— Беги, царевич!

Грохнул выстрел, сени заволокло густым пороховым дымом, и тут же Алексей услышал предсмертный хрип. Ошибки быть не могло — убили одного из его охранников, Никодима, того самого, что привел жить в этот заброшенный домишко на окраине Замоскворечья.

— Дерьмо! Попался!

Алексей выругался, левой рукою взвел ударник замка до щелчка, поднял пистолет — и вовремя. Из сеней на него, размахивая тесаком, вывалился бородатый мужик в рваном полушубке, черная борода, раззявленный в крике рот — палец потянул спусковой крючок. От удара кремня по огниву полыхнул порох на полке — и через полсекунды грохнул выстрел, руку дернуло. Все перед глазами заволокло густым дымом.

В темном помещении, освещенном только горящей лучиной, вообще не стало ничего видно. Слышался только хрип еще одного умирающего человека — все же с двух метров он не промахнулся, а это при здешнем примитивном оружии немало значило. Бросился вперед, наступил на что-то мягкое, едва не споткнулся, выскочил из дымного облака — в раскрытую настежь дверь валили клубы морозного воздуха.

— Живьем имай!

Прямо на пороге нарисовался еще один громила, совершенно точная копия прежнего, от одежды до бороды. Вся разница, что в лунном свете виднелась раззявленная пасть с черными проплешинами выбитых зубов, да крик раздался совсем иной, полный животной ненависти.

— Митьку вбили, братана!

Крик прервался хрипом — Алексей так и не понял, откуда в руке взялась шпага, и когда успел отшвырнуть пистолет. А дальше клинком он ткнул чисто машинально, словно на тренировке, попал острием прямо в шею. Сталь легко проткнула горло, он сам не ожидал подобного. Время будто замедлилось перед глазами, он видел все до малейших деталей, причем совершенно рефлекторно, и не испытывал никаких чувств, словно вместо него был кто-то другой. Ведь убил за прошедшие секунды двух человек, мимоходом, словно всю жизнь занимался этим делом, а не второй раз в жизни.

Да, в Афганистане приходилось стрелять из пулемета по человеческим фигуркам, что мельтешили в прицеле, но там была чужая для него война, за которую он страшно заплатил. А здесь, в этом проклятом восемнадцатом веке, в новогоднюю ночь наступившего 1718 года, он собственной рукой начал убивать, при этом не испытывая никаких сомнений и душевных терзаний. И как можно о таком было помыслить раньше?!

— Держи его! Имай злодея, робя!

— А вот и хрен!

К нему бросились двое, отчетливо видимые в лунном свете на белом снегу, на котором он заметил несколько черных пятен — разумом моментально понял, что то был хозяин дома, второй его охранник и один из напавших служителей Преображенского Приказа.

— Живьем брать!

Во двор ворвались еще несколько человек, но уже не в полушубках, а солдатских зимних плащах-епанчах, с фузеями — отблески «волчьего солнышка» отражались на примкнутых штыках.

— Суки!

Алексей рванулся за приземистое строение — такие баньки имеются во всех московских дворах. Там был единственный путь к спасению, который ему показали сразу, как только он пришел в тайное пристанище, которое на самом деле таковым не являлось.

— Лови злодея!

Преследователи были совсем рядом, отчаяние придавало сил. В собственной участи он нисколько не сомневался — если поймают, то мучить будут долго и крайне изощренно, набор всевозможных пыток здесь крайне обширный, так что лучше не пробовать их на собственной шкуре.

Мысли в голове текли отстраненно, пока бежал к единственному пути для спасения. Какая-то нескладная вышла у него жизнь, как не крути. Родился в последний год правления генсека, которого в народе прозвали «кукурузником». Учился на учителя труда, но попал служить в Афганистан. Там сгорел в «маталыге», потеряв одну руку начисто, искалечив другую, и получив обширные ожоги всего тела. Кое-как выжил, из плена свои выручили, и почти десять лет жил в подвальной комнатенке полным инвалидом, с тоской в глазах взирая на идущую мимо окна жизнь.

На смену «перестройки» социализма с «человеческим лицом» пришла самая настоящая оскаленная харя «дикого» капитализма, о котором раньше писали в учебниках, памятуя, что за триста процентов прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы буржуй даже под страхом виселицы. Пришлось познать эту аксиому на собственной смерти — в ноябре 1993 года напился спирта «Ройяля» — закономерно отравился, как многие тысячи бывших советских людей, от сего иностранного пойла.

Вот только вместо ада, где прислуга рогата, хвостата, мохната и суетлива, или рая, где везде благолепие, оказался в теле царевича Алексея Петровича. Причем в самый что ни на есть скверный момент его земного бытия — на пути в Петербург, где его с нетерпением дожидался «родитель». Царю Петру Алексеевичу сильно не понравилось бегство сына за границу, и обращение за помощью к цезарю и шведскому королю.

Что и говорить — призвал войска интервентов на русскую землю, так что расплата, как в поговорке — поделом врагу мука!

Прекрасно зная о будущей участи настоящего царевича, которому он оказался полным тезкой, Алексей бежал при помощи сообщников, благо под строгим караулом его не держали. И оказался через месяц в Москве — памятуя, что никому не придет в голову искать его именно здесь. Рассудит царственный «папаша» просто — раз царевич сбежал за границу, то искать его требуется именно там…

Ударил ногой по широченной плахе — та упала, открывая щель тайного прохода. И протиснулся в дырку, зацепившись за что-то рукавом. Рванулся — послышался треск сукна, и внезапно, как выброшенный из пращи камень, Алексей покатился вниз по склону, приминая собственным телом снег, и смяв колючий куст боярышника.

— Вот он, злодей, имай!

Громкий крик раздался совсем рядом, и Алексей с трудом поднялся на ноги, отер рукавом запорошенное снегом лицо. И оскалился, зарычал от отчаяния и животного страха, накатившего жуткой волной с ощущением полной безнадежности. Еще бы — в овраге его поджидали трое в епанчах, с фузеями — видимо знали в Преображенском Приказе, тайном сыске царя Петра, о спасительном лазе.

— Живьем не словите, падлы!

Шпаги в руке не было, видимо потерял при падении вниз. Зато за поясом был второй пистолет, заряженный. Его Алексей и выхватил, отвел ударник и поднял, нацелившись в подбегавшего к нему солдата. И попал бы — но тут его сбил с ног скатившийся со склона преследователь. Рухнув в снег, он сразу же попытался вскочить на ноги.

— Имай его, братцы!

— Бей, Кузьма, зверя!

— Вяжи!

Последнее, что увидел Алексей, это летящий прямо в лоб приклад фузеи. Огненное солнце взорвалось в голове, поглотив вспышкой боли разум. И нахлынула темнота…

Алексей застонал, с трудом повернулся на бок — его мучительно, до спазмов, затошнило. Удержаться ему не удалось, руки оказались спутаны за спиной — вырвало, когда он уткнулся головой в каменный пол. Зловоние резко ударило в ноздри, и в надрывно болевшей голове понемногу стало проясняться. Вернулась способность видеть, слышать и размышлять.

— Да, попал в самую задницу…

Самая натуральная тюремная камера, тут ошибки быть никак не могло. И, похоже, что находится она на цокольном этаже, или по-местному в подклети — те обычно возводились из камня. Воняло мерзко — на полу какая-то липкая грязь, в углу деревянная кадушка. Именно от нее шло такое «амбре», что любое зловоние запахом роз покажется.

Каменные стенки даже на вид склизкие — зима на дворе, а покрыты какой-то слизью. Тусклый свет идет в широкую щель сверху, у притолоки, и, судя по оранжевому цвету, пляшущему по стене — там горит лучина. Факел ведь гораздо больше света дает.

— Каменный мешок, твою мать…

Ругань застыла в горле, а потом пошла наружу — Алексея мучительно вырвало, он только и смог как переместить голову в сторону от выблеванного. И зажмурил глаза, пытаясь представить, что видит жуткий сон. Не получилась — запах говорил о том, что все ему не снится, да и тошнота никуда не уходила — ощущение прескверное.

— Сотрясение мозга как минимум.

Голос прозвучал хрипло и еле слышно. Да и говорил Алексей для собственного успокоения, настолько ему было страшно. Голове крепко досталось — одно хорошо, что слух и речь сохранились. Но видит только один глаз, и то через щель. Второй напрочь заплыл — удар прикладом пришелся точно на него — это было последнее, что он запомнил.

— Не выбили бы мне око, сволочи…

Странный посвист напугал его — он коснулся языком зубов и мягкий кончик резануло. Так и есть — верхний резец у правого клыка напрочь вынесли, только острый корешок корня остался. Губы даже от легкого прикосновения языка отозвались резкой болью, и, распухшие, видимо, превратились в разбитые оладьи.

— Отрифтовали мне фасад по самое не балуй. Маманька родная не узнает своего царевича…

Смех из него вырвался хриплый, «каркающий», словно старый простуженный ворон подал голос. Отсмеявшись, скорее откашлявшись, Алексей пошевелил ногами — и только сейчас понял, что сапог с него не сняли. А вот с руками хреново — он не чувствовал пальцы, хотя понимал, что они шевелятся. И осознание этого заставило царевича выругаться.

«Так, если я срочно не распутаю веревки, то мне хана — потеряю кисти, кровообращения давно нет. Хорошо, что в этом мешке еще относительно тепло — погреб есть погреб. Так, а вот то, что меня толком не обыскали, очень хорошо. Словно чувствовал такой момент!»

Алексей уперся носком одного сапога в каблук другого, и после нескольких попыток, снял его с ноги. С третье попытки удалось присесть, он отодвинул сапог к стене и сам медленно, сантиметр за сантиметром пододвинулся к нему, чувствуя как штаны на заднице стали промокать. Но зато теперь онемевшими пальцами нащупал голенище, засунул в него пальцы, ухватился за петельку внутри. Потащил на себя, чувствуя, как выходит полоска острой стали из импровизированных потайных ножен.

— Теперь попробуем…

Алексей прикусил губу — боль добавила ему решимости. Голенище прижимал к стене плотно, и, согнувшись вперед, уцепил пальцами сталь и чуть опустил вниз связанные кисти. Вязали его беспамятным, обычными веревками, мышцы были расслабленными, оттого узы плотно впились в кожу. Вот только не предусмотрели, что он заранее озаботился внедрением целого арсенала в одежду, который в его бы времени назвали шпионским.

А без оружия было никак — он прекрасно знал, в какое время попал, и что его может ожидать при поимке. А потому дотошно опросил своих лейб-кампанцев, тех из них, которые разбойничали прежде, как об их преступном промысле, так и о том, какое оружие здесь в ходу, особенно при скрытном ношении. А после стал внедрять новинки, благо в деревне имелся достаточно умелый кузнец, а в Торопце оказался опытный ремесленник. Удивились, конечно, мастера, но вида не подали, изготовили все честь по чести, хотя заплатить им пришлось немало…

— Твою мать!

Алексей шипел и ругался сквозь зубы, растирая кисти, которые жутко кололо, до ломоты — веревки все же перерезал. И при этом даже не сделал на коже надрезов, хотя такое было более чем вероятно — пальцы ведь не чувствовал совсем. И успел вовремя — за пару часов кровообращения не успело нарушиться, хотя промедли он хотя бы на час, то было бы скверно. И сейчас нужно было торопиться — его схватила спецслужба, а там отнюдь не дураки и прекрасно знают, сколько человека можно держать связанным.

«Они минут через двадцать припожалуют — самое то для допроса. Развяжут, а клиент ни на что не способен, даже кулаки сжать. Само-то на дыбу вздернуть, там кисти уже не нужно крепко связывать, „клиента“ на хомуте вверх поддергивают — объяснили, как процесс сей делают.

Под пыткой „расколюсь“ неизбежно, боли не выдержу, а мучить здесь умеют. Единственный шанс попробовать освободится именно в подвале, вот только вопрос — смогу ли я убивать?!»

Алексей усмехнулся — теперь он мог утвердительно ответить — сможет и сделает это легко. Опыт уже есть, и, главное, отлично понимает, что иного выбора просто нет. Как и места сопливому гуманизму — или его зверски умучают, а потом казнят, или он убьет своих палачей и тем избавится от мук. А, возможно и обретет свободу.

— Вроде ничего, отошли! Вопрос ребром — или меня, или я их! Из пана или пропала лучше выбирать «поляка»!

Пальцы покалывало, это было очень хорошо, хотя Алексей продолжал шипеть рассерженным котом. Странно, что мундир с него не сорвали, видимо только прощупали, и то быстро. Из кармана исчезли деньги с платком, сняли пояс, забрали, понятное дело пистолет, и лишили засапожного ножа, без которого тут никто и не ходил.

— Ну, кто же так обыскивает?!

Алексей изумился — арсенал для скрытого ношения не нашли, прошляпили с досмотром, а может не сильно то и искали — снег, горячка схватки, да и его тогда избили до полного беспамятства.

«Пружинник» отыскался сразу — там, где был зашит — сзади, на спине. Изобретение немудреное, занимающее четыре уложенных квадратом спичечных коробка. Внутри листовая пружина, а дальше все просто — раскрыл, вставил сталь в пазы, приложив силушку, согнул. В направляющие вставил узкое и короткое лезвие, заточенное до бритвенной остроты. И закрыл коробку, из которой торчал только «шпынек». Сдвинешь теперь его в сторону, лезвие вылетит. Пусть недалеко — три метра, однако такой «выстрел» в упор для человека смертельно опасен.

«Ножичек» ему сделали в девяносто втором — от разгула преступности добропорядочные граждане спасались, как могли, сами тем самым нарушая закон, на который тогда не обращали внимания.

Но своя рубашка ближе к телу, и в подобных штуках нуждались многое — так что умельцы заказами были завалены. Да и слова Абдуллы из знаменитого фильма Алексей запомнил — «кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого он не окажется… в нужное время».

— Хорошие слова, благотворные и мудрые, — пробормотал царевич, приводя пружину в боевое положение, изрядно пыхтя при этом — усилие требовалось нешуточное. И прекрасно понимал, что не имеет права на промах — в запасе имелось еще два лезвия, вот только на перезарядку требовалось четверть минуты, а такую уйму времени никто не даст.

Зато имелся ножик, хитрый такой, единственный в этом мире. Встряхнул рукою, лезвие само выскочило из рукоятки по инерции взмаха. Ремесленник только головой качал, делая нехитрый механизм, совершенно искренне не понимая, зачем прятать то, что можно носить открыто хоть на поясе, хоть в сапоге.

— Зато при обыске не нашли, хотя, думаю, они не сильно и старались. А теперь побарахтаюсь немного. Жить еще хочется!

— Кузьма, и ты Ванька! Живо приволоките сюда самозванца этого, поспрошаем с пристрастием хорошенько. Федька, что застыл истуканом, бестолочь?! Розог захотел, паршивец?! Углей добавь в жаровню, да раздуй их — зябко чего-то, морозец на улице. Никогда из тебя ката путнего не выйдет, даже ногти содрать не сможешь.

— Не изволь беспокоиться, батюшка Артемий Иванович, все сейчас сделаю, и жаровню раздуем!

— Веничком палящим вора пригладим, чтобы разговорчив был. Ишь ты, «царевичем» его тати называют! Да железки в угли положи — клеймить ведь зверя придется!

— Братовьев Минкиных ведь он порешил — одного с пистоля застрелил, другого шпагой порешил, Артемий Иванович.

— Он, он, убивец проклятущий, но кто же знал, что ловким таким окажется, шельма. Пытать надобно без всякой жалости, если помрет, то господь нам простит. Ох, грехи мои тяжкие!

Алексей мысленно застонал — такие старички самые страшные, попасть к ним в руки себе дороже, наизнанку вывернут. Так что участь его определена — живым из застенка не выбраться. А если и вытащат на свет белый, то орущий от боли кусок живого мяса, истерзанного пытками. Если у него была раньше мысль, что придет сторож, в худшем для него случае с напарником, то сейчас ситуация самая паршивая. Только по именам их четверо, но скорее всего — пятеро, к кому-то ведь обращался своими последними фразами этот зловредный старикашка.

— Засов отодвинь!

Тяжелые шаги остановились перед деревянной преградой, затоптались чьи-то ноги, лязгнул металл.

— Сейчас Кузьма Петрович!

Запор на двери заскрежетал, дверь с чудовищным скрипом отворилась — Алексей зажмурил глаза, настолько показался яркий свет горевшего факела. Но через дрожащие ресницы внимательно разглядел вошедших в камеру — от их зловещего вида напрягся до последней мышцы. Здоровенные мужики в стеганках и кожаных фартуках, бородатые, с низкими лбами питекантропов, они всем своим видом прямо говорили — это и есть самые настоящие палачи, или каты, как их тут называли.

— Света добавь, Ванька, факел повыше подними, дурень! А то выблядок что-то лежит скрючившись. Не помер ли, собака?! Совсем было бы некстати, ведь поспрашивать его надобно!

Мощные руки сграбастали Алексея за грудки и рывком подняли, да так резко, что крепкая ткань затрещала — Кузьму силушкой от рождения наделили изрядной. Однако вес царевича был немаленький, к тому же кату приходилось держать его на весу. Но когда «клиент» умышленно подогнул ноги, трюк такой проделать чрезвычайно трудно.

Однако кат был чрезвычайно силен, он встряхнул Алексея как щенка, поворачивая к свету.

— Да вроде не помер? Ты зачем ему так голову разбил, Степан Сильвестрович — не проломил ли лоб?! Ох-ти…

«А вот и пятое имечко нарисовалось, того, кто прикладом меня шарахнул. Пора начинать, момент удобный!»

Алексей осторожно вывел руку, и тут же ударил лезвием в грудину, отчаянно желая только одного — попасть в сердце. Бил хладнокровно — думал, что будет трясти мандраж, ведь никогда до этого не приходилось вот так убивать человека. Но нет — рука оказалась тверда, и пальцы не разжали хватки на рукояти ножа.

Попал точно в цель, будто на уроке анатомии в школе, где на столе лежал манекен человека с изображением всех его внутренних органов, который старшеклассники называли «страшилой». И удачно ткнул как раз между ребер, что закрывали сердце.

Повезло!

— Ох-ти…

Палач только охнул, железная хватка моментально потеряла всю свою силушку. Обмякло тело, содрогнулось, не в силах поверить, что уже мертво — но рот успел приоткрыться и выдавить хрип.

Алексей уже крепко стоя на ногах, и не теряя времени, врезал коленом в пах второго ката, проявившего самоубийственную нерасторопность. Верзила только стал поднимать над головой факел, а потому проглядел нападение и на старшего палача, и на себя самого. От «подлого удара» он охнул и согнулся, а сам Алексей, будто мясник на приготовлении шашлыка из живого барана, тут же полосонул лезвием ножа по горлу.

Хорошо и глубоко резанул, недаром лезвие сам довел до бритвенной остроты — послышался хрип, который ему уже доводилось услышать — предсмертное «бульканье» не перепутаешь.

— Уй-я…

Палач жалостливо так захрипел, видимо, только в эти последние секунды, осознав разумом, что он сейчас умрет. И правильно — живодеры всегда с жизнью расстаются очень неохотно, как и прочие кровожадные садисты. Ведь они привыкли мучить и терзать, потом сладострастно убить свою жертву — и от резкой перемены ролей впадают в дикий ужас, который буквально плещется в их глазах.

Но что странно — именно эти звуки наполнили тело Алексея невиданной прежде силой. Будто через напившийся крови клинок, который держала его рука, вся силушка палачей переливалась в его жилы. Такого вливания адреналина он никак не ожидал, и никогда в жизни не испытывал. Нахлынуло ощущение полной эйфории, весьма близкого к запредельному наслаждению, непонятное упоительное счастье.

Алексей, дрожа от нетерпения, желая всей душой продолжения смертельного пиршества, рванулся вперед, что было сил, сжимая в обеих руках оружие, и вдыхая пьянящий запах пролитой дымящейся теплой крови, часть которой обагрила его самого.

— Да что происходит…

Договорить старикашка в старом приказном одеянии, но при этом в новомодном парике, не успел. Алексей с ходу попал носком сапога, прямо под челюсть, сидящему в деревянном креслице старцу, которого тут опрокинуло на пол. В другой момент можно было расхохотаться от столь нелепой картины, но только не сейчас. Тело царевича действовало гораздо быстрее, чем за ним успевал мозг.

— Бл…й сын…

Послышался лязг стали клинка — стоящий за приказным дьяком офицер вытаскивал из ножен шпагу. Позволить ему это сделать стало бы величайшей глупостью — Алексей мгновенно вскинул левую руку с зажатым в ней «стрелялкой» и отвел пальцем «шпынек» в сторону, надавив. Негромко щелкнула, распрямляясь, пружина — лезвие вошло в грудь офицера во всю свою длину, пробив и епанчу, и мундир.

— А…

На лице офицера ярость сменилась несказанным удивлением, Алексей даже успел заметить, как подернулись мутной пленкой глаза. Только смотреть дальше не стал — тело действовало машинально. Отвесив каблуком в лоб старцу еще один пинок, и вовремя — дьяк вздумал подняться с каменного пола. На этот раз, судя по стуку головы об каменный пол, можно было не сомневаться в нокауте, если череп, конечно, не раскололся.

— Кормилец, пожалей…

Пятый участник будущей пытки оказался мальцом. Федька — парнишка лет четырнадцати, рухнул на колени как подкошенный. Затем ткнулся лбом в каменный пол и запричитал:

— Пожалей, боярин, не своей волей в застенок пришел. Мамка без хлебца сидит, сестренок трое малых. Пожалей, боярин, Христом заклинаю, милостивец, не виноватый я!

— Живи, малец, с детьми не воюю!

Алексей окинул взглядом пыточную — над потолком балка, на ней висит веревка с хомутом. В жаровне алеет уголь, там лежат непонятные железки с длинными ручками. На полу клещи, несколько самых обычных веников, еще какие-то инструменты на лавке, отдаленно напоминающие те, что видел в кабинете стоматолога, но гораздо больше размером и зело устрашающие. В углу короткая лавка, перед ней столик — на нем чернильница, гусиные перья и стопка бумаги.

«Надо закрыть внутреннюю дверь на засов, чтобы никто сюда не зашел. И побеседовать с пленными по душам — надеюсь, поганый старик не окочурился. А мальчишка меня наружу выведет — запугаю его хорошо, он и расскажет, как отсюда выйти!»

Алексей задвинул засов, но искоса посмотрев на стопку бумаги и чернильницу с пером, подумал:

«Раз старец в кресле, а офицер стоял в стороне, то кто-то же должен записывать мои показания? Не палачи, они должны пытать, и не малец, их помощник. Должен прийти шестой!»

— И что мне делать! У, сука!

Бедро обожгло, и Алексей стремительно обернулся — и вовремя, иначе бы вторым ударом этот мальчишка вспорол бы ему живот, а так сталь ножа раскроила лишь ткань.

«Бывших палачей не бывает, а этот гаденыш, кандидат в каты, вон как наловчился ножичком орудовать!»

Мысль пронеслась в голове — и он осознал, что не мальчишка перед ним, а махровый убивец, что не раз помогал при пытках своим наставникам, и ничего детского у этой юной мразоты в душе не осталось.

— Гаденыш!

Места для жалости в душе не осталось — его хотели зарезать, напав сзади, а все эти слезы и просьбы были чистейшим обманом, каким пользуются убийцы, что не могут принять открытый бой и делают ставку на коварный удар в спину. Еще год назад, в покинутом им мире, он бы попытался разоружить поганца, и сдал бы в милицию. И посадили бы мальца в лучшем случае в колонию для несовершеннолетних, откуда бы он вышел готовым преступником. А в худшем оставили на свободе, и он бы начал убивать людей всерьез, без слез и сопель, наслаждаясь.

«Нет ни возраста и пола — здесь все убийцы! И если ты не убьешь, то зарежут тебя. А потому никакой жалости — тебе ее тоже не дадут! И этот малец злобно бы хихикал, прижигая твое тело раскаленным железом. Так что пощады не проси, и сам ее не давай!»

— Брюхо вспорю, дядя!

От сверкнувшего клинка засапожного ножа Алексей еле успел уйти в сторону, и, выбросив кулак в лицо отвлек на секунду внимание — ловкий оказался, стервец, раскроил рукав лезвием. Но этого хватило, и царевич сам ударил, попав острием клинка в печень.

— Уй-ю! Больно…

Юный палач скрючился, стал жалобно подвывать собачонкой, скулить принялся. В глазах исчезла лютая злоба, они наполнились слезами. Алексею словно резануло по сердцу, он сделал шаг вперед, чтобы перевязать своего противника, совершенно подзабыв про предательское нападение. И зря — маленький подручный палачей нанес удар ножом, целя в сердце, от которого Алексей чудом отклонился.

— Убью, гад!

Все воспитание исчезло в одночасье — он понял только сейчас, что попал в звериный мир, в котором нужно жить по волчьим правилам, первое из которых гласит — «не жалей врага».

— Получи, мразь!

Он перехватил руку с ножом, согнул ее в локте — силы ведь у взрослого мужчины намного больше, и воткнул нож в живот несостоявшемуся убийце на всю глубину.

Дымящаяся кровь обагрила руки!

Малец истошно завыл, свалился, засучил ногами. Алексей поднял с пола свой нож и без всяких эмоций, словно бездушный механизм, воткнул его в грудь — бил точно в сердце. Крики сразу прекратились, конвульсии сотрясли щуплое тельце и подручный палача затих, уставившись в потолок остекленевшими глазами.

— Надо всех проверить! И добить…

Злость раздирала душу, будто хищный зверь своими когтями рвал ее в клочья окровавленными кусками. Суматошно метались в голове мысли, что он не должен становиться таким, а оставаться человеком. Но тут же прокатывался волной мутный вал, в котором был только один постулат, вбитый в череп раскаленным гвоздем — «с волками жить — по-волчьи выть».

Первым делом осмотрел дьяка — артерия на шее билась под пальцем. Схватил веревки с лавки и крепко спутал запястья за спиной, потом стянул лодыжки. Как очнется, то приказного нужно будет допросить с пристрастием, хоть на куски разрезать.

— Старая сволочь знает много, а мне любая информация позарез нужна, особенно в нынешнем положении. Выбираться отсюда как-то нужно, как-то не привлекает смертушка в застенках местного КГБ.

Алексей бормотал себе под нос — хоть адреналин продолжал немного бурлить в крови, но уже чувствовался «откат», силы потихоньку покидали его тело. А потому стал осматривать других, что еще четверть часа тому назад были вполне здоровы и собирались его истязать.

Офицер был сражен наповал — лезвие ножа вошло в тело почти целиком, а это ведь девять сантиметров отточенной стали. Уцепился пальцами и выдернул тонкую пластинку. Разобрал быстро «стрелялку», привел ее снова к бою — стальная пружина могла держаться согнутой с четверть часа, но держать ее в таком положении дольше было чревато.

Бросил взгляд на подручного ката — жалости к мальчишке уже не испытывал, прикинув, что тот вырос бы изрядным мерзавцем — нормальный человек не станет учиться палаческому ремеслу. Одно непонятно — какого хрена он помогал «пыточникам», кто из начальства мог разрешить подобное занятие мальчишке?!

— Нет на мне вины! Его убили как раз те, кто сделал из него палача! И не хрен жалеть этих уродов — каждый сам делает свой выбор! Так, и эти готовы — уже остывать начали!

Алексей попинал носком сапога тела двух катов, которых зарезал в камере. И задумался — он находился в пыточном застенке, но ведь где-то рядом есть и тюрьма с камерами, где содержатся подследственные.

Не может не быть!

— Ладно, вначале старца допросим наскоро, определимся, как мне жить дальше! А там и действовать начнем!

«Завод» закончился — Алексей устало уселся на лавку. Расстегнул кафтан, порядком потрепанный и исполосованный ножом. Ран было две — порез на бедре, и кровоточащая царапина на животе. Вздохнул с нескрываемым облегчением — он ожидал гораздо худших повреждений.

«Откровенно повезло, что они „лопухнулись“, ведь с меня „Рэмбо“ никогда не выйдет — я не спецназ или десантура, обычный мехвод и на рукаве „капуста“. Не ожидали они, что развяжусь в камере, и, тем более, что пущу в ход оружие. А еще фактор численности свою роль сыграл в их „благодушии“ — все же их было пятеро против одного, к тому же избитого и связанного. Вот и опростоволосились!»

Алексей скомкал из тряпки кляп, раздвинул железкой зубы старика и воткнул кляп — теперь можно было не бояться заполошного крика с призывами о помощи. Прошелся по карманам — у офицера оказалось немного серебра с медью, у старика золотое колечко, которое он стащил сразу с пальца — в его положении все сгодится. Отложил также епанчу с треуголкой и заряженный пистолет со шпагой — вряд ли удастся выйти тихо, скорее придется пустить в ход оружие.

— Знать бы где я оказался, и сколько тут тюремщиков? Ладно, сейчас все выясним, — Алексей отхлебнул из кувшина взвара, еще чуть теплого, затем поднял кадушку с водой и опрокинул ее на дьяка. Холодный душ привел последнего в чувство, открылись белесоватые глаза, еще замутненные — все же два пинка в голову могут мозги хорошо встряхнуть.

— Эй, старик, мотни чуток головой, если меня слышишь. Или поморгай несколько раз. Вот и молодец, отдыбался, старче. А теперь слушай меня внимательно. Всю твою команду вырезал подчистую — так что помощь к тебе не придет. Это раз! Второе — я сейчас тебе буду задавать вопросы, а ты мне на них быстро станешь отвечать, причем правдиво. Если попробуешь вилять и лукавить — заткну рот, чтоб не орал, и выжгу глаз железкой — той самой, что ты для меня, мразь старая, приготовила. И это станет только началом представления — отрежу тебе все что можно, и оставлю подыхать — слепым, без языка и ушей, без пальцев. И охолощу напоследок — узнаешь каково евнухом жить в султанском гареме. Чтобы ты помучился напоследок и помолился за свои грешно прожитые годы. Можно еще тебе в зад вот этот штырь раскаленный воткнуть — для придания резвости мыслям. Ведь как в народе говорят — вгоняй ума через задние ворота.

Алексей говорил со смешком, балагурил, поигрывая внушительными клещами — а вот старик изрядно побледнел, спал с лица и смотрел на него с нескрываемым ужасом в глазах.

— Так что, Артемий Иванович, будешь говорить, болезненный, или сразу приступим к представлению?!

Старик закивал головой, затряс ее так яростно, всем своим видом показывая, что склонен к сотрудничеству.

«Хитер, сукин сын, вон как глаза забегали. Ладно, иного варианта все равно нет, нужно допрашивать сейчас».

Алексей вытащил тряпку изо рта и задал сразу несколько вопросов, что давно крутились на языке:

— Кто ты? Что это за застенок?! Почему ловили меня и собирались пытать?! Отвечай, но тихо.

— Дьяк Емельянов я, Преображенского Приказу, здесь мы и пребываем — пыточная здесь, одна из многих, тут стрельцов раньше дознанию подвергли — вот и тебя, самозванца, сюда и определили. А муками меня не пугай — скоро зайдут наши люди и тебя, татя зловредного повяжут. Так что лучше сам сдайся, я тебя и прощу…

Договорить дьяк не сумел — Алексей засунул ему тряпку в рот и в задумчивости покачал головой:

— Не хочешь говорить по душам, да еще и пугать вздумал. Сдаваться на твою «милость» не собираюсь — я людишек твоих побил не для того, чтобы к твоим ногам припадать, червь! А теперь меня послушай — повторять больше не стану, надоело. Отвечаешь мне коротко, только по существу. Вот тебе самый лучший довод, надеюсь, он понравится.

Алексей зацепил клещами из жаровни розовую железку, и, недолго думая, приложил ее к уху старика — кожа затрещала, старик отпрянул, застонал, глаза выпучились от боли.

— Больно?! Какая жалость. Сейчас мы тебе штанишки разрежем и выжжем все твои причиндалы — ты ведь старенький, зачем они тебе? Девки тебе даже за деньги не дадут, ибо страшен ты и уродлив. Так что приступим к делу, а ты пока подумай.

Царевич быстро разрезал штаны на полоски, обнажив худые костлявые ноги. Старик мычал, пытался заворочаться, но получил сильный удар по животу и скрючился. Алексей тут же подхватил клещами разогретую железку и приложил ее к заднице — шибануло сгоревшей кожей, паленым мясом. Дьяк замычал, задергался, и совершенно неожиданно для неопытного палача и дознавателя, обгадился. Запахло совсем уж скверно.

— Надеюсь, ты меня больше пугать не будешь? Вижу — созрел для задушевной беседы, встал, как говориться, на путь исправления, и решил, как наша братва — чисто сердечно во всем признаться! Так что облегчай душу, покайся в грехах своих, падаль…

— Не шуми, тихо-тихо! Садись на лавку и не бойся, убивать не стану! Но ты только не ври мне — грешно лгать!

Алексей всмотрелся в смертельно бледное лицо писаря, что смотрел на него с нескрываемым ужасом в широко раскрытых глазах. Еще бы — постучался подьячий, и ему отворили. Вот только любимый начальник на полу лежит, собственным горелым мясом пованивает, а офицер и подручный палача уже мертвыми тушками откинулись, в лужах крови лежат, все такие из себя холодные и неподвижные. И заорал бы писарь, вот только в горло кончик шпаги уперся — чуть надавит на сталь недавний узник, и все — прощай не только молодость, но и жизнь.

— Отвечай, быстро — пароль на сегодня и отзыв?! Живо!

— «Виктория» сказать нужно, а в ответ «победа» произнести!

— А вчера?!

— «Триумф» был, со «славой»!

— Молодец! Садись в кресло, руки за спину! Оружие есть?

— Нет…

Писарь послушно уселся в кресло, в котором до него сидел паскудный дьяк, и покорно закинул за невысокую спинку руки. Алексей живо стянул их веревочками, накрепко связал запястья друг с другом. И еще мизинцы прихватил для подстраховки, чтоб попыток освободиться не было. Затем прихватил локти вязками веревок, и, протянув их вниз, скрепил узелками к толстым деревянным ножкам — обеспечив неподвижность.

— Вот видишь, а ты боялся. Как говорят умелые лекари — хорошо зафиксированный пациент не нуждается в анестезии! Ты знаешь, что такое «анестезия», труженик пера сего почтенного учреждения?

— «Без чувств» находиться — я греческий язык осилил, — и хоть дрожал голос изрядно, но вроде как с гордостью прозвучал.

«Надо же, а я сам не знал точного перевода. Зато с паролями меня дьяк „киданул“ конкретно, за такое яйца отрывать нужно. Ладно, сейчас я еще раз проверю полученную информацию, которая, скорее, самой натуральной „дезой“ является — слишком старая сволочь долго упорствовала, а потом „слилась“ неожиданно и легко. Видимо все обдумать успел».

— Сколько людей в застенке? Кто тебе велел прийти сюда?

— Так Артемий Иванович и приказал через час зайти и показания записать. Сказал, что дело тайное предстоит и мне нельзя при пытке быть. А я что — рвусь, что ли сюда?! А за дверью солдат токмо в карауле — меня впустил и закрылся. Я вниз по лестнице в застенок пришел — служивым сюда под страхом лишения живота запрещено спускаться.

— И правильно, во многих знаниях многие печали. А еще меньше знаешь — лучше спишь. Тебя как звать?

— Алешка Петров…

— Надо же — вот это совпадение — а меня Алексей Петрович! А вот фамилия в прошлом осталась, да и не нужна она сейчас по большому счету. Да ты не бойся, отвечай честно — я добрый! Камеры здесь еще есть? И кто в них находится сейчас?!

— Как выйти и налево — там две двери — в одной сидит тать, из драгун бывших, по имени Никодим. Другая пустая…

— Жив, курилка, однако. Ты, давай, Алешка, как на духу выкладывай, что про вора этого знаешь, а то мне интересно самому стало — я ведь его за мертвеца почел.

— Так немудрено — о нем ни слуху, ни духу было. Я ведь допросные листы на него весной прошлого года писал. А тут подьячий Акулинин его в Москве увидел, с компанией. А с ними самозванец, коего «царевичем» называли. В доме вчера заметили, да скрылись все по местам тайным, видимо, сторожились. А потом из замоскворечья от бывшего ярыги весточку принесли — он краденным торгует и летом согласие дал, что о татях и злоумышленниках подьячего ставить будет. Я запись сделал — Артемий Иванович приказал — а бумаги на столе.

«Ай-ай-ай! Лопухнулся. Забыл, что и в этом мире все притоны, „малины“ и „хазы“ под контролем держат и хозяев уголовный розыск вербует и под „колпак“ ставит. Если я бы знал, кто в этом доме живет, соваться бы не стал. А тут Никодиму поверил, а тот и лопухнулся.

И с допросом неладно получилось. Нужно было все записи просмотреть, а я пытками сразу занялся. Царская кровь виновата — „папаша“ любит этим делом заниматься, сам пытает.

Тревожный для меня сигнал, нужно быть рассудительней. Нехорошая генетика, если верить ученым!»

— Вот Никодим этот и привел ярыге на дом самозванца — а потому брать решено было всех там немедленно.

— Ты там был?!

— Ага, милостивец. У забора стоял и трясся, когда стрелять начали. А потом один из татей закричал — «беги, „царевич“, беги» — самозванцу этому значится. Ой, и люто дрались тати — капрала и двух солдат поранили, а Никодим этот сразу сообразил, что ярыга предал и заколол его — шпагой на царской службе навострился орудовать.

— А самозванец?

— Братьев Минкиных обоих насмерть порешил — а они самые лучшие люди Артемия Ивановича, силы оба немеряной. Ловок, подлец… Ой!

— Не отзывайся плохо о людях, которых не знаешь — оттого я тебе «леща» по-отцовски прописал. Сегодня ты его за самозванца принял, а дело ведь совсем наоборот выйти может.

— Не погуби, милостивец, нечаянно я, пожалей!

— Да ладно, я не в обиде! Это тебе на будущее!

Алексей сунул шпагу в ножны, в задумчивости посмотрел на лежащего в беспамятстве дьяка — на животе и оголенных ногах имелись жуткие отметины от раскаленного железа. Да еще мерзостно пахло горелым мясом, блевотиной, фекалиями и мочой — пить расхотелось.

— Слушай меня внимательно, тезка. Сейчас мы с тобой пойдем в камеру, где сей Никодим сидит. Ты в нее войдешь… Да, как он там? Его допрашивали, на дыбу уже вешали?!

— Нет, кормилец, Артемий Иванович велел начинать с самозванца, что убежал, да был пойман. Того, что царевичем себя приказал называть, когда ведома мне бумага из Тайной канцелярии, что оный царевич в иноземных странах скрывается, людей царских убив множество, оттого наследства отчего лишен, да орденской награды и врагом считается. Он державу нашу цезарю предал и анафеме будет предан, изменник и предатель, яко вор поганый и зловредный, уд гангренный и сын непотребный… Ой!

От хлесткой пощечины звон пошел по всей камере. Алексей с размаха огрел по второй щеке. И зловеще заговорил:

— Еще раз меня, сукин сын, назовешь поносными словами и про измену заикнешься, убью нахрен! Смотри сюда!

Алексей распахнул епанчу, затем мундир, порвал полотняную рубашку ногтями — вытянул рубиновый крест и маленькую нательную иконку. Вот ее он и показал подьячему, что втянул голову в плечи:

— Сюда смотри! Неделю назад я получил эту иконку в Суздале, в Покровском монастыре, ее мне на шею матушка надела моя, благоверная царица Евдокия Федоровна!

Крест этот при рождении от патриарха Андриана получил — при тебе целую, что обвинения сии облыжные и наветы подлые! Я здесь, в Москве, а не по иноземным землям скитаясь. Врет про то Петька Толстой — он ведь меня обманом выманил, только сбежал я от пыток. Что вздрогнул — это он ведь сюда отписал, подпись поставил?!

— Да… да…

Он, падаль старая и гнусная, кровопийца, как этот паршивый дьяк, что стрельцов несчастных здесь умучил. Вот крест с иконой при тебе целую! Смотри на них и подумай, идиот, дала бы царица самозванцу свое благословение?! Думаешь, по-христиански ли это?!

А я тебе так скажу — царь не отец мне, его Лефорт за морем подменил на немца похожего. Оттого царицу, мою матушку, в монастырь спрятали, в каменную келью заточили. Вот только владыки православные со мною, и хорошо знают, что нами царь, коего «Антихристом» именуют, правит, и весь русский народ тиранит!

Что глаза вытаращил?!

— Прости, государь-царевич, не признал. Так лжа все это — ты здесь, в Москве, а не в землях иноземных?! И меч свой в защиту люда православного поднимешь, народ свой спасая! Я знал, я верил!

Алексей немного ошалел — писарь смотрел на него широко открытыми глазами, в которых плескалось обожание с восторгом, разливным морем, а еще горел фанатичный огонь веры и преданности, а по щекам потекли слезы, оставляя чистые дорожки…

— «Брат мой, Алекс», — Фрол скривил губы в усмешке, повторив сказанные на прощание шведским королем Карлом слова. И засмеялся, припоминая суматошные события, что произошли в его жизни за эти два месяца. Если бы ему кто-то раньше рассказал о том, то не поверил бы, счел бы бредом безумца, накушавшегося мухоморов.

Был у него в деревне мужичонка, считался волхвом, будущее предсказывал. Набирал ядовитых грибов с ярко-красной «шапкой», сушил, тер в пыльцу, а потом нюхал. И начинал пророчествовать — такое говорил, что волосы дыбом у мужиков вставали, и неделями из запоя выйти не могли. Вот отцу Фрола такое порядком надоело — взял и утопил провидца, как плохого щенка — в куль, да в воду.

— Вот выйдет мне самозванство боком, Силантий — утопят!

— Или зарежут, кронпринц! Еще повесить могут, либо колесовать — тут народец любит походить, посмотреть на мучения. Да, попали мы с твоим высочеством как кур в ощип — каждое утро, когда просыпаюсь, токмо и делаю, что радуюсь, что пока живой. И даже более — бароном стал и полковником — умереть и не встать, если раньше не обосраться!

Два авантюриста переглянулись и засмеялись, причем жизнерадостно, несмотря на минувший диалог. Но ведь события, что произошли в их жизни, были таковы, что узнай о них писатели, прославились бы враз на все европейские страны.

Фрол Андреев был сержантом лейб-регимента, полком этим управлял «светлейший» князь Меншиков, бывший конюх, ставший баловнем судьбы, и царский любимец, коих в державах заморских фаворитами именовали. Воинская служба бедного однодворца-дворянина была рутинной, еле выслужил чин сержанта. Вот только чем-то не понравился «светлейшему», что с перепоя не так встал — разжаловали. Как и Силантия лишили капральского звания, да еще розгами «накормили». Попробовали они за правду-матку побороться — самому царю челобитную написали.

А как обычно на Руси после такого дела делаются?

Правильно — отведали они батогов досыта, и было бы совсем худо, но вступился ротный командир капитан-поручик Никита Огнев, не оберег, да и самого Меншикова уговорил не казнить дальше справных драгун, что в походах со шведами бывали и против турок на Пруте сражались. А ведь долг платежом красен!

Так и произошло в октябре — от Риги сопровождали царевича Алексея Петровича, которого Петр Толстой уговорил в Петербург вернуться, посулив, что царь-отец простил наследника, который от его «родительской ласки» на земли австрийского цезаря подался в поисках защиты.

Большей глупости Алексей Петрович и совершить не мог!

Нет, не сбежать в земли свояка своего цезаря — решив возвернуться обратно в отчий край!

Хорошо, что вовремя одумался и помощь драгун лейб-регимента принял — сбежал от верной казни, не пожалели бы наследника в столице. Слишком много у него там ненавистников, тех, кто из рук царя кормятся, да крадут все, что плохо лежит. И мачеха бывшая шлюха солдатская, и Меншиков Алексашка, и другие живо царю Петру Алексеевичу напоют, что изменника казнить надобно — и не пожалеют, ибо видят в Алексее Петровиче вечную угрозу своему положению.

Убили гвардейцев, что наследника караулили — за один этот поступок самую жуткую казнь себе определили, лютую, по артикулу определенную колесованием. Алексей Петрович их обласкал под дубом на болоте, и стали они его лейб-кампанцами. Рядовой этой роты прапорщику равен, а наследник им прежние чины вернул — то есть стал он обратно сержантом, а Силантий капралом, то есть поручиком и подпоручиком.

Вот она настоящая царская благодарность!

Поклялись оба драгуна на верность царевичу до смерти, а потому стали выполнять его наказ. Должен был Фрол выдавать себя в европейских странах за кронпринца Алекса, наследника московского царства. Никогда бы не подумал, что придется стать самозванцем, играть роль, которая думалась зловещей — ведь всем известно как лже-Дмитрий смуту великую на Руси сто лет тому назад устроил, и даже на трон вошел с царицей Мариной Мнишек — вот и испугался поначалу.

Однако Алексей Петрович его успокоил, сказав, что играть нужно недолго эту роль, морочить другим голову, и главное — царю Петру, чтобы тот думал, что сын от него в заморских странах скрывается. А это позволит организовать бояр в Москве и выступить против отца, которого многие за антихриста принимали.

Так что Фрол согласился играть «царевича», хотя прекрасно понимал, что охота за ним начнется нешуточная и свора убийц пойдет по следу. И не ошибся — преследование началось сразу, дважды настигали, пришлось принимать бой. И к счастью — остался шрам на лице, который каждый день «подновлял» до больших размеров, чтобы ввести всех в заблуждение.

Однако, к его великому удивлению, нашлась настоящая прорва мнимых союзников, что сильно недолюбливали, а то и ненавидели царя Петра. В Польше ему вообще королевский трон предложили, путем женитьбы на Марии Лещинской, дочери сбежавшего короля Станислава. И сейчас в его пользу там пани Анна, мимолетная любовница, панскую конфедерацию сбивает, всех недовольных саксонским курфюрстом и польским королем Августом привечает. Комплот серьезный будет организован в самое ближайшее время — тысяч двадцать войска соберется, пусть и горластой шляхты, никчемной и бесполезной, в отличие от регулярного войска.

За этим делом, как недавно выяснилось, шведский король Карл стоит, и как мятеж начнется, то шведы высадят сикурс и снова начнут войну на континенте, обретя там союзника…

— Да, серьезные дела заварились, барон…

Корабль качнуло — зимняя Балтика не самое удачное время для плаваний. Карл выделил им шняву с провожатыми, в Мекленбурге должны ждать австрийцы, чтобы сопроводить его в Вену. Только ехать к цезарю равносильно самоубийству — тот настоящего царевича знает, беседы с ним вел. Так что нужно придумать австрийцам убедительное объяснение, что неотложные дела вынуждают немедленно поехать во Францию — шведский король объяснил, что там его приветят, дадут золото для вербовки наемников и сведут с польским королем в изгнании.

— Франки не знают тебя в лицо, царевич — так что смело подписывай с ними любое соглашение, все равно оно недействительное будет. Как и та бумага, что ты Карлу подписал.

— Зато он тебе настоящую грамоту на баронство выдал, и патент на чин полковника! Обскакал ты меня!

— Я еще шведам не служил, — старый драгун сплюнул, его укачало. — Денег у него нет, вот и всунул мне эти бумаги. У них ведь серебра с золотом совсем не осталось, медных далеров барон Герц начеканил — повесят его за такие шутки. А мир шведам очень нужен, как и те два миллиона ефимков, что ты им посулил за ливонское наследие.

— Это мне царевич сумму назвал, он точно знает, сколько сам заплатит. Я лишь, если подумать, только о том сказал…

Договорить Фрол не успел — шняву снова сильно качнуло, и он прикусил язык, и тут же выругался. Встал кое-как, на стенке висел кувшин, наклонил его и стал пить пиво. Горький напиток помогал лучше переносить выматывающую душу и тело качку.

— Хлебного вина бы выпить, надоело мне это море до оскомины. До суши бы добраться, и на землице твердо встать.

— Сам хочу, ваше высочество, — простонал Силантий, который отвык называть его по имени и уже постоянно величал по титулу.

— Не грусти, полковник — твое баронство на острове, целых две деревеньки пруссаки короля Фридриха захватили — отобьешь на шпагу!

— Да я их сам всех вырежу, лишь бы больше по морю не плавать! Надоело оно мне хуже горькой редьки!

Новоявленный барон с трудом поднялся на ноги — в несколько глотков допил кувшин — в том на донышке оставалось.

— Ладно, на землю ступим, так напьемся в трактире до беспамятства. И поедим хоть от души…

Договорить барон Бухгольц, а именно на это имя Силантий получил грамоту, не успел. Дверь в капитанскую каюту открылась, и на пороге возник ее законный владелец. Его лошадиное лицо было вытянуто, а голос немного дрогнул, когда он на немецком языке произнес:

— Кронпринц! Нас преследуют датчане! Фрегат и две шнявы — они догоняют нас, до темноты не сможем уйти!

— Хреново!

— Еще как, ваше высочество…

Фролу стало плохо, и он посмотрел на побледневшего Силантия. Датчане союзники царя Петра — попасть им в руки означало самое худшее — их просто могли доставить в Ригу и выдать на расправу…

— Ты все запомнил, как поступить надобно?!

— Да, государь, — тихо отозвался подьячий, и Алексей со скрежетом отодвинул засов, и стал приотворять дверь, но осторожно. Будто тайком, не как надзиратель, а как сообщник. Нужно было проверить Никодима на верность, времена жестокие пошли, и убедиться в лояльности окружавших его людей настоятельно требовалось.

Тюремная камера была точно такая же, как у него — вонючий каменный мешок, с атрибутом параши в углу. Схваченный драгун лежал в грязи скрючившись в клубок, согнувшись. Одежда на нем была изодрана, в свете факела можно было разглядеть опухшее от побоев лицо, которое признать даже родной матери стало бы сложной задачей. Потрудились над ним изрядно — били долго и жестоко, совершенно не жалея пленного, вымещая всю злобу от потерь. При этом еще и связали, и не только руки, но и ноги, причем вульгарно обмотав веревками, как куклу.

— Очнись, собака, — голос подьячего чуть дрогнул, но он собрался, играя роль «вертухая». — Где царевич?! Куда он мог сбежать?! Скажи — и тебя отпустят, пытать не станут.

— Да пошел ты… И туда еще…

Алексей только головой закрутил, он все расслышал, хотя голос сообщника звучал очень слабо, почти шепот. Теперь все встало на свои места, проверка удалась — в преданности бывшего дезертира можно не сомневаться. И он встал рядом с подьячим, негромко приказав:

— Развяжи его, и руки растирай — сколько уже связанным ведь лежит. Никодим, это я, нас твой дружок предал.

— Я понял это, государь, ибо быстро приказные людишки нагрянули… Тебя, стало быть, тоже схватили… но как…

— Освободился?! Да развязался и перебил всех, в притворство мое поверили, они нападения никак не ожидали. А ведь меня пытать собирались, на дыбу вздергивать.

— А почто горелым мясом пахнет? Тебя железом жгли, государь?! Или вениками охаживали?

— Это я ремесло палаческое осваивал, дьяка допрашивал, поджаривать его немного пришлось.

Алексей хихикнул, его понемногу стал разбирать нервный смех — веселый выдался новогодний праздник, о таком и помыслить раньше не мог. Ведь лихого поворота в собственной судьбе он никак не ожидал — поменяться в одночасье с дьяком местами и самому вершить над ним следствие.

Хотя следует отдать старому паршивцу должное уважение в стойкости — врал настолько убедительно, что даже поверил, вот только писарь совсем иные отзывы сказал. А если последовал маршруту на пути к свободе, то попал не к воротам, а прямиком в караулку — охрана Преображенского очень сильно удивилась бы появлению незнакомца в офицерской епанче и треуголке, с опухшим от побоев лицом.

— Ох-ти мне…

Никодим чуть слышно стонал сквозь стиснутые зубы, писарь ему растирал чудовищно опухшие кисти. Но вроде успели вовремя — кровообращение восстановится, вот только в ближайший час с бывшего драгуна не будет никакой пользы — даже пистоль в ладони не удержит, да и боль сейчас такая, что впору волком на луну выть.

— Ладно, надо убираться отсюда — и старика не забыть порешить — опасен сильно, да и знает много…

Алексей насторожился — ему послышался скрип двери. И уже не думая, выхватив пистолет, он кинулся в коридор и уткнулся лбом в закрытую дверь. Толкнул что было сил — та даже не шелохнулась. Ломать преграду из дубовых досок бесполезно, засов крепкий — тут или топорами рубить, либо бочонком пороха подрывать.

