Переводчик Елена Габитбаева

Редактор Мария Брауде

Главный редактор Л. Богомаз

Руководитель проекта А. Маркелова

Корректор З. Скобелкина

Компьютерная верстка О. Макаренко

Дизайн обложки Д. Труш

Свой первый научный эксперимент я проводила в ванне. Со средством для мытья посуды и ножом. Кажется, с ванны все и началось — это была моя первая лаборатория и первая неудача. Происходило все очень давно, еще до рождения моего брата. Такое ощущение, что это было не со мной, а с кем-то другим, с какой-то маленькой девочкой, которая решила стать ученым, хотя ничегошеньки не знала.

На эту идею девочку навела реклама шампуня. Во всех роликах показывали одно и то же: женщина вставала под душ и взбивала пышную пену у себя на волосах. Мыла их, улыбалась, ополаскивала, а затем они падали ей на плечи — блестящие, тяжелые и потрясающе фотогеничные. И девочка решила, что тоже сможет получить такой результат. Она вооружилась всем необходимым и пошла в ванную.

Набрала полванны и залезла в воду. Уже несколько месяцев она стягивала волосы в какое-то подобие скрученного хвостика, чтобы замаскировать три больших колтуна на голове. Что ж, сегодня их не станет. Она не знала, что эти колтуны — биом[1] грибков и бактерий. Она не знала про реакцию с расщепляющим агентом. Она вообще ничего не знала, даже как расчесать собственные волосы.

И вот, сидя в горячей воде, девочка выдавила полную горсть ярко-желтого средства для мытья посуды с лимонным запахом и щедро плеснула прямо на мокрую голову. В рекламе говорилось, что мыло растворит весь жир, а ее волосы определенно были жирными. Она задумала проверить эту простейшую гипотезу опытным путем. Выдавила еще мыла и размазала по другой стороне головы. Затем отставила бутылочку в сторону и принялась за дело.

Голову покрыла шапка пены, пузырьки наползали на брови. Она представляла ту женщину из рекламы — терла волосы и улыбалась, терла и улыбалась. Пена попала в глаза, их нещадно щипало, слезы текли в три ручья, но она не хотела, как ребенок, реветь из-за такой ерунды. Девочка тщательно обработала голову и откинулась назад, чтобы все смыть.

Ее волосы не упали на плечи и не стали блестящими, тяжелыми и потрясающе фотогеничными. Мыло растворило всю грязь и жир, вода в ванне под бензиноподобным слоем радужных пузырьков была серой. Реакция расщепления прошла успешно. Ее курчавые волосы превратились в сухой веник, запутались еще больше, но, по крайней мере, стали чистыми. Глупенькая маленькая девочка, она надеялась на большее. Результат эксперимента не оправдал ожиданий, однако провалом она его тоже не посчитала. Только отметила, что процесс трудоемкий и повторить такое будет нелегко.

Затем она взяла нож.

Кухонный нож с массивной ручкой вообще-то предназначался для разделки мяса. Он был очень острым, и девочка хотя бы догадывалась, что нельзя резать по направлению к себе. Ухватив первый здоровенный колтун за торчащие кончики, она глубоко вздохнула, крепко зажмурилась и вонзила нож в гущу спутанного кома, чтобы разрезать его на маленькие колтунчики. Раз за разом она упорно, от самого верха, вгрызалась в колтун ножом, стараясь дойти до кожи головы.

Научная работа закончилась. Начался физический труд. Первый колтун никак не поддавался. Она разрезала его на шесть частей с палец толщиной, руки болели: еще бы, целую вечность держать все это и кромсать. Глаза щипало. Нож продирал путь в волосах с таким звуком, будто распиливал мясо. Но она не обращала на это внимания. Справилась с первым колтуном и принялась за второй. Разделав все, насколько хватило смелости, и каким-то образом умудрившись не порезаться, она отложила нож и взяла щетку для волос.

Попыталась расчесаться начиная с макушки, но даже ей стало понятно, что ничего не выйдет. Сменила тактику и начала с кончиков, пробираясь вверх по сантиметру. Большая часть того, что поддавалось расчесыванию, вырывалась и застревала в щетке. Что-то падало в воду. На голове мало что оставалось. Освободив несколько прядей, вытащила из щетки свалявшийся пучок волос — иначе пользоваться ею было уже невозможно. Положила на пол рядом с ванной. Было похоже на мокрые клочки кошачьей шерсти.

Хотелось все бросить. Руки устали. Вода в ванне остыла. Ужасно болели голова и шея. И она расплакалась, как младенец, — это оказалось так трудно! Если бы я могла сказать ей, что такова жизнь.

Жизнь трудная, сложная и беспорядочная. Жизнь — это и паразиты в твоем кишечнике, и замечательные ученые, которые научили горилл общаться на языке жестов. Жизнь — это мотыльки, которые пьют слезы, и вирус гриппа, и куча всего, что нельзя контролировать. Жизнь иногда предлагает нож, потому что от расчески, как и от всего остального, никакого толку, — жизнь всегда найдет выход. Я хочу сказать этой маленькой девочке то, что твержу себе сейчас постоянно: такова жизнь. Это бодрит и успокаивает. И напоминает, что сосредоточиться нужно на том, что я могу, а не на том, что не могу.

Такова жизнь. Впрочем, девочка уже это понимала. Ее не напугала тяжелая и неприятная работа, и она справилась. Казалось, прошла вечность — и вот на голове осталось несколько ужасных, изрезанных, всклокоченных курчавых прядей. Наконец получилось провести щеткой по всей длине волос. Они скрипели под рукой и были похожи на шерсть бездомной собаки. Но ей было все равно. Эксперимент состоялся.

Сидя с красными глазами в грязной холодной воде, маленькая дурочка медленно расчесывалась, слегка касаясь щеткой раскорябанной кожи на голове, и ей казалось, что волосы у нее мягкие и чистые, прямо как у принцессы.

Наверное, пусть немного порадуется. Дурочка и есть дурочка.

Она — это я. Все это — про меня. Я и не отрицаю. Просто с тех пор еще столько всего произошло.

Когда я экспериментировала в ванне с собственными волосами, ножом и средством для мытья посуды, я уже знала, что с моей мамой что-то не так. Или со мной. Или с нами. Но тогда я впервые поняла, что помощи мне ждать неоткуда. И еще я впервые была не объектом изучения, а как ученый провела настоящий научный опыт.

Тогда впервые я сделала все сама.

Трудно решить, с чего начать, но, думаю, именно с этого все и началось. Вам, наверное, хочется узнать про мое видео, об этом многие спрашивают. Некоторых интересует все по поводу хештега #НайдитеЛейлу и что я с этого получила. Еще спрашивают, где сейчас мой брат.

Я спокойно отношусь и к тому видео, и ко всему, что было потом.

Что я с этого получила… сложно сказать.

И мой брат больше не со мной.

Каждый день я надеюсь, что по дороге в школу запах от моей одежды выветрится и никто его не почувствует.

Я выхожу из дома рано и иду не спеша. На ходу читаю книгу. Раньше я врезалась во все подряд и дергалась, пересекая улицу, но в последнее время как-то приноровилась. У моего младшего брата занятия начинаются позже, так что я иду одна. Раньше я всегда шла прямо — по улице мимо пиццерии и магазинчика чудес, откуда меня выгоняют каждый раз, когда я захожу просто посмотреть. Когда мы освоились в этом городе, я нашла окольный путь через парк. В ограде есть крошечный лаз, заросший с обеих сторон жимолостью. Вы бы вряд ли его заметили, но я нашла.

Я разглядела эти цветы, прежде чем прикоснуться. Caprifoliaceae — семейство жимолостных. Весьма распространены тут, в Южной Калифорнии. Неядовитые. Пчелы их любят. Иногда я срываю маленькие желтые цветочки, прокусываю зеленую чашечку под золотой сердцевинкой и высасываю сладкий нектар. Его много, и он пахнет духами. Однажды я попробовала им надушиться, втерла в кожу, но в итоге только стала липкой.

Четырнадцать — уже не тот возраст, чтобы быть липкой.

Мне придется идти домой с Кристи, которая живет примерно в восьми кварталах от нас. И еще с моим младшим братом. Домой он всегда возвращается со мной. Кристи Сандерсон — моя лучшая подруга. Бывает, она меня достает, но никогда не отказывает, если мне нужно попользоваться ее телефоном или ноутбуком. Она встает на мою сторону, когда другие меня задирают. Как правило. Она читает мне свои стихи и показывает свои рисунки. У нас с ней симбиоз — это такие отношения между двумя организмами, когда оба получают то, что им нужно, — вроде рыбки-клоуна и актинии. Как и актиния, Кристи может ужалить, о чем на первый взгляд не догадаешься. Как рыбка-клоун, я лучше защищена, чем большинство мне подобных. Это работает.

Сегодня мне нравится гулять, потому что в парке туман. Синоптик, который рассказывает в новостях о погоде, называет его морским. Я слушаю прогноз по телевизору (потому что мой телефон — отстой) достаточно долго, чтобы выяснить, будет ли дождь и надо ли надевать старые туфли, а потом переобуваться в школе в те, что получше. Носки весь день остаются мокрыми, но, по крайней мере, никто об этом не знает.

Потом я переключаю на канал, по которому с пяти до семи утра показывают «Секретные материалы». Мне нравится смотреть, как доктор Скалли пытается объяснить невероятное, но всегда возвращается к тому, что может доказать. Это старый сериал, но он очень классный. К тому же по телику показывают не так много женщин-ученых.

Если прийти в школу пораньше, то можно съесть бесплатный завтрак, его дают тем, кому полагается бесплатный обед. Хлеб намазывают маслом и ставят в духовку — тосты получаются горячими, золотистыми и с пузырьками наверху. Как глупо, что каждый раз я жду этого с таким нетерпением.

В столовой мокро, и мои туфли скользят. Левая подошва почти полностью обмотана скотчем. От сырости все равно не спасает, к тому же это он и скользит. Неудачный эксперимент, но ничего другого я не придумала. Я стараюсь держаться прямо и иду к окошку, через которое нам выдают тарелки. На этой неделе на раздаче стоят знакомые девочки. Когда нас начали кормить завтраками, то одновременно запустили рабочую программу, чтобы мы посменно знакомились со взрослой жизнью. С одной стороны, похоже, в этой жизни нас и дальше ждет такая же муть и окошки быстрого обслуживания. С другой — в конце смены можно съесть сколько угодно оставшихся завтраков. Моя смена будет только через несколько дней.

Мне выдают что-то совершенно не похожее на яйца, фруктовый салат и мои самые любимые на свете чудесные треугольные цельнозерновые тосты с маслом. Посерединке тоста мягкий идеальный золотистый кружочек — там, где хлеб пропитался маслом в жаркой духовке. Я объедаю тост по кругу, начиная с коричневой корочки, и оставляю самое вкусное напоследок.

Я сажусь на одну из длинных скамеек у стены и снова открываю книгу. За завтраком гораздо тише, чем в обед, и народ еще слишком похож на зомби, чтобы меня подкалывать. Утром реально лучше.

Девчонки на противоположном конце стола громко демонстрируют свою тупость, и не обращать на них внимание практически невозможно. Я изо всех сил делаю вид, что читаю и ем, и пытаюсь не коситься на них. Вот бы мне большие наушники.

— Да-а, но я слышала, что, если брить внизу, волосы отрастают и становятся темнее.

— Это правда, серьезно. Когда я начала бриться, они стали темнее и даже толще, чем раньше.

— Чепуха какая. Когда тебе стригут волосы на голове, они же не темнеют.

Одна девчонка кивает с открытым ртом. Мне хочется врезать тем, у кого такое выражение лица. Я возвращаюсь к своей книге.

— Ну да-а. Когда я была маленькой, я была блондинкой, а теперь вон они какие каштановые. Все потому, что стригли. Если бы не трогали, до сих пор были бы светлые волосы, к тому же длиннее. И вообще, никто ведь не видит лобок на фото. Ты решаешь попробовать, но стоит начать — и все, потом приходится делать это постоянно.

Они стали гуглить эту тему, потом спорить с гуглом. Был бы в школе вайфай, я бы могла в прямом эфире постить эту дискуссию в твиттере. Хоть разок опубликовать чье-то позорище. Но мне не подключиться, а если записать и твитнуть позже с компа, будет уже не то.

Наконец они встают и уходят, не удосужившись убрать за собой. Я жду.

Как только дверь за ними закрывается, я утаскиваю с их подноса тост.

— Не понимаю, почему мне нельзя остаться у тебя. У меня ты была тысячу раз. А я даже ни разу не видела твою маму. Только твоего тупого братца-вонючку.

Кристи снова делает особое лицо перед зеркалом. Чтобы губы казались больше, а щеки меньше. Несколько минут потренируется — и очередное селфи готово.

Я видела это уже много раз, и меня это не колышет. А еще знаю, что мое мнение не в счет. Что бы я ни сказала, она поступит по-своему: или сохранит фотку, или удалит, если решит, что выглядит толстой или что веснушки слишком яркие и фильтры не помогут.

Настоящая проблема — то, что она назвала Энди вонючкой. Это абсолютная правда, но мне нужно знать, какую именно вонь она имеет в виду. То, как воняет маленький мальчик, который не моется, или что-то другое? Мы живем в одном доме, в одной комнате и обычно спим в одной кровати, потому что ему снятся кошмары и я не могу его прогнать. Вопрос, избавляет ли меня от запаха утренняя прогулка.

Я слишком долго не отвечаю.

— Мы, получается, даже не настоящие друзья. Если бы мы были друзьями, тебе бы хотелось пригласить меня и показать свою комнату. Мы могли бы полуночничать и смотреть старые фильмы, которые тебе так нравятся. Те, о которых ты все время пытаешься мне рассказать.

То есть те, которые она считает отстоем и над которыми смеется. Да уж, заманчиво.

— Кристи, прости. Моя мама не разрешает никого приглашать. Она просто… это не выносит. Не знаю почему. Понимаешь?

Кристи опять делает особое лицо и фотографируется. Вспышка освещает комнату и превращает ее в привидение с рыжими волосами. На минуту у меня перед глазами появляется зеленое пятно, и я моргаю. В длинном гулком женском туалете я тоже как привидение. Волосы стянуты в тугой хвост. Никакого макияжа. Я всем говорю, что у меня аллергия. Лучше так, чем признаться, что у меня нет косметики и я даже не умею ею пользоваться. По оббитой нижней кромке зеркала, как поцелуи, следы губной помады, но моих там нет. Мне бы хотелось вырастить колонию бактерий, взятых с этой кромки, и показать им, что они целуют. Будь у меня несколько чашек с агаром, я бы это сделала. Но на уроках мы еще не проводили такие опыты.

Если Кристи одолжит свой телефон, я смогу зайти в инстаграм и запостить фотографию, объясняющую этот эксперимент, раз вживую мне его не провести. Но сейчас, похоже, не лучший момент просить ее.

— Черт. Нет, не понимаю.

Она выключает вспышку и снова позирует. Знаю, что ее взбесят морщинки на лбу, но ничего не говорю.

— Это нечестно. Это и твой дом тоже. Почему она такая? А друзьям твоего брата можно к вам приходить?

Щелчок затвора — и снова жмет «удалить».

— Нет, никому нельзя.

— А друзьям твоей мамы?

Я ни разу не встречала ни одного маминого друга или подруги. Я размышляю о вероятности того, есть ли у нее где-нибудь друзья.

— Нет, даже им нельзя.

— Бредятина какая-то.

— Прости.

Наконец у нее получается фото, которое ее устраивает, и мы выходим из туалета. В коридоре — никого.

— Черт, мы опоздали.

Я не бросаюсь бежать:

— Я не слышала последнего звонка.

Кристи закидывает рюкзак на плечи:

— Ладно, увидимся позже.

И убегает. Рюкзак болтается, как будто в нем совершенно пусто. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону. Мой урок сегодня проходит не в главном здании, а в мобильном классе.

Это я прозевала последний звонок; позже Кристи напишет, что все из-за меня. Такова жизнь.

— Я хочу в бассейн. — Он опять скулит. Он вечно скулит, когда ему чего-то хочется.

— А я не хочу в бассейн. И раз за тобой там некому присмотреть, значит, ты не идешь.

Кристи шагает чуть впереди. Она широко зевает каждый раз, когда Энди что-то говорит.

— Ну разулечку!

— Что? — Я смотрю на него сверху вниз и вижу, как он старается меня уломать.

Вокруг рта все измазано соком, прямо как у младенца. Он перестает хмуриться:

— Разулечку, ну разулечку.

Он шепелявит, и это звучит еще ужаснее, чем можно представить. И повторять почаще — это поможет. Класс. Дети до того глупые, не понимаю, зачем они всем.

— Наверное, ты хочешь сказать: «Ну разочек». Но все равно — нет. Потому что я все время туда хожу с тобой, и это уже не разочек. Ты не мог бы не доставать меня, а? Пожалуйста?

Ему всего шесть. Ненавижу его разочаровывать. Я знаю, что дома ему скучно. Но опять вытаскивать его, орущего, из бассейна после наступления темноты — ну уж нет.

В прошлый раз я не могла заставить его уйти до девяти вечера, даже чуть позже. Вода была теплая, но ночной воздух уже холодный. Полотенец не было. Причин идти домой тоже. В конце концов я просто вылезла сама и, дрожа от холода, сказала, что ухожу без него. Догнал меня через несколько минут, в слезах.

Снова нахмурился:

— Ты злая. Ты злая и ни о ком не думаешь, кроме себя.

— Говори что хочешь, Энди.

Я ускорила шаг и догнала Кристи:

— Так что ты делаешь сегодня вечером?

Она вечно вроде и слушает меня, но смотрит в телефон. И я никогда не знаю, слышит она меня или нет.

— Не знаю. Отчим будет дома, так что я, наверное, отсижусь в своей комнате. Раз больше некуда идти.

Она отводит взгляд от телефона, только чтобы продемонстрировать мне свое прекрасное лицо, подернутое печалью, трагичное, как у модели из инстаграма, которую бросил спонсор. После чего с равнодушным видом снова утыкается в телефон.

Я ничего не отвечаю. Эта стратегия никогда не подводит.

— А ты что собираешься делать?

— Домашку, — вру я. Домашка давно сделана.

Кристи уходит.

Энди догоняет меня, и мы входим в железные ворота нашего жилого комплекса. Когда-то, давным-давно, у нас был ключ, но больше года, как замок сломан. Петли скрипят, пружины захлопывают ворота сразу позади нас. Мы заворачиваем за оштукатуренный угол и чуть ускоряемся, когда в поле зрения появляется дом. Энди, как всегда, идет по лестнице первым. Мы придумали, как пробираться быстро и незаметно. Он поднимается наверх и оглядывается по сторонам, пока я иду за ним. На горизонте чисто.

Он залезает на черные перила и тянется к окну. Под ним, между лестницей и стеной, полуметровая щель, и если что — падать с высоты второго этажа. Не думаю, что кто-то из нас действительно туда провалится, но каждый раз по-настоящему страшно. Энди дергает окно, рама приподнимается, задевает жалюзи. Он забрасывает внутрь рюкзак, и слышно, как тот грохается на пол. Затем становится коленкой на внешний блок кондиционера прямо под окном. Я подталкиваю, помогая преодолеть последние полметра, — и он проскальзывает между жалюзи в темноту.

Забрасываю следом свой рюкзак и снова оглядываюсь. Все чисто. Встаю на перила и ложусь животом на кондиционер. Подтягиваюсь, проезжаю по подоконнику, это очень неприятно: давит пояс моего спортивного лифчика, больно животу, коленкам, — и соскальзываю на пол головой вперед. Встаю, моргаю, пока глаза не привыкают к темноте, и закрываю окно. Жду, пока жалюзи не перестанут раскачиваться, и иду искать фонарь «летучая мышь». Это старинная высокая стеклянная керосиновая лампа, которая работает за счет капиллярных свойств фитиля. Прикольно, конечно, но лучше бы она мне была не нужна.

Встряхиваю ее — никакого плеска. Керосин закончился.

На ощупь ищу свечу, которую оставляла на кухне. Включаю плиту, чтобы был хоть какой-то свет, но ничего не происходит.

Вздыхая, осторожно пробираюсь к дивану. На входе в столовую наступаю на что-то мягкое и склизкое, похожее на переспелый банан. Ну и ладно. Я роюсь глубоко под диванными подушками, отбрасываю в сторону столетние крекеры и пустые пачки от сигарет, пока не нахожу то, что искала.

Пластиковую зажигалку «Бик». Большим пальцем нажимаю на кнопочку — вспышка как от реактивного двигателя. Подношу огонь к свече и зажигаю, зажигаю все, какие смогла найти. Наконец зажигаю лампу, посчитав, что фитиль достаточно пропитался керосином, чтобы хоть немного погореть. И я права.

У Энди все зубы в «Фрут ролл-ап». Интересно, есть на кухне еще хоть что-нибудь кроме фруктовой пастилы?

— Я хочу посмотреть телевизор.

— Ну-ну, удачи.

Он куксится, пиная воздух.

Я жду, пока он чем-нибудь займется и затихнет, и на цыпочках ухожу.

Иду в нашу спальню, чтобы пробраться оттуда в свое тайное убежище. Под окном стоит ящик для молочной тары, стекло заклеено фольгой. Окно приоткрыто, ровно настолько, чтобы пролезть. Там, по ту сторону, — тишина и спокойствие. Если Энди совсем заскучает, он меня найдет. Он может прийти в любой момент. Времени уже мало. Мне нужно, чтобы он был чем-то занят, а что ему делать без телевизора.

Да пошло оно все.

Я разворачиваюсь и вижу, как он пытается разъединить две плотно сцепленные детальки лего. Это может занять его на какое-то время, но уже темнеет. Как только он не сможет ничего разглядеть — то все. Ничего другого не останется, как лечь спать, а он не устал. И я не устала. Ну, по крайней мере, спать не хочется. Надо что-то придумать.

— Ладно, Энди. Пошли в бассейн.

Он бросается искать плавки. Я раздеваюсь и натягиваю на себя голубой купальник из секонд-хенда, все еще влажный и холодный со вчерашнего дня, и сразу покрываюсь мурашками.

Мы идем к бассейну нашего жилого комплекса и ужинаем снеками из установленного там автомата. Пересчитываем свою мелочь и выбираем маленькую банку чипсов «Принглс» и большую пачку жевательного мармелада «Твизлерс». Плаваем несколько часов. Вода в бассейне теплая и мутная. На дне валяются монетки и обломки яиц с сюрпризом. В бассейне хоть слабо, но ловится вайфай, и я пишу в твиттере, что у меня ночной заплыв. Нормальный подросток так бы и поступил, верно? Оставляю телефон на стуле и плаваю с Энди, слежу, чтобы не лез на глубину. Мы болтаем о том, как здорово, что ворота, на которые запирается бассейн, сломались и их можно открыть, просто наступив на нижнюю перекладину. Спорим, кто может дольше не дышать, и обсуждаем, как классно плавать на спине. Сегодня вечером, кроме нас, в бассейне никого. Но мы все равно осторожны.

Мы не говорим о своей квартире, темной, без электричества и, похоже, снова без газа. Не говорим о том, как давно заклинило входную дверь и как страшно каждый день забираться через окно. Энди не спрашивает, когда мама придет домой, и это очень хорошо. Потому что я понятия не имею.

На этот раз долго воевать, чтобы вытащить его из воды, не приходится. Я выбираюсь из бассейна, обхватываю себя от холода руками и говорю ему, что пора. Он вылезает через пару минут и точно так же обхватывает себя ручонками. Пара изо рта не видно, но пальцы посинели, а волосы висят сосульками на лице. Полотенец нет. Мы идем домой как пингвины — руки-ноги вместе, не сгибая колени, спиной к ветру.

Я проталкиваю его в окно и лезу сама, медленно и особенно осторожно — потому что совершенно мокрая, и снова, как уже тысячу раз, представляю, как падаю вниз. Я не падаю, но угол кондиционера оставляет на голом бедре длинную неприятную царапину. Сквозь нее просачиваются капли крови, остается надеяться, что хлорки на коже достаточно для дезинфекции. Кровь, бактерии, неопределенность. Такова жизнь.

На этот раз я зажигаю только одну свечку. Мы бросаем купальник и плавки на пол и ищем, в чем лечь спать. Я нахожу большую футболку, всю в логотипах газировки, Энди — какие-то трусы или шорты. Непонятно, да и неважно.

Мы медленно забираемся по лесенке на мою кровать-чердак. Каждый держится только одной рукой. Потому что у меня в другой руке свечка, а у него книжка. Он, как и каждый вечер, читает мне вслух, а я вожу пальцем по космическим узорам на матрасе и думаю о далеких приключениях. Мы лежим под одеялом, свернувшись калачиком, и он смеется над забавными местами в книжке. Так и не спрашивает, когда она придет домой.

Наверное, ему уже тоже все равно.

Кажется, это она. На минуту я задерживаю дыхание. Свеча потухла, Энди не просыпался. Я слышу щелчок зажигалки, чуть позже чувствую запах дыма.

Мама дома.

У меня самый отстойный телефон.

Справа от меня — новенький айфон. Длинный, тонкий, стильный. Прямо как парень, у которого он в руках. Он листает профили девчонок. Некоторых я знаю.

Слева — новый андроид. Блестящий и яркий. И девочка, которая его держит, даже не пытается его спрятать. Весь класс таращится в телефоны. Никому ни до чего нет дела.

Перед нами сидит мистер Рэли. Прямо сейчас рассказывает об однодольных или двудольных. На большом экране — изображения листьев. Я не особо слежу, что там он говорит, но знаю, что он поглядывает на треснувший экран своего старого айфона, когда смотрит себе на коленку, хмурится или улыбается.

У меня в кармане безымянное подобие телефона. С летних каникул даже минуты нормально не показывает. Работает, только когда есть вайфай, но, наверное, школа знает: будь здесь вайфай, все не вылезали бы из чатов и ютьюба. И все-таки я ставлю заряжать его на ночь, чтобы маленькой кривой камерой хоть что-то фотографировать и хоть как-то следить за временем. Когда я хочу, чтобы меня никто не трогал, я вытаскиваю его из кармана и делаю вид, что пишу сообщение. У меня заготовлен набор смешных и злобных отговорок на случай, если кто-то спросит мой номер. Мне не звонят.

Пестики, тычинки, чашелистики. Я открываю в телефоне папку с фотографиями и просматриваю последние, с прошлой недели. Где мы с Кристи едим картошку фри в кафешке «Джек в коробке» рядом со школой. Кристи принимают за старшеклассницу, а меня — хоть я и на год старше — нет. Такова жизнь.

Размытый снимок жимолости крупным планом, потом — розы. Цветы напоминают мне, что иногда надо поднимать голову и смотреть на мистера Рэли. Как раз вовремя, потому что он смотрит прямо на меня.

— Лейла?

Понятия не имею, о чем он сейчас:

— Простите, какой вопрос?

Одной рукой выключаю телефон и медленно кладу в карман.

Рэли вздыхает:

— Как называется эта округлая часть цветка на слайде?

На секунду бросаю взгляд на экран. Перевожу взгляд на учителя:

— Чашечка.

— Верно. Спасибо. Постарайся не отвлекаться.

Я краснею. Айфон справа исчез. Андроид слева даже не дрогнул.

Я задерживаюсь после урока. Рэли — отличный парень, и мне неловко перед ним.

— Простите, что отвлеклась, мистер Рэли. Я читаю все, что положено, и делаю домашнюю работу. Просто замечталась.

Он улыбается своей коленке.

— Ладно, увидимся позже, — говорю я, делая шаг к двери.

Когда я поворачиваюсь, он приходит в себя:

— Эй, Лейла. Вернись. Извини, нужно было кое-что проверить. Так что ты хотела? Почему тебя не было два дня на прошлой неделе? У тебя все хорошо?

На его лице выражение вежливой озабоченности. Я узна́ю это выражение где угодно — это значит, что взрослый беспокоится, но не может ничем помочь.

— Все нормально. Просто болела. Но я все равно сдала тест в пятницу на пять, так что не страшно.

— Да, думаю, не страшно. Но все-таки ты…

Боже, перестань на меня смотреть. Пожалуйста, не замечай, что я обмотала туфли скотчем и что мои джинсы уже месяц не стираны. Пожалуйста, скажи, что я нарочно уродую себя этой рубашкой, а не случайно так вышло. Пожалуйста, даже не смотри на мои волосы.

Я уставилась в пол.

— Все в порядке? — У него слишком добрый и мягкий голос.

Мой ответ готов, он всегда готов, можно даже не спрашивать и не задумываться.

— Да, все отлично.

Он пытается заглянуть мне в глаза, но я не могу на него смотреть.

— Знаешь, я ни разу не видел твою маму, — говорит Рэли. — Она никогда не ходит на родительские собрания. Подписала документы, чтобы тебя зачислили в класс с углубленным изучением предметов, и все. А так я даже ни одного электронного письма от нее не получал.

Она подписала это, как подписывала и все остальные наши документы еще с того времени, как Энди пошел в детский сад, — моей рукой. Мне что, еще и письма учителям за нее писать? Другие родители пишут? И о чем они спрашивают?

— Она просто все время работает, мистер Рэли. Ей не до этого.

Он наклоняет голову под таким углом, что его огромный нос кажется еще больше. Его черные глаза смотрят в мои, и снова это выражение обеспокоенности и закрадывающейся жалости. Если бы я, как кальмар, могла выстрелить чернилами из своей железы и уплыть, я бы так и сделала.

— Ладно. Только обязательно дай знать, если я могу чем-нибудь…

Где-то раздается виброзвонок, и он снова хмурится на свои коленки.

— Как скажете, мистер Рэли.

Наконец-то я могу сбежать.

Обед Кристи меня просто убивает. Убивает каждый день, так что я уже как минимум тысячу раз умирала от голода.

Обед ей собирает мама, и он больше похож на рекламу в журнале, чем на настоящую еду. Сегодня это бенто-ланч — коробочка с бурым рисом и креветками, розовыми, просто идеальными. В одном маленьком отделении салат из морской капусты, в другом — дольки апельсина. Еще у нее с собой пакетик чипсов из капусты кейл, правда, он не уместился в коробочку.

Кристи съедает чуть-чуть риса с креветками — и выкидывает все из коробки в мусорный бак. Она даже не притронется к салату из морской капусты, потому что он застревает в брекетах. Так что в помойку его. Сейчас она съест все кейловые чипсы, повторяя, что только они ей и нравятся.

— Из всего, что эта стерва мне кладет, чипсы — единственное, что можно есть. Хрум, хрум, хрум.

Сегодня школьный обед — это спагетти, посыпанные сыром, похожим на перхоть. Консервированные персики в качестве десерта и пакет молока. Каждый день я изо всех сил пытаюсь жевать медленно, изображая безразличие. Посмотрев, как Кристи жахнула ланч-бокс с чудесным обедом в урну, я понимаю, что сегодня, старайся не старайся, у меня не выйдет.

— Как думаешь, я нравлюсь Эмерсону? — Она поглядывает на Эмерсона Беркли, смахивающего на гота-красавчика. Он сидит в другом конце столовой. Как всегда, с книгой.

— Может быть. Помнишь, тогда, на геометрии, ему показался очень смешным твой комикс.

Я ем спагетти, а сама думаю о ее салате из морской капусты.

Кристи корчит гримаску:

— Это было чуть ли не год назад. Я уже и не рисую.

— Да, но ты должна рисовать.

Теперь я гляжу на Эмерсона, на его черную куртку, черную кожу, черные волосы и черную подводку для глаз. Он похож на рок-звезду, из тех, что легко приютит собаку без лапы.

— Что?

Я снова перевожу взгляд на Кристи. Ее распирает от злости. Почему — не понимаю.

— Комиксы. Тебе надо снова этим заняться. Они были очень классные, помнишь, Эмерсон сказал…

Ее лицо краснеет, даже багровеет под ярко-рыжими волосами. Боже, сейчас начнется.

