом так же глубоко? Над своей первой татуировкой я бы размышляла долго. Я хочу что-то особенное. Важное.

Так Шейла думает о сексе. Она хочет влюбиться. Это важно.

С друзьями в школе я особо не разговариваю о татуировках. Держу такие вещи при себе. Если рассказывать другим о своих надеждах, они узнают, когда ты не добьешься цели. Твое разочарование отразится в их глазах обратно на тебя и станет тяжелее. Вот, допустим, ты хочешь получить пятерку на контрольной и всем рассказываешь, как много занимаешься и учишь, а тебе ставят четыре. Четыре — это не провал. Но ощущения совсем другие. Потому что ты всем разболтал, и теперь все знают. Имеет смысл? В моем мозгу — имеет, но у меня в мозгу все завернулось, как круассан. Большинство готовой выпечки, что мы разогреваем по утрам, как-то да завернуто. Они красивые. Кто-нибудь делает тату с пирожными? Пекари, возможно. Или кондитеры.

Пока сижу в кафешке и жду приезда Джоан, удаляю номера Тома из телефона. Помимо сотового у меня был его домашний — он звонил с него всего лишь раз, в начале наших отношений. Вокруг спокойно, я заказала чай и булочку. Здесь миленько. Все розовое. Множество салфеток. Вчера во время стирки нашла в карманах мамы немного денег и реквизировала их в связи с необходимостью. Насколько жалко я буду выглядеть, если не смогу себе позволить чай и булочку? Большинство людей себе позволить могут. И я могу обычно, но я не работала эту неделю, кроме того дня, так что я без денег. Надеюсь, ситуация улучшится.

Мне нужно нянькой стать, как Джоан. Это легко, если детей не больше двух. Я иногда сидела с детьми Марка, Лиамом и Сьюзан. Они жили по соседству. Я детей особо не люблю, но этих я любила. Мы смотрели мультики или пекли пирожные, я иногда оставалась ночевать. Эти ночи были самыми прекрасными, потому что я чувствовала себя спокойно вдалеке от напряжения в семье. Когда отца не было дома, мама любила о нем поныть. О том, как она устала это терпеть, спрашивала, что я считаю, чтобы потом использовать мои слова против него. Не специально.

Добавляю в чашку молоко. Чай становится нежно-коричневым и непрозрачным. От суспензии к раствору, как говорила учительница химии. Или нет. Не уверена, что разбираю правильно ее слова. Булочка слишком сухая и мучнистая. Намазываю на нее весь джем и масло, что мне дали, и жду. Достаю из сумки тетрадь и карандаш. Рисую чашку и украшаю ее звездочками и плющом с цветами. Под блюдцем делаю надпись: «Узрите великую космическую чашку».

Пирожные здесь красивее, чем булочки: они украшены конфетками, как в детстве. Мармелад, желе, шербет, даже карамельки. Вкусно. В булочке даже изюм сухой. Не знаю, сколько она тут пролежала, но на вкус она такая же противная, что выпечка у нас, уже готовая и полная вещей, которые не дают ей испортиться так быстро.

В тетради рисую пирожное с черепами вместо украшений. Глазурь была бы розовой, если бы я захватила карандаши. Но даже так неплохо. Черепа уравновешивают милоту. Интересно, понравится кому-нибудь крутое пирожное? Байкеру-пекарю, наверно. Жадному пирату?

Своим любовникам они не показываются сразу, а ждут момента, когда те клюнут на крючок. Потом раскрывают губы и высасывают жизнь.

По ощущениям, людей немного, но к тому моменту, как приходит Джоан, все столы оказываются заняты. Джоан вся покрасневшая и в джинсах. Она из тех людей, которые всегда спешат, всегда бегут делать что-то суперважное. Джоан передает мне мою домашку в цветной папке. Разрешает оставить папку, что очень мило. Я благодарю ее и пролистываю задания. Что-то норм, а что-то просто невозможно. Думаю, что смогу вернуться в школу в понедельник, хотя я еще не до конца поправилась.

Джоан говорит, что я выгляжу ужасно.

Я поднимаю взгляд.

— Но ты всегда довольно бледная.

Хм… Не думала, что занимаю место в чьих-то мыслях. Что кто-то замечает цвет моего лица, мою бледность или ее отсутствие. Меня это слегка тревожит.

Резать язык напополам не стоит. Если только ты не изучал вопрос. чтобы сделать правильно, нужно много знать.

У Джоан этим утром были математика и география. После обеда будут бухгалтерский учет, биология, потом французский. Она хочет стать доктором, поэтому ей нужно хорошо учиться. У нее, как и у меня, в этом году жизни считай нет, но, по крайней мере, она не чувствует себя эмоционально уничтоженной после долгих издевательств в детстве. Джоан хочет посмотреть мои рисунки, и я разрешаю, как будто мне неважно. Я не могу заплатить за ее еду. Она делает мне услугу, но я не могу.