«Кретин законченный! Ты забыл куда попал?!

Никогда теперь не считай здешних людей за болванов — они тоже могут притворяться, лицедействовать, хотят жить не меньше тебя и будут бороться до крайности. Тут старик молодец, что и говорить — притворился беспамятным, выждал момент, добрался до двери и закрыл ее плечом, задвинув запор челюстью.

Тебе урок впрок — тут или убить нужно было, или в камеру поместить, даже хотя бы связать повторно ноги. Но что вышло, то вышло — и ситуация теперь крайне паршивая!

Теперь он точно знает, кто я — наверняка подслушивал, изображая бесчувственную тушку. Искать меня начнут сразу — и первым делом всех моих возможных сторонников и союзников под крепкий караул возьмут. Из Москвы бежать придется, все дело начатое коту под хвост пойдет. А мать на дыбу вздернут — я ведь сам иконку показал. Да и епископов схватят — намеки ведь и на них сделал, мысленно дьяка в расход списал, потому откровенничал перед ним. А ведь фильмов много смотрел, где злодей перед жертвой куражился, а его потом цап-царап — и, по сути сам на себя показания дал.

Скверно вышло, урок страшный — всегда доделывай то, что начал. Если решил казнить — убивай, не медли!»

— Государь, надо топор найти!

— Надо, но времени мало — скоро ворота закроют, — негромко произнес подьячий. — Уходить нужно, и сторож за дверьми у лестницы стоит.

— Хорошо, уходим. Только того солдата убивать мы не станем — мне лишняя кровь совсем ни к чему. Я против царя-антихриста народ поднимать буду, и без нужды не стоит своих верноподданных жизни лишать.

Алексей отошел от двери, сплюнул на пол. Но затем решил, что стоит сказать пару слов старому паршивцу на прощание. И припал к доскам, заговорил внятно и требовательно:

— Так вот выслушай меня внимательно, дьяк. И внимай — я тебя паразита достану, где бы ты скрыться не вздумал. Много на тебе невинной крови — ты одних стрельцов десятки извел! А ведь спрос с тебя будет строгий — и на земле, и на небесах.

Мой тебе совет настоятельный — молчи о том, что здесь случилось, и кто я. Пользы тебе с этого не будет, благодарности царской не получишь. И вот почему — Преображенский приказ вскоре будет подчинен Тайной канцелярии, а там Петька Толстой заправлять станет, стольник царевны Софьи, что ее предал. А ему вы тут все даром не нужны — своих верных людишек расставлять по местам станет.

Тебя, пердуна старого, на дыбу подвесят обязательно, и не мешкая ни часа, спрашивать начнут с пристрастием. Не поверят тебе, сочтут, что в сговоре со мной был. Ибо странно это — всех насмерть побили, царевич бежал, а ты как герой эллинский, дверь закрыл и запор засунул.

Ты бы сам бы поверил в такой детский лепет?!

Так что выкручивайся, как хочешь, но мое имя не упоминай — если меня схватят, то я тебя первого сдам как своего тайного сообщника. Даю тебе свое царское слово — промолчишь, прощу все грехи твои и можешь в монастырь идти на покаяние, грехи отмаливать. Ибо не будет тебе жизни — женки стрелецкие тебя запомнили хорошо, их дети уже выросли, и на тебе все обиды свои выместят, припомнят, как из слобод их выгоняли.

Так что подумай хорошенько!

Алексей отошел от двери — он чувствовал, что старикашка его внимательно выслушал. Только звуков не издавал, затаился. Ничего — есть надежда, что к доводам прислушается, а если нет, то в ближайшие дни по кипешу сразу все станет ясно.

Осторожно ступая по лестнице, в полной темноте, Алексей поднялся наверх. И сразу увидел караульного солдата, который занимался самым любимым для всех служивых делом, и неважно в каком они времени лямку тянули — в 18-м веке, или 20-м.

Караульный закутался в тулуп, сидел на лавке, откинувшись на стенку, и спал безмятежным сном младенца — послышался самый натуральный храп. Фузея была прислонена к двери, закрытой на засов изнутри. Идеальная позиция — кто постучит, то будет время на то, чтобы проснуться, протереть лицо и браво доложить проверяющему, что служба несется бдительно.

— Не будем будить…

Алексей на цыпочках подобрался к спящему, держа за ствол пистоль. Примерился, занес рукоять над головой и с размаха ударил по темечку. Тонкий войлок плохая защита, это не стальная каска — «вертухай» издал звук, похожий на сдавленное хрюканье, и сполз на пол.

— Раздеть, связать и закрыть в камере — вроде цел, только в «отключке». Ничего — через пару часов при обходе непорядок заметят, но мы уже будем далеко. Так что, Никодим, давай быстро переодевайся — снова солдатом станешь, пока до усадьбы доберемся, в ночи нас искать не будут.

— Лошадей можно будет забрать, царевич. Они в конюшне стоят, сбруя с седлами там, а сторожа я хорошо знаю.

— Так и сделаем, — пробормотал Алексей с ухмылкой смотря как Никодим ловко раздел солдата, связал его, но бережно, переоделся, а потом вместе с подьячим отнесли нерадивого караульного в камеру. Вскоре они вернулись, и Алексей первым вышел за дверь. С жадностью вдохнул морозный воздух, и радостно прошептал:

— Я свободен!

— Гадина проклятущая! Я выслеживал, а вонючий старик все себе присвоит, а меня с носом оставит, — тихо произнес подьячий Преображенского Приказа Игнат Акулинин. — Ему злато-серебро, а мне бегать по всей Москве, крамольников изыскивая!

В сердцах Игнат Петрович выругался, ступая на зеленые еловые лапы — ими в новогоднюю ночь украшали не только дома, но и тыны с заборами, а юнцы их обдирали и на снег бросали, так что порой лапником устилалась чуть ли не вся улица.

Подьячий перешел по деревянному мостику Неглинную, вступать на лед было бы безумием — на него свозили навоз и дерьмо со всех окрестных домов, чтобы весной с ледоходом все унесло в Москву-реку. Приказные как могли боролись с этим явлением, по царскому указу всех пойманных били батогами — но бесполезно оказалось занятие сие, как привычка повелась у людей, так ее палками не выбьешь.

На улицах и переулках немногие прохожие, люд отсыпался — за восемнадцать лет как то привыкли отмечать введенные царем новогодние праздники, что тянулись две недели, от самого Рождества до Крещенского сочельника. По пути попалось несколько изодранных шкур и звериных масок — напоминание о «колядах». На сугробах блевотина, вдоль тынов желтые потеки — где нужда застала, там ее и справляют, охальники.

Шел, а мысли текли невеселые. Ведь он выследил беглого драгуна Никодима, что в шайке «Облома» лютовал, и приказных людей в прошлом году побил. И двор выследил, где явно недобрый народец обретался, по виду воинский, с офицером, коего «царевичем» называли. Да оно и понятно — похож вор на наследника престола Алексея Петровича. Вот только ведомо было из секретной бумаги, что пришла из Тайной Канцелярии, в которой говорилось о том, как государь лишил старшего сына прав на наследство трона и ордена, яко изменника, что ныне в заморских странах обретается и к войне готовиться, прося войска у цезаря и у шведского короля Каролуса.

— Бывшего наследника, — поправил сам себя Акулинин, иной раз сам своих мыслей боялся, крамолу в них замечая. Это пугало, и он тут же вслух старался исправить «вредную мысль».

А как иначе — не поправишь, а она выскочит — а если кто услышит и сразу «слово и дело государево» закричит?!

Так сразу на дыбу в застенке вздернут, не посмотрят, что ты подьячий самого страшного для любого человека Приказа. Наоборот, со своих и спрос завсегда строже будет, всю шкуру кнутом спустят. А мысли снова вернулись к делам насущным — требовалось опросить старика — не приходил ли кто в «воровскую лежку», а именно так именовали места, где сходились «воры», сиречь государственные преступники, ибо обычных лиходеев, кто кражами занимался, да разбои устраивал — татями называли. Последними Разбойный Приказ занимался, подручным князя-кесаря до них никакого дела не было, они ведь «царский сыск» ведут.

Упорхнули из «гнезда» отслеженные злоумышленники, вот только уйти далеко не смогли. Никодима с «царевичем» и еще одним лиходеем ярыга сразу сдал, как они к нему на двор явились. Однако злодеи пальбу из пистолей устроили и шпагами рубиться стали — полдюжины приказных людишек убили али поранили.

Сильно надеялся Игнат Петрович, что ему дознание разрешат вести, да на дыбе схваченных «воров» поспрашивать. Ан нет — дьяк его от дела сего отрешил сразу, все заслуги себе приписал, а ему одному отправляться в домишко у двора. Несколько дней смотреть пристально — а буде кто в дом войдет, то все примечать и запоминать.

Дело то насквозь бесполезное — только глупцы обратно возвернуться могут, а шайка «царевича» состоит из людей воинских, жизнью битых, не люди они обычные, а волки травленные. Глазами своими так и зыркают все время в разные стороны, и пистоли под епанчами прячут — наметанный глаз сразу о таком скажет.

— Харча я с собою не взял, — усмехнулся подьячий, но вспомнив старика-целовальника Никитку, что держал домишко, только скривился в гримасе — такому за постой даже пару медяков дать — себя совсем не уважать. Понимать должен, какую честь ему оказали люди Преображенского приказа, перед ними стелиться половичком, угождать во всем.

— А то, кхе-кхе, видком станет по делу крамольников, и упрячу его в застенок по собственной воле, для вящего сохранения тайны. Трижды проклянет, что был скуп на угощение.

Акулинин усмехнулся и прибавил шаг — идти было уже недалеко, и он представил, что напьется «двойного» пива, «вымороженного», а потом потребует принести сбитня и пирогов с зайчатиной и курятиной, расстегаи в пост надоели. Лотошники скоро продавать их выйдут на улицу, голоса у них громкие — услышат.

Миновал мужика, что пытался рыгнуть в сугроб, брезгливо от него отмахнулся. Таких подьячий совсем не боялся при свете дневном — в сапоге у него нож, а в рукаве кистень на веревке, петелька на запястье — живо гирькой побьет, если кто в драку полезет на «государева слугу». А вот ночью без пистоля и сабли лучше не выходить — убьют тати, и не посмотрят что ты подьячий, наоборот — за отвагу почтут тебя порешить.

Подошел к калитке, звякнул кольцом и толкнул ее вовнутрь — открылась, хозяин не запирал, как ему они с дьяком и велели делать при дневном свете. Старик во дворе распрягал пару сытых лошадок, запряженных в сани — занятие это несказанно удивило подьячего. Вопрос вырвался сам по себе, к тому же краем глаза он заметил истоптанный копытами снег у дальнего сарая, и несколько охапок сена.

— Откуда кони с упряжкой, Никитка…

— От верблюда!

Сильные руки выкрутили ему локти за спину — Игнат так и не понял, откуда появились драгуны. Сзади на него напал «пьянь подзаборная», закрыв рот рукавицей, чтобы не успел крикнуть. В мгновение ока его скрутили, заволокли в дом, бросили на пол. Подьячий попробовал сопротивляться, но куда там — запястья связали, ноги спутали, отвесили такого тумака, что шапка с головы слетела.

— Это он, государь, — за спиной раздался спокойный голос целовальника, и подьячий чуть ли не машинально не крикнул «слово и дело». Ведь кроме самого царя никто не имел так права именовать никого в державе московской. Кроме как еще одной персоны…

— Этот подьячий Преображенского приказа меня искал?

— Да, государь-царевич, вместе с дьяком. Они у меня в домишке сидели, вот тут, у окошка. А тебя «самозванцем» назвали!

— Больше не будут — дьяка умучили, а этому недолго жить осталось, если только наизнанку не вывернется. Надо же — с кистенем пришел и ножик спрятал в сапоге. Что-нибудь у него еще есть, Никодим?

— Только это, царевич, — отозвался знакомый голос, и Акулинин в ужасе поднял глаза. Он не ошибся — перед ним стоял беглый драгун, которого долго ловили по всей Москве, и вчера, наконец, повязали.

Игнат взглянул на офицера, что вел себя крайне властно — лицо разбито, нос в сторону свернут, распух. Подьячий сразу узнал «лже-царевича», и с леденящим ужасом осознал, что оба «вора» как-то ухитрились сбежать из застенков Преображенского Приказа, куда их должны были отвезти. И лишь мысль о том, что за сей побег с ненавистного дьяка спрос будет на дыбе, немного согрела душу — хоть не одному пропадать.

— Что ж — посидим, о делах наших скорбных покалякаем, — офицер усмехнулся, его взгляд стал настолько тяжелым, что Игнат начал вжимать голову в плечи, и невольно задрожал от накатившего ужаса.

— Поговорю с тобой, червь — но вначале ответствуй, пес — ты почто меня самозванцем всячески хулил?!

Акулинин внезапно осознал всеми своими потрохами, что перед ним сейчас настоящий царевич, непонятно как очутившийся в Москве, хотя искали его в заморских странах. А ведь царь Петр не простит главу Тайной канцелярии Толстого за такой промах, вот он момент какой выпадает. Если успеть донести, то Петр Алексеевич отметит слугу верного, награду ему дарует. Лишь бы отсюда как-то выбраться…

— Ты смотри — не отвечает мне, и глаза забегали. Решил перед папашей моим выслужиться, и награду за донос получить. Дурилка ты картонная — да кто тебе это позволит?!

От леденящего душу ужаса подьячего пробрало — он понял, что не о награде надо сейчас мечтать, а думать, как в живых остаться. Игнат Петрович был готов рассказать все, предать, убить, пытать кого угодно — все сделать, что только прикажет этот природный государь с избитым, но властным лицом. Он повалился головой к ногам. Стукнулся лбом об деревянный пол, и запричитал вполголоса, протяжно:

— Помилуй, царевич, не вели казнить, служить буду верно…

— Вот об этом мы и поговорим, и разговор у нас будет долгий. В усадебку его вывези, Никодим, да там в кандалы забей…

От голоса царевича нахлынула жуткая тоска, Игнат чуть не завыл, заскулил как побитая собачонка, совершенно не чувствуя как горячая моча уже намочила рубашку и растеклась по животу…

— Что о грехах своих мне расскажешь, злыдень?! И чем ты пригоден будешь — вот в чем вопрос, — Алексей хмыкнул, удобнее располагаясь в кресле, запахнув епанчу. Подьячему вряд ли было холодно — в пламенеющих углях жаровни видны капли пота на его лице. Страшно до жути Акулинину — ходуном тряслась челюсть, и слышалось лязганье зубов.

Усадебка дядьки Абрама Лопухина считалась потаенной, в глухой дубраве, каковых было множество вокруг Москвы. В начале 1980-х годов Алексею доводилось бывать в Первопрестольной, и место это приблизительно назвать он мог — Крылатское, до берега реки рукой подать, относительно недалеко от станции метро.

Сейчас вокруг сплошное благолепие, роскошный лес кругом, в котором зверь и птица пока водились, пусть и не изобильно — все же на санях всего два часа езды до города, а потому Москва по меркам этого времени должна называться мегаполисом.

Сама боярская усадьба впечатляла своей солидностью — бревенчатый терем, украшенный резьбой высился тремя этажами. А к нему в приложении множество надворных построек, баньки, добротные большие дома для прислуги и холопов.

Два из них освободили под казармы — прибыла без малого сотня верных людишек из Торопца. Их спешно обмундировали в форму, и капитан Огнев безжалостно гонял бывших служивых с рассвета и до заката под барабанный бой. Еще оборудовали неплохое стрельбище, Алексей сам решил проводить занятия — пороха со свинцом хватало.

Взглядов любопытствующих он не опасался. Зимой в Москве солдат часто ставили постоем не только по обывательским домам, но и по боярским усадьбам, так что появление служивых вряд ли вызовет интерес. Наоборот — заставит держаться подальше, ведь мужики в мундирах озорством отличаются, к женскому полу их так и тянет. Да и стрельба с барабанным боем не удивительна — так тут все экзерциции проводят. Было бы странным, если бы пальбы с перестуком не раздавалось.

Выставили конные патрули, что объезжали окрестности, и пехотные караулы из десятка будущих егерей — на случай если кто из боярских холопов в бегство подастся, чтобы поведать московским властям о появлении наследника Алексея Петровича, о котором уже знали все в усадьбе, включая девок, что вчера парили его в бане.

Кроме крепких караулов и «секретов» имелись и другие инструменты воздействия на умы. В усадьбе построили, как выяснилось — неплохо оборудованную пыточную в небольшой тюрьме, «домашней», так сказать. В ней истово трудился хмурый и немногословный дядька с двумя более молодыми помощниками. Здоровенным обломом, вечно жующим молодцом с коровьими глазами — интеллектом юноша был сильно обижен. Зато юный шустрик лет четырнадцати с вихрастой головой и с веснушками на лице был изрядным хитрецом, судя по бегающим из стороны в сторону глазам.

«Вырастет парень — изрядная сволочь будет. Или наоборот — порядочная — тут из крайности в крайность бросать его станет. Хорошо устроился дядя, олигарх местного разлива, боярин, твою мать!

Ведь именно его царь Петр лично пытать будет, а потом прикажет колесовать шурина, чтоб подольше мучился. Свою жену прикажет сечь кнутом, а монахинь, как помнится, казнит вместе с епископом, и тогда Глебова на кол посадит, и анафеме потом придадут.

Веселый у меня „папенька“ — не просто руки по локоть в крови, по макушку в ней выкупался. И ценит только свое мнение — недаром Пушкин метко заметил, что его указы писаны кнутом. Страшный противник — действует быстро, резко и жестоко, сомнений не ведает. А потому не стоит огород городить — противников у него много, их нужно только сплотить, придать решимости — когда все поймут, что пути назад нет, и в случае поражения ждут пытки и казни, то действовать начнут адекватно ситуации.

Ну что ж — клиент дозрел, пора приступать к первому акту Мерлезонского балета, со второго начнется побоище».

— Меня в Москве ты выискивал, друг ситный? Вот и нашел — а потому ответствуй как на духу — для чего искал?

Алексей видел, как Акулинина после его слов натурально затрясло, он не мог выговорить даже слова. Даже свой взгляд не мог отвести от жаровни, где хмурый дядька в кожаном переднике передвигал раскаленные железки — догадался, что его ждет в самое ближайшее время. Пришлось самому прийти на помощь, дабы ускорить процесс, который в его времени называли «словесной диареей».

— Понимаю — желал поймать самозванца, что напялил на себя личину наследника престола, а попался настоящему царевичу в руки. Наверное, уже представил, как мой родитель тебя златом осыпает, старшим дьяком ставит?! Ах, мечты — как вы сладостны…

Алексей жестко усмехнулся и легко встал с кресла, подошел к подьячему, руки которого были связаны за спиной веревкой, конец которой был уже переброшен через балку. Ткнул жертву легонько в бок пальцами — Акулинин дрожал, в глазах застыла тоска вперемешку с ужасом.

«Правильно говорят, что ожидание пытки порой страшнее мучений. Да уж — так оно и есть. Главное не пережать — клиент дошел до нужной кондиции, теперь нужно переходить к вербовке».

— Дурашка, ты ведь мертвец, хотя еще живой. Награды бы ты не получил, наоборот — стал опасным видаком, а твоя жизнь уже даже медной полушки не стоит. Дьяка я ведь захватил и пытал — он мне много чего интересного рассказал. И тебя сдал — придет, мол, один — бери его государь-царевич, и пытай до смерти сего подлого человечишку.

Понял, куда ты голову засунул?!

Написал бы письмо царю — а тебя раз и на дыбу вздели по приказу князя-кесаря. Ты ведь не на меня донос сей бы написал, а на него самого, и себя заодно приговорил бы. Не нужен ты, такой любопытный, вот и выдали тебя с головой мне на расправу!

— Государь… царевич… прости… отслужу, верой и правдой.

Подьячий заговорил с трудом, толкая слова через ком, вставший в горле. Но справился со страхом, последние слова произносил уже относительно бодро и членораздельно.

— Хм… Отслужишь?

Алексей напустил на себя недоверчивый вид, усмехнулся, и снова подойдя к подьячему, крепко ухватил его пальцами по ребра.

— Чем ты мне отслужишь?

Царевич прошипел зловеще прямо в лицо подьячего, которое по своему цвету стало мелованной бумагой.

— Все сделаю, государь, все, что прикажешь!

— Тогда слушай меня внимательно…

— Так что же случилось с ним, что?!

Последнюю неделю князь Ромодановский не находил себе места, проклиная свою хлопотную должность и создавшееся положение. Иван Федорович, единственный сын покойного князя-кесаря Федора Юрьевича, московского «кесаря» и главы Преображенского приказа, в отличие от грозного отца склонностью к тиранству не отличался. Но также как и родитель, был предан царю и постоянно получал от него зримые знаки внимания и почтения, ведь в письмах его сам царь называл «вашим высочеством».

И хотя официально его не наделили страшными правами отца, что тот имел при жизни, но все, и он сам, прекрасно понимали, что такие указы вскоре последуют. В том, что возглавит Преображенский приказ и станет «князем-кесарем», то есть московским наместником, которому подчинялись несколько губерний, отдаленных от Санкт-Петербурга, Иван Федорович не сомневался ни в малейшей степени. Но вместе с тем росла и тревога — последний год особенно, когда между царем и его сыном-наследником началась распря, а сам Алексей Петрович сбежал к цезарю.

— Что же батюшка хотел сказать мне перед смертью?

Иван Федорович прошелся по кабинету — отцовский дом был в старом стиле, причем царь никогда не пенял своего «князя-кесаря» за это. Так что каменные палаты на Моховой улице, вблизи здания Преображенского Приказа, были известны всем москвичам.

Многие бояре по первому разу принимали княжеский уклад за нарочитую старинную патриархальность, являлись просителями к отцу, о чем горько раскаивались позже. Федор Юрьевич их принимал, никому не отказывал, говорил ласково, затем вбегали ярыжки и отрезали бороду на госте, вместе с длинными полами одежды. А затем брали под руки и доставляли в застенок, где князь-кесарь с привычной для него жестокостью пояснял, как он ведет следствие. И как сурово наказывает тех, кто решится по лени или нерадивости не исполнить царские указы.

Посмотрев на затянутое изморозью окно, князь запахнул полы шубы и присел к изразцовой стенке печи — ему нездоровилось, знобило. И снова задумался, а память услужливо восстановила ту ночь, и хриплый стон отца с ложа — «не встревай».

Федор Юрьевич был предан царю как пес, но иногда не боялся показывать монарху своего неодобрения. Это касалось женитьбы царя на солдатской шлюхе, ибо брат царицы Евдокии Федоровны, сосланной в монастырь, Абрам Лопухин был женат на Федосье, княжне Ромодановской, дочери князя-кесаря и сестре Ивана.

Такой поступок царя шел к умалению родовитости, отсекая царственную ветвь, пусть и через Лопухиных. Обидно, ибо супруга Ивана была из рода Салтыковых, родная сестра царицы Прасковьи, единокровного брата Петра, умершего царя Ивана Алексеевича. Потому старый князь-кесарь «закрывал» глаза на доносы как на царицу, что вела себя в монастыре как мирянка, а иногда даже через третьих лиц отправляя ей подарки и деньги, так и царевичу Алексею, которого однажды вздумал поколотить всемогущий князь Меншиков. Поступил просто — ярыги нахватали прибыльщиков, что держали руку «светлейшего», выдрали их всех в застенках, отобрав в казну неправедно нажитые Александром Даниловичем триста тысяч рублей. И прилюдно одарил царевича богатым подношением, и даже организовал ему несколько тайных свиданий с матерью.

Полтора года тому назад наследник бежал в Вену — и впервые Иван Федорович увидел, что отец не хочет вести розыск по этому делу, ссылаясь на болезни и старость. А ведь даже он знал от родителя, что Алексей встречался с митрополитом Сильвестром и епископами Ионой и Досифеем, и те посоветовали ему либо бежать за границу, или принять монашеский постриг. И о некоторых других, что держали руку царевича — главы Адмиралтейства Кикина, одного из князей Долгоруких, властного и сурового «дядю», и прочих, к старым родам принадлежащих.

Шкатулка была заполнена бумагами, и отдай их Федор Юрьевич царю, то голова царевича покатилась бы с плахи, как и головы прочих. Но старый князь-кесарь только произнес — «не встревай», и приказал сжечь все в печи — Иван послушно выполнил отцовский наказ, уничтожив все бумаги, превратив их в пепел. И про себя тихо радовался, что не стал их читать — такие тайны могут убить человека очень быстро, так что лучше их вообще не знать, спать завсегда будет легче.

Князь закрыл глаза — в новогоднюю ночь дьяк Емельянов затеял непонятное дело. Якобы в Москве появился самозванец, в личине царевича Алексея, который, как точно знал Иван Федорович, убил несколько гвардейцев и сбежал от Петьки Толстого в иноземные страны. Погоню выслали, но Алешка оказался не промах — истребил несколько человек. Слухи о таких деяниях, о войне между отцом и сыном, прокатились по европейским странам. О них даже стали поговаривать на Кукуе, немецкой слободе в Москве, а оттуда расползаться по всему городу.

В Замоскворечье повязали двух воров — самозванца и беглого драгуна Никодима, третьего убили. Сопротивлялись они яростно — пистолетной пальбой и шпагами, так что немалой кровью досталась победа. Доставили в застенок, хотели пытать — но все пошло совсем не так. Оба вора сбежали, причем один из них, тот, кто в личине самозванца, перерезал путы. И князь сразу подумал о том, что был сообщник из приказных людишек, кто нож передал, тот самый, которым зарезали двух катов, что пришли за ним, чтобы отволочь лже-царевича на дыбу.

— Ловкий, ничего не скажешь, — пробормотал Иван Федорович, припоминая, как сам осматривал застенок. Выходило, что потом самозванец ухитрился зарезать вооруженного шпагой и пистолетом офицера, подручного палача, который, судя по всему, попытался отбиваться ножом, связать и раскаленным железом пытать дьяка.

— Не много ли для одного подвигов?! Так не бывает! А потому подьячий Лешка Петров в деле том участие имел, вот только…

Князь-кесарь задумался — караульного солдата нашли в неглиже в камере, той самой, где беглого драгуна Никодимку держали. Клялся служивый, что службу нес бдительно, пропустил дьяка с катами, офицера, а спустя полчаса и писаря. Но получил удар по голове непонятно от кого и как, ничего не помнил. Повесили сразу же на дыбу — показания подтвердились, только сказал, что присел и задремал, вот его кто-то и оглушил — о том князь-кесарь догадывался и сам. Так что выдрали солдата батогами прежестоко — если каждого казнить за нарушение артикула воинского, то половину гарнизона московского извести можно подчистую.

Но вся штука в том, что писарь Петров слаб телом, тщедушен, вряд ли в бойне участвовал сам, хотя, несомненно, самозванцу помогал. Вот только чем он дольше думал над этим делом, тем больше вставало вопросов.

Совсем непонятно для чего железом пытали дьяка — что из него выбили, какие сведения?

И почему тогда не зарезали?

И как тот ухитрился закрыть камеру, если этот самозванец настолько ловок и позволил Артемию так сделать?!

Или все это сговор преступный, чтобы его в заблуждение ввести и следствие по ложному пути направить?

Князь прикусил губу — писаря искали по всему городу, как и самозванца с беглым драгуном. Подьячего Акулинина, что три дня непонятно зачем просидел за бесполезным занятием по приказу Емельянова, поставил на место дьяка — тот взялся за дело с необычайным рвением, желая выслужиться. И можно было не сомневаться, что преступников разыщет и возьмет, или живыми, или мертвыми — как получится.

Дьяка, что уже почти полную седьмицу метался в бреду, в полном беспамятстве, лечили лучшие лекари из немецкой слободы — к удивлению Ивана Федоровича медицинские светила не могли объяснить, почему ожоги привели к горячке. Артемия держали в палатах, чтоб под рукою был, и ждали, когда оный очнется. Вот тогда из опроса все дело станет ясным, а если нет — то дьяка вылечить хорошо, и на дыбу вздернуть, дабы по правде отвечал и поиску истины не препятствовал…

— Царевича Алексея я знаю давно — имел честь встречаться с ним. А вас не знаю, а потому считаю самозванцем! А потому спрашиваю — что заставило тебя пойти на столь тяжкое преступление, за которое вас завтра же подвергнуть колесованию!

Никогда в жизни Фролу не было так страшно, как сейчас, в этом каменном мешке, где столетиями пытали людей, где все стены пропахли запахом крови и страшных мучений.

Попал как кур в ощип!

Шведы не стали драться, спустили флаг, когда датские корабли настигли шняву. И что самое интересное — датчане искали именно его, вернее царевича. Видимо, среди окружения Карла были доброхоты, что слали свои донесения либо в Копенгаген, или в Санкт-Петербург. Так что вполне уважительно датчане подхватили его под локти, прихватив заодно и Силантия, быстро перевезли их на фрегат, где капитан-командор раскланялся и предложил занять его собственную каюту.

Но вечером, по прибытию в Копенгаген ситуация разительно переменилась — несколько человек, в париках и при шпагах, удивленно вглядывались в его лицо, и один из них что-то резко произнес. Фрола живо скрутили, доставили в замок, где поместили в камеру пыток, приковав за руки и ноги к стене, к специально вмурованным кольцам.

Два палача — а их ремесло он узнал сразу по наитию — совершенно не обращали на него внимания, хотя он попробовал говорить с ними на немецком и русском языках, и даже использовал скудный запас шведских фраз. Не понимали, или делали вид, занимаясь своими обязанностями — принесли жаровню с горящими углями, накали в ней всевозможных железок устрашающего вида, расставили все приспособления.

От вида последних душа сразу же ушла в пятки и попыталась там спрятаться. Тут стоял стол с воротами для протягивания человеческого тела, тиски для дробления костей рук и ног, «гишпанские сапоги» — от вида последних заныли ступни, бурдюк с водой и воронкой для заливания и многое другое, о назначении которого можно только догадываться с нарастающим ужасом в душе и со вставшими дыбом волосами.

И вот пришли трое — один лет пятидесяти, в парике, властный, с орденской лентой через плечо. Лицезреть датского короля Фредерика, четвертого этого имени, Фролу удалось два года тому назад, когда готовился совместный датско-русский десант в шведскую провинцию Сконе. Память на лица у него была отличная, так что идущего рядом с царем Петром Алексеевичем монарха он хорошо запомнил. Двое других были, по всей видимости, королевскими советниками, а в их глазах плескалось столько холодного равнодушия, что Фрол сразу сделал вывод касательно своей участи — вначале пытать будут до полусмерти, а потом жутко казнят, для вящего испуга всех других возможных самозванцев.

— Король задал тебе вопрос, самозванец! Эй, палач…

— Я хорошо расслышал вопрос его величества, — Фрол решил говорить, доводить дело до пытки как-то не хотелось. Сейчас требовалось пройтись по самому краешку — хвала Алексею Петровичу, что предусмотрел именно такой случай, и вкратце рассказал, как требуется себя вести в таком случае. И сейчас требовалось не оробеть.

— И отвечу на него прямо. Я выполнял повеление государю, которому служу честно и верно!

— Кто вы, сударь? И кому служите?

Голос датского короля немного смягчился, он подошел ближе и стал внимательно смотреть прямо в глаза прикованного Фрола. Тот отвечал на том же немецком языке:

— Поручик Лейб-Кампании государя Алексея Петровича, что в ней капитаном, Фрол Андреев.

— Лейб-Кампании? Я знаю гвардию царя Петра, но про такую роту не слышал, господин поручик!

— Преображенский и Семеновский полки служат царю Петру! Лейб-Кампания учреждена царевичем из драгун лейб-регимента, что помогли ему сбежать в Ливонии. Я был среди спасителей государя-царевича, и потому удостоен такой высокой чести им лично.

— О да, до меня доходили слухи, что кронпринц бежал в Вену, потом его уговорили вернуться назад — венценосный отец его простил…

— Он приказал вздернуть сына на дыбу, а потом казнить. Мы помогли царевичу бежать. На Руси очень много недовольных царем Петром Алексеевичем бояр, дворян и священников, и многие хотят, чтобы государем стал его сын Алексей, второй этого имени царь Московский.

— Мне писали о том, — король подошел вплотную и тихо спросил. — Но как ты стал самозванцем?!

— Я не самозванец, ваше величество. Царевич не просто приказал мне заменять его в путешествии по европейским странам, но и отвлечь на себя поиски, которые предпримет царь Петр, который попытается убить мятежного сына. За мной шли убийцы — я был ранен в Польше, оправился от ран в имении пани Микульской, урожденной княжны Радзивилл. Потом гвардейцы царя настигли меня в Мекленбурге, пришлось снова давать им бой, который стоил немалых жертв…

— Вам помог генерал фон Мюнних — о его храбрости говорят при многих дворах, как и о доблести «царевича», не зная, что им являлись вы, поручик. Ваш спутник барон Бухгольц даже отмечен моим братом королем Карлом, с которым мы сейчас враждуем.

— Он подпоручик Лейб-Кампании, и выполняет прямой приказ царевича — сопровождать меня в странствии по европейским государствам, дабы ввести царя Петра в заблуждение.

— А что делает царевич?!

— Готовится к занятию трона Московского царства в самые ближайшие недели. И он взойдет на трон обязательно!

Так что моя смерть окажется не напрасной — царь Петр ищет кронпринца здесь, пытаясь убить меня, и не знает, что очень скоро царем станет его сын, коронованный венцом Мономаха в Москве, пока он сидит в своем Петербурге на чухонских болотах, отрезанный от всей России огромными заснеженными пространствами.

— Вы думаете, что так произойдет?

— Не сомневаюсь!

— Что вам еще приказал царевич?

— Ваше величество! Вы союзник царя Петра, врага моего господина и будущего государя — ибо не одно царство не подлежит разделу, монарх должен быть один! И повторю — я служу царю Алексею — возможно сейчас, под колокольный звон и при стечении огромной толпы народа, кронпринца сейчас венчают на царство!

Фрол вскинул голову — он надеялся именно на это, и знал, что участь будет страшной, как только поймают. Главное не только прожить достойно, но и умереть гордо, не прося пощады у врагов…

— Государь-царевич, в Москву позавчера прибыл бывший камер-лакей Вилим Монс, заподозренный в…

— Смелее, дьяк, догадываюсь, что «родитель» мой посчитал виновным в посягательстве на добродетель собственной супруги. Хотя какая может быть порядочность у бывшей солдатской шлюхи, которую из-под драгун взял себе фельдмаршал Шереметев, от старика она легла под «светлейшего» князя Меншикова. А за ним эти «объедки» подобрал русский царь.

Алексей усмехнулся, глядя на посеревшее лицо Игната Акулинина, который был назначен князем Ромодановским, выражаясь языком из будущих времен, «врио» дьяка Преображенского Приказа. Нехилая должность, особенно если учесть, что занимался он поимкой государственных преступников и крамольников среди гарнизонных солдат и офицеров, и при этом имел свою агентуру в самой Первопрестольной. Да и дьяков в самом зловещем из приказов было всего семеро, так что должность, пусть и «временно», занимал весьма немаленькую.

— Да, именно так, государь. Но выдран кнутом за казнокрадство, разжалован в прапорщики, и вместе со своей сестрой Матреной Балк, статс-дамой царицы, отправлен служить в Москву. Определен нести службу в Московский драгунский полк. Одним из младших офицеров эскадрона, но уже отправленный по команде в распоряжение своего зятя, генерал-поручика Федора Балка, начальствующего над гарнизоном. Велено установить над оными Монсами строгий догляд, и о том отправлять доклады в Петербург каждый месяц в Тайную Канцелярию.

— Так, понятно. Рано, рано — «папаша» мой не разобрался в ситуации, — Алексей задумался, потом негромко произнес:

— Петрушка Толстой клеврет Алексашки Меншикова, а тот с царицей Катькой заедино, любовники бывшие, а то и настоящие. Вот и «отмазали» Монса от прелюбодейства, а обвинение в казнокрадстве сущие пустяки — все советники Петра воруют поголовно. Послужит в провинции пару лет, и царственный рогоносец возвернет его обратно, чтобы козлиные рожки превратились в раскидистые оленьи. Что может быть смешнее в жизни для грозного царя, что рубит головы направо и налево.

Царевич посмотрел на дьяка — Акулинин, хоть и спал немного с лица, но выглядел уже бодро, оправился. Да оно и понятно — за такую дерзкую хулу на государя казнь колесованием была бы верхом гуманизма, за одни слухи в «содомском грехе» царя-батюшки кожу живьем сдирали. А ведь дыма без огня не бывает — зело подозрительны были поцелуи Петра Алексеевича, даже Брежнев так Эриха Хонеккера не лобзал в уста сахарные.

— Подходы ищи к ним, слуг привлекай — это вербовкой называется. Что у тебя с офицерами гарнизонными, а також с солдатами?

— Есть крамольники, доносы на них поступили, и от сослуживцев, и от тех, кто слова поносные слышал. Вот списочки, государь, тут господа офицеры, а здесь солдатики.

— Просто замечательно, вполне, — Алексей не скрывал хорошего настроения, просматривая списки. Память у настоящего царевича была превосходной, за довольно короткий срок удалось восстановить пусть не основные знания — освоить немецкий язык и латынь, слова сами подбирались, и во фразы складывались вполне уверенно.

Дюжина фамилий была ему знакома — церковь уже поработала с данными кандидатурами и гарантировала их стойкую неприязнь к «родителю». И на тайну исповеди, если не отнеслась наплевательски, то вовсю ее использовала. Но то не грех — ведь царь их сам приводил пастырей к особой присяге, чтобы доносили на крамольников. Так что все это обернулось против самого Петра Алексеевича — многие священники испытывали к нему жуткое отвращение, причем с идеологическими мотивами.

«Перекрестная проверка проведена сразу же с двух направлений — за и против. Так что отдаю их в разработку „сибирякам“ и Глебову — они смогут ее провести, к тому же дядька поможет. И солдат втянуть надобно — во время переворота они надежной опорой командирам будут, и своих сослуживцев в это дело вовлекут обязательно. А мы это дело непременно возглавим — только нужно поторопиться, ведь риск доноса с каждым днем возрастает по мере увеличения числа мятежников.

Акулинин молодец, работает уже не за страх, за совесть. Понимает хорошо, что я ему дать намного больше смогу за верную службу, чем он получит за предательство. Надо приободрить».

— Хорошо поработал… стольник.

Дьяк побагровел от оказанной ему немыслимой чести — столь весомая дворцовая должность давалась исключительно дворянам и жильцам московским, а то и отпрыскам родовитых княжеских семей, но никак не однодворцам и сынам боярским.

— Живот положу, государь!

В дверь постучали два раза, быстро, а затем еще дважды, через промежутки. Алексей посмотрел на дьяка, тот склонился в поклоне.

— Царевич, раскольников привели, это самые влиятельные из купцов, каких только смогли отыскать. Сейчас им сказали, кто будет говорить с ними — место надежное, там наши люди.

— Хорошо, пошли! Но говорить с ними буду наедине!

Алексей вышел в коридор, где располагались гостевые комнаты. Этот постоялый двор стал главным центром подготовки мятежа — слишком удобен, да и путей отхода из него множество. К тому же народец постоянно снует — в толпе затеряться можно, и кого угодно сюда наверх привести, во флигель — тут уже жили исключительно свои люди, хорошо подготовленные, силовики из состава «Альфы», как он их именовал про себя, отборные и лихой контингент. И никого из посторонних, даже служанок — ведь женщины по природе своей могут проболтать любую тайну.

— Здорово, степенные!

— Здравствуй и ты, государь-царевич!

Трое мужиков, бородатых и пожилых, одетых в неброскую, но отнюдь не дешевую одежду, поклонились ему в пояс, коснувшись рукой пола. И выпрямились, настороженно взирая ему в глаза.

— Давайте говорить откровенно, дабы время напрасно не тянуть — его и так мало. Да садитесь вы на лавку — дела лучше сидя обговаривать, а они у нас нешуточные могут быть.

Алексей первым уселся на лавку, напротив него медленно, настороженно смотря, расселись бородачи, которых здесь именовали «начетниками», «раскольниками» и «двоеперстцами», а в его время «староверами».

— Не желаю лютеранства и схизматиков, чью веру царь Петр воспринял. Сразу скажу — родитель мой настоящий двадцать лет подался за море, наукам учится, и сгинул в выгребной яме. Франц Лефорт подобрал похожего немчика и привез на Русь, и стали они порядки свои бесовские устанавливать. Бояре то что — лже-Дмитрию самозванцу служили их пращуры, вот и они покорно служат — на вотчины их никто не покушается. А тех, кто настоящего царя хорошо знал, казнили — помните, как стрельцов умучили?!

Староверы переглянулись между собой, удивления на лицах не было, словно про все ведали, и кивнули. Алексей продолжил говорить глухо, не торопясь, медленно выделяя слова:

— Матушку мою в монастырь заточили навечно — я ее недавно посетил. Она и сказала, что царя подменили, а потому ее и упрятали, чтобы тайну сию не выдала. Ведь жена хорошо знает своего мужа.

— Это так, царевич!

Ни капли удивления на бородатых лицах, полнейшее спокойствие, которое впору называть олимпийским.

— Я хочу престол отчий себе вернуть немедленно, Москвой овладев. Если вы мне поможете, то я дам вам то, чего ни дед мой, ни дядька, ни отец сделать не могли. Церковь сильна и гонения на вас требует продолжить, я же считаю, что вы, сторонники старой веры большую пользу принести можете, а потому укажу вам дорогу и дам в полное владение то, что вы ищите уже долгое время, мотаясь по Сибири.

Алексей сделал паузу и внимательно посмотрел на раскольников, в глазах которых стало разгораться пламя надежды. А потому не стал тянуть время и рубанул:

— Берите Беловодье, владейте им полностью. Подчиняться будете токмо мне одному — ставьте свои земские избы и церкви, выбирайте духовников и начальных людей, дам железо и оружие.

— А где оно, государь?!

— Смотрите сюда, — Алексей вытянул из-за пазухи собственноручно начерченную им карту, приблизительно точную, плюс-минус пятьсот верст, понятное дело, но с указанием примерных расстояний.

— От Москвы до Камня идти нужно, Уральских гор. А затем до Иркутска — по дороге примерно шесть тысяч верст выйдет. А далее до самой Камчатки добираться — еще три тысячи верст. Вот ее-то и отдам вам под управление и житие — но туземцев не обижать, и пушного зверя не истреблять — не нужен он вам. Потому что богатство обретете в Беловодье. Вот туда дорога — тут острова есть, — пальцем Алексей ткнул в крохотные точки Командорских островов, потом прошелся по цепочке Алеутских.

— Вот здесь огромные морские коровы водятся — их истреблять категорически запрещаю, пока они живут, то Беловодье ваше навеки. Вы меня хорошо понимаете, степенные?!

— Никто их не тронет, не позволим, — глухо отозвался самый пожилой бородач, впившись взглядом в карту. Алексей же продолжил повествование, тщательно показывая путь и выдавая сочиненную им версию.

— Эти острова вытянулись цепочкой длинной — это и есть дорога в Беловодье. Тут царят туманы, оттого все кажется белым вокруг, понимаете — «белая вода». Плавать плохо, ветра стоят, бури бывают. Новгородцы и поморы досюда доходили, вот здесь река впадает в Студеное море — там острожец их стоял. И эта огромная земля ваша, однако народец дикий живет, враждебный будет, их тлинкитами именуют вроде. Но на островах к вам радушно отнесутся и веру примут охотно — не обижайте туземцев этих.

— Не обидим, государь, никого не тронем. Но на воинственных язычников управу найдем!

— Я помогу вам в делах этих, они на долгий срок затянутся. Но через десять лет вы там обоснуетесь. Но и мне ваша помощь нужна, и нынче, потому что через месяц будет поздно…

Фрол с напряжением смотрел на датского короля, прекрасно понимая, что тот в любой момент может отдать приказ начать пытку. И основания у Фредерика были весомые — самозванец или посланец царевича Алексея был в Швеции, где вел секретные переговоры со шведским королем Карлом, злейшим врагом Дании. И знать о чем там велась речь, было крайне необходимо. В том, что он выдержит пытки, бывший драгун лейб-регимента сомневался — вытрясут из него все, только мучиться придется. Но вот так просто, лишь из-за боязни пытки, выкладывать уже не свои тайны Андреев категорически не желал, и не сомневался, что Силантий также еще держится.

— Вы правы, господин Фрол, но одновременно и не правы. Я союзник царя Петра, но разве он мне является другом?! Видите ли — когда государь ведет политик, он преследует интересы своего королевства, а потому не обращает внимания на так называемую дружбу.

Король снова посмотрел на прикованного к стене узника и улыбнулся тонкими губами. И тихо произнес:

— Я не враг царевичу Алексею, пока не враг, но могу им стать, если сочту, что проводимая им политика опасна для Дании. Однако и союзником могу стать, если буду видеть веские основания для взаимных выгод — таково влияние отношений между монархами. Мне неизвестно, о чем вы как «царевич» вели тайные переговоры с моим братом Карлом — может быть они были направлены против моего королевства?!

Или вы вообще вели их от своего имени, будучи самозванцем, и не имея на то никаких полномочий от кронпринца Алекса, вводили короля шведов в заблуждение и злостный обман?!

— Я получил четкую инструкцию от государя Алексея Петровича. Выполнял ее совершенно твердо и точно, как говорят русские — от сих до сих. Если какие-то вопросы выходили за пределы оных рекомендаций, то давал расплывчатый ответ, указывая, что данные проблемы требуют обдумывания, ответ может быть не раньше, чем кронпринц, как законный московский царь в моем лице утвердится на престоле.

Фрол старался говорить очень спокойно, надеясь, что голос не дрожит, лицо не побледнело — вернейшие признаки страха. А последнее всегда порождает ложь в ответах, ибо человек боится страданий.

— Ваше королевское величество! Я играл роль царевича, но не переходил границы дозволенного мне его высочеством. И выполнял от его имени все то, чем обычно наделены посланники, которые ведут переговоры, и могут принимать от имени монарха решения, которые подтверждены кондициями.

— Тогда позвольте спросить, господин посланник — где ваши верительные грамоты от царевича? И при этом замечу — кронпринц Алекс, отправляя вас, не являлся еще московским царем, а был мятежником, поднявшим руку на собственного отца…

— Простите, ваше величество — может быть, все дело обстоит в точности наоборот — это отец поднял руку на сына, приговорив его к смерти?! Интересы монарха, если они не отвечают интересам страны, и подкрепленные токмо казнями и мучительствами, могут быть отринуты. Примеров тому масса — и тогда на престол входил другой монарх, власть которого благословила церковь, и приветствовал народ и дворянство!

Тридцать шесть лет тому назад бояре выкрикнули царем Петра — народ и стрельцы возмутились и вторым царем стал Иван, его брат, а над ними правительницей царевна Софья, старшая сестра. А ведь история имеет свойство повторяться, и тому масса примеров не только в Москве.

Фрол усмехнулся — он сам много знал, но эти слова Алексея Петровича хорошо запомнил. И сейчас видел, что король Фредерик впал в задумчивость — и поспешил поторопиться, выкладывая главный аргумент царевича, который должен был выложить в самый крайний момент.

— А насчет верительных грамот, то они у меня есть. Это драгоценности покойной жены царевича, сестры нынешней императрицы Елизаветы — я их вручил камергеру графа Людвига-Рудольфа…

— Я знаю про то — поступок растрогал весь Брауншвейг.

— А еще звезда ордена святого Андрея Первозванного — царевич сказал мне, что ее вполне хватит, если сказать два слова…

— Какие?!

Король подошел вплотную — от его парика пахло духами, какой-то цветочный аромат. Глаза монарха блестели, крылья ноздрей затрепетали от учащенного дыхания. Фрол вымолвил слова на латыни:

— Sapienti sat!

— Умному достаточно, — произнес король Фредерик уже на немецком языке, и неожиданно фыркнул, улыбнувшись:

— Кронпринц Алекс совершенно прав, отправив вас посланником. Я не буду спрашивать вас о разговоре со шведским королем Карлом…

— В нем не затрагивались вопросы войны с Данией. Наоборот — это царь Петр предложил шведам помощь для компенсации потери Ингрии, части Карелии и всего наследства Ливонского ордена. Вернуть Померанию, включить в состав Швеции герцогства Мекленбург и Шлезвиг-Гольштейн и отвоевать у вашего королевства Норвегию. О том мне сказал сам король Карл, поведав о переговорах барона Герца — царь согласился на тайный конгресс на Аландских островах, который должен состояться уже в июне.

— Даже так?!

У Фредерика выгнулись брови от удивления, но на лице не дрогнул ни один мускул.

— Мы обсуждали только возможность помощи тем полякам, что предложат кронпринцу Алексу польскую корону!

— Господа! Здесь не место для ведения переговоров. Господин посол, приношу вам свои извинения за неподобающий для монарха прием доверенной персоны кронпринца Алекса, — король к удивлению Фрола чуть склонил голову и повернулся к придворным — те вполне уважительно наклонили парики, почтительно раскланявшись с прикованным к стене узником.

— Граф, прошу озаботиться размещением с подобающим уважением посланника кронпринца Алекса, господина Андреева. Желательно, с соблюдением тайны!

Король отдал приказы и один из придворных низко поклонился — палачи тут же стали освобождать Фрола от оков, увидев нетерпеливый жест короля. Фредерик с улыбкой добавил:

— Я найду, чем сгладить причиненные вам неудобства, господин посол. Вы правы — умному достаточно!

— Как только я займу престол и крепко возьму власть в свои руки, то все гонения на вас, приверженцев старого православного обряда, будут прекращены. Не сразу — дело сие потребует долгого времени. Но есть возможность поселить вас на землях, где вы не будете испытывать серьезного давления со стороны церкви. Сибирь огромна и пустынна — селитесь в ней, принимайте единоверцев, обустраивайтесь и платите подати, положенные по закону. И там живите спокойно…

— Государь, воеводы лютуют…

— Укоротим их на голову, если ее думать не умеют. Впрочем, посмотрите на карту — видите вот эти кружки, — Алексей ткнул несколько раз пальцем в чертеж, расстеленный на столе.

— Здесь огромные россыпи золота, есть и богатые рудничные жилы. Я отдам вам их на полную разработку, причем прямо запрещу своим именным указом воеводам вмешиваться в эти дела. Народ вы работящий и честный — а потому три четверти золота поставляете мне в казну, а четверть забираете себе. Железо, припасы всяческие продавать вам буду со скидкой, дам оружие, и право на формирование охранных сотен и команд по казачьему укладу — сами себя защитить сможете.

— Прости, государь, — склонил голову старший из старообрядцев, — четверть очень мало — собственных усилий будет много, ведь мы все вложимся в это дело купно, деньгами и людьми. Хотя бы половину — ведь золото долго искать придется…

— Найдете — оно там есть и много! И серебро, и свинец, и железо с «горючим камнем», что жарче дерева горит и руду хорошо плавит. Все там есть во множестве великом. Богатства неимоверные втуне лежат — только добывать надобно, рук не покладая. Рудознатцы у вас свои хорошие, все нужное сможете из земли извлечь.

— Государь, но нельзя ведь все сразу получить — найти все надобно, людей переселять, хлеб растить — работников ведь кормить надобно. Лет через десять, ну пять, если поторопимся, золото первое появится. А до этого часа расходы большие грядут — великое множество народа за «Камень» отправить нужно и поселить на сибирских землях.

— Хорошо, треть золота вам, две трети казне. Все остальные расходы по доставке слитков на меня ляжет. И по рукам?!

— Хорошо, — после долгой паузы отозвались все трое староверов, переглянувшись между собой.

— Согласные мы, государь!

«Обалдеть — царевич торгуется как заправский купец на базаре. Но так я им нехило отмерил, почитай все места приисков отдал на востоке, за исключением Витима. Да и аппетиты демидовские увянут — пусть железо плавит, и вплотную будущим „Кузбассом“ занимается — а вот золото, серебро и платину я ему в руки не отдам, половину украдет, а то и больше. Лучше староверам — те, как все говорят, люди честные, договоренности скрупулезно выполняют, и в точности, без обмана.

Так что пора закреплять уговор!»

— Ваше слово я услышал — оно сказано! Мое слово тоже крепкое — а потому, степенные, бьем по рукам!

У старообрядцев чуть глаза не вылезли из орбит, когда увидели протянутую им руку. Но рукопожатие состоялось, причем не столько пожимали ладонь, сколько били по ней от всей широты души, явно обрадованные как договоренностями, так и оказанной им неслыханной честью — с наследником престола, будущим царем, поручкались.