— Ты же знаешь, что я больше не рисую комиксы с тех пор, как мой папа переехал! Я же тебе говорила, что никогда больше не буду рисовать, после того как к нам въехал Шон. Эти комиксы были о моей семье, а теперь моей семьи больше нет!

На покрасневшие зеленые глаза наворачиваются слезы. Но не проливаются.

Характер у Кристи как у льва. Panthera leo leo — берберийский лев, король рева, но лентяй. Он любит порычать, чтобы его заметили, но сам ничего предпринимать не собирается. Будет ждать, пока кто-нибудь другой поработает за него.

— Прости, Крис. Я не хотела… Только пыталась тебе доказать, что ты нравишься Эмерсону. Вот и все. Уверена, так и есть.

Теперь она перед выбором. Стать львицей и переключить разговор на мальчиков, которым она нравится (ее любимая тема), или продолжить бесконечную истерику по поводу развода родителей. Я смотрю на нее, пока она решает, что предпочесть.

Она достает маленькое розовое зеркальце и промакивает салфеткой под глазами.

— Думаю, я точно ему нравлюсь. Думаю, ты права. Хоть ты и сказала это так бессердечно.

Она подводит глаза коричневым карандашом, охорашивается и опять пялится на кошмарно одетого парня из девичьих грез. Эмерсон уходит, и ей снова скучно.

На моем подносе пусто. Мне безумно хочется провести пальцем по остаткам томатного соуса в самом большом прямоугольном отделении и облизать его, но я сдерживаюсь.

— Наверное, тебе не понять, каково это, — хнычет она.

— Что? — Я смотрю туда, где только что сидел Эмерсон. Если она думает, что я не знаю, каково втюриться в мальчика, в которого втюрены все, то паршивая она лучшая подруга.

— Моя жизнь. Ты не знаешь, каково пройти через развод. Как это ломает твою жизнь. Каково видеть своего отца только по выходным и жить с каким-то придурком, за которого вышла замуж твоя мать. Ты не понимаешь, как это тяжело. Вот почему тебе все равно, что я чувствую.

— Я же извинилась. — Я стараюсь ответить как можно дружелюбнее.

Она опять смотрится в зеркало:

— Никто не понимает. Даже моя лучшая подруга.

Она права. Не понимаю.

Иногда кажется, что Кристи зовет меня к себе, только чтобы было кому пожаловаться на жизнь.

Она подключает свой телефон к колонкам, врубает какую-то эмо-группу и предлагает сесть на кровать. У нее бледно-розовое постельное белье. Наверху балдахин с крошечными светящимися в темноте звездочками, которые прикрепила ее мама. И, если лежать в темноте на спине, создается ощущение, что мы в своей собственной, безопасной, нежно-розовой вселенной.

По дому разносится аромат блинчиков с корицей.

Кристи переодевается в длинную черную юбку и черную кожаную куртку, которая ей, мягко говоря, велика.

— Ладно, послушай вот это:

Затем меняет голос с поэтичного на нормальный.

— Дошло? Это потому что его зовут Эмерсон, как того чувака[2].

— Да, дошло. Тонко.

— Спасибо!

Она широко улыбается, но тут же снова принимает серьезный напыщенный вид. Поднимает руки в черных кожаных рукавах и, чуть раскачиваясь, читает:

— У тебя повторяется слово темный.

Она хмурится и заглядывает в листок бумаги на бледно-розовом письменном столе.

Мама Кристи, Бетти, стучит в дверь. Говорит, не открывая ее:

— Дорогая, вы готовы ужинать примерно через полчасика?

— Ага, мам.

Кристи достает новый красивый лист бумаги.

— Хорошо, буду ждать вас внизу.

Пока Кристи стоит ко мне спиной, я осматриваю комнату. Ее коллекция обуви валяется в полном беспорядке на дне шкафа, но одежда висит ровно. У нее пар сорок джинсов. На всех стенах постеры, она крепит их такой специальной голубой липкой лентой, которая не пачкает бледно-розовые стены. Я пытаюсь представить, как выглядела бы эта комната, будь она моей. Что, если бы Бетти была моей мамой и комната была бы бледно-зеленой, и этот макбук, который обычно лежит на полу, был бы моим?

Нет, я бы никогда не оставила его на полу. Если бы у меня был собственный бледно-зеленый письменный стол.

— Эй, Кристи?

Она даже не оборачивается:

— Что?

— Слушай, а если я сделаю это сейчас? Твоя мама сказала, у нас есть вроде полчаса, а ты занята своими стихами. Давай?

— Ага, валяй. Мое все — в нижнем ящике, бери сама, — рассеянно говорит она.

Я уже почти вышла, когда она спрашивает:

— Чем можно заменить «темный»?

— Мрачный, — отвечаю я, не замедляя шаг.

Кристи ненавидит свою ванную, потому что она принадлежит не только ей. У мамы и отчима своя, в спальне, и есть еще одна — для гостей, внизу. А здесь ванная Кристи и ее старшей сестры Карли. Карли поступила в Стэнфорд, так что вполне можно сказать, что пользуется ванной только Кристи.

Я сказала Кристи, что хочу попробовать впервые побрить ноги, но что мама не разрешит мне сделать это дома. Ей очень понравилось, что я наконец побрею свои, как она выражается, горилльи ноги, и она пригласила меня к себе на ужин.

В нижнем ящике в куче разного барахла я нахожу ее розовые бритвы и крем для бритья. Поворачиваюсь к глубокой белой ванне и долго вожусь с краном, чтобы из него наконец потекла горячая вода. Тяну за рычажок, чтобы закрыть слив, и раздеваюсь. Забираюсь внутрь, вода обжигает мне пальцы ног. Выпрыгиваю назад. Снова возня с кранами и отчаянное размешивание воды ногой, пока температура не становится терпимой.

Поглядывая на часы, я быстро мою голову и наношу расческой на волосы один из кондиционеров Кристи. Оставляю эту скользкую штуку ненадолго на голове. Вытаскиваю одну ногу из воды и щедро намазываю кремом для бритья. Так ли это трудно?

Веду бритвой вверх от щиколотки, как показывают в рекламе. Другой вопрос — с какой силой давить. Мне кажется, что я уже наловчилась, когда в ванную вдруг входит Бетти.

— Ой, прости, Лейла! Я не знала, что ты здесь. Я просто ищу, что постирать.

Она наклоняется за моей одеждой.

— Подождите, не надо. Это моя. Она мне нужна.

Она смотрит на джинсы и нижнее белье, которое подхватила с плиточного пола, и переводит взгляд на меня:

— Может, ты позволишь мне бросить это в стирку, милая?

Снова этот слишком добрый голос.

Я сижу со скрещенными на груди руками и хочу, чтобы она вышла, но это же ее дом. Хочу, чтобы она положила мою одежду на место, хотя, конечно, было бы здорово ее постирать. Мне просто больше нечего надеть.

С таким же обеспокоенным лицом, как мистер Рэли, теперь смотрит на меня она.

— Я могу принести тебе что-нибудь из своих вещей, пока все постирается. Это недолго.

Я молчу. Не знаю, что ответить.

Она наклоняется и поднимает еще мою футболку и спортивный лифчик двухлетней давности, заношенный и уже расползающийся.

— Лейла… Возможно, мама тебе что-то не рассказывала. О гигиене.

Интересно, насколько сложно утопиться в ванне?

По лицу заметно: она поняла, что мне безумно неловко.

— Я только хочу, чтобы ты знала: ты можешь говорить со мной обо всем.

Она разворачивается и уходит. Когда за ней закрывается дверь, я изучаю свою ногу.

Со щиколотки в воду капает кровь.

За ужином на мне ее желтый спортивный костюм. Кристи посмеивается, но ни о чем не спрашивает. Она счастлива, что отчим работает сегодня допоздна. Долго ковыряется в тарелке и пьет кофе, только чтобы позлить маму. Я обожаю кофе, но в доме Бетти его не пью. Знаю, что это ее расстраивает.

Кристи не интересуется, как прошло мое первое бритье.

После еще двух читок поэзии Кристи и порции мороженого я иду домой в чистой одежде. Странное ощущение, но приятное.

Я забираюсь по кондиционеру через окно. У нас горит свет. Мама на диване в кольцах дыма. Энди на полу, в окружении смятых оберток от тако. Бубнит телевизор.

— Мама принесла нам тако, но тебя не было, и я все покушал, — говорит Энди.

— Ничего страшного, что ты все скушал, я поела у Кристи.

Мама говорит, не глядя в мою сторону:

— Сегодня мне на работу звонили из школы. Опять. Ты отправляешь его в школу в грязной одежде. Опять. Кто-то должен мне помогать.

— Чтобы постирать, мне нужны четвертаки, мам.

Она ничего не отвечает, но я знаю, что завтра или послезавтра где-нибудь увижу две монетки по двадцать пять центов.

Я прохожу мимо Энди в сторону нашей спальни. В коридоре под ногами тут же начинает хлюпать, значит, в ванной снова потоп. Со вздохом открываю дверь.

Думаю, все началось с того, что три месяца назад засорилась раковина. Мама взяла разводной ключ и отвинтила шланг под раковиной, но там что-то сломалось, и она не смогла привинтить его назад. Тогда она поставила под раковину большое белое ведро, потому что кран течет, а воде надо куда-то деваться. Через несколько дней мама поняла, что ведро будет наполняться, пока кто-нибудь не станет выливать из него воду. Но к концу дня его уже не поднять — слишком тяжело. Тогда она принесла кусок садового шланга. И теперь раз или два в день кто-то должен отсасывать воздух из шланга, чтобы из него потекла вода, и бросать конец в ванну, чтобы она туда сливалась.

Когда я говорю «кто-то», я имею в виду себя. Энди все забывает. А мама ни с чем не может справиться.

Это называется откачка, и я умею это делать давно, с тех пор, как мама научила меня красть бензин из чужих машин. Я подношу шланг ко рту, вдыхаю запах плесени. Уговариваю себя, что не замечаю этого, и подсасываю воздух, пока не чувствую, что по шлангу идет вода. Не успеваю оторваться и тут же набираю полный рот холодной воды. Выплевываю ее в ванну, куда уже сливается вода из ведра.

Никто толком не знает, как работает сифон. Очень сложный процесс, связанный с гравитацией, давлением и сцеплением молекул. Ученый по имени Бернулли однажды вроде все объяснил, но в целом вопросы еще остались. Думаю, я знаю об этом довольно много.

Рядом с нашей входной дверью лежит стопка газет высотой почти с мой рост. Раз в пару дней мама приносит новые. Не знаю, откуда у нее такая идея, но все продолжается так давно, что я уже привыкла. Как и залезать через окно. Я подхожу к этой стопке и набираю целую охапку. Разбрасываю газеты по полу, свежая бумага ложится поверх старого слоя по всему мокрому коридору.

Вода поднялась уже сантиметров на пятнадцать. Намокшие газеты разбухают, типографская краска расплывается, бумага медленно разлагается. Когда я босиком иду по дому, холодная вода неприятно хлюпает, щиколотки все в черных брызгах. После моих манипуляций с газетами пол на несколько минут становится сухим и почти твердым. Если не смотреть и не нюхать, вроде даже и неплохо.

Я забираюсь в постель, сворачиваю свою чистую одежду и кладу в угол, чтобы надеть завтра. Позже Энди залезает ко мне, от него за километр несет тако. Я отворачиваюсь к стенке.

Двадцатипятицентовики лежат на телевизоре. Мамы нет.

Энди уходит в школу, когда я загружаю первую партию грязного белья. Вообще-то прачечная закрыта, но мама уже давно отдала мне ключи от всех прачечных нашего жилого комплекса.

Первая партия — одежда Энди. Я распихиваю ее по всем четырем стиральным машинкам, запускаю их и возвращаюсь наверх. В квартире никого.

Я забираюсь на ящик из-под молока и вылезаю через окно наружу.

Балконом это назвать нельзя, потому что никакой двери здесь больше нет. Но и пожарным выходом не назовешь. Не знаю, как это называется.

Я включаю там свои любимые видеокассеты с фильмами про женщин-ученых. «Контакт», «Мадам Кюри», «Гориллы в тумане». Видеодвойка, телевизор со встроенным видеомагнитофоном, — одна из моих самых удачных находок. А кассеты дешевые.

Когда мы только сюда переехали, мама сказала, что лучшее в работе менеджера управляющей компании — то, что ты можешь забирать все, что остается после переезда жильцов. Я не поверила, но, оказалось, это правда.

Первые несколько лет я подбирала Барби, Энди тоже находил себе игрушки. Но по мере того, как маме становилось все хуже и она все реже появлялась дома, мы стали брать одежду, одеяла, обувь… все, что могло пригодиться. Эта маленькая видеодвойка стояла у кого-то в шкафу. Работает отлично.

Мои кассеты лежат рядом, наготове. Я вставляю «Парк Юрского периода» — люблю смотреть этот фильм, когда прогуливаю школу. Мне очень нравится, что доктор Элли Сэттлер — самая умная из людей на острове и что она остается в живых. Когда на них нападет тираннозавр рекс, я пойду перекладывать одежду в сушилку.

Когда все постирано, всегда одна и та же проблема — куда все это деть.

Мамины вещи я складываю и оставляю на диване. Она уляжется спать сверху, так бывает чаще всего.

Из-за постоянной сырости нижний ящик комода Энди сгнил и выпал. Не знаю, что уж там было, но все прилипло к полу и теперь чем-то обрастает. Выдвигаю следующий. На его задней черной деревянной стенке — четыре плоских коричневых гриба. Остается только верхний ящик. Я отправляю туда все, что влезает, а что не поместилось, кладу на комод сверху.

У меня нет комода. Но в письменном столе, который стоит под моей кроватью-чердаком, есть большой ящик для бумаг. Туда помещается вся моя чистая одежда. Я смотрю на свои шорты и думаю о том, что скоро осень. Если сильно похолодает, нам с Энди понадобятся куртки. И маме будут звонить из школы теперь уже по этому поводу. В ближайшие выходные намекну насчет поездки в секонд-хенд «Гудвилл».

Я иду на кухню поискать, что можно съесть, и слышу виброзвонок. Мой телефон так давно не издавал никаких звуков, что я почти забыла это жужжание. Сегодня первое число, видимо, мама оплатила связь.

Я несусь назад в свое убежище и хватаю телефон. На экране незнакомый номер.

— Алло!

— Привет, Лейла! Это Бетти, мама Кристи.

Я не сразу нахожу что ответить:

— Ой, здравствуйте. — Не надо было брать трубку.

— Кристи мне написала, что ты приболела и не пошла в школу.

— Ага.

— Твоя мама дома?

— Нет.

Интересно, собеседнику слышно, если грызешь ногти?

— Ну что ж, я тут собиралась пройтись по магазинам и решила спросить: не хочешь ли ты поехать со мной? Одной ужасно скучно, и мы бы где-нибудь пообедали. Что скажешь?

Какая-то она слишком жизнерадостная. Что-то здесь не так. С одной стороны, я почти уверена, что придется выслушать какую-нибудь лекцию. Но, с другой стороны, — обед.

— М-м, да, конечно. Конечно, я поеду с вами. Мне прийти к вам?

— Нет, дорогая, я заеду за тобой.

— Ладно, э-э, чтобы проехать в наш двор, нужен пропуск. Я буду ждать вас у ворот.

То же самое говорит мама доставщику пиццы. Другим курьерам. Абсолютно всем. Чтобы не подпускать их к нашей входной двери.

— Отлично, буду через минуту, — прощается Бетти и кладет трубку.

Чуть не на полпути к двери до меня доходит, что я все в той же одежде, которую Бетти стирала вчера. Я лезу в ящик стола за другой, переодеваюсь и выхожу. На волосы уже нет времени, впрочем, сегодня на голове не так все плохо.

Да, времени нет. Она уже ждет, когда я выхожу из ворот.

— Привет, Лейла!

У мамы Кристи большой белый внедорожник с кожаным салоном песочного цвета и сиденьями с подогревом. Это самый чудесный автомобиль на свете. Он пахнет как новый, хотя его купили год назад. Я забираюсь на кожаное сиденье и пристегиваю ремень.

— Здравствуйте.

— Ну, давай по-честному. Ты ведь не болеешь?

Я внимательно смотрю на нее. Она улыбается. Лицо красиво обрамляют идеальные светлые локоны.

— Да нет. Просто прогуливаю.

Она смеется и отъезжает от тротуара.

— Я часто прогуливала в старших классах. Ты слегка опережаешь события, вы же еще в средней школе. Но я знаю, ты умница, так что, наверное, ничего страшного в этом нет.

Мы проезжаем школу, я даже не смотрю в ту сторону.

— Как у тебя с оценками?

— Очень хорошо.

Каждый год — на доске почета, с тех пор как она у нас появилась. На мои тесты без единой ошибки раньше клеили радостные смайлики. У Энди все по-другому, мне приходится вытягивать его по чтению, каждое воскресенье по вечерам читаем всю программу за неделю.

— Правда? А какой у тебя любимый предмет?

— Естествознание.

Она въезжает на автостраду, сиденье греет спину, так приятно и удобно, что я уверена: вот сейчас мы разобьемся — и на этом все кончится.

— Мне никогда не нравилось естествознание. Слишком сложно для меня. А ты молодец.

Я смотрю прямо перед собой, но чувствую, как она поглядывает на меня, успевая следить за дорогой.

— Знаешь, я хотела спросить: не окажешь ли ты мне одну услугу?

Не поворачивая головы, я кошусь на нее. Свободное пальто из кашемира или какого-то похожего материала. Рука на кожаном руле, кольцо с большим бриллиантом сверкает на солнце. Конечно, ей нужна моя помощь. Точно. Ну ладно.

Я молчу.

— Когда Кристи была помладше, мы с ней часто ходили вместе по магазинам. Мне так это нравилось, мы вместе выбирали одежду к первому школьному дню. Раньше мы очень хорошо ладили. А теперь она просто берет у меня карточку, чтобы купить что-то онлайн. Я совершенно не против, но мне не хватает наших с ней вылазок. Я хотела спросить тебя, может, походим сегодня по магазинам и купим тебе что-нибудь, как это было у нас с Кристи? Это будет наш секрет. Мне нужно купить кое-что себе, а потом где-нибудь пообедаем. Что скажешь?

Она говорит так, будто не понимает, что я вижу ее насквозь.

Меня охватывает смесь стыда и отчаянного желания; такое не описать словами. Словно синекольчатый осьминог (Hapalochlaena lunulata) пытается прожечь мне грудь и выбраться наружу. Я отлично понимаю, что она делает. Вот только не ясно, стоит ли ее благодарить за то, что она сочиняет сказки, чтобы меня не смущать. И знает ли она, как оскорбляет мой интеллект своим непониманием того, что я все понимаю.

Я понимаю. И хочу. Хочу согласиться на ее предложение. Я могу дать ей то, чего не дает Кристи. В каком-то смысле это похоже на измену. Мне даже дышать тяжело. Я смотрю в окно, считаю фонарные столбы и стараюсь вести себя адекватно.

— Наверное, да. — Я могла бы сказать ей, что понимаю. Могла бы быть чуть добрей. Если это то, чего ей правда не хватает. Как объект благотворительности, могла бы быть поблагодарнее.

Но если скажу еще слово — распла́чусь. Поэтому всю оставшуюся дорогу до торгового центра я сглатываю и глубоко дышу.

Бетти покупает себе духи и пару сережек. Ей ничего не нужно, это же очевидно. Она просит продавщицу снять с меня мерки, чтобы подобрать бюстгальтер.

Продавщица маленькая, с блестящими черными волосами, в старомодном лифчике, из-за которого грудь воинственно торчит. Когда она дотрагивается до моей спины, я подпрыгиваю, как кролик:

— Что?

— Мне нужно снять с тебя мерки, дорогая. Чтобы выяснить твой размер. — Она говорит очень спокойно, как будто я какая-то больная.

Я на это не подписывалась. Она ведет меня в примерочную и закрывает за нами дверь кабинки.

— Если ты не против снять футболку, мне будет удобнее померить.

— Ладно.

Я стягиваю через голову футболку и остаюсь в единственном за всю свою жизнь лифчике. Он страшнее самой страшной крысы. С лопнувшими резинками и уже год как мне мал. Я жду, что она будет смеяться.

Она не смеется:

— Подними руки, пожалуйста.

Поднимаю. Сантиметр скользит по моим ребрам, и я, как никогда в жизни, слышу запах своих подмышек.

— Не бреешь, да? Моя дочка такая же. Считает, что волосы на теле — это круто.

Добавлю к списку: вот для чего мне еще нужна бритва.

— Хорошо. Думаю, твой размер B. Я принесу тебе несколько вариантов.

Через минуту на двери кабинки висят три дурацких кружевных кошмара на косточках. Я не знаю, как ей сказать, что не могу носить такую красоту. Мне просто нельзя такое носить. Я пытаюсь представить, куда это положу или как это будет смотреться с моими заношенными футболками и трусами. Это просто не мое. Не та биологическая категория. Не та планета.

Я примеряю бежевый с надеждой, что он не будет смотреться по-дурацки. Увы.

— Ну как? Что-то подошло?

Она прямо за дверью.

— Он не… не… Кажется, не совсем.

У меня в нем как будто не две, а четыре молочные железы. Не могу это сказать через дверь.

— Дай-ка посмотрю. — Она снова врывается в кабинку и цокает языком. — О боже, боже, боже. Да тебе нужен уже размер С. Тебе, похоже, повезло в этом плане больше, чем маме.

— Она не моя мать.

— Ох. Что ж. Я принесу тебе другой размер. — И она снова выскакивает из кабинки.

— Можно… можно что-нибудь не такое кружевное, пожалуйста? Что-нибудь попроще, обычное?

— Более гладкое? Под футболку, правильно?

— Да, да. Эти… — Я не знаю, как выразиться.

— Ну конечно же, эти заметны под одеждой. Одну минуточку. — Она опять убегает, и я остаюсь наедине со своим отражением в зеркале. Внимательно разглядываю свое лицо, пытаясь понять, как можно было принять меня за дочь Бетти. Может, у продавщицы не очень хорошее зрение. Но, по крайней мере, я не сильно похожа и на маму. Если бы в своем отражении я увидела ее, наверное, никогда больше бы не смотрелась в зеркало.

Я остановилась на черном. Никаких дурацких кружев, никаких дурацких бантиков, и маленькая продавщица оставляет меня в покое.

Бетти покупает мне комплект трусов, а еще две пары джинсов и две футболки.

— Так дешево, давай купим две. Ладно? — Бетти и правда очень довольна. Насчет этого она не обманывала.

Мне безумно хочется попросить ее купить вместо всего этого куртку, но я сдерживаюсь. Она проводит кредиткой, и я отворачиваюсь, как будто так легче не задумываться. Я выбрасываю из головы слово «благотворительность», и оно падает на пол. Мы идем обедать в итальянский ресторанчик, и я ужасно боюсь заказать что-нибудь слишком дорогое. Тупо пялюсь в меню, пытаясь понять, как не промахнуться.

Бетти заказывает за меня, и официант приносит персиковый чай со льдом.

Мы одни. И вот начинается.

— Слушай, Лейла. Я думаю, твоей маме сейчас очень непросто. — Бетти держит двумя руками стакан с минеральной водой и слегка прокручивает его в ладонях. На ногтях лак телесного цвета. Кольцо позвякивает по стакану, когда тот проворачивается влево. Судя по всему, она очень напряжена. — Одной, наверное, очень трудно. Не представляю, что бы я делала без отца Кристи, когда девочки были маленькими. Или что бы делала сейчас, без Шона. Растить детей в одиночку очень трудно.

Я смотрю, как покачивается пузырящаяся вода. Молчу и отвожу взгляд от стакана, когда она пьет.

— Но ты хорошая. И ты не виновата, что у мамы нет на тебя времени. Я просто хочу тебе немножко помочь. Я знаю, какими злыми бывают дети в школе.

Откуда ей знать. Но она так довольна собой, и это заслуженно.

Официант приносит нам салаты, хлеб, пасту, сыр, перец и старательно все расставляет.

Несколько минут Бетти занята едой, и я очень ей за это благодарна. Я быстро расправляюсь со всем, что вижу перед собой, и мне приносят еще чай. Как было бы здорово, если бы это длилось вечно. Но Бетти возвращается к разговору.

Она делает глубокий вдох. Я беру соломинку в рот и пью, пью, пью.

— У тебя хорошие оценки. Ты смышленая. Организованная. У тебя правда есть будущее, ты сможешь поступить куда-то, кем-то стать. Я просто хочу, чтобы ты это знала. Это не тупик.

Как будто я не знаю. Как будто с двенадцати лет не строю планов. Еще несколько лет — и я смогу уехать, найти работу, пойти в колледж, если сумею правильно обратиться за помощью. Четыре года учебы — и дальше я придумаю, как забрать Энди к себе. А пока «тупик» — самое подходящее слово.

Она аккуратно накалывает на вилку кусочки нарезанных грибов с края тарелки, а я представляю грибы, которые растут у Энди в комоде.

Вроде бы холодного чая хватило. Могу наконец что-то ответить. На полный желудок я всегда храбрее.

— Спасибо. Это правда очень много значит для меня, — произношу я как нормальный человек. Отлично.

Она улыбается с таким видом, словно вот-вот заплачет. Я доедаю последний кусочек хлеба, вытерев им тарелку. Я надеюсь на десерт, но она оставляет недоеденной половину своего обеда и ни звука о десерте. Ну и ладно.

Домой мы едем молча, всю дорогу я сижу в обнимку со своим пакетом. Она снова паркуется у ворот.

— Как думаешь, твоя мама дома? Я могла бы заскочить и объяснить…

— Нет, она работает допоздна. Ее точно еще нет. Не переживайте, я ей все объясню.

— Ну ладно. Если ты уверена. — Она хочет меня обнять.

Я открываю дверь, высовываю ноги и вылезаю, вцепившись в свой объемистый пакет:

— Уверена. Спасибо еще раз, Бетти.

Интересно, от чувства вины умирают?

Когда я захлопываю за собой дверь, она опускает стекло.

— Совсем забыла. Кристи просила передать тебе, что записала вас обеих на какой-то конкурс по естествознанию. Сказала, что расскажет тебе позже.

Значит, Кристи знает, где ты. Значит, это не наш маленький секрет. Похоже, эксперименты на доверие не бывают успешными.

— Хорошо, спасибо. — Я отвечаю не оборачиваясь. Быстро поднимаюсь по лестнице. Забрасываю пакет с покупками в окно и залезаю сама. Вытаскиваю новую одежду, чтобы куда-нибудь спрятать, и прикидываю, как долго она будет выглядеть новой. Оставляю пакет на полу прямо посреди гостиной, расчистив место среди банок из-под газировки и окурков и ногой отбросив в сторону мокрую пожелтевшую футболку.

Мама опять приносит тако. Я отдаю все лепешки Энди. Он широко улыбается, демонстрируя застрявшую между зубами начинку, и у меня в груди все сжимается из-за того, что я ничего не могу для него сделать. Он сидит на чем-то сухом, но вокруг сырая свалка. Энди вообще не переживает из-за этого, ведь он не знает, что может быть иначе. Комкает обертки и забрасывает их в пакет из магазина. Пакет стоит как яркое ведро с золотистой каемочкой. Снизу уже намок. По бокам ползут грязно-серые разводы от воды.

Никто не спрашивает, откуда он взялся.

Такова жизнь.

Первый урок — углубленный английский. По какой-то причине здесь собираются самые неприятные личности в этой школе.

Мы читаем Диккенса, роман «Большие надежды». Ну, кто-то читает. Я уже читала. Что-то в нем есть.

Миссис Форбс сказала, что можно сдать эссе в любое время до зимних каникул. Надеюсь, она понимает, что 22 декабря получит работ примерно двадцать пять. Свое эссе я сдала сразу после Хэллоуина. Я написала о символизме и мисс Хэвишем, женщине, которая завесила все окна, остановила все часы в доме и всю жизнь провела в свадебном платье, сохраняя сгнивший свадебный пирог, после того как ее бросили у алтаря. Кого-то она мне напоминает.

Я получила пять.

Я сижу за последней партой в последнем ряду, под открытым окном. Какая разница, где сидеть.

Мимо меня проносится к первым рядам Пол Демарко с айпадом в руках:

— Боже, будто мешок с гнилым арахисом кот пометил.

Райан Одэбон идет следом за ним:

— Скорее похоже на то, как мою собаку тошнит, когда нажрется дряни.

За ними входит Эмерсон Беркли в наушниках, он идет молча. Садится за первую парту в крайнем ряду. Кристи говорит, что, по его мнению, в ту сторону учитель смотрит реже всего.

Пол и Райан не обращаются прямо ко мне, так что мы все можем притвориться, что ничего не происходит. Я могу смотреть в окно и ждать, пока Пол не зависнет в айпаде, или пока Райан не покажет ему что-нибудь в своем телефоне, или пока они оба не переключатся на что-нибудь еще.

Но когда заходит Джейн Чейз, я знаю: притворяться, что говорят не со мной, больше не получится.

— Лейла, можно тебя кое о чем спросить?

Джейн так старательно выщипывает брови, что остается линия шириной в одну волосинку. Ее идеальная прическа, ее акулья улыбка. Я могла бы ее убить тысячу раз.

— Тебя же не остановишь.

— Как ты укладываешь волосы, чтобы добиться такого эффекта? Я пыталась начесать свои, чтобы было похоже на взрыв на макаронной фабрике, но они все равно так не торчат. — Она подпирает рукой щеку и пялится на меня.

— Талант от природы.

Я жду, когда объявятся Эмбер Родин или Макензи Бирош, они все обычно ходят вместе. Класс заполняется, но их пока не видно.

— Серьезно? Никакого секрета? Я тоже хочу гнездо на голове, как у тебя. И чтоб волосы жирнющие у корней, но пересушенные на кончиках. Это уж точно не от природы. Ты наверняка с ними что-то делаешь. Прошу, научи меня.

Она едва удерживает смех. Телефона у нее в руках нет. Она не снимает это на видео. И я понятия не имею, что ей надо. Даже рядом никого нет, чтобы поржать.

А, нет, погодите. Есть Макензи.

— Джейн, пошли, сейчас звонок прозвенит. — У Макензи новая кожаная куртка очень красивого голубовато-зеленого цвета. Мне почти хочется сказать ей, как это здорово.

Эмбер замыкает шествие. На входе в класс она запускает пальцы в пышные кудри и перебрасывает их на другую сторону головы. Очень тянет задать ей такой же вопрос — я бы все отдала, чтобы узнать, как ей это удается. У нее почти такие же кудрявые волосы, как у меня. Но такие блестящие и длинные! И она легко может расчесать их пальцами. Я гляжу на нее, как зачарованная.

— Что? — пристально смотрит на меня Эмбер, сощурив зеленые глаза.

Я отвожу взгляд.

Наконец раздается звонок, и Макензи тянет Джейн за рукав. Я продолжаю разглядывать волосы Эмбер, когда та садится в нескольких рядах передо мной. Джейн с Макензи над чем-то смеются, но меня здесь нет. Мысленно я в своем тайном убежище. В безопасности.

Сегодня на уроке, посвященном «Большим надеждам», миссис Форбс читает отрывок из моего эссе. Она не говорит, чье это.

Слава богу.

Как только мистер Рэли просит нас разделиться на группы, Кристи подсаживается ко мне:

— Мама передала тебе про конкурс?

Она реально увлеклась черным цветом. И перебарщивает с подводкой для глаз. Похожа на енота.

— Ага, но она не сказала, что за конкурс. Только то, что ты хочешь участвовать.

— Ладно. Рассказываю. Нам выдадут школьную видеокамеру. Это очень хорошие камеры, им просто так какая-то компания предоставила. Наша задача — найти в городе реально необычный биом. Типа пучка травы с жуками прямо посреди скоростной автострады, что-нибудь такое.

— Ага. Можно попробовать. Есть идеи?

— Ну да, автострада. Я же только что сказала. Ты вообще слушаешь?

Она отрывается от своих черных ногтей, уже раздраженная.