Ей нравятся рисунки. Она сделала бы татуировку с пироженкой, если была бы посмелее.

— Я хочу футболку или платье. В стиле пятидесятых, с таким принтом. Но не татуировку.

Я улыбаюсь:

— Она, конечно, милая, но на теле будет навсегда. Татуировка должна иметь значение. А не просто быть крутой.

Она стирает капельку дождя с щеки. Я киваю, мы листаем мою тетрадь и пытаемся решить, кто выберет какой рисунок и почему. Это жутко весело. Она устала от своей подруги Кэлли, которая не перестает болтать о знакомых мальчиках. Они друзья, но Кэлли постоянно рассказывает, как весело ей было, но никогда не приглашает Джоан потусить. Меня бы это тоже злило, если бы у меня были друзья, а так я просто рада, что есть с кем поговорить, пока я ем.

Джоан говорит:

— Я не хочу быть параноиком или приставучей. Но хочу ей показать. Делать что-то вместе, веселиться. Как рок-звезды.

На последнем слове она трясет пальцами, словно колдуя. Волосы заплетены в косу, на вид ей лет двенадцать.

Говорит:

— Хочу быть больше похожей на тебя. Бледной и таинственной.

(И снова этот жест. Наверное, ее привычка.)

Напоминаю ей о вчерашнем нервном сообщении про кошку, в котором не было таинственности. Джоан спрашивает про кошку. Я его (или ее?) с тех пор не видела и как-то расстроилась, что кот не стал внезапно моим питомцем. Как будто он проверял меня и я не подошла.

Джоан говорит:

— Так с кошками всегда. Череда проверок, большинство из них провалишь, но когда пройдешь, все делается по-настоящему особенным.

Герцогиню ей подарили на двенадцатилетие, в день, когда умер ее отец. Два этих события никак не связаны, но, как мне кажется, от этого кошка стала более особенной. Джоан ее очень любит. Наверно, если она когда-нибудь решится на татуировку, это будет рисунок Герцогини. В рюшечках, для шарма.

Ей пора идти. Я оставляю деньги за еду и ухожу домой.

Язык нам нужен для разговоров, для еды, а если что-то пойдет не так? Ранам нужно заживать. нельзя их беспокоить.

Дома уже слегка бардак. Мама бросила свое пальто, и шарф, и сумку в коридоре на пол. Она на кухне допивает кофе и выглядит довольно мрачно. Усталое лицо, морщины вокруг рта и глаз, светлые волосы как яркий свет.

Спрашивает:

— Что ты сказала Саймону по телефону?

Говорю, что просто ее искала. Она встает, вытягивает шею. Ко мне подходит, лицом к лицу. Я вижу сухую кожу, жирную кожу, черные точки. Их несколько прямо между глаз.

— Саймон мой, — говорит она. — Он мой. Поэтому оставь его в покое. Не надо твоих фокусов. Не в этот раз.

Но выглядит пугающе и беспощадно. Как сцена в фильме ужасов, от которой хочется закрыть глаза.

Мне требуется секунда, чтобы осознать ее слова. Они бьют меня, словно кулак в лицо. Внутри меня закипает ярость, как кровь поднимается в шприце, вся моя ненависть выливается наружу.

Я говорю ей: «Заткнись, стерва» — и швыряю тарелку на пол. Потом еще одну. Потом еще. Кричу, что он меня насиловал, а она молчала. Что она плохая мать и жертва. Я не позволю себя запугивать. Тарелки вдребезги, но мне все равно — она даже не заметила все мои старания по уборке дома, чтобы бабушка и дядя Марк не поняли, как ужасно мы живем без папы.

Как ей не стыдно обвинять меня в попытках увести ее мужчину! У меня украли все хорошее и не оставили мне ничего взамен! Она взяла все мое детство и испортила его, выкинула вон, а теперь винит меня. Мне хочется ударить ее обвисшее лицо, разбить ей нос об стол и показать ей, что сделали со мной и как она к этому причастна. Она не может вдруг стать хорошей матерью. Она не может мне указывать. Я была добра к ней, всегда старалась изо всех сил с тех пор, как мы приехали сюда. Я выхожу из дому, но в саду нечего побить. Я возвращаюсь и поднимаюсь к себе в комнату.

Систематически и голыми руками я все громлю, потом ухожу на лестницу, к ней в комнату и в ванную, в коридор, в гостиную и потом на кухню. Давлю и бью, что попадется. Запираюсь в комнате до приезда бабушки. Лампы больше нет, рисунки на полу, шкаф пуст, одеяла сброшены — пытаюсь разорвать их, но без ножниц это трудно, так что приходится довольствоваться только внешним хаосом.