Алексей едва не поморщился — мужики были кряжистые и сильные, да и на радостях свою мощь показали. Вроде и беседа недолгая была, а выводов из нее он сделал много, и все важные.

«С расколом пора кончать, это надо додуматься — народ на части делить и одну из половинок всей мощью государства морщить. А почему так все происходило, если подумать?!

Все дело в установлении самодержавия!

Ведь как не крути, но староверы не подчинившись патриарху, высказали этим не подчинение царям — а такого потерпеть было нельзя. Вот и стали прессовать всеми способами, вместо того, чтобы массу работящего народа использовать. Да та же Сибирь пустынная стоит, Алтай и житница, и кузница. Так что торопиться не буду, а потихоньку с попами договариваться начну — „новое мышление“ им прививать надо. Тот же Досифей вполне вменяем, даже с сектантами уговор блюл.

Так, а ведь с будущим патриархом именно о том разговор вести надо — я ему белый куколь гарантирую, а он мне смягчение политики. Хм, если еще Поместный Собор подобрать соответствующий, то вполне возможно лет за десять-двадцать с расколом потихоньку, если не покончить, то сгладить ситуацию насколько можно.

Ладно, время будет, подумаю!»

— А теперь, степенные, о той помощи, что мне от вас нужна. Нужны деньги, как только Москва меня как царя примет. Армия нужна, всем платить надобно, щедрость показать, поборы снизить. Золото будет — на Урале оно близко, сами увидите.

Давайте уговоримся так — все что вы там за десять лет добудете, начиная с этого дня — в казну только мою четверть отчислите, все остальное вашим будет. Чем раньше искать начнете — тем для вас лучше. Демидова и других я уйму, мешать не смогут.

Понятно — нельзя делить шкуру неубитого медведя, но золото там есть — летом уже ясно будет. Это я вам твердо обещаю! Но деньги сейчас нужны, и взять их пока неоткуда.

— Сколько нужно, государь?!

— Сорок тысяч рублей, степенные. Можно частями выплатить за два месяца. Понимаю, сумма не просто большая, огромная, и сразу найти и собрать ее очень трудно. Однако деньги очень нужны — у царя-антихриста богатства и армия, трудно будет с ним бороться. Если людей найти можно будет, многие под мою руку встанут, то с оружием и деньгами плохо. Сами знаете, что страна поборами да податями разорена.

— Деньги найдем, государь, обещаем.

— Будут рубли, царевич!

— Через три дня первые десять тысяч рублей серебром будет, сам привезу, — последним ответил старший из староверов, наклонив голову. И негромко спросил, внимательно смотря на Алексея:

— Какая еще помощь потребна от нас будет?

— Дьяк вам все подробно поведает, а кроме него бывший стрелец подойдет, и капитан-поручик Огнев. Они с вами все вопросы эти и разрешат. И своим единоверцам передайте мое благожелательное к ним отношение — как только взойду на престол, то прекращу гонения.

Алексей встал, а староверы разом опустились перед ним на колени, уже без рукопожатия, как на проведенной ранее сделке, а почтительно целуя протянутую им ладонь…

— Сторону Алексея Петровича немцы приняли — генерал-майор Бурхард Мюнних со своими двумя адъютантами, на польской службе обретающийся, государь. И побили людей наших в Мекленбурге шестерых до смерти, двоих поранили жестоко, и лишь один с весточкой до посланника нашего в Берлине добрался. И лютовал особенно царевич — поручика князя Андрея Долгорукова заколол шпагою, уже тяжко раненного.

Петр Алексеевич жадно хлебнул воздуха, он задыхался, побагровев лицом. Новость шокировала царя — его сын, плоть от плоти, кровь от крови, убивал посланных гвардейцев, не задумавшись, оставляя за собой по германским землям кровавый след.

И это был самый натуральный вызов Петру, как отцу и царю — ослушник стал изменником уже открыто!

— Впятером осьмицу лучших воинов наших одолели?!

— Вначале шестеро против пятерых сражались. Дрались яростно — наши адъютантов Мюнниха убили, а царевич гвардейца застрелил. И побили бы злодеев всех, но во дворе шведы напали и двух наших убили. В самом трактире цезарские подсылы, что тайно царевича оберегают, в спину подло ударили — вот и побили всех людей наших.

— Б…и дети! Император Карл та еще гадина зловредная, открыто злобу свою проявляет за словами притворными! И «брат» Август скотина изрядная — я его на трон возвел, а он своего генерала отправляет!

— Прости, государь — но немец сам в свару встрял. Король Август затруднения серьезные испытывает — шляхта против него конфедерацию сколачивает, инсургенцию замыслила в рокоше.

— А эти собаки чего хотят?

— Желают они на трон польский короля другого возвести, за которого комплот сей и организовали, — хладнокровно произнес Толстой и поклонился. Глава новоявленной Тайной Канцелярии сильно потел, голова под пышным париком была уже вся мокрая. Дурные вести всегда трудно излагать, тем более хорошо зная вспыльчивость царя, гневные припадки, а то и бешенство, с какими Петр Алексеевич становился до жути страшным.

— И кого же?! Неужто снова Лещинского?!

— Его самого, государь. А дочь короля Марию выдадут замуж за вашего блудного сына, татя кровавого…

— В рыло, Петька, получить от меня хочешь?! Ты говори, но не заговаривайся! В Алешке моя кровь взыграла, вот и лупит всех, кто под руку ему подберется! И правильно делает! Если бы я знал раньше, что он на такое способен, меж нами иной разговор бы стал. Так что не лезь — а то зубы выбью! Не твоего ума тут дело, сам ведь упустил!

— Прости, государь, — Толстой низко поклонился, и осторожно произнес, желая сгладить ситуацию. — Рука у царевича тяжела, думал, что меня прибьет, и душу вытрясет.

— Моя кровь, — буркнул Петр, тяжело вздохнул, сжав огромные кулаки, и спросил отрывисто:

— В консорты пролезет Алешка? Ох и срамник! А шведы почему помогать ему кинулись — снова походом на нас идти хотят?!

— Скорее на поляков, государь. Вы сильно Карлу побили, в наши земли он не пойдет больше. Но на Польшу сил у него хватит…

— Прусскому королю Фридриху такое зело не понравится.

— Так звон французского золота приятный для слуха, государь.

— И эти туда же, срамники. В дружбе ведь клялись, подлецы!

— Так в поляках в Париже видят противовес цезарцам, с коими постоянные распри идут. Вот и шлют в Варшаву луидоры, шляхта их берет охотно — саксонский курфюрст на троне панство сильно раздражает. А ваш сын в такой ситуации, при поддержке шведских и цезарских войск. Самая приемлемая кандидатура на трон.

— А ведь верно, — воскликнул Петр и задумался. Походил по мастерской, повертел в ладонях выточенную на токарном станке ножку для кресла.

— Хитер, стервец, одним выстрелом в двух зайцев попал! Карл ведь ему родич, как не крути, а потому поляков Алешка на цезарцев не поведет. Но и с французами воевать не станет — они вроде как союзники. И не будет этого… Как там в эллинской гистории…

— «Яблока раздора», государь. Вот потому прусский король и вторгаться не станет — побоится. Одно дело с поляками воевать, и совсем иное, если шведские войска вторгнутся с севера, а цезарцы с юга — побьют Фридриха то безжалостно. Королю Карлу свейскому ведь утерянную Померанию возвращать обратно надобно, Бремен с Верденом потерянные, что Ганновером захвачены, сиречь аглицким королем.

— И как в такой политик нам разобраться? Союзником кто станет?

— Мыслю, государь, во вред делать державе твоей будут. Если прусский король полюбовно договорится с Карлом шведским, что тот ему половину своей части Померании отдаст навеки вечные, со Штеттином городом, то враждебным к нам Берлин станет.

— А с какого хрена шведам свои бывшие земли отдавать, пусть они пока пруссаками заняты?

— Половина ведь останется, а взамен можно Мекленбург со Шлезвиг-Гольштейном получить — в войне с Фредериком датским один на один, чай, Карл шведский справится. Потому на мир с вашим величеством охотно пойдет, дабы руки себе развязать.

— Ишь какой политик интересный вырисовывается, — мотнул головой Петр и задумался. Затем произнес:

— Но ежели Алешка в Польше укрепится, то войной пойти сможет на нас, тем паче его цезарцы со шведами поддержат.

— Не думаю, государь — панство ведь коронные войска под корень, хи-хи, само извело. В Речи Посполитой неустройство и шаткость великая стоит, все друг с другом враждуют. Страна разорена долгой войной, денег в казне нет и тут французское золото не поможет. Разворуют его, пропьют и на балы спустят. А в Швеции серебра вовсе не осталось — от войны и отчаяния медные далеры барон Герц чеканить принялся, нужда в деньгах великая. Нет, государь, воевать с нами им не с руки, они на мир пойдут охотно, если только аглицкие лорды Стокгольму золотишка в избытке не дадут, и флот свой в Балтийское море не отправят.

— А они могут сие сделать?

— Государь, моря ведь за ними, и в кораблях сила великая — торговлю всю держат в сговоре с голландцами. Ежели Карл за ними захваченные Ганновером владения оставит, то, мыслю, аглицкий король его руку поддержит, и великое неустройство в германских землях начаться снова может, но токмо на севере, у побережья балтийского. А вот датчане со шведами вдругорядь в войне сойдутся — за норвежские земли, да Шлезвиг.

— Тогда воцарение Алешки моего в Польше выгоду сулит нам, ибо мир с Карлом заключен будет, дабы королю шведскому в сваре с датчанами руки развязать для войны?

— Именно так, государь!

— Это хорошо, — подытожил царь, — но спуску за обиды не давать. Миниха сего, что сторону Алешки взял, выманить бы как? И под караул взять, да шкуру спустить, чтоб другим неповадно было?!

— Мюнниха, государь, повязать можно, да токмо трудно нашим людям в землях иноземных стало — бьют их всех, убийц царевича подозревают. Многих потеряем, если зашлем команды крепкие. Как есть всех побьют, государь. Слухи нехорошие идут — будто царица сама Екатерина Алексеевна и Меншиков отравили супругу царевича Алексея. А ее драгоценности хотели себе забрать, но царевич тайком увез большую их часть, и тестю своему вернул на хранение с настоятельным наказом отдать все внукам, когда они подрастут. Часть дорогих украшений царице и «светлейшему» досталась — возвращать их они якобы отказались. Оттого между вами и сыном свара великая началась, с распрей кровавой.

Толстой говорил тяжело, видя побагровевшее от едва сдерживаемого гнева лицо царя. Но выложить информацию требовалось — лучше все сказать самому, чем ждать, когда с него сам царь жестко спросит. Вот тогда все может закончиться печально — прецедентов уйма.

— Еще поговаривают, что малые царевна Наталья и царевич Петр вскоре отравлены быть могут. Простите, государь, но от сих лживых сказок многие монархи европейские вашего сына покрывать начнут и прятать, людей наших побить могут тайно и на разбойников сослаться.

— За внуками моими следить неусыпно — и пусть знают слуги — случится что, то на кол всех посажу. А драгоценности… неужто дыма без огня не бывает? Ну, «сердечный друг» — нынче же с тобой поговорю, и если ты хоть безделицу малую уворовал…

Петр тяжело задышал, а Толстой вжал голову в плечи — в гневе царь наводил ужас на своих подданных…

— Царевич?!

Старик, одетый в старорусское платье, но с бритым лицом, и без парика, что не скрывал полностью седой «ежик» волос с большой залысиной впереди, от удивления отшатнулся. По его лицу неожиданно покатились слезы, и Алексей, по наитию, сделал два шага вперед, крепко обняв фельдмаршала и прижав его голову к своей груди.

Наклонившись, прошептал:

— Здрав будь, Борис Петрович — рад тебя видеть!

Только сегодня решился пожаловать с Абрамом Лопухиным в усадьбу отставного фельдмаршала Шереметева — старик после смерти сына три года тому назад сильно сдал. Однако женитьба на молодой вдове Льва Кирилловича Нарышкина в 1712 году не позволила ему умереть от горя. Наоборот, он стал отцом четверых детей, да пятым ребенком супруга недавно благополучно разрешилась от тягости.

— Тебя ведь ищут, Алеша, шибко на тебя зол отец!

— Знаю, казнить меня хочет, Толстой гадюка о том мне красочно поведал. А я, как видишь, бежал от смерти. И скажу честно — надоела мне вся эта насаждаемая иноземщина, ничего хорошо для России она не принесет, только нравы наши погубит, растлит дворянство, а церковь уже настолько пришиблена, что глас свой подать не может!

— А что мы можем сделать супротив помазанника божьего?!

— Многое, Борис Петрович, очень многое. Хотеть, значит мочь! Устали русские люди от царя, которого антихристом многие называют за его деяния. Я к тебе потому пришел сейчас, что ты в пьяных оргиях омерзительного «сумасброднейшего собора» не участвовал, посвятив всю свою жизнь служению земли нашей, и с иноземцами взасос не целовался.

— Ты что задумал, Алексей Петрович?!

Фельдмаршал отстранился от него, цепко впился старческими блеклыми глазами. Алексей помнил из курса русской истории, что только два сановника из сотни на суде отказались голосовать за казнь царевича — глава клана князей Долгоруких, и граф Шереметев — вот этот самый старик не побоялся выступить против мнения грозного царя, ища его милостей, а не отстаивая правду.

— Счет пошел на дни, Борис Петрович — трех недель не пройдет, как все готово будет к выступлению. Решил я освободить русский люд от ярма иноземного, и от той воровской накипи, что кругом зло и лиходейство творит. И Поместный Собор повелю немедленно собрать, и пусть патриарха достойного меж собой выберут.

— Ты решил с оружием против отца выступить?

— А как назвать того, что державу нашу, богом сотворенную, родной матерью, не злой мачехой, для всех нас являющейся, насилует на глазах всего народа жестоко?! Как назвать власть вечно пьяного самодержца, что над церковью глумы и похабности всяческие творит?! Лютеранскую ересь приветствует, а за любой укор казням предает?!

По лицу Шереметева волной под кожей пробежала судорога — старик закрыл глаза, его ладони сжались в кулаки. Затем внимательно посмотрел на царевича и глухим голосом спросил:

— Ты хоть понимаешь, какое смертоубийство от твоего рокоша пойдет?! Москва гораздо больше Астрахани, восстание в которой я подавлял — зато и был лишен сына Михайло — мой крест в том, и моя вина. И на твою сторону церковь встанет — ведь не отцеубийство творить будешь, а власть на себя брать. А такая ноша кого угодно согнуть может — выдержат ли ее твои плечи, по Сеньке ли шапка?!

— Выдержу, Борис Петрович — многое я понял, когда от смерти сбежал и порчу пережил, что на меня напустили. И не остановлюсь — ибо получил благословение от церкви и матери. И понимаю, что будет, когда шапкой Мономаха на царство повенчаюсь в Первопрестольной!

— Царь гвардию двинет, полки солдатские — раздавит Москву как гнилой орех, все кровью зальет по колено. Тут мало его приспешников, а потому жалеть никого не станет!

— Знаю про то, Борис Петрович, и все понимаю. Токмо не одну Москву ему зорить придется, я по всем городам вот такие манифесты отправлю немедленно, причем их не воеводы и бургомистры, царем назначенные, оглашать будут, а во всех церквях и приходах!

Алексей протянул фельдмаршалу лист бумаги, отпечатанный в глубокой тайне в патриаршей типографии, где работали самые доверенные наборщики епископа Ионы. Старик взял манифест, отошел к шандалу о пяти свечах, и стал читать, беззвучно шевеля губами.

Да, фельдмаршал был стар — шестьдесят пять лет в этом времени почтенный возраст, он был известен всем военным в здешней России, и, главное, имел имя и определенное влияние. И, кроме того, именно он одержал первые победы над шведами в этой войне, и до самой Полтавы командовал русскими войсками, причем не потерпел от неприятеля поражений. Царь Петр пару раз ставил над ним командующих иностранцев — но герцог де Кроа был разбит под Нарвой, а фельдмаршал Огильви так руководил, что русские войска еле вырвались из капкана под Гродно, который приготовил им шведский король Карл XII.

Борис Петрович воевал по старинке, осторожно и с хитростью, и пусть победы были не так громки, но и поражений не было. Так в первом Азовском походе Шереметев командовал войском, что взяло у турок три днепровские крепости, в то время как царь Петр крепко обгадился, не взяв Азов. Вот только победа под Полтавой вскружила царю голову, и он решил, что стал полководцем. Именно самодержец командовал русскими войсками в злосчастном Прутском походе, хотя номинальным командующим оставался Шереметев. Но царь всегда старался не быть в таких делах на первом плане, не брал на себя всю ответственность. И таким «зиц-председателем Фунтом» для монарха оказался старый фельдмаршал, что буквально умолял Петра не идти походом в Молдавское княжество. Там нельзя было найти хлеба и фуража, а господаря Кантемира напрямую обвиняли в обмане.

Однако Петр Алексеевич с охотой влез в приготовленную ловушку, а виноватым в поражении был объявлен номинальный главнокомандующий. В заложники Борис Петрович отдал туркам старшего сына Михаила, боевого сорокалетнего бригадира, которого царь произвел в генералы. И судьба его оказалась трагичной — проволочки с подписанием мира, устроенные царем (и совсем ненужные, как потом оказалось), привели к тому, что турки бросили заложников в жуткие камеры.

Не выдержав трехлетнего заключения, Михаил Шереметев там сошел с ума, и умер на пути в Бендеры, когда его османы все же отпустили на волю. Так отец потерял сына, а царь лицемерно выразил сочувствие старому фельдмаршалу. Борис Петрович от тяжкого горя попросил его отпустить в монастырь, однако в том ему было отказано — и велено служить дальше. И лишь когда после Померанского похода двухлетней давности сил уже не осталось, последовало разрешение удалиться в московскую усадьбу на проживание — находится в лицемерном Петербурге, при царе, которого старик сильно недолюбливал, Шереметев не пожелал.

— Большая кровь прольется, Алеша, вся Русь от твоего манифеста вздыбится и против Петра Алексеевича пойдет. Смута грянет страшная, ведь ты отцу не хочешь уступать и смирение выразить?!

— Мое смирение может закончиться только плахой, Борис Петрович. И я бы пошел на него, если бы прекратились гонения на церковь и народ. Заплатил бы собственной жизнью, перетерпел бы муки пыток — но пошел бы на смерть, заплатив животом своим. Но ведь отец не прекратит свои реформы и не мир принесет народу русскому, меч токмо, а в будущие времена неустройство великое грянет, и народу страшные тягости.

Ведь престол оставить некому, раз меня от наследования отрешили. Петру Петровичу, «братцу» названному, коего царица от Вилима Монса понесла?! Так при нем царем станет Алексашка Меншиков, а тот живо такое воровство устроит, что вся земля наша в его карман войдет. Ты ведь хорошо знаешь окружение царской — и сколько там ворья, что неправдами своими себе богатства великие сколотили?!

Смуты не будет, ибо за нами правда — народ устал от правления петербуржского, со всеми сомнительными новшествами и капризами царскими, да множеством указов, что друг другу противоречат и еще больший беспорядок от них происходит. Так что хочу я этого, или не желаю, но народу такие порядки зело не нравятся и пользы от них мало выходит, один только вред голимый все получают!

— Тогда ты рожден стать царем, Алеша. Но не могу я крестоцелование нарушить, хоть и от дел отрешен…

— Патриарх присягу сложит, и с народа, и с тебя, фельдмаршал. Неужто тогда похочешь в стороне отсидеться?

— Стар я уже, не неволь сейчас, мне подумать нужно.

— Хорошо, — произнес Алексей, а сам подумал:

«Сволочной я человек, подлый, всех вас сдам, чтобы вы осознали, что я вам опора и защита, и деткам вашим малым. Куда деваться ты будешь, граф Борис Петрович, когда тебя людишки из Тайной Канцелярии за горло брать тут будут, и выбора тебе не оставят?!

Как и другим таким, впрочем!»

— Что ты мне хотел поведать, Артемий Иванович?

Князь Ромодановский постарался не дышать, наклоняясь над дьяком — от высохшего телом старика жутко смердило падалью, гнусным запахом тлена пропахла вся комната, где дьяк находился в полном беспамятстве долгие дни — служанки кормили его с ложечки бульоном и киселем. Как он до сих пор не умер, то тайна великая есть — будто коваными гвоздями приказная душа была к телу насмерть прибита.

Страшно смотреть на желтое высохшее лицо с заострившимся носом и впавшими глазами. Старик зашевелил губами, и князь наклонился, стараясь понять, о чем ему пытаются сказать.

— Это царевич…

— Царевич?! Алексей Петрович?!

Иван Федорович недоуменно посмотрел на дьяка, ему казалась, что тот бредит. Но нет — глаза были не мутные, только в них разлилась не жизнь, а тоска. Такое выражение князь часто видел у висящих на дыбе людей, которых долго истязали — все они умирали при пытках.

— Он ведь в иноземных странах обретается, Артемий. Тебе почудилось от страха, как он может быть в Москве…

— Это он — я его не раз видел, княже. Убил всех людей, ножом зарезал. А писарь сбежал с ним — руку целовал царевичу на верность…

Дьяк замолчал, не в силах говорить, а Ромодановский задумался. И было над чем поразмыслить — если царевич в Москве, то тогда кто по европейским странам куролесит?!

Вот в чем вопрос — ведь тогда Алексей Петрович специально своего человека отправил, чтобы на того все внимание перевести. И ведь удалось — никто, даже он сам такого ушлого хода и заподозрить не мог, и провел всех за нос, как есть провел.

— Где царевич может быть?! Где?!

Ромодановский поднял голос, даже хлопнул дьяка по лицу, и заскрежетал зубами от злости — Емельянов был мертв. Словно дождался этого утра и успел поведать главное. Ромодановский встал, прижал платок к носу — дышать в комнате было тяжко, здесь сгустился смрад заживо гниющего тела. И вышел, оставив дверь распахнутой…

— Слушай меня внимательно, Абрам, ты мой зять и я не хочу, чтобы твоя голова скатилась на плахе!

Иван Федорович наклонился над столом, и говорил негромко — никто не должен был подслушать их разговор. Выяснить требовалось многое — после долгих размышлений князь пришел к выводу, что Лопухин не может не быть в курсе ситуации, ибо получить поддержку царевич может от родного дядьки, не иначе.

— Я знаю, что царевич скрывается в Москве — и я найду его, чего бы это мне не стоило. Пусть лучше сам мне на руки сдается, иначе хуже для него будет. Или за рубежи наши бежит как можно скорее, я седьмицу ему дам, а потом все перерою, но отыщу его!

— А зачем тебе его искать, если ты с ним в любую минуту поговорить здесь можешь. Ибо он тайком больше месяца в Москве живет, а ты, Иван, о том и не знаешь.

Странно, но Абрам Лопухин совсем не стал запираться, только глазами сверкнул. Да и выглядел чересчур уверенно, и в животе князя-кесаря похолодело. Он прибыл в дом родственника, и с ним было всего три охранника, да кучер с подьячим, и все остались в людской. А потому если царевич задумал что-то недоброе, то людишки у него есть — и убивцы они опытные, а Лопухин свой выбор сделал в пользу племянника, а отнюдь не покойной супруги и вполне здравого шурина, ибо страха на лице не видно.

— Я могу его увидеть?

— Конечно, Иван Федорович!

За спиной раздался знакомый голос, и тут Ромодановский увидел царевича, что стоял у раскрытой двери в боярскую опочивальню — из нее тоже можно было войти в кабинет. В офицерской форме, при шпаге, Алексей Петрович выглядел уверенно и даже улыбался, но так, что по спине князя-кесаря выступил холодный пот — впервые ему стало страшно.

— Что ты мне хотел сказать, Иван Федорович?

Царевич уселся за стол и тяжелым взглядом уставился прямо в переносицу. Иван Федорович почувствовал себя скверно — глаза давили, в них не осталось ничего прежнего, тихий юноша куда-то исчез, и сейчас перед ним сидел властный правитель, который точно знает, чего он хочет. И что самое ужасное — добьется поставленной цели, и пролить кровь не побоится. И все слова разом исчезли из головы, он не знал, что и сказать — такому царевичу противостоять было страшно.

— Ты узнал, что я здесь от дьяка?! Странно — но пытал я его давненько, а он только сейчас тебе сказал, кто его мучил? Кстати, совершенно заслуженно истязал этого старого мерзавца — дьяк, наконец, на своей шкуре почувствовал то, что испытали другие люди.

На князя дыхнуло страшной угрозой от негромко сказанных слов — тон был спокойный, до жути насмешливый — так обычно говорит человек, который ощущает за собой силу. С такими князь-кесарь еще не сталкивался — все ему старались угодить, боялись, и это было заметно. Даже всесильный Меншиков говорил почтительно с ним, а перед отцом вообще лебезил, и чуть ли не стелился половичком.

— Дьяк сегодня пришел в себя, меня позвали к нему сразу. Он сказал, что пытал его ты собственноручно, и помер. Весь усох, а тело сгнило везде, где ты его железом каленым жег.

— Собаке — собачья смерть! Только и всего — получил по заслугам. Он палач, не думаю, что о нем стрельцы, им умученные, горевать будут.

— Но ведь я тоже, таким образом, кат — я ведь людишек уйму умучил, — невесело усмехнулся князь Ромодановский.

— Работа такая, политический сыск государству потребен в любые времена — без него никак не обойтись. Ты мне только скажи — удовольствие получал, глядя на человеческие страдания и мучения?

— Нет, как только истины допытывался, то приказывал с дыбы снимать немедленно и лекаря звать.

— Вот видишь! Твой Артемий властью просто упивался, наслаждался муками несчастных жертв — я собственными ушами его слова слышал и улыбочку на губах зрел подлую. Отморозок он конченный — хорошо хоть наказание ему состоялось!

Царевич усмехнулся, встал из кресла, медленно отошел к резному поставцу. Достав из него белую бумажную палочку, закурил — по комнате пополз душистый табачный дым. Князь незаметно поморщился, но понимал, что наследник в своем полном праве, и волен делать то, что ему угодно. Удивило только то, что он не взял трубку — а ведь их было несколько.

— Но да ладно — о другом сейчас вести речь нужно — о тебе, князь Иван Федорович. Ибо рано наш разговор состоялся, примерно на две недели, но что случилось, то случилось. Твои слова касательно меня я хорошо слышал, а потому есть у меня предложение к тебе откровенное. Но вначале скажу тебе прямо — я не беглец, что спасения ищет! Так что искать меня не придется — как видишь, я сам перед тобою!

Алексей Петрович затянулся еще раз, о чем-то задумался, черты лица сделались суровыми — видимо он принял какое-то важное для себя решение. Затушив окурок, царевич снова уселся напротив него — взгляд был настолько тяжел, что Иван Федорович отвел глаза в сторону — впервые он видел человека, который совершенно не боялся, наоборот, сам напряженно думал, лишить ли его жизни, или пожалеть.

— Давай говорить без иносказаний — ты сам пришел сюда и попал в капкан. Карета твоя во двор заехала — там кучер и подьячий. Охранники твои верхами — все трое в людской. У меня здесь дюжина людей, все военные, в боях побывавшие. Приказ получили — вырежут твоих людишек без малейших затруднений и шума не поднимут. Как то так…

Царевич усмехнулся, вернее, оскалился хищным зверем. Иван Федорович сидел окаменевший, прекрасно понимая, что сейчас решается вопрос о его жизни или смерти. В такой ситуации он никогда в жизни не был, видел только страх других и нарочитое почтение самого царя, который писал ему письма, наделяя высшим титулом, который другим не полагался. Но сейчас все пошло совсем не так как он представлял.

— Пустое, — царевич словно отмахнулся от своих мыслей. — Убить тебя и твоих людей можно просто. Далее со двора выедет твоя карета, но поедет на окраину Москвы — мало ли у князя-кесаря каких-нибудь тайных дел. А там будет нападение татей шатучих, стрельба начнется…

Царевич говорил спокойным голосом, и от него разило таким холодом, что внутри живота лед клубком застывал. А сам Алексей Петрович ничего не замечал, рассуждал вслух.

— Дело под вечер будет — трупы мы подкинем ваши, живописно раскидаем — создадим картину схватки. За пару часов тела подмерзнут хорошенько, по окоченению уже нельзя будет определить точный час смерти. Подворье там у меня есть одно — людишки верные сидят, все организуют как нужно. Потом все запалят огнем — и следы огнем уничтожены будут — толпа ведь огромная налетит, пожар тушить. И не иначе — весь город сгорит на хрен, дай пламени разрастись.

— Кхе-кхе…

Иван Федорович непроизвольно закашлялся — воображение нарисовало ему страшную картину — на окровавленном снегу лежит его тело, а над огромным городом полыхает адский костер, от которого тысячи дымов сходятся в огромную черную завесу.

— Гонцы в Петербург отправятся, пока оттуда ответ придет, времечко то пройдет. К этому времени Москва за меня встанет против царя-антихриста, народ поднимется и в других городах…

Возникла паузу, князь с трудом сдерживал кашель, по лицу потек холодный пот — он теперь ясно представлял, какие события ожидают Первопрестольную впереди.

— Ладно, не будем о печальном! У меня к тебе, Иван Федорович, есть предложение, от которого не стоит отказываться…

— Иван Федорович, ситуация такова, что тебе придется сделать выбор здесь и сейчас — или ты за царя Петра, коего в народе антихристом считают, либо держишься меня. А третьего просто не дано!

Но перед тем как ответить мне на этот вопрос, почитай лучше мой манифест, что будет оглашен не только в Москве, но во всех русских городах. И подумай хорошо, прежде чем выбирать не только свою судьбу. Именно так — твое слово определит судьбу многих близких для тебя людей!

Алексей внимательно посмотрел на князя-кесаря, тому явно было не по себе. Ромодановский внимательно читал документ, наклоняясь над столом, едва касаясь пальцами бумаги.

«Да, по сути, он стоит перед выбором жизни или смерти — и хорошо это понимает. Не согласится стать моим сторонником — будет убит, вернее он так считает. Нет, князюшка — мы инсценируем твою смерть в пламени пожара, я тебя наизнанку выверну. Узнаешь, что такое дыба на собственной шкуре и пройдешь все круги ада — и лишь когда твоя обугленная шкурка выложит все, что знает, ты получишь милосердную смерть.

Ведь ты, кесарь, по большому счету вырос в пыточных застенках, и ничего другого в своей жизни не видел — на это и сделан расчет. Ты опередил нас — а ведь послезавтра тебя должны были пригласить на поминовении сестры, первой супруги дядьки. Но ты сам залез в подготовленные силки — и если я тебя не сломаю в разговоре, то сдохнешь на дыбе — жалеть главу Преображенского Приказа нельзя, себе дороже выйдет!

Неужели я сам превратился в жестокую сволочь, как окружающие меня люди, прагматичные в своей суровости согласно нормам этого времени, когда о гуманизме только начинают догадываться?!

И то смутно!

Однако я сделаю все, в этом уже нет сомнений. Меня изначально обрекли на смерть — терять больше нечего по большому счету. Чтобы выжить самому — должны умереть все мои враги. Вот таким ребром стоит ныне вопрос о власти, под которой всегда будет обильно струиться кровь — либо моя, если стану жертвой, или вражеская, когда превращусь в палача!»

Алексей закурил очередную папиросу. Он уже уяснил, что такое зрелище, с одной стороны, сбивает собеседника с мысли. И, тем самым, велика вероятность случайной обмолвки или оговорки, столь важных в разговоре. А с другой сам может выиграть время для более детального обдумывания положения. Ведь на человека, что захотел покурить, гораздо меньше обратят внимания, чем на того, кто напряженно думает.

— Я просмотрел заговор, ваше высочество, а потому хочется спросить — насколько он далеко зашел?!

«Чисто профессиональный интерес у князя сыграл — и это хорошо, все же внутри души стальной стержень имеется. С такими людьми надо работать — не тварь дрожащая, а право имеет».

— До выступления осталось пару недель, не больше. Можем начать переворот, а ведь это не мятеж, и раньше — хоть завтра. Но выйдет все не так ладно, всегда найдутся разные случайности, что помешают ходу дела. Но если выступить в оговоренный срок, хоть их будет меньше.

— Я понимаю, — с кривой улыбкой отозвался Ромодановский, и постучал пальцем по листку с манифестом.

— Отпечатано в монастырской типографии, у меня там людишек нет, иначе бы знал. Потому местоблюститель Стефан в известности о твоем присутствии, государь, да и сам епископ Иона без его согласия на такое дело бы решился. Значит, читать его будут в церквях, а срок вызван тем, что в разные города доставить бумаги нужно. Думаю, что митрополиты Сильвестр и Афанасий також в заговоре, да епископ Досифей — он недавно посещал в Суздальском монастыре твою матушку. И другие иерархи тоже — проще назвать тех, кто руку царя Петра держит, их намного меньше.

«Умен, собака, все как по полочкам разложил. Не зря его „папаша“ во главе тайного сыска поставил. Такой мне и нужен!»

— То-то в городе ты, Абрам зачастил по боярам. Хоть и скрывался, но мне о том давно доложили. Думал я, что пересуды ведете по сбежавшему в германские земли царевичу, а вон какое дело измыслили. В полках шаткость началась, а мне толком ничего сообщить не могут, словно в трясину камни без всплеска падают.

«Пропал Игнат Акулинин, вычислит его Ромодановский быстро, если время будет. Умный очень, не держит яйца в одной корзине, с разных сторон информацию получает».

— А кто руку твою в полках держит, догадаться немудрено. То фельдмаршал Шереметев — у него большая обида на царя, а про тебя, царевич, всегда говорит по-доброму. Генерал Балк також может быть конфидентом — жену выслали, из статс-дам исключили — позор немалый. Шурина Монса кнутом ободрали и в прапорщики разжаловали. Немчин хитер, хоть и выглядит простецом. Нужного часа будет теперь дожидаться, а потом перейдет на сторону победителя. Царь к нему не ласков был в последнее время — понимает, что от службы отрешить могут в любое время, как с женой поступят. Потому обиду затаил, и в Москве таких много.

«Блин, а я еще с ним не переговорил — учтем на будущее. Умен князь — откровенность свою показывает. Только зря думает, что если согласие даст, то я его под крестное целование отпущу. Ищи дураков — я вначале заложников от тебя потребую!»

— Выбора, как я понимаю, у меня уже нет, государь. Если откажусь, то в твою пыточную угожу, а на пожарище труп изуродованный найдут в моей одежде, да людишек моих побитых татями безвестными. Ведь так?!

— Ты прав, Иван Федорович — иного просто нет. Сейчас кто не с нами, тот против нас — такие игры пошли, что жалеть никого не приходится, ибо к тебе никто милосердия не проявит. Но дело даже не в этом — если сейчас вредоносные реформы не остановить, то в будущем времени повреждение нравов случиться может великое.

— Да понимаю я — воинские команды во всех уездах то бунты давят, то разбойников переловить никак не могут. Беглых десятки тысяч — народец разбегается в разные стороны, да староверы те же. А это еще при том, что казаки пока молчат, кровавыми уроками десять лет назад наученные. А если ты выступишь, то против царя все русские земли полыхнут восстанием — такая Смута грянет, хоть святых выноси.

Ромодановский внимательно посмотрел на Алексея, тот выдержал его взгляд совершенно хладнокровно. За прошедшее время столько видел всякого, что ожесточился сердцем.

— Все ты продумал, царевич…

Князь замолчал, напряженно размышляя.

«Что ж — ты сам выбрал свою судьбу, Иван Федорович — живым я тебя не выпущу. Ты слишком много знаешь, и опасен втройне, чтобы сделать такую глупость!»

— Отец мне велел не встревать в твою распрю с отцом — и завет сей я соблюду полностью, ничем ни тебе, ни твоим делам вреда не причинив. Царь Петр Алексеевич ловит тебя в иноземных землях — так пусть людишки Петьки Толстого дальше там гоняются за твоими конфидентами, я им даже помогу немного, добавлю прыти. Но пока тебя шапкой Мономаха не увенчают, и нас всех от данной присяги царю, родителю твоему, не отрешат — открыто перейти на твою сторону не могу!

Ромодановский посмотрел на Алексея глазами, полными душевной муки, и негромко произнес:

— Аманатами дам тебе супругу свою Анастасию Федоровну, сестрицу царицы Прасковьи, и дочку Екатерину — она у меня единственная. Им при тебе сейчас отпишу, чтобы отъехали в усадьбу Абрама Федоровича — там погостят недолго. Абрам — ты мне бумагу и перо с чернилами дай, и сам отвези, поторопи, и их сопроводи, — кесарь взял перо, быстро написал несколько срок на листе, свернул листок. Лопухин тут же вышел из кабинета.

— Твои людишки, государь, как понимаю, у меня в приказе есть — искать их не стану, они тебе и сообщат, если что противное тебе замысливать буду или розыск объявлять. Взойдешь на царство — служить тебе буду, или в имение удалюсь, и духу о себе не подам.

Тут как ты сам решишь. Но сейчас встревать не буду — вы царской крови оба, так и решайте все промеж себя. Венчает тебя патриарх шапкой Мономаха — тебе служить стану — как царю!

— Хорошо, я это запомнил, Иван Федорович. Но и ты также запомни — если служить будешь преданно, то честь большую получишь, и от старой не отрешен будешь. Понимаю тебя — что же, не встревать в царскую распрю будет сложно, ибо когда она начнется, все свой выбор сделают!

— Это так, государь! Ты в своем праве!

— «Друг сердечный», ты мне поведай, как сие украшение покойной царевны Натальи у тебя оказалось?

Голос царя Петра Алексеевича был настолько спокоен и ласков, что Александр Данилович мигом почуял неладное. Он скосил глазом на Толстого, что стоял в стороне от токарного станка — лицо начальника Тайной Канцелярии имело такое постное выражение, что у «светлейшего» засвербело в кобчике, а так было всегда перед побоями.

— Обменял, как есть обменял, — Меншиков истово перекрестился. — Царевна сама мне предложила в подарок, а я что — не понимаю — покровительства искала. Отдарок сделал куда весомей, ведь царской невестке нельзя иначе — перстень с рубинами подарил величественный, каких мало, да кошелек дал, а там дублонов было почти на две сотни, как мне помнится. Я ведь, «мин херц», все понимаю…

— Ты сын конюха, из самой грязи в князи вылезший, покровительство сестре императрицы решил оказать, — по-кошачьи фыркнул царь. Глаза самодержца зло сверкнули, да так ярко, что Алексашку пробрало.

— А не много ли ты возомнил про себя, пирожник?! Подарок он сделал, — Петр впился глазами в лицо Меншикова, — перстень с рубинами каких мало?! Действительно маловато, ибо ни один ювелир такого дерьма делать не станет, постыдится — там ведь не камень крупный, а осколки граненые. Скаредный ты, «друг ситный», жлобством полон, аки жид на ярмарке. Вот твой перстенек, ему красная цена десяток червонцев, а за колье плачено осьмица тысяч ливров, или четыреста луидоров. А оные монеты куда весомей дублонов, дороже их стоят.

На стол лег перстенек, Алексашка почувствовал себя скверно — настоящую цену сего украшения он знал — но колье царевны настолько ему понравилось, что он решил всеми правдами и неправдами его «выцыганить». А так как Наталья была одинока при дворе, и с мужем начался разлад, то он пообещал ей, что поговорит с Алексеем.

Обманул, конечно — царевич его на дух не переносил и к советам не только не прислушался, наоборот поступил. Но зато своих целей «светлейший» добился — драгоценность почти задарма получил и супругов окончательно рассорил, подыграв тем Екатерине Алексеевне — а суще глупая немка так и ничего не поняла в его «негоции».

— А я вот записи поденные своей покойной невестки почитал, не поленился — жаль, что с ней по-доброму поговорить не успел, — Петр усмехнулся, положив свою широкую ладонь на тетрадь, взор его стал настолько страшен, что «светлейший» машинально сделал шаг назад, страшась неминуемой бури. В уже разразившемся «высочайшем» шторме, если не погибнет его корабль, то будет сильно потрепан.

— И дал ты ей не две сотни дублонов, как мне тут сказывал, а сто шесть дукатов, что вчетверо меньше по весу золота. Да и монетки подобрал старые и потертые — царевна пишет, что ни одной новой и блестящей не было. Ты что же это державу нашу позоришь своим обманами?!

— Не виноват, государь, ей-ей не виноват. Обманул ювелир с перстнем, ах, какая паскуда! А деньги в кошельке и не видел — казначей мне его дал, а я не посмотрел, в делах закрутился, корабль ведь достраивали. Вернусь, я ему задам, шельмецу. В позор меня ввел!

Алексашка говорил насколько убедительно, что любой бы ему поверил, кроме царя, что знал его как облупленного. Петр Алексеевич усмехнулся и взял в руки тетрадь:

— А еще срамник бесстыже рассматривал перси, платьем мало прикрытые в корсаже. Но добро бы сами сиськи! Взор свой ты на орденской крест святой Екатерины, что бриллиантами усыпан, направляешь. Я ведь за тобой, поганцем, на трех последних ассамблеях смотрел — ты этот крест на кавалерственных дамах рассматриваешь каждый раз, как кот кусок сала. Понравился орден?! Так я тебя им и награжу, как собственными руками евнухом сделаю, и султану в гарем отдам!

Страшный удар царского кулака пришелся в скулу и убил бы любого, кроме Алексашки, что выставил плечо. И успел подумать, что ситуация складывается для него как нельзя лучше — царь был без трости. А руками самодержец много не навоюет — устает быстро в ярости, главное, первый порыв стерпеть. А там устанет «мин херц» махать кулачищами.

— Вот тебе, вот! За сиськи царевны — ты на что, тать, покусился! За кресты, за две сотни дублонов! Уй-уй!

Царь угодил кулаком по станку, ударил неточно, сам схватился за руку, выругался — Толстой живо подбежал, перевязал холстинкой. Петр Алексеевич прекратил экзекуцию, отхлебнул пива из кувшина.

— Я Демидову плачу шесть гривен и девять копеек с полушкой за каждый пуд железа. А ты с него десятину берешь, как пастырь церковный — два алтына с деньгой. И грозишь, что если он платить тебе не будет, то ты ему всяческие скверны устраивать начнешь.

Царь говорил настолько спокойным голосом, что Меншиков покрылся «цыганским» потом — липким и холодным. Уже год получал огромные «откупные», и считал, что все дело так и останется в тайне — ведь с Никитой они одни договаривались, и старшему Демидову резона выдавать его не было. Ибо деньги на железо они в сговоре с ним накинули, и две копейки с пуда самому заводчику «лишние» шли — казна за все платила.

— Все вернешь до копеечки, иначе сам овечьими ножницами тебе все хозяйство кобелиное обрежу, — голос царя был настолько спокоен, что Меншиков забеспокоился не на шутку — отрежет ведь, как есть — все откромсает, выхолостит безжалостно, удовольствия лишив.

— Никитка семишник ворованный тоже вернет, а железо впредь буду принимать по шесть гривен и одной копейке с полушкой за пуд. Что смотришь, думал, не узнаю о лукавстве вашем?! Я ваше воровство насквозь вижу, тать поганый. Пошел вон, и жди генерал-прокурора с начетом!

Меншиков на подгибающихся ногах вышел из мастерской, а Петр повернулся к Толстому:

— Обер-прокурора Скорнякова-Писарева немедленно отправить в Суздаль с воинской командой. Пусть берет под караул мою бывшую жену Дуньку, и постращает ее хорошенько, кнутом обдерет. Думаю, писал ей царевич письма, и на Москву также весточки слал. Вот и узнать нужно — кому именно послания приходили, и что в них написано. Сначала долгогривых взять в поруб, в кандалы забить. Потрясти надобно хорошенько — а то они в своих монастырях интриги плетут против меня.

— А может, государь, князю Ромодановскому отписать следует?

— Будь старый, я бы так и сделал, а «дяденька» мягок маленько. Но розыск он проводить будет, а я ему грамоту сам отвезу, и князем-кесарем по Москве объявлю. Ты со мной поедешь — и учти, колье маленькой царевне Наталье наденешь, послам иноземным девчонку покажем — пусть видят, что лжа в их странах против нас пошла.

— Все исполню, государь, — Толстой поклонился и негромко спросил. — Когда выезжать будешь, государь?

— Дней через десять, не позже. Налегке поедем, в нескольких санях каретных. Охрана от расквартированных полков будет — пора порядок в Москве навести, а то разбаловались они после смерти князя-кесаря. Встряхнуть всех надобно хорошенько, чтобы воронам было что клевать…

— Доброго здравия, княгиня Анастасия Федоровна, рад тебя видеть, кузина. И вам не хворать, княжна Екатерина.

Алексей склонился в легком поклоне, который длился не больше секунды, и выпрямился. Конечно, благородным женщинам принято оказывать видимое почтение со знаками внимания, но в его положении есть одно «но», и весьма весомое. Он не просто царевич, но и государь — то есть решивший править, и плевать, что с этим не согласен «папенька», и даже решительно против этого утверждения.

Сестра вдовой царицы Прасковьи только широко открыла глаза, не в силах понять, мерещится ей царевич или нет — его она видела в жизни много раз, от маленького до взрослого, только не ожидала узреть вот сейчас, при таком положении.

А вот ее дочка, пигалица лет семнадцати, миленькая, но с жестким и некрасивым личиком, оказалась на удивление живой по характеру и сообразительной — присела перед ним в книксене и склонила голову.

— Здравствуйте, ваше царское высочество!

— Доброго вечера тебе, царевич!

Через силу, но свою голову княгиня Ромодановская склонила, присев в свою очередь. Алексей прошел в комнату и присел в кресло, указав дамам, что и они могут устраиваться удобней.

— Я понимаю ваше искреннее недоумение, кузина — мой дядька привез письмо от вашего мужа и вы скоропалительно собрались и выехали, покорившись воле мужа и отца. И вот уже несколько дней живете под караулом, и не можете понять, что происходит.

— Да что уж, царевич, теперь все понятно, — пробурчала княгиня с ноткой властности в голосе. — Раз ты в Москве, хотя тебя по заморским странам ловят, то решил супротив отца выступить людно, купно и оружно. Ну да — у нас в Первопрестольной царя Петра сильно недолюбливают, и дворяне, и пастыри, а также весь посадский и черный люд. Ох, грядет смута великая, и кровь рекой прольется…

— Так ее немало пролилось — одних стрельцов вокруг Кремля повесили сотни на корм воронам, а еще большему числу головы отсекли. Да и сейчас пять мест в городе, где останки несчастных лежат, смерть свою принявших в мучениях лютых, а все на эти казни смотрят ежедневно, когда мимо проходят. В погост Москву превратили — видимо, у царя Петра Алексеевича доводов для подданных не осталось иных, кроме топора, плахи, колеса и кнута. Чрезмерно жесток мой «родитель», коего в народе антихристом называют, и отнюдь не облыжно.

— Не тебе отца судить, царевич. Помни что сказано — не суди, да не судим будешь!

— А я и не сужу его, кузина, я его обвиняю! В том, что скверну еретическую на русские земли принес и над православной верой надругался! Обвиняю в том, что народа сгубил без всякой вины многие тысячи, а еще больше сгибли на строительстве Петербурга в болотах тамошних — стон по всей земли русской идет! И ты, Анастасия Федоровна ничего этого не видела?! Сладко ела и пила, пока твой свекор топором да мучениями народ изводил — ты этого не видела?!

Алексей не кричал, но говорил с такой лютой злобой в голосе, что княгиня сникла и первой отвела взгляд. А вот дочь смотрела на него широко открытыми глазами, в которых сероватой синью плескалось непонятно что — то ли кипяток омерзения или ненависти, то ли сладкая патока восторга и обожания от лицезрения кумира.

— И может ли считаться отцом тот, что клялся Божьим именем, что простил меня и не причинит мне ничего худого, но стоило мне заехать на русские земли, как от слов отрекся, и стали меня пытками пугать, порчу навели, да зельем опоили. Я от смерти бежал и дрался со шпагой в руке, и поверь, кузина, живот положу — но безобразия схизматиков и их ересей на русских землях не допущу!

За себя отместку делать не буду, но вот за матушку, которую без вины в монастырь засадили, возмездие будет неминуемое! Как и за те многие десятки тысяч людей, которых угробили по его указам!

— Кто я такая, чтоб в вашу распрю встревать?! Сами решайте…

Княгине явно не понравились его слова, но вот дерзости у нее изрядно поубавилось, хотя по возрасту в матери царевичу годилась — далеко за сороковник. Почувствовала силу и отступила, не стала перечить. Тем более сама прекрасно понимала, что и муж ее не безгрешен, сам людей пытал и казнил. А про свекра Федора Юрьевича и говорить не приходиться — одно его имя в дикий ужас москвичей вгоняло.

— Да и не отец он мне — природный родитель не ведет себя так, а у него душу подменили, и вместо молитвы вином заливаются, боятся предстать перед судом всевышним. Твой муж хоть и казнит людей, но за дело радеет и не ворует, как вся эта шайка, что вокруг царя в комплот собралась. Крадут все, до чего ручонки блудливые дотянутся, всех обирают. И не говори мне, что в Петербурге все кругом нравственны зело, добродушны и честны, Алексашка Меншиков последнюю копейку на флот истратил, всю мошну растряс, и на паперть ходит подаяние просить.

Княжна Екатерина фыркнула, и прикрыла рот ладошкой, чтобы задержать рвущийся смех — видимо девица хорошо ведала про «забавы» княжеские, и про «облико морале» сподвижников царских. Мать на нее посмотрела строго, но ничего не сказала.

Как говорится — крыть нечем!

— Да есть еще царица Екатерина Алексеевна, достойный пример супруги русского царя. Нравственности выдающейся, целый драгунский полк это удостоверил, как некий фельдмаршал со «светлейшим» князем. Разве настоящий царь возьмет прожженную шлюху в жены?!

— Царевич, тут моя дочь! Нельзя говорить такие непристойные слова при девицах! Даже если это правда!

Княгиня побагровела, а дочка стала пунцовой как роза. Однако, судя по бойким глазам, историю эту знала великолепно, потому что отнюдь не смутилась. Наоборот, всем своим видом показала полную солидарность.

— Простите, но истина не становится ложью, даже если ее выражают такими словами. Только прохиндеи и схизматики не ценят женской добродетели и девичьей чести, а пользуются объедками, как свиньи, что из лохани поедают всякую гадость.

После его слов дружно фыркнули обе Ромодановские, но тут же потупились как примерные школьницы на педсовете.

«Да уж — а ведь в семействе княжеском свои „скелеты в шкафу“! Оказывается ни царь, ни его избранница из-под обозной телеги, популярностью и уважением не пользуются. Да и по случайным оговоркам княгиню спокойно можно на дыбу вздернуть. А ведь муж и жена одна са…, плоть и дух у них заедино, как говорят.

Хм, ведь не встрянет князь-кесарь, видимость приличий соблюдать будет. В Москве пока к нему лишь настороженно относятся — боятся, но не любят, папашу его даже после смерти побаиваются. На этом сыграть можно, если я их привечу, и князя освобожу от казней, то репутация семьи резко поправится. Надо только подумать, как все правильно провернуть — не страхом ведь людей держать нужно».

— Подменили царя, всего и дел — опоить и порчу навести недолго, и человек враз иным станет, и вера для него пустой звук, а церковь дом постылый. А тогда христианин ли православный перед нами, вот в чем вопрос?! А царь без креста в душе, без доброты и ласки к людям, а токмо в звериной жестокости, и не самодержец вовсе!

Ответа ему не последовало — и мать, и дочь словно застыли в своих креслах. Алексей поднялся и быстро вышел из комнаты…

— Да, и представить не мог, что такой «наперсток» летит вдвое дальше и втрое точнее. Но мишени сами за себя говорят, — Алексей в задумчивости посмотрел на щиты из досок, представлявшие из себя то человека в полный рост, то всадника на коне. Все они имели характерные вмятины от попаданий, причем зачастую глубокие — свинец из них приходилось выковыривать, тот был слишком ценен.

Бывшие дезертиры и охотники, составившие его Лейб-Кампанию, за несколько недель интенсивной подготовки превратились в хватких и умелых егерей, умеющих как долго ходить по лесу и передвигаться по нему бегом на лыжах, хорошо маскироваться в зарослях и снегу, так и наловчились прилично стрелять. Но тут все ложилось на имевшиеся у них практические знания и умения — практически все они долгое время скрывались в дебрях, и разбойничали на большой дороге, чего скрывать.