— Да я подумала, это просто пример. Не настоящая идея. И как записаться?

— Я уже нас записала. Мы — команда. Так что ты, типа, идешь снимаешь биом, определяешь, что там с ним, и приносишь мне. У меня на маке стоит Final Cut Pro, так что я это отредактирую, добавлю музыку, титры и все такое. Будет круто!

— Ладно, ладно. Давай.

Мистер Рэли подходит как раз вовремя.

— Ну-с, леди. Вы уж решили, что будете снимать?

— Да, решили.

Я ищу в его черных глазах беспокойство и жалость. Но он смотрит не на меня, а на Кристи. Будто на этой неделе главная проблема — ее новый макияж.

— Кристи, все понятно в указаниях к проекту?

— Да, а когда нам выдадут камеру?

— Сегодня вы получите бланки разрешения, и, как только родители их подпишут, можно будет взять камеру домой.

Я даже не переживаю на этот счет. Подпись мамы для меня не проблема.

— Вот здесь написано, что расписаться должны обе мамы.

По дороге домой Кристи пробует снять себя на видео и за десять секунд запечатлеть все возможные выражения лиц:

— Ладно, хорошо. Подпишем.

Она пытается изобразить волнение, но ей хочется выглядеть одновременно и взволнованной, и красивой. Похоже, трудная задача.

— Ну, и я попрошу маму подписать сегодня вечером.

Энди бежит за мной как хвост:

— Мама подпишет? Правда?

— Да, точно так же, как она подписала разрешение на твою экскурсию в прошлом месяце, — отвечаю я сквозь зубы.

И щиплю его, чтобы заткнулся, но это не помогает.

— У тебя будет видеокамера, ты сможешь устроить шоу голеньких тетенек! — Он кладет руки на бедра и извивается в коротком и причудливом танце.

— Да-да, конечно, я устрою шоу голеньких тетенек. Какой ты тупой, Энди.

Он вытягивает губы в трубочку и шлет мне воздушные поцелуйчики. И отскакивает в сторону, чтобы я не успела его пнуть.

Кристи визжит:

— Боже, как я тебя ненавижу! Просто не выношу! Отвратный мальчишка!

Мы вдвоем оборачиваемся к ней, но она уже кривляется в телефоне.

— Значит, если сдадим бланки завтра, то после уроков сможем начать снимать. — Я пытаюсь привлечь ее внимание.

— Пожалуй, мне стоит давать комментарии в кадре. — Она пересматривает свое видео.

— Что? Почему это?

— Я очень хорошая актриса. Я могла бы добавить эмоций, понимаешь? — Она слегка растягивает слово «эмоций».

— Возможно, но ты же в теме вообще не разбираешься.

Наконец она выключает телефон и прячет в карман:

— Допустим, но ты же можешь снять и написать текст презентации, а я буду, типа, актриса. А потом отредактирую это на компьютере, и получится действительно круто.

— То есть я, типа, оператор? Я делаю всю работу, а тебе достается самое интересное?

— Но это же прикольно описывать!

Я выразительно закатываю глаза. Мы переходим дорогу молча.

— Редактировать — тоже непросто. И это придется делать мне, потому что у тебя даже нет компьютера, — говорит Кристи, словно это она жертва.

Я чувствую, как у меня пылают щеки.

— Я могу сделать все на школьном компьютере. А ты можешь сама делать свой собственный дурацкий проект. Не понимаю, почему в наших проектах я всегда выполняю самую отстойную работу, а ты рисуешь обложки или выступаешь с докладом. Вообще нечестно.

— Лейла, Лейла, Лейла. Я хочу пончик. Купи мне пончик.

Энди похлопывает меня своей липкой ручонкой и показывает пальцем на кондитерскую.

— Энди, отстань.

— Отлично, тогда я сама сделаю этот проект. Раз ты так склочничаешь из-за этого. А ты иди работай за паршивым школьным компьютером, — отвечает Кристи.

— Отлично. Можешь попытаться расшифровать, что означают все эти закорючки в учебнике. Это, кстати, называется «слова».

— Фу. Понятно, почему моя мама тебя жалеет. Вот. — Она вытаскивает из кармана два доллара и протягивает их Энди. — Вот тебе на пончик. Я ведь знаю, что ты… Проехали.

Энди так рад, что убегает, даже не сказав спасибо. Он еще слишком маленький, чтобы почувствовать себя униженным.

Кажется, что глаза у меня жжет огнем, а лицо раскаленное, как металл.

Мне приходит в голову миллион ужасных слов. Я вспоминаю все ругательства, которые когда-нибудь слышала, я хочу сказать ей, что ее никто терпеть не может, потому что она самовлюбленная стерва, и что у рыжих нет души.

Но ничего не говорю.

Я быстро иду к воротам. Не могу находиться с ней рядом, слышать ее голос. И все же слышу, когда она начинает смеяться:

— Джейн Чейз только что написала о тебе в твиттере. Я, наверное, ей отвечу.

Я быстро ухожу, пока не сказала чего-нибудь, что нельзя взять назад. Такое уже бывало.

Она вернется.

Забираясь в окно, я слышу, как по дому ходит мама. Поворачивать поздно — она знает, что я пришла.

Мама стоит между кухней и гостиной, прямо у края ковра.

В одной руке у нее большой черный мусорный мешок, в другой — сигарета. Одежда висит на ней, словно она ее просто набросила. Глаза запали. Похоже, она сегодня покрасилась, — волосы безумно рыжего цвета, как у клоуна или мультяшного персонажа. Черт. Все признаки налицо. Надеюсь, Энди зависнет в кондитерской надолго.

— Ты только посмотри на это.

Я молчу.

Она поднимает с пола целую гору хлама: стеклянную банку с заплесневевшим соусом для спагетти, стекающим по стенке. Серые носки. Мокрую газету. Куриные кости.

— Невероятно. Я работаю целый день, и вот что я вижу, когда прихожу домой? Как мне, по-твоему, готовить ужин? Я не могу так жить.

Ты не готовила ужин много месяцев.

Я молчу.

Она находит банан, в который я вляпалась пару дней назад, весь черный, в туче мошек.

— Ты что, не видишь это? Ты что, не в курсе, что надо убирать?

Ее голос звучит все выше и громче. Я надеюсь, что она быстро перебесится и успокоится. Мне обязательно нужно быть завтра в школе.

— Ну? И чего ты стоишь? Бери пакет.

Я подхожу к огромной коробке с огромными пакетами и отрываю один от рулона. Опускаюсь на пол и вслепую бросаю в пакет все, что попадется под руку. Когда он наполняется, отпихиваю в сторону и открываю новый.

— Не бросай это здесь! Вынеси на помойку!

Я знаю, что лучше не сопротивляться. Проталкиваю мешок в окно и вылезаю следом. Волоку его к мусорному баку у ворот и жду сколько могу, надеясь перехватить Энди и предупредить его. Но его все нет и нет, и я бегом возвращаюсь.

— Какого черта ты там застряла?

Она сидит на диване, перебирая банки из-под содовой, коробки из-под еды, журналы. Из всего этого она возвела вокруг себя что-то вроде крепостной стены. Значит, не успокоится.

— От этого дивана пахнет мочой. На него что, мочится твой младший брат? Он что, такой лентяй?

От этого дивана пахнет мочой, потому что месяц назад ты лежала на нем без движения почти девять дней. Ужасных девять дней. Ты не ела. Если бы ты еще не пила тот минимум воды, который поддерживает в теле жизнь, мне бы пришлось звать на помощь, и я не знаю, кого бы могла позвать. Но ты пила воду и в конце концов поднялась. Начала снова говорить.

Я молчу.

— Иди слей воду из ведра в ванной.

Я тут же иду и продуваю шланг, чтобы вода из ведра лилась в ванну. Я еще там, когда слышу, как Энди лезет в окно. Черт.

Он уже плачет в гостиной, сидя на полу с мусорным мешком. Не знает пока, что лучше молчать:

— Прости, мамочка.

— Я приносила тебе тако. Твои любимые хлопья. Обеспечила крышу над головой. А ты даже не можешь помочь мне уберечь наш дом от разрухи? — Она стоит над ним и размахивает руками.

— Прости, мамочка. Прости.

Нет, она не успокоится. Наклоняется и поднимает пустую бутылку из-под сока.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты пил этот сок?

— Много. — Он никак не может отдышаться.

— Так почему это все еще валяется на полу? — Она переходит на крик. — Да как ты можешь так жить?

Она топает на кухню. Я наблюдала это сотню раз, но она никогда еще не ошибалась — не открывала холодильник. Никому нельзя открывать холодильник. Она напрягается, как шипящая кошка, если даже просто пройти мимо него. Широко распахивает дверцу, минуту стоит, а потом вышвыривает все из холодильника прямо на пол.

Холодильник сломался примерно полгода назад. Я знаю, что там лежала ветчина. Кажется, в морозилке была курица. И точно было молоко. Остальное не помню. Электричество вырубилось в понедельник, сразу после Пасхи, и мама запретила нам открывать холодильник, чтобы не растрачивать холод, пока снова не дадут электричество.

Но его дали только через две недели. Так что все портилось медленно, в темноте, за закрытой дверцей. С тех пор туда заглядывали всего пару раз, и воняло оттуда чудовищно. Даже не как от протухших яиц или скисшего молока. Не как с помойки и не как от наваленной кучи. И даже не так, как ото всего этого вместе. Вообще ни на что не похоже.

Я не могу подойти близко, но стою на пороге кухни, и мне все видно. Там все черное и зеленое. Черное — скользкое и мокрое, зеленое — рыхлое и пушистое. Что-то шевелится, и я понимаю: личинки. Она захлопывает дверцу. Я надеюсь, что это ее остудит.

Но нет.

Она залезает под мойку и находит бутылку с чем-то. Отвинчивает крышку и начинает поливать все вокруг. В основном попадает на просроченные коробки сухих полуфабрикатов «Гамбургер хелпер», сложенные у стены, и просыпанные сухие завтраки. Размахивает бутылкой и заливает весь пол. Отовсюду, куда затекает чистящее средство, выбегают полчища тараканов.

— Где швабра? Я хочу вымыть пол. — Она смотрит по сторонам.

Не думаю, что у нас есть швабра. И не помню, как выглядит пол на кухне. Молчу.

Энди тошнит в мусорный пакет. Когда ему становится легче, продолжает набивать пакет мусором. Он понимает больше, чем я думала.

Она перестает кричать около полуночи, после третьего телефонного звонка от соседей, которые жалуются на шум. Я слышу, как она отвечает, что сейчас пойдет к тем, кто шумит, и вправит им мозги, пригрозив вызвать полицию.

Хотела бы я, чтобы кто-нибудь вызвал полицию.

Она велит Энди остановиться и больше не выносить мусорные мешки через окно — его едва не заметили.

Лучше бы заметили.

Мы сделали почти невозможное. Убрали почти все мокрые газеты из коридора. Расчистили узкий проход в гостиной и разгребли мусор на кухне. Когда мама сняла все старые полотенца в ванной и сложила, чтобы потом постирать, я заметила черную плесень, цветущую на стене. Я просто выброшу эти полотенца, когда ее не будет дома.

Мы с Энди знаем, что прекращать нельзя, пока она не разрешит.

Она понимает, что закончились сигареты и утром нечего будет курить.

— Думаю, вы оба можете идти спать. Ведь как только я уйду, вы все бросите. От вас многого не жди. Перетрудитесь еще.

Энди тут же поднимается и затягивает завязки своего мусорного мешка. Он так устал, что еле стоит на ногах.

— Хорошо, спокойной ночи, мамочка. Прости меня. Я тебя люблю.

Она молчит.

Не сказав ни слова, она босиком вылезает в окно. Наконец-то можно вздохнуть.

— Энди, помой руки перед сном. На кухне есть мыло.

Он идет на кухню, я за ним. Мы оба умываемся и забираемся в постель. Я надеюсь, что он сразу отключится, но из него сыплются вопросы.

— Почему она становится такой?

— Я не знаю.

— Куда она ходит? — бормочет он.

— На работу в основном.

— А ночью?

— Я не знаю. — Я действительно не знаю.

— А ты куда уходишь?

— Недалеко. Просто выхожу подышать, — отвечаю я.

— А завтра так же будет?

— Не знаю. Наверное, нет. Помнишь, в последний раз это длилось всего один день. И это было уже давно.

— Да-а.

— Спи, Энди.

— Я люблю тебя, Лейла.

Я молчу.

У нас проблема — Энди не встает. Никто не может выспаться за три часа. Но если я пытаюсь встать, когда очень надо, то это точно не про Энди.

Если не попаду сегодня на естествознание, то не сдам подписанное разрешение и не получу камеру раньше понедельника. Проект надо подготовить к следующей пятнице, и я хочу поснимать на выходных. Можно прийти в школу во время обеда и незаметно проскользнуть на дневные уроки.

Мама спит на диване. Оставаться дома — не вариант.

Одевать Энди, когда он так не выспался, — просто какой-то кошмар. Он вялый, он хнычет и падает на кровать, стоит мне отвернуться на секунду. Я натягиваю на него штаны и щиплю, чтобы не заваливался снова.

Теперь он начинает плакать по-настоящему, и я обеими руками обхватываю его лицо:

— Она спит на диване, ты, болван. Заткнись!

Он замолкает, но детские слезы продолжают литься ручьем.

Наконец я одеваюсь сама, и мы на цыпочках проходим мимо нее. Она лежит, отвернувшись к спинке дивана. Мы как можно тише вылезаем в окно. Она даже не шевелится.

— Ладно, слушай. Слушай. Ты меня слушаешь?

Энди хлюпает носом и изо всех сил старается на меня не смотреть.

Я хватаю его за плечо и разворачиваю к себе:

— Ты послушаешь меня и сможешь еще поспать или будешь мелким пакостником?

Он поднимает на меня красные глаза, из носа течет.

Я грубо вытираю ему нос своим рукавом:

— Не иди в класс. Иди к медсестре и скажи, что тебя отправил к ней учитель. Понял?

— Понял.

— Скажи медсестре, что у тебя болит голова. Не живот, не что-то еще. Голова. Повтори.

— У меня болит голова.

— Вот, молодец. Медсестра позвонит маме, но мама не ответит. Скажи, что не хочешь домой, а хочешь просто немного полежать. Встань, когда будет обед, и скажи, что тебе лучше. Пообедай и тогда иди в свой класс. Скажи учителю, что был у врача. Понял? Повтори.

— Я был у рв… у врача. — Он сам вытирает себе нос.

— Правильно. Медсестра выключит свет и даст тебе поспать, только если не будешь приставать или не ляпнешь что-нибудь, или не будешь плакать, как глупый младенец. Справишься?

Он не отвечает, но отходит от меня чуть дальше:

— А если мама ответит на телефон?

Я молчу.

Глаза печет, будто их вытащили из микроволновки. Я знаю, что у меня фокус с медкабинетом не прокатит. В начале года медсестра была очень милой и заботливой, давала мне прокладки из коробки с бесплатными образцами. Но теперь всегда говорит, чтобы я отправлялась в класс и перестала злоупотреблять освобождением от занятий.

Придется рискнуть и воспользоваться не самым безопасным убежищем.

Я довожу Энди до здания начальной школы и делаю вид, что пойду в свою, среднюю, через парк. Но вместо этого сворачиваю на одну из боковых улочек.

Еще не совсем рассвело. Темные горы очерчены первыми лучами, но солнце еще не залило их полностью. У меня есть немного времени.

В последний раз я укрывалась в этом убежище в феврале. У мамы была большая коробка шоколадных конфет, и в конце месяца, открыв ее, она обнаружила, что там почти ничего не осталось. Честно говоря, не знаю, съел ли их Энди или она сама — съела и забыла. Точно знаю одно: я не притрагивалась к ее паршивым конфетам.

Но когда она это обнаружила, дома была только я.

Я проснулась от ее воплей и, как дура, спустилась вниз выяснить, что произошло. И только появилась в дверях, как мне в лицо прилетела коробка. Она была в форме сердца и раскололась на две половинки, оставшиеся несколько конфет вылетели, стукнули меня по груди и попадали на пол. Острый край коробки слегка порезал мне лоб, я стояла и моргала от удивления.

— Мне что, нельзя иметь ничего — вообще ничего, — куда бы вы не лезли? Вам что, нужно все, что у меня есть? Все, что я хотела, — несколько поганых конфет.

Она так сильно сощурилась, что глаза выглядели щелками на опухшем лице. Рот брызгал слюной. На шее пульсировали вены, и мне так хотелось, чтобы они перестали дергаться, чтобы она перестала, чтобы этого больше никогда не было.

Она продолжала и продолжала, но у меня звенело в ушах, и я больше не слышала ее. Я вылезла в окно под ее вопли как была — в пижаме и босиком. Не знаю, что я собиралась делать, но тем вечером я и нашла это место.

В этом квартале живут в основном пожилые. Здесь не так красиво, как у Кристи или как в домах напротив школы, где живет много наших учителей. На парковке стоят машины со спущенными колесами, а на окнах вместо занавесок висят простыни. Тогда, попав сюда впервые, я поняла, что здесь безопасно.

В одном из домов простынями завешены все окна. И только на одном, прямо по центру, — выгоревший американский флаг. На подъездной дорожке фургон, который кто-то привез, прицепив к автомобилю. Дверь фургона из дома не видна, она с противоположной стороны. В ту конфетную ночь я узнала, что она не запирается. И ничего не изменилось с тех пор.

Четыре спущенных колеса и груды хлама внутри. Слышно, как мыши строят себе гнезда, прогрызая старые журналы и обивку сидений. Над водительским местом — что-то вроде чердака. Поролоновый матрас и одеяло с наволочкой — из одного комплекта, разрисованного ковбоями и индейцами. На вид все очень старое.

Я забираюсь наверх и встряхиваю все, чтобы выгнать мышей, если они там. Есть здесь Peromyscus californicus — калифорнийская мышь? Проходит минута, никаких шевелений — и тогда я устраиваюсь под одеялом и какое-то время просто очень тихо лежу.

Когда я оказалась здесь в первый раз, я долго не могла уснуть. Только лежала и тряслась. Не знаю даже, злилась или грустила, или боялась, что меня схватят. Слышала, как рядом припарковалась машина и люди пошли домой. Я не шелохнулась. Заснула уже под утро. Провела тут два дня, дольше остаться не получилось — слишком хотелось есть.

Мама никогда не спрашивала меня, где я была. Я бы ей и не сказала.

И вот сегодня окна старенького желтого фургона медленно заливает солнечный свет, шуршат мыши, вокруг никого. Я заснула почти сразу. Невероятно, как быстро начинает казаться, что все так и должно быть.

В телефоне срабатывает будильник, и я выключаю его до того, как он завибрирует во второй раз. Я не двигаюсь и прислушиваюсь: нет ли кого-нибудь рядом с фургоном. Выбираться отсюда при свете дня очень рискованно — лучше заходить и выходить, когда темно.

Я сползаю с верхотуры и выглядываю в окно. Вроде чисто.

Выскальзываю наружу и запираю дверь на задвижку. Обхожу фургон спереди и врезаюсь в почтальона.

Издав тихий писк, я отлетаю от этого высокого человека.

— Ой! Извини! — Он заглядывает в свою сумку и проходит мимо. У меня так колотится сердце, что заметно через футболку.

Забудь. Иди в школу.

На обед я опоздала, так что сразу направилась в класс мистера Рэли.

Кристи уже там.

Она ссутулилась над столом и, когда я вхожу, даже не поднимает головы. Рэли сидит на своем месте, и я сразу иду к нему.

— Мистер Рэли?

Он перестает улыбаться своим коленям и переводит взгляд на меня.

— Можно я сдам свое разрешение сейчас, чтобы получить камеру? Не хочу опоздать на следующий урок.

Я не собираюсь оборачиваться к Кристи. Не собираюсь.

— Что ж, если я разрешу тебе сейчас взять камеру, обещай, что не будешь с ней возиться на уроке.

Не буду, я буду возиться со своим телефоном, как все.

— Обещаю. — Я достаю из кармана сложенный бланк и протягиваю учителю.

Сзади подходит Кристи со своим бланком. Рэли вручает мне маленькую блестящую видеокамеру и маленький неопреновый чехол.

— Держи все время в чехле. Если не снимаешь — камера должна быть в чехле.

— Хорошо.

Кристи протягивает ему свой листок:

— Я хочу поснимать автостраду, посмотреть, что́ там есть живое, — говорит она чуть громче, чем можно было бы.

— Хорошая идея, Кристи.

Ну-ну, удиви всех отрядом Coccinellidae. Божьими коровками. Прямо дух захватывает.

Кристи тоже получает камеру в маленьком чехле, поворачивается, и я вижу, что она плакала. Она поднимает на меня глаза, только чтобы проверить, смотрю ли я на нее, и отворачивается. Ну и ладно.

Мы тащимся через класс на свои места. Камеры уже почти у всех, а мистер Рэли занят чем-то своим, и, похоже, больше никого ничего не интересует. Звенит звонок, и я иду на урок продвинутого английского.

Джейн и Макензи уже здесь, сидят в твиттере. По всему классу пищат и вибрируют мобильники, все посмеиваются и переглядываются через ряды.

Я опускаю глаза. Я знаю: это все в мой адрес. Всегда в мой адрес.

Я сажусь на свое обычное место у стены и жду, когда прозвенит звонок и им придется это прекратить.

— А вот и она. — Голос Джейн, наглый, самонадеянный и злой, как жало.

Я поднимаю глаза. Все смотрят на Кристи.

Кристи старается ни на кого не обращать внимания, но у нее не очень получается. Она подходит и садится рядом со мной.

— Они все уроды. По крайней мере в этом ты была совершенно права, — говорит она со слезами в голосе.

— О, мы снова общаемся? — Я упорно смотрю в окно.

— Ладно тебе, Лейла. Поговори со мной хотя бы до звонка. Мне надо как-то отвлечься.

Она говорит это с такой грустью, что я все-таки поворачиваюсь к ней:

— Из-за чего они тебя донимают?

Она нависает над столом, чтобы придвинуться ближе, и шепчет:

— Вчера вечером я запостила в твиттер свое стихотворение. Джейн поняла, о ком оно, и ретвитнула для него. И теперь все надо мной ржут. Эмерсон ничего не ответил, но это неважно. Уроды.

— Мне жаль, Кристи.

Мне слегка жаль. Я считаю, что она слегка получила по заслугам. И я очень рада, что в этот раз все смеются не надо мной.

Она все еще нависает над столом:

— Можно я зайду сегодня к тебе после школы? Мне правда нужно сбежать куда-нибудь. — Она такая грустная, что просто невыносимо.

На долю секунды мелькает мысль о моем секретном фургоне.

— Я серьезно не могу никого к себе приглашать, Кристи. Это не личное, вообще никого. Мы можем пойти в библиотеку. Или потусить в парке.

Она садится прямо и складывает руки на груди. Звенит звонок.

На улице я не нахожу Энди и иду домой одна.

Энди ждет меня дома.

— Они позвонили маме. И она ответила. Ты ошиблась.

Я плюхаюсь на диван, пнув банку от газировки.

— И?

— Ну, мама сказала, чтобы они отпустили меня домой. Медсестра кричала на нее.

Я могу дышать нормально, точно могу. Вдох. Выдох. Все хорошо.

— Что она кричала?

— Не знаю. Какие-то ученые слова.

— Ты шел домой пешком?

— Ага, — говорит он. У него все еще усталый голос.

Как будто были другие варианты. Как будто у нас есть машина.

— Мама была здесь?

— Нет.

Я заливаю нам кипятком по пачке лапши рамен и ставлю на плиту. Она не успевает завариться, как приходит мама:

— Надеюсь, теперь ты счастлива.

Я даже не оборачиваюсь.

— Ты знала, что медсестра будет мне звонить. Она меня разбудила. Разглагольствовала, несла какую-то чушь. Зачем ты отправила его в школу? Он мог выспаться. Мы оба могли.

— Я не знала, что сегодня у тебя будет плохой день. — Я выключаю огонь.

Минуту она молчит.

— Теперь у меня плохой день.

Как бы мне хотелось услышать в ее голосе грусть. Как бы хотелось услышать сожаление. Как бы хотелось заметить, что она чувствует хоть что-то кроме недовольства.

Кроме того, она прекрасно знает, что я не хотела сказать ей ничего неприятного. Но я не знаю, какие слова подобрать. Для многих вещей просто нет слов.

— Ну, сейчас выходные. Он пойдет в школу только через два дня. Все забудут об этом, — осторожно говорю я. Мне не хочется ее злить.

— Тем лучше. Больше никакого дерьма из его школы.

Она идет к дивану. И хотя она одна, а диван рассчитан на четверых, сесть некуда.

Я сливаю воду из ведра и набираю себе ванну. Сижу там с книгой и замечаю за унитазом паука. Изящный и необычный, плетет свою паутину. Отсюда не разглядеть, что это за паук, — он слишком маленький.

Я думаю о том, есть ли еще у кого-нибудь дома такое биологическое разнообразие. Мой дом — точно отдельная планета со своей биосферой, с разными экосистемами. Болота из мокрых газет с растущими на них экзотическими грибами. Изолированные от остального мира джунгли с зеленым изобилием жизни в мертвом холодильнике. Плодовые мушки и крошечные червяки, случайная мышь и этот паук, не так далеко от моего лица. Живет ли так кто-нибудь еще? Может, похоже жила доктор Джейн Гудолл, изучая своих шимпанзе?

Я размышляю о плюсах жизни в моей персональной чашке Петри, и тут гаснет свет.

Отлично.

Когда я вытаскиваю затычку и выхожу из ванной, прижимая к себе одежду, мамы нет, а Энди пытается зажечь свечу. Я помогаю ему и укладываю его спать. На улице даже не стемнело, но с меня на сегодня достаточно.

Я лежу, стараясь успокоиться, пока день не решает, что с него тоже достаточно.

Я помню тот день, когда мы сюда въехали.

Совсем недавно у нас в этом городе была настоящая квартира. После того, как шериф строительным степлером прикрепил лист с предупреждением к нашей входной двери, мы быстренько убрались с того места жительства.

Посреди ночи мама подошла к моей кровати и сказала, чтобы я собрала все самое необходимое и сложила в рюкзак. Для меня важнее всего были школьные принадлежности. Между учебниками и карандашами я впихнула кое-что из одежды. Тогда у меня пропала щетка для волос и почти все нижнее белье. С тех пор я часто думала о том, как бы в следующий раз сделать все правильно. Энди набил сумку плюшевыми зверями. За что на меня потом орали, хотя я понятия об этом не имела.

Казалось, мы шли по дороге несколько часов. Сначала двигались в сторону супермаркета, того, где можно взять непристегнутую тележку. Не дойдя до него пару кварталов, свернули и оказались в гостинице «Валенсия Инн».

Мне было двенадцать, когда мы поселились в «Валенсии», но я уже много слышала про эту ночлежку. Нас выселяли здесь из разных квартир три раза, но, по крайней мере, мы не жили в этой обшарпанной развалюхе. Хоть какое-то преимущество перед несколькими ребятами из нашей школы.

Но вот и мы оказались тут.

Мы прожили в «Валенсии» всего пару месяцев, и их хватило, чтобы завести вшей. Дважды. Энди побрили налысо, но мама сказала, что, если сделать то же самое с моими волосами, у нее будут проблемы.

Мои волосы и так проблема, ничего удивительного.

Они по-дурацки курчавятся, торчат в разные стороны и просто уродские, их невозможно привести в порядок. Ни у кого, ни у мамы, ни у Энди, нет таких волос, как у меня. Они как у кукол, которых я находила в корзинках магазинов секонд-хенд, — слиплись в комок, который невозможно расчесать. Прошло много времени с того дня в ванне с ножом, но легче не стало. И их не спрятать. Нам не разрешают в школе носить шапки, и я очень завидую девочкам в хиджабах.

И вот, когда у меня обнаружились вши, мама пришла из аптеки с бутылкой специального шампуня и частой металлической расческой и велела мне сидеть в ванне, пока я не вычешу всех гнид. Я плакала, пока вода в ванне не остыла, потом ополаскивала волосы уксусом, который дала мама. Кожу, поцарапанную металлической расческой, щипало, и мои подвывания отдавались от стен.

Через две недели меня отправили из школы домой. Снова. Из-за вшей. Головная вошь — Pediculus humanus capitis. Да, они живучие.

Не думаю, что, находясь в «Валенсии», было реально вывести вшей. Мама постоянно красила волосы и говорила, что это убьет живность. Несколько дней кончики ее ушей и лоб по линии роста волос оставались сиренево-красными, но мы никогда не замечали, чтобы она чесалась.

В день, когда мы съехали, полицейские обтянули оградительной лентой бóльшую часть парковки.

Я не знаю, как моя мама получила работу в управляющей компании. До этого она работала в закусочной, где подают бургеры. Я помню, как пряталась там с Энди в подсобке в дни, когда она не могла оплатить няню. Помню, как начала оставаться дома одна, когда маме запретили нас приводить. Дома было лучше, даже без маленьких коробочек с горячей картошкой фри. И наконец у нас появился свой дом, когда она стала работать здесь менеджером.

Поначалу у нас была новая мебель (ну, для нас новая) и кое-какая новая одежда. Были горячие ванны. Мама готовила ужин на кухне и спала в своей комнате.

А потом она сделала самое ужасное из всего, что я помню.

Она усадила нас в кухне и напекла блинчиков. Она была такая ухоженная, уложенные волосы, яркие глаза. Она и вправду иногда выглядела нормально, мне приходится себе об этом напоминать. Она стояла с другого края барной стойки. Я помню свое чувство, когда она смотрела на наши лица.

— Я знаю, что раньше дом у нас всегда превращался в помойку. Мне нужна ваша помощь, от вас обоих, потому что я должна много работать. Но если вы будете мне помогать, я обещаю: больше такого не будет. Хорошо, ребята? Я обещаю, что мы справимся. Мы можем сделать это место нашим настоящим домом, чего мне всегда хотелось. Хорошо?

— Хорошо, мамочка. — Энди уплетал блинчики за обе щеки.

Он верил всему, что она говорила. Поверил, когда она сказала, что больше не оставит нас на три дня одних и не поедет в Вегас. Поверил, когда она сказала, что мы больше не увидим того ее друга. Поверил ей в последний раз, когда она сказала, что в этом доме все будет по-другому.

Хотя… я не поверила ей, когда она сказала, что «Валенсия» — это временно. А ведь она не обманула. Так что все может быть… Наверное, я тоже могла бы снова поверить.

— Хорошо, мам.

И она улыбнулась, обнажив полный рот сломанных и гнилых зубов. И я поняла, что поверила зря.

Это случилось не в один миг. Не сразу от киношной мамы с блинчиками — к тому, что творится сейчас. Нет. Все разваливалось постепенно. Сломалась дверь, и мама сказала, что мы не можем позвать слесаря, пока на кухне не будет чисто. Но потом испортился холодильник, а с ним и кухня. Потом раковина в ванной, а дальше — мокрый ковер, газеты, плесень, вонь. Мелкие проблемы перерастали в большие, и вскоре никого уже не волновал беспорядок в гостиной.

Неделю мама была в норме, приносила домой еду, купленную навынос, курила одну за другой сигареты, сидя на диване, смотрела телевизор, смеялась. А потом исчезала. Или несколько дней не разговаривала и не двигалась. Или впадала в бешенство и орала на нас из-за домашнего разгрома.

Таким дом не становится случайно, нужна целая цепочка благоприятствующих событий. Как при формировании экосистемы. С этих слов я и начала свое видео.

Снимать непросто. В одной руке я держу фонарик, в другой — камеру. Даже с открытым окном и зажженными свечами тут слишком темно. Луч фонарика скользит по грибам в комоде Энди, их длинные тени похожи на великанов.

— Здесь мы можем увидеть представителя королевства грибов, класс и вид неизвестны. Вот шляпка, это ножка, это пластинки со спорами, а здесь, у основания, — вольва. — Я все это помню из таблицы, которую мы заполняли на уроке.