Я слышу, как мама плачет и прибирается. Звук такой знакомый, что я почти выхожу помочь, но она кричит:

— Ты такая же, как он, так похожа на чертова отца, что у меня сердце разрывается на части.

Снова подступают слезы, и я бью стены кулаком до синяков. Кусаю, рву подушку. Не могу поверить. Не могу поверить. Меня испортили, и она позволила, она все знала, я видела в ее глазах — она знала до того, как знала. Я сломана, и меня не починить. Мне лучше сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть сдохнуть…

Ровно в пять часов к дому подъезжает бабушкин серебристый хетчбэк. Я осторожно наблюдаю из окна, спрятавшись за шторой. Она паркуется ровно, аккуратно, припирая нас к стене.

Я надеваю обувь — не помню, когда ее сняла, — и смотрю вниз, свесившись через перила, готовая в любой момент сбежать. Погром исчез из коридора. Там почти порядок. Рисунки снова на стене. Дядя Марк открывает дверь бабуле, она выходит из машины, словно леди. На ее ногах туфли с изящными маленькими каблучками. Бабушка не носит плоскую подошву считает, что это по-крестьянски. Она, конечно, прямо так не говорит, но морщит нос, что намекает. В глазах бабули женщины, которые не занимаются собой, ничего не стоят. Опрятное синее пальто, опрятный шарфик кремового цвета, нежно-розовые губы, легкая синева в прическе. Бабушка прежде всего леди. Твердость в мягкой оболочке.

Дядя Марк одет в брюки и футболку. Грязные волосы, небритость. Он сложил руки в замок перед собой, словно вышибала. Они нерешительно подходят к входной двери и жмут звонок. Мама открывает. Прежде чем войти, они о чем-то говорят. О чем — не слышу. Мама приглашает их войти и зовет меня, как будто ничего между нами не случилось, как будто я просто ее дочь, а она просто моя мать и все нормально. Как будто гости — это гости, а дом — не просто здание. Я надеваю тапочки и спускаюсь вниз, чтобы предложить им чай.

Кот снова на угольном котле. Сегодня он ничего не ест, а лижет лапу и причесывает шерсть. Язык у кошки жесткий. Как пемза, только мокрая.

Когда меня первый раз в жизни лизнула кошка, я испугалась. Но кошки редко лижут нас.

В детстве у меня не было питомца. Язык я помню, но вот кому он принадлежал, откуда взялась кошка, я не знаю. У нас не было питомцев, потому что нам нельзя было доверить жизнь животного. Да я никогда и не просила, хотя хотела очень. Я знала, что в конце концов с нашем питомцем случится что-нибудь плохое. Это станет еще одним событием, от которого мне будет больно.

Однажды я принесла домой умирающую птицу. Коричневого цвета. Не знаю точно, что это была за птица. Она погибла бы, что бы я ни делала, но папа свернул ей шею, потому что «это добрее, чем оставлять ее страдать». Сомневаюсь, что это так. Но папа в это верил. Он не выглядел жестоким, больше прагматичным. Я хотела ее вылечить. Когда ты маленький и кто-то болеет, тебе хочется это исправить. Я боялась, что мама умрет, когда ее отвезли в больницу, чтобы родить ребенка. С тех пор мне всегда казалось, что я должна за ней приглядывать. Что она слабая и маленькая, как птичка, что ее нужно защищать.

Я вижу бабушку впервые почти за год. Дядя Марк выглядит большим и неуклюжим, стоя в нашем коридоре. У него какое-то морщинистое лицо, будто кусок бумаги, который смяли, а потом расправили. Говорит в основном бабуля. Мама улыбается своей особенной улыбкой, которая как бы говорит «Проходите дальше, здесь нечего смотреть — все хорошо, пусть и не идеально». Могут ли они понять, что это не настоящая ее улыбка, что мама улыбается совсем иначе, когда реально счастлива? Ее настоящая улыбка широкая и совсем не девичья. В ней есть что-то удивительное.

Лазанья греется в духовке. На столе новые тарелки. Откуда мама их взяла, не знаю, но тарелки есть, а в коридорке довольно чисто. Мы здороваемся, я обнимаю бабушку. Она пахнет как леди: чистой одеждой, тальком и духами. Мы садимся на диван, накрытый цветочным покрывалом. Не надо было мне устраивать погром. Не надо было ругаться с мамой. Она не выдержит. Я все время забываю и злюсь, потому что она должна быть матерью. Мы разговариваем о школе и работе, все вежливо, как у людей. Но под поверхностью плавает что-то заостренное. Рыбы, похожие на лезвие ножа, или ножи, похожие на рыбу. Они режут или режут их.