— Вот и принес я в этом мир новшество, что может изменить здешнюю тактику войны. А то лупят в друг друга со ста шагов и выносят шеренгу за шеренгой. Требуют стоять в полный рост и ждать пулю в грудь, а она грамм тридцать раскаленного свинца. А так дистанция боя увеличится до трехсот метров, тут иные порядки нужны. А ведь открытие то пустяковое, вот только люди своими мозгами почему-то не дошли.

Алексей покрутил в пальцах короткую коническую пулю, отлитую в усадебной кузнице на выпускавшиеся на оружейной мануфактуре в Туле фузеи. Царь Петр Алексеевич, надо отдать ему должное, всего за десятилетие сообразил насчет преимуществ, что дает единый калибр. Вот только вес всех фузей был совершенно различен, так как на производство ложей шло разное дерево. Так самое легкое ружье с ложем из вяза, весило до пяти килограмм, а из ясеня почти на «кило» больше.

Впрочем, такие «стандартизированные» фузеи в армии составляли, как сказали ему знающие люди, едва треть, а вот в большей массе царило удивительное разнообразие — разница в калибрах доходила до пяти, а то семи миллиметров. Да и сами ружья имели различное происхождение — английские, шведские, германские, «цезарские», голландские — где только закупались или были захвачены трофеями. «Иноземные» ружья и замки были получше качеством, но то не мудрено — с хорошими мастерами на Москве были проблемы, а в работники вообще приобщали принудительно, приписывая к мануфактурам целые селения и деревни.

Затурканные крестьяне брак гнали чудовищный, рабочий день продолжался у них по четырнадцать часов. Выходные дни были лишь на церковные праздники, причем значимые. Выматывались «пролетарии» жутко, смертность была чудовищной — их никто не жалел, ибо считали, что таких тружеников легко заменить новыми — у царя деревенек много, новую припишет к мануфактуре или заводу. Хорошим средством к «повышению квалификации» и «стахановских» темпов производства, служили розги и батоги — страх расправы за любую повинность считали лучшим стимулом.

— С такой порочной практикой нужно кончать как можно быстрее, так никакого народа просто не хватит, — Алексей задумался, стоя на снегу, и смотря, как егеря ловко продвигаются по лесу, почти незаметные среди ельника в своих зеленых кафтанах.

Необходимо было ввести восьмичасовой рабочий день, пусть даже продлить на час, но не больше. Это была отнюдь не прихоть, а голый расчет. Ведь главную часть продукции, причем лучшую по качеству, делают в первые четыре часа труда, а далее идет снижение, и в тоже время начинает расти брак. Два выходных по нынешнему времени просто невозможны по определению — немыслимая роскошь. Однако воскресенье нужно обязательно — людям важно посещать церковь, да и в субботу лучше отработать половину дня и шабашить — день банный. Так что по расчетам выходила круглая цифра в пятьдесят трудовых часов, при шестидневной рабочей неделе.

«Беречь нужно квалифицированных рабочих, сберегать всеми силами. Ладно, рабочим законодательством займусь после воцарения, на откуп этот важный вопрос фабрикантам и заводчикам отдавать нельзя. „Рабочую инспекцию“ нужно создавать, да те же профсоюзы — только не с моими знаниями в этот вопрос лезть, дров могу наломать».

Алексей посмотрел на солнце — оно начинало клониться к закату — зимний день короток. Давно переложил на капитан-поручика Огнева все дела по подготовке Лейб-Кампании, а также создание и отливку свинцовых пуль. На дядьку взвалил пошив нового обмундирования (благо у того имелись швальни), куда более функционального, чем заморская форма петровских фузилеров. Да к тому в чисто русском стиле, с «буденовками» в качестве головных уборов, типа новые витязи и богатыри.

Постояв минуту, он почувствовал, как начинает донимать мороз. А потому вскочил в седло подведенного к нему коня. Путь до усадьбы занял четверть часа легкой рыси. Теперь, после нескольких месяцев бесконечных тренировок, ибо другого транспорта, кроме лошадей, он здесь не видел, держался в седле вполне уверенно. Да и не один был в этой поездке. Царевича постоянно сопровождали несколько драгун конного конвоя, во главе с проверенным в делах и схватках Никодимом. Бывшего дезертира, Алексей, недолго думая, произвел в сержанты. Вот если выучится грамоте, так и об офицерском чине можно будет подумать — мужик головастый…

В просторном дворе усадьбы коня подхватили под уздцы бдительные холопы, отнюдь не тяготящиеся своим положением в рабстве. Ведь как ни крути, но есть действительно невольники, их много — вот тем по-настоящему тяжко. А есть дворовые людишки, что при барине обретаются в усадьбах — на других холопов они смотрят с нескрываемым презрением, ревностно служат хозяевам, но при этом не считают зазорным его обкрадывать помаленьку, и врать понемногу. Такая вот милая патриархальность в быту, и нравы ей полностью соответствуют…

— А что вам нравиться читать, царевич?

Вопрос милой барышни застал его врасплох — княжна Екатерина попалась ему в коридоре, видимо вышла заранее из своего обиталища, завидев его прибытие через окно.

— Военное дело, история, устройство механизмов и прочие новшества, — Алексей пожал плечами, говоря, в общем-то, правду. Правда, если девица спросит его конкретно по книгам, то попадет он впросак, причем конкретный — из здешних книг он фактически ничего не прочитал — те, что ему попадались, были исключительно религиозного содержания. Нет, листал псалтырь, да заучивал молитвы — без этого тут никак. Да Библию изучал внимательно — и много поучительного оттуда извлек.

— Я у батюшки взяла труды фрязина одного, Николая Макиавелли — об управлении государством, и как вести правильно ремесло правителя и делать нужный политик, — ответ девушки его немного и ошарашил, и озадачил — ни хрена себе круг интересов.

— Не читал сию книгу, итальянским языком не владею, — нашелся, что ответить Алексей — имя Николла Макиавелли он где-то слушал, там говорилось о циничном и успешном правителе, что не брезгует никакими способами для закрепления своего правления и могущества. И хотя он напряг память, но ничего существенного так и не припомнил.

— У батюшки две книги — о правителе и об искусстве войны, — княжна говорила негромко. — Обе на латыни написаны, но ему перевод один фрязин сделал из Немецкой слободы — целый год работал, сорок червонцев попросил за труд свой, как перепишет.

Княжна смутилась, опустив взгляд в пол, но довольно бойко продолжила говорить дальше:

— Дедушка Федор Юрьевич его книги даже проверял, правильно ли все толмачил — сказал, что выдерет на дыбе за оговорки или разночтение. Однако все верно оказалось, потому и заплатил щедро и приказал копии сделать, писца посадил. Сказал мне, что царю чтение понравилось. Вот и я их прочитать тоже села — действительно, очень интересно.

— Нужно и мне просмотреть — думаю, книги сии полезны будут…

— Подождите немного, государь, я живо!

Девица открыла дверь и скрылась в отведенной ей светлице — в комнатенке было три окна. Хозяин отдал Ромодановским лучшие помещения, ведь с ними прибыло еще три женщины и бабка, что прислуживали княгине и ее юной дочери. Однако смотрели за ними бдительно, особенно за бабами — не дозволяли соваться куда нельзя, держали взаперти, под караулом. И никто не устраивал истерик, не возмущался арестом, и тем паче не протестовали в голос, хотя в закутках обсуждали.

Такому поведению Алексей вначале удивлялся, пока не осознал одну вещь — до женского равноправия должно пройти пара веков, не меньше. Сейчас за все отвечал муж, и за его вину страдали все — недаром ссылали не только виновника, но и жену, с чадами и домочадцами.

— Вот, царевич, эти две книги, — девушка вышла из комнаты, держа на руках две толстенные рукописи в переплете. Сунула ему в руки и с нескрываемым облегчением вздохнула. Пролепетала:

— Надеюсь, они вам помогут.

Княжна неожиданно покраснела, метнулась обратно и притворила за собой дверь. Алексей прикинул вес знаний — они тянули на пять килограмм, не меньше. Теперь можно перед сном почитать — по «умственной пище» он порядком соскучился. Но тут на память пришло видение смущенной княжны, что поспешила скрыться. И он пробормотал:

— Интересно — что это было?! И с чего бы это?!

— Вот вам патент на чин генерал-майора датской армии, господин посланник. Если ваши дела пойдут плохо, вы всегда можете вернуться в Копенгаген, или в любую другую европейскую страну — с моим рекомендательным письмом вас везде охотно примут на службу.

Датский король взглянул на Фрола, тот и так был изумлен приемом, несвойственным для «немцев», а так он мысленно называл «балтийских» иноземцев, радушием. Одним этим пожалованием король искупил ему те трагические часы, которые ему довелось пережить в пыточной комнате замка. Андреев был потрясен — о такой стремительной карьере он и не мечтал — от поручика, если принять чин сержанта Лейб-Кампании, скакануть в генеральский ранг, о такой карьере могут мечтать лишь венценосные особы.

— А вот грамота вам о даровании баронского достоинства в моих германских владениях — теперь вы являетесь Карлом-Людвигом фон Шульцем, ваше настоящее имя лучше не открывать, а новое ничем не хуже, тем более подкреплено моим указом. Пока титулярным дворянином, без наделения положенным леном. Вопрос о полном вхождении под власть моей короны герцогства Шлезвиг-Гольштейна еще не решен, но если русский царь поддержит мои притязания, и мир будет заключен с учетом интересов Дании, то вы получите соответствующий вашему титулу лен, причем незамедлительно.

— Благодарю ваше величество от всей души, — наклонил голову Фрол, начиная понимать, в чем суть дела. От него одновременно откупались, и сразу же покупали — чин и титул датские, и признание их зависит исключительно от доброй воли короля Фредерика, что взирал на него чересчур благожелательно, чтобы это могло быть искренним отношением.

Датский монарх явственно показывал, что категорически не желает ссориться с Россией, и его полностью устроит претендент на царский венец в виде кронпринца. И обставил все дело так, что теперь самому Фролу, свежеиспеченному генерал-майору и барону, будет выгодно отстаивать интересы Фредерика перед царевичем, как только последнего увенчают шапкой Мономаха, если уже в Москве не увенчали — ведь начался февраль. Хотя может быть и наоборот — Алексея Петровича схватили по приказу царя, тогда его казнь неминуема, а, возможно, даже убили. Жизнь ведь полна вот таких подлостей, хотя люди могут думать иначе.

— По заключению мира на выгодных условиях, вы можете вернуться ко мне на службу — я вас поставлю на один из городов, и дарую титул бургграфа — станете моим управляющим в нем. И вот еще что — преклоните колено, барон, я жалую вас в кавалеры ордена Данеброг.

Словно во сне Фрол преклонил колено, и король коснулся его плеча неизвестно откуда-то взявшимся золоченым мечом. А затем он увидел шитую серебром звезду с белым крестом, широкую серую ленту с красной окаемкой, и такой же белый крест с золотыми коронами между лучами и королевским венцом над верхним лучом.

— Видите, барон, красную кайму по краю белого креста — это символ датского флага. Девиз ордена — вы служите «Благочестию и Справедливости» покуда будете в силах!

Фредерик говорил торжественным голосом, уже убрав меч с его плеча — а Фрол внимал, пораженный случившимся событием. Еще бы — подарки сыпались один за другим.

— Этому ордену свыше пятисот лет, но еще не прошло полвека, как им награждают отличившихся перед короной дворян, барон. Вы заслужили этот орден своей преданностью моему брату кронпринцу Алексу — и как только он будет увенчан царским венцом, а между нами будет полная дружба, то вы станете графом и получите высшую награду моей страны — орден Слона, коим награжден из русских один царь Петр!

Новоявленный генерал сглотнул, пребывая во сне — настоящий «ливень» всевозможных милостей смял его, и он невольно подумал послать все на хрен и устраиваться на спокойное житие в одной из стран. Но малодушие промелькнуло на секунду, и пропало — и он снова был готов сражаться за интересы царевича хоть против всей Европы.

— Барон, вам уже нет нужды скрываться под личиной царевича — ваш анабазис подошел к логическому концу. Кронпринца Алекса ищут прусский король Фридрих-Вильгельм и император Карл — они его хорошо знают, лучше, чем я — и провели с ним много времени. Чтобы и дальше помогать своему сюзерену, вам следует отправится в Польшу к пани Микульской — конфедерация уже создана, и готова выступить против короля Августа.

— Но ведь она знает меня как…

— Пустяки, такие женщины всегда склонны к изощренным политическим интригам. Госпожа Анна простит вам тот маленький обман, ибо вы как посланник кронпринца Алекса будете выражать его волю и интересы. А последние у вас совпадают во многом — вы ведь союзники. Чудовищного шрама у вас нет, волосы обесцветились, и к тому же вы теперь будете носить парик. Вас никто не признает в лицо как наследника царя Петра — такой мысли в голову просто никому не придет!

— Но я обязан оставлять след для царских шпионов…

— Так вы и будете его оставлять, генерал. Вот вам подорожная грамота, в которой я собственноручно именую вас посланником кронпринца Алекса, что был у меня на переговорах, и сейчас возвращается обратно к царевичу в известное только ему место, где он скрывается, и оное хранится в тайне. Поверьте мне — за вами выстроится целая вереница шпионов, которая вас не только не будет стремиться убить, но и не даст никому притронуться даже пальцем. И все они будут жаждать, что в конце своего путешествия вы приведете их к русскому кронпринцу.

— Так оно и будет, ваше величество, — Фрол судорожно кивнул головою, соглашаясь с королем, который безмятежно улыбался, как художник, который кистью нанес последний штрих на свою картину.

— Сейчас вы станете вершить судьбу Европы, генерал. Если возглавляемая вами конфедерация начнет рокош против короля Августа Сильного и добьется успеха, то тем самым вы прикуете к себе внимание со стороны царя Петра — тому возможность воцарения его мятежного сына в Варшаве сильно не понравится, тем более при браке с Марией Лещинской.

Дальше начнется интересный политик!

Курфюрсту Саксонии Августу, который будет лишен польской короны, поможет своими войсками прусский король Фридрих-Вильгельм, ведь ему сильная Польша под боком не нужна. И в войну сразу вмешается мой брат, шведский король Карл — а я ему мешать перевозить войска не стану. Более того, предложу заключить мир на существующих условиях, и даже признаю за ним весь Мекленбург.

Фрол живо сложил картинки — действительно, в такой ситуации датчанам нет смысла воевать. Шведы отдают им Шлезвиг-Гольштейн и не станут претендовать на Норвегию — все цели войны практически достигнуты. Главный противник и бывшие союзники сцепились в новой схватке, в которую могут вмешаться в любую минуту цезарцы и русский царь.

Все правильно — две собаки дерутся — третья не лезь!

— Как я вижу устройство земли русской, княжна?! Скажу одно — самовластного правления, что ныне насаждается всеми неправдами и карами, уже не станет. Повелю собрать Поместный и Земской Соборы, там будущее державы нашей определено людьми будет.

— Нужно будет подготовить свое «Уложение» заранее, царевич. И пусть в него вносят дополнения или изменения какие — иначе все передерутся, особенно бояре с дворянами.

— Несомненно, такие наброски у меня уже есть, — Алексей взял со стола листы бумаги, исчерканные вдоль и поперек.

— Мыслю, упорядочить налогообложение со всего податного населения в самый ближайший срок — черносошных и владельческих крестьян, посадского люда, включая лавочников и мелких торговцев, что разносом занимаются, а также мещан, всевозможных работников и прислуги. Введена будет подушная подать на всех мужиков, с момента, когда усы пробиваться начали, и до того, когда от старости работать прекратит. Брать станут рубль со всех — после ревизии, что будет проводиться раз в пять лет, делается начет суммы, определенной на каждую деревню или сельцо. И таковая уплачивается двумя, а не тремя долями ежегодно.

— Но ведь владельческие крестьяне, как у батюшки моего, платят еще и ему — и будут сильно недовольны.

— С ними проще — полтину в казну, полтину владельцу земли. Или платит за все помещик, а крестьяне ему на барщине отрабатывают определенный срок — пятнадцать две недели в месяц, не больше. И более того, те, кто в холопстве находятся — за них владелец подать должен уплачивать в размере той же полтины в казну. Ибо нечего бездельников всевозможных платить, которые от уплаты податей и сборов уклоняются.

— Дворянство будет сильно роптать, царевич…

— Зато новый Стенька Разин не появится, княжна. Да и отношения между помещиком и крестьянами упорядочены будут — плати установленное и более от тебя ничего требовать нельзя. А то стон идет со всей земли, как дворяне и бояре лиходейством занимаются, норовят три шкуры содрать. А еще желают, всех мужиков своих в закупы и холопы превратить на полной «крепости», чтобы ими как рабами торговать.

— Как можно православным единоверцами торговать?!

«Еще как можно, Катя — при Екатерине Второй начнут и оптом и в розницу, а еще тиранить и убивать — люди превратятся в категорию вещей, на них будут смотреть как на скот. Вот этого мне допустить никак нельзя — на корню такое мотыгой загасить нужно».

— А истязать можно по барскому усмотрению?! Не дам налогоплательщиков истязать по собственному хотению. Поставлю в уездах исправников, и церковь смотреть будет за такими злыднями — и чуть что таковых суду предавать, а поместье на казну отписывать. И также делать сие, если помещик тяготы лишние вводит, которые не указаны будут. Если ревизия покажет, что это так, начет составлять и от поместья таковых отрешать.

— Ох, государь, ноша сия тяжелая — дворянство служилое и мелкопоместное сильно недовольно будет, оно и так из последних сил тянется. Хотя сама понимаю, что с ободранного мужика шкуру не спустишь, а некормленая корова молока не даст.

— «Табель о рангах» введу, где вся служба дворянская прописана будет. Все чины по линейке сделаю, и оклады достойные впишем, вдвое большие чем сейчас. А также пенсионные выплаты введем для всех, кто государству двадцать лет отслужил, или калекой на службе стал, а поместья не имеет, или худо оно, разорено. А также деткам пенсии нужно выплачивать, если кормилец их на службе царской погиб.

— А где деньги на все это взять, царевич?! В войске полков больше сотни, и в каждом полторы тысячи солдат с офицерами. «Охочим» по рублю в месяц платят, офицерам по пять и более, это же огромные деньги выйдут, если всем платить, да еще пенсии достойные назначать. Счет ведь на несколько миллионов рублей пойдет, а мне батюшка говорил, что в казну сейчас едва четыре приходит, и то всеми податями и сборами.

— Открою тебе великую тайну, Екатерина Ивановна — но о ней молчок. На Камне и в Сибири места золотых россыпей нашли богатых, и серебра также. Царь Петр людишек туда отправил. Через четыре года золото пойдет в большом количестве, княжна — вначале десятки, через десять лет сотни, а через тридцать лет тысяча пудов, а то и две выходить будет чистого золота в год, и серебра весом поболее.

— Ох-ти, — княжна прикрыла рот ладошкой, и быстро произвела подсчеты. — С пуда ведь можно отчеканить почти пять тысяч червонцев, они с дукаты золотые, что в иноземных странах ходят. А это два рубля и три гривенника каждый, а то и два с полтиной. Двенадцать тысяч рублей с пуда выходит, а с двух тысяч… Господи — двадцать пять миллионов!

«Ни хрена себе считает — я полчаса потратил, а она в уме. А еще говорят, что девичий ум короток, а волос долог — соображает и считает на диво быстро, как калькулятор».

— Половина как минимум на возмещение добычи уйдет, по большому счету, да затраты на чеканку монет из этих средств окупаться будут, да вывоз с охраной, а еще заводы плавильные поставить нужно. Но золотое обращение лет через двадцать начнет серебро вытеснять, да и казна пустой быть перестанет. Так что деньги на реформы появятся, и не нужно будет собственный народ истязать податями безмерными.

Алексей тяжело вздохнул — перед глазами промелькнула длинная вереница убогих деревенек, злые глаза в обноски одетых жителей, с полнейшей безысходностью, «безнадегой», короче.

— Нищий народ только выживает княжна, голодует и умирает. И к знаниям не стремится. А ведь обычная грамотность с людьми чудеса делает, образование нужно, школы при каждой церкви поставить. И налог на гривну меньше с каждого грамотея брать, дабы мужики своих детей сами в школы повели и надзор за ними учиняли — и учить как вьношей, так и девиц.

Княжна смотрела на него широко открытыми глазами — в них плескалось такое море обожания и восторга, что Алексей смутился и потупил взор. Негромко заговорил:

— Вот потому и нужно вводить только подушную подать, а все остальные подати и поборы начисто отринуть и запретить. А то их сонмище целое сейчас обрушилось — с печного дыма, с каждого двора, за колодец, с бороды, с забора и плетня, и от всего прочего, что пытливые умы «прибыльщиков» и подьячих удумали. И злоупотребления от того неимоверные идут — а народ токмо страдает, ища полушку.

Царевич выдохнул — здешняя налоговая система ему сильно не нравилась. Но изменять ее требовалось как можно быстрее — Петр Алексеевич, издав множество указов, сделал великую пользу, только не для державы, а для всех «крючкотворов» — везде царило беззаконие, взяточничество и дичайший произвол. И царь ожесточенно и рьяно боролся со следствием — рубил головы, клал на колесо, нещадно бил кнутом и пытал на дыбе виновных, число которых неизменно возрастало с каждым годом, ибо причина, порождавшая коррупцию, никак не устранялась.

Все окончательно запутывалось — «чудище» только разрасталось во все стороны, и перед ним стал пасовать даже сам самодержец — привычные для него методы уже не срабатывали, держать в страхе прорву чиновников не удавалось. Тем более, когда все дела решались по его царским указам, на которые дьяки, подьячие, бургомистры, ландраты и губернаторы дружно ссылались, не моргнув глазом и приводя из них выписки — «за что казнишь, кормилец, все делали, как ты нам и повелел».

«А себя Петр, понятное дело, винить не может — он же не та пресловутая унтер-офицерская вдова, что сама себя высекла. Так что хватается за кнут и топор с каждым разом и начинает борьбу с „ветряными мельницами“, безнадежную, но зато кровавую».

— Реформы стране нужны продуманные и правильные, Катя, не на коленке написанные, — тяжело вздохнул Алексей, ведь он прекрасно видел, в каком состоянии живет страна в период «преобразований» Петра, которые прославляли политики, но резко критиковали историки. Причем отнюдь не одиночки, маститые ученые — Карамзин, Ключевский и другие, которых ему довелось мимоходом прочитать — жаль, что не очень внимательно, а то бы сейчас большинства затруднений не было. Да и писатели отнюдь не только восторженные отзывы оставляли…

— Ты будь в надеже на меня, царевич, всем чем смогу — помогать тебе буду всегда, — девичьи пальчики легли на его ладонь, и Алексея словно ток пробил. Ему захотелось на нее наброситься, целовать уста до упоения, сорвать одежду и насладится…

От мыслей таких он мучительно покраснел, и опустил взор, не видя, что багрянец залил щеки княжны. И спас его от конфуза стук в приоткрытую дверь — таковы здесь правила, традиции и обычаи — с незамужней девицей нельзя быть наедине, даже если касается дел государственных. Если присутствие посторонних недопустимо при важных разговорах, то дверь всегда должна быть открытой.

И то, что их руки соединились на несколько секунд, было недопустимо — девица убрала пальчики, а он судорожно отдернул ладонь. И поднял голову на вошедшего дядьку, что зашел в запорошенном поземкой кафтане, разгоряченный долгой скачкой на коне.

— Беда, государь, я только от князя-кесаря весточку привез, говорил с Иваном Федоровичем! Дела важные!

Княжна Екатерина встала с кресла, присела в книксене, и быстро выскочила в приоткрытую дверь, шурша подолом платья по полу. Абрам Лопухин успел налить себе взвара из кувшина в кубок и выпил одним глотком. Затем склонился над племянником:

— Обер-прокурор Сената Гришка Скорняков-Писарев в Суздаль едет — завтра к утру там будет! Розыск начнет вершить, а мать твоя, сестра моя как мирянка там живет. Чуешь, чем дело пахнет, когда многих под кнут положат и шкуру начнут сдирать. А он может, ему выслуживаться нужно перед царем — самого, что ни на есть, подлого отродья, Гришка то. Беда — розыск начнется, а мы ведь мы еще заговор не успели довести…

— Нечего пенять, действовать надо!

— Так ты и есть та самая инокиня Елена? Почему монашество не соблюдаешь, преступив через царские наказы?!

Обер-прокурор Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев рыкнул на стоящую перед ним пожилую женщину в мирском платье. Та испуганно вжала в голову плечи, затряслась, отвела глаза. Этого было достаточно опытному следователю, который провел массу дел, выполняя поручения самодержца. И донос, судя по всему, оказался правильным — боится бывшая царица, сильно переживает и страшится правды, которая может стать явной.

— Я ведь тебя пытать начну без жалости, право на то имею от благоверного царя Петра Алексеевича — а на дыбу тебя вздерну, да кнутом погладим по спине, да перси твои выжжем каленым железом — запоешь как соловей! И запомни — ты бывшая царица, ныне инокиня, а раз ты в мирском платье нам попалась, то ждет тебя суд скорый и пожизненное заключение в дальнем монастыре на хлебе и воде!

Григорий Григорьевич надвинулся, прекрасно понимая, что в глазах женщины выглядит сейчас как страшный палач. Ему надо было окончательно сломить бывшую царицу, подавить ее волю — а это он умел делать, отслужив два десятка лет в армии, причем в артиллерии, обучая канониров и бомбардиров. Его жутко боялись, и за все время службы был всего один дезертир перед Полтавой, и то бежал из-за страха не перед шведами, а то, что потерял трость своего командира.

Такая репутация о многом говорила!

— Не знаю, о чем речь идет, — пролепетала Евдокия Федоровна, и обер-прокурор полностью уверился, что он на правильном пути. Теперь можно было дожимать, но вначале нужно узнать — какие показания уже выбиты на дыбе у игуменьи и казначеи, на которых и был донос, что обе покрывают страшный грех бывшей царицы.

Это был отчетливый след!

Непонятно какое именно было совершено прегрешение, а потому раздобыть сведения нужно быстро, пока еще никто не опомнился. В Суздаль нагрянули с утра пораньше, и действовали крайне решительно. Предъявили воеводе царский указ, и заняли подворье, где была губная изба с пыточной и камерами. Оттуда пинками вышвырнули всех постояльцев — узников отправили в соседний Владимир. Выставили свои караулы — с обер-прокурором прибыла полурота драгун, а затем рванулись в монастырь, заняли его, выставили посты и начали перебирать людишек.

И вовремя — накрыли врасплох всех и взяли сразу за глотки! И было за что начать жестокий розыск!

Бывшую царицу застигли в мирском платье, она не успела переодеться монашкой. А в церкви обнаружили записку, где ее упоминали не инокиней, а «Благочестивейшей великой государыней нашей, царицей и великой княгиней Евдокией Федоровной».

И за меньшую вину бросали на колесо и дробили кости палицами, чтобы злодей подольше помучился!

— Ты посиди, дура, подумай, а вечером я тебя на дыбу вздерну, под кнутом твои сообщницы уже все рассказывают!

Скорняков-Писарев фыркнул, увидя поникшую голову бывшей царицы, как опустила женщина плечи, и решительным шагом направился в пыточную. И только зашел в нее, в ноздри сразу ударил запах горелого мяса. На дыбе висела с вывернутыми из плеч руками игуменья Марфа — еще не старая женщина, полная, с большими грудями, которые обе прижгли раскаленным железом. Исподняя рубашка была разодрана, ее скрутили на пояснице, чтобы не спускалась вниз и до сорома не доводила.

Женщина задергалась на дыбе, тихонько поскуливая, обратила к обер-прокурору полные слез глаза — страдающие и тоскливые. Заговорила быстро, стеная и глотая слова:

— Был он часто, лет восемь назад. У инокини Елены оставался на день, а порой и на ночь. Припомнила я…

— Как его зовут?!

Григорий Григорьевич обрадовался — сейчас он получил убийственные показания против бывшей царицы.

— Не помню…

— Жги ее, Прошка!

Привезенный из Петербурга палач размахнулся кнутом и стеганул женщину по обнаженной спине. Игуменья завыла, задергалась, а Григорий Григорьевич злобно ощерился:

— Ты, дура, еще не поняла — но ты скажешь все, как колодец до донышка исчерпаешь сама себя! Кнут сей «длинником» называется — из-под него только «подлинная правда» выходит. А не захочешь ее сказать, то мы из тебя все «подноготную» вытянем вон теми иглами, что в жаровне накалились — как под ногти твои загоним, так ты живо раскудахтаешь все. Так что говори, дура, пока мы за тебя всерьез не принялись!

— Да не помню я, почто тираните!

— А. тварь! Следствию препоны чинишь?! Прошка — три раза ожги, а то вспоминать не хочет!

Трижды просвистел кнут, обвивая матовое при свете свечей женское тело — игуменья пронзительно закричала.

— Все скажу, только не мучай! Не бейте меня — мочи нет терпеть это! То майор Степан Глебов был, давний воздыхатель бывшей царицы. Она с ним блуд творила почти открыто — видела, что целовались они, а я подглядела… случайно… так вышло…

Скорняков-Писарев скривил губы — дура баба, что тут скажешь — погибнет от своего любопытства. Если бы не мучилась этим интересом, то ничего бы не узнала лишнего, ведь даже прикосновение к тайне имеет неизбежность пострадать за нее в будущем времени.

Как правильно сказано — приумножая знания, умножаешь скорбь. И не ради одного красного словца о том людям поведано, проще говоря — меньше знаешь, лучше спишь!

Теперь никаких затруднений не будет — при пытке человеку от непереносимой боли кажется, что если он раскроет часть правды, то ему станет легче. Дурашка — палачи теперь знают, что ты заговорил, и будут лишь усиливать натиск, делая больнее каждый раз, пока истязаемый, уже обезумев от боли не выложит все. Вот и сейчас Григорий Григорьевич прекрасно видел, что игуменья «надломилась», и теперь ее нужно «выжать досуха». А потому не обращая на скулеж спокойно бросил:

— Прошка, жги!

Кнут свистнул в воздухе — от спины разлетелись капли крови в разные стороны. Игуменья истошно заорала, ее лицо побагровело, сделалось страшным как у ведьмы. Но скорее всего так оно и есть, если сам царь частенько говорил, что «все Евины дочки — ведьмы!»

— Ты мне правду говори, тварь — кто еще был у инокини Елены?! Давай, говори, не запирайся, стервь — а то на дыбе гадить начнешь! Живо говори, собака! Прошка — ожги дуру!

Кнут просвистел в воздухе еще раз, затем другой — от нестерпимой боли игуменья тоненько запищала, сорвав голос. Из ее глаз катились ручьем слезы, из прокушенной губы капала на каменный пол кровь. Женщина что-то пыталась прошептать, и Григорий Григорьевич пододвинулся поближе, стараясь расслышать слова.

— Был… недавно… царевич Алексей…

Скорняков-Писарев отпрянул, мутной волной накатило бешенство — над ним издевались, ибо все в Сенате и Тайной канцелярии прекрасно знали, что бывший наследник престола скрывается в иноземных странах. И он в ярости вскрикнул:

— Ты что, старая сука, надо мной издеваешься?! Ожги эту тварь, Прошка, ожги — чтоб завыла!

От удара кнутом женщина завыла, окончательно сорвав голос, захрипела, дернулась пару раз и застыла, повиснув на руках. Палач был опытен, подошел к шайке с ледяной водой, взял ее и окатил жертву. Покачал головой, поясняюще произнес:

— Бабы они такие — долго терпеть будут. Но потом бывает, что чувства теряют, и отливать их бесполезно. Время нужно, чтобы опамятовалась немного — и дня через три можно пытку продолжать по новой. Только не на дыбу подвесить, а пальцы поломать щипцами — когда косточки захрустят, она все расскажет, как на духу.

— Хорошо, Прошка, — Григорий Григорьевич мотнул головой, соглашаясь — не дело умелым людям мешать, они в пытках все понимают, опыт ведь большой, еще с первых дней службы в Преображенском приказе. В застенках там больше сотни стрельцов пытал вместе с государем на пару.

— С дыбы ее сними. Руки вправь, лекаря позови — да и рясу дай, а то смотреть непотребно. И тащите сюда казначею Мариамну — теперь на нее оговор есть, что заедино с игуменьей была в делах разных!

— Это кто не желает меня пропустить?!

Вопрос Ромодановского завис — караул от него попятился, а поручик покрылся смертельной белизной. Все прекрасно понимали, что у властного князя-кесаря хватит своей власти, чтобы разложить всех служивых на снегу и хорошенько «угостить» батогами, да так, чтобы душу всевышнему отдали. И за эти смерти никто с него не спросит, даже сам царь.

— Вязать упрямцев!

Князь-кесарь бросил это короткое слово равнодушно, а прибывшие из Петербурга драгуны мгновенно присмирели, съежились в размерах и всем видом демонстрировали, что ничего подобного не делали, ошибка, мол, вышла. Однако прибывшие с суздальским воеводой майором Обуховым солдаты с нескрываемой радостью накинулись на драгун лейб-регимента — вражда между столичными «привилегиантами» и гарнизонными фузилерами Первопрестольной проявилась во всей красе.

Сопротивления оказано не было от слова совсем — разоружили и повязали два десятка драгун мгновенно, навалившись полудюжиной на одного. Еще бы — подворье оцепили силой тяжкой — рота гарнизона, прибывшие из Москвы егеря царевича, и полурота драгун. Последние находились под началом прапорщика Вилима Монса — своего зятя направил генерал-поручик Федор Балк, вовлеченный в заговор самим Ромодановским.

Такого шага со стороны последнего Алексей не ожидал, памятуя, что прежде князь-кесарь отказывался принимать открытое участие в подготовке мятежа. И почему-то переменил свое отношение на совершенно противоположное. За последние несколько дней в ряды инсургентов и конфидентов царевича были вовлечены все более-менее значимые фигуры, включая давшего согласие начальника гарнизона. Противники, или ненадежные для него сторонники царя Петра оказались под караулом по возведенным на них совершенно облыжным обвинениям.

— Пошли, государь!

Князь-кесарь двинулся дальше — его люди уже проникли вовнутрь, и пока они шли по коридору, находившиеся там лейб-драгуны были повязаны шустрыми, несмотря на свои ужасающие габариты, «преображенскими» приказными. Подошли к окованной железными полосами двери — воевода Обухов и один из его дьяков уже ловко открыли ее перед ними.

В ноздри ударила непередаваемая смесь горелого мяса и человеческих испражнений, крови и впитавшейся в каменные стены самого жуткого страха. В большом сводчатом помещении без окон, освещенном факелами и жаровней с алыми углями Алексей разглядел рослого офицера без парика и в расстегнутом мундире, дюжего палача в кожаном переднике с подручным, и затаившегося в углу за столом писаря — мгновенно запомнились его широко открытые глаза и разинутый в полном изумлении рот. А еще висящая на дыбе пожилая женщина, в которой он признал монашку, что передала ему мешки с серебром во время декабрьского визита в монастырь.

— Кто посмел помешать?!

Офицер в ярости повернулся к Ромодановскому и осекся, узнав князя-кесаря в лицо.

— А мне никто не смеет препятствовать! Я в своем праве! А ты почто не отписал мне — зачем сюда прибыл?!

— Я обер-прокурор Сената и прибыл сюда по именному указу самого царя, княже! Вот он!

Скорняков-Писарев взял свернутый в трубочку лист бумаги с прицепленной к нему печатью. Иван Федорович развернул его, посмотрел и совершенно хладнокровно бросил:

— Поддельная бумага! И к тому же здесь не указано пытать инокинь — а ты зверь, что делаешь?!

— Зато я узнал, что у тебя в Москве…

— Акинфий!

Стоявший сбоку от удивленно выгнувшего бровь Ромодановского верзила мгновенно сделал шаг вперед — от страшного удара кулаком в живот обер-прокурора согнуло, слова застряли у него в глотке и не успели вырваться наружу, один только стон с всхлипом.

— Вязать, рот закрыть, содержать как злодея, ныне опасного. И всех також его людей, что здесь находятся!

Подобной команды ожидали — в мгновении ока все были скручены, во рты натыкали свернутых тряпок. Побагровевший следователь в бешенстве выпучивал глаза, но его стукнули по затылку и уволокли. За ним отправились каты и писарь — те не сопротивлялись, лица побледнели от охватившего их ужаса. А князь-кесарь рявкнул:

— Инокиню с дыбы снять, лекаря к ней! Отвезти в монастырь… Нет, не нужно, потребуется еще!

Пока люди суетились, снимая несчастную с дыбы, князь-кесарь молчал и пристально смотрел на жаровню. Потом повернулся к царевичу, негромко произнес, приглушая голос:

— Нужно поговорить.

И громко сказал, обращаясь к людям:

— Оставьте нас!

Все тут же заторопились выйти, тяжелую дверь затворили аккуратно, почти без звука. И нахлынула звенящая тишина, только шипели факела на стенах да потрескивал уголь в жаровне.

— Государь, нужно начинать сегодня, не мешкая, иначе упустим время! Царь выехал из Петербурга, а ездит он быстро. Немедленно привести солдат к присяге тебе и царице Евдокии Федоровне, начать распространять твой манифест, не дожидаясь венчания на царство. И собирать Поместный Собор из всех иерархов кто успел прибыть — добавим в него архимандритов и игуменов, а также прихожан. Мне токмо сейчас сообщили — местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский приехал в Лавру — в Троицу я послал людей, они его привезут.

Алексей вспомнил, что во время гонки в Суздаль, к Ромодановскому постоянно подъезжали нарочные, один гонец настиг их уже на подходе к воеводскому подворью. Сердце сдавило — он осознал, что все бы пошло наперекосяк, если бы князь-кесарь не поддержал его столь энергично и умело, взвалив на себя все организационные хлопоты.

— Благодарю тебя, Иван Федорович…

— Не надо, государь, дело теперь общее, и судьба у нас будет одна. Так что побеждать нам ныне нужно, и завтра, ибо через три дня будет поздно. А в Москве сейчас фельдмаршал Шереметев с епископом Ионой и митрополитом Сильвестром сами к делу приступили — с ними и генерал Балк — я вчера говорил с ним, и он к нашему комплоту присоединился. Да, сюда едет епископ Досифей — присягу владыка примет у всех, и крестоцелование проведет, с торжественной литургией…

Вечерело.

Ветер был слабый, а то мело поземкой, что стало бы совсем некстати. В свете факелов перед собором столпилась огромная толпа горожан, блестели праздничные ризы священников, стройными шеренгами застыли солдаты, на штыках и обнаженных офицерских шпагах играли блики от пламени — для лучшего освещения зажгли бочки со смолой.

Алексей обнимал за плечи матушку Евдокию Федоровну, женщина заметно дрожала. Князь-кесарь вышел на середину небольшой площади и стал громко говорить, почти кричать:

— Поведаю я вам страшную тайну, люд православный! Двадцать лет назад за морем мерзкий содомит и мужеложец Франц Лефорт подменил нашего благоверного государя Петра Алексеевича на немца, на него ликом и голосом похожего! Я сам недавно узнал сей секрет, прочитав духовную грамоту, моим отцом составленную. И все эти годы нами правит самозванец, с бесом внутри, что оскверняет православную веру нашу, разорил податями народ, запугал всех казнями, лютует и тиранит!

Вся площадь дружно ахнула — теперь, давно ходившие по всей стране слухи, были открыто подтверждены, да ни кем-нибудь, а молодым князем-кесарем, отец которого самого царя в отъездах заменял и все его почитали как второго самодержца и властителя.

— Срок настал, люд православный, защитить себя от веяний еретических, соблюсти веру истинную и выступить всей землей против царя самозванца, беса терзающего, упыря кровавого, что от злодеяний своих в падучую болезнь часто входит, трясется весь в пене, что я не раз, как многие другие честные бояре и священники, видел собственными глазами.

После слов Ивана Федоровича из толпы послышались крики, за которые в другое время если бы не убили сразу на месте, то колесованию бы предали, как злодеев государевых.

— И я зрел!

— Мы також видели!

— Истинная правда, люди!

— Бес на троне, а не царь православный!

— Самозванец хуже Гришки Отрепьева!

— А с ним на троне шлюха солдатская, разве царь природный такую стерву себе выберет — токмо немец бесчестный!

Князь-кесарь поднял руку, и все голоса разом стихли…

— Здесь благоверная царица Евдокия Федоровна! Ее самозванец приказал постричь в монастырь, но архимандрит Власий отказался совершить постриг, за что был сурово наказан! Но спасения ради, царю-мучителю сказали, что пострижение состоялось, но благоверная царица наша всегда ходила в мирском платье. А я о том хорошо знал, и всячески старался помочь! Потому преклоним перед ней колени, как положено верноподданным честным, и попросим ее взять царство снова!

Выкрик Ромодановского не завис в воздухе — вместе с ним опустились на снег все собравшиеся на площади, даже солдаты преклонили одно колено, крепко сжимая рукой фузеи, а офицеры отсалютовали обнаженными шпагами. Трепыхались на ветру склоненные прапорщиками знамена, короткую будоражившую дробь пробили барабанные палочки.

— Народ мой православный! Видите, что творится на нашей земле от деяний мерзостных царя-самозванца. Посмотрите, что сделали его каты с честной игуменьей Марфой и казначеей Мариамной! Они никогда не напьются досыта кровью христианской, наслаждаются мучениями нашими, им в радость страдания людские!

Евдокия Федоровна вышла вперед, оторвавшись от Алексея, говорила матушка громко, не скрывая слез — он сам ей поверил, хотя знал, что она заучила написанные для нее слова. Монашки вывели вперед двух несчастных жертв обер-прокурора — женщины были настолько истерзаны пытками, что потеряли природную стыдливость.

— Смотрите, что они сделали над инокинями!

Царица, да именно уже царица, гордая и прямая, с вернувшейся властностью, выкрикнула на всю площадь, и спали плащи — стали видны истерзанные тела в ярком пламени бочек, исхлестанные кровавыми полосами спины, страшные пятна ожогов. Толпа дружно ахнула, и глухо зароптала с нескрываемой яростью. Будь сейчас на площади Скорняков-Писарев со своими палачами — их бы растерзали клочья!

— Дети мои! Так оно все и есть!

Теперь настала очередь епископа Досифея — он вышел вперед в золотой ризе, фелонь сверкала в пламени, шедшем от зажженных бочек. Владыка поднял над головой массивный пастырский крест, блеснули каменья.

— Пострига не было, о том свидетельствую. И пусть царица правит нами по освященному праву и оберегает народ православный!

— И я то подтверждаю…

Игуменья громко подтвердила слова епископа, и обессиленная, упала бы на снег, но ее подхватили, завернули в шубу и унесли. Архиерей продолжил, его поставленный голос гремел над собравшимися людьми, и все слушали его слова с придыханием.

— Люди! Должен быть над нами законный царь, что защитит нас и принесет всем благоденствие! Попросим всем миром благочестивого царевича Алексея, что восстал против самозванца, взять нас под свою руку, оберечь и спасти народ наш! Пусть примет он шапку Мономаха — ибо нет сейчас того, кроме него, кто по законному праву может быть увенчан этим царственным венцом! Спаси и защити народ свой, царь Алексей, второй этого имени, возьми скипетр и державу!

— Прими шапку Мономаха, сын мой — немощна я править одна! На коленях заклинаю тебя, великий государь — оборони народ свой, прими его под свою державную длань!

Евдокия Федоровна опустилась на снег, припала к его ногам — он видел, как текут по ее лицу слезы. В глазах у Алексея все поплыло, защипало от соленых капелек слез, он всей душой прочувствовал торжественность момента, который захватил и его, и многие тысячи людей, что поползли на коленях к нему, рыдая и крича:

— Спаси нас, царь православный!

— Вынь саблю, защити землю и народ русский!

— Правь нами и владей по праву!

— Оборони деток своих, царь-батюшка!

Все это коленопреклоненное скопище народа взывало к нему на разные лады, и он не видел никакого лицедейства, тут было все предельно искренне. И сам Алексей был втянут в это представление, разыгранное как по нотам составленного князем-кесарем сценария, в котором и он принимал самое деятельное участие. Но только сейчас, оставшись единственным стоять на ногах среди массы людей, возвышаясь над ними, он осознал сакральную значимость момента — он стал русским царем!

«Прав Ромодановский — нужно принять царствование именно сейчас, а не ждать Земского и Поместного Собора. Брать власть самому, и возвести патриарха — а не наоборот. Ох, Иван Федорович, ты все предусмотрел и просчитал заранее. Но с чего ты так принялся мне рьяно помогать, и как отблагодарить я тебя должен?!»

Алексей шевельнул плечами, и плащ упал на снег — он стоял в золотых царских бармах, что привез Ромодановский с собою, предусмотрев изначально и не поставив его в известность заранее. Матушка протянула ему шапку Мономаха — старинный царский венец, парчовый, отороченный мехом и увенчанный крестом сверху. Взял его в руки и через секунду, медленно и величаво, собственноручно водрузил его на голову.

Площадь ахнула, люди дружно закричали, и вскоре эти крики перешли в общий радостный ликующий вопль. Дружно затрещали барабаны, громкая дробь заглушила возгласы.

Алексей поднял руку, призывая всех к молчанию, и спустя минуту, на площадь опустилась торжественная тишина. Он даже расслышал перестуки собственного сердца.

— Встаньте, дети мои — я ваш царь! Слушайте мой манифест, и не говорите, что не слышали!

Сразу три глашатая хорошо поставленными голосами стали читать отпечатанный в церковной типографии документ, а сам Алексей внимательно смотрел на лица собравшихся людей, стараясь понять, какое воздействие на них окажут прочитанные строки.

Эффект превзошел самые оптимистические ожидания — видимо, достал всех до печенок своим правлением Петр Алексеевич!

На лицах собравшихся посадских людей сразу же расцвели блаженные улыбки, когда их оповестили о сложении всех недоимок и задолженности по уплатам налогов. Правда, известие о введении подушной подати было встречено немного настороженно, но перешло в ликование, когда глашатаи сказали об упразднении всех иных сборов, перечисление которых было долгим. Однако никто не потерял внимания, наоборот, только загибали пальцы на руках, подсчитывали и радовались.

Присутствующие у собора крестьяне сильно оживились при известии, что все помещики, «ежели похотят», то могут сами дать крепостным «Юрьев день». Дворянам же обещалось за это всевозможные льготы и пенсии. Не осталось без внимания и духовенство — «плюшек» было рассыпано немало. Вот только глухие намеки на то, что пора бы прекратить раскол, и как-то договориться по-хорошему, не могли не быть приняты во внимание будущим Поместным Собором.

Лица солдат осветились неописуемым блаженством, когда они услышали о семилетней службе вместо введенной царем Петром пожизненной, в конце которой каждому из них будет пожалован земельный надел в солдатской слободе. Правда, в запасе на случай войны таковым требовалось отбыть такой же срок — но большинство его и так давно отслужили, ибо в рядах стояло множество седоусых ветеранов.

Офицеры тоже были не обижены — жалование вдвое повышалось, объявлялось, что никаких преимуществ у иноземцев более не будет, а каждому за двадцать лет службы будет дарована пенсия и большой земельный надел для обустройства усадьбы.

Стоило отзвучать последнему крику глашатая, как площадь взорвалась всеобщим ликованием — Алексей осознал, что его подданным манифест пришелся по сердцу. Теперь требовалось поставить финальную точку, желательно жирную, чтобы все осознали, что обратной дороги нет, и чтобы выжить и победить, нужно основательно напрячься.

— Народ православный! Избавимся же от самозванца, с бесом припадочным в душе, и от алчных прихвостней его, что русские земли терзают своей ненасытностью! Всем людям подняться нужно и оружие в руки взять! А купцам и торговцам, состоятельным лицам, денег дать на общее дело, и не жалеть — обещаю, все им окупится сторицей!

После последних слов у нарядно и богато одетых на лицах проступило смущение, но быстро переглянувшись между собой, они мгновенно пришли к какому-то консенсусу. И так как наступила тишина, из их рядов выступил почтенный бородач, поклонился и громко выкрикнул:

— Воля твоя, великий государь! Созывай ополчение, а мы мошной тряхнем на благое дело! Всем народом полушки с рублями соберем на такое важное и нужное дело, добра не пожалеем!

Под громкие крики, держа в руках вложенные в них скипетр и державу, Алексей двинулся к раскрытым дверям собора, сопровождаемый четверкой рынд в белоснежных одеяниях и с топориками в руках, отметив, что князь-кесарь предусмотрел множество мелочей. Ликующая толпа расходилась перед ним, дружно падая на колени и освобождая дорогу, которая могла привести его как на царство, так и на плаху…

— Силантий, а тебе не кажется, что нас где-то крепко обмишулили, а если вернее — то нае. ли!

— Ага, я тоже так думаю, глядя на твою звезду с лентой и крестом, да генеральский чин в придачу, с баронским титулом от датского короля и кошельком золота в дорогу с грамотами!

— Не завидуй, дружище, как я делал, когда Карл свейский тебя баронством пожаловал, да полковничий чин дал с патентом. Вот не роптал на это, меня и вознаградили. И тебе грех на судьбу жаловаться — Фредерик тебе перстень пожаловал, шпагу да сто дукатов.

— Зато ты шпагу от Карла раньше получил — вроде как побратались, — с ухмылкой огрызнулся Силантий. — Правда, денег он нам не дал, даже ломаного талера, да и мундир на королевском величестве зело потрепан и в заплатах. Да оно и понятно, страна под корень разорена войной, да еще барон Герц ее медными далерами наводнил.

Фрол засмеялся, вот только смех был невеселый. Последние дни, когда схлынула эйфория от ливня пожалований и наград, полученных от датского короля, он стал задумываться — а с чего бы это таким милости тому, кто являлся самозванцем и висел на стене пыточной?!

Патенты на генеральский чин и баронский титул ничего не стоили, тем более, что баронство было в Шлезвиг-Гольштейне, где датчан вообще-то не сильно жаловали, а точнее — ненавидели всеми фибрами. Орден иное дело — почетно, ничего не скажешь, но и только. Денег перепало двести дукатов — в казне, видимо, не густо — долгонько со шведами воюют, и были биты немало. Зато стал бароном Флорином Генрихом фон Шульцем, но опять же титулярным, то есть без земельного поместья, а такие «скороспелые» дворяне вызывали у знати одно лишь презрение.

Да и приятелю не очень-то повезло — тоже титулярный барон, померанский, правда, а земли эти захвачены прусским королем, в столице которого они сейчас сидят в чистеньком трактире и пьют отменное пиво. Так что земель этих не видать барону Силусу Иоганну фон Бухвольцу как собственными глазами свои уши без помощи зеркала. Денег Карла не дал, а шведским полковничьим патентом здесь лучше не размахивать — все же вроде воюют монархи и до мира еще далековато.

— Ну что, «Лес» сторонника Суллы, поскакали дальше?

Фрол ехидно улыбнулся назвав Силантия его двумя новыми именами, которые им перевели.

— Поехали, золотая монета «Цветок», — напарник огрызнулся парой новых для Фрола имен, и они оба ухмыльнулись. Встав из-за стола, новоявленный генерал щедро бросил на стол несколько серебряных грошенов, что чеканились в германских землях и пользовались широким спросом в отличие от медных пфенингов. Вот только выйти не удалось — перед столом непонятно откуда появился прусский офицер в мундире, который достаточно любезным тоном для своего грубого лица, украшенного шрамами, голосом более похожим на лязг шпаги, вынимаемой из ножен, произнес:

— Герр генерал, вас ожидает его величество! Извольте прибыть во дворец немедленно, вместе со своим адъютантом!

Это было предложение, от которого нельзя отказаться — в трактире оказалась добрая дюжина солдат, что делали либо безмятежный вид, или что-то спрашивали у трактирщика, причем все со шпагами и фузеями. Так что, хочешь — не хочешь, но пришлось принимать приглашение…

— У вашего величества великолепные солдаты — я никогда не видел таких гигантов, причем одного роста!

— Это не пруссаки, — фыркнул король Фридрих, — ваш царь Петер сделал мне подарок, прислав полторы сотни этих геркулесов, причем пошив им обмундирование и приказав сделать под их рост винтовки со штыками. И не делайте удивленные глаза, генерал — с вас такой же датчанин, как из вашего спутника швед, вы языка даже не знаете, хотя на германской речи лопочете уверенно, но от вас прямо шибает русскими.

Фрол молчал, «крыть» в ответ было нечем. А король любовался своими гигантами, словно в их росте, огромных кулаках и силе видел спасение Пруссии, и ее будущую мощь.