Поднимаю камеру и направляю ее на огромные разводы черной плесени:

— Перед нами хороший образец Stachybotrys, или черной плесени. В ряде случаев она связана с вредным, токсичным воздухом в помещении. Как и большинству видов плесени, ей необходимо много влаги. При прямом солнечном свете она не выживает.

Латинское название я нашла в «Википедии», хотя, наверное, произношу неправильно. Но мне все равно нравится запоминать латинские и греческие названия. Чувствую себя настоящим ученым. И все время повторяю их про себя. Кажется даже, будто я что-то понимаю и эти длинные слова, пока я их выговариваю, придают мне какую-то значимость.

Я снимаю разбегающихся тараканов и нахожу паука и нескольких жуков в окне, выходящем во двор:

— Periplaneta americana, обыкновенный американский таракан, и Rosalia funebris — жук-усач, которого можно узнать по полоскам на панцире. Оба из класса насекомых. А здесь нам посчастливилось увидеть Parasteatoda tepidariorum, обыкновенного домашнего паука, который питается всеми этими насекомыми и предотвращает чрезмерный рост их численности.

Я задерживаю дыхание на несколько минут и распахиваю дверцу холодильника, наведя фокус на шевелящуюся массу личинок и тучу мошек. Без комментариев. Все слишком запущено.

— Единственный примат в данном биоме в данный момент — это я. Homo sapiens, самое разумное двуногое.

Я снимаю на видео свои ноги, утопающие в сером газетном болоте, черная вода покрывает пальцы. Ставлю камеру на раковину и снимаю себя: как продуваю шланг, чтобы слить воду из ведра в ванну. Затем снова пристраиваю камеру на кухне, чтобы показать, как я ищу что поесть. Всеядный примат. Omnivorous primate. Восхитительные длинные слова, означающие, что мы едим все, что можем найти.

Видео получается на пять минут, и я уверена, что после редактирования оно станет еще короче. Наверное, такое нельзя сдавать. Но это моя экосистема. И мне нравится ее снимать. Эмоции — как в тот день, когда я взяла нож вместо расчески. Похоже на научную работу. Когда что-то доказываешь, действительно меняешь что-то. Я обладаю уникальным материалом, и только я способна описать его.

Я забираюсь в свое убежище и пересматриваю видео, пока не начинает разряжаться аккумулятор. Придется осуществить сегодня еще один проект.

Без электричества дома делать нечего. Я отправляю Энди в бассейн — в субботу туда приходят семьями, и будет не так заметно, что он один. Потом спускаюсь в прачечную и жду, когда пожилая женщина вытащит свое белье из сушилки.

За сушильными машинами, стоящими в ряд, под глубоким слоем пуха и пыли лежит удлинитель. Я просовываю руку и вытаскиваю его. Как можно быстрее делаю на конце петлю и забрасываю через перила балкона, где находится мое убежище. Промахиваюсь только один раз. Возвращаюсь наверх, через окно — и на свой островок. Включаю камеру в розетку удлинителя и оставляю заряжаться. Как только снова загорится зеленый огонек, можно немного посмотреть кино.

Надо выбрать для съемок другую экосистему. Эту надо удалить. Но я не могу. Не сейчас. Договорились? Договорились.

Когда у меня зазвонил телефон, хотелось, чтобы это был кто-то клевый. Например, Эмерсон Беркли, чтобы поговорить о книгах, как однажды в автобусе, когда мы ехали на экскурсию. Пусть даже Кристи, тоже неплохо. Вроде как скучаю по ней.

Но нет. Это мама Кристи, Бетти.

— Привет! Я собираюсь выпить где-нибудь кофе. Хочешь со мной?

Да, но лучше бы это был кто-нибудь другой. Нехорошо так отвечать человеку, который предлагает угостить дорогущим кофе.

— Конечно. А Кристи идет?

— Нет, она не разговаривает со мной. Минут через пятнадцать?

— Да, буду ждать снаружи.

Прячу камеру за телевизором и оставляю ее в розетке. Я одета практически во все то, что купила мне Бетти, так что с этим проблем нет. Нахожу туфли и спускаюсь.

Почти сразу подъезжает красивая белая машина, и мы рулим за кофе.

— Как твои дела? — На ее лице беспокойство.

— Отлично. Ленивая суббота, все уроки сделаны. Читаю. Прибираюсь в своей комнате.

Я чемпионка в категории «Вести себя как нормальный человек».

Когда у меня в руках оказывается огромный стакан кофе со взбитыми сливками, Бетти заводит разговор.

— В общем, вчера вечером мы с Кристи поругались.

— Мне жаль, — отвечаю я, потягивая свой напиток.

— Вообще-то мы поссорились из-за тебя. — Она заправляет идеальную светлую прядь за ухо и пожимает плечами.

— Из-за меня?

— Да. Кристи рассказывала мне о неприятности, которая с ней недавно произошла по вине каких-то нехороших девочек из вашей школы.

— О да, я их знаю. — Большой сладкий глоток.

— Кристи сказала, что они были с ней довольно грубы и она пыталась переключить их внимание на тебя, чтобы от нее отстали, — тихо говорит Бетти.

Я молчу. Она внимательно смотрит на меня:

— Но в итоге они совсем распалились и стали думать, как тебя разыграть и унизить. Она… она не слишком внимательна к людям, моя Крис. И все же в последний момент она встала на твою сторону. — Бетти смотрит на меня, как будто чего-то ждет. В ее глазах грусть и в то же время нетерпение. Вроде я должна ее простить. Понятия не имею, зачем ей это.

Крис давно надо было меня предать. Ее жизнь стала бы проще, будь у нее друзья покруче. А для меня ничего бы не изменилось. Что такого они могут со мной сделать? Я и так ничто.

— Мило с ее стороны.

Есть что-то бесполезнее слова «мило»?

Но Бетти этого и ждала. Она улыбается и пьет черный кофе из своей красивой фарфоровой чашки. Она, должно быть, постоянно сюда ходит.

— Я сказала ей, что она поступила правильно и что тем девочкам должно быть очень стыдно насмехаться над тобой из-за того, что у тебя нет дома.

У меня звенит в ушах:

— Что?

— Милая, ничего страшного. Ты не должна это так тщательно скрывать. — Она наклоняется и берет меня за руку.

У нее нежная кожа, идеальные ногти. От ее куртки при малейшем движении пахнет духами. А я даже не человек. Я внезапная деградация Homo sapiens.

Как мне отсюда выбраться без крика? В проходе толпятся стоящие в очереди за кофе. Она держит меня за руку.

— Я не… Как вы могли такое подумать?..

— Ну, это же очевидно. Ты так старательно пытаешься это скрыть от людей. Ты настоящий борец. Крис рассказывала мне про день пробников.

Это было в первый день занятий в средней школе. Учитель физкультуры рассказывал о том, как будет от нас вонять, и о том, как принимать душ. Нам выдали бесплатные наборы пробников от какой-то компании: бесплатный дезодорант, зубную щетку, а еще брошюру про перемены, которые происходят с нашим телом, и про то, что купить, чтобы все исправить.

Я обрадовалась новой зубной щетке — моя домашняя была уже старовата. Но у меня никогда раньше не было дезодоранта, только видела их по телевизору. Я не знала, когда ими начинают пользоваться; думала, может, это только для взрослых. Зря я сказала об этом Кристи.

То выражение ее лица я никогда больше не хотела бы увидеть.

Когда пробник закончился, я стала покупать такой дезодорант в магазине «Все за доллар».

— Она сказала, что никогда не была у тебя дома и что иногда у тебя такой вид, словно ты совсем не спала. Она говорит, что тебе приходится все время заботиться о братике.

Я больше не могу это пить. В моем желудке кишат змеи. Python regius — королевский питон. Dendroaspis polylepis — черная мамба. Agkistrodon piscivorus — водяной щитомордник.

— И когда я наконец все сопоставила, я поняла, в чем дело.

— Я не бездомная, — говорю я с такой интонацией, словно это нелепая идея.

Она тихо вздыхает:

— Только потому, что у тебя есть местечко в заброшенном здании, или в сарае, или что-то…

— Да нет же. Мы живем в квартире. Моя мама работает в управляющей компании.

Ее идеальные брови слегка приподнимаются:

— Ты не должна мне врать, дорогая. Я знаю, что тебе неловко. Но вам, ребята, нужна помощь.

Я смотрю мимо нее, на очередь, которая перекрывает выход.

— Кристи разозлилась, потому что я сказала, что мы должны что-то сделать. Она не хочет, чтобы я тебя смутила или добавила тебе проблем. Но, Лейла, дорогая, я должна поговорить с кем-нибудь. Позволь мне помочь вам.

— У нас есть квартира. В ней две спальни. Мы живем там уже больше года.

Она смотрит мне в глаза:

— Тогда пригласи меня к себе. В любом случае я бы хотела поговорить с твоей мамой.

— Я отведу вас к маме. — Это худшая идея из всех, что когда-нибудь приходили мне в голову.

— Отлично. — Бетти уже стоит, забросив большую бежевую сумку на плечо. — Давай это сделаем.

Я выкидываю почти полный стакан кофе в мусорный контейнер. Во рту вкус карамельной желчи. Интересно, трудно выпрыгнуть из машины на ходу?

Я прошу ее остановиться на парковке, где висит знак «Будущие жильцы», прямо рядом с офисом. Через большую раздвижную стеклянную дверь я вижу маму. Она положила ноги на стол, читает книжку в мягкой обложке и курит.

Бетти открывает дверь:

— Вы курите в офисе? Это разрешено?

Прекрасное начало.

Мама смотрит на нас поверх книги:

— Вы из полиции?

Бетти еще больше выпрямляется и подходит к столу, протягивая руку:

— Меня зовут Элизабет Сандерсон. Наши дочери ходят вместе в школу. Я надеялась поговорить с вами о Лейле.

На меня мама даже не смотрит.

— Хорошо. — Она убирает ноги со стола и откладывает свое чтиво. — О чем бы вы хотели поговорить? — Она складывает руки в замок и немного наклоняется вперед.

О боже. Начинается.

Бетти напугана. Я читаю это по ее глазам, как читаю книжки Энди. Это так просто и так очевидно, что никакие слова не нужны.

— Что ж, я… я даже не знаю, с чего начать. Лейла — одаренная девочка. Изучает углубленно все предметы. Я помню, она победила в конкурсе по орфографии два года назад.

— Знаю. Я там была, — говорит мама.

Нет, ее не было.

— Ну, я хотела сказать, посмотрите, в каком виде она ходит в школу. Ее волосы похожи на ужасное крысиное гнездо, одежда грязная. Вы знали, что она моется у меня дома? Я думала… думала, что она живет на улице.

Бетти оглядывается через плечо с виноватым видом, будто проверить, слышала я это или нет. Увидев мое лицо, она становится на пару сантиметров ниже.

Каждое ее слово протыкает меня иглой. Я знаю, как я выгляжу. Я не хочу здесь стоять, но и уйти не могу. Я должна знать, что ответит мама.

— Она не живет на улице. Она просто ленивая грязная девчонка. Она не младенец, чтобы я ее купала.

О, отлично. Получается, во всем виновата я.

Бетти делает глубокий вдох:

— Простите за мою прямолинейность. Я просто расстроена. Я хотела помочь ей — помочь вам, правда. Если вам некуда идти, в городе есть приюты, где никогда не откажут женщине с детьми.

Минуту мама сидит молча. Глаза у нее как у акулы.

— Вы ведь понимаете, что находитесь в офисе аренды жилья? Вы думаете, я заведую этим местом, но моим детям негде жить?

Бетти немного запинается:

— Я не знаю, что и думать.

Взгляд акулы никогда не дрогнет.

— А я думаю, вам следует заняться своими собственными делами, миссис Сандерсон.

Я вся горю, но меня трясет, как от озноба. Я хочу забраться в машину Бетти и никогда не возвращаться домой. Буду жить у нее в комнате для стирки и ни слова не скажу.

— Миссис Бейли…

— Это не моя фамилия. Это фамилия Лейлы. Не моя.

Сколько же раз я это слышала. Для нее очень важно, что у нас с Энди фамилия Бейли, а у нее — другая.

— Тогда Дарлин. Верно?

Мама ничего не отвечает.

— Мона Монро — моя подруга. Она дежурная медсестра в начальной школе Максфилда. Она сказала мне, что у вашего младшего сына, Эндрю, точно те же проблемы. А он еще маленький, и его можно искупать, почему вы этого не делаете? Почему он приходит в школу грязный и измученный? Почему он такой голодный, что раз в неделю его ловят за тем, что он ест из мусорного контейнера?

Вот черт. Я никогда не говорила ему, что так нельзя. Даже в голову не приходило. У малышей нет гордости.

— Я абсолютно уверена, ее уволят хотя бы за то, что она обсуждает это с вами. — Акулы не прекращают двигаться, даже во сне. Carcharodon carcharias — белая акула.

Бетти предпринимает последнюю попытку:

— Пожалуйста, Дарлин. Я пришла сюда не воевать с вами, и я не пытаюсь выставить вас плохой матерью. Вам явно нужна помощь.

— Мне ни черта от вас не нужно. Ни от вас, ни от Моны Монро. Убирайтесь из моего кабинета.

Бетти застывает, лицо под макияжем покрывается красными пятнами.

Она проходит совсем рядом со мной. Мама берет телефон и просит позвать начальника медсестры Монро. В мою сторону она не смотрит.

Я иду следом за Бетти. Через минуту она оборачивается:

— Почему бы тебе не переночевать сегодня у меня?

А что потом? Я же не могу остаться навсегда. Я слишком большая, чтобы влезть в корзинку и оставить себя на пороге чьего-нибудь дома. Даже такой милый человек, как Бетти, не может забрать меня к себе, как котенка, которого нашли в коробке. И даже если бы она сказала, что может, нас ведь двое.

— Я должна остаться дома, Бетти. Нужно присмотреть за Энди.

Кажется, она вот-вот заплачет.

— Покажи мне, где ты живешь.

Меня все еще бросает то в жар, то в холод. Какая уже разница. По крайней мере, я могу доказать, что я не бездомная:

— Ладно.

Мы идем через двор, мимо квартиры № 80 с выбитой полицейскими на прошлой неделе дверью. Мимо № 121, где я нашла в шкафу свою видеодвойку. Мимо № 60, которая внутри почти вся выгорела.

Но квартира № 61, на втором этаже, над прачечной, расположена в стороне от всех.

— Вот здесь, наверху.

— Покажи мне, — говорит она. Поднимается за мной по лестнице, стуча каблуками по камням, залитым в бетон.

— Вот, — показываю я через плечо на закрытую дверь.

— Могу я войти?

— Вообще-то нет, — говорю я.

Просто забери меня отсюда. Я сменю имя.

— Почему?

— Дверь сломана, — объясняю я.

Я разворачиваюсь, забираюсь на поломанный внешний блок кондиционера и просовываю пальцы в щель между оконной рамой и створкой. Толкаю вверх, открываю окно и пролезаю внутрь. Стою, раздвигая жалюзи руками, и смотрю на Бетти сверху.

Я вижу, когда до нее доносится запах. Она прикрывает рот рукой и выглядит еще больше испуганной, чем раньше.

— Ох, Лейла. Я понятия не имела. Почему там так темно?

— Свет тоже не работает. — Я больше не могу на нее смотреть. — Мне надо идти.

Она пытается дотянуться до моей руки. Я отступаю назад.

— Лейла, я помогу вам отсюда выбраться. Тебе и твоему младшему брату. Это ненормально.

Я уже слышала такие обещания. Соцработники — всегда приятные, хорошо одетые леди с очень обеспокоенным выражением лица, и они действительно уверены, что смогут что-то изменить, сделать с происходящей катастрофой, а эта катастрофа — моя жизнь. А потом среди ночи мы уезжаем, и все начинается заново.

— Ладно. — Я собираюсь закрыть окно.

Она подставляет руку:

— Нет, правда. Очень скоро все разрешится. — Теперь она и в самом деле плачет.

— Ладно.

Я отталкиваю ее руку от щели. Я бы отрубила ей руку, если бы это означало, что я закрою окно и все закончится.

Я слышу стук ее каблуков — она спускается по лестнице. Проскальзываю в свой тайник и вижу, что камера полностью зарядилась. Я остаюсь здесь, пока не высыхают слезы и я не начинаю нормально, по-человечески дышать.

Приходит Энди и зовет меня из темноты. Я молчу.

Я не могу никому показать свое видео. Это стало ясно, когда я увидела сегодня акульи глаза матери. Не знаю, как она может сделать нашу жизнь еще ужаснее, но у нее всегда получается. Она всегда побеждает в спорах с деловыми леди, всегда угрожает, что заставит уволить школьную медсестру. Она и от Бетти избавится. Не знаю как, но она избавится. Я не настоящий ученый. Я ничего не докажу. Я все еще ребенок в ванне с ножом. И мои опыты никогда не удаются.

Я иду в этот идиотский парк. Снимаю идиотских пчел в идиотской жимолости. Нахожу идиотские обыкновенные грибы и идиотскую белую плесень. Снимаю идиотских белок и идиотских птиц. Otospermophilus beecheyi — калифорнийский суслик и Passer domesticus — домашний воробей. То, что может найти кто угодно. Комментирую всю эту идиотскую чушь. Готово.

Надо тащиться в идиотскую школу и садиться за их идиотский компьютер, чтобы отредактировать мое идиотское видео. Я смогу сделать это только завтра.

А пока что делать нечего и идти, кроме как домой, некуда.

Дома никого.

Я и раньше пыталась убираться. Лучше всего, когда никого нет. Если мама говорит мне хоть слово на эту тему, я тут же все бросаю. От Энди никакой помощи. Но после вчерашнего, боюсь, будут неприятности. Поэтому я берусь за то, с чем раньше удавалось справляться.

Посудомойка кишит букашками, и загруженная туда в последний раз посуда все еще грязная.

Все, что налипло на тарелки, присохло. Я освобождаю раковину и кипячу несколько кастрюль воды, чтобы вымыть посуду.

Мытье посуды занимает два часа, но у нас хотя бы есть мыло. Затем я избавляюсь от коробок «Гамбургер хелпер». Я не могу больше на них смотреть. Картон на дне весь изгрызен, и, когда я пытаюсь поднять коробку, повсюду рассыпаются макароны.

Вскоре я слышу, как в ванной льется из переполненного ведра вода, и бегу, ругаясь на чем свет стоит, ее откачивать.

Кухню нельзя назвать чистой. Мне не оттереть липкую стойку и не вымыть полы. На стенах все еще плесень, а холодильник — все еще биологически опасный объект. Но все равно лучше, чем было. Я открываю окно, чтобы проветрить.

После этого начинаю подбирать с пола мокрые газеты. Они превратились в легко распадающуюся слоистую массу, похожую на размокший хлеб. Из-под них несет тухлыми яйцами и плесенью. Просто невыносимо. Забиваю газетами мусорный мешок и понимаю, что мне его не поднять. Выталкиваю из окна, мешок громко шлепается на стоянку под нашими окнами, недалеко от помойки. Уберу его позже.

Я раскладываю свежие газеты и собираю самый крупный мусор в гостиной. Нахожу еще грибы, выросшие в углу на старых плавках Энди. Выкидываю пакет, в котором были покупки из торгового центра, замираю на секунду, но тут же запрещаю себе об этом думать.

Сейчас все выглядит гораздо лучше, чем в последние месяцы. Не настолько лучше, конечно, чтобы мама допустила слесаря починить раковину. Или дверь. Впрочем, я уже не уверена, что теперь это возможно. Нижняя часть деревянного косяка заметно деформировалась из-за постоянной сырости.

Вряд ли эта дверь когда-нибудь откроется.

Может, я прибралась достаточно, чтобы мама заметила, хотя ничего доброго она мне все равно не скажет. И уж точно недостаточно, чтобы избежать проблем, если Бетти вернется с помощью.

Недостаточно, чтобы позволить кому-нибудь прийти. Все равно. Я нахожу банку с супом, срок годности которого истек совсем недавно. Не вскрытую. Отставляю ее, чтобы покормить Энди вечером.

Мама с Энди приходят домой, я ни о чем не спрашиваю. И она ничего не говорит. Все по-прежнему.

У меня вибрирует телефон. Пишет Кристи.

Я сижу, уставившись в телефон. Нет такой планеты, где Кристи имеет право меня о чем-то просить.

Я прошу Энди дать мне его рюкзак. Он хнычет из-за каждого домашнего задания, но мы все делаем. Он читает вслух по своему учебнику, а я поправляю, когда он путается в трудных словах.

— Склизкий — это язык, на котором говорят слизняки? — спрашивает Энди. Он ужасно шепелявит.

— Нет, это значит скользкий. Как слизняк.

— Похоже на какой-то язык.

Наука о языках отряда Pulmonata — легочных моллюсков. Забавно, но я не смеюсь.

— Похоже, давай дальше.

И мы продолжаем.

Рэли выделяет нам пол-урока для работы над проектами. Я вытаскиваю карту памяти, и Кристи вставляет ее в свой макбук. Она копирует и просматривает файлы.

— Что там на первых кадрах? На иконках все темное. — Она вглядывается в экран.

— Это не то, нечаянно. Удали и просто бери из второй папки.

Она открывает кадры с парком и кривит свои розовые губки:

— Здесь вроде порядок. Хотя… ни одного растения в фокусе. Не нужно было так близко подходить.

— Да я же в первый раз! — Я нависаю над ней, пытаясь разглядеть, что она там делает.

— Ты не виновата. Мы можем переснять сегодня по дороге домой. Хочешь зайти ко мне?

— Я не могу.

Она производит какие-то манипуляции и одновременно продолжает говорить:

— Мама предупредила, что ты можешь странно отреагировать. Но все равно просила пригласить тебя. Она готовит твой любимый ужин.

— Любимый ужин?

— Она спросила, что ты любишь, и я сказала — жареную курицу. Прости, Лейла. Я не знала, что ответить, и брякнула наугад. Ты все равно должна прийти. Она в последнее время просто помешана на тебе.

Это ревность? Я бы, наверное, ревновала.

— Ладно, переснимем по дороге.

Когда Кристи вытаскивает карту памяти, я точно знаю, что у себя она удалила кадры с моим домом.

На минуту задумываюсь, осталась ли эта запись на карте.

Кристи показывает мне, как добиться детального изображения цветка крупным планом. Она обещает перед ужином продемонстрировать, что умеет делать программа редактирования на ее компьютере.

Мы работаем за кухонным столом, когда приходит ее мама:

— Привет, девочки. Как прошел день?

— Отлично, — отвечаем мы одновременно.

— Что-нибудь хорошее сегодня было? — Бетти делает вид, что спрашивает нас обеих, но смотрит только на меня.

— Мы закончили съемки для нашего проекта.

— Здорово. А еще?

Я смотрю на Кристи. Она пожимает плечами:

— Вроде нет, а что?

На лицо Бетти падает тень разочарования:

— Сегодня никто не приходил, не разговаривал с вами?

— А кто мог прийти? — Я внимательно смотрю на нее.

— Да нет, никто… Просто… хотела услышать что-нибудь новенькое. Я буду готовить ужин.

Мы освобождаем стол и поднимаемся в комнату Кристи. Она снова корпит над стихами.

— А вот это как тебе?

Она принимает свою особую поэтическую позу и декламирует своим особым поэтическим голосом:

— Это о той фигне с твиттером?

Она опускает руки:

— Да, это о той фигне с твиттером. Слушай!

— Ладно, ладно.

— О боже.

— Что? — Она встревоженно смотрит на меня.

— Я… я никогда не замечала, что эти две буквы расположены рядом[3].

Кристи улыбается:

— Подожди, хочу тебе кое-что показать.

Она вытаскивает из своего рюкзака блокнот и листает не меньше минуты.

— Смотри.

На одной из страниц короткий черно-белый комикс. Главный герой — Эмерсон Беркли. Он со скучающим видом плывет на лодке по реке Стикс следом за Смертью. На повороте Эмерсон поднимает глаза и обращается к Смерти: «Вам не кажется, что тут чересчур светло?»

Я хохочу во весь голос.

Кристи улыбается:

— Ты была права. Ему действительно очень нравятся мои рисунки. И Шон… он мне не папа, но он просто замечательно ко мне относился, даже когда мама вела себя безумно странно.

Я тоже ей улыбаюсь:

— Очень здорово! Твитни это, чтобы увидел Эмерсон.

— О, ни за что. Макензи и эта стерва Джейн тогда будут трепаться об этом вечно. Как только подумаю, что я их заблокировала, они все равно откуда-то вылезают.

— Слушай, ты мне напомнила кое о чем. Это правда, что они хотели меня как-то разыграть?

Кристи медленно откладывает свой блокнот:

— Как ты узнала?

— Просто слухи, — соврала я. — А ты откуда знаешь?

Она поднимает с пола ноутбук:

— Ты должна зарегистрироваться в твиттере, серьезно. Знаю, ты не можешь зайти туда со своего телефона, но ведь можно писать туда с компьютера. Там говорят о тебе. Часто говорят.

— Да могу я зайти с телефона, если есть вайфай, — бормочу я.

Я проверяю, не подключилась ли к ее домашней сети. Не подключилась. Кристи дает мне пароль.

Через пятнадцать минут у меня уже есть новый аккаунт с фото, которое Кристи сделала на свой айфон.

— Аккаунт Джейн — @angelface787, Макензи — @macktheknife, Райана Одэбона — @ryguyshyguy. — Кристи быстро кликает по ним, чтобы я могла следить за их обновлениями, затем листает старые записи, чтобы найти про розыгрыш.

— Вот. На прошлой неделе. Боже, Макензи постит столько картинок.

Я отделилась от своего тела. Как будто парю в полутора метрах над собой, а там, где прежде было мое тело, лишь огонь.

— Я сказала им, чтобы они от тебя отстали, — очень тихо говорит Кристи. — Не знаю, провернули они это в инстаграме или нет. Я не видела, и никто больше об этом не говорил.

— Что такое «ПЧМЭЗ»?

— «Похоже, что меня это заботит?». Аббревиатура.

Это акроним. Я открываю свой аккаунт и пишу первый твит.

Почему-то этот разговор, о котором я не знала раньше, отвратительней всех, хуже, чем когда мне скалились в лицо, показывая свои идеальные зубы. Я отписываюсь от их обновлений, но создаю для них группу #тихушники.

В школу я завтра не пойду.

Сегодня я должна быть в школе — сегодня моя очередь дежурить на кухне.

Я выкладываю замороженные хашбрауны на большой серебристый противень и ставлю в духовку. Когда эти картофельные оладьи пора вытаскивать, поспешно съедаю один и обжигаю нёбо. Такова жизнь.

Кристи вернула мне камеру, и я подумала, не поснимать ли про наш завтрак. Была бы у меня камера в тот день, когда одна девочка потеряла сознание. Но кто знает, что принесет день сегодняшний?

Я не на раздаче, а значит, как только все готово, можно стянуть с себя полиэтиленовый фартук и шапочку для волос. Я стою в глубине кухни, возле духовок, один за другим уплетая ломтики теплой ветчины. У меня целых два пакета апельсинового сока, и, похоже, день удался.

На втором уроке я сажусь на свое обычное место. Сижу и не шевелюсь, жду, пока не слышу совершенно отчетливо, как Джейн фотографирует мою спину.

Я оборачиваюсь:

— Какого черта ты делаешь?

Она округляет глаза:

— Ничего я не делаю.

— Джейн, зачем ты меня фотографируешь? — Я повышаю голос до истерических ноток. — Зачем, Джейн? Зачем ты это делаешь? Что за дичь! Зачем?

На ее лице появляется беспокойство, когда к нам подходит мисс Валенти, высокая, в черном костюме и, как всегда, строгая.

— Что здесь происходит? Джейн? Ты фотографируешь Лейлу без ее разрешения?

Джейн щурится и бросает на меня убийственный взгляд:

— Нет. Она врет, она просто придурочная.

Я еле сдерживаю смех, пытаясь превратить его в истерику:

— Это правда! Правда! Она меня фотографировала! Она все время это делает! Проверьте ее телефон, мисс Валенти. И увидите. Она постоянно меня гнобит. Иногда… иногда мне хочется просто сдохнуть…

В конце фразы у меня срывается голос, потому что я лопаюсь от смеха. Я ложусь на парту и кладу голову на руки, стараясь, чтобы звуки, которые я издаю, походили на рыдания. Несколько лет назад, в четвертом классе, это и были бы рыдания. С тех пор я многому научилась.

— Покажи свой телефон, Джейн. — Валенти протягивает руку, ладонью кверху.

— Вы не имеете права брать мой телефон. Это моя собственность.

Валенти вздыхает, и ее тонкие губы становятся еще тоньше.

— Здесь ты права. Тогда, может быть, ты откроешь свои фотографии и покажешь мне последнюю?

Минуту они молча смотрят друг на друга. Валенти понижает голос:

— Джейн, тебя уже много раз предупреждали. Тебе придется подойти ко мне после урока для разговора.

Джейн вытягивает руку с телефоном и показывает Валенти экран. Мне не видно, что там.

— Удали. И если я снова поймаю тебя за таким занятием, мало не покажется.

Мисс Валенти уходит, и я сажусь прямо.

Джейн шипит мне в ухо:

— Неважно. У меня их еще много.

Конечно, много. И, конечно, это неважно. Однако мне все равно кажется, что день удался.

Все идет еще лучше некуда, когда я за обедом рассказываю Кристи о том, что произошло. Бенто-ланч Кристи сегодня проще: в основном фрукты и овощи. Видимо, они стали лучше ладить с мамой.

Я доедаю половину своей пластмассовой на вкус сырной пиццы и смотрю, как Кристи листает последние утренние твиты Джейн, — и тут день катится ко всем чертям.

— Так, на втором уроке она написала: «Стукачкам кое-что зашивают, ха-ха». А примерно через час…

— Лейла!

Я так резко вдыхаю, что кусок пиццы пытается влететь не в то горло. Я выкашливаю его на тарелку, глаза слезятся. Ничего не выйдет.

— Лейла!

Я встаю и медленно поворачиваюсь, как в кошмарном сне. Это мама. На ней легинсы, которые просвечивают на заду, и безумно мятая рубашка. У нее широко раскрытые дикие глаза, и она идет прямо ко мне.

Чем мне себя убить? Здесь даже ножи пластиковые.

— Лейла! Ты надела мои джинсы?

— Что?

Она хватает меня, и у меня такой шок, что я даже не могу пошевелиться. Я стою как манекен, а она хлопает по моим карманам:

— Это мои джинсы? Ты надела утром мои джинсы?

Я молчу. Она хватает меня за плечи и встряхивает.

— Нет. Это мои.

На секунду она опускает взгляд, будто меня не слышит. В столовой — полная тишина. Мне слышен каждый хрип в ее горле, когда она дышит, и я знаю, что она проснулась из-за кашля и рванула сюда, так и не откашлявшись до конца. От нее несет табачным перегаром, мочой и духами, которыми она пытается перебить запах. Я отступаю на шаг, чтобы сбросить с себя ее руки, и приземляюсь на скамейку.

Они все на меня смотрят. Ладно, не все. Но такое ощущение, что все, хотя многие уставились в свои телефоны или друг на друга. Слишком много людей смотрит на меня. Невероятно, почему они пялятся не на нее. Наверное, просто боятся. Может, это над ней сейчас смеются те, кто смеется. Может, они смеются от облегчения, что все происходит не с ними. Это на нее надо пялиться, но они знают меня. Думают, что знают.

Я снова смотрю на маму, а она только вскользь смотрит на меня. Будто боится встретиться со мной взглядом. Мне всегда кажется, что она разговаривает с моей грудной клеткой или с плечом. Будто, если мы взглянем друг другу в глаза, произойдет что-то ужасное.

Но что-то ужасное уже происходит. Прямо сейчас.

Она открывает рот, и я вижу, что она опять положила туалетную бумагу на нижние зубы. Она начала это делать год назад. Я не могу понять зачем: то ли из-за зубной боли, то ли так пытается прикрыть свои черные испорченные зубы, а может, и ее уже достал запах.