Лауре стыдно за то, что со мной случилось. За то, что она этого не предсказала, поэтому это вроде как моя вина, хотя это неправда. Это стыдно. Грязный маленький секретик, только совсем не маленький в контексте нашего семейства или моей жизни. Мама взяла на себя роль мученицы и никак не может смириться с тем, что я дочь с мордой свиньи, которую ей приходится скрывать. Не всю меня, а только часть. Мне кажется, что я постоянно под вуалью, как принцесса в восточной сказке. Под слоями ткани можно разглядеть мое лицо, но только проблески, дразнящие и соблазнительные. Как у людей. А без вуали разбегаются. В страхе, что могут заразиться. Ей хочется, чтобы с ней случилось худшее, и ей тяжело принять, что мне было еще хуже. Грех, со мною совершенный, был больше, более преступным, более запретным.

Может, не таким болезненным? Кто знает. Иногда мне кажется, что больнее мне быть уже не может.

А потом Марк говорит:

— Твой отец лапал малышку Сьюзан.

Глаза застилает пелена, красная и черная, душераздирающая, и во мне вскипает ярость. Я почти кричу: «Мы вам говорили!», но вместо этого мой голос вежливый, пускай и жесткий. Как пистолет с глушителем — тихий, но все равно убийственный.

— Мы пытались вам сказать. Но вы не слушали. Когда жертвами были только я и мама.

У нее должны быть шрамы. Он научился бить, где этого не видно. Но она переехала к нему, а все ее друзья потихоньку отдалились, по одному, как перья с ощипываемой утки. А я ее утенок. Мне нравится смотреть на уток и утят. Они выглядят веселыми. Масленое мясо на масленых костях, завернутое в пестренькие перья.

Но дяде Марку никто не сообщил — только что мы рассказываем мерзости, а у папы тяжелый жизненный период. Он говорит, что знал о маме, но не все. Сьюзан сидела на коленках у него. Ерзала, как я. Это случилось раз или два, ей было неприятно, и она рассказала маме. Как я, она рассказала маме. Но мама послушала ее и рассказала мужу, и он поверил, и ее услышали. Его лицо серьезно.

— Я хочу, чтобы его посадили за решетку. Чтобы поплатился, — говорит нам Марк.

Потом он рассказал бабуле, и она подумала о тех вещах, которые ей почти что рассказала мама, от которых она так злилась. Только теперь ей нужно было злиться еще больше, но не на маму, а на папу и на себя за то, что не поверила. Говорит:

— Мне очень жаль, Цесси, моя милая.

Я пялюсь на нее мертвыми глазами, мысленно желая, чтобы она заткнулась и я смогла вернуться к себе в комнату и поразмыслить о том, что все это значит.

Известные нам утки — это кряквы. Мы с мамой ходили их кормить. Собирали остатки хлеба и садились в автобус. «Кряквы — это утки-перевертыши», — рассказывала мама, и я смеялась. Так чудно. Они переворачивались вверх ногами, чтобы ловить еду. Между двумя мирами, нерешительные. Но уток кушают не только люди. Вкусное лакомство для голодных хищников. Лебедя убить труднее, как мне кажется. У птиц есть языки или только клювы? Я не знаю. Дональд Дак вот с языком, но Дональд — утка очень странная. Он одет как маленький моряк и плюется при разговоре. Девушка у него с ресницами. Странно, что кому-то она нравилась. Шейн Хоран говорил, что она горячая. Тогда я думала, что он имел в виду «красивая». Интересно, понимал ли он, что говорил?

Звенит духовка, но никто не хочет есть. Марк говорит, что ему ужасно жаль, что мне пришлось пережить такое, но «нужно убедиться, что он получит по заслугам». То есть наказать его за то, что он делал со Сьюзан. На меня им плевать. Я говорю, что пойду на стол накрою, и поднимаюсь, просто чтобы чем-то себя занять. Дядя Марк полон праведного гнева, и я хочу побыть наедине с собой, пока он не перестанет важничать.

— Мы должны помочь друг другу, — говорит он. Звучат слова «держаться вместе» и «поддержка». Но где они были до того, как им понадобились мы?

Тарелки из дома Тома. Я знаю, потому что ела на них бутерброды много раз. Мама отчаялась, наверно. Глупо, но я злюсь за то, что она просит у него о помощи и позволяет нам помочь, как будто он хороший человек, когда это неправда. Или правда, но только иногда. Трудно понять. Он пользовался мной, я пользовалась им — все было странно. Иногда мне кажется, что я Тома ненавижу, но хочу дружить с ним. Не долго, а немного, иногда.

Нет, я должна держаться от него подальше. И мама тоже.

Я не должна думать о Томе.