— Они выжирают за раз пять кружек пива и съедают столько же колбас, именуя это «перекус». Ходят по Берлину и жрут все в подряд — трактирщики на них не на молятся — я хорошо плачу своим головорезам. Но жалобы валят градом — они брюхатят немок одну за другой, мои бычки! Пусть бюргеры ходят с ветвистыми рогами, но зато их блудливые жены рожают мне настоящих солдат, которые раздавят врагов Пруссии одним махом!

Будь на месте Фрола царевич, он бы многое рассказал, что думает о такой «селекции» и «бычках-производителях», но бывший драгун и слов таких не слышал, да и не знал, что таковые существуют.

— Царю приглянулась комната с янтарными стенками — морские волны часто выносят на берег эти бесполезные камушки из застывшей смолы. Петер сильно прогадал — отдать таких красавцев за кучу ящиков — фи, какая глупость. Да один этот солдат лупит смертным боем пятерых гренадеров, а потом еще норовит вылакать ими заказанное пиво. И выжирает за раз, набивает брюхо, и на него набрасываются фрау, забыв про добродетель. И я не порицаю их за разврат — Пруссии нужны настоящие воины!

Фрол оторопело слушал монарха, которого в Бранденбурге все почитали за «короля-воина». А тот только заржал, как полковая лошадь, требующая овса, глядя на изумленное лицо «датского» генерала.

— А ты думал, что в Берлине тебя не узнают? Да тут мне первому всегда новости сообщают. Вначале в Мекленбург поехал русский, что выдает порой себя за кронпринца — это меня заинтересовало сразу же, и я приказал пропустить. А за тобой погоня пошла, которую вы перебили — мне такие отличные войны и нужны. А когда ты поехал обратно, то уже из первого городка гонец в этот же день прискакал — про ваши грамоты и патенты поведал. Не думаю, что они поддельные — мне сказали что они подлинные, а это говорит о многом, генерал!

Андреев только пожал плечами — говорить было нечего, он даже не понял, что требуя подорожную, ее не просто смотрят, а изучают и делают выводы на этот счет.

— Интересно как с вами поступили коронованные прохвост и разбойник — дали вам титулы из немецких земель, на которые претендуют датчане и шведы. Скажи своему адъютанту, чтобы забрал у моих канцелярских крыс свои грамоты — я приказал их написать. Его баронство мое, и брату Карлу я право на него не отдам, а потому не позволю жаловать его помимо меня. Но Силус фон Бухгольц достойный рубака и подтверждаю баронство.

Король хохотнул, но голос звучал резко и грубо, да и тон не позволял никаких иных толкований:

— Истины ради скажу, что счастлив буду сбыть в руки полковника три мили пустынного побережья, где ловят только рыбу и собирают этот негодный янтарь. Коров с курами там давно солдаты сожрали, девок перепортили, мызы разорены, дома сожжены, замок взорван. Так что пусть принимает владения, в них не меньше трех тысяч талеров вложить надобно. Да вот еще — патент на чин полковника получит и от меня, мне достаточно того, что брат Карл подарил ему шпагу — это знак признания доблести, шведский король давно воюют, у него нюх на отважных воинов. А такие офицеры мне самому нужны, и отпускать я вас не намерен!

— Мы должны ехать к своему сюзерену…

— Так и езжайте — я не намерен вас хватать и сдавать петербургским властям. Не хочу ссориться с московскими царями, кем кто из них ни стал. Хотя своего сына пришибу за такие кунштюки сразу, в камеру заточу! Но если кронпринц проиграет, то жду вас у себя, полковник фон Бухгольц уже сегодня получит от меня преференции. Если погибнет, то вымороченное владение возьму себе обратно.

Король ненадолго задумался, а Фрол терпеливо ждал его слов — Силантий прямо счастливец, из всех кормушек получает, а его, судя по хмурому виду короля, «обнесут». Такая вот жизнь, все через раз загрести в руки. И хотя внутри билась затаенная надежда хоть что-то получить, но не повезло.

— В Шлезвиг-Гольштейне вы ничего не получите, генерал. Там не любят датчан, и не признают грамоту на титул. Да и не будет герцогство датским владением — император не позволит, и я этого тоже не желаю. И зря брат Фредерик надеется всех обмануть и направить на меня шведов. Затеяв в Польше очередной рокош, он хочет стравить Карла с Августом, надеясь, что я вступлюсь за саксонца.

А потому, генерал, хотите совет?

Фрол застыл, внутри все заледенело — он уже знал, что королевские пожелания являются замаскированными за словами приказами, к которым нужно относиться предельно серьезно и настороженно.

— Кронпринц Алекс может стать польским королем, даже если проиграет схватку за престол со своим отцом. Но может и не получить корону Пястов — хоть поляки и склочный народ, которому не хватает немецкого орднунга, но проигравших они тоже не любят. И французское золото с дочкой Лещинского не помогут. А если получит царский трон в Москве, то зачем Алексу этот бордель с усатыми проститутками в сейме, охваченный пожаром, который именуют Речью Посполитой?!

Фрол застыл — теперь он начал понимать гораздо больше чем раньше, а такие советы нужно принимать близко к сердцу…

— Ты как, великий государь?!

— Плохо мне, Катенька, я сам не свой — настолько вымотался за эти пять дней! И не называй меня «государь», я же тебя просил, милая…

— Любимый мой, давай я помогу тебе бармы снять — тяготит тебя оплечье, тяжелое оно. И ризы тяжкие, золотом шитые…

— Ага, хорошая моя, пуд добрый весят, а то и больше.

Алексей закрыл глаза, страшно усталый, но довольный. Эти пять дней стоили десяти, настолько они были суматошными. И память тут же начала услужливо перелистывать страницы, и он видел вновь и вновь этот затянувшийся цветной кинофильм.

В Москву ворвались после бешеной скачки на четвертый день путешествия по маршруту «туда и обратно» на Суздаль — все же между городами двести верст, это двенадцать часов яростной скачки с подменой коней каждый час — подставы на сотню лошадей были подготовлены по приказу князя-кесаря заранее на всем пути, а дорога уже охранялась. Впрочем, ему не разрешили скакать верхом — бережно усадили в возок, укутали мехами для более «мягкого» путешествия, ведь на стенки бросало его будь здоров.

Первопрестольная встретила его колокольным звоном — десятки тысяч жителей высыпали на улицы, и он, пересевший уже на коня, махал приветливо ладонью коленопреклоненным жителям, что восторженно его встречали ликующими криками. Однако на пути встретилось несколько разгромленных домов — там проживали наиболее верные клевреты царя Петра, его подручные и фискалы, поднявшиеся из самых низов, отчего заслужили яростное недоброжелательство со стороны черни. Нужно было «спустить пар» накопившегося недовольства у городских обывателей, однако быстро взявшие власть в свои руки бояре, сделали все, чтобы погромы начались и окончились именно на них.

Рациональный подход, тем более ситуация успокоилась после прочтения манифеста царя и великого государя Алексея, второго этого имени, который был озвучен глашатаями на всех городских перекрестках. После этого высказывать симпатии царю Петру стало смертельно опасно — обыватели могли просто растерзать таких приспешников.

Иностранная одежда исчезла с улиц в мгновение ока — ее продолжали носить только жители Немецкой слободы и военные, однако все они нашивали на нее белые кресты, в знак преданности молодому царю.

У древних стен Кремля из красного кирпича его торжественно встречали огромные толпы празднично одетых «лучших людей» — дворянство, духовенство, купечество, заводчики. Отдельной стеной стояли бояре в высоких бобровых шапках и расшитых золотом и каменьями тяжелых шубах. Как Петр не насаждал европейский образ жизни, но прежние одеяния были заботливо сохранены в дедовских сундуках и ларях. Так и стояли с посохами в руках, только безбородые, но уже с седой щетиной на щеках, и еще короткими волосами, дабы носить опостылевшие всем парики, с непонятно каких женщин остриженные.

Алексей прошелся мимо этих толп, стараясь сохранить величественность. Посетил Архангельский Собор, где преклонил колени перед каменными плитами усыпальниц деда Алексея Михайловича, дядей Ивана и Федора, тоже бывших царями. После долгих стараний, благо никто не видел как он прижал шитый золотом рукав к лицу, удалось заплакать — луковый раствор сыграл свою роль. И все дружно жалели плачущего навзрыд молодого царя, что так любит своих родичей.

Затем отстоял литургию в Успенском Соборе вместо праздничного коронования проведенную, вернее, наспех состряпанную местоблюстителем патриаршего престола процедуру. Все иерархи церкви согласились признать прошедшую в Суздале коронацию, так как затягивать признание молодого царя стало смертельно опасно для всех мятежников, а ведь таковыми оказались практически все жители огромного города.

Так что вышел из собора под ликующие крики, на заплетающихся шагах дошел до Красного крыльца — его заслонили плотной шеренгой бояре и митрополиты с епископами — удалось выпить кубок горячего вина со специями, что взбодрило его на короткое время. И тогда с Красного крыльца Алексей обратился к огромной толпе, которая мгновенно притихла. Так в жизни он никогда не говорил — с экспрессией и ярко, люди рыдали вместе с ним, и ликовали. И немудрено — молодой монарх всегда вызывает сочувствие, особенно истерзанный вместе с матерью-царицей пытками, которые произвели по приказу мерзкого самозванца. Но они как-то выжили в отличие от тех тысяч несчастных, что погибли от мучительств и казней узурпатора. И память о них должна сохраниться в сердцах всех православных…

Второй день прошел не менее суматошно — заседание собранной Боярской Думы удалось провести как по нотам. Сам Алексей сидел в центральном кресле в золотом парчовом одеянии, в шапке Мономаха, со скипетром и державой в руках. По бокам обе царицы, величавые, в столь же торжественных одеяниях — справа матушка, Евдокия Федоровна из рода Лопухиных, а справа вдовая супруга дяди царя Ивана Прасковья Федоровна, из рода Салтыковых, что смотрела на него крайне благожелательно.

Этой зимой она вместе с местоблюстителем митрополитом Стефаном отпросилась у царя Петра отъехать из Петербурга и посетить Троицу. В лавре побыли недолго — начался переворот, и они оказались в Москве в самый его разгар. Жаль третья вдовая царица, Марфа из рода Апраксиных, жена Федора Алексеевича умерла два года назад, по официальной версии просто откушала отравленных грибочков.

Бывает, ничего не поделаешь!

Вскрытие несчастной вдовы проводил сам царственный любитель хирургии, дабы установить ее девственность — ведь в браке со смертельно больным царем она провела несколько недель, и Петр Алексеевич решил, со свойственным ему цинизмом, удостоверится, так сказать, собственными глазами. И с нескрываемой радостью подтвердил сей факт, передав огромные богатства умершей своему генерал-адмиралу Федору Апраксину.

Алексей нисколько не удивился рассказу — в Ленинграде он видел в Кунсткамере огромный ларец с выдранными царской дланью зубами. Царь был практикующим стоматологом и любил это занятие — доверху полон не только гнилыми, но и вполне целыми зубами.

Так что, понятное дело, царица Прасковья Федоровна категорически не желала вскрытия своего тела практикующим патологоанатомом, царственный любитель мог такое запросто отчебучить…

Боярская Дума вместе с духовенством и «лучшими людьми», изображавшими Земской Собор, дружно и единодушно низложила царя Петра как самозванца, еретика и душегуба, и это засвидетельствовали обе царицы и молодой самодержец. Всех подданных обязывали присягнуть царю Алексею, и бояре принесли присягу публично, вместе с духовенством. И после этого обратного хода не оставалось — все прекрасно понимали, что сотворит царь Петр с жителями мятежной столицы.

Действовали решительно и быстро, без всяких проволочек, к великому удивлению Алексея, который в книгах многократно читал, что бояре были чудовищно неповоротливы, косны и не умели управлять государством. Но то, что он увидел и услышал, совершенно не укладывалось в написанное. Куда там — живо отправили по всем городам и весям жильцов и дворян московских с наказными грамотами воеводам, местным властям и народу не исполнять повелений царя Петра и Сената, и присягнуть всем молодому царю поголовно, а недоброжелателей заковать в кандалы и оправить в Москву, где в Преображенском приказе уже идет розыск.

Объявили всем полкам приказ идти к Первопрестольной в силах тяжких, арестовав конфидентов самозванца, а буде невозможно сие сделать, то бить их смертным боем без всякой жалости. А те полки, что вдалеке расположены, и прийти к молодому царю не смогут, то занять окрестности и привести там всех подданных к присяге.

Командующим царским войском был объявлен фельдмаршал Шереметев, что живо развернул несвойственную для старческого возраста деятельность. Весь генералитет Первопрестольной перешел под его начальство по доброй воле, а взяли под караул едва сотню приверженцев Петра. А еще объявили набор в войска — в желающих поверстаться отбоя не было.

Бояре быстро составили грамоты и отправили в Малороссию и на Дон — подниматься казакам людно, конно и оружно, обещая различные блага. Не остались без внимания и воинственные татары и башкиры — их мурзам написали повеление идти с полками под руку царевича Сибирского. В общем, Дума работала допоздна — бояре сопрели в своих шубах, а он изнемог и еле добрался до кабинета, где его поджидала княжна, принявшая опекать молодого царя с нежностью и заботой.

Сегодня день вышел полегче — Поместный Собор, пусть и наспех созванный, объявил патриархом местоблюстителя, а он сам удостоверил это знаменательное событие.

После чего новоявленный глава русской православной церкви на площади перед огромным стечением народа трижды объявил проклятие — анафему царю Петру, где особо бичевал в своем выступлении мерзостные, бесовские и еретические заседания «сумасброднейшего собора» — отплата «кукуйскому бесенку» за его пьяные оргии и издевательства над православным клиром. Народ взорвался криками!

Эту выплеснутую из всех ненависть Алексей ощутил на площади, осознав — с этого момента на русских землях началась самая настоящая гражданская война…

— Ты о чем думаешь, Алешенька?!

Ласковый голос юной княжны вывел Алексея из странного оцепенения — он был поглощен размышлениями настолько, что не заметил, как Ромодановская полностью разоблачила его от царских одеяний и сняла с ног сафьянные сапоги. И как только сумела хрупкая на вид девчонка, но упорная и настырная, он это понял за то время общения, что провел с нею.

А еще подумал о том, что снимать сапоги могут слуги и жена — супруге это не только дозволено, напрямую рекомендуется «Домостроем», тем самым показывается, что она полностью смиряется перед властью мужа, и не важно, кто по статусу — простая дворянка или царица.

«Символический жест сделала княжна — так оно и есть, даже не поцеловавшись с ней ни разу, девочка показывает свою любовь ко мне. Лучшей супруги я вряд ли найду, блудить не хочу, а потому нужно на ней жениться — это самый лучший вариант. Да и Ромодановскому гарантия — он поставил на меня, и фактически весь свой род подвел под топор, „папенька“ не простит».

— Прости, милая моя, хорошая — задумался и задремал, и даже не заметил, как ты с меня одежду, и сапоги сняла, как любящая жена.

От его слов княжна вспыхнула как маковый цвет, отшатнулась было, но он опередил, крепко обняв ее за плечи, сделав так впервые. И сразу почувствовал, как обмякло под его пальцами ее горячее тело, как воск свечи, когда его крепко сдавливают.

— Я люблю тебя и желаю, чтобы ты стала моей женой!

— Алешенька…

Княжна скорее всхлипнула, чем произнесла его имя — румянец со щек захлестнул ее шею, и стал переползать на грудь, чуть приоткрытую в вырезе платья. Он машинально отметил, что на ней не привычное как всегда одеяние, а нечто более простое, домашнее что ли.

— Я тоже тебя люблю, прямо задыхаюсь…

От ее тихих слов буквально смыло многодневную усталость. Алексей возбудился так, что в отличие от прежних встреч, уже не мог сдержать себя. А теперь, после произнесенных и услышанных в ответ слов, у него не сработали внутренние «тормоза».

Вот уже четыре месяца он «постился» самым натуральным образом, и на то были веские причины. Не мог он вести себя как «папенька», что был чрезвычайно неразборчив в половых связях — трахал все, на что глаз положил, еще в юности получив персональный бордель с метресками, и сутенер Анисья Толстая его возглавила, поставляя юному царю безотказный «товар» на любой вкус. Он бы и сам пошел по такому пути, ведь если не брать тело царевича, опыта у него в таких делах почти и не было, зато имелось горячее желание наверстать поскорее.

Но…

Вот тут сразу надежной преградой встали эти самые пресловутые «но», те ограничители, что должны быть у любого уважающего себя правителя — без них быть государем невозможно!

Распутство не дозволительно по множеству причин — это и слабость самого правителя, что может стать жертвой манипуляций со стороны любовницы, которую он посчитал мимолетной. Но в результате на нее «залип». Как произошло с самим Петром Алексеевичем, что сделал женой, царицей, а потом императрицей вдовую солдатскую шлюху, которую вознес к сияющим вершинам власти. А сам украсился ветвистыми «рогами» в последние годы, и стал смешон и жалок в собственных глазах.

Государь не должен быть похотливым «кобелем» и по другой причине — слишком велик риск заражения неизлечимыми здесь половыми болезнями. Через них прошли Иван Грозный, что хвастался, что растлил тысячу девиц и жен, и Петр Первый, что таковых подсчетов просто не вел, наверное, просто бы сбился при составлении всего перечня.

Один раз Алексей чуть не сорвался, когда сразу три обнаженных служанки его решили обмыть в бане. Их прислал дядька Абрам, что после смерти второй супруги вдовствовал и завел у себя в домах настоящие «цветники», где были девицы на любой вкус.

Просто тогда в бане он увидел у одной из «метресок» россыпь прыщей чуть ниже шеи, что шли «воротником». Испугался, отшатнулся — сексуальный порыв сразу унялся — он выслал девок из бани и настоятельно посоветовал дядьке отослать девиц куда подальше. А если ему так хочется блудить, то пусть выберет одну-две, но не скопище, от которого целый «букет» напастей подхватить можно.

И еще одна мысль обожгла его — царю надо показывать пример подданным, а не заскакивать на каждую течную сучку только лишь потому, что она ему понравилась. Ведь поневоле скажут люди, да и сама такая любовница, что царь де «надцатый» в очереди той был, и «поял» бабу после длинного перечня мужиков, от кузнеца до трактирщика, от пьяного драгуна до похотливого старца, что отсыпал серебра.

Позорище!

Так что, как не крути, но правитель должен быть первым даже здесь. А не довольствоваться чужими «объедками». То судьба псов, что глотают с довольным рычанием брошенные им со стола куски…

— Катенька…

Первый поцелуй вышел обжигающим — они просто прижались друг к другу устами. Девушка совершенно не умела целоваться, ее трясло мелкой дрожью, он видел ее покрасневшее лицо с закрытыми глазами. Княжна часто и прерывисто задышала, крепко обхватила его за шею своими тоненькими ручками. И он не выдержал — острое желание познать ее, насладится любовью — этот первородный зов природы накатил на него с такой силой, что противиться ему было невозможно.

— Что ты делаешь, что…

Княжна вроде пыталась остановить его, но куда там. Он подхватил ее на руки так, как голодный волк хватает свою жертву. И как пушинку внес в опочивальню, освещенную шандалом с тремя свечами.

— Алешенька, я не могу так… не венчанной, ни крученной…

Он положил ее на кровать, провел ладонями по платью. Желание стало нестерпимым настолько, что стал прикусывать себе губы. Но усмирил на минуту плоть, подошел к иконе и перекрестился, произнеся:

— С этого часа ты мне жена, иной мне не нужно! Обвенчаемся немедля — завтра же прикажу! Царь я или не царь! Я муж твой и ты должна покориться воле моей! Ты жена мне — я люблю тебя! И хочу…

Алексей говорил непонятно что, даже не думая — он уже просто изнемогал от охватившего его желания. Казалось, что сходит с ума, и если княжна откажет ему в этом желании, то он или сойдет с ума, или впадет в бешенство, круша все, что под руку попадется.

— Я люблю тебя… Твоя и только твоя… Иди ко мне, иди, любимый, чего стоишь…

Волна нахлынула снова — но на этот раз не мутная, от похоти, а страстная от услышанных слов. Он подошел к кровати, присел рядом с лежащей княжной и наклонился. Они снова принялись целоваться, она ласкала его ладонями, неумело, но страстно.

И когда возникла пауза, чтобы немного отдышаться, девушка горячечно зашептала:

— Ты мой муж — а потому делай все что заблагорассудится. Я покорна твоей воле! Возьми меня, возьми…

— Великий государь, беда!

Петр Алексеевич поднялся с кресла, прекрасно зная, что если Меншиков говорит таким тоном, то дела пошли крайне серьезные — какие тут могут быть шутки или забавы. Он диктовал указ своему неизменному уже десять с лишним лет кабинет-секретарю Макарову. Алексей Васильевич, разместившись за столом, макал гусиное перо в чернильницу и выводил прямые строчки на белом листе бумаги.

— Купец Ощепков из Суздаля, — Александр Данилович как куль с мукой забросил мужика в тулупе — морозы стояли суровые, воздух трещал. Потому и сделали дневку в селе Богородичном, что у Валдайского озера. С расчетом встали, отправив царское повеление монахам Иверского монастыря, что был поставлен патриархом Никоном, и которому принадлежало сельцо, доставить припасы и фураж в изобилии, и подготовить конные подставы. А до того останавливались во Владычных палатах в Новгороде, которые в пику Москве тоже Грановитыми называли — нужно было метель переждать.

— Ой, надежа-государь, измена приключилась. Наследник твой Алешка, коего ты от престола отрешил, с драгунами в Суздаль пожаловал, а воевода наш майор Обухов на его сторону переметнулся, собака, и руку ему целовал принародно, присягу приняв со своими солдатами!

Лицо Петра побагровело — он схватил купца за грудки и рывком поднял вверх — хитрый купец, понимая, чем может окончиться дело, подогнул ноги в коленях, и царю приходилось держать его тяжелую тушку на весу. У царя от натуги вздулись жилы, и он бросил купчину на пол. А тот обхватил его ноги, прижавшись к сапогам окладистой бородой.

— Когда это случилось?!

— Почитай, четвертый день прошел, великий государь! Я как измену всю увидал, и что потом содеялось, в сани упал и деру дал, коней нахлестывая. Торопился к тебе с известием, под метель дважды попадал, коней загнал, чуть не погиб в дороге, думал, замерзну. Но драгун в объезде встретил, они меня и привезли сюда.

— Так что там дальше содеялось?! Говори — не тяни!

— На площади весь город царевичу присягнул, он сам на себя шапку Мономаха возложил, в золотой ризе и бармах царских стоял, скипетр и державу в руках своих держал!

— Ах, тать! Ну сыночек, теперь ты у меня попляшешь — шкуру с живого сдеру собственными руками! Это откуда он оплечье взял и шапку — не иначе как из Москвы доставили. А тогда что же выходит, Алексаша — бояре супротив меня выступить решили?!

— Так и есть, мин херц — тут без князя-кесаря не обошлось! Но почему Суздаль, не понимаю?!

— Так царицу Евдокию освободили…

— Цыц, собака, какая царица, она инокиня!

— Погоди, Данилыч, не кричи и ногами не топай! Сказывай все как на духу, купец! Не бойся — про все воровские дела рассказывай в точности, ничего от меня не утаивай!

— Так я и говорю — как царицу на площадь вывели, вся в одеянии парчовым, так владыка и сказал всему народу, что пострига над ней настоящего не совершали, а так, для видимости — лишь бы ты, великий государь про то не знал, и на них не гневался…

— А, долгогривые здесь тоже, так и знал, что темнят, тати — помнишь, как архимандрит отказался постриг производить. Сам Досифей поди выступал? Сладкоголосый пихарь, хоть и в рясе!

— Да, он был, владыка, и речь громкую держал. И монашек показывал, которых намедни пытал и огнем жег на воеводском подворье какой-то обер-прокурор…

— Скорняков-Писарев? Что с ним?

— В железа забили его, и людишек с ним, что пришли из Петербурга. По приказу князя-кесаря, что с царевичем рядом стоял. Властный такой, в шубе — это он войско привел. Знамена развернули, барабаны били!

Петр побледнел, стоял и молча разевал рот, не в силах вымолвить слова. Новость просто ошарашила царя — его предал человек, которому он безусловно доверял, как и его отцу, называя «вашим высочеством» и «дяденькой», причем искренне, не лицемерно.

— А ведь это заговор, мин херц — а Скорняков-Писарев его чуть на чистую воду не вывел. Потому они все в Суздаль метнулись, и там венчание на царство наскоро провели, отступили от традиций. И все потому, чтобы в Москву Алешка уже царем въехал — дерзко удумали бояре, умно. Торопятся — почуяли, что ты в Москву едешь. Или доброхот у них нашелся здесь, и отписал о твоей поездке.

— Ты прав, Данилыч — многие в заговор вовлечены, вот они и всполошились. Толстого, шелудивую собаку, брать надобно! Это он все тянул — царевич в землях иноземных гуляет, гвардейцев моих бьет. А я ему поверил, а оно как вышло — под самым носом, на Москве змеиный клубок шипел. Ох, мать — а я ему Тайную Канцелярию поручил, пустил хорька в курятник — вот и попался в капкан настороженный!

— Похоже на то, государь — нашли похожего лицом, но убийцу матерого и отправили за тридевять земель. А мы за ним там зря гонялись, людей верных потеряли уйму. Отвлекли наше внимание, государь, чтобы на Москву не смотрели мы, а в иную сторону.

— Да и письма эти он для того и подсунул, чтобы мою ярость на других людей направить, — Петр скривился, покачал головой. — Ох, и умен тать, все продумал, все рассчитал.

— Царевич?!

— Да нет, Алешка скрытен, но слаб, притворщик — но не хитер и не коварен. Тут князь-кесарь дело замутил, и нас всех в дураках оставил. Считай — зря что ли царица Прасковья и местоблюститель Стефан Яворский в Троицу уехали? Совпало так?! Или кто-то их надоумил?!

— А ведь верно, — воскликнул Меншиков. — Царевич от Толстого в октябре сбежал, но думаю, эта хитрая выжига ему побег и устроила для отвода наших глаз.

— Скорее всего, так оно и есть! Ну, Ванька-каин — на колесе сдохнешь, а рядышком стенать будет твоя женка и дочка!

— Да бабу и девку отдать драгунам, побаловаться…

— Цыц, Данилыч, их казнить надобно принародно. Так, Макаров пиши Якову Брюсу, ему доверяю — Толстого в железа забить и следствие начать, пытать безжалостно. Малую царевну Наталью и царенка Петра под караул взять, и смотреть, чтобы с детьми ничего не случилось. А далее ужо решать буду — или им шейки свернуть, или уморить.

— И верно, мин херц. Чужое отродье жалеть не надо — видимо, Дунька не от тебя царевича зачала…

— Не тебе судить! Алешка за мать мне мстит! Но я с ним сочтусь. Значит, четыре дня сюда ехал, купец?!

— Так оно и есть, великий государь!

— Хм, целые сутки им обратно вернуться и царицу привезти в Москву. И начинать мятеж — иначе бы у нас давно бы гонец сидел. В Первопрестольной многие мне верны, нарочных несколько отправили. Бояре сутки потеряют, несомненно, пока раскачаются, сам знаешь пузатых. И начали все всерьез позавчера, а то и вчера…

Петр Алексеевич задумался, прошелся по кабинету — на побледневшем лице застыли глаза — темные, жестокие, немного навыкате. И рубанув рукою воздух, решительно закончил:

— Ничего не потеряно, Данилыч — в Твери два драгунских и фузилерный полки, нужно поторопиться — пока зараза эта, как чума опасная, на войска не перебросилась. И уже призвав верных нам солдат и офицеров под знамена, пойти на Москву спешно, в силе тяжкой, пока они там места в Думе делят. И раздавить всех сурово, чтобы кровь в разные стороны брызнула!

— Я рада вас видеть, генерал, тем более с письмом от кронпринца Алекса! Надеюсь, он жив и здоров, и находится в безопасном месте? Прошу оставить нас, господа, разговор будет тет а тет!

Шляхтичи почтительно поклонились пани Микульской, и, позвякивая саблями, вышли из кабинета. Половинки двери тихо притворились, и два авантюриста остались наедине.

— Ты прохвост, мой дорогой! То заявился ко мне в личине царевича, бедного кронпринца Алекса, совратив несчастную вдову, — женщина бросила на него такой игривый взгляд, который совершенно не соответствовал ее повествованию, — То теперь стал датским генералом и немецким бароном, да еще с орденской лентой Данеброга через плечо. Или это детали твоего нового имени или похождения?! А может ты зарезал настоящего обладателя, присвоив все его регалии?!

— Что ты, Анна, такое говоришь?! Все это превратности судьбы, что посылают на моем пути то трудности, то немыслимые награды, на которые я, признаться, не рассчитывал, но они потрясали мое воображение. Особенно ты, хотя я не вижу, что ты в тягости…

Фрол окинул наглым взором точеную фигурку женщины, остановив свой взгляд на округлых прелестях, сдавленных тугим корсетом так, что края полушарий, как пена из воды, поднимались над краями.

— Ты плохо трудился, но теперь не отвертишься, и будешь прилежно выполнять ночные занятия, — пани засмеялась и легонько ударила его по руке веером. — Шалун!

Фрол нехотя убрал ладонь, которой сжал притягательную окружность, показывая тем, что не прочь восстановить нужные отношения немедленно. Но пришлось слушать дальнейшую сентенцию:

— Как так можно плохо стараться и не подарить женщине столь нужного бастарда?! Что ты никакой не царевич я знала еще тогда у кареты — видела настоящего однажды, женщины такое мгновенно замечают. Но ты повел себя так, что ноги у меня сами раздвигаться начали — нужно рожать или мужу, либо от того, кто впал в сердце — тогда ребенок в счастье. А отца… любого отца ему можно приписать! Надеюсь в этом облике ты не самозванец? А то если шляхтичи заподозрят в тебе шпиона короля Августа — будет плохо, но я хотя бы успею получить твое семя!

Авантюрист засмеялся — убийственный цинизм полячки мог состязаться только с ее красотой. И сразу же рассеял ее сомнения:

— На меня просыпался ливень наград от датского короля Фредерика, после того как я ему предъявил верительные грамоты от кронпринца Алекса, будучи прикованным к пыточной камере — меня там хотели охолостить раскаленными щипцами!

— После этого я бы приказала поймать любого придворного датчанина и сделать с ним тоже самое, — голос Анны прозвучал вроде шутливо, но потому как в ее глазах блеснула молния, шуткой эти слова уже не звучали. И новый вопрос прозвучал по-деловому:

— Я у тебя не видела грамот. Знаю, что ты передал камергеру из Брауншвейга для графа Людвига Рудольфа драгоценности его дочери.

— Так они не письменные. Царевич приказ предъявить в таком случае звезду ордена святого Андрея Первозванного, и сказать — Sapienti sat!

— Действительно, «умному достаточно». Так ты, если хорошо подумать, отвлекаешь на себя убийц царя Петра, пока сам царевич готовит «коп д этат» в Москве. Мне говорили о той бойне, что случилась в Мекленбурге, когда тебя догнали царские гвардейцы.

— Пришлось отбиваться вместе с фон Мюннихом, гвардейцев было шестеро — но тут на выручку пришли шведы, они меня поджидали.

— Король Карл суровый воин, но не политик, и потому он принял обман за правду. Бьюсь с тобой об заклад, что это был единственный монарх, что поверил в твою мистификацию при личной встрече?!

— Увы, но это так. Датский король приказал меня сразу отдать в руки палачей, даже не заговорив.

— А что ты хотел — время Лже-Дмитриев прошло, хотя новую Марину Мнишек у нас еще найти можно — я чем плоха?! Шучу — разделять ее судьбу совсем не хочется, царь Петр таких забав не воспринимает. А Фредерик дав тебе генеральский чин с орденской лентой и баронством, просто откупился. Думаю, пожаловал «пустой титул», судя по «фон Шульцу» в Голштинии, которая ему не принадлежит — узнаю крохобора! Тогда все патенты подлинные, можно не смотреть — он их составил тщательно, не оставляя зацепок, но решив тебя привязать к себе на всякий случай. Ему ведь неважно кто станет русским царем — отец или сын!

Фрол был потрясен — пани ни в чем не ошиблась в своих рассуждениях. Анна, немного подумав, спросила:

— А Карл что тебе подарил? Встречался ты с его министрами?

— Только с бароном Герцем, его советником. А с королем мы обменялись шпагами!

— Барона повесят сразу, как умрет король — за его медные далеры! Он ловец удачи, и если понял, что ты самозванец, то не скажет королю — он сейчас в таком положении, что заключит сделку хоть с сатаной! А вот Карл наивен и все принял за «чистую монету» — а это значит, что он высадится в Польше снова! Денег не дал?

— Нет, лишь моему спутнику дал патент на чин полковника и баронство у Штеттина. Зато Фредерик отсыпал нам на двоих немного золотых дукатов, да Силасу шпагу вручили, впрочем, не сильно дорогую.

— С паршивой собаки хоть шерсти клок, — пани продемонстрировала неплохое знание русских поговорок. — Они вам дали баронства, которые не в их власти. Но здесь и расчет — вы на природных шведов и датчан совершенно не похожи, но зато говорите на немецком, а потому никто не заподозрит подвоха с «московитской начинкой» — даже мои паны сие «скушали». Да, вы ведь через Бранденбург ехали — и как вас там встретил прусский король? Только не говори, что с ним не встречался, не поверю! Он в своих владениях знает все, даже с кем спят добропорядочные фрау!

— Увы, увы. Мне только предложил покровительство, а Силусу подтвердил шведские патенты, приказав выдать свои. И готов был взять его на службу в любое время. И все — даже грошенов не насыпал.

— Шведские офицеры в цене — они умеют воевать, потому и прусский патент получил. Это очень хорошо — появление шведского полковника, пусть и немецкого барона сильно взбудоражит панство, а там вы исчезните, как только переговоришь с королем Августом!

Пани фыркнула как кошка, глядя на вытянувшееся лицо Фрола — тому совершенно не улыбалось ехать в Саксонию — встреча с курфюрстом и польским королем могла оказаться для него фатальной.

— Да что ты с лица переменился?! Я не желаю неприятностей отцу своего будущего сына, которого мы сейчас пойдем зачинать в опочивальню. Я как раз могу, и неделю надо провести плодотворно — наш отпрыск будет тем еще прохвостом, не уступит ни матери, ни отцу. Но с Августом переговорить нужно — он должен дать мне гарантии, ведь рокош может иметь совсем иной исход, чем тот, на который рассчитывает ясновельможное панство. А мне зачем так рисковать?!

— Это что-то с чем-то…

Алексей перевел дыхание, ощущая не усталость, а необыкновенный прилив сил. Его жена, да-да, именно жена, лежала рядом, крепко обнимая за шею — скосив глазом, он увидел ее счастливой лицо. А еще целую россыпь пятнышек, следов необузданных поцелуев, что буквально усыпали еще толком не сформировавшуюся грудь — два тугих перевернутых блюдечка с пурпурными альвеолами и с торчащими как вишенки сосками.

«Как приятно ощущать себя любимым, прах подери. И первым мужчиной в жизни Катеньки, и последним — здесь с нравами очень строго, родители бдят, только со мной промахнулись — в обиде будут.

Да, погорячился я, не утерпел до свадьбы — Иван Федорович зело недоволен будет. Но свадебка честная грех сей прикроет, да и невмоготу „постится“ уже было, прямо спермотоксикоз замучил. Так, с утра уйму проблем разгребать придется, с маменькой решать вопрос, потом с Ромодановским, блин, огребу от них за невыдержанность».

Мысленно коря себя за это прегрешение, Алексей абсолютно не чувствовал раскаяния. Память услужливо вернула ему ощущения недавно пережитого наслаждения, не столько телесного, сколько морального — войти в желанную девушку, услышать ее вскрик, а потом чуть слышные всхлипы и стоны — для Катеньки первый опыт оказался болезненным, хотя он сам старался быть нежным и ласковым.

— Тебе было больно, малыш?

— Милый, это сладкая боль, не пережив ее я бы не осознала, что я твоя, а ты мой, весь мой, без остатка. Любимый… Я так хочу зачать в своем чреве, а потом родить тебе царевича… И еще царевен…

Ручки Ромодановской принялись ласкать его, вначале медленно, чуть касаясь. Затем ее ласки стали настойчивей, девушка приподнялась над ним и принялась яростно его целовать и гладить, и шептать такое, что силы стали приливать настоящим цунами.

— Еще хочу, еще — ощутить тебя в себе, это так чудесно. Ты мой теперь, мой — я счастлива! Возьми меня, возьми…

— Будет больно, нельзя сразу, — Алексей пискнул, понимая ситуацию, вот только его тело реагировало совсем иначе, и он дал ему волю. И тут же получил ледяной душ сверху, от сказанных матушкой слов:

— Сын мой, да как ты мог — без свадьбы и венчания!

Алексея прямо подбросило вверх на любовном ложе, будто в ягодицу воткнули не иголку, а шило. Взвизгнула испуганно Катя, и он в мгновении ока оценил ситуацию, успев прикрыться одеялом — а она была хреновой, что и говорить.

Матушка стояла рядом с Иваном Федоровичем, и это видение показалось ему страшным сном. Нужно было закрывать дверь на засов, но его то как раз и не было, да и в коридоре стояли телохранители. Но они имели приказ именно этих двух «посетителей» пропускать без доклада.

Катерина взвизгнула — в сумраке мелькнуло ее матовое обнаженное тело, но через секунду его скрыла толстая ткань полотняной ночной рубашки. Девушка метнулась в соседнюю комнату — туда направился князь-кесарь, тяжело ступая сапогами по ковру.

Алексей молча стоял, укутавшись в одеяло, как патриций в тогу, и не знал, что ему и сказать.

— Отмолить нужно сей грех, вставай рядом на колени, — с превеликой укоризной в голосе произнесла ему «матушка» и опустилась перед иконами. И ничего не оставалось делать, как подчиниться. Правда первоначальный испуг прошел, и в голове забурлили мысли:

«Что-то тут не так, вернее совсем не так!

Матушка довольна, и даже не скрывает на лице улыбку. Князь-кесарь должен был роптать, но вместо этого смотрел с умилением на дочь, а на меня как кот, что стащил и сожрал кусок колбасы, и улыбочка облегченная, вроде — „ну, наконец, свершилось!“

Да и откуда ночная рубашка взялась, да еще у меня под подушками?! Будто заранее приготовили, и она точно знала, где она лежит. Блин, да это же инсценировка конкретная — им бы все в театре выступать.

Так, это что же выходит — меня третью ночь выхаживают, а я только сейчас решился. Ведь Катя каждый раз со мною становилась все решительней и настойчивей, дышала так волнительно, подсаживалась поближе, гладила ладошками. И дверь в опочивальню всегда плотно была закрыта — а ведь раньше такое было немыслимо!»

— Наконец то ты отважился, сын мой, а то я уже отчаялась, — матушка говорила очень тихо, но слова были совсем не молитвенные. — Патриарх вас сам обвенчает, ждет с клиром в Успенском Соборе. Вопреки традициям все, но время не терпит — ты и так две ночи промямлил, хотя мы все ждали, девица аж вся извелась от стыда, не зная как тебя до постели направить, чтобы ты свое естество с ней удовлетворил, из девки бабу сделал.

Одобрительно говорила царица, не скрывая своего радостного отношения, даже упрекнула в медлительности — и до Алексея потихоньку начало доходить, что произошло на самом деле.

— Сейчас позовешь Ивана Федоровича и женушку, топни ножкой, скажи, что венчание будет послезавтра. Ночь сегодня милуйтесь, то нужное дело — может ребенка и зачнете — наследник нужен зело! А завтра поститесь оба строго, грех сей и откупится, ибо для блага он!

— Да матушка. Я понимаю…

— Сын мой, ты сам посуди — князь-кесарь царем был поставлен, и то без сего титла, который ты ему дашь, объявишь завтра. Так он боярам никто сейчас — однако завтра уже твой князь-кесарь, а послезавтра царский тесть! Никто пред такой персоной и не пикнет, все подчиняться будут охотно, чтоб через него и молодую царицу расположение твое заслужить. А ты и так три дня промямлил, мы все извелись и патриарх тоже!

«Засада! И я же виноват!

Не могли прямым текстом сказать, что здесь не секс, и даже не любовь, а голимая политика, причем действия нужно принимать без промедлений, ибо на кону очень многое».

— Ты вдовец, а потому свадьбу можно сделать скромную, без пиршества и подарков — потом все поднесут, сейчас надо на троне твердо утвердиться! И мешкать нельзя — женатый царь есть полный в своей власти, с царицей правит, добродетельной и княжеского рода. Это тебе не шлюха, что после тысячи мужиков под моего окаянного мужа легла.

Позор неслыханный для царской чести, а ему все равно — лишь бы никто не мешал кровушку лить!

Тебя с молодой женой все одобрением встретят — она как ангел скромный, приветлива и ласково — нельзя без законной супруги никак. Ведь она крови Салтыковской, как царица Прасковья — весь род за тебя давно встал — ему нужно милость оказать! А Ромодановские со многими узами связаны, а через жену ты их службу верную получишь!

Алексей прикинул расклады и сразу укорил себя — он многого просто не понимал раньше. А теперь выходило, что не он на Ромодановского охотился, а его самого давно под опеку взяли.

«Да — женитьба есть дело политическое!»

— Все, сын мой, теперь зови князя с дочерью, ругай нас, волю свою объяви, да уважение Ивану Федоровичу выскажи!

Алексей встал, гордый как патриций, закинув за плечо кончик одеяла. И негромко произнес, но властно:

— Князь Иван Федорович, и ты, Катенька, любовь моя, явитесь предо мною, на то моя царская воля!

Ромодановские явились почти сразу, склонили головы, как и сама царица Евдокия Федоровна — все блюли ритуал, хоть и было всем давно ясно что к чему и как.

— Спасибо тебе Иван Федорович, что взрастил царицу — Екатерина Ивановна достойной супругой мне будет, и смею заверить — девичество свое соблюла, и меня им одарила. А что до свадьбы сие приключилось, так то не грех, а необходимость государственная — наследник престола русских кровей нужен, нечего на иноземцев смотреть и с ними родство искать!

— Правильно говоришь, великий государь, нечего нам с иноземцами кумиться, — Ромодановский поклонился земно, коснувшись пальцами пола. — И горд, что дочь моя тебе по сердцу пришлась и ты ее царицей избрал. А что девичество свое честно сохранила, так-то я своими глазами вижу на царском ложе, что застелено.

Алексея бросило в краску, румянец на щеках Кати стал багровым — они оба посмотрели на красное пятно с разводами, что разлилось по простыне, хорошо видное даже в тусклом пламени свечей.

— А потому поторопитесь со свадьбой — ее нужно провести как можно скорее, время не терпит. Назначаю тебя своим князем-кесарем, Иван Федорович, сам знаешь что делать, и главой Боярской Думы также. И поторопитесь со свадьбой, каждый час на счету!

Алексей подумал немного, и в голову пришла мысль, которую он поспешил озвучить:

— В честь своего воцарения решил я учредить орден святого Александра Невского и наградить им достойных. И первым его кавалером станешь ты, Иван Федорович, а награду получишь из рук царя и царицы. А теперь оставьте нас — каждый должен делать то, что положено…

— Государь — из Москвы гонец, поручик Вязьмикин!

Петр с Меншиковым живо обернулись к двери, в клубах морозного воздуха зашел караульный офицер, а с ним еще один — в запорошенной снегом епанче и раскрасневшимся лицом.

— Что в Москве?

Петр бросился к вошедшему, все же в нем еще жила надежда, что переворот в Первопрестольной не состоится. Но поручик чисто по-солдатски рубанул честный ответ, предельно честный в своей убийственности.

— Измена, государь! На сторону Алексея перешли бояре и купцы, офицеры и солдаты, посадские всем скопом, и все, да это так, духовенство. Из персон выделю князя-кесаря Ромодановского…

— Ванька-каин все и затеял, вор! Вор! Быть ему на колу!

Вспышка Петра была яростной, лицо скривилось от гнева, пальцами он смял оловянную кружку как бумагу.

Произнес хрипло, через силу:

— Дальше иуд перечисляй, всех запомню намертво!

— Митрополит Стефан благословил царевича прилюдно — Поместный собор состоялся на второй день переворота, местоблюстителя избрали патриархом! Я, как услышал это, рванул вслед за прапорщиком Войковым, коего отправил к вам, государь, в первую ночь, с упреждением…

— Не было его, часа три назад купец был из Суздаля — рассказывал как все там началось, как схватили Скорнякова-Писарева, как освободили из монастыря дуру Дуньку!

— Убили, значит, Никитку, или схватили! Либо в метель попал, и сгинул — я сам чуть не замерз, круговерть снежная, ни шагу ступить. Вырваться из Москвы трудно — везде разъезды драгун, все дороги на Петербург перекрыли караулами. Обратно не заворачивают, хватают и прямиком в Преображенский Приказ отправляют.

— Псы! Все продумали!

— Говорили вечером позавчерашним, что на Поместном Соборе решили дружно все иерархи и клирики анафеме тебя предать, государь. Ее патриарх с прошлого утра должен был объявить перед Архангельским Собором, но я как услышал, сразу заторопился в дорогу.

— У-у, твари долгогривые — все время волками на меня смотрели — перемены мои им не нравятся! Так я вам булатный нож в патриархи дам, как тогда его в стол воткнул, когда попы меня просить начали! Ну что ж — будет им патриарх — всех изведу! Ишь ты, сидели и молчали как мыши под веником, а тут силу почувствовали?! Каленым железом скверну выжгу!

— Так с ними и надо, мин херц! Давить их надо, и как можно скорее. Иначе попы всю Россию на бунт поднять могут — с анафемой какие шутки, тут дело опасное и кровавое!

Меншиков мотнул головою, да и самого Петра тряхнуло изрядно от таких слов, сказанных честно «светлейшим». Церковь была слишком серьезной организацией, чтобы ее сломать просто так. Не имея под рукой ни одной пехотной роты, чтобы себя защитить силой, она обладала значительными богатствами, даже после введения ее земель в Монастырский Приказ. А все это злато-серебро с блюд, кубков, окладов и облачений, в случае необходимости, могло быть легко обращено в звонкую монету — на этой пары миллионов царь не раз домогался.

После Нарвской «конфузии» его отговорил старый князь-кесарь Федор Юрьевич. Хотя колокола содрали со звонниц, дабы отлить пушки взамен захваченных шведами. И совершенно напрасно, кстати — десятки тысяч пудов колокольной меди так и остались лежать не востребованными, занесенные снегом. Требовалась орудийная медь, что лучше держала выстрел, а у нее совсем иная добавка олова. Пришлось часть орудий отливать из чугуна — тяжелых, совершенно ненадежных — они часто взрывались при воспламенении порохового заряда.

Средства у церкви имелись, и изрядные — богатства ведь веками копились. Одна Троицкая Лавра в смуту пятьдесят тысяч рублей отдала, да ему на воцарение архимандрит легко двадцать тысяч выдал — эти деньги и помогли сломить ненавистную царевну Софью.

— Кто там был из златорясых?

— Патриарх Стефан, митрополиты Сильвестр, Иеремей, Афанасий, епископы Иона, Досифей — их в митрополиты пророчат, и еще семеро архиереев — все кто под рукой оказались. Все архимандриты и игумены московские також с ними, а притча несметное число…

— Ого, как воронье слетелось, мин херц, закаркали, силу почуяв! А мы им шейки свернем!

— Васильевич — указ срочно пиши! Самозваного патриарха Стефана не признавать, его посланников хватать, заковывать в железо и в Петербург отправлять! Все священники должны дать мне новую присягу на верность, о том, что не будут утаивать от сыска тайну исповеди, если воровство какое против меня проведают!

— Уже, государь! Карами изменникам угрожать?!

— Самыми страшными — я с них шкуры сдирать прикажу, всех на колесо положу, чтобы долго мучились, каины! Кто там дальше с изменниками из персон шашни крутит?!

— Обе царицы, государь — они с царевичем народ с Красного крыльца благословляли, сам это зрел. Весь гарнизон московский на сторону царевича перешел — четыре полка солдатских вышло, да еще три гарнизонных, если с окрестностями считать. Да три полка драгунских, два полевых и от гарнизона один и шквадрон еще с ним отдельный — тем Вилим Монс командует! Он, собака, царицу от Суздаля сопровождал!

— Вот где тать, Данилыч, изменника не дал ты мне покарать! Сам его в Москву отпустил! Ой, дурень!

— Шкуру сдерем, сам его на ломти нарежу!

Совершенно спокойно отозвался Меншиков, что-то подсчитывая — силы мятежников его явно не впечатлили — десять полков, почти наполовину из гарнизонных солдат невеликая сила.

— Начальство над оными принял фельдмаршал Шереметев…

— Это он на тебя в обиде, мин херц, за сына!

— Надо было старика в монастырь отправить — сейчас бы под ногами не мешался! Дальше реки!

— Генерал-поручик Федька Балк присягнул с иноземцами — тех, кого не побили сразу.

— Эти сбегут быстро, как я с полками подойду, — Петр пожал плечами — «кукуйским немцам» царевич Алексей как батогами по причинному месту, попы все реформы свернут, а Немецкую Слободу сожгут — чего они не раз просили и даже требовали.

— Салтыковы, почитай, все примкнули! Царевич Сибирский со своим потомством тоже, а с ним татарские мурзы.

— И Васька туда же, кучумово отродье! Ах, тать! Не понравилось, что я его выблядков князьями сделал — сам захотел царствовать?!

— С ним сотни три татар, да две башкир — все тебе, государь, изменили! Они домой следовали из армии. В Казань гонцов отправили — обещали под Москву многие тысячи единоплеменников привести.

Петр заскрежетал зубами — если приволжские степи вынесут из себя двадцать тысяч конных лучников, а то и больше, то война примет нехороший характер, слишком опасна татарва. Да и Шереметев умеет ими командовать — все время воевал их руками, наловчились шведов бить.

— Говорят, что в Думе решили гетману гонцов направить…

— Скоропадский их с головами мне выдаст!

— К Полуботку, и к другим полковникам вестники пойдут, — мрачно произнес Вязьмикин, — а также к казакам на Дон.

От его слов помрачнели и Петр, и Меншиков, разом встревожились. Они оба прекрасно знали, с какой кровью царские войска подавили выступление атамана Кондратия Булавина, что начисто истребил отряд майора князя Долгорукова. Того самого, про которого кричали мятежные казаки — «кондрашка хватила».

Да и Гетманщина полыхнуть может — там помнили сожжение Меншиковым Батурина и Сечи, изгнание запорожцев. Ни в коем случае нельзя было давать мятежникам объединиться с казаками и татарами, тогда бунт против царя запылает как погребальный по нему костер, в который добрую охапку сухой соломы подбросили.

— И еще, государь, одно, но очень важное. В манифесте царя Алексея, второго этого имени, прости за эти слова, всем солдатам и матросам обещается служба в семь лет, да еще столько в запасе им быть — каждому десять десятин годной земли в солдатских слободах обещано. И жалование удвоить всем служивым — его начнут скоро выплачивать по полкам, деньги на то соберут. Чины дадут офицерам и также всем солдатам из дворян и однодворцев, опять же землицы им прирежут!

— Давить мятеж надо срочно, мин херц! Собрать в Твери все драгунские полки в «корволант» и на Москву двинуть немедленно! Двести верст там — три дня пути по зимникам! И на сборы дней десять, пусть две недели, если гонцом немедленно отправим! Шесть полков под рукою будут, да гарнизоны от Смоленска и Великих Лук двинуть — еще три драгунских и десяток пехотных полков, пусть наполовину гарнизонных.

— Гарнизонных не брать — они ненадежны будут. Командуй корволантом, Данилыч — указ напишу как главнокомандующему. Деньги бери во всех магистратах, трать не считая! Из Петербурга гвардия пока подойдет… А потому во все полки я своих преображенцев и семеновцев смотрителями поставлю для вящей надежности с моими указами. А как измену заметят, то силой ее сразу и подавят!

Петр прошелся по комнате в лихорадочном возбуждении. Потом громко заговорил, быстро, потирая при этом ладони:

— Поспешай, Данилыч — я в долгу не останусь, наградами осыплю! Васильевич, пиши указы!

— Господин фельдмаршал, бунтовщики побежали!

— Они уходят, полковник, а не бегут — и умело, прикрываются пушками. А мы им ничего сделать не можем!

Меншиков был зол — победного марша на Москву не вышло. Он надеялся собрать шесть драгунских полков, но один из них перешел на сторону царевича, как только получил приказ из Первопрестольной, а второй примкнул к мятежному солдатскому полку, который дал ожесточенный отпор тем малочисленным десяти драгунским эскадронам, что пришли вместе со «светлейшим» князем к Твери.