Этим никого не обмануть. Любой идиот отличит туалетную бумагу от зубов. Иногда она кричит, и влажный рыхлый белый комок выскакивает изо рта и прилипает к губе. Она просто запихивает его назад.

Так и сейчас. Она с испуганным видом облизывает потрескавшиеся губы.

Но, наверное, я единственная, кто это замечает, потому что нахожусь к ней ближе всех. И чувствую запах. Дурной запах изо рта по-научному называется халитоз. Однако это знание мне не помогает.

— В кармане тех джинсов четыреста долларов. Это ты взяла деньги? Или твой брат?

О боже, только не иди в школу к Энди.

— Нет, мам. Никто не трогал твои джинсы. И твои деньги. Ты должна уйти. Прямо сейчас. Ты можешь уйти прямо сейчас? Пожалуйста. — Я стараюсь говорить тихо, но выходит плохо.

Она опять смотрит на мои карманы, и, клянусь богом, если она еще раз дотронется до меня, я буду кричать и, возможно, никогда не замолчу.

Она уходит, не произнеся ни слова, просто выходит из столовой, словно и не уничтожила мой короткий миг покоя, мой единственный хороший день.

Со всех сторон вдруг раздается треньканье телефонов. Телефон Кристи пищит рядом со мной. Мы вместе сползаем вниз и пытаемся исчезнуть.

— Что они говорят?

Кристи молча протягивает мне свой телефон.

Я никогда не знаю, какой день будет последним. В общем-то, мне никогда и не надо было ни с кем прощаться, да и кто бы мне дал такую возможность.

Я помню время, когда мы еще не жили в Калифорнии. Энди слишком маленький, чтобы помнить об этом; он был совсем ребенком, когда ушел папа. Уже разговаривал, но все еще был в памперсах. Абсолютно бесполезное существо.

Я почти не помню последний школьный день в Миссури, ведь я еще не знала, что он последний. Назавтра начинались зимние каникулы. Помню, мы выреза́ли и развешивали на окнах белые снежинки, а на улице громоздились настоящие сугробы. Помню, как в автобусе по дороге домой все дети рассказывали, что поедут навещать своих бабушек и двоюродных братьев-сестер или свалят куда-нибудь, где потеплее.

Мы тоже собирались свалить. Но тогда я об этом еще не знала.

Я не помню, как ушел папа, потому что поначалу ничего не изменилось. Он служил в армии, и его никогда не было дома. А потом он вообще перестал появляться. Наверное, разница есть, но поначалу я не очень понимала, в чем она заключается.

Было важно только то, что раньше мы получали от него деньги, а потом перестали получать. Я слышала, как мама постоянно кричит из-за этого по телефону. Я обрадовалась, когда нам отключили телефон. А вот когда отключили электричество, я уже не так обрадовалась.

Мама перестала выходить из дома. Темные окна обрастали льдом, и Энди все время был в куртке. В гости к нам никто не заходил. Рождество как пришло, так и ушло, я даже не стала ни о чем спрашивать. Мама перестала разговаривать.

Видимо, перекрывать газ людям там, где идет снег, запрещено. Мы совершенно точно не оплачивали никакие счета, но газ нам не отключали. А это значило, что водонагреватель и плита работали.

Долгое время мы питались консервами. Я помню, вначале была кукуруза и суп, потом тыква или свекла, или соус для спагетти, который мы просто ели из банки ложками. Энди как-то порезался консервным ножом и долго плакал. Я забинтовала ему пальцы и надела поверх повязки носок. Мама даже не взглянула. Она ни на кого и ни на что не смотрела.

Я спала с Энди в его кроватке, завернувшись во все одеяла и полотенца, какие только были в доме. Но мы все равно мерзли. Мне снятся кошмары, что мы все еще там; так темно, что мне не видно ни его, ни своих рук, и так холодно, что приходится укрываться с головой.

Однажды ночью мы замерзли так, что я думала, мы умрем. Не знаю, могли ли мы и вправду тогда погибнуть. Окно в комнате Энди дребезжало, сквозь щели свистел ветер и проникал холодный воздух. Я не знала, что делать, мы видели пар, который шел у нас изо рта. Когда у меня онемели руки и ноги, я выбралась из кровати и прихватила Энди. Мы пошли в ванную.

В то время у нас не было даже свечей. Мы нащупали пробку и кран. Открыли воду и подождали, пока нагреется. Потом залезли в ванну и перестали дрожать. Я взяла бутылку с шампунем, но она промерзла и была твердой, как камень. Мы уснули в воде и просыпались, только когда с волос падали холодные капли или надо было добавить горячей воды.

Решив, что скоро рассветет, я вылезла из ванны и завернулась в одеяло. Я подумала: как мама может спать в этом холоде совсем одна? На диване никого не было, но по отблескам света я сразу поняла, где она.

Духовка на кухне горела вовсю. Я даже видела язычки пламени, пробивающиеся через отверстия ее дна. Мама лежала на трех составленных вместе стульях, завернувшись в одеяла, и храпела.

В тот момент у меня не нашлось слов, но именно тогда я поняла, что мы для нее враги. Мы ей не просто не нравились, это было и так ясно. Она открыто нас ненавидела и, возможно, надеялась, что однажды холодной ночью мы просто заснем и больше не проснемся.

Я одела Энди и закутала нас обоих в одеяла. Тихо привела его на кухню и уложила на полу перед ревущей духовкой. Легла рядом, обняла его, и мы уснули. Уже много недель нам не было так тепло.

И однажды мы провели в том доме последнюю ночь. Я не помню ее. Мы переехали сюда, и здесь никогда не бывает так холодно, чтобы повторился тот кошмар.

Вчерашний день в школе вполне мог оказаться последним, но запомню я его навсегда.

Я все еще не могу поверить, что она пришла в мою школу.

Впервые за много лет она назвала меня по имени.

И впервые дотронулась до меня — впервые с тех пор, как мы переехали в Калифорнию. В этом я абсолютно уверена.

Сегодня Энди в школе, а я нет. После вчерашнего я просто не могу туда идти. Мама дома так и не появлялась. Я в своем тайном убежище, смотрю старую комедию «Тетушка Мейм» и жду, когда Кристи сообщит, что отредактировала наш проект.

Камера все еще у меня. Я с удовольствием осознаю́: если увижу что-нибудь классное — смогу заснять. И, может, выложить в твиттере. Может, даже отвлечь народ от моих фото в инстаграме — если они там есть. Я не особо этому верю. У Джейн Чейз не так уж много времени, чтобы тратить его на подобные приколы. Это даже не смешно.

Во второй половине дня я слышу, как Энди влезает домой через окно, и уже хочу перебраться в комнату, чтобы его встретить, но вдруг слышу что-то еще. Такой же звук, будто карабкается Энди, но вроде и не совсем такой. Дольше. Больше возни. А потом снова.

— Это твой дом, Эндрю?

У меня стынет кровь в жилах. Какая-то взрослая незнакомая женщина в доме. Я выключаю телик.

— Да, мой. — Он ничего не понимает.

— А где сейчас твоя мама? — Взрослый мужчина, еще один незнакомец.

— Она на работе.

У меня в голове миллион мыслей. Похитители, педофилы, люди, которые продают детей. Они могут быть кем угодно.

Да нет же. Я понимаю, кто они. Просто не могу смириться.

— Где твоя сестра? Где Лейла? — снова спрашивает женщина.

Энди неуверенно отвечает:

— Я думал, она в школе, но я ее не видел.

Мужчина подтверждает:

— Мы ходили сначала к ней в школу, чтобы поговорить. Ее там не было.

— Ой, простите.

— Ничего страшного, Энди. Ты можешь показать мне кухню?

Они идут в другой конец квартиры, голоса становятся глуше. Я слышу, как они разговаривают, но не разбираю слова. И вновь начинаю слышать отчетливо, когда они заходят в гостиную.

— Здесь спит мамочка, — совсем по-детски говорит Энди.

— Твоя мама спит на диване?

— Угу. Она больше не любит свою комнату.

— Покажешь мне ее комнату? — Голос у женщины как у воспитательницы детского сада.

Теперь они в спальне, совсем рядом со мной. Мое убежище прямо под окном.

Я слышу, как женщина начинает задыхаться, когда они заходят.

— Что здесь произошло?

— Раньше мамочка спала на водяном матрасе, но он испортился.

Они замолкают ненадолго, затем кто-то совсем тихо говорит:

— Из-за протечки… сгнили… коробки.

И снова женщина, громко, с той же интонацией воспитателя:

— Энди, покажешь мне ванную?

Он устраивает им экскурсию. Я слышу, как они спрашивают, где простыни для его кровати или для моей. Слышу, как спрашивают, кто готовит ему ужин и где он хранит одежду.

Энди так честно и терпеливо отвечает, так старается, будто хочет получить пятерку. Очень старается. Я царапаю джинсы ногтями, но не осознаю этого, пока не замечаю скребущий звук. Мне хочется закрыть рот Энди рукой или чтобы он услышал, как я мысленно прошу его замолчать.

Это не похитители. Они не обидят его. Они из органов опеки и пришли его забрать. Люди с папками. Я обхватила себя руками. Если я выйду, они заберут нас обоих. Но если они заберут только его, я больше никогда его не увижу. Я видела, как забирали детей у наших соседей.

Женщина обращается к Энди очень ласково, словно боится его напугать:

— Эндрю, мы хотим тебя кое-куда отвезти. Там безопасно и хорошо. И там тебя накормят ужином. Поедешь с нами?

Энди молчит.

— Эндрю, пожалуйста, поедем с нами? В безопасное место?

Он плачет. Я слышу его всхлипы и глупый детский голосок:

— Я хочу к мамочке. Мы должны сходить к ней на работу, это недалеко! Я могу туда дойти!

— Мы… мы поговорим с твоей мамой. Мистер Эванс пойдет и поговорит с ней. Но я хочу, чтобы сейчас ты пошел со мной.

— Я хочу к мамочке! Я хочу к Лейле. — Он больше не разговаривает с ними, а только громко зовет меня. — Лейла! Лейла!

Я упираюсь обеими руками в картонные стенки. Конечно же, он знает, что я здесь. Он зовет меня, потому что знает, что я его слышу. Боже, боже.

— Лейла! Не дай им меня забрать! Лейла! Меня забирают!

— Ты можешь открыть эту дверь, Джулиус?

— Пытаюсь. Она вообще ни с места.

— Господи. Ладно, вылезай в окно, а я передам его тебе.

— Ох, ладно. Подержи хотя бы мой пиджак.

Я слышу, как они воюют с окном и с Энди. Энди кричит и плачет, и, судя по звукам, изо всех сил сопротивляется, когда его вытаскивают через окно.

— Лейла! Лейла! Не дай им меня забрать! Лейла!

Они спускаются по лестнице и уводят его все дальше и дальше, его крики стихают.

Я не могу думать. Знаю, что, как только его здесь не станет, все будет кончено. Но я не могу думать, не могу думать, не могу думать о том, что моего брата забрали.

Они вернутся за мной.

Они уже были в моей школе. Они хотят поговорить с мамой. Хотят меня найти.

Двое суток я не слышу в доме ни звука.

Я в ужасе просыпаюсь от громких ударов и рывков входной двери. Ее взламывают и открывают.

Пару раз я выбиралась из своего убежища, но рада, что сегодня осталась здесь. Судя по звукам, разнеся дверь, в дом заходят пять или шесть человек.

Я зарядила телефон вчера вечером, а камеру — вчера днем. В ночь после того, как забрали Энди, я собрала рюкзак. Я готова.

Надо было уйти до рассвета. А теперь я не знаю, сколько эти люди здесь пробудут.

Я выползаю из своего картонного домика и осторожно заглядываю в мамину комнату. Они притащили и поставили на пол большие лампы, провода тянутся к дверям. Когда я понимаю, что, скорее всего, они подключились к тем же розеткам, что и я, сердце на мгновение чуть не выпрыгивает из груди. Они могут увидеть в прачечной мой провод и проследить, куда он ведет. Они могут найти меня.

Кто-то заходит в мамину спальню, и я снова сползаю вниз. Секунду не могу понять, что это было. Даже на человека не похоже.

Когда я набираюсь смелости и снова заглядываю внутрь, комната залита ослепительным светом и теперь здесь двое.

Два больших человека. Да нет, не такие уж они большие. На них просто большие защитные костюмы с респираторами. Я слышу, как они разговаривают. На испанском и на английском.

— Так это заброшка или что?

— Да, жилец свинтил отсюда, и квартира пустовала бог знает сколько. Владелец увидел это, только когда с ним связались копы.

— Боже, ну и дыра.

— Да уж.

Они надевают большие перчатки и начинают разбирать мебель. Хлам на полу разгребают лопатой и какой-то штуковиной, похожей на грабли.

Я снимаю все это на видео.

Когда они выходят из комнаты, я решаю, что пора.

Я всего два раза в жизни перелезала через эти перила и спускалась по внешней стене дома. Оба раза я дрожала как осиновый лист и еле справилась. Сейчас у меня тяжелый рюкзак и мне безумно страшно.

Перебрасываю через перила одну ногу и минуту так сижу. Глупо, меня может увидеть кто угодно, но я просто не могу себя заставить это сделать.

Сегодня — мой последний день здесь. Теперь я это знаю.

Перебрасываю вторую ногу и пытаюсь нащупать ею перекладину под балконом. Почувствовав надежную опору, перемещаю руки, хватаюсь за нижнюю часть перил. Все, перекладина больше не нужна. Ноги висят в воздухе.

Теперь самое трудное. Прыгать совсем не высоко. Уверена, не выше моего роста.

Но в те разы я хлопалась как мешок с мусором.

Наверху в комнате снова слышны голоса.

Разжимаю пальцы.

Наверное, если бы я занималась спортом, то умела бы правильно приземляться. Я бы спрыгнула согнувшись, а не свалилась как мешок. Но у меня никогда не получалось. Колени расходятся в стороны, и я шлепаюсь на задницу. Руки поцарапаны, больно щиколоткам.

Надо срочно вставать. И идти как ни в чем не бывало. Я не из этого дома. Я из ниоткуда.

Но я знаю, куда я иду.

Когда-то давно Кристи показывала мне, как по ночам выбирается из своей комнаты. Таким же образом можно залезть внутрь. В карниз ее окна упирается деревянная решетка, по которой вьются маленькие розочки. Окно она никогда не закрывает.

Не видно ни черного мерседеса, ни белого внедорожника. Значит, дома никого. Когда я оказываюсь на полу розовой спальни Кристи, вокруг полная тишина.

Я забрасываю всю свою одежду, даже ту, что на мне, в стиральную машину. Нахожу в сушилке халат, надеваю.

На кухне завариваю себе чай и разогреваю остатки еды, которые нахожу в холодильнике. Сижу с чашкой за их столом, в их тишине и краду их жизнь.

Это ничего, им совсем не будет жалко.

Им не будет жалко этих двадцати минут тишины и спокойствия. Здесь столько чистоты и порядка — они никогда не узнают, что я немного этого позаимствовала.

И я ем. Я питаюсь всем. Едой, светом, стулом, столом. Питаюсь безопасностью Кристи и любовью ее мамы. Питаюсь работой ее отчима и обучением ее сестры в прекрасном колледже. Перекладывая одежду в сушилку, я чувствую, как наедаюсь всем этим. Наедаюсь как в последний раз.

Потому что, скорее всего, так и есть.

Я долго стою под душем, на этот раз в ванной Бетти. Целую вечность расчесываю волосы, пользуюсь ее чудным бальзамом и специальной расческой. Брею ноги и подмышки ее бритвой. Беру ее дезодорант.

Одеваюсь, остальную одежду туго сворачиваю и запихиваю в сумку между книгами. Глядя в рюкзак, думаю о том, что у меня нет денег. Ни цента. И ничего, что можно продать.

Я могу ночевать в моем секретном фургончике, пока меня не поймают или не выгонят. Я знаю места, где можно спрятаться, и всегда могу найти новые. Но когда-нибудь мне понадобятся деньги. И я понятия не имею, что буду тогда делать.

Я одета. Я готова. Я в комнате Кристи и никак не могу заставить себя уйти. Еще немного. Надо придумать что-нибудь получше, чем просто бежать в никуда.

Я вспоминаю маму в школьной столовой. Может быть, я видела ее в последний раз? Даже не знаю, что чувствовать.

Я уже давно не удивляюсь, почему у кого-то жизнь как у Кристи, а у меня — вот такая. Не думаю, что существуют какие-то правила жизни. Просто что есть, то есть.

Но сегодня я спрашиваю себя, могу ли я изменить это. Сегодня я думаю о той глупой маленькой девочке в ванне, которая после всех усилий смогла лишь расчесать свои кошмарные волосы.

Сейчас они еще мокрые после душа. Я сижу и смотрю на свое отражение в зеркале Кристи. Я чистая. На мне чистая одежда. Мамы нет, и никто меня не пинает, никто не орет на меня. Я сделала это. И это чего-нибудь да стоит.

Ноутбук Кристи опять на полу. Я вставляю в него карту памяти.

Редактирование моего видео занимает больше времени, чем я думала. Это просто, когда знаешь, где все инструменты, но поначалу на то, чтобы их найти, уходит целая вечность. Я смотрю на часы. Включаю телефон, он разрывается от сообщений: Кристи, Бетти и незнакомые номера. Все вдруг бросились меня искать.

В твиттере куча личных сообщений и упоминаний меня. Есть даже хорошие: кто-то спрашивает, все ли у меня в порядке и не нужна ли помощь. Я бы потратила уйму времени, отвечая каждому. А могла бы ответить сразу всем и откланяться.

Разобравшись с видео, роюсь в косметичке Кристи. Я совершенно не понимаю, что делаю, но перебираю все подряд, пока наконец не удается накрасить ресницы и подвести глаза. Я хочу, чтобы люди видели мои глаза. Я сижу на большой розовой кровати Кристи и включаю ее веб-камеру.

— Меня зовут Лейла Бейли. И это мой биом.

Я перехожу к кадрам, снятым в моем доме, прибавляю звук, чтобы было слышно, как я рассказываю о своей среде обитания. Сегодняшних людей в защитных костюмах я вставила в конец записи и комментирую:

— Эти люди, а также служба опеки — главная угроза моей экосистеме, а я существо на грани исчезновения. Я последняя из своего рода. Но природоохранная организация «Сьерра-клуб» не выпускает постеры с детьми вроде меня.

В финале я помещаю три скриншота. Первый — единственная фотография мамы, которую мне удалось найти, в профиль, в клубах дыма.

— Это моя мама, Дарлин Томпсон. Она родилась в неволе и была выпущена в дикую природу без всяких навыков заботы о себе. Она пропала. Если вы ее увидите, не пытайтесь приблизиться, а, пожалуйста, свяжитесь со службой по контролю за животными.

Второй скриншот — фото Энди.

— Это Эндрю Фишер Бейли, мой младший брат. Два дня назад его поймали люди, которых он никогда раньше не видел. Я ничего не знаю о его местонахождении, но надеюсь, что он в безопасности. Если вы его увидите, помните, что он дружелюбный, но пугливый. Ему лучше в неволе, чем в дикой природе.

Последний скриншот — свежее фото моего табеля успеваемости со школьного сайта. Я зашла туда по логину и паролю, которые придумала для мамы в прошлом году.

— Это я. Лейла Луис Бейли. Я родилась в дикой природе, и меня нельзя приручить. Хотя я тоже до сих пор не совсем самостоятельна. У меня нет денег и мало навыков. У меня есть только высокие оценки и очень низкие запросы. Я буду делать все по дому. Не буду шуметь. Если у вас есть гараж или кладовка, где я могла бы спать, я буду соблюдать чистоту. Я просто хочу окончить школу, взять опеку над своим братом и пойти в колледж.

Я пишу свою электронную почту и твиттер поверх стоп-кадра с грибами в комоде Энди. Не знаю, сколько продержится без зарядки телефон, но я могу проверять почту и твиттер с компьютера в библиотеке. Со мной можно связаться, но найти меня нельзя. В отличие от Энди, я свободна.

Оказывается, в инстаграме Джейн Чейз не только пишет про меня. Там есть и я — крупный план моих волос или одежды. Ниже — теги, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы их не читать. Но там есть и фото девочки со шрамами, которая сама себя порезала, учителя из нашей школы, который очень сильно заикается, девочки, которая стала одеваться как девочка только в этом году. Узнав, что Джейн презирает всех, мне в какой-то мере стало легче.

Лучше всего то, что комментировать могут все, а у нее огромное число подписчиков. Надеюсь, большинство из нашей школы. Это помогло бы делу.

Хуже всего то, что я не чувствую себя исследователем. Скорее подопытным кроликом. Мою судьбу решают наблюдения Джейн в инстаграме и выводы Бетти о моей среде обитания. Кто-нибудь еще даст мне название и определение. Не надо меня жалеть, я ненавижу то, что вытворяет со мной жизнь, и то, что я не могу ничего с этим поделать. Я не объект эксперимента. Я не мартышка, не шимпанзе. Я, черт подери, доктор Джейн Гудолл. И у меня есть единственный способ это доказать.

Я загружаю видео на ютьюб, копирую и ставлю теги, которые Джейн Чейз обычно добавляет к моим фотографиям. Затем делаю твит с видео и отмечаю Джейн, Макензи, Кристи, Райана, Эмбер, официальный аккаунт школы — всех, пока количество знаков не превышает лимит.

Пора идти. Я закрываю мак Кристи и кладу его не на пол, а на туалетный столик. Пишу короткую записку с благодарностью на ее красивой розовой бумаге и оставляю рядом с компьютером. Еще прошу ее поблагодарить от меня маму.

Медленно спускаюсь по лестнице. Надеюсь, я найду где жить и смогу ходить в ту же школу, и, может быть, Кристи останется моей лучшей подругой. Я до сих пор не понимаю, почему мы лучшие подруги, но лучше уж она, чем никто.

Но, как я уже говорила, я никогда не знаю, какой день станет последним. Поэтому, возможно, в последний раз я оглядываю все вокруг. Я всегда любила это место. Хоть оно и не мое, чтобы его любить.

Наконец я иду к двери. Но как только я собираюсь выйти, входит Бетти.

Она потрясена, но я ее не виню. Опускает пакеты с продуктами на пол и подходит, протягивая руки:

— Лейла! Где ты была? Тебя все ищут! Как ты сюда попала?

Ее аккуратные брови сходятся вместе, она хочет взять мои руки в свои. Я отодвигаюсь немного в сторону.

— Здравствуйте, Бетти. Простите, что я без приглашения. Мне просто нужно было кое-что одолжить у Кристи. Я уже ухожу. Извините.

Она делает шаг назад и загораживает собой дверь.

— Нет, Лейла. Все в порядке, приходи сюда в любое время. Но ты не можешь уйти. Я не могу тебя отпустить.

— Почему?

— Лейла. — Она нервно сглатывает и оглядывается по сторонам. — Лейла, где ты была? К тебе домой приходили из опеки, но не нашли тебя. Они забрали твоего брата в патронатную семью. И все еще разыскивают тебя… и твою маму. Ты не знаешь, где она может быть? Ты ушла из дома с ней?

— Нет.

— Присядь, поговори со мной. Пожалуйста?

Я смотрю на нее очень внимательно:

— Не звоните никому. Они не заберут меня, как Энди.

— Милая, эти люди стараются сделать все как лучше для тебя. Они хотят помочь.

— Я серьезно. Не звоните. Не трогайте свой телефон. — Своим тоном я пытаюсь дать ей понять, что не шучу.

Она смотрит мне в глаза:

— Хорошо. Присядь хотя бы на минуту.

Я сажусь на диван напротив ее любимого кресла.

— Лейла. Я знала, что ты в беде, но не понимала, насколько все плохо. Прости меня. Я должна была найти способ помочь тебе раньше.

— Ничего.

Я смотрю на подлокотник ее кресла, а не на ее руку. Я не обязана ни на что смотреть.

— Твоя мама… Я даже не знаю, что сказать. Я была уверена, что она просто много работает. Но у тебя такие хорошие оценки, и я думала: наверное, она что-то сделала правильно.

— Я готовлю уроки сама. Мои оценки не имеют к ней никакого отношения.

Удивительно, как может жечь одно это предположение. Что ей можно хоть за что-то быть благодарной.

— Просто обычно все по-другому, милая. Успеваемость детей… большинства зависит от поддержки родных. В каком-то смысле было бы лучше, если бы ты училась плохо. Тогда об этом узнали бы раньше.

— Простите, что разочаровала.

Опять ядовитый осьминог душит меня изнутри своими щупальцами, и никто этого не видит. Но Бетти должна это слышать. Я задыхаюсь.

— Это не то… Послушай. Я не знаю, что будет. Не знаю, где ты окажешься. Есть ли хоть какой-то шанс, что твой отец… Где он? Ты никогда о нем не говорила.

Много лет я о нем вообще не думала. Я не вспомню его лицо, даже если постараюсь.

— Я не обязана идти в приют. Не обязана, если получится с кем-то договориться.

— О чем ты?

— Я сама могу о себе позаботиться. Зарабатывать себе на жизнь.

Она меняет ласковый тон на покровительственный:

— Дорогая, тебе всего четырнадцать. Так нельзя.

— Почти пятнадцать.

— Даже если так. Ты все еще несовершеннолетняя. Служба опеки должна найти, где тебе жить.

Быстрый взгляд на нее, и вот оно — привычное беспокойство, но под ним скрывается что-то еще. Жалость.

Вот этого мне не надо. Совсем. Я лучше буду жить в коробке.

Бетти хочет что-то сказать, но у нее звонит телефон. Она хмурится:

— Кристи? Почему ты звонишь во время занятий? У тебя все нормально?

Минуту молчит, но поднимает глаза на меня:

— Какое видео? — В ее голосе слышится не только растерянность. Скорее паника. Что Кристи ей сказала?

Я встаю и иду к двери. Кажется, что все происходит замедленно, как в кошмарном сне, в котором ты не можешь бежать.

— Лейла! Лейла, подожди!

Я оборачиваюсь и понимаю, что на самом деле она не может меня остановить. Не прикует наручниками к своей чудесной мебели. Не будет удерживать силой. Я могу просто выйти, и все.

И, пока она говорит по телефону, я машу ей рукой и спокойно выхожу.

Было бы в этом фургоне больше одеял.

Я отнесла в школу выполненные домашние задания по всем предметам. Приложила к каждому записку с просьбой бросить это в ящик моего учителя. Школа была закрыта, но я оставила все у окна секретаря. Они увидят мои листы в понедельник, когда придут, но не будут знать, когда я здесь была. Я сложила листы пополам и просунула их между решеткой и стеклом. Потом подобрала несколько камней и осторожно придавила ими бумагу.

Возвращаться было очень холодно. Здесь почти не бывает дождей, и сегодня вечером ни ветерка. Идеально хрустящая, морозная ночь с узеньким серпом месяца на ясном небе. На мне две футболки, но куртки у меня нет. Даже толстовки нет. Я засовываю руки под футболку, рюкзак тут же начинает сползать. Всю дорогу из школы я меняю руки, но, когда добираюсь до фургона, меня уже трясет.

В фургоне нет ничего полезного. Коробки со старыми журналами и старыми автозапчастями. Всего одно одеяло, и то очень тонкое. Я достаю всю свою одежду из сумки и кладу на одеяло. Это немножко помогает.

Надо наконец выключить телефон. Он вибрировал почти два часа подряд после того, как я вышла из дома Бетти. Я подумала, что она может попытаться выследить меня на машине, поэтому перебиралась через соседские заборы в сторону неблагополучных районов.

Какие-то звонки были от Кристи и Бетти, но еще много не от них. Коды Лос-Анджелеса и совсем незнакомые. Мне хотелось, чтобы на мое видео отреагировали, но я не придумала, что буду делать, если мне ответят. Я смотрела на маленький зеленый экран, пытаясь сообразить, что сказать.

В голову ничего не приходило.

Здесь тихо. Свет в доме, где живут хозяева фургона, погас, даже уличные фонари не горят. Безопасно и темно, нужно только придумать, где раздобыть еду.

Рассвет я проспала и не понимаю, который час. Я хотела взяться за дело пораньше, ну да ладно.

Снаружи никого. В квартале тишина. Я выскользнула на улицу. За закрытыми окнами сидят дети и смотрят мультики. Наверное, суббота — лучший день для этого.

Мой дом всего в нескольких минутах отсюда, но кажется, что я добираюсь туда целую вечность. Я сторонюсь главных улиц и все время оглядываюсь. Уверена, за мной никто не следит. Но мало ли.

Код на двери маминого офиса не менялся с ее первого рабочего дня. Она посылала меня туда десятки раз — забрать, что она забыла, или проверить что-нибудь для нее.

В кресле никого, но такое ощущение, будто она здесь. Я сажусь на ее место, дрожащими руками отставляю стеклянную пепельницу с горой окурков, часть вываливается. Я двигаю мышкой, и компьютер просыпается, все вкладки открыты.

Она узнавала, как выбраться из города. На экране вкладки с поездами, автобусами, пара объявлений от людей, которые ищут попутчиков.

Ее почта тоже открыта. Там два новых письма из опеки. Одно, похоже, автоматическое, но другое явно от живого человека. Впрочем, ничего нового для меня в нем нет.

Я включаю ее рабочий автоответчик, выслушиваю две жалобы по поводу сломанных почтовых ящиков и сообщение от человека, который ищет квартиру. После чего идут звонки из службы опеки.

— Мисс Томпсон, это Энни Кокс из Службы опеки и попечительства. Пожалуйста, позвоните мне… — Она быстро диктует свой номер телефона, и все.

— Мисс Томпсон, это Джулиус Эванс из службы опеки. Я сейчас в средней школе Брукхерст, пытался поговорить с вашей дочерью… м-м-м… Лейлой. Мне сказали, сегодня ее не было на занятиях. Я бы хотел поговорить с вами обеими. Пожалуйста, перезвоните мне по номеру…

Интересно, с кем в школе он говорил? Рэли? Или с пожилой теткой-секретарем, которая вечно орет на меня, если я пропускаю занятия?

— Миссис Бейли, то есть мисс Томпсон, это Мона Монро из начальной школы Максфилда. Вашего сына Эндрю только что забрали судебные приставы, они ищут вас. Пожалуйста, позвоните мне по номеру…

— Дарлин, это Бетти. Знаю, сегодня непростой день, но, пожалуйста, постарайтесь понять, что мы все хотим вам помочь. И вашим детям. Хорошо? Просто позвольте нам вам помочь. Ладно. Пока.

Затем громкий, даже громоподобный голос:

— Миссис Бейли, это офицер Бенсон из полицейского управления Анахайма.

Волосы у меня зашевелились. Самый настоящий коп.

— Пожалуйста, свяжитесь со мной по поводу вашего появления в суде.

Далее следует его номер. Черт возьми.

— Мисс Томпсон, это снова Энни Кокс, я звоню по поводу вашего сына Эндрю. Его временно передали в патронатную семью, до слушания вашего дела в понедельник. Вы имеете право его навестить. Пожалуйста, свяжитесь со мной, я сообщу, где он и что делать дальше.

Я открываю фейсбук, почту и твиттер. Но не вхожу. Думаю.

Если позвоню и притворюсь, будто я — мама, они скажут, где Энди. Но мне все равно нельзя там появляться, меня поймают. Я узнаю, где он, но это ничего не изменит. Можно выяснить, когда судебное слушание, но и там появиться я не могу. А вдруг они засекут, что звонили из этого офиса? И тогда я больше не смогу сюда приходить.

Я захожу на свои странички и обалдеваю. В твиттере сотни личных сообщений и тысячи упоминаний. У меня уже почти две тысячи подписчиков. Не могу поверить. В ушах звенит.

И больше сотни новых писем. Письма от учителей, Кристи, от других знакомых ребят. Письма от незнакомых людей.

В фейсбуке запросы в друзья от журналистов. Сообщения от незнакомых людей. Мое имя отмечено в сотнях постов и фото. В ушах стоит гул, словно от роя пчел. Я наугад нажимаю один из тегов — и попадаю на свое видео.