Я достаю лазанью из духовки с помощью тоненького полотенца. Немножко обожглась, но не серьезно. Это не боль ради привлечения внимания, просто чтобы сосредоточиться. Лицо бабули старое под макияжем. Она обводит губы карандашом и закрашивает линии, чтобы не подчеркивать морщины. Буду ли так делать я?

Дядя Марк говорит о сексуальном насилии и растлении ребенка. Мне страшно, что меня начнут расспрашивать, кто что куда и где засовывал. Я знаю, важно, чтобы люди знали, но говорить об этом просто ужасно. Это личное, но не такое личное, как другие вещи. Я жду, когда он достанет куклу, на которых дети показывают, что с ними случилось. Где плохой дядя тебя трогал? Покажи мне, милая. Ему было все равно, пока не пострадала его дочь. Говорит, не знал. Уверена, что знал. Он знал всю правду, но мозг ее переписал. Он обвинял Лауру во лжи. Он был неправ.

Когда они позвонили папе, он попросил их не рассказывать об этом его девушке. Как ребенок, пойманный с горстью ворованных конфет. Дядя Марк пошел в полицию, но просто так арестовать никого нельзя. Нужно заполнить все бумаги, собрать заявления свидетелей. Потом он пошел поговорить с бабулей, и она рассказала ему о маме и ее словах.

— Ты никогда не говорила прямо. Только намекала, — сказала бабушка.

По тону ее голоса становится понятно, что мама, видимо, должна была сказать об этом прямо, заставить себе поверить.

Я возвращаюсь в комнату и повышаю голос. Не грубо, но достаточно, чтобы меня услышали.

— Ты моя бабушка. Мама тебя боится, потому что ты к ней придираешься и всегда встаешь на сторону отца. Что ты хотела знать? Как можно рассказать об этом? А нужно было только повернуться и посмотреть. Такое невозможно спрятать. Почему, ты думаешь, умер мой брат? Почему, ты думаешь, я писалась в кровать в двенадцать лет?

Я говорю ей, что отец бил маму по животу. Я говорю ей, что отец бил маму по лицу. Я говорю ей, что он держал ее ладонь на гриле, пока она не закричит, как ему хотелось. Я говорю ей еще четыре, пять примеров.

— Мне продолжать?

Я продолжаю. Рассказываю все. Как я стояла на коленях, когда мне было одиннадцать. Как я росла. Другие вещи. Как рассказала маме. Как уезжала из родного дома и была ужасно счастлива, потому что никто не заслуживает так жить. Я не могу остановиться, слова стекают с моих губ, негромко и решительно.

Когда я замолкаю, бабушка похожа на сломанную куклу. Как Синяя, если из нее вытащить набивку. Дядю Марка тяжело прочесть. Он смотрит так, будто хочет что-то у меня спросить. Говорит, что папа «должен заплатить».

Я смотрю ему в глаза и отвечаю:

— Ты хочешь, чтобы он заплатил за Сьюзан. Иначе ты бы не приехал. Бабуля тоже. Вы оба выбрали отца. А папа был злодеем, и теперь вы хотите, чтобы мы присоединились к вашему маленькому возмездию. Такие праведные. Но то, о чем вы просите меня и почему, это эгоизм.

Они хотят что-то ответить, но не могут. Я глубоко вздыхаю. Мама понимает, как я напрягаюсь, и, возможно, думает о тарелках Тома, потому что говорит им: «Хватит» — и обнимает меня сзади. Ее острая ключица упирается в мое плечо. Моя костлявенькая мама правда старается.

Я снова предлагаю чай, но никто не хочет. Говорить об этом тяжело, но, начав, тяжело остановиться. Есть опасность показаться высокомерным. А от высоты кружится голова и рот не закрывается.

Кажется, Марк хочет закричать, заставить меня его услышать, но не может, потому что я открою рот и никогда не перестану говорить. Столько моментов, о которых можно рассказать. Изнасилование доказать ужасно сложно — все сводится к слову женщины против слова мужчины. Но в конце концов мы говорим об этом, как будто это исполнимо. Будто мы можем рассказать. Людям. Что, может, он заплатит. Его посадят. Марк, Клэр и Сьюзан будут пострадавшими, а я буду свидетелем или что-то вроде. Нужно поговорить с полицией и разобраться. Посмотреть на варианты.

Он ее оставил на утро, когда Клэр ушла на тренировку У него были в офисе дела. И все было хорошо, пока все не повторилось. Все то же самое.

— Он же моя семья. Мой брат.

Он понимал, что с нами что-то странное, по тому, как папа маму принижал, но обо мне не знал. И говорит он так, будто моя вина есть в том, что папа причинил вред Сьюзан. Мне нужно было кричать, орать, чтобы все вокруг услышали меня. Чтобы знали, чтобы спросили. Чтобы был дым и могло быть пламя. Ужасно такое говорить, конечно. Если это ложь. А если правда, то все равно ужасно.