— Там полуполковник Васька Салтыков — он в Полтавской баталии сражался — опытен, пес, кусаться может.

— Сейчас мы ему зубы и пересчитаем, — Меншиков внимательно смотрел за ходом баталии. Фузилеры и примкнувшие к ним гарнизонные солдаты яростно оборонялись в сельце, засев за домами и выставив пушки. И часто стреляли — все строения заволакивали клубы белого порохового дыма. Александр Данилович видел перебегающие фигурки, кто-то из командиров явно делал приготовления к отходу.

Спешенные драгунские эскадроны, в которых насчитывалось едва по сотне солдат, вяло атаковали мятежников — солдатам явно не хотелось воевать против своих, таких же, как они, служивых. А может все дело в том, что до них донеслись слухи о манифестах царевича, да объявленной патриархом Стефаном анафеме царю Петру Алексеевичу и о низложении его с престола Московского царства. Но тут он сам жестокими мерами навел дисциплину — два десятка смутьянов повесил на деревьях, благо чего-чего, а леса и веревок в России всегда хватало. Да еще заблаговременно арестовал без малого сотню офицеров и солдат, про которых ему сразу же донесли, что они вздумали охаять правление самодержца.

Теперь после следствия для полковых профосов будет работенка — кого колесовать или повесить, а большинство потенциальных мятежников или глупых неслухов, невоздержанных на язык, выдрать жестоко кнутом, выжечь клейма и отправить на строительство Петербурга.

Вдалеке виднелась плотная масса войск, построенная колонной — она уходила к Москве, выставив позади себя в прикрытие достаточно сильный арьергард, примерно из батальона инфантерии, эскадрона драгун и полудюжины полковых трехфунтовых пушек. И пусть там полутысячи служивых не набиралось, но дрались они умело и яростно. Да еще среди солдат виднелись фигурки священников, поднимавших над головами кресты, что в отблесках заходящего солнца сверкали пурпуром.

Фельдмаршал выругался — ход баталии перестал ему нравиться. В 1706 году он атаковал и разбил под Калишом семитысячный шведский отряд генерала Мардефельта и десятитысячное скопище польских шляхтичей, что являлись сторонниками короля Лещинского. Разгромил наголову, имея под рукою 16 драгунских полков, что имели большой некомплект в рядах (по 600–800 солдат и офицеров в каждом), всего до десяти тысяч. Но также пришло до пяти тысяч казаков и калмыков, которые были отправлены громить обозы к самому Калишу, чем вызвали смятение поляков, приверженцев Лещинского, введя их в жуткий страх.

Да еще был пятитысячный отряд саксонской пехоты и конницы, во главе с самим королем Августом, и семь тысяч поляков великого гетмана коронного Адама Синявского. Однако союзники почти не воевали, действовали вяло — Александр Данилович не знал тогда, что саксонец, потаскун эдакий, уже заключил тайный мир со шведами.

Однако шведам это не помогло — спешив драгун, Меншиков смело атаковал противника, опрокинул его. С поляками баталии не вышло, шляхта разбежалась как чумная, а потому Александр Данилович в своем рапорте царю смело довел их количество до 24-х тысяч, ведь даже сам шведский генерал, попавший в плен, не знал точное число своих ненадежных союзников.

Так что победа наделала много шума в европейских странах — русские взяли реванш за Нарву. Александр Данилович получил чин фельдмаршала и золотую шпагу, усыпанную драгоценными камнями. Всем победителям была вручена отчеканенная по приказу Петра наградная медаль, которой он сам немало гордился — ведь это была его победа!

И вот сейчас, глядя на баталию, Меншиков понимал, что нужно найти неожиданный для противника ход, что позволит разбить мятежников. Нужна победа кровь из носа — это вдохновит сторонников Петра и покажет, что дело бунтовщиков совсем пропащее. Приверженцы Алексея начнут разбегаться в разные стороны, и он победителем въедет в Москву…

— Князь, я привел свои полки к вам по приказу царя!

Меншиков посмотрел на барона фон Шульца с нескрываемой радостью — все же теперь его силы удвоились. А это давало возможность перехватить мятежников с фланга.

— Михаил Иванович, веди полки направо. Там зимник — по сугробам идти дело дохлое. И перехватишь их там!

— Князь, я не успею догнать колонну — они отходят и ночь близка. И у меня нет пушек, лошади устали…

— Да на хрен они нужны, потом догоним. Надо вот этих прищучить, видишь, они отходить собрались. Перехвати тракт, и мы их с двух сторон сдавим! Снег везде — даже если с дороги сойдут, то там увязнут. Ты меня понимаешь, бригадир?! Там твой генеральский чин!

— О я, я! Мы их разобьем и повяжем!

До немца план «светлейшего», как говорится, «дошел», и он его успел оценить по достоинству, даже акцент прорезался. А ведь такая виктория могла принести неизбежное повышение по службе…

— Ну что, собаки, теперь узнаете каково против царя бунт устраивать! На собственной шкуре прочувствуете!

Меншиков задыхался от ярости, мрачно взирая на небольшую кучку схваченных мятежников — их набралось человек полста, не больше, все перераненные. Будучи отрезанными от других бунтовщиков, они не только не сдались, а продолжали яростно сражаться в деревне, которая полностью сгорела. Почти всех приверженцев царевича перебили, когда они, истратив пули с зарядами, пошли в штыки, а вот этих смогли схватить живыми. И сейчас, освещенные пламенем зажженных смоляных бочек, они не выглядели сломленными — взирали на него с ненавистью в глазах, и свойственным для русских мужиков упрямством.

В глубине души екнуло — фельдмаршал сам был выходцем из народа и повидал всяких бунтовщиков. Все они, за малым исключением просили пощады и милости, но эти взирали отрешенно, будто уже попрощались с жизнью и ожидали только смерти.

— Падите в ноги, земно кланяйтесь! Просите у православного царя Петра Алексеевича милосердия, и оно будет проявлено! Это обещаю вам я, светлейший князь и фельдмаршал Меншиков!

— Ага, допросились у него стрельцы?! «Подменыш» он и есть «подменыш» и самозванец!

— Это когда «кукуйский чертышко» православным царем стал?!

— Ты ведь Алексашка пирогами торговал — смотрите, люди добрые — из самой грязи в князи вышел, содомит. Знаем, в какие игрища ты с самозванцем по ночам играешь?!

— Не зря Петрушку окаянного анафеме предали!

От оскорбительных выкриков у Александра Даниловича поплыло все перед глазами от ярости, он захотел изрубить стоявших перед ним бунтовщиков на куски. Однако страшным усилием воли сдержался, бросив стоявшему рядом с ним полковником приказ:

— Перевязать и накормить, поместить в подклеть, где печь есть. Завтра государь Петр Алексеевич сам в Тверь приедет, и справедливый суд свой над злодеями вершить начнет!

— Я желаю со своим братом Алексом установить самые доверительные отношения, генерал, основанные на доверии и сердечной привязанности. У нас нет каких-либо противоречий, не было и вражды — так почему же мы должны быть недовольны друг другом?

Голос Августа «Сильного» прозвучал вкрадчиво, хотя до этого саксонский курфюрст и польский король старался выглядеть этаким «рубахой-парнем», которому не свойственны политические интригами. Даже одобрительно хмыкнул, когда получил от Фрола Андреева сакраментальные «верительные грамоты», вот только взгляд, которым он окинул «посланца» царя Алекса был зело колючим и подозрительным.

Да оно и понятно — Калишский рокош в пользу нового московского царя Алексея Второго или короля Станислава Лещинского разрастался. Пока повстанцы сами не смогли определиться — в чью пользу они устроили мятеж. Но таковы нравы ясновельможного панства и вечно горластой драной шляхты. Речь Посполитая за свою многолетнюю историю пережила столько бунтов, восстаний, мятежей, череды внутренних войн, вкупе с пресловутыми «Потом» и «Хмельничниной», что очередным выступлением удивить ее просто невозможно.

Рокош не сулил «выборному польскому крулю» ничего хорошего — с ним сводили счеты сторонники проигравшей партии, выбрав крайне удачный момент — у могучего восточного соседа, к вящей радости всех поляков, началась смута. Вернее — Смута, ведь появилось сразу два царя, сын на отца пошел, бряцая оружием.

Однако для Августа даже такая ситуация грозила очень многими неприятностями, и Фрол, покрутившись за четыре месяца по «европам», и поняв немного извилистые пути «политик», отчетливо это понимал.

Речь Посполитая разорена многолетней войной, что велась на ее территории шведами, русскими и саксонцами, причем поляки сражались на стороне всех враждовавших монархов. К тому шляхта, как в самой Польше, так в Литве устроила между собой гражданскую войну, сводя счеты в накопившихся за годы обидах и противоречиях.

Магнаты отчаянно дрались между собой, и в то же время с необычайной легкостью меняли сюзеренов, засыпая яростными сторонниками Августа, а просыпаясь стойкими приверженцами Станислава Лещинского. Так что один из поляков, видимо, тот еще придурок, искренне подметил, что Польша «сильна раздорами».

— Шведский король может выступить в поддержку кронпринца Алекса, но московскому царю Алексею совершенно не нужна его помощь, — Фрол говорил вполне уверенно. Известия, что привезли гонцы на взмыленных лошадях обрадовали его — «игра» закончилась, нужно немедленно возвращаться в Москву, где увенчан шапкой Мономаха тот, кому он присягнул и чьи приказы честно выполнял последнее время.

— Да, вы правы, генерал. За шведскую помощь, русскому царю, любому, кто останется на троне — либо ваш Алексей, либо «старый» Петр — придется расплачиваться занятыми у них территориями. А это невыгодно, ведь эта страна вела длительную войну за выход к морю и развитию морской торговли. Простите, генерал — но вы лишь служите царю Алексею, верно и храбро сражаясь за его интересы. Но ведь мы, цивилизованные европейцы, будем всегда чужды диковатым московитам. Впрочем, как и они нам, эти варвары в своей заснеженной Тартарии.

Фролу захотелось заехать кулаком по уху венценосца, но он сдержался от русского порыва, памятуя, что он вроде как датский генерал. По крайней мере, Август добросовестно изучил все грамоты и патенты Фредерика, и остался вполне довольным, как он посчитал, выбором Алекса своего конфидента и тайного посланника.

— В рокоше, ваше величество, царь Алексей участвовать не будет, зачем ему враждовать с вами, уверяю. А вот шведы при помощи французского золота вполне могут принять участие. Но, смею вас заверить, что король Фридрих-Вильгельм, и мой монарх Фредерик, выступят всецело на вашей стороне. Их величества в беседе со мной настоятельно указывали, что им не нужен пересмотр итогов войны «северного альянса» со Швецией.

— Вы меня успокоили, генерал, — Август снова зацепил взглядом серую ленту ордена Данеброга, что шла поперек груди Андреева, уткнувшись в серебряную с крестом звезду. — И каковы ваши планы?

— Я с прусским полковником фон Бухгольцем едем в Москву. Нужно сообщить молодому царю, что император Карл всецело на его стороне в войне против отца, окажет помощь войсками, если потребуется, — Фрол врал, не моргнув глазом — но такое заявление могло походить на правду, ведь август сразу задумался. И «посланник» тут же надавил:

— Ваше королевское величество прекрасно понимает, какую выгоду для него несет поддержка императора свояка, — после этих слов лицо саксонца просияло — увязнув в Московии, цезарцы не будут вмешиваться в польские события столь рьяно, как им бы хотелось.

— О да, очень хорошая новость. На это мне намекал вчера австрийский посланник. Мне бы хотелось вас отблагодарить за службу моему брату Алексу, генерал. Чтобы вам хотелось?

— Пани Микульская может быть в «интересном положении», вы меня понимаете, ваше величество. Она играет партию в вашу пользу, хотя Калиш и явился центром рокоша…

— Ни слова больше, я все прекрасно понимаю, генерал. Стрелы Амура всегда бьют разительно, а потому там где они, не должен царить со своим мечом Марс. Не беспокойтесь — владениям пани не будет причинено ущерба — я запрещу саксонцам входить туда. У меня прекрасная память — ведь в тех местах я одержал победу над шведами, командую объединенными войсками двенадцать лет тому назад.

— О да, я наслышан о подвигах вашего величества!

Ответ был немного двусмысленным, но Фрол постарался спрятать сарказм, который был бы не только неуместным, но становился опасным. Он сам прекрасно знал, что после Калиша саксонец передал всех пленных шведов, что отдал ему Меншиков на обмен, королю Карлу просто так, страшась наказания за свое, уже двойное предательство.

— Я отблагодарю вас, генерал, достойно!

Август подошел к ларцу и достал из него синюю ленту, серебряную звезду и знак с орлом Пястов на фоне красного креста — учрежденный им орден Белого Орла. У Фрола в груди даже дыхание сперло — теперь у него будет две орденских ленты, не у всякого сановника или генерала царя Петра такой набор орденов имеется.

— Возьмите еще для прусского барона Бухгольца вот эту безделицу, — король достал из шкатулки массивный перстень с рубинами. — Я бы дал бы денег еще, но их у меня просто нет!

— О, ваше величество, вы так щедры!

Фрол склонил голову, чтобы Август не заметил его ухмылки — в Европе все дворяне давно знали, что у польского короля никогда нет денег. От слова вообще!

Саксонец их постоянно спускал на любовниц, от которых прижил уйму бастардов, отчего прозвище «Сильный» и прилипло к нему как банный лист известно к какому месту…

«Странно — Петр двадцать лет ведет свои реформы, но я так и не понял, какое отношение они имеют к России?!

Такое вот ощущение, что идет однобокая европеизация исключительно правящего сословия, каковым являются дворяне. Западная одежка, парики, ассамблеи, курение табака, кружева — во все это вбухивается масса денег. И при этом создается стойкое ощущение, что если так будет продолжаться и дальше, то дворянство, пройдет еще одно поколение, будет разительно отличаться от народа по образу жизни. И относится к населению будет высокомерно с нескрываемым презрением, как к сиволапому быдлу, которое надо держать в страхе поркой!

Не здесь ли корень наших бедствий в будущие времена?

Все остальные сословия терпят от самодержца всевозможный ущерб, если трезво взглянуть на ситуацию.

Первыми идут крестьяне — будем считать, что их четыре пятых от всего населения — их никто толком не считал, налогообложение на глазок прикидывается, что порождает массу злоупотреблений, произвол властей и дикую коррупцию со знаменитой московской волокитой. Мужиков давят со всех сторон, действуя не пряником, которые давно сожрали, исключительно кнутом, так ведь привычнее, сиволапые все стерпят.

Бунты подавляются силой — фузилерные и драгунские полки расквартированы по всей стране и ведут себя как самые натуральные баскаки времен татаро-монгольского ига. Служивым просто деваться некуда — жалование небольшое, да и платят его нерегулярно, а кушать и пить хочется каждый день, да лошадок кормить нужно, да мундиры на швальнях шить — а это сукно и кожа, а ведь их покупать нужно, и за какие шиши спрашивается?!

На дворе последний день февраля 1718 года, и что я вижу?

Совсем не то, что в голову в школе еще вбивали. Коллегий нет, „табель о рангах“ вообще не существует как таковой, подушную подать я ввел — Петр о ней вообще ничего ведает, или она должна была появиться позднее. И это за двадцать лет его правления. Бестолковая череда напрасно прошедших лет. Одно водит, затем другое, следующими указами тут же отменяет прежние свои решения и предлагает третье!

Все запутал — государство уже трясет от последствий этих реформ, что несут один вред, а не пользу!

Это признак гениальности, как его расписывают в учебниках, или бестолковости человека, что не получил нормального образования и не приучен вначале думать головой, а не совершать поступки на инстинкте или сообразно появившемуся желанию?!»

Алексей посмотрел в окно — снег сходил, все же по григорианскому календарю сейчас двенадцатый день марта. Вот уже как неделю он женат и полностью счастлив как человек. Но как государь не имеет ни одного свободного часа. Даже обязательные церковные службы, которые он посещает как по часам, в отличие от «папеньки», оказывается, несут огромную пользу. Это дает подданным хороший пример, и самого дисциплинирует, и появляется время для размышлений, как сейчас. Причем церковная служба нисколечки не мешает, наоборот, помогает сосредоточиться.

«Создатель армии и флота?! Я тоже в это верил, пока в здешнем мире не оказался. Историю ведь победители пишут, вот и написали того чего не было. Бутырский и Первомосковский полки на полвека историю длиннее имеют, чем Преображенский и Семеновский. Но что в головы школярам вбивают — вот пришел Петр, и появилась армия, и стали громкие победы!

Или как договорились — и была тьма, что окутала Русь, но появился Петр и стал свет!

Позвольте не поверить в такую историю!

Вещий Олег видимо на Константинополь по морю не ходил, Иван Грозный своих корсаров на Балтику не отправлял, а царь Алексей на Волге свои корабли не строил. И с победами совсем неладно получается — забудем про „Ледовое побоище“, и Куликовскую битву, и про Молодях, и взятия Казани тоже не было. Да и „дедушка“ Алексей, выходит Вильно не занимал и ляхов не трепал. А вот как пришел Петр — так победы косяком пошли как лососи на нерест?!

Да, была Полтава, на спустя два года последовал Прутский поход, а там как у классика произошло — бегал монарх по лагерю и причитал — „все пропало, все пропало“. А где были там божественные озарения гениального полководца, которые ему приписывают?!

Или самодержцу просто приписали все те деяния, которые за него сделали другие?!

Личная храбрость Петра вне сомнений — но разве это достаточно для царя? Он ведь не солдат на поле боя!

Реформы опередившее время?!

Да какие, прах подери?!

Есть одна — положил начало закрепощения крестьян, превращения их в объект купли-продажи. Да эта реформа Россию отбросила на хрен, превратив со временем в примитивную рабовладельческую деспотию!

Только выкуси, „папенька“, я успел меры принять — не будет больше классического крепостного права, это раз! И не будет тех запредельных прав, что получит русское дворянство!

Все — обычная феодальная рента, как в Европе, без имущественных прав на самого человека, а лишь на продукты его труда. Ибо невместно православным своих единоверцев в рабстве держать. И три, уже целых три противовеса имеется, чтобы царская власть в самодержавную уже не превратилась — Боярская Дума, патриарх и Земской Собор. Последний соберу обязательно — без противовеса дворянству не обойтись. И это „третье сословие“, как я помню из курса „новой истории“.

Но не одной лишь буржуазии, как принято считать историками, а всего податного населения в целом. Это, в первую очередь, крестьянство, что получит право распоряжаться созданными продуктами. Да, оно живет „миром“, то есть общинами — но что мешает трудиться кооперативно, или артельно, как в селе у деда говорили, где колхоз был?

И нужна ли тогда будет селянам власть помещика?

Часть подушной подати заплатят и ни копейкой больше, это пойдет дворянам вроде пенсии за службу. А не похочет служить дворянин — хрен ему с редькой вместо подати. Ибо она исключительно за службу пойдет, и не иначе — без всякого манифеста „о вольности“, от которого у дворян „крыша“ основательно поехала, и зверства начались над крепостными — такой выродок как Салтычиха правило, а не исключение. Так что дело уже великое сделал — рабства в России не будет больше — противовес дворянство получит в виде церкви и „третьего сословия“, без согласия которого ни один указ о податях приниматься уже не будет!

Так, что там у меня дальше по списку — работные люди. Шалишь, девять часов рабочий день и хрен вам штрафы. И завода вам не будет, если не обязуетесь школу и больницу с ним рядом построить. Вместе с нормальными домами или казармами для тружеников. И никаких вам приписных крестьян — только по вольному найму набирать будете. И вот тут нужно открывать казенные мануфактуры, а не раздавать их частникам. И не нужно сказок про эффективность рыночной экономики — если она и наполняет карманы, то исключительно одним капиталистам.

Мне нужны нормальные заводы — чтобы страну теми же железными плугами наполнить, да жнейками, да прочим инвентарем — полвека нужно, не меньше, а то и век.

Разве частники такое „вывезут“?! Да они свою мошну набивают, как те же Демидовы, получая привилегии и нещадно обдирая собственных работников как липку.

А оно мне надо?!

Дешевого железа много в недрах, оно ведь под ногами — Курск, Мариуполь, Керчь, Магнитогорск — зря, что ли эти города ставили?

И каменный уголь на Донбассе, причем коксуется значительная часть — и плевать, что с Крымским ханством воевать придется. Дешевое железо и чернозем — вот что важно для будущего России.

Купечество и нарождающуюся буржуазию нужно в жесткие тиски закона загнать, обуздать рвачество. Буду думать, как это все правильно сделать — по подписным листам на борьбу с Петром я полмиллиона рублей уже получил. Да церковь еще столько же отдала, пусть золотом и серебром, которые в монеты переправлять нужно.

Деньги еще нужны, нехватка их зело ощущается. Разменного серебра не хватает, медные копейки и полушки берут, но их нельзя чеканить до бесконечности. Драгоценные металлы лет через пять пойдут, и то мелкими партиями. А большие дела плохо делаются с малыми деньгами. Есть ли возможность эрзац сделать, да такой, чтобы доверием пользовался?

Блин горелый, куда меня понесло?!

Тут скоро война начнется, да такая, что Россия содрогнется. Победит Петр, то в учебниках напишут — „прогрессивный царь сломил реакционных бояр во главе с предателем и отцеубийцей царевичем Алексеем, которых поддержало костное духовенство, что не желали перемен в России и тянули ее в болото прошлого. Но воссиял яркий свет истины, правды и добродетели, который излучала мощная фигура императора Петра Великого, что с легкостью и при полной поддержке народа сломил всех противников русской земли, раздавив их своей гениальностью!“

Вот как напишут — „умри, Денис, лучше не скажешь“!

Так, а ведь в этом и есть его погибель. Ты хотел, „папенька“ крестьян „облагодетельствовать“, но так получишь от них достойный ответ. Причем скоро — думаю, сильно удивишься!»

Алексей отвлекся от службы, покосился в левую сторону, на женскую половину — молодая царица истово крестилась. Он сам уже поступал так на автомате — служба запомнилась накрепко в памяти, ему даже не нужно было поглядывать в окно и следить за временем. И сейчас он пошел к настоятелю Успенского Собора, что являлся по традиции царским духовником — целовать крест, и отправляться вершить земные дела…

— Господа генералы. Я пригласил вас на Военный Совет, ибо само слово консилия, иноземное по названию, не совсем подходит. Что мы нищие какие, что русских слов найти не можем?!

Алексей обвел взглядом собравшихся за большим столом военачальников, главным из которых был фельдмаршал граф Шереметев — старик сидел справой стороны от него, хмурился, сводя брови.

По левую руку от Алексея восседал генерал-майор князь Волконский Григорий Семенович, сорока семи лет от роду, с отличным послужным списком. Фельдмаршал заверил, что лучшего командующего кавалерией найти просто сложно — сражался в ряде победных баталий под его началом в Прибалтике, затем командовал бригадой при Калише. В сражении при Лесной захватил королевский обоз и поставил армию шведского короля на Украине в бедственное положение. В Полтавской баталии командовал шестью драгунскими полками, гнал бежавших шведов до Переволочны, где заставил их капитулировать — но так и остался в своем скромном чине, потому что начальником над ним был Меншиков, что без стеснения приписал себе его заслуги. А в прошлом году вообще выперли со службы в отставку — надобность миновала. Еще бы — Рюрикович, бывший стольник царевны Софьи и выдвиженец опального князя Василия Васильевича Голицына в глазах царя Петра был зело подозрителен.

За ним сидел бригадир князь Гагарин Богдан Иванович, лет сорока пяти, тоже вышибленный в отставку. Напротив него, рядом с Шереметевым, генерал-майор князь Александр Григорьевич Волконский, совсем недавно командовавший дивизией на Украине. И вот смех — за ним за отдельным столиком строчил пером его полный тезка, но сын старшего Волконского. В скромном чине капитан-поручика Новгородского драгунского полка, многолетнего адъютанта Бориса Петровича, 27-ми лет от роду, отличившегося в целом ряде сражений, но так оставшегося в своем невысоком чине и не получившего продвижения по службе.

Дальше сидели представители инфантерии — первым генерал-поручик Федор Николаевич Балк, единственный из немцев, и то «русский», родившийся и выросший в немецкой слободе в Кукуе. Ему можно было доверять — Петр отрешил его от должности до начала мятежа, только повеление немного запоздало. Его младший брат Николай, генерал-майор, прикрывал войсками направление от Твери, где с прибытием туда царя Петра стали происходить страшные расправы, в которые поверить было трудно. Балкам можно доверять — старший сын капитан Павел, месяц назад вышвырнут вместе с матерью из Петербурга, там по протекции став придворным у царицы. Могли бы и кнутом выдрать на прощание по царскому приказу, как матушку, что еще в 1706 году первый раз отведала сего «угощения» по делу Анны Монс, бывшей любовницы и фаворитки царя Петра.

Сидевший вторым генерал-майор Савва Васильевич Айгустов был героем Полтавы — именно его Белгородский полк яростно оборонял редуты. И царь отметил единственного русского командира полка, присвоим ему генеральский чин. Но спустя три года был лишен и генеральства, и выслуги, содержался под караулом, бит батогами — протестуя против засилья иностранцев в русской армии, которые занимали в ней почти все командные должности, имея двойные оклады, будучи крепко пьяным, уехал из армии в Москву, где был пойман. И сейчас Алексей возвратил его на службу с прежним чином — в преданности генерала он теперь не сомневался.

Первый (вторым стал Меншиков) на всю армию русский фельдмаршал, генерал-поручик, четыре генерал-майора и бригадир — вот и весь высший командный состав, что был сейчас под рукою. И взять иной просто неоткуда — все начальственные места в армии царя Петра Алексеевича занимали исключительно иностранцы. Разумный подход, что и говорить — реформы иноземцы приветствовали, русских они презирали, и двойным окладом подкуплены — переворотов можно не бояться.

А вот представителей старого служилого дворянства, тем более аристократии, к высшим командным должностям Петр Алексеевич старался не допускать — исключения представляли князья Аникита Репнин и Михайло Голицын. И отнюдь не потому, что русские были тупы, косны или плохо знали военное дело — наемники надежнее и послушнее. Та же картина с командирами пехотных и драгунских полков — на три четверти иностранцы, проход наверх русским был надежно перекрыт, нужно было проявить совсем уж запредельную храбрость и воинское умение.

Зато старшего и среднего комсостава вполне хватало — особенно ротных командиров. Но было с два десятка батальонных и эскадронных, подполковники да майоры, из тех дворянских родов, что были связаны кровными узами с мятежниками. Так что офицерский состав имелся, вполне опытный и знающий, только раньше не получавший продвижения по службе, но зато сейчас получивший возможность сквитаться с иноземцами, что окружали царя Петра со всех сторон, с его преклонением перед «Западом», и теми порядками, что он искусственно прививал на русской земле.

И этой неприязнью Алексей и воспользовался, когда писал свои манифесты. И теперь старинная русская знать, князья-рюриковичи, и служилое дворянство, тем более московские «жильцы», жаждали свести счеты с царем, которого искренне недолюбливали, а многие ненавидели, только до поры до времени скрывали свое истинное отношение.

А сейчас как прорвало!

Зато Приказы и большинство воевод было на его стороне — в губерниях происходили перевороты. Вот тут иноземцы почти не встречались, управляли уездами русские дворяне — причем сторонников «старого уклада» намного больше, чем приверженцев петровских реформ. Наверное, потому царь постоянно ярился — его указы по-тихому саботировали.

— И так, господа генералы, — Алексей оставил эти чины, что отнюдь не являлись введенным Петром новшеством — еще за Чигиринские походы царь Федор Алексеевич пожаловал с десяток военачальников этими званиями, что учредил еще Алексей Михайлович.

Форма на всех присутствующих была «нового образца», что как водится, являлось «хорошо забытым старым», по виду напоминала прежнюю стрелецкую, просторную и удобную, с сапогами вместо принятых Петром башмаков. Мундиры с камзолами и галстуками, короткие штаны с чулками и гетрами, треугольные шляпы велено было донашивать и более не пошив не делать. Зато швальни начали ускоренно шить русское обмундирование, которое служивые приняли с восторгом — ведь оно напрямую свидетельствовало о семилетней службе царю Алексею, вместо пожизненной самозванцу Петру.

— Теперь нам нужно решить — как вести войну, ибо все полки стянуты, а враг стоит у Твери. Всего две сотни верст нас разделяют, и сражения пойдут страшные — до распутицы остались недели, если не дни — солнце пригревает. Я сам опыта начальствования над войсками не имею, и всецело полагаюсь на вас, как людей знающих и в битвах врага побеждавших. Потому как нам лучше действовать — наступательно или оборонительно, решать только вам!

Давненько русская земля не знала такого — те жуткие кары, что обрушил царь Петр на мятежную Тверь, жители сравнивали с нашествием татарских и московских войск после убиения горожанами баскака Шевкала четыре века тому назад, известного по старинным летописям.

Беда обрушилась на город внезапно, в последние дни февраля, никто даже не ожидал ее. Не успели горожане присягнуть царю Алексею Петровичу, второму этого имени (первым был его дед великий государь Алексей Михайлович), под радостный колокольный звон, как в Тверь нагрянул «светлейший» князь и фельдмаршал Меншиков, и началось такое, что из многих домов «святых», то есть иконы, вынести не сумели.

Гарнизон, уже присягнувший молодому монарху, с боем вырвался из города — подполковник Василий Салтыков вывел более двух тысяч солдат, но за это страшную цену заплатил арьергард — полтысячи солдат и офицеров были истреблены в ночном бою, ожесточенно сражаясь, а без малого сотня человек попала в плен, когда кончились бумажные патроны в сумках. Всех их ждала страшная участь — солдат развешали на деревьях, их тела было запрещено снимать. А трех офицеров колесовали — с перебитыми руками и ногами они умирали долго, хриплые стоны и крики разносились на весь город, пока морозец не принес для несчастных долгожданную смерть.

К утру в Тверь приехал царь Петр, похвалил Меншикова и приказал начать розыск по «присяжным листам», которые попали в захваченных церквях. Первыми были казнены все священники, что приводили народ к присяге — прямо перед дверьми церквей, где они вели службы. А затем начали хватать горожан — драгуны и фузилеры прошлись по дворам частой гребенкой, хватая людей по спискам, и налагая арест на их имущество.

Тут до всех дошло понимание, что ожидает в самом скором времени — однако все выходы из города и посадов были перекрыты караулами. И начались массовые казни — в первые два дня истребили народа больше, чем мятежных стрельцов двадцать лет тому назад. Казнили прямо во дворах, вешая хозяев прямо под крышами собственных домов на радость и поживу ожиревшему воронью…

— Что творит стервец, умен, гаденыш. Али кто ему подсказал?! Но как складно излагает, скотина!

Петр Алексеевич держал в руках лист бумаги, отпечатанный в мятежной Москве. Название было короткое и гласило — «Табель о рангах, в коих чинах служить царю и державе, и о тех благах, что за оную верную и честную службу последуют».

Документ был страшный — и царь прекрасно понимал, что стоит о нем узнать солдатам полков, что выполняют его повеления, так могут последовать как бунты, так и бегство служивых в мятежную Москву. Ибо его сын за службу себе воздавал более чем щедро.

Немыслимо!

Он всех почитал «служителями регулярными», что служить ему обязаны, а царевич льготы всем раздает, до свобод договорился вкупе с созывом Земского Собора. С ума Алешка сошел — сам власть самодержавную ограничивает, себе ведь в ущерб выйдет, не волен будет распоряжаться жизнью своих подданных без суда соответствующего.

Безумец!

— Али здесь умысел какой тайный, на первый взгляд невидный, спрятан за словами складными?!

Царь посмотрел столбцы, отмечая, что написаны они так же как «служилые книги», в которые по ним вносилось столбовое дворянство, то есть древнее, природное — по которым то и названо было. В отличие от служилого, нового, и какие бы титулы не получавшее, вроде того же «князя» Меншикова или «барона» Шафирова из еврейского корня, но стоявшее намного ниже по негласным установлениям среди русской знати. А тут все просто и доступно изложено — теми же столбцами.

Хочешь дворянства — так служи пятнадцать лет в армии или двадцать три года на статской службе!

И двигайся по ней снизу вверх, проходя по дюжине ступенек, не перепрыгивая через них, а ступая ровно. Все чины разбиты на группы — четыре нижних, от прапорщика до сотника, сиречь «сыны боярские», сами являющиеся дворянами, вот токмо свой статус детям передать не могут — но у тех есть возможность его выслужить, как и родитель их делал.

Потом еще четыре ранга идут, выше по положению, «жильцами» прозванные — от майора до бригадира. Служи установленный срок, поместье получишь вместо пенсиона, и сыновья твои уже «сынами боярскими» по рождению своему будут. Но чтобы поместье за собой сохранить, опять же отслужить должны пятнадцать лет.

Но стоит добраться до высших четырех ступенек, что идут от генерал-майора до фельдмаршала, как все — в столбовые книги записывают со всем нисходящим потомством, и во дворянстве навеки прописываются. Но опять же — вотчина только за службу даваться будет, а не хочешь «лямку» тянуть, то у сына она отпишется, а внук рискует вообще без средств к существованию остаться, и в статусе шибко потеряет.

И так будет вовеки — красной строкой прописано большими буквицами — дворянство служить обязано!

А ведь есть еще четыре ранга в самом низу, что «внетабельными чинами» названы — солдат, капрал, сержант и подпрапорщик — последние кандидатами на офицерские чины именуются. Отслужившие по семь лет в армии и флоте становятся «почетными подданными», а таковых нельзя пороть, бить батогами и в колодки забивать, если нет «злодейства на государя али измены». И жить и трудится позволено, где и как захотят, а их жены, ежели в «крепости» у помещика находятся — от оной освобождаются. Да и земля наделом дается и пока в запасе войсковом находятся, то от подушной подати и земских сборов полное освобождение имеют.

Такой же статус по жизни приобретают учителя со священниками, кои важными для блага державы людьми именуются, и об их трудах попечение должно быть. Но вот льгот таких, как служивые, не имеют — хотя от подушной подати облегчение им выходит пожизненное, но отработать должны до старости, пока сил не станет — но надел земли для обеспечения получать, да и само общество содержать их обязано.

«Почетными подданными» записываются и купечество с заводчиками, и посадские люди с лавками и торговлишкой, все, кто не подушной податью обложен, а подати платят сообразно доходам. А еще те, кто образование получит, грамоте и цифири разуметь может хорошо, да бумагу получит соответствующую о знаниях проявленных, тоже в «почетную» категорию переводятся, со льготами соответствующими.

В статских чинах такие же условия для продвижения по службе, но вот сроки в полтора раза дольше — но ведь им и не приходится рисковать жизнью на поле боя, и тягот таких как служивые не несут…

— Плохо, мин херц! Побили фуражиров поручика Ожегова без всякой жалости под Торопцом. И в других местах нападают, в числе большом из лесов выходят, лютуют!

— Команды отправляй, деревни жги, где сии вылазки происходят. С мужиками строгости нужны, чтоб другим неповадно было воле моей перечить! Огнем скверну выжигать нужно! У смердов колья и вилы — отправляй воинские части, Данилыч, по местам и пусть порядок наводят!

— Если бы одно мужичье было, государь! Ромодановский, собака худая, по указу Алешки драгун шлет в места разные, до полуроты в командах сих. Они манифестами воровскими крестьян на бунт и поднимают. На полки мои нападают, служивых на бунт подбивают, и не без пользы для воровства. А также усадьбы жгут тех помещиков, что тебе, великий государь, верны остались. У дворянства кругом голова пошла от забав сих — сами друг супротив друга сцепились, словно ляхи какие!

Петр заскрипел от ярости зубами, пальцы разорвали манифест в клочки. Всего две губернии остались за ним в полной верности — Ингерманландская и Рижская, и то там выступления проходят, особенно в ливонских дистриктах — там жители прихода шведов ожидали.

Петька Толстой, падаль, непонятно куда удрал и спрятался, вместе с детьми Алешки — теперь ловят этого бегуна везде, бумаги с описанием примет разосланы. Видимо, в заговоре состоял тоже, а он его на пост главы Тайной канцелярии поставил. Глаза «замазал» верной службой ему, «сестрицы» Соньки выкормыш, подсыл, вор и изменник!

В остальных губерниях непонятно что происходит — Московская и Нижегородская точно за царевича — там власть его прочная. В Архангелогородской губернатор спрятался али убили его — воеводы уездный друг с другом воевать принялись. А помощь верным ему начальникам отослать трудно, все силы под Тверь стянуты.

Казанская и Астраханская губернии, судя по слухам, сторону царевича принимают, инородцы стекаться принялись — как степи с дорогами просохнут, то полки нагрянут в силе тяжкой. Про Сибирь говорить не приходится — до Урала известия о бунте еще вряд ли дошли.

А вот Киевская и Азовская губернии к бунту примкнуть могут, зело много там недовольных, Петр это хорошо знал. И о том, как поведут себя казаки, хоть малоросские, али донские, сомнений не имелось — те еще тати, усмиренные, но злобу затаившие.

— Каковы наши силы, Данилыч?!

— Стянуто девять драгунских полков, еще четыре на подходе. Да семь пехотных, и с ними гренадерский и пять гарнизонных полков, с гвардией. Но половина под рукой только, остальные идут ночами и днями, благо снег еще не сходит. Но торопиться надо — тепло подступает!

— Отправь приказ полковникам строгий — пусть поспешают, а то проволочки за измену считать буду! Все — время терять нельзя — идем на Москву! И объяви войскам — город считать неприятельским — дам три дня на поток и разграбление! Поспешать нужно — иначе бунт повсеместным станет!

Алексею было до жути страшно, он полностью осознавал, что сейчас в России началась самая натуральная гражданская война, грянула во всей красе «вторая Смута».

Большая часть столбового дворянства, особенно родовитого московского, приняла его сторону практически без колебаний. Как и церковь, за исключением всего одной губернии, где бунты удалось подавить в зародыше, так как Санкт-Петербург с окрестностями был наводнен верными «папеньке» войсками. А в Рижской губернии, понятное дело, батюшки только полковыми были, а чухонцам да местным немцам наплевать, по большому счету, как русские сами с собой разодрались. О том ему бывший губернатор рассказал, князь Петр Алексеевич Голицын, которому под начало седьмого десятка возраст накатывал. А сменил его князь Аникита Репнин — а этот любых посланцев из Москвы арестовать прикажет и на дыбу подвесит…

— Государь, не думаю, что нам следует принимать генеральную баталию, мы уступаем в силах… самозванцу, — последнее слово далось Борису Петровичу с видимым трудом — царя Петра после успеха московского восстания именовали именно так.

— Нам следует избрать оборонительные планы, пока не будет стянуто достаточное число пехоты — к концу мая прибудет не меньше тридцати полевых и гарнизонных батальонов из южных губерний, а также из Казани. Тогда и выступим всеми силами на Тверь, а потом на Новгород. Пока же следует встретить войска самозванца на дальних подступах, занимая все удобные для обороны городки и монастыри и закрепляя за собой землю. Саму столицу укрепить с тщанием, благо возведенные десять лет назад укрепления хоть и стали ветхими, но их можно подновить, как сойдет снег.

— Господа, я вас всех выслушал, Борис Петрович выразил ваше общее мнение, ну что ж — тогда быть по сему!

Алексей подвел итог военного совета — на нем решено было отбиваться, и лишь к лету перейти к действиям наступательным. Сам участия в обсуждении планов кампании не принимал. Избрал выжидательную позицию — в полном отсутствии у себя полководческих дарований Алексей не сомневался. Да и что он мог предложить маститым генералам, не зная как тут воюют. Да и глупцом выглядеть не хотелось.

Единственное его предложение было принято на четвертый день мятежа — гарнизонных драгун распределили командами до роты численностью, и отправили отрядами к Смоленску и Твери поднимать дворянское и народное ополчение, то есть начинать партизанскую войну в неприятельских тылах. А вот в эффективности данной меры даже он засомневался — наличие снежного покрова затрудняет такие «летучие» действия, а для широкого партизанского движения нужно лето, когда все леса в сплошную «зеленку» не превратятся.

А вот насчет сил все сказанное генералами было правдой — из девятнадцати пехотных полков только семь являлись регулярными по два батальона в каждом. Остальные числились гарнизонными, и в Москву явились в уполовиненном составе. Собрали по батальону ветеранов, щедро разбавив их хоть кое-как обученными рекрутами, и отправили в Первопрестольную, где их по два распределили в состав шести сводных полков, предназначенных только для оборонительных действий — все генералы засомневались насчет их полезности в полевом бою.

И вполне резонно — гарнизонные полки выполняли две роли — готовили рекрутов для службы в полевых полках и несли охранную службу, что-то вроде внутренних войск и милиции в одном флаконе. Отбиваться от противника могут, и то за укреплениями и с помощью пушек, а к наступлению непригодны. Разобьют их в поле петровские вояки, что со шведами наловчились сражаться и знают толк в войне, и о том, как действовать надобно — экзерциции, то есть учения, не зря проводятся.

Так что оставалось надеяться, что 14 батальонов регулярной пехоты и 18 эскадронов конницы при поддержке одной тысячи татар смогут остановить продвижение царской армии, а если не получится — то оборонять Москву до последнего. Тем, более что жители теперь ясно осознавали, какая их ожидает судьба — на счет «милосердия» Петра никто не сомневался, слишком страшны были его показательные уроки…

— Если гетман Скоропадский не примет твою державную волю, государь, то мы поставим другого гетмана — полковника черниговского Полуботка. Да и миргородский полковник Данила Апостол твою руку принять может — я ему отписал, думаю, письмо мое он уже прочел.

Князь-кесарь говорил уверенно и спокойно, и Алексей в который раз мысленно возблагодарил судьбу, что Ромодановский не только на его стороне, но и действует активно и решительно. Да оно и понятна — сама мысль о поражении для него не допустима и означает гибель рода, к тому же и так угасающего. Дядья Ивана Федоровича были перебиты во время Стрелецкого бунта, последний из свойственников Михаил Григорьевич, что в «сумасброднейшем соборе» носил прозвище «Преосвященный Мишура», скончался пять лет тому назад, не пережив смерти единственного сына.

— Есть еще одна странность — из Петербурга сегодня послание получил от наших конфидентов. Идет розыск Петьки Толстого — якобы глава тайной Канцелярии царя Петра предал, сбежал к тебе, увезя царевну Наталью и царевича Петра — деток твоих.

— Ни хрена себе! А на что он надеется — я же ему морду набил!

— Государь, — Ромодановский усмехнулся, — так за дело побил, он, что этого не понимает?! А вот царь Петр его бы на кол посадил, что наше выступление в Москве прозевал. Это я его созданную Тайную Канцелярию обманывал, а людишек, что в Москву были направлены к себе перетянул, а одного, что не захотел, под лед упрятали.

Иван Федорович сверкнул глазами, не тот он был человек, чтобы ему кто-то перечить стал. Властный и суровый — москвичи его побаивались, видя, как в нем просыпается натура отца — тот всех в страхе держал.

— Мыслю, Петька к тебе деток везет — за них надеется прощение получить твое милосердное.

— А стоит ли его к себе приближать?!

Алексей внимательно посмотрел на тестя — что не говорили бы, но даже старый Ромодановский был прагматично жесток и лишний раз старался кровь не лить, прибегая к кнуту. Тех же стрельцов по розыску три десятка всего казнил, а вот вернувшийся из-за границы Петр никого не пожалел.

— Стоит, государь — я его со стольников знаю, он ведь постарше меня будет, хитер да пронырлив. Старший сын его Ванька, капитан гвардии, вместе с ним бежал — а он на Ртищевой женат, а род сей за тебя стоит. А младшего Ваньку на дочке гетмана Скоропадского решили женить, в пику интересам «светлейшего», что требует ему два городка передать с волостями — там конфидентом Меншикова выступает брат Скорнякова-Писарева, что у меня в кандалах сидит.

Алексей внимательно слушал Ромодановского, тот зря ничего не говорил. В хитросплетениях родственных связей русского дворянства без его участия разобраться было невозможно — тут князь-кесарь его особенно просвещал, небеспочвенно утверждая, что зная все тонкости немалую поддержку от столбового дворянства получить можно.

— Петр в Твери лютует, а ты, наоборот, милосердие показывать должен. Но токмо к нашим — иноземцев, что по найму самозванцу служат, и приказы его бездумно выполняют, наказывать надлежит, но опять же не всех. Пусть вначале письма своим родичам отпишут нам нужные — ты поддержку получишь, хотя цезарь и так на твоей стороне. Но лишней помощи не бывает — и надо отца твоего без нее оставить.

«Далеко заглядывает вперед, все варианты просчитывает. Любое действие направлено или на усиление моих позиций, либо на ослабление царя Петра. Да, не зря на такой должности его с отцом держали. Да и Федор Юрьевич, как я понял, настоящего царевича старался оберегать, да и розыск не вел, когда тот, то есть я, в Вену убежал. И возможного царского гнева не испугались — саботажники, право слово».

— Петьку Толстого в Посольский Приказ определить можно, зело разумеет, но мне подчинить. Пользу с него извлечь можно немалую, — Ромодановский словно подвел черту, и снова вернулся к делам казацким:

— Слободские полки твою руку примут, государь, но не сразу — старшина сейчас выгадывает, как и дворяне наши, момент, когда можно будет на сторону победителя перейти.

Алексей пожал плечами — он уже давно осознал, что большая часть только ждет, чтобы определилась ситуация и стал бы ясен один победитель — либо отец, или сын. Время играла на него — с каждым днем силы увеличивались, а вот у Петра оставались только те полки, что воевали в Финляндии. И положение с каждым днем будет хуже, как припасы кончаться, а завоза хлеба не будет — Алексей повелел ничего в Петербург не отправлять. Морить голодом население Ингерманландской губернии и тамошние войска с флотом ему посоветовали в Думе бояре.

— А вот донские казаки выступить могут сразу, ты атамана Ваську Фролова утверди — раз царская грамота Петра у нас. Свою грамоту отпишем. И ты им привилегии всяческие пообещай — тогда свои сотни нам на помощь отправят. Да атаманы Данило Ефремов и Ванька Краснощеков полки привести могут — они ведь из-за боязни расправы под царскую руку пошли, и против Кондрашки Булавина выступили.

— Грамоты казакам и еще одну гетману нынче отправить нужно. Пусть двинут самые боевитые полки, всех ополчать не нужно. Этого будет вполне достаточно. Нужно только до лета продержаться, а там и на Петербург походом пойти. Но было бы лучше, если царь Петр сам отступит, или за границу, в ту же Голландию уплывет. Или помрет в одночасье…

— Что было бы лучше всего, государь — долгая распря сил много оторвет и казну опустошит. Однако надеюсь, что самозванец душу свою вскоре на божий суд отправит — много у него недоброжелателей явных и тайных, многие нам в том помочь могут…

«Выглядят красиво, драгметаллов ювелиры не пожалели, и правильно — на государственных наградах нельзя экономить, они своим видом должны внушать уважение», — Алексей потрогал пальцами ордена, отодвигая один за другим в сторону. Пробную партию из нескольких десятков штук изготовили вручную, но очень быстро, умельцы постарались.

Сами кресты, на первый взгляд, выглядели одинаковыми и ничем не отличались между собой, если не брать в расчет размеры. Но между тем не имели ничего общего с тем орденом, что Алексей видел на рисунках в прошлой жизни, включали несколько степеней, соответственно представляли собой совершенно не ту награду, которая должна была появиться после смерти первого императора.

Большой крест, носимый на алой ленте, шел вместе с массивной серебряной звездой, но не шитой из серебряных бляшек, а цельной, сделанной из толстой пластины, а оттого и тяжелой. Лучи креста были покрыты красной эмалью, на этом все сходство заканчивалось. Маленьких двуглавых золотых «ореликов» между лучами не имелось, зато был один большего размера в центре, а медальон князя размещался у него в центре, вместо щитка.

Шейный, чуть меньше по размеру, полностью соответствовал Большому Кресту во всем остальном, но был легче. Да и звезда с лентой ему не полагалась. Зато по статуту этим двум степеням полагались особые знаки, символизирующие как бы дополнительное награждение, которые крепились к ушку на верхнем луче — мечи за боевое отличие и миниатюрную шапку Мономаха, как более высокую и значимую награду. Дальше Алексей решил не заморачиваться, однако предусмотрел, что крест и звезда первой степени могут быть украшены алмазами, а лучи представлять выточенные рубины. Однако, мысленно прикинув стоимость такой награды, он только ахнул и отложил воплощение замысла на более долгий срок.

Малый крест, уменьшенная копия шейного, уже носился на ленточке — это третья степень. Им должны были награждать исключительно офицеров за боевые заслуги, отчего между лучами шли миниатюрные мечи. Впрочем, два креста были без них — для приказных дьяков, если среди них найдутся рачительные, и не мздоимцы. Все же получение такой награды должно стать неплохим стимулом для приказных служащих.

Дальше шли знаки отличия, или донаты, как их называли — в золоте и серебре — для награждения «внетабельных чинов». Точно такие же размерам, как малый крест, они не были покрыты красной эмалью. Вот только по значимости они были не менее весомы — и как награда, и за привилегии, с оной получаемы. За каждый донат следовало не только повышение в чине с почетом, но уже низшая степень переводила награжденного в разряд «детей боярских». Высшая в золоте вела к производству в подпоручики, минуя чин прапорщика, и переводила такого кавалера уже в «жильцы», пусть и с несоответствием в чине. Кавалерский крест, кроме получения следующего чина, делал любого офицера потомственным дворянином, запись о том вносилась в столбовые книги. И соответственно этому выделялось поместье, вот только крестьян не приписывалось в «крепость»…

— Какие красивые кресты, — на плечи Алексея легли тонкие руки юной царицы, пришла к нему в кабинет, соскучилась — молодожены почти не расставались, у них был «медовый месяц».

— Это не просто кресты, Катя — сие есть социальная лестница, по которой наверх могут забраться очень многие из тех, кого считают выходцами из «подлого» состояния. Они станут самыми значимыми персонами — все те, кто готов сражаться за веру, царя и отечество, и положить за это свой живот. Столбовыми дворянами можно считаться только за военную службу и ратную доблесть, проявленную при ней. И кавалер оной награды пойдет впереди князя, если тот не удостоен такого же креста. Понимаешь?!

— Но дворян же много станет — как быть на всех с поместьями? Ведь не хватит! У тех же ляхов шляхты множество, чуть ли не каждый десятый, как мне отец говорил!

— Вся разница в том, что «указ о единонаследии» я отменять не буду. Дворянство обязано служить государству, за это и даются привилегии. Не желаешь служить мечом — тогда пером в Приказе пиши! Или мошной тряхни хорошенько — причем не раз и не два, если кто из заводчиков дворянство получит. А если совсем никчемный — пошел вон, не позорь сословие — работай в поте лица своего и плати подушную подать!

Из «столбцов» таких выписывать безжалостно — трутни не нужны. А не по нраву Россия — убирайся — никого силой держать не нужно, только достояние свое здесь оставит!

— Родовитые в обиде будут…

— Ущемления им никакого нет. Пусть воюют, кто им мешает, и доказывают державе свою полезность. И тем сохранят свое положение. Видишь ли, Катенька, опора должна быть не только в одном дворянстве. Все сословия должны стать ею — а достойным из них давать продвижение вверх. Грамотен и трудишься на пользу — станешь «почетным подданным», привилегии получишь. Да те же крестьяне сами детей в школы отводить будут и их успехи в обучении контролировать. Пройдет два поколения — вся страна грамотной станет. Разве это плохо?

— Кто тогда подушную подать платить станет в прежнем объеме? Ведь с грамотного она меньше браться будет…

— За счет увеличения населения, Катя. Нужно медицину развивать всемерно, сейчас жены при родах гибнуть, а о «кесаревом сечении» понятия не имеют — а ведь это шанс большой для спасения, как матери, так и ребенка. С грязью бороться надо, гигиену строго соблюдать. Детскую смертность, если вдвое сократить, то через тридцать лет население удвоится. А то сейчас рожают по семь-десять детей, а выживает двое, в лучшем случае трое. В дворянских семьях положение чуть лучше, но именно чуточку. Так что главная задача не токмо на Приказе ратных дел, на Аптекарском и Школьном будет не менее важная работа.

— А что такое «кесарево сечение», название ромейское? Гигиена ведь на греческом как «целебное» или «приносящее здоровье» звучит, царственный супруг мой?