Его опубликовала какая-то местная новостная компания.

Я нахожу его в публикациях новостных порталов «Элит Дейли», «БаззФид», «ВайрелНова». Оно везде.

В твиттере — ссылки на инстаграм Джейн Чейз, а еще мое лицо на плакатах «Разыскивается» и на коробках с молоком, где обычно печатают фото пропавших детей. У меня так трясутся руки, что гуглу приходится догадываться, что я имею в виду ютьюб, а не «юютьюбьюб».

Точное число просмотров видео моего биома — 602 124. Это кажется невероятным, это какая-то шутка. Если бы видео посмотрели все, кого я встречала в своей жизни, все равно столько не получилось бы.

Я соскальзываю с кресла под стол. Сжимаюсь в крохотном закутке под деревянной крышкой. Хорошее местечко.

Я не могу нормально дышать и решаю, что посижу здесь немножко. Никто меня не видит, дверь заперта. Довольно безопасно.

Я больше никогда не буду чувствовать себя в безопасности.

Я думаю о знакомых, которые смотрели видео. Думаю о Бетти, о Рэли, о Валенти и об их ужасной жалости. Представляю, как ржет Райан Одэбон, как Эмбер Родин чешет язык в твиттере со своими друзьями. Как будто это сон, в котором я иду в школу совершенно голая. Только в интернете я теперь всегда буду голой, и это не сон.

Я думала, что так смогу стать ученым. Мне следовало знать: то, что выползает из чашки Петри, никогда не сможет выступать от своего имени. Знаю, счастливого конца не бывает, но я думала, что это видео поможет мне достичь чего-то большего. Однако надо было четче формулировать свою идею. Я не понимала, что и зачем делаю. Я просто должна была это сделать, и все.

Возможно, это все же приведет к какому-то осмысленному результату, но пока придется жить с чувством, что меня рассматривают под микроскопом, дают латинское наименование и гадают о моей таксономической принадлежности.

Я должна спрятаться. И ответить на некоторые сообщения. Нет, лучше никому не отвечать. Интересно, трудно выдать себя за маму по телефону?

Кто-то нажимает кнопки на кодовом замке.

Пчелы загудели. А может, осы. Apis mellifera — медоносная пчела. Pepsis grossa — тропическая оса. Я не знаю. И те и те жалят. Я вспотела, хотя совсем не жарко. Я не дышу и подтягиваю коленки под подбородок.

Кто бы это ни был, он перебирает бумаги на столе прямо над моей головой. Я хочу закрыть глаза, но не могу. Я вижу, как ноги обходят стол. Это мама.

— Да где же это, черт дери?

Если она взглянет на экран своего компьютера, мир взорвется. Я разлечусь на клочки. Я умру. Или она. Или все.

Потной ладонью я нажимаю светящуюся кнопку на сетевом фильтре.

Минута тишины. Такая глубокая, что в ней можно утонуть. Все выключено, теперь нас не разделяет даже гул работающей электроники. Homo sapiens и тишина.

Мы обе здесь, в крохотной комнатушке, меньше той, в которой мы спали с Энди. Я услышу все, что бы она ни сказала. Она могла бы хоть что-то сказать.

Она могла бы просто попрощаться.

Снова шелест бумаги и шуршание — она кладет что-то в карман. Затем дверь снова открывается, и она стоит в ожидании.

— Мама?

Я что-то слышу. Возможно, вздох.

Она слышала меня.

Я — как бутылка с газировкой, которую хорошенько потрясли, так, что слетела крышка. То, что из меня рвется, когда она уходит, — даже не злость и не стыд, и ни одно из ужасных бурлящих чувств, которые я держу в себе, сколько себя помню. Это что-то острое и твердое, как жало скорпиона, — и, несмотря на все, что я сейчас испытываю, я помню его название: Leiurus quinquestriatus — желтый скорпион. И от боли, которую причиняет жало, у меня вырывается дикий неумолчный крик.

Это продолжается долго. Когда заканчивается — я опустошена и обессилена. Лучше бы она посмотрела видео и мир бы рухнул. Лучше бы меня на самом деле ужалил скорпион. Я бы хотела, чтобы у меня было что-то, что можно показать людям, что-то вроде шрама на месте, где была моя мать.

Но у меня ничего нет. Такова жизнь.

Я снова прослушиваю автоответчик и набираю номер Энни Кокс. Я хочу найти своего брата.

Я кладу трубку, когда у мисс Кокс включается автоответчик. Все равно ничего бы не вышло.

Набираю номер офицера Бенсона. Он тут же отвечает:

— Бенсон слушает.

— Здравствуйте, офицер Бенсон. Меня зовут Эмбер, я работаю над школьным проектом, посвященным социальной службе защиты детей.

Он не сразу находит что ответить:

— Что ж, здравствуй, Эмбер. Откуда у тебя мой номер?

— Мой папа работает в суде и дал мне вашу визитку.

— Хм, ладно. У меня есть всего минута. Я могу кратко ответить на какой-то вопрос?

Он слышит, как я улыбаюсь. Все говорят: по телефону слышно, когда улыбаются. И я очень широко улыбаюсь.

— Куда попадают дети, которых забирает служба опеки? Есть какое-то учреждение или что?

Он слегка откашливается. Мне не удается развеять его подозрения.

— Ну, смотря сколько ребенку лет. Обычно старших отправляют в какой-нибудь интернат, а маленьких на время берут в патронатные семьи, а потом возвращают домой.

— Возвращают домой?

— Ну да, главная задача органов опеки всегда — возвращать детей домой, как только проблемы родителей будут решены.

Он произнес это так, будто повторял уже тысячу раз, вроде как мы читаем наизусть стихотворение на уроке.

— А если эти проблемы нельзя решить? — Я продолжаю улыбаться.

Он мешкает с ответом:

— Тогда их отправляют уже в постоянное место пребывания или даже забирают в приемную семью. Слушай, Аманда, вся эта информация есть онлайн, ты просто можешь…

— Вообще-то Эмбер.

Он пытается меня разоблачить?

— Вы знаете, где Эндрю Бейли?

На этот раз долгая пауза:

— Почему ты о нем спрашиваешь? Ты его знаешь?

— Я знаю его сестру Лейлу.

Он реагирует без промедления:

— Ты знаешь, где она сейчас?

— Нет… Слушайте, я просто работала над школьным проектом. Мы с ребятами просто хотим отправить Энди открытку, чтобы ему не было так страшно. Я просто хочу узнать, как ее передать. — Я прикусываю губу, словно мне действительно стыдно за ложь.

— Малышка, я не могу тебе этого сказать. Но знаешь что, почему бы тебе не занести открытку в полицейский участок? А я прослежу, чтобы он ее получил. Просто попроси дежурного офицера меня вызвать. Хорошо?

— Хорошо. Спасибо, офицер Бенсон.

— Не за что. Ты как, сможешь прийти сегодня? — Он пытается меня поймать. Теперь он такой дружелюбный, чересчур даже.

— Я не знаю. Мне надо спросить маму, сможет ли она меня подвезти.

Осторожно. Осторожно. Что ответил бы нормальный ребенок?

— Спроси. Я буду здесь до пяти.

— Спасибо. Хорошо. До свидания.

Это ловушка. Ясно как день. Если я там появлюсь, он меня узнает. Меня поймают, и, возможно, я никогда не смогу передать Энди записку.

Патронатная семья. Приемные родители. Первая стадия митоза, когда одна клетка делится на две и обратного хода нет. Интерфаза, профаза, метафаза, анафаза, телофаза — и вот их две. Во всем мире нет семьи, которая забрала бы нас двоих. Но он маленький. Симпатичный, даже со сломанным передним зубом. Его вполне могут усыновить.

Он будет в безопасности. Кто-нибудь позаботится о нем, накормит и оденет. Ему будет лучше, точно.

Но кто будет сидеть с ним по вечерам в воскресенье и заставлять читать? Как он будет спать один, когда будут сниться кошмары? У него всегда была я, с самого младенчества, с той поры, как я стала менять ему подгузники, когда мама забывала.

Я все еще слышу, как он звал меня, когда его забирали.

Я снова включаю компьютер — чтобы выйти из своих аккаунтов. Закрывая окошко, замечаю, что, пока я здесь, мое видео посмотрели еще сотни раз.

И тогда я поняла, как сформулировать, ради чего все это.

Сидя в безопасности, в фургоне, я обдумываю, как мне выходить из ситуации. Планирую свою месть. Свой лучший конечный результат.

Я знаю, как ездить на автобусе бесплатно. Я проделывала это не раз. У нас в школе висят плакаты о местах, где выручат, если попадешь в трудное положение. Тебя туда всегда пустят, и будешь в безопасности. Опознавательный знак — наклейки, на которых изображено что-то вроде большой взрослой пухли, обнимающей пухлю поменьше. Такие наклейки есть во всех автобусах.

И однажды, когда мне нужно было попасть в другую библиотеку, не ту, что рядом с домом, я проверила свою гипотезу. Дверь, на которой была наклейка с пухлыми человечками, открылась, и я встала на нижнюю ступеньку. Посмотрела снизу вверх на водителя, стараясь казаться младше, чем я есть:

— Простите, у меня нет денег, но за мной все время ходит какой-то странный дядька в длинном пальто. Я только хочу, чтобы он от меня отстал. Можно я проеду немножко, чтобы позвонить маме из безопасного места?

Водителем был крупный мужчина в накрахмаленной голубой рубашке:

— О чем речь, девчоночка! Проходи в салон.

Он улыбнулся мне, я улыбнулась ему. Он передал кому-то по рации обо мне и моем мифическом извращенце. Я проехала шесть километров и помахала ему рукой на прощание. Через пару часов я провернула то же самое с другим водителем — пожилой леди с длинными лиловыми ногтями. Она так волновалась, вглядываясь в тень библиотечного фасада в поисках моего вымышленного злодея, что мне стало почти стыдно за вранье.

В общем, чтобы добраться до полицейского участка, я могу воспользоваться доверчивостью славных людей, работающих в таких безопасных местах. Оставлю записку для Энди у дежурного и быстро уйду, пока никто меня не заметил.

Сейчас больно даже просто думать об Энди. А по ночам я только о нем и думаю. Так странно спать, когда никто не сопит рядом и ни с кем не стукаешься коленками. Интересно, кто о нем заботится, кто проверяет, делает ли он уроки. Я думаю о его сломанном переднем зубе и вампирской улыбочке. Раньше он выглядел нормально. У него прямые волосы, и каждый месяц я подстригала их машинкой. Его могли бы усыновить. Но этот зуб…

Вот как он сломался. Обычно по ночам было тихо. Мы с Энди у меня на кровати-чердаке, мама либо на диване, либо где-то не дома. Если она будила нас посреди ночи, я знала, что сейчас будет что-то ужасное.

В ту ночь мы проснулись от ее воплей. Слов не помню, помню только, что это было громко и что я резко села в кровати, Энди просыпался медленнее.

Помню, как моргала в темноте нашей комнаты и видела свет в коридоре. Я сидела так секунду, пытаясь понять, в чем дело.

— Вставай. Доставай пылесос.

Мама была в спальне. Спустившись на ступеньку вниз, в ее комнату, я сразу почувствовала, что на полу вода. По меньшей мере несколько сантиметров глубиной, и это было еще до протечек в ванной, до того, как кроме ковра на полу появились газеты. Я побежала по коридору, Энди за мной.

Моющий пылесос был в коридоре в стенном шкафу, под коробками с каким-то хламом. Она купила его на гаражной распродаже после того, как в очередной раз протекла ее кровать. Водяные матрасы — худшее изобретение всех времен.

Я поставила коробки в воду, даже не подумав, что они испортятся, и вытащила пылесос. Зашла в мамину комнату, Энди стоял там и смотрел, как из недр ее кровати льется вода. Одеяла были свернуты и сложены у изголовья, но уже успели промокнуть. Вода все текла. Непонятно, откуда именно.

Мама вырвала провод у меня из рук и воткнула в розетку:

— Включай уже эту штуку, пока мы не затопили весь дом.

— Мне положить шланг на кровать или…

— На пол.

Наверное, я не до конца проснулась, но сделала, как мне сказали. Я опустила трапециевидную насадку пылесоса прямо в воду у своих ног и нажала кнопку включения. Пылесос заполнился очень быстро, он с таким шумом всасывал воду, что невозможно было разговаривать. Мама осматривала кровать в поисках дыры, расшвыривая все попадавшееся под руку. На одном краю кровати лежали книги, скомканные бумажные салфетки, пенопластовые контейнеры из-под еды и прочий мусор. Почти все шлепалось на пол и плавало в прибывающей воде.

Я подтащила полный пылесос к раздвижной стеклянной двери на задней стене маминой спальни. Открыла ее, и вода хлынула на балкон. Я сливала из бака серую воду, пока на дне не остался только осадок. Потом захлопнула крышку пылесоса и потащила его обратно.

— Закрой дверь.

— Но вода же вытекает…

— Кто-нибудь увидит! Закрой.

Она продолжала внимательно смотреть на свою кровать. Глаза прятались в глубокой тени. Она покусывала губы, и я точно знала: вот-вот отключится.

Я обошла кровать и все поняла. Думаю, мы увидели это одновременно. Дыра была на том месте, где она спала. Маленькая, и располагалась внизу — вот почему вода сначала заполнила каркас кровати, а затем уже потекла со всех сторон. Круглая дырка с оплавленными краями.

От сигареты. Будь у нее обычная кровать, случился бы пожар.

В тот момент я окончательно проснулась. И просто взбесилась. Меня выбесило, что надо закрыть двери, чтобы всю ночь пылесосить. Меня выбесило, как она смотрела на эту дырку и ничего не делала, выпав из реальности и оставив меня разбираться со всем этим. Как всегда.

— Энди, иди спать. — Мне всегда приходится за все отвечать. Всегда.

Он вскинул на меня испуганные глаза.

— Тебе здесь делать нечего, только под ногами болтаешься. Иди спать.

Он посмотрел на маму. Она уставилась на дырку.

— Быстро.

Энди развернулся и ушел, шлепая маленькими ножками по воде. Я снова включила пылесос.

Смотреть, что делаю, не требовалось — вода была повсюду. Я просто ждала, пока наполнится бак, и все. И в это время наблюдала за мамой.

Жить с ней — как жить с чужим человеком. Она всегда была чужой, сколько я себя помню. Она почти никогда не смотрит на меня и никогда не называет по имени. Энди она называет иногда пацаном, как дворовый наркоман, для которого все дети одинаковые.

Бак пылесоса снова наполнился и стал тяжелым. Я поволокла его к двери — и тут погас свет.

В маминой комнате стоял старомодный светильник со стеклянным зеленым абажуром, как в библиотеке. Он стоял в углу на разбухшей картонной коробке, одной из тех, что она никогда не распаковывала. Вздохнув, я выключила пылесос.

Пошла в ванную взглянуть на подсветку зеркала. Плафона не было, просто две лампочки. Не факт, что они подойдут к маминому светильнику, но вдруг. Встала на цыпочки в темноте и выкрутила одну.

Вернулась с лампочкой в спальню и подошла к светильнику.

Мама стояла там же, где стояла. На секунду мне захотелось сказать, чтобы она включила пылесос и сделала хоть что-то сама, но я промолчала. Подвинула к себе светильник и заглянула под зеленый абажур. Я надеялась, что просто перегорела лампочка. Дотронулась до нее, чтобы открутить, — и уже не смогла отдернуть руку.

У меня сомкнулись челюсти. Руки сжались в кулаки, и их было не разжать. Ужасный гул пошел по всему телу, до самых костей. Меня пригвоздило к месту. Я кричала сквозь зубы, а левая рука колотила по светильнику против моей воли.

Должно быть, Энди услышал мои крики и спустился к нам. Он выдернул провод из розетки, и все отомкнуло. Стоял и смотрел на меня большими испуганными глазами:

— Лейла! Все хорошо? Все хорошо?

Мне не было хорошо. Через меня все еще пробегал ток, меня трясло. Заторможенное состояние не давало ответить еще несколько секунд. На лице Энди был настоящий ужас, пока он ждал, когда я заговорю. Вот так Франкенштейн и создал монстра?

— Все хорошо, Энди. Все хорошо.

Я повернулась к маме:

— Ты что, ничего не видела?

Она подняла глаза:

— Что?

— Сейчас. С лампой. Ты что, не видела?

— О чем ты там? Ты собираешься менять лампочку или нет? — пробормотала она.

Прием, прием, как слышно?

Я подняла выключенную лампу и изо всех сил швырнула в стену. Ее подставка ободрала краску и отколола кусок штукатурки. Зеленый абажур отскочил в лицо Энди.

Не знаю, что это за стекло, которое не бьется, но оно не разбилось. Ни о стену, ни о зубы моего младшего брата. Я слышала, как оно ударило его и грохнулось на мокрый пол. Энди схватился руками за рот и завыл от боли. Монстр был создан.

Я широкими резкими шагами подошла к нему. Левая нога горела и гудела.

— Дай посмотреть. Дай мне посмотреть. Энди, дай мне взглянуть. Я должна посмотреть, что с тобой.

Я пыталась убрать его руки ото рта, но он сопротивлялся. Там было крохотное пятнышко крови.

Мне с трудом удалось отодвинуть его руку, и на пол вывалился кусок зуба. Большой — я даже на секунду подумала, что выбила зуб целиком. У Энди только-только вылезли первые коренные, и я навсегда испортила ему улыбку.

Отколовшийся по диагонали правый передний стал похож на крохотный кривой клык рядом с обычным клыком. Лучше бы его не было вообще.

— Бо-о-о-ольно, — завывал Энди тоненьким гнусавым голосом. — Больно, больно, больно, Лейла.

— Я знаю. Знаю. Прости меня, Энди. Прости меня.

Я отвела его в ванную и достала липкую розовую бутылочку с детским сиропом от простуды, который он принимал, когда у него был насморк. Дала ему две полные пипетки в надежде, что это снимет боль. Он перестал плакать, но продолжал пискляво хныкать. Совершенно невыносимо. Хотелось его встряхнуть, но я подумала, что заслужила слушать это вечно.

Отвела его в кровать, все еще всхлипывающего, и заставила лечь.

— Энди, ты должен поспать. Просто закрой глаза.

Он хныкал и стонал, прижимая руку ко рту.

— Черт возьми, Энди. Прости меня, но надо как-то с этим смириться, ладно? Попробуй подумать о чем-нибудь другом.

Он ничего не ответил. В любом случае что тут ответишь. Легче не будет, видимо, уже никогда.

Энди свернулся калачиком, и я накрыла его одеялами. Руки и ноги у меня как будто распухли и не слушались. Спускаться с прикроватной лесенки было все равно что управлять огромной неуклюжей марионеткой.

Я вернулась в спальню. Мама все еще сидела на мокрой кровати и смотрела в пол. В полной отключке.

Я подошла ближе. Она склонилась вперед с остекленевшим взглядом. В глазах — полное отсутствие, как в окнах пустого дома.

— Мама не может сейчас подойти к телефону. Могу я ей что-нибудь передать? Мамы нет дома. Никого нет дома.

Ноль реакции.

— Никогда никого нет дома, правда, мам?

Ноль реакции. Я стояла перед ней. Она бы смотрела сейчас на мой живот, если бы что-нибудь видела. Я уже наблюдала ее в таком состоянии, совершенно без движения. Я могла делать что угодно.

Я вытянула вперед правую руку. Она ныла и покалывала, ток все еще пробегал по мне. Я ощущала это как постоянную вибрацию — от правой руки до левой ноги. Я резко замахнулась, пытаясь ударить ее по лицу, но попала только по уху, по краю уха и совсем несильно.

Ноль реакции.

Я снова замахнулась и ударила, в этот раз сильнее, и попала по челюсти. Я наклонилась и закричала прямо ей в ухо:

— Подъем! Очнись! Ну же!

Уже много месяцев я не подходила к ней так близко, от нее воняло как от бомжа. Мне хотелось, чтобы произошло хоть что-нибудь.

Чтобы она сделала хоть что-нибудь, пусть не понять, что и зачем. Но так было всегда. Я помню, как стояла там и хотела кричать, плакать или еще раз ее ударить. Хотела даже, чтобы она ударила меня в ответ. Ну хоть что-нибудь.

А потом меня осенило: мама в отключке лучше обычной мамы. В любом случае ей всегда все равно, что я говорю. Ей все равно, что я делаю. Ей нечего мне предложить. Но, по крайней мере, в отключке она неопасна. Ни горящих сигарет, ни острых ногтей. Никаких приказов своим безымянным детям. Никаких воплей по ночам.

Неопасна. И я ударила ее снова. Она не пошевелилась и не издала ни звука. Как будто я шлепнула по куриной тушке. В этом не было никакого смысла, и легче мне не стало. Это не помогло починить зуб Энди и вылечить меня от удара током. И я опустила руки. Сдалась. Она не боролась и все равно победила.

Той ночью, когда мы, замерзшие, нашли ее около жаркой духовки, я дала себе слово не плакать при ней. И теперь вышла за стеклянную дверь и плакала снаружи, пока не смогла взять себя в руки.

Я оставила дверь открытой, чтобы стекала вода. Было слышно, как капает с балкона на стоянку.

С тех пор, еще до истории с раковиной, я все время жила в болоте.

Через неделю после той ночи она прибила два больших листа фанеры на дверь, чтобы ее нельзя было открыть. Обломок зуба Энди оставался острым, и он все время трогал его языком. Я немного отошла от удара током, а мама стала спать на диване.

На фото, которое поместят в объявлениях об усыновлении, непременно будет виден этот дурацкий сломанный зуб. Кто-то потратится, чтобы его починить.

Энди все еще помнит, что это сделала я. Я сломала зуб своему брату и избила свою беззащитную мать.

Одна, в фургоне, я лежу и думаю об этом. А еще размышляю, как попасть в полицейский участок.

Трюк сработал с еще одним водителем автобуса. Повторяемые результаты — доказательство правильности теории. Я выхожу на главную улицу и сажусь в первый утренний автобус: еще довольно темно — легко поверить, что я боюсь мифического преследователя. Автобус почти пустой. Я устраиваюсь сзади и наслаждаюсь поездкой.

Полицейский участок находится в старой части города, там, где арки, которые на Рождество украшают гирляндами, и маленькие симпатичные магазинчики, где продают очень дорогие вещи. Я иду через площадь и держу в руке письмо для Энди. Конверт пришлось сделать из тетрадного листа, потому что ничего другого у меня нет. На нем написано: «Офицеру Бенсону для Энди».

Дежурный — высокий мужчина. В форме. Я этого не ожидала — думала, там будет секретарь, как в каком-нибудь офисе. Какая-нибудь симпатичная улыбчивая девушка в наушниках.

На бейдже дежурного написано «Офицер Хинайоса». И он не улыбчивый.

— Здравствуйте. Я говорила с офицером Бенсоном по телефону, и он сказал, что я могу оставить это для него.

Он смотрит на меня из-за своей стойки, и я уверена: ему видно, как на моей шее бешено пульсируют вены.

— С Бенсоном?

— Ага. — Я откашливаюсь, борясь с паникой. — Да. Это для ребенка, которого он помог устроить в патронатную семью.

Я протягиваю письмо и понимаю, что у меня сейчас задрожит рука. Осторожно опускаю ее на стойку и сжимаю пальцы. Смотрю на дежурного снизу вверх и улыбаюсь:

— Вы не могли бы ему это передать или бросить в его ящик, ну, или что-то в таком роде?

Он улыбается в ответ, но только одной стороной лица:

— У нас нет ящиков, как в школе, маленькая леди. Но я могу положить это ему на стол.

— Отлично. Спасибо.

Я машу ему рукой и быстро выхожу. Но не слишком быстро.

На парковке я думаю, как поскорей отсюда убраться. Ждать автобус на остановке напротив полицейского участка нельзя: если выйдет офицер Бенсон или засечет еще кто-нибудь, кто посмотрел мое видео, — мне крышка. Можно пройти пару кварталов до следующей остановки, но я бы предпочла не соваться на оживленные улицы.

Пока я стою раздумываю, меня замечают Джейн Чейз и ее отец, которые направляются к главному входу в участок.

Отец Джейн резко останавливается. Он удивлен, но не в хорошем смысле этого слова. Больше похоже на удивление при виде собачьей кучи на тротуаре.

Я сразу отвожу взгляд и быстро иду прочь, словно не увидела их или не узнала.

О, но Джейн-то меня видит. Ну конечно.

— Я же говорила тебе! Я же говорила тебе, папа! Она не умерла. Она бы ни за что не покончила с собой. Да вон же она. Боже!

Она вытаскивает телефон и снимает фото или видео, но в любом случае это только моя спина с рюкзаком. Я быстро удаляюсь — твердое тело испаряется прямо у них на глазах.

Последнее, что я слышу, — отец рявкает, чтобы она заткнулась и вернулась в машину.

Назад к фургону я иду пешком. Я слишком взволнована, и лучше не садиться в автобус. Мне кажется, что я бегу, но я не бегу. Я петляю по боковым улочкам, обходя главные стороной. Постоянно сворачиваю, упираюсь в тупики, возвращаюсь туда, откуда пришла. Я хочу есть и пить, я на грани, я устала.

Снова включаю телефон, и он очень долго жужжит, принимая миллион сообщений и голосовую почту. Пока все это сыпется, я думаю, а что, если запустить краудфандинговую кампанию. Поддержите местного бездомного подростка. Как помогают детям в Африке, только обойдется дороже и, наверное, не принесет такого удовольствия. Всего несколько пенсов в день — и у Лейлы Бейли будут чистые носки и буррито на обед.

Буррито. Мой желудок сжался до предела, готовый переварить все что угодно. Только мне нечего ему предложить. Боже, как хочется в школу.

Я истосковалась по бесплатной еде. Интересно, чем там кормят Энди, где бы он ни был. Надеюсь, он не забудет предупредить, что у него аллергия на клубнику. Он не был у врачей уже несколько лет, так что об этом в медкарте никаких записей.

Сорок семь голосовых сообщений.

Нет ничего хуже голосовой почты. Не понимаю, зачем она вообще нужна.

Я удаляю почти все сообщения — от опеки, от полицейских и из школы. Все спрашивают одно и то же. Оставляю только четыре. Первое — от автора с сайта новостей и сплетен. Она хочет со мной встретиться. Обещает не раскрывать мое местоположение, а еще — угостить ужином. Было бы неплохо. Два — от другого репортера, на этот раз из «Лос-Анджелес таймс». Предложение в том же роде, но, судя по голосу, этот парень полный придурок.

Последнее — от социального работника:

— Лейла, здравствуй. Это Мишель Джонс из службы опеки. Я подумала, что тебе хотелось бы знать, что твой брат Эндрю помещен в патронатную семью и с ним все в порядке. Его опекуны говорят, что он все время спрашивает о тебе. Мне кажется, было бы замечательно, если бы ты его навестила, чтобы он успокоился и привыкал к тому месту, где он сейчас.

За этим следует долгая пауза, а у меня в голове уже множество мыслей. Вполне разумное сообщение. Она предлагает то, чего я хочу. Не говорит ни слова о том, что будет со мной. Ничем не угрожает и не пытается припугнуть. Расставляет ловушку так, будто хорошо меня знает:

— Я подумала, что ты, наверное, тоже хочешь его увидеть. Позвони мне и скажи, если это можно организовать. Сегодня я на работе до шести.

Она оставила свой номер телефона и адрес электронной почты.

Если б я была чуть тупее, это сработало бы на ура.

Если б я была чуть умнее, я бы придумала, как увидеть Энди и не попасться.

Но мне хватает ума, только чтобы выжить. Пока что.

Впрочем, выживать все труднее. Улица, на которой стоит мой фургон, запружена полицейскими. Я медленно прохожу мимо вместо того, чтобы повернуть назад, веду себя как абсолютно нормальный человек.

Самое время оценить свои перспективы. В богатой части города за большим красивым двухэтажным особняком есть дом на дереве, которым, похоже, давно не пользовались. Прошлым летом я ночевала там пару раз, но в это время года без спального мешка там делать нечего. Я знаю пару круглосуточных кафе, где можно заказать чай и сидеть целый день, но у меня нет денег даже на чай. На долю секунды я вспоминаю, как мама решила, что у меня есть четыреста долларов.

Было бы здорово. Интересно, что это за деньги она искала. Она смылась с чьей-то платой за аренду? Когда она устроилась в управляющую компанию, я постоянно ждала, что такое случится.

Сейчас лучший вариант — держаться поближе к дому. Опасно, но, возможно, это мой единственный шанс. Я знаю код к двери маминого офиса, если его не сменили. И у меня есть ключ от всех прачечных и помещения, где хранятся химикаты для бассейна. Бонус: в мамином офисе компьютер.

Конечно, всегда остаются библиотеки. Туда можно прийти, и там тоже компьютеры и интернет, но, если заснуть, они ужасно ругаются. К тому же велик риск, что меня узнают.

Со вздохом я иду к маминому офису. Там есть кулер с водой и кофемашина. Хоть что-то можно положить в рот, и это играет решающую роль. Автотрофные организмы кормят себя сами. Прямо как я. Хотелось бы мне обладать способностью к фотосинтезу.

Я прохожу весь наш жилой комплекс, но очень осторожно. На двери нашей бывшей квартиры желтая лента с надписью «Осторожно!». Внешний блок кондиционера снят, дыра зашита листом фанеры.

В прачечных полно народа, потому что выходной и все решили непременно всё сегодня перестирать. Я обхожу мамин офис снаружи: высоко над письменным столом есть крошечное окошко. Становлюсь на торчащий из стены пожарный патрубок и заглядываю внутрь.

Пусто.

Внутри до сих пор все включено. Я, конечно, вышла из всех своих аккаунтов, но никто больше не залогинивался в соцсетях. Не знаю, вернулась ли мама или ее уже заменили. И то и то сомнительно.

Я выпиваю несколько стаканчиков воды из кулера, маленькие, мнущиеся пластиковые стаканчики. Включаю кофемашину, чтобы сделать сразу два кофе, и добавляю в него сахар и сливки. Кофе получается белым, густым и сладким.

Пишу письмо журналистке, чьи вопросы звучали разумно.

Я ужинала в «Золотом драконе» три раза на День благодарения, два на Рождество и один на Пасху. А еще несколько раз в день зарплаты, когда маме хотелось куда-нибудь нас сводить, плюс еще два раза, когда мы с Энди под шумок смешались с толпой детей и пробрались внутрь. Всегда открыто, дешево, и тебя не гонят, даже если ты торчишь там пять часов, а твоего младшего брата того и гляди стошнит после полной тарелки вонтонов со сливочным сыром. Я знаю, как туда попасть и как оттуда выбраться. А еще там можно наесться на два дня вперед. И даже прихватить с собой несколько пирожков со свининой про запас.

Я нервничаю из-за предстоящего разговора. У меня все еще такое чувство, что я навсегда останусь голой в интернете.

Мамин компьютер жужжит, просыпается, включается кулер. В ютьюбе мое видео набрало больше миллиона просмотров. Под ним комментарии на непонятных мне языках, тролли, ангелы и самые разные люди — каждый со своим мнением о моей жизни. Здесь нельзя долго оставаться, но мои глаза все время возвращаются к этой цифре.

Один миллион человек.

Перехожу в твиттер.

С таким количеством уведомлений не разобраться. Я не могу ответить всем, и мне рискованно тут зависать. Я делаю глоток горячего сладкого кофе и принимаюсь за работу.

Я допиваю один кофе и беру второй. Желудок болит. Только «Фолджерс» и страх. Я скрежещу зубами и поглядываю на дверь.

Тут же сыплются ответы. Я хочу просто продолжать, но они всплывают на экране один за другим, и на них невозможно не обращать внимания.

Почти все.

Так дико ставить хештег с собственным именем. Я допиваю кофе, несмотря на боль в желудке. Напоследок проверяю почту. Эрика должна проверять свою постоянно.

Ниже она оставляет свой телефонный номер.