Сьюзан крепкая девчонка. Маленькая толстушка с тоненькими волосами. Она лазает как обезьянка, бегает с мячом, кричит на братьев, и ей наплевать. Мне нравится ее характер. Не хотелось бы, чтобы его раздавили. Неужели папа думал, что может заставить ее хранить секрет? Хотя, по правде говоря, ему многое сходило с рук. Ты сделал что-то раз, сделаешь другой. Я боюсь, что, когда сделаю себе татуировку, потом покроюсь ими с ног до головы, как та женщина-тигрица или новозеландец, покрытый толстой, маслянистой чешуей и со змеиным языком.

Не знаю, зачем люди разрезают себе язык. Кому захочется иметь раздвоенный язык, как у змеи или у демона, когда можно иметь нераздвоенный язык, который не клеймит тебя обманщиком? После процедуры, когда залечатся все мышцы, два языка могут обвиваться вокруг друг друга. Мы забываем, что язык наш — мускул. В обычной жизни об этом как-то не вспоминается. Он помогает говорить, что не требует больших усилий.

Дядя Марк, бабуля, я и мама обедаем, что даже мило. Семья вся вместе. У бабули новый приходской священник, ей он не нравится, в отличие от старого, который был там двадцать лет и вообще ей друг — он венчал маму и папу О нем это ничего не говорит — кто-то должен был их обвенчать. Он переходит в городской приход, чем очень недоволен. Его последняя месса была самой печальной из всех, что видела бабуля.

— Он почти заплакал, — говорит бабуля, качая головой от жалости или от печали.

Мне кажется, для нее священники что для нас психотерапевты. И сейчас ей многое нужно кому-то рассказать. Помнится, если кто-то упоминал насилие над детьми в Ирландии, она очень симпатизировала церкви. Говорила вроде как, что это случалось не со всеми, что это грустно, да, но церковь ни в чем не виновата. Интересно, кажется ли ей сейчас, что именно поэтому Бог дал ей это бремя? Что я какой-то жизненный урок?

Небесная Медведица не будет вмешиваться в жизни глупых мужчин и глупых женщин. Все ее уроки будут о медведях. Что Руперту[10] не нужен шарф, потому что у него есть шкура, или что Винни-Пух немного мямля, иначе давно бы скушал Пятачка. По-геройски зажарил бы его в меду и по-медвежьи поревел.

Такое я могу понять. Будь я медведем, я бы съела всех своих друзей, если бы они были поросятами. Или коровами и овцами. Или людьми, слишком близко подошедшими к моим детенышам. Будь я медведем, у меня были бы дети. Я не хочу людских детей. Они отнимают слишком много сил. А с медвежатами повозишься полгода — и вот они уже самостоятельные. С людьми все по-другому. Мы слишком мягкие, нам слишком много нужно знать.

У меня много косметики. Я ей не пользуюсь. Но она есть. Что-то я получила бесплатно вместе с журналами. Журналы отдаешь обратно, но подарки можно иногда оставить. Зависит от того, кто с тобой работает. Что-то я купила на купонам, одолжила у мамы и друзей и не вернула. Все одно и то же. Меняет твою суть. Лицо на твоем лице, чтобы тебя хотели.

Когда ты маленький, тяжело сказать кому-то «нет». Сначала Сьюзан ничего не говорила. Он сказал, что это тайна и что, если Сьюзан сохранит ее, через неделю он купит ей подарок. Во второй раз он хотел заставить ее сделать больше, но Сьюзан смелая и закричала «НЕТ!» и закрылась в ванной. Он притворялся, что не понял почему, но он все понял. Когда Клэр пришла домой, Сьюзан все ей рассказала. Рассказала бы и Марку, но он пришел домой последним. Клэр очень злится на моего отца. Дядя Марк с бабулей — тоже.

Если вскочит прыщ, используй праймер, и консилер, и основу под макияж, и тогда у тебя будет маленькая кочка под цвет кожи. Но я всегда давлю и ковыряю. Ничего не могу с собой поделать.

Мы все едим лазанью. Она вкусная, должна признать. Я положила в фарш фасоль и ломтики бекона, чтобы сделать ее немного более особенной. За едой бабуля говорит, что мне нужно ходить на мессу, что мне станет лучше. Успокоится душа. Я отвечаю, что не знаю, верю ли я в Бога.

Бабуля говорит:

— Ты в отчаянии. Я понимаю почему. Он будет тебя ждать.

Я отвечаю:

— Странно будет молиться Отцу после того, что мой отец сделал со мной.