— «Гигиена» есть строгие правила, которые если соблюдать, то болеть меньше будешь и здоровье свое сохранишь до старости. Это и правильное питание, и гимнастика как в палестрах греческих была, да гимназиях — о ней ныне забыли. А «кесарево сечение» еще в Риме делали — живот разрезали внизу, если родить не получалось, ребенка вынимали и зашивали нитями шелковыми, как помнится. И тем жизнь всем спасали…

— Расскажи об этом, поведай, — жена так крепко прижалась к нему, и он понял, что теперь изливать из себя знания ему предстоит каждый вечер. Но взглянув на ее встревоженное и крайне заинтересованное лицо, мысленно вздохнул с облегчением — теперь он знал на кого можно переложить часть хлопот, хотя бы в медицине…

«Все же нашлось общее у официальной церкви и раскольников — не думал, что с такой лютой яростью „папеньку“ они в унисон проклинать станут. Видимо, права поговорка, что ничто так не сближает недругов как один общий и страшный враг.

Тверская резня Петру боком выйдет, и очень скоро — не сработали привычные методы!

Хотел запугать моих сторонников, но получил совсем иной эффект — ответную лютую ненависть. Теперь, чтобы он не предпринял, численность недовольных его правлением будет возрастать с каждым часом. Прав Шереметев — нужно всячески тянуть время, ибо каждый час играет нам на руку. В частях царской армии началось дезертирство — тут и агитация церкви играет, и мои манифесты об установлении сниженных сроков военной службы, и возможность приобретения статуса „почетных подданных“.

Плохо, что лед на реках еще крепок — Меншиков на Волок Ламский пошел с авангардом, хотя для меня привычное имя города Волоколамск, как раз по книге Бека о войне. Борис Петрович опытен, и вряд ли „светлейший“ его проведет — но все равно на душе неспокойно.

Ладно — об этом лучше не думать, все равно из меня полководец как из дерьма пуля. Бояре к тому же стеной встали, привели тысячу доводов, почему царю-батюшке нельзя сабелькой махать на все стороны. Вот и сижу в кадушке, как свинья в теплой луже».

Алексей повернулся на бок в горячей лохани с низким бортом, отдаленно напоминавшую ванну, только из серебра. И тут же мысленно прикинул стоимость сего изобретения еще времен царя Алексея Михайловича — шестьсот рублей пуд серебра весом, а тут все четыре весом, да еще с чеканкой. Как то на царском комфорте не экономили — купался в прямом смысле в серебре, а кушал с золотых тарелок.

Надо было бы все это добро в монеты перечеканить, но нельзя — престиж державный блюсти надобно, дело серьезное. Тем более что церковь передала драгоценным металлов на внушительную сумму, да и купцы в разных городах мошной хорошо встряхнули — выходило без малого миллион рублей — головокружительная сумма.

— Вода остывает, подлей горячей.

Алексей подтянул к себе ноги, согнув колени, а прислужник в царской мыльне, в статусе «детей боярских» стал подливать ковшом кипяток из парящей кадушки. И переборщил — пригревать стало существенно.

— Холодной водицы добавь. Ковшика два, больше не нужно.

Юноша тут же открыл кран и наполнил ковшик — в царских палатах был примитивный водопровод из толстых труб, установленный чуть ли два века тому назад итальянскими архитекторами, что строили Кремль еще при Иване, первом «государе всея Руси».

Стало комфортно, и Алексей задумчиво посмотрел на трубу с краном, а потом перевел взгляд на узкое окошко, с множеством кусков слюды вместо стекла, вделанных в массивный переплет. За все время пребывания в этом новом для себя мире, он уже усвоил, что всему, даже незначительной на первый взгляд детали, нужно придавать значение.

— Слушай, а труба, по которой вода идет, что сюда, что на поварню, не из свинца ли сделана, как и окна?!

— Из свинца, государь. Как прохудиться изволит, то воду из нее спускают, плавят свинец и заливают дырку.

«Вот где собака зарыта, когда все писали о хворобе московских царей. А ведь так оно и есть — видимо. Иван Грозный с ума сходил не только от сифилиса, который ртутью лечили, но и свинца — металл этот крайне ядовитый. Его сын Федор юродивый был — болел часто и умер рано. Царь Михаил до полтинника не дожил, как и его сын, царь Алексей. Цари Иван и Федор тоже сильно болели, как их отец, ноги пухли, лекари подозревали, что у всех скорбут, то есть цинга.

Чушь собачья — какая цинга?!

Квашенную капусту все ели бочонками, а это витамин С. Да и фруктов с овощами в достатке — это я сам на столе вижу. Похоже на отравление свинцом, медленное и неотвратимое убиение, год за годом, одного царя за другим. Симптомы похожи, да и с головой непорядок у многих. И еще масса царевичей умирала в детском возрасте — Ромодановский много рассказывал про историю царского рода.

Почему же „папенька“ такой живчик, если не считать припадков эпилепсии, или падучей, как ее здесь именуют?!

Блин горелый — так его с матерью, вдовой царицей Натальей Кирилловной в Преображенское отправили еще маленьким, вырос на чистом воздухе, на колодезной водице без всяких свинцовых труб. Так-так, а ведь припоминаю, что в Риме в период империи вино со свинцом пили, да трубы тоже свинцовыми были — потому их императоры с ума потихоньку сходили — то коня в сенаторы произведут, то город подожгут и картину пишут под названием — „Пожар Трои“. Да и патриции тоже дурковали изрядно — а раз так, то определенное сходство имеется, и нужно незамедлительно принимать меры. Как говорится — во избежание и для профилактики!»

— Скажешь кому надо — свинцовые трубы летом убрать — заменить на глиняные или чугунные. Оконные переплеты сменить на деревянные. Свинца быть не должно! Нигде, пустить его на пули. Понятно?

— Передам боярину нынче, государь!

— Вот и хорошо, и я постараюсь не забыть — но все равно скажешь позже, как мое повеление исполняется.

— Все сделаю, великий государь, — прислужник поклонился, и видя, что царь встает из лохани, приготовил простыню. Тщательно вытер тело, и принялся ловко надевать на Алексея одежду.

«Надо в Коломенское перебираться от греха подальше. Дворец там еще в сохранности, резиденцией станет…

Нет, не пойдет — нагрянут внезапно драгуны Меншикова, и начнут кровавую потеху. Лучше в Кремле сидеть буду — тут охраны за глаза хватит. И с пушками, что на стенах!»

Москва готовилась к обороне — тысячи людей были заняты спешным восстановлением порушенных или заброшенных укреплений, что возводились десять лет тому назад, когда ожидали прибытия под ее стены шведских войск. Но король Карл пошел на украинские земли — ведь гетман Мазепа обещал ему сикурс, то есть помощь…

«А ведь если „папеньку“ заманить к городу, а войска поставить поблизости, да в том же Тарутино, как в 1812 году, чтобы ударить осаждающих в спину. Хм, а ведь есть шансы — реки скоро вскроются, и армия Петра может быть обложена, как медведь в берлоге охотниками с рогатинами в руках — помощи получить не сможет.

Хорошо, надо отписать про такую идею Борису Петровичу — он умный, что-нибудь и придумает!»

Пушки дружно рявкнули в очередной раз — батарею заволокло густым белым дымом. Остро пахло сгоревшим порохом и уксусом, которым обливали раскаленные орудийные стволы. Уже пятый час шла ожесточенная баталия за Волок Ламский, когда то бывший торговым городком принадлежащим богатому «Господину Великому Новгороду», однако расположенный всего в сотне верст от Москвы, и сейчас бывший западным пригородом Первопрестольной, от которого до Твери примерно такое же расстояние.

«Светлейший» поморщился — он обещал Петру громкую победу, надеясь на успех — атаковал мятежников шестью драгунскими и двумя пехотными полками с фронта, двинув в обход деташемент из Белгородского пехотного, Новгородского и Нижегородского драгунских полков. Под общим командованием генерал-поручика князя Василия Владимировича Долгорукого. Доверие царя к нему было полным — князь прежде отличился в подавлении Булавинского бунта, жестоко расправившись с мятежными донскими казаками, сторицей отплатив им за убийство брата Юрия.

— Поддайте бунтовщикам жару — а потом мы их сметем! Будут знать как царю Петру присягу нарушать!

Меншиков говорил громко, стараясь скрыть охватывавшее его смятение — бунтовщики легко отразили несколько атак, которые велись весьма вяло. И как не старались полковники, сплошь иноземцы, посылать своих солдат в бой, дабы получить обещанные царем щедрые награды в виде поместий, особого желания сражаться служивые не выказывали.

И впервые в жизни все надежды Александр Данилович возлагал на артиллерию, стараясь расстроить линии неприятельских фузилеров, разрушить наскоро возведенные редуты.

— Старая скотина — будет тебе воздаяние!

«Светлейший» сильно недолюбливал фельдмаршала Шереметева, и на то у него имелись веские причины, личная неприязнь и зависть. А теперь ненавидел всеми фибрами — старик перестал сражаться «регулярным», а перешел к «казацким» способам.

Посланные царем Петром команды фуражиров начисто истреблялись внезапными нападениями, крестьяне прятали хлеб и сено. Но открыто не выступали, устрашенные жестоким подавление бунта в Твери. Однако почтения к монарху не испытывали, именуя его самозванцем и «подменышем». И что самое худое, то эти разговоры вели с солдатами — дезертирство в полках росло с каждым часом, ибо служивые стали бежать уже не одиночками, а целыми десятками.

Профосы трудились почти без отдыха. Беглецов иной раз ловили, хотя это стоило немалых трудов и потерь — бежали ведь с ружьями и патронными сумками, отстреливались и отчаянно отбивались, прекрасно зная какой приговор их ожидает по «воинскому артикулу». Потому сыск велся спустя рукава — никто из унтер-офицеров и солдат не желали получать пулю, а потому старались не проявлять рвения в погоне.

Да и мужики их укрывали, а то брались за топоры и рогатины, нападали на солдат, чиня смертоубийства. Хорошо, что везде еще лежал снег, пусть тронутый оттепелью — но как сойдет, и земля просохнет, а леса зазеленеют, то эта напасть стократно увеличится.

Меншиков отдал приказ всех пойманных дезертиров, а также тех, кто им потворствовал — предавать суду и казни — вешали в обозе, на задранных оглоблях, под барабанный бой. С мужиками обходились куда суровее — пойманным «агитаторам» урезали языки и ломали кости на колесе. А доброхотов царевича без всякой жалости развешивали на деревьях, благо их хватало с избытком вдоль зимников.

Казнили на устрашение другим мужикам, а их имущество, пусть даже жалкий скарб, подлежало конфискации в казну. И все без всякого суда, порой по одному лишь подозрению того или иного офицера, которому могла показаться «измена». Также сурово поступали с помещиками, которых заподозрили в симпатиях к царевичу.

Однако устрашение помогало мало, как царские обещания всевозможных наград. Увещевания, что служивые Петру Алексеевичу присягу «по чести» дали, действовали слабо. Про анафему патриарха и Поместного Собора знали все, и друзья, и враги. И задавались неизбежным вопросом — а как служить по присяге, если она церковью «сложена»?!

С отказывающимися присягать повторно священниками расправлялись — однако такие показательные казни не только мало помогали, больше несли страшный вред, потому что клириков ставили перед дилеммой — служба царю земному должна быть важнее служения Царю Небесному…

— Измена, господин фельдмаршал!

Меншиков с тревогой посмотрел на капитана Нащокина в изодранном драгунском мундире, который был пробит пулями и изрядно порублен — взгляд был наметанным, такое сразу видится.

— Мой Нижегородский полк изменил царю Петру, предатели окаянные! Я лишь свою роту, единственную, удержал в повиновении, зарубив двух подстрекателей, — офицер показал свою окровавленную шпагу, выругался, и, судорожно вздохнув, продолжил говорить:

— Сенатор князь Михайло Долгорукий к мятежу призывал, я его приказал схватить. Связали крепко хулителя и на коня взвалили. Но князь Алексашка Волконский успел раньше, и к бунту Новгородских драгун зловредно подбил, с которыми служил раньше в полку. Закричали — «бей немцев», и как псы бешенные со всех сторон набросились…

Меншиков застыл, ошеломленный известием — он осознал, почему деташемент так и не ударил во фланг мятежному воинству фельдмаршала Шереметева. Драгун продолжил говорить, его глаза блестели, руки тряслись как в лихорадке, а голос чуть заикался:

— Белгородский полк тоже присоединился к бунту — всех иноземных офицеров там перебили без всякой жалости, но «кукуйских немцев» не тронули — те присяге изменили, на сторону царевича Алексея перешли охотно. К фельдмаршалу Шереметеву пошли маршем спешным, охальники и предатели, а я со своей ротой сюда направился — кони отдохнувшие были, потому и убегли от погони.

Меншиков только кулаки сжимал в бессильной злобе, и тихо ругался сквозь зубы. Окинул взглядом поле боя, и чуть не застонал — мятежные полки стояли как вкопанные, обстрел ядрами на них совершенно не действовал. Казалось, что они его просто не замечают. А это было плохо — порох заканчивался, его оставалось немного, еще на такую же баталию. Даже если удастся опрокинуть «алексеевские» полки, и все же дойти до Москвы, то осада столицы надолго затянется — без осадного припаса бросаться на стены чревато огромными потерями.

В исходе сражения явственно наступал перелом — наступавшие прежде спешенные драгуны медленно отходили, фузилеры вообще не шли вперед, даже когда солдат тростями подгоняли офицеры, нещадно лупцуя по спинам, и подгоняя жуткой смесью из иноземных и русских слов. Последние были исключительно руганью, которая считалась единственно доступной пониманию для невежественного мужичья.

— Нужно отходить, — Меншиков покрутил головою, нахмурился — Александр Данилович очень не хотел отдавать такой приказ, но иного просто не оставалось. И он громко произнес, обращаясь к барабанщикам, что стояли поблизости с ним:

— Мы отходим! Бейте ретираду!

— Государь, я полностью в воле твоей! Прости меня за службу отцу твоему — иного мне не оставалось! Потому и выманил тебя из замка, где цесарь поселил, ибо приказ царя Петра выполнял.

Алексей внимательно посмотрел на старика, которого возненавидел в октябре, на постоялом дворе в Ливонии. И вот теперь он в полной его власти, можно приказать разрезать на кусочки, и этот приказ выполнят без малейших колебаний. Но сейчас, смотря на плешивую голову Толстого, что стоял перед ним на коленях, в груди не было ни капли ненависти, да и те несколько дней уже основательно стерлись в памяти.

— Ты присаживайся, Петр Андреевич, чего на колени бухнулся. Служил ты верно, а потому за что тебя наказывать? Да и казнить я тебя не смогу, даже если бы захотел — если виновен в чем, то судить тебя могут токмо в Боярской Думе, перед которой ты ответ дашь в деяниях своих, коли я вину в твоих действиях замечу. А я ее пока не вижу…

Алексей усмехнулся, глядя как со старческого лица стала потихоньку сходить бледность, стоило бывшему главе Тайной Канцелярии услышать последние слова. Но уже за прошедший месяц он усвоил одно из правил правителя — необходимо держать в строгости своих советников и «министров», чтобы каждый из них думал, что государю что-то известно о их прегрешениях. И даже такой контроль во благо пойдет.

Потому стоило немедленно добавить «холода» и опустить сановника на «землю», чтобы не возомнил о себе многого:

— Али сам пока не знаю о таковой вине, но тогда кто-то обязательно мне доложит! А как иначе — доверяй, но проверяй! Но в любом случае судить тебя Дума будет, а не я — так что не бойся, живота у тебя отнимать не буду. Но токмо сейчас — бояре могут иметь иное мнение!

«Хороший способ „горячо-холодно“ — вот и Толстой на него попался, а ведь зело хитер. И сейчас примется мне доказывать, что камень за пазухой не хранил, наоборот, всецело помогал. Вот смеха будет!»

— Великий государь! Я преданно служил царю Алексею Михайловичу, деду твоему, и сыновьям его — царям Федору Алексеевичу и Ивану Алексеевичу. Верой и правдой послужил Софье Алексеевне, а как ее заточили в монастырь, опасался за голову свою. Потому любую службу царя Петра Алексеевича выполнял в точности, и со рвением изрядным, ибо только так видел, что вину мою он завсегда помнит. И наказанию предаст жестокому, если в чем оплошность допущу.

— Ты ведь меня на смерть вез в Петербург?! Только не ври!

— Твой отец неизбежно бы казнил тебя, государь. Да, он написал тебе о прощении, но отрекся бы от него. Предал бы суду сенатскому — и там бы тебе смертный приговор вынесли — Меншиков, Шафиров, Головкин и прочие, кого царь выдвинул, тебя ненавидят, и боятся. Ибо приди ты к власти — ведь их вряд ли жалеть будешь?

— Еще чего, — фыркнул Алексей. — Да они казнокрады главные, особенно «светлейший»!

— Вот видишь, государь, как оно бывает! И они о том хорошо знают, а потому на суде всех прочих сенаторов бы склонили вынести смертный тебе приговор. При том бы упирали на «измену», а потому представители родовитых фамилий, пусть тайно тебе сочувствуя, все равно бы за казнь высказались. Ибо не было бы у них иного выхода. Но местоблюститель Стефан бы воздержался, да голос не подал — церкви нельзя сыноубийство одобрить. И еще фельдмаршал Шереметев. Борис Петрович тебя любит, да и сам первенца потерял, приказ царя выполняя. Возможно, и Яков с Михайло, князья Долгорукие — первый честностью славится, а второго не без оснований твоим конфидентом считают.

Алексей улыбнулся, но внутри похолодел — ему довелось прочитать статью про судьбу царевича — советский историк яростно обличал его «измену», но отметил и тех, кто воздержался от вынесения смертного приговора — местоблюститель, Шереметев и Долгорукий.

Непонятно только, какой из них?!

— Я ведь все понимал, государь — такие бы показания на тебя подали, что любой судья за смерть встал бы. Но в ту ночь, когда ты от падучей выздоровел, переменил свое мнение. Скажу честно, до того часа, когда ты побил меня собственной рукой, считал тебя никчемным правителем, а потому и выступал супротив.

— И чем я был плох? Говори — казнить за правду не буду!

— Скажи как на духу, государь! Сколько раз за эти дни с того часу, ты про свою Ефросинью вспомнил?

— Какую, блин, Ефросинью?!

Алексей выругался, однако память ему тут же подсказала, что так зовут любовницу царевича, на которой тот хотел женится, и скрывался вместе с ней у цесаря Карла.

— Вот тебе и ответ, ты его сам дал, государь! Тогда я увидел настоящего правителя, коему служить надлежит — ты об этой девке, что Меншиковым тебе подсунута, напрочь забыл. И тогда я решил посмотреть — способен ли ты сделать вызов отцу и бежать. А потому и убрал Румянцева, а отправил с вами трех самых нерасторопных гвардейцев — вы их убили и сбежали. А еще двое драгун были с вами заодно — они и отправились в Польшу, а Фрол Андреев, что статью на тебя походит, под видом царевича!

Толстой разгорячился, глаза его загорелись — он бесшабашно и не думая, стал выкладывать такое, о чем Алексей и не подозревал. Даже представить не мог, какие «расклады» в его деле были.

— Я ведь так и подумал, что ты сбежал — но жид, что бумаги в Динабурге выписал, зацепку оставил — с подорожными. Вот тут я и задумался, и особенно когда тела гвардейцев нашли, с животами взрезанными. Твоя ведь была задумка, государь?

— Да, это так, — Алексей пожал плечами, не видя смысла скрывать это обстоятельство.

— То был знак мне, и я его правильно понял. Не в Режице тебя опоили, а много раньше, сломив в тебе волю, и навязав девку, с которой ты, прости уж, теленком стал. Но кровь проснулась, и ты все понял. Вот и показал мне, что я живота лишусь, если тебе служить не стану. Вот тут я и задумался, а когда царь меня на Тайную Канцелярию поставил, и велел твой розыск начать, я все наоборот сделал, к обману прибегая. Хотя за такое с меня могли голову немедленно снять!

— Тогда хвались, что ты сделал мне во благо?

Алексей с нескрываемым подозрением и скепсисом посмотрел на Толстого, но тот словно не заметил взгляда, и принялся загибать пальцы, перечисляя такие факты, что волосы за малым чуть дыбом встали от удивления — о таком даже не подозревал.

— Взял девку рябую с постоялого двора. Она наотрез отказалась признавать, что помогла тебе сбежать — а ведь кроме нее никто не мог тебе сговор с драгунами свести к побегу. Но не стал ее на дыбу вздергивать, наоборот, сделал так, что царь приказал обратно ее отправить.

— Что с ней?

Алексей вспомнил о своей нечаянной помощнице. И ощутил укол стыда — о ней он совершенно забыл.

— Получила десять рублей и отрез материи. И домик в лесу подготовила, будто кто-то там скрываться будет, и мальчонка в одно время бегает к берегу — вот я и подумал с чего бы это?

Дальше интересней пошло — двое в Польше куролесят, едут открыто — на всех постоялых дворах знают, что проехал русский кронпринц. И я тоже сделал вид, что в это поверил — и погоню специально науськивал, и царю о том докладывал. Но сам в сие не верил — заговор разматывал, и перед Рождеством знал, что ты в Москве и в сговоре с князем Ромодановским состоишь. Почему старый князь-кесарь розыск твой не вел?

И молодой тоже не стал вести, постоянно в Петербург отписывая, что ты в иноземных странах скрываешься и конфидентов у тебя на Москве нет. А это зело подозрительно — будто что скрывал Иван Федорович. Переиграл он немного — нужно было отписывать, что ищет твоих сторонников, а он этого не сделал. Значит, наказ отцовский получил тебя поддержать — ибо всем ведомо, что в последние годы князь-кесарь неодобрение реформациями выказывал. И потворствовал царице Евдокии — вот у нее я и решил тебя поймать, чтоб уверится, что ты в Москве заговор готовишь!

— Так это ты Скорнякова-Писарева направил?!

— Не гневайся, нет моей вины. И хоть я царя Петра делами занял, облыжно обвинив хищение драгоценностей твоей покойной супруги Меншикова и царицу, но тот твою мать ненавидит. И сам заподозрил что-то неладное. Но я успел князя-кесаря упредить, отправил ему послание, дабы он способствовал розыску. А заодно постарался, чтобы царь поставил меня опекать твоих детей, государь — царевну Наталью и царевича Петра. Как раз нарочный из Суздаля весточку привез — ты с царицей встречу имел, а казначея тебе две сумки денег отвалила — а ведь такой суммы для побега мало, такие деньги нужны для организации бунта.

«Ни хрена себе ушлый какой! А я ни сном ни духом, да и тесть мой лопухнулся — выходит этот шельмец всемогущего князя-кесаря в „темную“ использовал. Такие проныры мне самому нужны, во всем на тестя полагаться нельзя — а этот без вазелина в любую дырку влезет!»

— И как Петр на Москву поехал, весточки сразу князю-кесарю отправил, что расправа наступит. Он сразу понял, что пора начинать. А я из Петербурга вовремя уехал — забрав детей твоих. И дорогу на Москву через Тихвин заранее проложил, и людишки мои подставы заготовили. И главного твоего конфидента Кикина предупредил — бежать ему нужно было немедленно, ведь он тебя к побегу к кесарю надоумил! А я царю о том доклад не сделал, как и о том, что епископ Досифей твою матушку опекает!

Алексей потрясенно смотрел на Толстого, стараясь сохранить на лице невозмутимость. Петр Андреевич улыбнулся, и достал из-под кафтана свернутые листы:

— Ефросинья мне бумаг понаписала — всех выдала, кто с тобой разговоры вел, и тебя в них на казнь определила. Сии бумаги я у себя бережно хранил, и Меншикову их не передал, хотя такой уговор между нами был. Вот бумаги эти, государь, писаны еще в замке Сан-Эльмо, она тебя еще там сделала обреченным на смерть!

— Что скажешь теперь, Михайло?! Ты вор, изменник и участь твоя будет ужасна! Ты в полной воле моей, иуда! Милости проси, покайся в грехах своих! А еще вспомни, как присягу мне давал по собственной воле, без принуждения, и крест на том целовал!

Петр Алексеевич испытывал приступ жуткой ярости, и впервые она могла вылиться из него мутной волной. Да, он был самодержцем, но не полностью самовластным. Править приходилось не только по собственной воле — всегда приходилось учитывать мнение родовитой знати.

И еще Петр Алексеевич с самого детства запомнил страшный стрелецкий бунт, и дядьку Артамона Матвеева, что рассказывал очень интересные истории. И вот его схватили мятежники и бросили с высокого крыльца, прямо на подставленные внизу бердыши и копья. А вот боярские рожи смотрели на эту смерть с нескрываемой радостью, спрятав улыбки в окладистые бороды. Все эти родовитые князья, Рюриковичи, что ныне парики на головы надели. Но все эти годы смеялись над «худородными» Романовыми, и нож в рукаве прятали, чтобы в удобный момент ему в спину воткнуть. И ведь смогли, тати и воры, мятеж учинив, и Алешку в него втянув.

Сына на отца натравили!

Долгорукий застонал, дернулся на дыбе — плечи у него вздулись, руки ведь были вывернуты. Вот только страха на лице еще не было, глаза вспыхнули лютой злобой, губы искривились.

— Ты не поп, «кукуйский чертышка», чтобы перед тобой каяться! Жалею об одном — раньше нужно было тебя задавить, окаянного, сколько бед ты еще русской земле принесешь!

Петр на ответ нисколько не оскорбился, наоборот, искренне обрадовался — он любил ломать болью именно таких, упрямых и своевольных. И пройдет совсем немного времени, как этот надменный боярин, плохо умеющий читать и писать, сам будет просить его о милости, заливаясь слезами. Только одно вызывало опасение — князь недавно «разменял» шестой десяток, и был слаб сердцем, как Лука Долгорукий, его троюродный братец, которого он восемь лет тому назад заставил на пиру выпить три литра водки, отчего тот и скончался в пьяном беспамятстве.

— Как ты заговорил, плюясь словами, трутень родовитый! Тебя ни к военному делу не поставишь, ибо зело ты глуп, ни по статской линии, ибо ленью обуян. Да и вор к тому же ты, «сенатор» — на подрядах зело нажился, и тащил все…

— Крал все твой Меншиков, сын конюха, на меня его вины не перекладывай. За грехи свои я на Божьем суде отвечу — кровь людскую, в отличие от тебя я не лил потоками, и счастье в муках человечьих не искал сладострастно. А насчет тупости… Не тебе меня судить, выблядок! Ты ведь не от царя Алексея Михайловича сын — тебя дядька твой Ванька Нарышкин сотворил — такой же чернявый, весь в него, кот вылитый!

От страшного оскорбления Петр онемел — двое стрельцов ему на пытке бросили в лицо такое же оскорбление. Он вспомнил мрачный застенок в Преображенском, висящего на дыбе стрельца и его страшные слова, которые тогда привели его в чудовищную ярость. Он его тогда запытал до смерти раскаленным железом, а пятерым стрельцам, что также в лицо ему смеялись, собственноручно головы отсек.

Тайна сия была ужасной!

Последний сын царя Алексея Михайловича был совершенно не похож на своих единокровных братьев Федора и Ивана, рожденных Милославской, те из себя круглолицые, светленькие, полные и невысокие, да и по характеру невспыльчивые — от них Петр Алексеевич разительно отличался. Зато очень походил на своего родного дядю, убитого стрельцами, о котором говорили что он и есть настоящий отец, ведь младшему брату царицы было дозволено с ней встречаться наедине.

— То-то по нему блудливая Медведиха сильно убивалась, с плачем и воем, когда его на площадь вытащили. А ведь он признался, что твоим родителем является, собственными ушами слышал. Как и о том, что сестрица его, бл…на, царя Федора отравила, дабы тебе, гаденышу, путь к престолу освободить, ибо брат Иван слабый был…

— Собственными ушами слышал?!

Петр Алексеевич взревел страшным голосом, жилы на шее вздулись от ярости, лицо побагровело. Дикая злоба нахлынуло огромной мутной волной и он схватил раскаленные щипцы. И хоть рукояти были прикрыты кожей, но ладони обожгло — но царь этого не заметил. Заорал ожидающему кату хриплым голосом, с трудом выговаривая слова:

— Голову держи, выблядку! Слышал он… Больше ничего не услышит… Ах ты, тварь!

Обжег палача, тот дернулся — кожаные рукавицы задымились. Князь заорал, глаза вылезли от боли. Запахло паленым мясом — царь откусил клещами одно ухо, бросил дымящуюся человеческую плоть под ноги жертвы, и тут же оторвал клещами второе ухо.

— Ай-яй!!!

Долгорукий завыл тонким голосом, что больше раззадорило царя — он набросился на жертву с яростью:

— Выблядок, говоришь — охолощу собственной рукой!

Раскаленным железом стал прижигать срамное место, ухватился за уд, и, надавив на рукоятки, оторвал его. Вой оборвался, князь дернулся на дыбе и затих. Но царь этого не замечал, а многоопытный палач побоялся сказать, что Долгорукий умер от невыносимой боли.

— Тварь, тварь! Я всех твоих шестерых деток лично растерзаю — всех на дыбу повешу, и баб, и мужиков! Всех вырежу — про род Долгоруких забудут навсегда! Тварь!!!

Железо уже не шипело, клещи просто вырывали куски человеческой плоти, алая кровь дымилась, щедро заливая руки взбесившегося от небывалой ярости монарха. Глаза были навыкате, по окровавленному лицу пробежала судорога, изо рта потекла пена — клещи выпали из внезапно ослабевших рук. И царь бы рухнул на каменный пол, но его вовремя подхватил палач, на помощь которому подбежали подручные.

— Наружу несем, в покои царицы!

Кат уже был свидетелем припадка «падучей», и знал что надлежит делать. Петра Алексеевича подняли на руки и устремились из застенка, где качаясь на дыбе, висело истерзанное тело мятежного князя…

— Петенька, соколик мой, — Екатерина Алексеевна вытирала бегущие по лицу слезы одной рукой, в которой держала платок. А второй придерживала голову мужа, которую прижимала к своей пышной груди. И вздыхала уже с облегчением — она неоднократно видела приступы, и потому знала, что ей надлежит делать. А вот Меншиков, которого она до сих пор любила сердцем, стоял рядом в некоторой растерянности, совершенно ему не свойственной — был задумчив, наморщил лоб.

— Что тебя заботит, княже? О чем дума тяжкая?

— Дела плохие, как государю доложить, когда очнется, не знаю.

— А что случилось?

— Ингерманландский полк восстал, гонец из Санкт-Петербурга только что прискакал. Полковник Васька Шереметев к бунту призвал, побили людей Брюсовых, что пришли его под арест брать. Увел мятежных солдат к Шлиссельбургу, так команда от его полка караул несла — лед ведь на Ладоге крепкий еще. Да и в форштадте укрепился, пороха и припасов у него достаточно. Да и Долгоруких теперь изловить надобно — чую, что порскнули они в разные стороны, мыслю, предупредили их.

— Действовать надо, Александр Данилович, смертью на нас со всех сторон дышат. Не пожалеют — умучают в злобности своей!

— Вырезать аристократов нужно, тех, кто царевича поддержал. Каленым железом выжечь без всякой жалости! Они добра не помнят, меня первого казни придадут, волки лютые!

Меншиков ощерился, губы задрожали от едва сдерживаемого гнева. И голос треснул, когда он заговорил дальше:

— Сын Васьки Шереметьева, тоже Васька, на княжне Ирине Ромодановской, дочке старика князя-кесаря женился вопреки воле Петра Алексеевича, которую тот брату фельдмаршала выразил. Потому государь неслуха в Англию отправил, а отца заставил сваи бить на строительстве Петербурга, а жену его княжну Черкасскую, в прядильном доме с арестантками работать и унижения от них терпеть.

А ведь и сам Борис Петрович, и Федор Юрьевич не раз просили помиловать, только государь опалу держал над ослушниками — и правильно, он сам решает, кого замуж выдавать. Зря, конечно — вот Шереметевы и Ромодановские озлобились, а с ними Долгорукие в свойстве.

Я ведь сам только через три месяца еле уговорил «мин херца» опалу сию снять. Теперь себя виню — надобно было их не миловать, вон как они за доброту царскую бунтом отплатили…

— Так вы за самозванца или за царя-батюшку?

Вопрос огорошил Фрола Андреева — он был не в силах понять, кому адресуется заданный ободранными драгунами вопрос. Но отвечать требовалось, причем быстро — связываться со служилыми людьми не хотелось. Опять же — драка будет добрая, небольшой перевес в силах на стороне соотечественников роли не сыграет — их полдюжины, а они вдвоем с Силантием, плюс трое охранников, данных в дорогу королем Августом. Тоже как на подбор русские, только дезертиры, принятые на коронную службу. Таких вояк во множестве слонялось по европейским странам — перспектива пожизненной службы, вкупе с плохой кормежкой и худым содержанием, приводили к массовому бегству из полков, что были двинуты маршем в шведскую Померанию и на помощь датскому королю.

— Я есть датский генерал Шульц, — Фрол подпустил в голос акцента. — И я за порядок! Нужен настоящий царь, а не самозванец!

Встреченные на русской границе драгуны порубежной службы разбойниками, понятное дело, не являлись, а иначе бы давно пустили в ход оружие. Но вид у них был крайне предосудительный, отощавший. Но дисциплинированы — ведут переговоры, перегородив тракт и наставив фузеи. Впрочем, и охранники вели себя соответственно случаю, вооружившись пистолетами для наглядности. Но ртов не открывали, молча повиновались приказу. Иначе бы такой лай пошел, сопровождаемый русским матом, то драка бы точно началась, пусть даже на кулаках.

— Так за «подменыша» вы, Петрушку окаянного, или за великого государя Алексея Петровича?!

Теперь ситуация окончательно прояснилась и Фрол мотнул кудлатым париком, распахнув епанчу — драгуны несколько оторопели, даже попятились, разглядывая орденские ленты и серебряные звезды на его мундире. Переглянулись — пошел слышимый шепоток:

— Никак енерал?

— Али посол иноземный?

— Ты это, господин капрал, с почтением нужно…

Фрол неторопливо достал из дорожного мешка грамоты. С висящими на них внушительного размера королевскими печатями они выглядели внушительно. Силантий проделал ту же манипуляцию — патент прусского короля произвел также определенное впечатление.

— Посланник датского короля генерал-майор барон фон Шульц! Кавалер орденов Данеброг и Белого Орла! Следую в Москву с докладом к его царскому величеству и великому государю Алексею Петровичу! Вот мои бумаги — подорожная и патенты на чин и ордена!

— Капрал Федор Кузькин, господин генерал и кавалер! Мой плутонг несет службу на рубеже!

Служивый повертел в руках грамоты, внимательно посмотрел печати — было видно, что датского и немецкого письма совершенно не разумеет, впрочем, как и русского. Вернул бумаги с поклоном:

— Можете следовать, господин посол! Путь чист!

С осторожной почтительностью взял бумаги от Силантия, склонив голову перед прозвучавшими словами:

— Прусской королевской службы полковник, барон фон Бухгольц! Сопровождаю посланника до Москвы! А это наш конвой!

— Путь чист, господин полковник…

Капрал замялся, быстро оглянул свое невеликое воинство и с нескрываемой печалью в голосе произнес:

— Токмо вы бы в ночь не ехали, господа хорошие, людишки самозванца шалят, наших бьют. Можно у нас в караулке переночевать, или в корчме — но там давно никого не кормят, всю округу напрочь разорили. У Янкеля тараканы с голода дохнут, рыбу ловить не умеет. А вот мы нынче наловили, так что ушицу варить будем, жаль, что крупы у нас нет.

— Не велика беда, — отозвался Фрол. — Крупа найдется, как и хлеб! И еще кое-что — сумы ведь не пустые.

— Тогда милости прошу пожаловать в наше обиталище, господин посол — вдвойне рады вашему прибытию….

Фрол и Силантий лежали на охапках соломы, подстелив под себя потники — спать в корчме или в караулке они отказались, увидев скопище оголодавших клопов, что ползали на стенах — чрезвычайно оживились кровососы прибытию долгожданных гостей, которые в виду начавшейся «Смуты» совсем перестали ездить. А так спать можно — в сарае не под открытым небом, к тому же крыша над головой имеется, епанча теплая — не замерзнешь. Да и весна наступила — днем солнышко пригревает, снег почти весь сошел.

— Вовремя приехали — скоро ледоходы пойдут, не переправиться будет, — Фрол повернулся к Силантию — от самой Варшавы, после беседы с королем Августом, они говорили между собой исключительно на немецком языке, вворачивая в него датские слова, в основном ругательные, которые запомнили во время пребывания в «гостях».

— Я-я, герр генерал, — Силантий усмехнулся, и неожиданно приложил палец к губам, показывая на дверь, в щелях между досками дрожали на отдалении яркие языки пламени костра.

Прислушался.

— Спят твои немцы?

— Давно, они не семижильные! Да и ушицы умяли будь здоров, я сам осоловел после нее.

— Знатная вышла, — капрал хохотнул, но вот голос тут же сделался серьезным. — Янек, а каково служить польскому крулю?

— Легче намного, чем вашему ца… Я хотел сказать «подменышу». Талер полновесный в месяц, да кормовые идут и одевают прилично. Никто не гоняет в три погибели, бабенок доступных много. Шляхтич я, пусть и «загоновый», на милости пана жил — но мне много легче. Еще пару лет послужу и в офицеры выйду, я ведь католик, по найму в драгуны записался после Калиша, Меншиков нас таких целую роту королю передал. Так и служим потихоньку, десяток, правда, остался всего.

— Так оно и бывает с потерями. У меня в плутонге всего восемь драгунов, да я девятый, а в эскадроне чуть больше полусотни.

— А где вояки все?

— Ушли с капитаном к Москве, а нас подзабыли. Вот и не знаю что делать — охраняю больше привычное, чем по надобности. Слушай — до Москвы дорого дальняя, у нас тут смута и гиль сплошная. Твой генерал нас возьмет с собою?! Пригодимся ведь — мало ли какая дрязга в пути может быть, а купно мы отобьемся и от лихих людишек, и от «подменышей»!

— Мыслю, возьмет — у нас конвой малый! А поберечься нужно, про вас всякие слухи ходят, нехорошие.

— Смута идет, как сто лет тому назад было. Только наш царь Петр самозванцем оказался, его за морем подменили на немца. Лефорт, собака, постарался, нашел немчина похожего, вот вам и русский царь! А где это видно, чтоб цари сами людей пытали, их кровь лили и пили, в падучую болезнь падали, да на солдатских шлюхах женились?

— О да, — отозвался Янек Бущанский, которого Август представил им как провожатого, но больше походивший на доверенного человека, с тайным заданием и наказом.

— Все смеются при дворах монархов, как сказывали. Животы придворные от хохота надрывают. А прусский король Фридрих-Вильгельм изрек, что любая королева может повести себя как шлюха, но вот из никакой шлюхи, кроме русской царицы, не выйдет королевы! Сразу видно — не монарх природный, а «подменыш» на ваш трон уселся.

— Ничего, пинка под зад, и выгоним из страны. Молодой царь Алексей добрый, манифестом своим одарил — жить станет намного легче, а служить так вообще одну седьмицу лет.

— Сколько?!

— Всего семь лет служба рекрутская будет длиться. А там десяток десятин выделят и десять лет без всяких налогов и податей! И «почетным подданным» — деток только в школу определить нужно. Я полное право уйти имею, но второй срок лучше отслужу — денег вдвое больше пойдет. Хозяйством обзаводиться надо, потому рублики нужны.

— Да, добрый царь будет — такому и послужить можно…

— Михайло Голицын руку Петра держать до последнего будет — он ведь барабанщиком в «потешных» начинал, еще при Софье. Так что гвардию против нас он поведет, тяжко станет!

— Ты, Василий Владимирович, панихиду по войску не загадывай. В бою не подведут наши стрельцы!

Слово фельдмаршала упало с губ — прежнее название утвердилось легко, вот только наполнение его стало совсем иным. Так нынче царем Алексеем фузилеров в полках было велено впредь называть дальше. От иноземных слов понемногу избавлялись — словно парик скидывали, с накопившимися там блохами и вшами.

— Пехоты у нас больше, конницы поменьше, и что с того?! Служивые к нам бегут, а не от нас — значит, на нашей стороне правда. И сила растет с каждым часом, а когда из Малороссии казацкие полки подойдут, то сомнем драгун Меншикова. Пока же на Тверь смысла идти нет — грязь месить по дорогам, да и лед на реках вскрылся.

— Это так, теперь конца апреля ждать надобно, дороги подсохнут, леса зазеленеют. И в силах тяжких двинемся до самого Петербурга — там уже вконец оголодают, животы сводить будет.

Князь Долгорукий хохотнул, однако смех был невеселый. Борис Петрович его хорошо понимал — младший брат попал в руки царя, и хлебнет горя полной ложкой. Казнить вряд ли его решаться — Петр Алексеевич старался не трогать знатные рода, тем более не бросать аристократов на плаху. Хотя порой на тех же пьянках заставлял многих пить неимоверно, до бесчувствия полного, отчего многие душу богу отдавали.

Но кто его знает — после Твери словно взбесился, в любую жестокость «кукуйского чертушки» верилось!

— Измором возьмем потихоньку, да облавами. Тверь разорена с округой, хлеба неурожай был — деваться «подменышу» некуда. Токмо на Москву через нас идти, а мы не пропустим!

— «Подменыш» может и упрям, но Меншиков хитер, сообразит какую-нибудь гадость сотворить. Да уж — «подменыш», лучше не придумаешь. Может правду люди говорят, что отец его настоящий либо патриарх Иоаким, что больно ласков с его матерью был, или вообще кровосмешение получилось от Ваньки Нарышкина. Папаш двое — и с обоими ликом и повадками схож, на нравом необузданным!

— Ты говори, но не заговаривайся, княже, — Борис Петрович сверкнул глазами, но сдержался, спокойно пояснив:

— Слов твоих я не слышал, а ты мне их не говорил. Потому, что царевич Алексей природный царь и великий государь, а иначе какая кровь в нем будет, сам подумай, если родитель из выблядков?!

— Прости, это я ляпнул по глупости, не подумал, — сконфуженно отозвался Долгорукий, и негромко произнес:

— А вот настоящего царя Петра будем считать, что подменили. Я так сам подумал, когда он из Голландии прибыл и стал стрельцов казнить люто. Так сурово даже с разинцами не обходились, кровь потоком лилась на Красной площади, сапоги замочить можно было. «Подменыш» так и есть, и пусть «подменышем» и умрет!

Произнеся последние слова, князь внимательно посмотрел на фельдмаршала. Тот встретил его взгляд совершенно спокойно, только уголок губ сложился в горестной складке.

— Смута нам не нужна, и царь должен оставаться на троне один! И он у нас есть, а другого не нужно!

— Ни потомков от него, граф! «Воренка» Маринки Мнишек удавили, как и полячку — а она знатной особой была, в отличие от Марты, беспутной девки, что царствует сейчас над нами!

— Следует избавить великого государя Алексея от этой докуки, не ему ведь приказ отдавать, когда верные слуги имеются!

Взгляды встретились, словно шпажные клинки сцепились. И одновременно отскочили друг от друга — собеседники машинально кивнули, договорившись без всяких слов, которые были уже не нужны. Да и зачем — оба прекрасно понимали, что в делах власти милости к возможным самозванцам и претендентам проявлять нельзя.

— Вот только с подушной податью молодой государь намудрил. Эдак мне всех холопов пересчитать придется и за них платить?

— У меня бездельников тоже хватает — жрут в три горла, а пользы никакой. А так на землю всех посажу, или в рекруты их отдам, вот и польза будет. Полтину пусть в казну платят, а полтину мне.

— Ну, ежели так, то пусть все платят! Тогда все по-честному!

— Или служить, или платить — все просто!

Аристократы переглянулись, подытоживая разговор. Вопрос о подушной подати был болезненный — на подворьях масса людишек отиралась, норовя выполнить любой приказ боярина али его супруги. Огромная прорва нахлебников, которую теперь придется изрядно сократить. Однако и польза выйдет немалая, если всех холопов заставить трудиться и платить подушную подать — копеечка немалая и в казну боярскую пойдет…

— Прости, княже Василий Владимирович! Дурная весть у меня — драгуны от Меншикова брата твоего привезли. Четвертовали его по приказу Петра — руки, ноги и голову отсекли. Казнили уже мертвого — на теле ожогов уйма, раскаленными клещами уши и уд вырвали, многое выжгли.

Князь Григорий Семенович Волконский сглотнул, глядя на помертвевшее лицо Долгорукова и на потрясенного известием фельдмаршала, который скривился и негромко произнес:

— А вот он как с нами?! Запомним…

— Сказали, что сам царь его пытал и замучил до смерти, и в припадке свалился на пол, как у него частенько и случалось.

— И это запомним, — глухо произнес Долгорукий, и, уставившись невидящими глазами в стену, чуть слышно пробормотал:

— Бешеных собак убивать надобно… Со всех их приплодом…

— Ничего страшного не произошло, мин херц, погорячился ты немного — с кем не бывает?!

Меншиков дружески коснулся плеча задумчивого Петра Алексеевича, что стоял у открытого окна и хмуро взирал на орудия казни, залитые кровью, уже запекшийся. Царь не помнил, как впал в привычный для себя припадок падучей, который с ним всегда происходил, стоило впасть в беспредельную ярость. А такое случалось с ним все чаще и чаще — пусть покорное, но постоянное сопротивление своим начинаниям он чувствовал даже среди своих приближенных, особенно родовитой знати и московского дворянства.

Последние недели царь еле удерживал себя от бешенства, но оно прорывалось, и тогда текла кровь. Как недавно, когда он собственными руками рассек топором мертвое тело Долгорукова, приказал казнить солдат со священниками, что вздумали перебежать к мятежным москвичам. А затем жертв своего «правосудия» повелел оставить для всеобщего устрашения, а останки Долгорукова отправить в Волок Ламский, чтобы на него посмотрел его старший братец. Полюбовался на того, с кем он измену свою замыслил, и сам ощутил, что его ждет в будущем.

— И вообще, государь, если хорошо подумать, то казни эти к нашей пользе послужат. Васька Долгорукий взбешен, мстить хочет — почему бы нам на его желание не ответить.

— Ты у меня не ходи вокруг и около, как котяра вокруг сала, — буркнул Петр Алексеевич, хорошо зная привычки своего наперсника с юных лет, — говори прямо, что удумал.

— Москву брать надо, государь. Но пока армию царевича не разбили — обкладывать Первопрестольную нельзя — в спину ударит Шереметев, у него под рукой пятнадцать тысяч.

— Столько как у нас, — недовольно произнес царь, — и уже даже больше. У нас людишки бегут, у них прибывают каждодневно. Мятежные драгуны снуют разъездами, фуражиров смертно бьют, мужики волками смотрят, хотя вешаем их без жалости! Хлеба и сена не хватает, овса, почитай, совсем нет — кони ослабли! Пороха мало!

— Михайло Голицын подходит с гвардией, обозы многие собрал — там и пороха хватает, и хлеба, что в монастырях забрали. Самый момент для нашего наступления, грех его опускать!

— Вперед рвешься, не подумавши, Данилыч?! Али у тебя задумка есть, что нам пользу принесет?

— Великую, государь, вот она, — Меншиков подошел к лавке и взял в руки сверток. Подошел к столу и расстелил по нему стрелецкий кафтан, выложив рядом удивительную шапку, больше похожую на железный шлем с заостренной верхушкой, только суконный. Ее и водрузил себе на голову Алексашка, скинув парик.

Усы у Петра Алексеевича мгновенно встопорщились — всеми фибрами души он ненавидел стрельцов. Но подошел, интерес вспыхнул мгновенно — форма как прежняя, только кафтан мехом не оторочен, а вместо витых шнуров поперек груди шли узкие полоски алого цвета.

— Хм, сукнецо из лопухинских швален, — царь пощупал ткань. — На лето кафтанец, без подбивки. Шапка чудная, но зело хорошо смотрится на тебе — ты как богатырь былинный, витязь прямо — такие двести лет тому назад носили дружинники великокняжеские. Да и бояре в Крымских походах Васьки Голицына железные шеломы носили.

Петр потрогал полоски — на каждой был кованый крючок, намертво пришитый. И цеплялся он за пришитую на правой стороне кафтанца петлю — царь живо сообразил, для чего она служит.

— Хитрая застежка, ловко удумана.

— Без пуговиц обойтись можно, зело простая форма, и много дешевле — сплошная выходит для казны экономия.

Произнеся последнее слово Меншиков печально вздохнул, его глаза покрылись характерным маслянистым блеском. Петр фыркнул, глядя на него — знал как облупленного, потому сразу пригрозил:

— Уже думаешь, сколько бы ты из казны этой самой «экономии» себе в карман наворовал. Только сия форма не для наших солдат, тут регулярством европейским не пахнет. То для сермяжных мужиков кафтанец, али стрельцов — такое непотребство мои солдаты носить не станут! Стариной от нее пахнет, затхлым духом боярства непокорного!

— Да что ты, мин херц, и даже не думал, — моментально открестился от своих мечтаний Меншиков, сбросив с головы шапку, и снова напялив на голову пышный парик.

— Тут иное совсем! Задумка одна имеется!

— И какая?

— Помнишь, как под Нарвой машкерадный бой устроили и коменданта Горна за нос провели?! Али как под Полтавой ты, мин херц, приказал Новгородский полк в серые мундиры новобранцев переодеть, и в центре батальной линии поставить? А ведь задумка сия удалась!

— Ах, вот ты о чем, — Петр совершенно иным взглядом, задумчивым и цепким посмотрел на стрелецкий кафтан, внимательно его рассматривая, но уже теперь под совершенно иным углом.

Четырнадцать лет назад под Нарвой с помощью нехитрого обманного приема удалось выманить из Нарвы отборный отряд гарнизона из восьми сотен фузилеров и драгун, что пошли на вылазку, стремясь помочь войскам генерала Шлиппенбаха деблокировать крепость. Вот только роль последних играли драгуны и гвардейский Семеновский полк, у которых в русской армии была синяя форма, только с красными обшлагами и отворотами, в отличие от шведских желтых.

За несколько дней последние заменили на «цыплячьи» цвета в полной тайне, на полковых швальнях. Так что пошедшие на вылазку свеи «подменышей» обнаружили только тогда, когда в них уткнулись, и вместо «братания» получили залп в упор. И обратно к крепости враги прорваться не смогли — путь к отступлению был отрезан.

Под Полтавой накануне генерального сражения к шведам перебежал офицер из наемников, таких в русской армии хватало. Иуда знал, что новонабранный полк из рекрутов был обряжен в серые мундиры, и о том наверняка рассказал королю Карлу. А потому Новгородский полк из бывалых ветеранов поменялся с рекрутами мундирами, и эта хитрость увенчалась полным успехом. Шведы атаковали «серый» батальон парой своих, за которыми пошли еще два. И это была не простая инфантерия, а каролинеры, лучшие из лучших, уступавшие в доблести и выучке лишь драбантам Карла.

Будь на месте «новгородцев» рекруты — их бы смяли и разгромили с хода. Но ветераны не дрогнули, хотя стали отступать под натиском. Бригадир Феленгейм повел в атаку второй батальон, что стоял в резервной линии, но был убит. И тогда сам Петр Алексеевич возглавил контратаку, с удивлением обнаружив после боя, что одна из вражеских пуль застряла в седле кобылы Лизетты, другая пробила шляпу, третья расплющилась об массивный нательный крест, пробив мундир. И с этого момента он полностью уверовал в свое высокое предназначение, однако сражение с турками на Пруте через два года вывело его из состояния эйфории…

— Ну ты и шельмец, Данилыч!

Петр крепко обнял Меншикова, расцеловав его по своему обычаю — тот привычно отвечал тем же. Только сейчас царь полностью оценил коварнейший план «светлейшего», в котором свою роль должны были играть два батальона преображенцев, переодетых в стрелецкие мундиры «нового типа». Дерзкий до безрассудства замысел, но его реализация позволяла разгромить армию Шереметьева, а потом взять Москву в тесное обложение. А там можно и приступ организовать — но лучше схватить царевича обманом.

— Так, швальни начнут форму нынче шить, во всех полках займутся. Две недели ждем — Голицын как раз и подойдет, дороги просохнут. И начинаем «машкерад». Но учти. Данилыч, шкурой ответишь!

— Не впервой, государь, но когда я тебя на поле боя подводил?!