Я выбрасываю стаканчики, выхожу из всех аккаунтов и выключаю компьютер. Ненавижу окна и стеклянные двери. Вот бы найти место, где нет окон. Может, под землей. Одна дверь, один ключ, никаких щелей. Никакой наводящей ужас мамы, которая то в себе, то не в себе, и все эти перепады невозможно предсказать. Какое-нибудь место, где я буду себя чувствовать в безопасности.

Бывает ли вообще такое? Да нет, бывает. Я видела спокойствие других биомов. Крала его, как паразит. Чего я не знаю, так это будет ли у меня когда-нибудь свое и удастся ли мне его сохранить. Спокойствие и гомеостаз обходятся недешево.

Я обхожу торговый центр сзади, где меня не видно из проезжающих машин. Есть местечки, где можно стать невидимкой. Задворки — для мусорщиков и доставки грузов, но большую часть времени там никого нет.

И действительно, здесь никого, кроме повара из ближнего мексиканского ресторанчика, вышедшего покурить. Он курит ментоловые сигареты, как мама, и мне приходится ускорить шаг, чтобы от запаха не стошнило выпитым кофе. Я прислоняюсь спиной к стене и читаю о Менделе и его горохе. Я думаю о том, что во мне наследственное, а что — мое собственное. Я смотрю на решетку Пеннета и думаю про генотипы, про то, что Энди совсем на меня не похож. Думаю о его сломанном зубе, и пропадает всякое желание читать. Но надо чем-то заняться. Остается еще несколько часов.

Я подхожу к главному входу, к двойным стеклянным дверям с пластиковой золотой крышей, изогнутой как у пагоды. Холодно, но зимнее солнце светит нещадно ярко, так что шторы на окнах приспущены и загораживают часть столиков. Я прохожу мимо и не вижу никого похожего на Эрику. Дохожу до угла торгового центра, останавливаюсь и считаю до ста. Разворачиваюсь и иду обратно. Останавливаюсь и напеваю первые пятьдесят элементов таблицы Менделеева. У меня потеют руки. Я вытираю их о штанины, потом жалею об этом и думаю, что в следующий раз вытру о задние карманы. Разницы особо никакой, но мне хотя бы не будет видно.

Я стою спиной к дверям и проговариваю про себя, что ответить журналистке, когда она начнет задавать вопросы.

Мой брат Энди — самый главный… нет, единственный. Энди — очень… нет.

Я не собиралась причинять столько… Я просто хотела рассказать свою историю. Я не думала, что…

Мы с Энди росли в ужасном месте, с мамой, которая была… кем? Как объяснить кому-то, какая у меня мама? Ни за что поверят, что кто-то может быть таким, как она. У нее была работа, и она умела убедительно врать каждому, кто задавал слишком много вопросов.

Она не будет расспрашивать меня о маме. Она будет расспрашивать о видео.

Я сняла это видео, чтобы рассказать правду… рассказать правду так, чтобы всем сразу стало понятно. Факты не лгут. Я сняла это видео, чтобы кто-нибудь мне поверил.

Я бормочу себе под нос. Как мама. Замолкаю. Снова иду.

Снова возвращаюсь и вижу женщину, выходящую из симпатичного маленького зеленого автомобиля. Она небрежно отбрасывает блестящие черные волосы с лица и поправляет солнечные очки.

С ней ни детей, ни стариков. Если зайдет в «Дракон», то это она.

Это она.

Я жду несколько секунд и набираю ее номер. Прохожу мимо и смотрю в незашторенное окно. Она достает из сумки телефон — проверить, кто звонит. Я даю отбой.

Когда она расплачивается и садится, я вхожу с рюкзаком в одной руке.

— Привет, моя тетя уже заплатила за меня? Я Эмбер.

— Ах да, она у барной стойки, — показывает администратор, и я иду туда.

Эрика уже заметила меня.

Кажется, я иду к ней целую вечность. В животе легкие спазмы. Протягиваю ей руку.

— Привет. Эрика? Я Лейла.

Она пожимает мне руку и внимательно разглядывает мое лицо.

— Да, это и вправду ты. Я боялась, что очередная фальшивка. Очень приятно познакомиться. Присядешь?

Аромат горячих дымящихся блюд заставляет меня переключиться с нее на добычу, как животное. Впрочем, я и есть животное:

— Я быстренько перехвачу что-нибудь?

— О, конечно. — Она снова заглядывает в свой телефон, устраиваясь поудобнее на красном виниловом диванчике.

Я забрасываю рюкзак на плечи и накладываю себе еду. Затем с полной тарелкой и стаканом холодного чая возвращаюсь к ней.

— Простите. Но я правда очень голодная.

— Что ты, ничего страшного.

Она ничего не ест, хотя заплатила за себя.

Я жую и говорю:

— Порядок, вы можете спрашивать о чем хотите.

— Ладно.

Она кладет свой смартфон на стол, между нами, на экране светится старомодный микрофон с красной лампочкой.

— Лейла Бейли, могу я получить твое согласие на запись интервью, чтобы избежать ошибок при цитировании?

— Конечно.

У меня за щекой тонна жареного риса.

— Повтори, пожалуйста, четче.

У нее слегка удивленный вид. Не знаю почему, но она мне нравится. Мы улыбаемся друг другу, когда я наконец прожевываю то, что во рту.

— Простите. Да, я даю согласие на запись нашего разговора, да.

— Отлично. И тебя зовут…

— Лейла Луис Бейли.

— Девочка из видео про биом.

— Да, это я, — отвечаю я и чувствую себя идиоткой.

— Как тебе пришла мысль снять это видео?

Она смотрит на меня. Мне неловко есть, когда она на меня смотрит. Я перестаю жевать и на минуту откладываю вилку.

— Я… я просто думала о том, как организмы взаимодействуют с окружающей средой, мы изучали это по биологии. И поняла, что моя среда отличается от среды обитания большинства других людей и что это может быть интересно.

Она медленно, как кошка, моргает большими карими глазами.

— Значит, ты знала, что твой дом не такой, как у всех.

— Ну да. У меня же есть друзья. И телевизор, и интернет. Я знаю, что большинство людей живет совсем не так.

— Тебя нисколько не смущает, что все вылезло наружу и это увидело столько людей?

У меня горит лицо. Одно дело, когда тебя смотрят онлайн, и другое — когда тебе говорят об этом прямо в пылающее лицо.

— Смущает, да. Дико, конечно. Как будто ты… на всеобщем обозрении, незащищенный. Как будто все узнали про тебя то, что раньше было тайной. Наверное, похоже бывает, когда твои интимные фотографии сливают в интернет. Но это правда, и я должна была ее рассказать. И я рассказала.

Эрика немного расслабляется, она откинулась на спинку диванчика и смотрит в телефон.

— Где остальные члены твоей семьи? Неужели нет никого, с кем бы ты хотела связаться?

— Вроде бы может быть какая-то дальняя родня в Миссури. Я не знаю. Знаю, что мои бабушки и дедушки давно умерли. Мы никогда особо не общались с родственниками.

Я почти не думала об этом. Не могу представить, что у моей мамы была мама.

— А твой отец?

— Я почти его не помню. Только знаю, что он служил в армии.

— Интересно. А сколько тебе лет? — Она разглядывает меня, словно пытаясь угадать.

Я вытираю лицо:

— А на сколько я выгляжу?

Она улыбается. Думаю, ей около тридцати.

— Ну, пиво я бы тебе не продала. В тебе есть что-то такое, отчего ты кажешься старше. Наверное, это из-за того, какая у тебя жизнь. По правде говоря, я знаю из полицейской информации, что тебе четырнадцать.

— Будет пятнадцать в день зимнего солнцестояния.

— Классная дата.

— Ага. А когда ваш день рождения?

— О, летом. Семнадцатого июня. Я всегда отмечаю его на пляже.

— Здорово.

Она что-то пишет стилусом в планшете, но мне не видно экран.

— Да, я тоже так думаю. И кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Ученым. Мне бы очень хотелось работать в какой-нибудь лаборатории, где изучают необычные формы жизни. Слизевые грибы. А может, вирусы.

— Тебе придется долго учиться. — Она улыбается мне, оторвав взгляд от планшета.

Я улыбаюсь в ответ:

— Да, знаю. Но это ничего.

Я разглядываю ее очень внимательно. Все предыдущие эксперименты на доверие были неудачными. Хотя это не значит, что так будет всегда. Но даже статистика подтверждает достоверность моих предположений.

Я вспоминаю типы связей, которые мы изучали на биологии: паразитические против симбиотических. Наша могла бы стать симбиозом: мы обе получаем от этого разговора то, что нам нужно. Она не выглядит опасной. Вроде бы просто пытается лучше меня узнать. Я уже не так нервничаю, как поначалу. Беседовать с журналистом, оказывается, не так плохо, как я думала. Съедаю ролл с яйцом, пока начинка еще горячая, и запиваю чаем. Я подумываю о втором заходе, но замечаю, что она опять на меня смотрит.

Я поднимаю на нее глаза. У нее такой сосредоточенный взгляд, словно она не ест ничего, потому что собирается съесть меня.

Теперь я поняла. Она меня обрабатывала, чтобы я расслабилась. Не так, как обрабатывает меня Джейн, не так, как некоторые учителя. Что-то совершенно новенькое, даже не знаю, как назвать. Точно паразитическое. Не симбиотическое. Мимикрия хищного существа, которое маскируется под неопасное, чтобы подпустить к себе поближе и накинуться.

Какие у меня средства защиты?

Эрика пытливо смотрит прямо на меня.

— И когда ты снимала, какие мысли у тебя были? Чего ты надеялась достичь?

Официантки в «Драконе» разносят только чай, в зеленых кружках, похожих на толстый бамбук. Я высыпаю в свой чай два пакетика сахара и размешиваю, глядя в чашку. Наблюдаю, как на дне медленно растворяется белая зернистая горка.

— Я надеялась найти новый дом. Знаю, звучит ужасно глупо, похоже на слова какой-нибудь сиротки из диснеевского фильма, а дальше обычно ее друг, отважный зверек, тут же отводит ее к новым родителям или что-нибудь в этом роде. Но есть же такая реклама по телевизору с грустной музыкой. Показывают тощих собак и больных кошек в грязных клетках, и люди переводят для них деньги, или приходят в приют и забирают какого-нибудь хромоногого щенка. Вот я и подумала: вдруг, если покажу, в каких условиях я живу, со мной тоже произойдет что-нибудь такое.

Эрика молчит, но, похоже, для нее это сильно. Она ждет. Я чувствую, как сжимается горло, и делаю глоток чая.

— Я хотела то, чего на самом деле не могу получить. Безопасное чистое место, где я смогу заботиться о брате и закончить школу. Я знаю, в опеке, скорее всего, найдут ему новый дом.

— А ты? Почему не позволить им найти дом для тебя? Они ведь постараются вас не разлучать.

— Может…

— Что может?

Сахар на дне чашки так и не растворился. Я не могу поднять глаза. Я не должна ей это говорить. Это не симбиоз. Но я не могу остановиться. Я хочу рассказать правду:

— Никто меня не захочет. Энди — маленький, и он еще может стать чьим-то ребенком. Я сняла на видео свой табель с оценками, чтобы показать, что я не совсем пропащая. Я бы с радостью согласилась спать в кладовке, если бы мне кто-то предложил, и я бы не сожгла дом, не угодила бы в тюрьму, ничего такого. Но я не смогу стать частью чьей-то семьи. Энди как маленькая обезьянка — выпустят на свободу, и дикие обезьяны примут ее в свою стаю. Он забудет, что было раньше. Я никогда не забуду, потому что это вся моя жизнь. Я всегда буду странной, вроде тех горилл, что слишком хорошо выучили язык жестов, чтобы возвращаться в лес.

Я все пью и пью, не поднимая глаз. На минуту замолкаю. Я хотела говорить как ученый. Хотела описать свой опыт, не подключая чувств. Но я и исследователь, и объект исследования одновременно, и одно от другого не отделить. Синекольчатый осьминог снова здесь, и я не могу с ним бороться.

— Знаешь, очень много людей совершенно не считают тебя пропащей.

Я молчу.

Ее тон полностью меняется. Раньше казалось, что она стремится что-то из меня вытянуть, сдавив с нужным усилием, нажав в нужном месте. Теперь он мягче, похож на голос школьной медсестры, когда она впервые меня увидела и еще не знала, что я буду постоянно у нее околачиваться. Это не симбиоз. Это сочувствие.

— На самом деле твой соцработник сказала мне, что у нее целый список людей, которые посмотрели твое видео и искренне хотят, чтобы ты жила с ними.

Я допиваю чай до последнего глотка, в котором уже один только сахар:

— Они не знают, на что подписываются.

— Вообще-то в патронатных семьях много чего бывает. Уверена, есть случаи намного хуже. Дети, которых арестовывали, черепно-мозговые травмы и…

Она замолкает и смотрит в окно.

Я смотрю в свою пустую чашку.

Она нажимает красную кнопку на телефоне и останавливает запись.

— Ладно, Лейла. Послушай. Ты слушаешь?

Я не могу на нее смотреть:

— Да.

— Слушай, когда я была моложе, у меня в жизни творилось черт знает что. Меня выгнали из дома, когда я была ненамного старше тебя, потому что мать узнала о моей любви. Ты слышишь меня?

— Да, слышу.

Интересно, можно выпить ее чай?

Она пристально смотрит на меня, словно ей не то чтобы нужно это рассказать, а нужно, чтобы я выслушала и поняла, что за этим стоит.

— Тебе кажется, что хуже быть не может и что лучше никогда не будет, что всегда все будет как сейчас. Чушь. Все наладится.

Это больше чем сочувствие. Возможно, сопереживание.

— О боже, так это ваши ролики в ютьюбе о детях из неблагополучных семей?

Я пью ее чай. Она не возражает.

— Да, мои. — Она снова копается в своем планшете. — Но мои ролики не только о таких проблемах. Они об издевательствах, о бедности, о том, каково быть очень странным. Я хочу сказать, что сейчас, возможно, худший период в твоей жизни. Но ты прорвешься. У тебя больше шансов, чем у других детей, не таких умных, как ты. Тех, чьи ролики не взрывают интернет. Ты на гребне. Поэтому я тут и разговариваю с тобой.

Она снова нажимает кнопку на телефоне. Запись.

— Ладно. Так вот, если люди, которые думают стать твоими опекунами или даже приемными родителями, прочитают сегодня мою статью, что ты хочешь рассказать им о себе?

Я нервно сглатываю. Наблюдаю, как две девочки в одинаковой одежде толкаются локтями у автомата с мороженым и спорят, кто из них первый. У меня в кармане вибрирует телефон, и я его достаю. Твиттер опять разрывается от уведомлений. Я забыла, что когда-то подключалась к вайфаю «Дракона». Видимо, автоматически подключилась снова. Начинаю читать, и сразу перехватывает дыхание: вот оно — действие яда Эрики.

Я нажимаю на ник Эрики и минуту просматриваю ее страницу.

— Лейла?

Не обращая на нее внимания, листаю ее ответы на сообщения за последние несколько дней. Она разговаривала с кучей людей, которые выдают себя за меня. Большинство ставит на аватарки стоп-кадры из моего видео, а у пары человек — мое школьное фото, сделанное в пятом классе.

Эрика говорила с Джейн. С Кристи. С людьми из школы, которых я даже не знаю, но которые утверждают, что знают меня. Она не верит мне.

Меня пробирает холод. Такой холод, как той ночью в ванне.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука.

Из всех людей на свете, кто мог бы рассказать обо мне, ей надо было поговорить именно с Джейн Чейз. С Джейн Чейз, которая однажды ущипнула меня за сосок и показала всем, что у меня свитер на голое тело. Нам было по девять лет. С Джейн, которая громко комментировала, как быстро я съедаю обед, которая объявляла, что видела мои туфли в магазине «Все за доллар». С Джейн, которая соврала учителям, что я украла ее открытки на День святого Валентина, и мне пришлось отдать ей все свои. Джейн — хищница. Эрика — паразит.

И Эрика даже не упомянула ни о чем. Надо было догадаться.

Она выжидающе смотрит на меня:

— Что случилось? — раздражается.

Я молчу. У меня не так много средств защиты, но молчание никогда не подводило.

Эрика слегка поджимает губу, словно во рту неприятный привкус. Просматривает свои записи:

— В своем видео ты сказала: «Я буду делать все по дому. Не буду шуметь. Если у вас есть гараж или кладовка, где я могла бы спать, я буду соблюдать чистоту». Это все еще правда?

— Все, что я сказала, правда. Абсолютно все, — с излишним напором отвечаю я.

— Лейла, все в порядке. Просто расскажи моим читателям, чего ты больше всего хочешь.

— Хочу уйти отсюда.

— Что? — Она снова поднимает на меня глаза.

— Вы считаете, я все выдумала. Что вам сказала Джейн? Нет, подождите. Это даже не имеет значения. Мне все равно. — Я хватаю свою сумку и вскакиваю с дивана.

— Что? Лейла, подожди. Вернись.

Может, это мое воображение, но могу поклясться: на нас сразу обернулись, как только она назвала меня по имени.

— Придумайте сами что хотите. Или спросите Джейн о моей жизни. Зачем вы вообще… Мне надо идти.

— Лейла, подожди! Кто тебе написал?

Она собирает свои вещи, хочет меня догнать. Лучше бы перестала произносить мое имя.

Я проскальзываю сквозь очередь у входа и выскакиваю на улицу. Как раз вовремя на дороге появляются машины, я успеваю пересечь улицу, вбежать во двор офисного здания и только тогда останавливаюсь, чтобы отдышаться. Я сажусь за огромным кондиционером, который гудит так громко, что мне не слышно собственное дыхание. Зачем его включили в декабре? Я всерьез задумываюсь об этом, потом снова берусь за телефон.

Ладно. Как хочешь.

Если я сломаю этот телефон, другого у меня уже не будет. Надо его убрать, иначе я разобью его о стену.

Я не замечаю, что плачу, пока не чувствую, как слезы катятся по подбородку и капают на футболку. Я запретила себе плакать при маме еще ребенком, и теперь у меня всегда ощущение, будто злобный осьминог вырывает мои чувства через горло. Осьминог душит меня, и кондиционер выключается. Становится тихо, если не считать гул от автомобилей. Избавиться от осьминога нелегко. Я думаю о его названии, о яде и месте обитания. Знание — это возможность контролировать. Я думаю о китайской еде, которой накормила меня Эрика. По крайней мере этого у меня уже не отнять.

Я снова открываю телефон, чтобы сказать Джейн, что докажу ей. Она меня опережает.

Очередные сообщения от Эрики, и я очень рада, что не дала ей свой номер. Мне не прочесть ни сообщения, ни уведомления, как только теряется сигнал вайфая из «Дракона». Надо найти компьютер, чтобы разобраться с ними.

И снова обманным путем я сажусь в автобус и еду в последнюю библиотеку, в которой давно уже не была. По дороге пытаюсь решить, что делать дальше. Чего я хочу — так это поджечь Джейн и опубликовать видео, где я показываю на нее пальцем и смеюсь, но это ничего не докажет, кроме того, что стервы не только жесткие, но и легковоспламеняющиеся.

Когда я наконец добираюсь до библиотеки, у меня уже три страницы личных сообщений, и письмо от Джейн приходится искать.

Я пишу ей, что приду. Сидя на полу в углу библиотеки, за стеллажом со справочниками, к которым никто не прикасался еще задолго до того, как я появилась на свет, заряжаю телефон и камеру. Я успела прочитать две книги, пока не начал мигать свет, давая понять, что пора всем отсюда сваливать.

На улице стемнело, а я так и не придумала, где ночевать сегодня. Вытаскиваю шнуры из розетки и медленно собираю вещи, наслаждаясь последними мгновениями света и тепла. Состояние такое, будто я вообще не спала в этом году.

Я иду целую вечность. Как жаль, что нельзя было взять книгу навынос. Все, что у меня в рюкзаке, я перечитала уже два раза.

Я замечаю надпись Lavanderia. Я была в тысячах таких, умирая от скуки, катая Энди в этих опасных для жизни тележках, в ожидании, пока постирается наша одежда. В доме, где мы раньше жили, и в «Валенсии» не было прачечных, и, когда одежда становилась совершенно заношенной, а носки — серыми, мы отправлялись в такое место. Они все одинаковые: всегда огромные старые шумные стиральные машины. Скользкий плиточный пол. Над головой — жужжащие люминесцентные лампы, работающие круглосуточно. И как минимум один телевизор в углу под потолком, включенный на полную громкость.

Все на испанском, но я пойму надпись «Открыто 24 часа» на любом языке. А еще знаю, что в любое время там бывают мамочки и, если я вздремну на скамейке, люди примут меня за дочь одной из них.

И действительно, в разных концах светлого гудящего помещения две женщины. Обе выглядит такими же уставшими, как я. У одной в переноске младенец, к которому она, нервничая, подбегает каждые несколько минут. Я перебрасываю рюкзак на живот и сажусь на ближайшую к телевизору скамейку. Он работает без звука, какое блаженство.

Я просыпаюсь и не понимаю, сколько времени, но точно чувствую, что у меня проблемы. Женщины ушли. Ничего не гудит. А на скамейке рядом со мной сидит мужчина.

Я не шевелюсь. Он еще не знает, что я проснулась. Может, если и дальше не шевелиться, все обойдется.

Он подвигается ко мне. Всматривается через стекло, что там на улице. Садится еще ближе.

Мой слух обостряется. Я слышу его неровное дыхание, жесткий вдох и выдох, пыхтение как при подъеме в гору на велосипеде с надеждой отдохнуть на спуске. Я вижу каждое пятнышко грязи и каждую крошку на полу. Вижу волосы на тыльной стороне его ладони, по одной-две волосинки ползущие к запястью.

Я резко сажусь и обхватываю рюкзак обеими руками.

— Привет. — Он произносит это так, будто мы знакомы.

— Привет. — Не буду на него смотреть.

Он продолжает тихо и дружелюбно:

— Ты совсем одна здесь.

— Папа, наверное, вышел к машине. Уверена, сейчас вернется.

Я чувствую, как он снова смотрит в окно. Долго всматривается.

Не в первый раз взрослый мужчина засекает меня одну и думает получить что хочет без особых проблем. Я напряжена. Я твердая и острая, как жало у Clistopyga crassicaudata — паразитоидной осы. Я наготове.

— На парковке нет машин. И снаружи никого.

— Тогда я лучше пойду. — Я быстро встаю, одно движение — и я на ногах, отступаю как можно дальше и упорно не смотрю на этого парня. Я вижу только его ботинки. Если на парковке нет машин, откуда он взялся? Если дотронется, вырвусь и буду кричать.

— Пойдешь куда?

— Домой.

Я иду к двери, держу рюкзак перед собой. Слышу, что он поднимается и идет за мной. Я не знаю этот район. Не знаю, куда бежать и где спрятаться, и, скорее всего, уже поздно, и автобусы не ходят. Но я должна выбраться отсюда, неважно куда.

До двери осталось несколько липких плиток. Я не бегу, но уже готова бежать. Я вижу его в освещенном отражении стеклянной стены. Он совсем рядом.

— Эй, — говорит он, и я вижу, как он тянется ко мне, и это похоже на кошмарный сон, где нельзя оглядываться, иначе тебя схватят.

— Эй, тебя подвезти домой? И как насчет денег? Я могу дать тебе денег.

Его сладкий голос отвратителен. Лучше бы он был страшным, я могла бы бежать, зная, что любой согласится с тем, что это плохой парень. Он притворяется хорошим, чтобы я повернулась и согласилась пойти с ним. В школе нам часто рассказывали, что незнакомцы могут предлагать конфеты или щенков. А должны были говорить, что такие парни гораздо умнее.

Он прямо за моей спиной. Я чувствую, как он дышит. Вот и все.

— Нет, мне не нужны деньги. Я пойду. До свидания.

Я выбегаю на улицу. Глаза не сразу привыкают к тусклым желтым огням после яркого белого света. Дорога пустая. Тихо так, что я слышу, как он придерживает скрипучую стеклянную дверь, он не преследует меня, но зовет и предлагает что-то еще.

Я не оборачиваюсь.

Думаю, в прачечной удалось поспать несколько часов, но, похоже, больше сна не урвать. Я дошла до своего района. Cижу в туалете кафе «У Дэнни», пытаясь прийти в себя.

Я вспоминаю то недавнее время, когда у меня была спальня. Свой биом. Теперь же мне кажется, что все на меня смотрят.

Чтобы позавтракать, я решаю воспользоваться своим самым глупым и опасным приемом. За столиком семья с двумя детьми. Жду, когда родители теряют надежду на то, что дети хоть что-нибудь съедят, и собираются уходить. Папа выводит их к машине, а мама расплачивается на кассе. Как только она выходит, я уже на их освободившемся месте.

Это работает, только если никто не увидит, как я туда подсела. Единственная в кафе официантка стоит ко мне спиной, разливая кофе. У меня несколько минут.

Родители всегда просят детей доедать, потому что в Африке или Юго-Восточной Азии, или где-нибудь еще есть люди, которые голодают, но большинство детей не слушается, и я рада, потому что прямо здесь голодаю я. Я научилась этому способу, когда была еще совсем маленькой, еще до рождения Энди. Мама покупала кофе и часами читала газету. Я, как крысенок, проворно шарила за соседними столиками.

Иногда можно подсесть и туда, где были взрослые, но я пользуюсь этим реже. Я смотрюсь естественнее за столом, где сидели дети и царит беспорядок. Тем более дети тут всегда лучше. После них на тарелках море сиропа к блинчикам и омлет с сыром и кетчупом. Даже после самых прилежных едоков найдутся нетронутые тосты.

А еще в те времена мама незаметно хватала оставленные на столиках чаевые. Мы были с ней тогда парой воришек.

Сегодняшний столик очень даже ничего. Целый маленький сэндвич с ветчиной и яйцом, остатки апельсинового сока и кофе. Младший ребенок размазал по всему столу овсяную кашу, но мне это не подходит. Мама оставила нетронутой фруктовую тарелку — подумай о голодающих детях, мама. Уже стоя я хватаю со стола чей-то последний цельнозерновой тост, завернутый в салфетку, и кладу его в карман. Официантка выходит на кухню, и мой взгляд падает на ее чаевые — аккуратно сложенные шесть долларов под чашкой кофе.

«Я могу дать тебе денег».

Я не беру их и быстро выхожу на улицу. Я краду только еду, которую все равно выбросят. Если возьму эти деньги, если скажу «да» какому-нибудь парню, который предложит мне деньги, я больше не буду собой. Я буду кем-то вроде моей мамы.

Не сегодня.

Впереди целый день, а я мечтаю только о том, чтобы поспать. Мне некуда идти до самого заката. Теперь, после еды, у меня просто закрываются глаза, и я знаю, что в любом случае меня скоро вырубит.

Слишком хочется спать, чтобы думать. Думай. Где безопасно и никого нет?

Фургон — плохая идея после того, как там побывали копы. Я до боли в груди скучаю по тамошнему чердачку, словно по родному дому. Домик на дереве — в дневное время не вариант. В библиотеках спать нельзя, к тому же в тех, где я часто бывала, меня могут узнать. В мамин офис и в прачечные, если мои ключи все еще к ним подходят, днем лучше не соваться.

Но ключами от прачечной можно открыть еще кое-что.

Мы с Энди проводили, наверное, больше времени в бассейне, чем дома. Сегодня вода мутная. Видимо, не работает фильтр или давно не хлорировали. Мама просила меня это делать, когда техник не мог.

На самом деле именно в бассейне я и заинтересовалась наукой. Не здесь, а в нашем первом бассейне, когда мы только переехали в Калифорнию. Мама устроилась смотрителем в одном фешенебельном жилом комплексе и должна была следить за бассейном. Иногда она брала нас с собой, не знаю зачем. Смысла в тех моментах, когда она была к нам добра, было еще меньше, чем когда она впадала в отключку или оставляла нас дома одних. Энди плавал часами в маленьком детском бассейне, а мне мама показывала, как убирать сачком грязь с поверхности и очищать фильтр от листьев. Иногда в бассейне обнаруживались живые утки или лягушки. Уток можно было просто спугнуть, а вот лягушек мне приходилось вылавливать. Однажды такая плавала там кругами. Возможно, это была Pseudacris cadaverina — калифорнийская квакша. Бледная, а не зеленая, как я ее себе представляла.

— Мам?

— Да?

Она изогнулась, держа в руках длинный сачок и пытаясь выловить что-то в самом центре.

— Почему хлор не убивает лягушку? — Я пыталась поймать ее голыми руками. Она была скользкой и быстрой.

— Он убивает только что-то очень маленькое. Бактерии. Не такое большое, как лягушки и люди.

В уголке ее рта торчала сигарета, лоб был сморщен. Она увидела, что я поймала лягушку и осторожно выпустила ее на клумбу с саговой пальмой — Cycas revolutа.

— Давай проведем тест.

Тестом был маленький пластмассовый квадрат с прикрепленными по бокам пробирками. Он лежал в пластмассовой коробке вместе с пипетками желтого и красного цвета. Я принесла ей все это в предвкушении чего-то интересного. Мне не терпелось узнать, что будет дальше.

Мама набрала в пробирки воду из бассейна и осторожно капнула из пипеток. Слева вода стала бледно-желтой.

— Видишь? Нужно добавить в бассейн хлор.

Она постучала длинным неровным ногтем по маленькой табличке, указывающей допустимый цвет и уровень pH. Я кивнула. Все ясно.

Она капнула из красной пипетки в правую пробирку.

— А еще нужна кислота. Видишь, уровень pH почти восемь?

Она приподняла тест, солнечные лучи отразились от стекла. На долю секунды я попала в другую жизнь, где моя мама была ученым и показывала мне свою лабораторию.

Потом я всегда проводила тест сама. Мне казалось, я занимаюсь чем-то очень важным. Я следила за тем, чтобы бассейн был безопасным.

Я бы никогда не прыгнула в этот мутный бассейн, на который смотрю сегодня. Я становлюсь на нижнюю перекладину сломанных ворот, они открываются. Оглядываюсь по сторонам. Еще слишком рано, никто не купается. Ни лягушек, ни уток. Наудачу вставляю ключ в замок подсобки.

Все еще подходит.

Мне почему-то кажется, что сначала я должна заработать право здесь находиться. В шкафу я нахожу ведро с хлором и набираю полный ковш. Иду к бассейну и забрасываю гранулы в дальний конец, сделав широкий взмах рукой, прямо как мама. Возвращаюсь, чтобы набрать ковш диатомитовой земли, и засыпаю в фильтр, как она меня учила. Чаще всего, если вода мутная, нужно сделать именно это. Тут никакие тесты не нужны.

Когда дело сделано, я запираюсь в подсобке. Строго говоря, это просто большой шкаф, и мне приходится расчищать место для сна, отодвигая ведра и химикаты. Кстати, здесь валяется груда старых красных тентов, которыми несколько лет назад попытались украсить бассейн. Видимо, это было так же толково, как повязать бантик на унитаз, но я им сейчас рада. Ложусь на эту груду и накрываюсь верхним. Они грязные, и, когда я встряхиваю верхний тент, оттуда выползает что-то, что не разглядеть, но мне все равно. Мне не привыкать к Blattella germanica — рыжим тараканам, прусакам.

Я никогда так сладко не спала.

Проснувшись, я включаю телефон, чтобы посмотреть, который час. От какого-то незапароленного роутера мой телефон ловит слабый вайфай-сигнал. Я проспала целый день, и в твиттере все перемалывают, что я не приду.

Но мне некуда больше идти.

На ярко-оранжевом небе плоские сиреневые облака, когда я иду к старому «Уолмарту». По дороге я ем тост, припрятанный в кармане, и размышляю, удастся ли вечером снова попасть в подсобку. Мне никогда не приходилось бывать в хороших отелях, но я уверена, что там все именно так. Идеально. Темно. Тепло. Безопасно.

Ну, разумеется, в хороших отелях есть свет и ты не спишь среди ведер с хлором и кислотой. Но вы понимаете, о чем я.