Бабуля замолкает.

Я рада, что они будут жить в отеле. У нас для них нет места, и будет странно видеть их тут каждый день. Нам нужно о них поговорить, когда они уйдут. Б их отеле есть бассейн. Бабуля хочет завтра взять меня поплавать после работы. Я говорю, что это здорово. Я не лукавлю, но мне тяжело представить бабушку в купальнике. Может, в одном из старомодных, которые закрывают тело до колен? Она занимается аквааэробикой в спортцентре рядом с домом. Разве не странно? Когда бабуля рассказывает об этом, мы с мамой смотрим друг на друга, и ее глаза блестят весельем. Она не смеется, просто ей, как и мне, забавно представлять бабушку в этой обстановке. Хотя моя бабуля может делать все. Все эти курсы плетения корзин, лоскутного шитья, выпечки, рисования и пешего туризма.

Меня удивляет не ее способность, а тот факт, что она оголяет тело. Я видела ее только полностью одетой. Кроме того раза в больнице — и даже тогда она была в пижаме. Бабуля едва не умерла, когда мне было десять. Может, ей и стоило. Тогда, как и бабуля Кейт, она не знала бы о том, какая мы семья на самом деле. Сейчас я стараюсь быть добрее к ней и к дяде Марку. Я думала об этом довольно долго, и пускай они не очень хорошо справляются с тем, чтобы быть семьей, другой у меня нет. Они помогут мне, если дела с мамой станут хуже. Будет выбор. Нужно думать стратегически. Это не значит, что я им доверяю. Не значит ничего.

Важно понимать, как тебя видят другие люди. Если не будешь прикладывать усилия — или стараться с лишком сильно, — они заметят. Лучше, чтобы замечали за другое. Я рисую ласточку, проткнутую ножом. Рисую руку, что держит сердце. Руки трудно рисовать, они всегда выглядят похожими на когти. Кошки могут когти убирать, когда хотят быть нежными. Не убирается всего один — их шпора.

Завтра я работаю с семи до двух, хотя еще не выздоровела толком. По воскресеньям обычно тихо. В основном я убираюсь и заполняю полки. Готовлю бутерброды. Удивительно, что многие покупают бутерброды в упаковке, хотя мы можем сделать свежий за ту же цену. Возможно, стоит предложить кому-нибудь свои услуги няньки, раз без Тома у меня освободились вечера. Может, тогда смогу купить новые чернила. А пока детки спят, я могу делать уроки.

Дядя Марк предлагает помыть посуду. Бабуля отвечает «Не глупи» одновременно с маминым «Было бы здорово, спасибо». Так что Марк идет с тарелками на кухню. Бабуля помогает, а потом мы смотрим новости. В мире ничего особенного не происходит. В смысле политики волнуются о чем-то постоянно, но хотя бы в этот раз это не война и не всемирный голод, что, несомненно, плюс. Мы маленькие, и проблемы наши маленькие. Но сегодня все казалось больше и важнее.

Уходя, бабуля обнимает меня машинально.

Пойду завтра плавать с бабушкой. Как странно! Я не плавала тысячу лет. Я умею. Научилась в начальной школе — мы ходили раз в неделю месяца три. Когда я выросла, мне стало казаться, что я слишком сильно оголяюсь. Что увидят люди? Бледную кожу, щетину, которую я пропустила, брея ноги и подмышки.

Кошки ухаживают за собой в открытую. Мы прячемся. В каком-то смысле.

Когда они ушли, мама попросила вернуть тарелки Тому. Хочется ее послать, но мне любопытно, так что соглашаюсь. Он открывает дверь, но не приглашает внутрь. Говорю спасибо за тарелки и собираюсь уходить. Он просит подождать и спрашивает, как у меня дела. Я отвечаю:

— Хорошо. А у тебя?

Говорит, что ему кажется, будто он по мне скучает.

— А что девушка твоя? — спрашиваю я и жду, когда он скажет что-то не пустое.

Но нет. Он просто хочет с кем-то переспать. Это понятно по его лицу, по щенячьим глазкам. Он думает, что это сексуально, но на самом деле просто жалко. И в чем-то мило. Качает головой и спрашивает:

— А ты по мне скучаешь?

Я говорю, что выживу и без него. Он тоже выживет, но приятно знать, что кто-то меня хочет. Мне нравится физический контакт, расслабиться и отключиться тоже здорово, но вместо этого я возвращаюсь к себе домой и дважды брею ноги в душе, где горячая вода идет только минут десять.

Спускаюсь в пижаме и халате и с тюрбаном из полотенца на голове. Мама греет воду, чтобы выпить чай, но разрешает мне отлить немного в мою бутылку, спасибо ей большое. Говорит, она не ожидала всего того, что рассказали дядя Марк и бабушка, — и что я сама думаю об этом?