Меншиков ответил с дерзкой ухмылкой, за которую быть бы ему битым в другое время, но сейчас Петра она успокоила. Он только коснулся пальцами красного клапана и спросил:

— У всех стрельцов такие штуки будут?

— Они их «разговорами» почему-то называют, государь. Разные цвета у полков введены — у каждого свой. Нам нужны алые и зеленые нашивки — царевич эти полки особенно пестуют, и они пойдут в подкрепление. Вроде, как и он решил своими «потешными» обзаводиться…

— Будет ему «потеха»!

— Ну, вы даете, ни в жизнь бы не поверил в такие приключения! Отправил драгун, а получил генерала с полковником!

Алексей внимательно разглядывал двоих авантюристов, что с небывалым успехом покуролесили по европейским странам. Фрол вернулся с двумя орденскими лентами, Силантий пусть без орденов, зато с титулом барона и чином, полученными одновременно от двух монархов — такому обстоятельству можно только подивиться.

— Государь, эта шпага дана не мне, а тебе шведским королем. А вот и грамота — она была вручена мне перед отплытием, но я ее не стал вскрывать, она как есть запечатана! И что там — мне неведомо!

— Занятно! Что же мне написал «брат» Карл такого, о чем вспомнил перед отплытием?!

Мотнув головой, Алексей вскрыл послание — оно было написано на двух языках, причем с двух сторон — немецком и шведском. И сам текст, и вычурная подпись под ним состояли из одинаковых букв, похоже, начертанных одной рукой.

«Надо же — собственноручно написанное Карлом письмо. И что же там такое изложено, нужно напрячься. Так, вроде договоренности соблюдать будет, и как только „брат“, то есть я, утвердится в Москве, то помощь будет оказано, как только настанет в ней нужда. Так, а это что-то непонятное, нужно немедленно выяснить».

— Никита, ты у меня на немецком хорошо болтаешь — что тут написано, никак толком не пойму.

Алексей протянул письмо Огневу, командиру собственной гвардии, что выглядел самым натуральным красноармейцем с плакатов времен гражданской войны. Вот только знаки различия, введенные им по образцам начала Великой Отечественной, крепились на воротнике в больших цветных петлицах — по одному большому ромбу — что соответствовало, как помнил, комбригу, а говоря по-нынешнему времени чину бригадира.

— В случае нужды король просит ваше величество показать эту грамоту всем шведским генералам, офицерам и солдатам, в русском плену находящимся. На той стороне листа им написан собственноручный приказ повиноваться вашему величеству во всем и во всяких делах надлежит верно, храбро и честно, как надлежит верноподданным.

«Оп-па на — и что же мне с ними делать?!

Тут их по дворянским усадьбам набито по всей округе — куда не плюнь, шведы живут. Солдаты трудятся вовсю, офицеры вроде учителями новиков военному делу обучают в усадьбах. Фельдмаршал Реншильд, та еще жестокая сука, жаль, что русское сердце отходчиво, вполне себе живет комфортно. Генерал Левенгаупт сытно харчуется, а небезызвестный Шлиппенбах так вообще на русскую службу перешел, и даже чин генерал-поручика получил. И что странно — иноземцев, кто присяге Петру держался — перебили, а этих жители не тронули, даже эксцессов толком не было.

Один вопрос — а на хрена мне наемники в армии нужны?! Или все же воспользоваться моментом — они ведь на русском языке лопотать научились довольно понятно. Назначить их по полкам военспецами, и пусть тянут лямку, да и на сторону царя Петра не перебегут. Да и мир с Карлом нужен!

Ладно, потом решу, пока трудно принять решение. Надо с боярами переговорить — слышал как-то краем уха, что шведы в Смуту на стороне русского царя сражались, но какого и когда даже не вспомню».

— Понятно, Никита, благодарю, — Алексей мимолетно отметил хмурый вид своего паладина, и завистливый взгляд, который тот бросил на орденские ленты Андреева, этого баловня Фортуны. Да оно и понятно — бывшие подчиненные, да еще в рядовых званиях, семимильными скачками по карьерной лестнице взобрались за полгода, вот и обидно до слез стало.

— Так, самозванцы, потрудились вы на славу, отчет ваш принимаю. Но дать под ваши чины полки и бригады не могу — нет у меня таковых вакансий. Но если подумать…

— Государь, не надо нам чинов этих, погубим все. Силантий ведь токмо капральством командовал, я пусть и сержант бывший, но тоже только с плутонгом приходилось в бою бывать, а ротой довелось в поле один раз справляться — людей только зазря погубим.

— Самокритичность полезна, но в верности вашей не сомневаюсь. А потому извольте служить мне и дальше в чинах, что монархи вам присвоили. И запомните — вы более не русские, погибли те драгуны, а иноземцы, что на службу ко мне перешли. Понятно?

— Да, государь!

Авантюристы склонили головы, но по их виду Алексей понял, что они оба ничего не поняли. Пришлось пояснить:

— Барон фон Бухгольц, меня охраняют рынды — их полсотни, все дворянского достоинства. Так что свой «немец», да еще с титулом, мне в их рядах нужен до крайности — а ты их всех прощупай на предмет преданности, да научи оружием орудовать. Два полных плутонга как раз и наберется — справишься, давно служишь.

— Справлюсь, ваше царское величество, — Силантий, вернее, барон Бухгольц, поклонился, принимая назначение.

— А ты, барон фон Шульц, примешь «Стремянной эскадрон» — там всего две роты сводные, по одному лучшему капральству от каждого из полков, что на мою сторону перешли, взяты. Все твои «косяки» спишут на заморский чин — там своих дураков хватает. Пусть тебя таковым считают, но ты держи ушки на макушке, и все примечай.

— Выполню, великий государь!

— Вот и ладненько! Жалую вас усадьбами с деревеньками — как дело утрясется, в Поместном Приказе все оформят, как следует. Деньги в казне получите — по двести рублей каждому! И вот еще что — подчинены вы оба напрямую командующему Лейб-Кампанией… генерал-майору Огневу. А ты, Никита, берись за них сурово, и знакомства не показывай. Вы оба не русские, а были на тайной службе царевича — вот и все ваши ответы на любопытство. И токмо передо мною ответ держите! Все, идите!

— Исполним, великий государь!

Все трое поклонились, и вышли — лицо Огнева прямо засияло, когда он получил «прибавку» в чине. Алексей хмыкнул — не дело, когда подчиненный старше по званию оказался, обидно. Особенно, когда ты был капитаном, а он только сержантом.

— Как-то непривычно в чины производить, когда ты сам лишь рядовым был. А тут фельдмаршал сама почтительность, и генералы в струнку тянутся, — Алексей усмехнулся, пройдясь по кабинету. Царское одеяние серьезно давило на плечи, он к нему как-то попривык — во дворце носил только его, разоблачаясь только на ночь.

— Эх, покурить бы…

Алексей мотнул головой, отгоняя желание — как бросил курить, чтобы дурного примера не подавать подданным, так тянуло подымить с неимоверной силой. Снова уселся за стол, пододвинул к себе бумаги — работа изгоняла все излишние мысли, требовала предельной концентрации внимания.

Взял лист отчетности по швальням — работали они медленно, две сотни комплектов обмундирования едва выходило, а ведь на них четыре мануфактуры работали. Но три полка удалось полностью обмундировать, еще пять частично, и то за счет имевшихся старых стрелецких кафтанов, что донашивали в гарнизонных полках.

Куда без них, если в Полтавской баталии стрелецкие полки Неклюдова и Нечаева в поле сражались, ведь за раз всю регулярную армию не переоденешь. А так по росписи в каждом городе, от Твери до Казани, Архангельска и Астрахани, в таких «мятежных» кафтанах служат, да и народ их донашивает, у многих дома есть. А «буденовки» приспособились шить в больших количествах — уже всем хватает, запасы изрядные имеются. Самый популярный головной убор, причем гораздо лучше треуголок с плюмажем и разнообразных шляп, хотя вид у них не столь авантажный.

— Никите кавалерственный крест пожаловать нужно, причем с мечами — заслужил честно. А этим две обойдутся — один как елка лентами увит, а другому баронства с полковничьим чином за глаза. Нет, что не говори, но везло им как утопленникам, да и Миних выручил из передряги. Интересно, тот ли самый Миних, про которого Пикуль писал, или не тот. Если искомый товарищ, то на службу брать надобно — такие профессионалы пригодятся. Самое главное — это кадры, их и надо привлекать…

— Не пушка, а дивное чудо-юдо, скрестили коня и трепетную лань. Вернее, бычка и двух поросяток добрых!

Алексей обошел вокруг небольшую пушку с длинным стволом, не поленился засунуть пальцы в ствол — выходило где-то 7–8 сантиметров — «трехдюймовка» — как мысленно он ее окрестил. Внизу ствола, но как бы по сторонам от него, ближе к колесам, располагались два коротких ствола, калибром с дециметр примерно, или в четыре дюйма, если брать по английскому счету (о метрической системе здесь сном-духом не ведали, как он точно уяснил).

— Ни разу не артиллерист я, но зачем? Заряжать тягомотно, стрелять разом рискованно, конструкция развалится! Да и зачем?! У стволов длина разная — на одну дистанцию палить из них невозможно, если только не в упор картечью. Но тогда проще картечницу соорудить из трех коротких мортирок, а не городить престранное сооружение!

Недолго думая, Алексей запустил руку в дуло «коротышки», ощупал пальцами зарядную камору — к его удивлению она оказалась конической. И ощутил своеобразное «дежавю» — вроде, как что-то слышал, или читал, но вот точно о чем, не мог припомнить. Но то, что было связано именно с пушками, был полностью уверен.

— Как хорошо за городом, и без этой навозной вони, — молодой царь с упоением вдыхал чистый воздух, ступая на молодую зеленую травку. Середина апреля выдалась удивительно теплой — снег полностью сошел, землю прогрело, даже дороги просохли. Так что в каретах, с большим количеством повозок, он со своим чрезвычайно возросшим двором и вдвое увеличившимся семейством добрался до Коломенского дворца, бывшей царской резиденции времен Алексея Михайловича.

Огромный комплекс, который в будущем времени именовался парковым. Дворец из почти трех сотен комнат, множество строений — караульни, конюшни, сокольничий двор, всякие поварни и строения хозяйственного характера. Церковь, само собой, часовни, разбитые сады, дубовые рощи — все, что нужно для жизни и отдыха на природе.

Война сделала паузу на время бездорожья и ледохода — «папенька» злодействовал в Твери, разорив окончательно округу и дождавшись подкреплений. К нему подошли полки князя Аникиты Репнина из Лифляндии, гвардию привел из Петербурга князь Михайло Голицын, и что плохо — с пороховыми припасами, которые не удалось уничтожить, хотя Шереметев отправил на диверсию драгун. И теперь можно было ожидать решительного наступления на Москву — у царя Петра не оставалось иного варианта действий. Ибо кормить армию невозможно — а хлеб можно было получить только в столице, благо здесь были магазины, да и амбары заполнены. По рекам Волге и Оке летом шла доставка зерна и припасов. Их везли на судах из Нижегородской и Казанской губерний. Да и весь хлеборобный юг присягнул молодому царю весьма охотно. А главное, что внушало надежду на победу — работали Тульские оружейные заводы, обеспечивая «новое» стрелецкое войско пушками и фузеями, шпагами, палашами и пистолями.

Армия фельдмаршала Шереметева отошла от Волока Ламского чуть восточнее, став лагерем южнее Клина и наглухо перекрывая дорогу от Твери. Борис Петрович везде выставил сильные сторожевые заставы, возведя редуты или поставив срубы, насытив укрепления пехотой из гарнизонных батальонов с артиллерией. И держал полевую армию в кулаке — девять пехотных и пять драгунских полков. Да в самой Москве, кроме трех батальонов, формировались два полка инфантерии — Измайловский и Коломенский, по «новым штатам» стрелецких полков, в два полевых и один гарнизонный батальоны. Последний предназначался для подготовки рекрутов и несения караульной службы. Кроме того, в полках имелось по две отдельных роты — гренадерская и «охотничья», названная так на русский манер. То есть егерская — последние должны были появиться в виде команд в Семилетнюю войну, как он помнил, а в войне с Наполеоном воевали батальоны и полки егерей, сведенные в бригады. Плюс всяческие обозные с денщиками, да пара этих самых трехфунтовых пушек в виде полковой артиллерии.

На эти же штаты переводились и все остальные стрелецкие полки, пополняя свои составы до полного штата за счет гарнизонных войск. Так что все части из армии Шереметьева стали полнокровными, в отличие от петровских полков, где насчитывалось едва по тысячи человек, судя по донесениям из проведенных разведок. Да и доброхотов хватало, что прибывали из мест, что остались под контролем Петра.

А вот с кавалерией была нехватка — пяти драгунских полков не хватало. Зато каждый был доведен до полного штата, правда, один из пяти эскадронов стал гарнизонным, для подготовки рекрутов. Зато прибыло первое подкрепление, давно ожидаемое. Припожаловали два конных полка — Острогожский и Сумской, из слободских черкесов, как называли казаков. Возглавлял их генерал-майор Шидловский, шляхетского рода, лет сорока. Интересной судьбы оказался — отличился в Полтавской битве, только вздумал конфликтовать с Меншиковым. А потому был арестован, лишен чина и имений, выдран кнутом для острастки. И хотя его недавно простили и вернули прежнее положение, но обиду ему хорошо запомнилась.

Каждый полк пришел в составе пяти сотен хорошо экипированных казаков, по шестьсот сабель в каждом, причем большая часть осталась на Слобожанщине для охраны рубежей. Ведь татарские орды каждый год совершали набеги из ногайских степей «Дикого поля» и Крыма.

Ожидалось скорое прибытие еще трех слободских полков — Изюмского, Харьковского и Ахтырского — почти две тысячи казаков. И это была внушительная сила по местным меркам, пусть и неспособная (как ему объяснили) сражаться на равных с петровскими драгунами, но зато незаменимая при набегах на неприятельские лагеря, аванпосты и обозы. Так что Алексей отправил казаков к Шереметеву — тот им найдет применение. Правда, перед этим, наградив Шидловского крестом за верную службу — генерал аж прослезился от радости, попросил отобрать от всех полков по четыре десятка самых казаков, что будут служить в эскадроне его Лейб-Конвое. И как ему уже доложили, первые восемь десятков отобрали с великими обидами, ибо многим черкасам захотелось служить при особе молодого царя.

А вот гетман Скоропадский со своей войсковой старшиной явно выгадывал, на чью сторону повернется в противостоянии отца с сыном Фортуна. Одно утешало — судя по сообщениям, гетман не оказывал никакой помощи и Петру. Также и Киевский губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын вел себя неоднозначно, отписав Петру, что ланд-милиция, в которую массово приписали однодворцев, ненадежна. Этих шляхтичей, по сути дворян, царь решил переводить на положение государственных крестьян, чему они, понятное дело, были очень сильно недовольны.

Азовский губернатор Петр Матвеевич Апраксин, старший брат генерал-адмирала, склонялся на сторону молодого царя более явственно. Присягать не торопился, но командуя ланд-милицией, не допустил ухода полков по приказу Петра, также отписав об их ненадежности. Более того, не остановил два полка, что пошли маршем на Москву, и должны были прибыть в самом скором времени, ибо торопились, хотя по грязи сильно не походишь. Но тут дело такое — он ведь сам оказался полковником собственного царевича Алексея Петровича полка, которым командовал в его отсутствие майор Иван Васильевич Отяев. Так оный майор, получив посланное с нарочным известие, взбунтовал свой полк из однодворцев и двинулся на Москву по собственной инициативе. Причем втянул в мятеж полковника Воронцова, что командовал переименованным стрелецким полком — тем терять было нечего, но при удаче могли получить от молодого царя многое…

— Ладно, на досуге займусь артиллерией, да вообще всей армией более серьезно. Нельзя это дело фельдмаршалу и генералам на откуп одним отдавать, — Алексей вздохнул и медленно отправился к супруге, что с большим выводком придворных дам и всяких баб, нянек и служанок, гуляла в парке. Отдыхала с детьми царевича, которым стала мачехой, от кремлевского дворца со свинцовыми водопроводами — их сейчас спешно начали менять на деревянные, из мореной лиственницы, ибо бронзы на такое дело не напасешься.

Нападения царских драгунов можно было не опасаться — везде были сильные заставы, так что полком пройти было невозможно. А роту или эскадрон раздавят как муху — Коломенское обнесено крепким частоколом, снаружи формировавшийся полк уже нес караулы, имелись пушки.

Внутри батальон Лейб-Кампании, «Стремянной» эскадрон, рынды и к ним теперь казаки добавились, пристально за всем смотрят. Алексей, вспомнив армейскую службу, наскоро написал пункты по несению гарнизонной и караульной службы, ввел пароли и отзывы — дело оказалось незнакомое, но вроде поняли, что к чему. А то несли службу даже в Кремле не то что спустя рукава, но довольно халатно, считая, что злоумышленникам на высокие стены из красного кирпича не влезть. Пришлось прибегнуть к угрозе репрессий, тогда все «гвардейцы», как говорится — «прониклись текущим моментом»…

— А мы тут играем, — супруга радостно улыбнулась, дети бросились к нему — царевне было три с половиной года, мальчику на год меньше. Странно, но он испытывал к ним теплые чувства, а потому присел и обнял детей. И посмотрел на полог шатра — там была выткана лошадь с рогом на морде.

— А это что за создание?

— Сие есть зверь единорог, батюшка, — малышка произнесла слова твердо, глаза умненькие сверкнули, ласковая — даже сердце защемило. Однако он тут же вспомнил, о чем думал, но подзабыл:

— Правильно, дочка — мы такую пушку и сделаем!

— Ваше величество! Царь Алексей короновался в Москве, его поддержала аристократия. Церковь схизматиков получила главу, патриарха — и тот предал анафеме царя Петра! И еще — там началась самая настоящая война — царь Петр захватил Тверь, и собирается штурмовать Москву.

— Отличная новость, барон! Двоецарствие там долго не продлится — на троне останется один монарх! И им должен быть Алекс!

Карл улыбнулся, что для шведского короля было нехарактерно, но сейчас его сухое и вытянутое лицо озарилось радостью.

— Я не ошибся в царевиче — он предприимчив и честен, с ним можно воевать рука в руку против наших общих врагов, он не предаст! Не зря я отдал ему свою шпагу!

Король задумчиво посмотрел в окно — лицо чрезвычайно оживилось, глаза блестели огнем.

— Мы приобрели обязанного нам надежного союзника, барон, с помощью которого отыграем обратно наш проигрыш, и добьемся победы! Надо вернуть все захваченное датчанами и пруссаками.

— Так и будет, ваше королевское величество!

— Еще есть новости?

— Да, мой король! Русские уводят войска из Финляндии — мятежники царя Алексея захватили Нотебург, что закрывает вход в Ладожское озеро. И в их Петербурге, что возводит царь-отец, уже начался голод!

— Прекрасно — я помогу Алексу, чем только смогу. Пора нашему флоту высадить небольшие десанты в Або, и далее на Борио. Это отвлечет силы царя Петра от Нотебурга, и облегчит положение осажденных там московитов — им необходимо удержать эту крепость.

— Царь Петр направил на Москву большую часть своих войск из Лифляндии и Эстляндии, их увел герцог Репнин — в его отряде больше десяти тысяч инфантерии и кавалерии. В Риге осталось всего три полка…

— Я хорошо понимаю тебя, барон фон Герц — мне тоже очень хотелось вернуть наши прежние ливонские владения. Но не всеми моментами следует воспользоваться, иначе потерять можем гораздо больше, а не приобрести. Не стоит! Свой выбор я давно сделал!

Решительным голосом твердо произнес Карл, и, рубанув воздух правой рукой, подвел черту:

— Я получу за них от царя Алекса два миллиона полновесных талеров и военную помощь. Он отдаст всех наших шведов, что попали в плен — мне нужен Реншильд и другие генералы. Мы усилим нашу армию. И вернем намного больше, чем потеряли!

Карл сжал тонкие губы, лицо приняло хищное выражение. Он прошелся по кабинету, вынул из ножен шпагу, подаренную кронпринцем, и с лязгом бросил клинок обратно.

— Мы потеряли Верден и Бремен, забранные Ганновером! Штральзунд и Штеттин, и с ними всю нашу Померанию с Рюгеном, что оттяпал бранденбургский курфюрст, который в одночасье стал прусским королем — «брату» Фридриху-Вильгельму нужно преподать наглядный урок, который он надолго запомнит…

Король осекся, лицо затвердело и приняло угрюмое выражение — Герц хорошо знал короля, что славился своим упрямством. Переубедить его тогда было совершенно невозможно, он уже принял решение. И пусть оно даже трижды неверное, но он монарх все же попытается воплотить его в жизнь со всей страстностью и пылкостью своей натуры.

— Нам нужен Шлезвиг с Голштинией — эти земли всегда были лояльны нашей короне, так что освобождение от датчан примут с восторгом. А затем ударим по Бранденбургу — высадимся в Померании, и просто займем ее. Если прусский король добровольно уступит наши земли, то я не буду занимать Берлин и требовать контрибуцию. Хотя…

Король надолго задумался — рука машинально ухватилась за эфес шпаги — стальной клинок лязгнул, выходя из ножен.

— Говорят, Георг, что подвалы Берлинского казначейства набиты звонкой монетой, а во дворце Шенхаузен все богатства выставлены напоказ?! Как ты думаешь, мой преданный друг… Там хватит серебра, чтобы заменить твои медные далеры, что вызывают ненависть у всего народа и знати, полновесными серебреными эре?!

— Вполне, мой король, — оживился Герц, прекрасно понимая, что за его денежную реформу на второй день после смерти короля, его живо осудят на казнь. Тотального ограбления Швеции ему просто не простят. — Думая пять миллионов талеров в качестве контрибуции можно будет взять!

— Отлично! Датчане за свое упрямство расплатятся со мной Шлезвигом, Голштинией и Норвегией. А пруссаки вернут мою Померанию и раскошелятся, иначе я оставлю в Бранденбурге одни развалины!

— А потом будет очередь Польши, мой король?!

— Нет, моего «брата» Августа — я его вышибу с престола. А освободившийся трон займет другой. Жаль, что Алекс женился — но я его понимаю — с помощью знати он займет московский трон. Ладно, ради интересов страны я сам женюсь на дочери будущего короля…

У Герца от такого заявления короля отвисла челюсть — он совершенно не ожидал такого решительного заявления от своего монарха. Потому спросил чуть задрожавшим голосом:

— На Марии Лещинской?

— Станислав Лещинский проиграл свой трон, и не пользуется поддержкой! Конфедерация в Калише — вздор! Есть другой претендент, с его дочерью Марией я обручен — эта партия более выгодна!

— Но Якуб Собесский добровольно отрекся от притязаний…

— Оно было вынужденным — и меня поддержит Алекс! Кто решится нам сказать хоть что-то против?!

Герц задумался — с одной стороны Август примирился с Собесским, но с другой политик не терпит сантиментов. Он только осторожно заметил, мысленно прикидывая возможные варианты:

— А что может потребовать царь Алекс за свою помощь?

— Если со мной расплатится саксонский курфюрст, как он уже делал раньше, и прусский король, то можешь смело заявить, что уплата за ливонские владения мне не нужна. А за помощь в деле рассчитаемся частью нашей Померании или половиной Мекленбурга — так мы привяжем Алекса. И даже признаю его право на Курляндию — герцог охотно присягнет, поляки вряд ли будут возражать, они понимают свое положение.

— Я поеду в Москву?

— И срочно, Георг! Корабль ждет — нельзя терять времени!

— Ваше царское величество! Король Карл приказал нам встать под ваши знамена?! Но как?!

— Я помотался по европейским странам и имел беседу со своим братом Карлом, вашим королем, господа. А это послание я получил от него на дорогу, оно адресовано как мне, так и вам! Мы обменялись шпагами — вот клинок шведского монарха, он памятный!

Алексей посмотрел на ошарашенные лица шведских генералов — и прекрасно понимал этих вчерашних пленных. Воевать с московитами, попасть в плен, который едва пережила половина солдат, значительная часть которых погибла при строительстве Санкт-Петербурга, терпеть нужду и лишения — и в одночасье получить категорический приказ короля сражаться на стороне царевича, что поднял мятеж против отца.

Ум за разум зайдет!

Однако приходилось верить собственным глазам и ушам — шпагу короля знали многие, и четыре пары глаз ее мгновенно узнали. Но требовалось объясниться, и Алексей начал свой рассказ.

— Меня преследовали — дважды погоня настигала, и приходилось сражаться. В Мекленбурге нас застали в таверне — двое против шести, шансов на успех не имелось, мы должны были погибнуть.

Алексей сделал короткую паузу, посмотрел на шведских генералов — те внимательно слушали его рассказ.

— Однако на мою сторону встал генерал-майор Бурхард фон Мюнних с двумя адъютантами, и схватка пошла не совсем так, как рассчитывали убийцы. Одного я застрелил, но пулями были сражены два офицера Мюнниха — сам он отчаянно сражался шпагой. Но помощь пришла совершенно неожиданно — в трактир ворвался барон Густав Левенштерн, с ним были офицеры короля. Они искали меня по приказу моего брата Карла, и убийцы были наказаны — мы их перебили.

— Я хорошо знаю барона, он мой кузен, — вперед сделал шаг генерал-квартирмейстер Аксель Гилленкрок, попавший в плен после Полтавского сражения. Алексей опередил его, понимая, какой вопрос ему сейчас могут задать, ведь сомнения требовалось разрешить. Он недаром все дни дотошно расспрашивал Фрола и Силантия, запоминая все нюансы их «анабазиса», особенно шведского этапа.

— Высокий и сухопарый, на лице ссадина от пули. На щеке, вот здесь, — Алексей ткнул пальцем себе под глаз, стараясь не коснуться наведенного Фролом ложного шрама.

— Мы с ним беседовали на корабле — шнява ожидала нас возле мекленбургского берега. Густав тоже говорил про вас, генерал — вы ведь родились в Або, в семье судьи, дворянство получили позже, а до того носили фамилию Крок. Ведь так, или я в чем-то ошибаюсь? Но не мог запамятовать — у меня хорошая память.

— Да, это так, ваше царское величество!

Гилленкрок отступил назад, несколько смутившись. Еще бы — сейчас ему устроили мягкую выволочку, попеняв на манеры недавнего дворянина. Другие генералы с ухмылками переглянулись — они квартирмейстера не жаловали со времен украинского похода.

— Скажу вам сразу, господа — шведскому королевству и московскому царству нет нужды воевать между собой далее. Между нами будет заключен мир, как только полностью установлю везде свою власть. Каковы будут итоги войны, что потеряют и приобретут наши страны?!

Лица шведов моментально напряглись — живя в Москве долгое время они прекрасно знали что потеряна Ливония и Финляндия, занятая русскими войсками, а также все владения на южном берегу Балтийского моря, захваченные Ганновером, датчанами и пруссаками.

— Уговор с вашим королем следующий — Ливония моя, Финляндия принадлежит Карлу, она будет возвращена! Я окажу помощь королю в возвращении всех потерянных владений — от Бремена до Штеттина. Более того — Норвегия, Шлезвиг и Голштиния являются достойной компенсацией за Ливонию или нет, господа?

— Вполне, ваше царское величество, — в полной тишине за всех отозвался генерал Левенгаупт, самый старший в чине. Шведы пребывали в растерянности — никто не ожидал столь великодушных условий от победителя. А с другой стороны они понимали, что ситуация может измениться кардинально — стоит только победить царю Петру. Тот пока преданный союзник датчанам, и вряд ли согласится поступиться их интересами. Так что все стало предельно ясно — хочешь, не хочешь, а воевать придется.

— Да, господа, совсем забыл, вот грамота короля Карла, написанная для вас всех — прочитайте ее, прошу вас!

Алексей протянул Левенгаупту бумагу с печатью, а сам отошел к Фролу, став так, чтобы шведы не видели, что тот оттирает ему лицо от грима. Он видел недоверие бывших противников — в Москве распространились слухи что царевич был ранен в лицо во время бегства, а так можно было объяснить случившуюся мистификацию. И когда он повернулся и снова подошел к генералам, те оторопело уставились на его лицо.

— Вынужденная мера, господа — с таким изуродованным лицом я был в Швеции — там полно недоброжелателей вашего короля, и меня таким все запомнили. Вы должны понять — когда по пятам идут убийцы, то приходится изменять свою внешность, одежду и документы.

— О да, ваше величество, вы совершенно правы!

Левенгаупт поклонился, за ним последовали и генералы. Алексей понял, что королевская грамота прочитана, приказ Карла будет ими выполняться в точности, о чем его тут же уведомили.

— В полном распоряжении вашего царского величества! Приказывайте — а мы исполним, как надлежит!

— Генерал Левенгаупт — назначаю вас командующим!

— Простите, государь, фельдмаршал Реншильд старший в чине!

— Его нужно казнить за то жуткое убийство плененных при Фрауштадте русских солдат, которых он приказал заколоть или расстрелять. Полтысячи солдат и офицеров, которых зарезали как овец!

Лица шведов окаменели — война жестокая вещь, но выходку Реншильда порицали многие — все же не стоило так поступать. Петр пожалел фельдмаршала, но у царя Алексея иное мнение.

— Карл просил за него, а потому я не повешу его как преступника. Но для меня он человек без чести — вышлю с позором, и все дела. Вы служите, пока мир не будет заключен — тогда мы обменяемся пленными. Вернетесь на родину в привычном обмундировании, его приказано пошить. С мушкетами и фузеями, а также пушками — я верну королю уже готовые и сколоченные войска, вы меня понимаете, господа?! Вам ведь предстоит по возвращении сразу же сражаться с датчанами и пруссаками!

— Да, государь!

— Граф, — Алексей обратился к Левенгаупту, — подберите из своих офицеров три десятка наиболее хорошо знающих русский язык — их нужно распределить по стрелецким и драгунским полкам, дабы они советовали моим полковникам как правильно поступать.

— Хорошо, ваше царское величество!

— В Москве собрано где-то около трех тысяч шведов, и ваши соотечественники продолжают прибывать. Все получат серое обмундирование, не нужно выделяться. Я повелел всех шведов отправлять в Москву, где-бы они только не находились. Но пока можете сколотить костяки пехотных и драгунских полков — первые в два батальона по две роты каждый, а вторые в два-три эскадрона. В роте два плутонга, а там развертывайте до полного штата по мере прибытия пополнений.

— Будет шесть полков инфантерии, государь, по три сотни в каждом. И столько же конницы, но по двести драгун. Кого поставить на полки?

— Вы лучше меня знаете своих офицеров и генералов, граф. На ваше усмотрение. Все необходимое доставляют в Преображенское и Коломенское, начинайте формирование немедленно. Господа, надеюсь на вас — ваша служба пойдет на пользу и королю Карлу!

— Фельдмаршал Реншильд никак не должен добраться до своего короля, — Алексей мотнул головой, ощерился. Да, в политике часто приходится идти поперек своих желаний, но спускать шведу массовое убийство русских солдат молодой царь не желал категорически.

— Я обещал, вернее Фрол, но все равно я, что фельдмаршала незамедлительно отправлю через свои земли, и он минует их спокойно и в полной безопасности. Но ведь на польских землях творится сплошное безобразие — и я за панство, что погрязло в смуте, не отвечаю. Так ведь, господин прусский полковник — ведь Реншильд и ваш враг?!

— Государь, не извольте беспокоиться — фельдмаршал навсегда останется в Польше, я о том позабочусь. Я был при Фрауштадте после бойни, и видел, как шведы на спор стреляли, бились об заклад — сколько наших можно одновременно насадить на пику, или пробить пулей из мушкета.

По ухмылке Силантия стало понятно, что высочайшее поручение он выполнит в точности. И Алексей тут же пояснил:

— Его должны убить «поляки», сторонники короля Августа — сие должно быть выполнено нарочито, с особым зверством. Нужно найти таких людишек, тебе не стоит выходить на первый план.

— Такие люди есть, государь — мы с ними свели знакомство. Но если им заплатить, то они не просто зарежут.

— Пятьсот талеров получишь золотом и серебром. Ах, уж эти поляки — они такие затейники, любят мучить тех, кто им враг. Но не я им судья — пусть за все «брат» Август отвечает, что не может их в узде держать.

— Все будет исполнено в точности, великий государь, — старый драгун низко поклонился, и, повернувшись, вышел из кабинета с ужасающей ухмылкой на суровом лице.

Алексей пожал плечами — никогда бы не подумал, что займется организацией убийства, но царское ремесло оказалось таково, что «чистыми» руки никак не сохранишь. Но создавать свое КГБ было необходимо до крайности — Ромодановский, конечно, предан, как-никак тесть, но если имеешь дело со спецслужбами, то нельзя складывать, как говорится, все «яйца в одну корзину». Так что «прусский полковник» как нельзя лучше подошел для группы «внешних ликвидаторов», в то время как «датский генерал», куда как пронырливый, хитрый и умный, возглавил сию возрожденную структуру Приказа Тайных Дел, пока укрытую от любопытствующих глаз фасадом Посольского Приказа. Последний возглавлял Петр Андреевич Толстой, доказавший свою полезность. А если начнет финтить, так за ним и пригляд строгий имеется, причем с разных сторон.

— Число приказов до двух десятков сокращено будет, сие только полезно. А то в нынешних шести десятках сплошная бюрократия, коррупция и запутанность, они друг друга подменяют. Так что «укрупнение» пойдет только на пользу, не будет чехарды.

Алексей внимательно посмотрел на предложенную ему роспись Приказов, с описанием задач, которые они выполняют. Он взял за правило при любом деле вначале истребовать докладные записки, с внятными предложениями, что необходимо исправить, создать заново или упразднить. И знакомился с существом возникшего вопроса, для разъяснения дополнительно встречался с теми людьми, кого считали знающими. И лишь после этого принимал решение, внося необходимые дополнения, или отсекая ненужное, или даже, на его взгляд, вредное.

Такой подход отнимал чудовищно много времени, но позволял избежать ошибок. Очень не хотелось «наломать дров», как постоянно происходило с «папенькой», один указ которого дополнял предшествующий, при этом оба противоречили друг другу, а возникшую сумятицу усиливал добавляемый царем очередной указ, более новый — Петр писал их буквально на «коленке», думая, что этим устраняет то, что показалось ему неудачным.

«Финансами будут ведать три Приказа — Податный собирать налоги, Казенный расходовать денежные средства, а Монетный Двор не только чеканить новые деньги, но и контролировать добычу драгоценного металла. А вот Ревизский будет контролировать их все, для чего там будет особый „стол“ с дьяком и подьячими. Вроде такая структура вырисовывается, а то сбор налогов ведется всеми кому не лень — взыскивают с населения сурово, но немалые суммы при этом разворовывают, особенно в ландратах, да и бургомистры от них не отстают — сплошное хищение, ОБХСС на вас нет.

Но так будет — лучший друг правителя есть тайная спецслужба, со штатом доносчиков и стукачей. Раньше против них моя душа протестовала всеми фибрами, а теперь отмечает их полезность».

Алексей вздохнул — только недавно Челобитный Приказ стал работать более продуктивно, отсеивая доносы и прошения по нескольким категориям и выявляя среди них важные. «Подметные письма» подлежали немедленной проверке — если там была клевета и ложь, то старались найти автора, если он оставался «анонимом». А там на усмотрение Преображенского Приказа. Последним учреждением применялись жесткие меры административного характера — штраф, наказание кнутом, предупреждение, а то с последующей ссылкой в места не столь отдаленные со всем семейством (всего то год добираться). Надежда была, что года через три клеветники и лжецы хоть уймутся, и доносы с жалобами будут писаться исключительно по делу.

Молодой царь тяжело вздохнул — он старательно выполнял свои обязанности, но лавина дел угнетала. Хотя определенный прогресс все же был, но больше проявился в армии. «Табель о рангах», подготовленный фельдмаршалом Шереметевым, Алексей принял с исправлениями, сократив его до пятнадцати рангов, лично ликвидировав чин прапорщика, а подпрапорщиков своей монаршей волей переименовал в премьер-сержанты, в добавление к введенным секунд-сержантам, что командовали взводами-плутонгами. Количество унтер-офицеров в ротах по штату значительно возросло, а это неплохой стимул для солдата при занятии вакансии — на войне ведь убивают и должности освобождаются. И приписку сделал для всех полковников с категорическим приказом — обучать сержантов, капралов и толковых солдат грамоте, для чего открыть полковые школы. И в них же вести подготовку служивых для будущего производства в капралы.

Самих прапорщиков и подпрапорщиков оставил, но исключительно по должности, а не по чину. Да их численность станет крайне незначительной — одно знамя на полк. Ротные флаги он отменил, а их по восемь на полк пехоты приходилось, и к каждому свой «знаменосец» с «подзнаменщиком» полагался — немыслимая глупость, особенно учитывая тот позор, когда знамя в неприятельские руки попадало. Сакральное значение невелико, а вот головной боли любому ротному капитану прибавлялось изрядно. В бою требовалось выделять охрану для значка, который имел по сути одну функцию — указывал на место сбора роты.

— Так, что мы тут имеем в наших нововведениях в области оружия, — пробормотал Алексей и стал подчеркивать пункты, по которым уже были приняты решения. Глаза ухватывали знакомые слова, им же самим введенные — «единороги», «наперстки», «штуцера с пулями», «шрапнель». Список был великоват, и он сам засомневался в тех сроках, что определил для воплощения этих задумок в жизнь…

— Господа генералы, и ты, княже Петр Алексеевич, — фельдмаршал Шереметев чуть наклонил голову, ему нездоровилось, да и стар был.

— Государь к полудню прибудет со своими советниками, а нам сейчас нужно дела разрешить военные, по коим и предпринять дальнейшую диспозицию. А она пока такова…

Борис Петрович тяжело вздохнул, зеленый кафтан из дорогого аглицкого сукна был расстегнут. В вышитых золотой нитью петлицах сверкнули двуглавые орлы с перекрещенными внизу фельдмаршальскими жезлами. У всех остальных рубиновым цветом горели генеральские «ромбы», опять же в золотом обрамлении переплетенных искусными мастерицами «дубовых листьев». Да и «разговоры» у всех блестели драгоценной вышивкой — царь приказал не скупиться на красоте, токмо о единообразии позаботился — узорчье у всех было схожее, кроме бригадиров. У последних точно такая же вышивка блестела благородным серебром.

— Войска неприятельские главными своими силами вышли из Твери и двигаются на Клин неспешным маршем. Ведет их князь Михайло Голицын, а там и «самозванец» со своей гвардией.

Шереметев никогда не именовал Петра царем, да и по имени старался не называть, как бы подчеркивая, что тот ему больше не государь. Впрочем, точно так же вели себя все сторонники царя Алексея II, а князь Долгоруков вообще крыл «подменыша» матерно.

— Другая часть войск с князем Аникитой Репниным идет на полдень, к Волоку Ламскому. У оного городка месяц назад Меншиков получил от нас там прежестокую конфузию. А потому спрашиваю у вас всех — как мы будем биться с неприятелем?

Фельдмаршал остановился и посмотрел на бригадиров, как младших в чине, что сидели на дальнем краю стола. Первым, разгладив густые, тронутые сединой усы, заговорил Шидловский:

— Казаки мои нападать на оные колонны стали, разор неприятелю учинять. Обозы у них худые, хлебушко подъедают. Лошади лишь прошлогодней травой питаются, а новая только вылезла, сена и овса дачи малые. Измотать их в боях на редутах и самим атаковать потом, благо полки новые подходят, да в Москве сила изрядная копится!

— Так и надлежит действовать, — князь Богдан Иванович Гагарин наклонил голову. — Войска у нас не меньше, в полках драгунских палашей по восемь сотен, а неприятель на треть, а то и наполовину ослаблен! А стрельцов у нас много больше, как и пушек!

— А что скажут господа генералы?

— Наших войск на клинских позициях достаточно, чтобы неприятеля встретить заблаговременно. Також и у Волок Ламского — Репнину их там не одолеть, у него токмо десять полков супротив наших восьми, если казаков за полк принять. Здесь, у Звенигорода резервы собираем, и сикурс немедленно окажем — хоть на запад двинем, хоть на север — два дня перехода для пехоты и один для конницы. Да и в Москве два полка сформированы, однако обучены еще плохо. Но сегодня один батальон стрельцов от Москвы подойдет, ждем его в часы ближайшие, в ночи походом вышел.

Сикурса еще прибудет много — ланд-милиции два полка уже у Тулы, да с ними Харьковский казачий полк из слободских черкасов, что позднее других вышел — но слова мои не в укор господину бригадиру, поход ведь дальний, и в распутицу. Донские казаки Воронеж прошли — атаманы Фролов и Краснощеков три тысячи своих донцов приведут.

Генерал-майор Николай Николаевич Балк говорил уверенно, именно он и собирал здесь резервы, сюда свозили вооружение и припасы. А вот его брата Федора на совете не было — генерал-поручик остался командовать армией в Клине, замещая прихворнувшего Шереметева, который пока жил в своей усадьбе у Звенигорода, собираясь выехать в войска.

— От Казани пять полков идут, пехоты и драгун. Да царевич Сибирский отписал, что из мишарей и татар-однодворцев два тысячных полка собрано, да башкиры обещали три тысячи всадников отправить. Через две недели первые сотни авангардом прибудут, дорога то дальняя, — князь Петр Алексеевич Голицын, единственный статский, прибыл заблаговременно. А вот после полудня должны были прибыть с государем князья Ромодановский, Ухтомский и младший братец Богдана Василий Гагарин, а с ними также сбежавший из Санкт-Петербурга глава Адмиралтейства Кикин. Иные чины Боярской Думы, отвечающие за Приказы, оставались в Москве — завтра молодой царь должен был провести с ними заседание.

— Я думаю также, — отозвался князь Александр Григорьевич Волконский, один присутствующий из двух — Григорий Семенович командовал полками в Волоке Ламском. Генерал-майор был хмурым, ощущение было, что ему недомогается — по лицу тек пот, да и сидел как на иголках.

— Надо драться на позициях, а конная наша завесь, — генерал-поручик Шлипенбах, что сражался против Шереметева в Ливонии, с трудом произнес последнее слово — на русском языке он говорил с сильным акцентом, — встретит неприятеля далеко на подходе. Мы можем направлять сикурс туда, где нам потребно будет.

Генерал был в русском мундире, на службу к царю Петру по доброй воле перешел шесть лет тому назад, попав в плен под Полтавой — обычное дело предлагать свою шпагу победителю. Так сделали десятки офицеров из армии короля Карла, в основном наемники из немцев, каковым и был Вольмар Антон, хотя встречались и шведы, пусть и редко.

— Я согласен — биться нужно там, где мы сильнее! И не наступать — с каждым днем подкрепления прибывают и везут всяческие припасы, — генерал-поручик князь Василий Владимирович Долгоруков был как всегда резок. — Встретим пушками, проводим конницей — кто уцелеет, возьмем в плен. А там и поговорим с ними…

— Не торопись, княже, — мягко прервал его Борис Петрович, — на рать еще не вышли, чтобы о виктории говорить. Он выслушал речи всех, теперь нужно было огласить свой выбор. Фельдмаршал приподнялся с кресла и тут услышал звуки шагов приближающейся колонны пехоты. И подошел к раскрытому настежь окну, посмотреть на прибывшее подкрепление. Так оно и есть — батальон стрельцов в запыленных кафтанах, с ярко-зелеными «разговорами» Коломенского полка остановился прямо напротив дома, где проходил военный совет.

Это удивило Бориса Петровича изрядно, он неожиданно почувствовал холодок на душе, а своим предчувствиям фельдмаршал всегда привык доверять — слишком много ему пришлось повоевать на своем веку.

— Стой!

Отдавший команду офицер был на коне, сидел в седле как влитой, что необычно для пехотинца. И весь такой ладный, от верхушки шлема до сапог, причем явно знакомый, и по голосу, и по телосложению. Борис Петрович напряг память, и тут услышал за спиной возглас Шлипенбаха, в котором чувствовалось изрядное удивление:

— Шли стрельцы от Москвы, но почему кафтаны так запылены, и следы чистки на них видны? И почему статью отборной?!

И тут Борис Петрович осознал, на кого так похож офицер — на фельдмаршала Меншикова собственной персоной. «Светлейший» его узнал тоже, и громко выкрикнул:

— Вяжи изменников!

Караульные даже не успели выстрелить, как были смяты бросившимися к дому «стрельцами» — такими рослыми и высокими могли быть только царские гвардейцы.

— Измена…

Выкрик застрял в горле — в комнате творилось непотребное — Голицын, Балк, и с ними князь Волконский напали на других генералов, что в растерянности продолжали сидеть за столом.

Раздался звон стекла — бригадир Шидловский ногой выбил раму и выпрыгнул во двор, казак оказался на удивление ловок. Не оплошал и Шлиппенбах — успел выхватить шпагу из ножен и ловким выпадом проколол руку князя Волконского — предатель завыл от боли. А затем швед, словно забыв про свой солидный возраст, а ведь он был ровесником Шереметева, стал отчаянно сражаться с гвардейцами, но был ими смят.

Осознание того, что сразу трое из членов совета давно стали предателями и выдавали царю все планы с тайнами, лишило фельдмаршала сил. Самого Бориса Петровича сбили с ног, скрутили руки за спиной, и выволокли во двор, поставив на колени перед «светлейшим», на губах которого скривилась глумливая улыбка.

— И как тебе машкерад, Бориска?!

— Государь, измена!

Выкрик Кикина разбудил Алексея — он задремал в карете, утомленный путешествием, а до того вел долгий разговор с Александром Васильевичем о ситуации в северной столице. И там были интереснейшие расклады…

— Что, где?

Алексей проснулся, дверь кареты была открыта — его извлекли оттуда в четыре руки, и только сейчас он окончательно пришел в себя. Казаки лейб-конвоя стояли встревоженные — у сотника Ивана Меркуловича дергалась щека, через которую протянулся шрам от татарской сабли.

— Я разъезд на Звенигород отправил — пять своих казаков там, да трех «стремянных». Бой идет, раненого служивого опросили, что в кустах схоронился — говорит, в стрелецкой форме несколько сотен преображенцев пожаловало, их сам Меншиков привел. И драгуны с ним — полка два, а то и больше. Пока обратно скакали, разъезды неприятельские видели — увязались следом, а мы их отогнали.

— Что мыслишь, сотник?

— Чую, припожалуют сюда в силе тяжкой и скоро! На карете не уйдем, на коня тебе, великий государь, садиться надо!

— Ты моей охраной в пути командуешь, вот и принимай решение!

— Хлопцы, а ну давай быстро!

Казаки подскочили к царю, один из них, по сложению весьма похожий на Алексея, живо развязал кушак и скинул с плеч свитку, а двое черкас, почтительно, но не менее быстро стянули головы шапку Мономаха, затем сняли золоченый оплечник. Потом последовали парчовые ризы — у Алексея возникло ощущение, что казаки разоблачили его с куда большей сноровкой, чем самые вышколенные слуги. Минуты не прошло, как он уже в казачьей свитке, перетянутой кушаком, в меховой папахе с красным шлыком, при сабле, стоял рядом с подведенным конем. И немного растерянно взирая на черкаса, что уже с царским посохом в руке усаживался в карету.

— Ты, государь, за Грицая не беспокойся — драгуны его за твое величество примут и погонятся. А как нужда будет — он на свою Холеру запрыгнет — вовек его в степи никто догнать не мог. А мы уйдем потихоньку в сторону — мало нас, чтобы с ними в поле биться.

Алексей кивнул, понимая сложившуюся ситуацию — казаки со «стремянными» стрельцами решили вызвать, как говорится, «огонь на себя», и увлечь за собой царских драгун, что пришли с юга, судя по взмаху руки сотника. А это плохо, ибо с севера нависает извилистая Москва-река. И тут же его пронзила мысль, слетели с языка слова:

— Они ведь с юга пришли в Звенигород?!

— Да, государь, так сказывали, да мои черкасы разъезды видели, — сотник с немым вопросом посмотрел на него.

— А «разговоры» какие у них на груди, нашивки? Какого цвета?!

— Говорил, что зеленые такие, сочные, как весенняя трава.

— Бл…ь! Это измена, твою мать! Я генералу Балку неделю тому назад сказал, что батальон своих «коломенцев» отправлю — а более никому не говорил — они сегодня после полудня должны выйти! Но тогда…

— Государь, тогда весь военный совет или пленен, или просто перебили их, — совершенно спокойно произнес Кикин, уже тоже переодетый черкасом. — И нужно немедленно уходить — разъезды по твою душу посланы, ловить будут. Карета на юг, мы на восток — есть шансы прорваться.

— Верно, говоришь, боярин, нельзя на месте стоять, обложат так, что не выскочим. В лесу на коне не уйдешь, да и не знаем мы их толком. Поехали, государь, а то промешкаем на свою голову!

— Командуй, сотник, — произнес Алексей, и мерин под ним тут же пошел шагом от хлопка ладонью по крупу. Десяток казаков с сотником окружили их с Кикиным плотным кольцом, вперед поскакали трое «стремянных», хорошо знавших местность. Не прошло и минуты, как они уже рысили по редколесью. Карета с полусотней черкасов и двумя десятками «стременных» покатила исполнять уготованную ей роль «живца», отвлекать на себя внимание…

— Никак стреляют из фузей, у моих токмо пистоли?! Точно, как есть — драгуны навалились, а теперь рубка пошла!

Слух у сотника был отменный, как и боевой опыт — Алексей еле услышал хлопки, хотя их доносил слабый ветерок — без него бы вообще ничего не расслышал. А черкас сразу насторожился, и все понял.

— Эх, государь, промедлили мы с выездом немного, пока переодевались. А так бы, глядишь, и ушли…

Впереди грянули выстрелы, то головной дозор явно напоролся на превосходящего в силах противника. Однако у казака было свое мнение, которое он тут же озвучил:

— Засада! Эх, государь, как хорошо, что промедлили! К реке, нас обложили в излучине, по луговине на берег выйдем! «Стремянной», веди к реке! Скачи, Сивко не подведет, коня слушайся, царь-батюшка!

— Так половодье, я плавать не умею, — пискнул Алексей, но куда там — конь понесся галопом, лихо проходя под склоненными сучьями деревьев. А он склонился к самой гриве, уцепившись за шею, боясь как упасть с седла, так и напороться на ветки.

«Ни хрена себе, я царь или не царь?! Как это коня слушайся, скотина что ли разумом наделена?! Не может быть!»

Сколько продолжалась бешеная скачка, Алексей не осознал, но вряд ли больше четверти часа — остановившись на крутом берегу. Река произвела на него жуткое впечатление — метров сто шириной сплошная синева, в которую лезть было запредельно страшно.

— Ничего, государь, Сивко Днепр переплывал, а тут чепуха. Михайло, Остап — вы следом — головой отвечаете! С того света достану, если не убережете! Горло перегрызу!

Сотник с такой яростью обратился к молодым казакам, что Алексея пробрало. А вот те встретили яростный выкрик вполне спокойно, только побледнели немного. Меркулович уже обратился к нему совсем иным тоном, выдержанным и успокаивающим:

— Ты, батюшка царь, гриву на шуйцу намотай, а десницей за луку возьмись, вот так, сейчас я ее ремешком прихвачу. Иди, не опасайся, Сивко вынесет. Сейчас я ему пару слов скажу!

Что сотник говорил коню, Алексей так и не понял, но у него возникло стойкое ощущение, что тот все прекрасно осознал. Скосил глазом, коротко проржал, типа — «если готов, тогда пошли».

— Врагов, государь, на этом берегу в сабли примем! Им от воды стрелять только сподручно будет, а мы им того не дадим! Все, плывите, а то они уже рядом, торопятся!

Повинуясь коню, Алексей зашел в воду, причем по пояс. Река была настолько холодна, что зубы застучали как кастаньеты. И поплыл, вернее конь поплыл, а он просто держался за него мертвой хваткой — глубины он с детства боялся до жути. Лицо заливала вода, губы свело от холода, а потом резкой болью свело ногу — судорога скрючила ее, а он и дернуться толком не мог, по сути привязанный к коню, который плыл что буксир.

— Врешь, не возьмешь!

Прохрипев слова, Алексей осознал, что их говорил Чапаев по фильму, переплывая реку. Но там хоть тепло было, а тут он окоченел до такой степени, что не мог пошевелиться, только хрипел. И как-то смог приподнять голову — противоположный берег был совсем рядом, и он возликовал.

— Врешь, не воз…

По затылку неожиданно шарахнуло с такой силой, что в глазах потемнело разом. Последним отблеском угасающего сознания он успел мысленно осознать — «да, не всякий Чапай доплывет до берега!»