На парковке тусуется кучка народу. Видимо, я на месте. Я уже включила камеру и снимаю на ходу. Изображение, конечно, будет дергаться, и придется отдать видео Кристи, чтобы она его отредактировала.

Надеюсь, она это сделает для меня.

Ее я замечаю первую. Она нервно покусывает губы и держит за руку смущенно улыбающегося Эмерсона Беркли. На них однотипные черные толстовки.

Да пошли они оба.

Эмбер Родин поправляет свои кудри, которые сдувает ветер, словно призывая всех обратить внимание на ее классные волосы.

Макензи Бирош держит в руках такую же, как у меня, камеру. Рядом с ней Джейн. Явно подготовилась красоваться в кадре. Макияж как у заядлой блогерши из инстаграма. Я опускаю камеру и понимаю, что у меня грязные руки. Под ногтями чернота, а лицо…

Я навожу камеру на свое лицо, развернув дисплей, чтобы посмотреть на себя.

Вид такой, словно я каталась в грязи. #селфи. Проверить, как я выгляжу, было бы отличной идеей пару часов назад. Теперь поздно.

Что ж, Пол Демарко точно скажет об этом. И вот, пожалуйста:

— Ты как будто на помойке спала.

Джейн закатывает глаза:

— Да она нарочно. Старается выглядеть убого, чтобы мы поверили в ее историю.

Райан Одэбон пялится на меня, но не так, как обычно. Неужели у него где-то там глубоко есть душа?

— Что? — рявкаю я на него.

— Ты… ты очень худая.

Макензи направляет камеру на него.

— Я имею в виду, что ты всегда худая. Но сейчас у тебя вроде лицо похудело.

И снова Джейн влезает:

— И что? Может, сидела на диете, чтобы казаться худой и грустной. Ладно, начнем.

Она откашливается, и Макензи направляет камеру на ее лицо.

— Я Джейн Чейз, и я знаю Лейлу Бейли года четыре. Она вечно разыгрывала драму, рассказывала обо мне небылицы, специально чтобы у меня были неприятности. А своим последним вирусным видео она уже перешла все границы, попыталась изобразить свою мать каким-то монстром, утверждала, что живет в этом гниющем доме как в тюрьме. Лейла, как ты это сделала? Как ты сняла свое липовое видео?

Макензи наводит камеру на меня, и на минуту я верю, что этот ролик тоже станет вирусным. Потому что я собираюсь избить всех на этой парковке до смерти. Большинство человекообразных обезьян поступают так. Шимпанзе устраивают войны. Гориллы раздирают друг друга на клочья. H. sapiens превзошли тут всех, правда, я никогда раньше такого не делала. Но уверена, что смогу.

Пошел подальше Райан со своей жалостью. Пошли Кристи и Эмерсон с их руками и толстовками. Пошел к черту Пол за то, что он здесь. Пошла Джейн за то, что она — это она. Но дальше всех пошла Макензи за то, что пляшет около Джейн на цыпочках, что бы та ни сказала. Не будь у Джейн всех этих прихвостней, никто бы ее не слушал.

Я откашливаюсь:

— Ладно, Джейн. Ты меня раскусила. Я все выдумала.

— Ну вот! Я так и знала! — Она поднимает свой телефон повыше и включает какое-то видео.

На нем видны трехметровые похабные граффити на стенах заброшенных домов у шоссе. Даже близко не похоже на мой биом.

— Какое убожество, Джейн. Ничего общего с моим видео. Давай я расскажу, как все сделала. У меня это намного лучше получается, чем у тебя.

Макензи снова быстро разворачивается от Джейн ко мне.

— Много месяцев назад я сама испортила трубы в мамином доме, чтобы они текли. Я сама посадила те грибы, ухаживала за ними, пока они не стали идеальными на вид и не проросли в комоде моего брата. Я сама сломала входную дверь, я же такая невероятно сильная, а потом не давала маме ее чинить. Я сама изорвала свою одежду, чтобы всегда отвратительно выглядеть, а потом позвонила в энергетическую компанию и попросила вырубить нам свет.

— В этих домах я видела…

Я обрываю ее на полуслове, так быстро, что Макензи даже не успевает перевести камеру.

— Все верно, Джейн. Мы познакомились в пятом классе, тогда я уже запутывала себе волосы. Нарочно, чтобы ты обзывала меня мочалкой и доводила до слез. Помнишь?

— Это не было… — Нет уж. Теперь у нее такой вид, словно все пошло не по плану.

— Я позвонила в школу и потребовала для себя бесплатные обеды. Я постоянно подсаживала себе вшей, просто чтобы отдохнуть от учебы. Да, и месячные тогда у меня начались нарочно, и джинсы кровью испачкались, чтобы ты всем рассказала, пока я ничего не успела сделать. Чтобы все ржали, когда я встала, чтобы выйти. Помнишь, Макензи? Ты же там была. Вообще-то вы все там были. В прошлом году на уроке для продвинутых.

Парни смотрят в землю, словно у них веки отяжелели. Кристи вот-вот расплачется, но она всегда такая чувствительная:

— Лейла, мы не все смеялись.

— Ничего, Кристи. Неважно. Я ведь все это выдумала. Макензи, запечатлей лицо Кристи, на нем сейчас столько эмоций.

Кристи утыкается в плечо Эмерсона.

Джейн поедает меня глазами из-за спины Макензи. Если бы взгляд убивал, мы бы обе давно были мертвы. Но взгляд не убивает, слова не наносят ран, и все это красивая брехня, так что неважно, все неважно.

— Каждый раз, когда была платная экскурсия, я оставалась в школе, потому что это прикольнее, чем зоопарк. Помнишь, как Джейн попросила всех выложить мелочь на мою парту, Макензи? Вот смехота, и, конечно, это я сама подстроила. Я все время выдумывала, что я голодная и грязная, и неудачница, это же так прикольно — годами быть мишенью твоих насмешек. Под конец я уже не могла так здорово выдумывать — просто плохо становилось, нельзя ведь столько ржать каждый божий день.

Макензи опускает камеру и плачет:

— Подожди, Лейла. Ты не…

— О нет, Макензи, продолжай съемку, мы еще не закончили.

— Нет, закончили. — Джейн пытается отобрать камеру, Макензи отталкивает ее.

Кристи и Эмерсон делают к ней шаг, мы вот-вот все передеремся на этой парковке. Уже давно нужна была драка, но я рада, что это случится сегодня. Я готова драться.

— Джейн, я выдумала всю свою жизнь. Тот день, когда моя мама пришла в школу, тоже выдумала — только чтобы ты всласть повеселилась в твиттере, и с тех пор я выдумываю, что я в бегах. Но моя лучшая выдумка — это ты.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ей ни секунды. Никогда больше ты ничего не скажешь.

— Я сама выдумала эту тупую стерву, которая каждый день издевается надо мной, над тем, что совсем не смешно, над тем, над чем нельзя насмехаться. Это была очень забавная игра, но с меня хватит. Тебя больше нет, как и меня. Захочешь показать кому-нибудь это видео — а на нем только десять минут тишины и пустая парковка. Меня никогда здесь не было, как и тебя. Все это выдумано. Доходит, Макензи? Все ясно? Рада, что поучаствовала?

Теперь Эмбер Родин тоже рыдает:

— Лейла, мне ужасно жаль. Это все так гадко…

— Тебя нет, Эмбер. И твоих волос тоже.

Она дотрагивается до них так, словно раньше не замечала.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Я отправляюсь в подсобку у бассейна. И пусть меня там похоронят.

Я слышу, как Макензи и Джейн дерутся за камеру, и оборачиваюсь посмотреть.

— Слишком поздно. Я стримила, все шло прямо в эфир. — У Макензи вид, будто ее хлопнули по физиономии пакетом замороженных рыбных палочек.

— Зачем? Какого черта, Мак? — Джейн вырывает камеру у нее из рук, но, как только Райан делает шаг, чтобы их разнять, в темноте вспыхивают красные и синие огни.

Прекрасно. У всех глаза как в мультике, когда на героев вот-вот наедет паровой каток. Огни появляются из-за моей спины.

Я оборачиваюсь — передо мной целая армия копов.

По официальной версии, меня арестовали за кражу школьной видеокамеры.

Я не могу это отрицать. Камера была у меня в руках, когда копы забрали мой рюкзак и обыскивали карманы. Неопреновый чехол где-то потерялся. Впрочем, больше ничего они не нашли, хотя женщина-офицер все время спрашивала, есть ли у меня наркотики.

— Если бы у меня были наркотики, у меня, наверное, были бы и деньги.

— Просто отвечай на вопрос. — Голос у полицейской был скорее уставший, чем злой.

Меня привезли в участок, когда всех остальных оттуда уже разобрали родители. Смотреть на Бетти и мистера Чейза с заднего сиденья полицейской машины — то еще представление. Но вот то, что никто не выглядел удивленным, — никогда не забуду.

Копы не стали заводить на меня дело, и женщина-офицер сказала, что школа вряд ли будет выдвигать против меня обвинения.

Марта просит меня вымыть руки, умыться и отнести рюкзак в спальню. Секунду я смотрю на нее как на сумасшедшую. И тут же осознаю: это из-за того, что мне дико непривычно, когда вот так говорят, что делать.

Я умываюсь. Моя кровать перестелена. Надо было мне все-таки как-то иначе сложить одеяла. Провожу рукой по слоям, пытаясь понять, как она это сделала. Может, она покажет, если я попрошу.

Когда я спускаюсь вниз, Джоэлы сидят в гостиной. У них разноцветная большая и мягкая мебель. Такую ставят люди, когда у них орава детишек, которым нравится разносить все вокруг. Наверное, орава тут и бывает, просто не одновременно.

Марта и Берт чем-то очень расстроены. Я сажусь в кресло напротив дивана, где сидят они, и жду.

— Мы не думали, что это случится так скоро, — говорит Берт. — Но завтра тебе придется переехать.

Я молчу.

— Мы думали, ты пробудешь у нас хотя бы неделю, — говорит Марта. — Чтобы спокойно вернуться в школу, войти в колею. Но доктор Джонс говорит, кое-что придется переиграть прямо сейчас, из-за твоей мамы.

— А что с ней?

Они быстро переглядываются.

— Мы не можем тебе сейчас сказать, — говорит Берт. — Доктор Джонс все объяснит. Мы только хотели, чтобы ты услышала это от нас, чтобы это не было для тебя неожиданностью.

Марта смотрит в пол. Ей явно плохо.

Я успеваю подумать об этом секунд десять — и тут же звонят в дверь.

Я не жду. Сколько можно ждать. Я бегу к двери, открываю ее — и там Энди. На нем клетчатая рубашечка и штаны цвета хаки. Личико чистое. Видно, что его кормят и купают каждый день. Он бросается ко мне и обнимает за талию.

— ЛейлаЛейлаЛейла!!!

Я тоже его обнимаю:

— Привет, Энди! Эй, привет! Как дела?

Синекольчатый осьминог снова здесь, сдавливает мне щупальцами ребра, вонзается в горло своим клювом.

— Все очень хорошо! У меня новая одежда! Видишь?

— Да, вижу! У меня тоже.

Я отступаю, чтобы его рассмотреть:

— Люди, которые о тебе заботятся, хорошие? Они…

— Они лучше всех! — Глаза горят, рот расплывается в вампирской улыбке. — Они сказали, что я могу называть их «мама» и «папа», и они каждый день готовят мне завтрак, а по ночам рассказывают сказки, прямо как ты! Они тоже знают про трех веселых козлят.

Я смеюсь, просто потому что он счастлив.

— Да, ты любишь про трех веселых козлят. Ты записываешь слова в словарик? Они помогают тебе с чтением?

— Хм-м, смотри!

Он снимает с плеч голубой рюкзачок и показывает мне свою школьную книгу для чтения. Такую я не помню.

— Смотри, смотри, смотри. «Это моя шапка. Моя шапка красная. Эта шапка не для кота. Мой кот белый».

Он смотрит на меня и улыбается, самый счастливый вампиренок на свете.

— Замечательно! — Я не могу сдержать улыбку.

Он запихивает книжку снова в рюкзак. Я слышу, как там, на дне, мнется бумага. Доктор Джонс, глядя на него, поджимает губы, и я вспоминаю, что мы не одни.

— Ой, м-м. Мистер и миссис Джоэл, это мой младший брат Энди Бейли.

Он машет им ручкой, но прячется за меня. Они тоже ему машут.

Мы сидим в гостиной, Энди устроился на полу у моих ног. Доктор Джонс достает свой планшет.

— Лейла, Марта сказала тебе, что ты переезжаешь?

— Да, все нормально. Я готова ехать в любое время.

Мысленно я уже упаковала вещи.

— О, кстати.

Я вытаскиваю маленький черный телефон из кармана и кладу его на диван рядом с Джоэлами:

— Спасибо, что дали воспользоваться.

Марта все еще отрешенно смотрит на него.

Доктор Джонс делает небольшую паузу и продолжает:

— Тебя поместят в приют, где обычно живут дети постарше, я тебе рассказывала о таком. Ты будешь жить с двумя другими девочками примерно твоего возраста и сможешь общаться с Энди. А еще ты немного побеседуешь с доктором.

— С таким, как вы?

Энди положил свою ручку на мою ногу. Она сказала «общаться». Она не сказала «видеться».

— Вообще-то, моя научная область — социальная работа. Я тоже консультирую, но доктор Эйлин Ю, с которой ты будешь иметь дело, психолог.

— Ой, я не… Мне не нужен…

Доктор Джонс перебивает меня:

— Никто не считает, что ты больна или опасна, Лейла. Просто это как раз такой человек, с которым можно поговорить обо всех переменах в твоей жизни. Она поможет лучше во всем разобраться. Понимаешь?

— Да, наверное.

У меня горит лицо. Я кладу руку на голову Энди.

Теперь доктор Джонс смотрит на него:

— Энди, расскажешь Лейле, как ты ездил к доктору Гринбауму?

— Доктор Джи! Он играл со мной в «Четыре в ряд» на приз — кучу других игр! И я выиграл!

Доктор Джонс кивает и улыбается, прямо день «Покажи и расскажи» в детском саду. Я не хочу, чтобы она говорила с Энди так, будто знает его лучше, чем я.

— И вы ведь с ним разговариваете обо всяком?

— Ага, он сказал, что это нормально, если я скучаю по маме и иногда хочу побить подушку. И еще рассказал смешную историю о лягушках с большим ртом.

Будь он щенком, заработал бы угощение. Все тут им так довольны.

За ужином Энди сидит рядом со мной и ест аккуратно, с ножом и вилкой. Похоже, его кто-то научил, потому что мне не удавалось отучить его есть руками. Он извиняется за отрыжку. Кажется, даже шепелявость немного прошла.

Кто этот ребенок?

После мороженого за ним приезжают опекуны. Он бежит и обнимает их, точно так же, как меня. Я неимоверно рада, что у него все хорошо и что о нем заботятся, но одновременно ненавижу все это так, что могла бы поджечь этот дом и сплясать на чудесном пепелище.

Все-таки они его украли, когда забрали из дома. Больше мы не будем вместе, вдвоем против целого мира, как бы все ни повернулось дальше. Я знала, что иначе быть не может. Он забудет все, что было раньше, и станет чьим-то ребенком. А я всегда буду помнить, и мне исполнится восемнадцать в каком-нибудь приюте для горилл, выучивших язык жестов.

Энди поворачивается ко мне и бежит обниматься:

— Я люблю тебя, Лейла. Мы будем встречаться каждую неделю! И я буду писать тебе письма! Вот такие! — Он достает из кармана скомканный листок бумаги. Это мое письмо, которое я передавала офицеру Бенсону.

— Ты его получил!

— Ага! Его принес настоящий полицейский в полицейской машине.

— Привез.

— Привез. Он сказал, что это от моей сестры, и много раз спросил, где ты. Но я не знал. А потом папа прочитал мне его, и я был такой счастливый!

Я снова его обнимаю и оглядываюсь на доктора Джонс:

— Я провожу их до машины.

Она кивает и снова опускает взгляд в планшет. Джоэлы смотрят друг на друга.

Опекуны Энди уже ждут нас у машины. На крыльце я поднимаю указательный палец, чтобы им было видно. Cекундочку.

Я просто хочу еще минутку посмотреть на своего брата, просто хочу убедиться, что мы все те же, что и раньше.

Он воровато оглядывается по сторонам, словно впервые собирается стянуть что-то.

— Лейла, я видел маму.

— Что? Ты видел маму? Где? Когда?

Он снова оглядывается и громко шепеляво шепчет:

— Я видел маму в следующий день, ну, после того, как меня забрали. Я сидел в машине, ждал доктора Джонс, она хотела меня куда-то везти. Я выглянул из окошка, и она просто стояла там.

— Ты уверен? — Я внимательно заглядываю ему в глаза.

Этот ребенок — ужасный врушка. Он будет клясться и божиться, что не ел клубнику, хотя вся рожица в липких красных пятнах и сам раздувается, как амазонский иглобрюх — Colomesus asellus, превращающаяся в шар рыба. Я вижу его насквозь.

Он не обманывает.

— Это была мама! Я всегда узнаю маму.

— Что она сказала?

— Ничего не сказала. Машина была закрыта, а я был в детском кресле, как малыш, и не мог вылезти. Я стучал в окно и кричал, чтобы она меня забрала.

Он плачет. Я кладу руку ему на плечо, но он должен рассказать все до конца.

— Она пыталась тебя забрать? Она что-нибудь сказала?

Он мотает головой, хватая ртом воздух после каждого слова:

— Нет. Нет. Она не. Сказала. Ничего. Она не. Забрала. Меня. — Он глубоко вздыхает. — Она только сделала вот так и ушла. — Энди тычет пальчиком себе в грудь. Потом обнимает себя обеими ручонками, потом показывает пальцем на меня.

— «Я люблю тебя»? Она сказала, что любит тебя? То есть показала?

Он пожимает плечами, вытирая рукавом нос:

— Наверное. Она была очень грустной. А потом она испугалась и убежала. И все.

И все. Такова мама. Такова жизнь.

— Думаю, мамочка любит меня. — Он снова оглядывается через плечо.

Его опекуны выглядят уже чуть менее терпеливыми.

Я молчу.

Он снова меня обнимает:

— Я люблю тебя, Лейла. И я могу сказать это словами. Я умею.

— Я тоже, Энди. Я тоже тебя люблю. И мы скоро снова увидимся, хорошо?

Он кивает, вытирая лицо и забрасывая рюкзак на спину:

— Мама и папа хорошие. Приезжай к ним в гости, ладно? У нас есть золотая рыбка. И большой телевизор. И свет каждый день.

Я тихонько смеюсь и вытираю глаза:

— Ладно.

Я смотрю, как его пристегивают в детском кресле. Интересно, сколько он пробудет в этой семье, пока его не переселят куда-то еще, как меня.

Я захожу в гостиную — и все замолкают. По опыту знаю: это не сулит ничего хорошего.

— Лейла, сядь, пожалуйста.

Я сажусь в кресло. Джоэлы встают одновременно, как по команде:

— Мы оставим тебя ненадолго с доктором Джонс.

У Марты красные глаза, словно она плакала или вот-вот заплачет. Берт смотрит не на меня, а на нее.

— Хорошо, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — говорит Берт.

И они уходят.

Мы с доктором Джонс сидим в больших креслах друг напротив друга. Сейчас она нравится мне меньше. Планшет лежит у нее на коленях, она поправляет платок на голове.

— Лейла, я должна рассказать тебе кое-что неприятное. Вероятно, тебя это сильно расстроит, но знай, что у тебя все равно все будет в порядке, несмотря на эту информацию. Начнем, если ты не против?

У меня закололо все тело. Хорошего ждать нечего.

Я киваю.

— Первое, что я должна тебе сообщить, — Энди тебе не единокровный брат.

— Бред! — Это соскакивает с языка раньше, чем я успеваю подумать. — Конечно, брат. Я помню, как он родился. Я с восьми лет ухаживала за ним. Мы даже похожи.

Доктор Джонс приподнимает бровь и пристально смотрит:

— Ты закончила?

Я молчу.

— Позволь, объясню. Энди твой сводный брат. У вас одна мать, но разные отцы. — Из кожаной папки, на которой лежит планшет, она вытаскивает какие-то бумаги. — Это твое свидетельство о рождении. Ты видела его раньше?

Я читаю. Пол: женский. Дата рождения: 21 декабря 2005 года. Штат — я думала, что никогда там не была. Мать: Дарлин Грейс Томпсон. Отец: Мэтью Шон Бейли. Внизу — отпечатки крошечных ножек.

Замечательно, значит, я родилась.

— А вот свидетельство Энди, которое, я полагаю, ты никогда не видела.

Другой лист, из другого штата. Совсем не такой, как у меня. Пол: мужской. Дата рождения: 18 мая 2014 года. Мать: Дарлин Грейс Томпсон. Отец: Дэниел Брайан Уэндел. Отпечатков ножек нет.

Фамилия Энди — Уэндел. И всегда была Уэндел. Я знаю латинские названия более тысячи живых существ, которых даже не видела, но не знала, как правильно идентифицировать собственного брата.

— Что за черт?

Я поднимаю глаза на доктора Джонс. Она внимательно на меня смотрит:

— Мы думаем, что ваша мать записала вас в школу, подделав какие-то документы, чтобы вы оба были Бейли. Возможно, чтобы вы были вместе или чтобы еще что-то упростить. Я не знаю.

И я не знаю. Я ничего не знаю. Возможно, никто ничего не знает. Я снова просматриваю свое свидетельство о рождении. Я родилась в Колорадо. Да я никогда не была в Колорадо.

— Мистер Уэндел очень обрадовался, когда мы с ним связались. Он очень долго пытался найти вашу маму и Энди. Он посмотрел твое видео, и он знал, что Энди его сын, но там было недостаточно информации, чтобы понять, где вы. Однако, как только мы забрали Энди, мы сумели с ним связаться.

Сколько я уже не дышу?

— Мистер Уэндел, отец Энди, живет в Техасе. У него еще два мальчика и девочка. Большой дом, собаки. Он хочет, чтобы Энди жил с ним.

Я больше никогда не буду дышать.

Сколько идти до Техаса?

— Понятно.

— Все хорошо?

— Все отлично.

Я умираю.

Доктор Джонс очень долго смотрит на меня:

— Это еще не все, мисс Лейла. Сделай несколько глубоких вдохов.

Мои глубокие вдохи украл осьминог и утащил в морскую пучину. К тому же я мертва, мне незачем больше дышать.

— По твоим документам нам удалось разыскать твоего отца. Ты правильно считала, он был военным. Он никогда не был женат и не имел других детей. Он погиб во время военных действий в Афганистане. В 2010 году.

Каково это — потерять то, чего у тебя никогда не было?

Ни осьминога, ни кресла, ни мягкой разноцветной гостиной. Я — никто, и меня относит течением в никуда.

— Лейла, дыши, милая. Дыши глубоко. Посмотри на меня. Скажи что-нибудь.

Я выдыхаю и слегка хриплю:

— Ладно, ладно, поняла.

И снова задерживаю дыхание.

Доктор Джонс наклоняется и слегка сжимает мою руку:

— Думаю, нам лучше продолжить завтра. Это слишком тяжело.

Я отдергиваю руку:

— Нет.

Она держит планшет, зажав между ладонями. Задумчиво смотрит на меня.

— Рассказывайте уже, что бы там ни было. Рассказывайте, я переживу. Давайте покончим с этим.

Она вздыхает и возвращается к записям в планшете:

— Когда я расскажу, мы ни с чем не покончим. Тебе придется просто жить с этим, вот о чем я беспокоюсь. Ничего не кончено. Понимаешь?

Я понимаю.

Энди уехал, а я все еще смотрю на то место, где он, пристегнутый, сидел в машине, в детском кресле, и улыбался мне. Своей вампирской улыбкой. Мой полубрат. Половина здесь, половины нет. Половина моя, половина чужая. Половина мамы и половина какого-то парня из Техаса. Что за дьявольщина?

— Лейла, ты меня слышишь?

Я поворачиваюсь к доктору Джонс:

— Нет, простите, отвлеклась.

Она глубоко вздыхает и с трудом выдавливает:

— Твоя мама, Лейла. Твоя мама Дарлин. Ее нет.

— Я знаю, что ее нет. Я постоянно говорю вам всем, что понятия не имею…

— Нет же. Ее больше нет. Она умерла. Три дня назад, в клинике, в Лос-Анджелесе. Она приняла смертельную дозу какого-то лекарства и умерла, Лейла. Понимаешь?

Понимаю. Все живые организмы умирают.

Я молчу.

— Лейла?

— Каково это — потерять то, чего у тебя никогда не было?

— Что?

Я вскакиваю и мчусь, сама не знаю куда. Я оказываюсь у кухонной раковины, и меня рвет на вазочки для мороженого, которые не влезли в посудомойку.

Приют находится достаточно близко, и я могу продолжить учиться в Брукхерсте.

На следующий день после того, как я узнала, что я полная сирота, мне исполнилось пятнадцать. И незачем больше притворяться. Как доктор Гудолл в джунглях, как только что вылупившийся детеныш Chelonia mydas, морской черепашки, я была совсем одна.

А еще через день начались зимние каникулы.

С оценками у меня как обычно. Как и раньше, все пятерки. Я разместила копию табеля на своем сайте FindLayla.com. Меня теоретически еще могут удочерить. Доктор Джонс сказала, что шансов мало, потому что я старше и потому что в деле Энди зафиксирован случай жестокого обращения с моей стороны. То, что я сломала ему зуб. О чем он честно рассказал. Значит, это отражено и в моем деле. Это все меняет, несмотря на мои хорошие оценки. Это и еще арест выглядят неважно. Такова жизнь.

Накануне Рождества доктор Джонс показала мне результаты нашего ДНК-теста. На листе с расшифровкой — таблицы в несколько рядов. Она немного объяснила, как работает машина, которая это все делает. Хотелось бы посмотреть на такую в лаборатории, увидеть, как она берет нашу слюну и сообщает, кто мы такие.

Энди Уэндел — мой сводный брат. Дэниел Уэндел — его отец. Так утверждают таблицы.

Родители моего отца тоже умерли. У него где-то была сестра, но никто не может ее найти. Короче, моя ДНК показывает просто то, что у меня та же мама, что и у Энди. Доктор Джонс называет это «общие аллели».

У него не такие волосы, как у меня. Не такая кожа, не такие глаза. Я никогда об этом не думала. Он мой брат.

Другой мой доктор, доктор Ю, постоянно спрашивает, что я чувствую. Что я чувствую, узнав, что мой брат не настолько близок мне по степени родства, как я считала раньше? Что я чувствую, когда думаю о маме? Что я чувствую, когда думаю о себе?

Я говорю ей правду. Я чувствую все то же самое, что и раньше. Как будто мы с Энди вдвоем против целого мира.

Энди сказал, что хочет провести Рождество со мной, но я отказалась. Ему будет гораздо лучше с отцом и его семьей, уверена: у них для него подарки и все такое. Лучше пусть привыкает к ним как можно скорее.

Я тоже приготовила ему подарок — завернула книгу, которую постоянно таскаю в рюкзаке. Это первый том «Гарри Поттера», я читала его столько раз, что знаю почти наизусть. Энди еще рановато, хотя он стал читать намного лучше. Скоро наступит время и для таких книжек.

На Рождество доктор Джонс пришла ко мне с подарком, но предупредила, чтобы я держала его в своем шкафчике, иначе другие девочки будут пользоваться. В маленькой пластиковой упаковке миниатюрные флакончики — специальный шампунь, кондиционер и какая-то масляная притирка для волос. Сбоку прикреплена большая деревянная расческа с редкими зубьями.

Пока я это все разглядывала, она сказала, что за моими волосами трудно ухаживать, потому что они необычные. Сказала, что сейчас самое время, чтобы с этим разобраться, ведь я заново узнаю себя. Сказала, что в ютьюбе есть видео девушек, у которых волосы того же типа, можно посмотреть и узнать, как они за ними ухаживают.

Я вернулась к тому, с чего начинала. Я сижу в ванне, надеюсь, что эти полезные штуки мне помогут, колупаюсь со своей головой и пытаюсь добиться лучшего результата.

Тогда у меня не было отца, и сейчас нет.

Тогда у меня не было мамы — ведь действительно не было. И сейчас нет.

Тогда у меня не было брата. Он еще не родился, и я еще не знала, что он станет частью моей жизни, а потом выпадет из нее.

Я снимаю видео каждую неделю. Рассказываю о своем доме. О ванне. О грибах и плесени. О том, что ни один ребенок, который растет как я, не одинок. Видео стали приносить деньги, и это очень здорово.

О чем-то я не говорю, например о маме или о докторе Ю. И все равно, меня смотрят и слушают тысячи людей. Иногда они рассказывают о себе. Иногда они похожи на меня, иногда нет. На меня подписалась Макензи Бирош и в комментариях шлет сердечки. Не знаю, смотрит ли меня Джейн, мне правда безразлично.

Кристи и Эмерсон вместе публикуют комиксы в интернете. Очень забавные, странные и глубокие сюжеты. Иногда мы гуляем втроем и больше не ощущаем неловкости. Я могу обнять Бетти и не злиться про себя. Кристи забросила поэзию. Эмбер Родин начала снимать видео, тоже о том, как ухаживать за волосами.

Все хотят известности в интернете.

Иногда я пересматриваю свое видео про биом. Я чувствую себя намного старше. Кажется, что все это было много лет назад, а не один месяц. Через несколько дней можно будет сказать «в прошлом году».

Так и есть. Я стала старше.

Папа Энди настроил для него скайп, чтобы он мог со мной общаться. Он может позвонить мне, когда захочет, но вот мне, чтобы увидеть и услышать его, приходится ждать своей очереди пользоваться компьютером. Иногда я разговариваю с ним по макбуку Кристи. Это гораздо лучше, и никто не стоит над душой. Я надеюсь заработать достаточно денег в ютьюбе и купить собственный мак. Но на рекламе зарабатывать нельзя, пока не исполнится восемнадцать. Такова жизнь.

Отцу Энди разрешили рассказать моему брату про маму. Я сказала Энди:

— Ты потерял маму, зато нашел папу. Так что у тебя все хорошо.

Когда мы в последний раз разговаривали, перед тем как попрощаться, он показал на себя:

— Я.

— Люблю. — Неуклюже обнял себя обеими ручками, скрестив их на груди.

— Тебя. — И показал пальцем на экран, на меня, свою сестру, которая вот — совсем рядом — и так далеко.

Никто больше не знает об этом. То, что мы пережили вместе, — ужасно, но это принадлежит нам, и только нам.

Как самая одаренная на свете горилла, я повторяю все его жесты:

— Я тоже тебя люблю, — и поднимаю два пальца: нас двое.

Он улыбается, и у него больше нет вампирской улыбки.

Когда он отключается, на черном экране остается только отражение моего лица. Я вижу в нем Энди и совсем чуть-чуть — маму.

То, что нас объединяет.

Такова жизнь.

Подробности на сайте www.megelison.com

Мег Элисон бросила школу, но окончила колледж при университете Беркли. В 2014 году за свой дебютный роман «Книга безымянной повитухи» она была удостоена премии Филипа Киндреда Дика. Роман стал началом трилогии «Дорога в никуда», которую продолжили «Книга Этты» и «Книга Флоры». Автор живет в Бэй-Эриа в Сан-Франциско и пишет так, словно боится не успеть.

Совокупность различных видов и групп организмов и среды их обитания. Часто термин относится к крупным экосистемам определенной ландшафтно-географической зоны. (Здесь и далее прим. ред.)

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский поэт и писатель, философ.

Буквы «I» и «U». «I» — переводится на русский язык как «я». Буква «U» звучит так же, как слово «you» — «ты», и активно используется в переписке как сокращенная форма этого слова.

Полицейское управление города Анахайма.

Тардиграда (Tardigrada — лат.) — тихоходки, микроскопические беспозвоночные, обладающие поразительной выносливостью и выживаемостью. Их дальние предки существовали еще в кембрийском периоде (кембрий) геологической истории Земли, 542–485 млн лет назад.