Я говорю:

— Нужно поспать. На сегодня я уже наговорилась.

Мой мозг как будто выжали. Мама говорит, что устала тоже, но заснуть не может. Собирается смотреть ромком по телевизору и пить вино.

Я не спрашиваю, что случилось с Саймоном. Она весь день его не упоминала, хотя обычно вворачивает его имя к месту и не к месту, вспоминает его анекдоты, его привычки, его мнения. Не знаю, то ли они расстались, то ли поссорились, то ли что еще.

Мне о многом нужно поразмыслить, но вместо этого я причесываю волосы, сушу их феном и слушаю музыку на плеере, готовясь спать. Все песни о любви, по крайней мере в моей коллекции. Странно, что исполнителям так важна любовь. Вот бы кто-нибудь выпустил альбом о простых житейских радостях. О том, как здорово, когда уберешь весь дом, и как прекрасен он минут пятнадцать, пока кто-то не придет и не устроит беспорядок снова. Или когда на лбу вскакивает прыщ, и ты ни о чем другом думать не можешь, а потом он исчезает без следа, и ты о нем не вспоминаешь, и никто даже не поймет, что у тебя на лбу был прыщ, потому что кожа там теперь гладкая и ровная. Или о разнообразных татуировках. Глупые людишки, любят других людей, а не те вещи, что могут и не могут контролировать.

Можно сделать интересную татуировку, если хочешь. На одной руке набить лаки для ногтей, фены из пятидесятых, помаду, пудру, ресницы и пайетки. На другой — тампоны, испачканную вату, бритвы с волосками, туалеты. Два рукава. Один красивый, другой ужасный. Две стороны одной медали.

Я снимаю лак с ногтей и крашу их другим. На руках и на ногах. Он темно-темно-фиолетовый, почти что черный. Я покрываю ногти прозрачным слоем, чтобы блестели. Во сне и на работе я их испорчу, но, по крайней мере, я старалась. Я засыпаю и во сне медленно мою мягкие и светлые волосы малышки Сьюзан. Она молчит, смотрит на меня огромными

глазами, пока я вспениваю шампунь. Потом смываю, держа ладонь как козырек у нее на лбу, чтобы мыло не попало ей в глаза. Б детстве я это не любила. Потом вытираю ее волосы мягким полотенцем, причесываю их аккуратно и пробегаюсь по ним пальцами. Ногти у меня острые, как ножницы, и я случайно отрезаю ее пряди. Ее лицо спокойно, голова круглая и белая, словно луна.

— Зачем ты это делаешь со мной? — спрашивает Сьюзан. — Зачем ты это делаешь со мной?

Мне хочется обернуться вороном и улететь в окно, спрятаться в гнезде, где я одна. Но я не ворон, и начинаю плакать. Поднимаю руку, чтобы потереть глаза, и понимаю, что я тоже без волос. Даже без ресниц. Это так странно, что я забываю плакать. Моргаю и зажмуриваюсь крепко — первый раз, когда во сне я осознанно глаза закрыла. Открываю их — Сьюзан исчезла. Пряди на полу похожи на солому, но спрясть из нее золото я не смогу. Даже если бы умела прясть. От всех этих отрезанных волос мне снова грустно. Что было дальше, я не помню.

Есть вещи, которые можно делать элегантно. Украшать себя, краситься тушью и помадой. Глаза и губы подчеркивают крутость. Людям не показывают, как смывают грязь, бинты меняют. Не показывают, что делает тебя живым.

National Novel Writing Month (Национальный месяц написания романов) — ежегодный проект, в рамках которого все желающие пробуют написать черновик романа за один ноябрь. — Здесь и далее примеч. пер.

Некоммерческая организация, одним из проектов которой является NaNoWriMo.

«Антикварное шоу» — британское телешоу, в котором оценщики антиквариата путешествуют по различным регионам Соединенного Королевства и оценивают антиквариат, принесенный им местными жителями.

«Переводчик с собачьего» — реалити-шоу, в котором американский дрессировщик Сизар Миллан работал с собаками, у которых были проблемы в поведении.

«Соседский дозор» — добровольная организация, занимающаяся присмотром за имуществом соседей для предотвращения преступлений.

Dominicans Don't Play (Доминиканцы не играют) — доминикано-американская уличная банда, возникшая в 1990-х годах в районе Манхэттен, город Нью-Йорк. Известны тем, что в качестве оружия использовали мачете и ножи.

Лемсип — жаропонижающее средство.

Блайтон Энид — британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы.

Сара Кру — героиня романа для детей английской писательницы Фрэнсис Элизы Бернетт.

Руперт — белый медвежонок, герой британских детских комиксов.