Он не хотел быть царем — но ход событий неумолим, когда человек встает перед выбором — жить или умереть. Однако история имеет на все свои планы, и тем более ее механизм наделен чудовищной инерцией. Да и двоецарствие не для Москвы — шапка Мономаха увенчает победившего в схватке. Или Петра, что должен стать через четыре года императором, или его мятежного сына Алексея, что не пожелал принять отцовское решение, и потому обреченного на смерть.
Только одного из них — другому нет места не только на троне, но и в жизни…
1.0 — создание файла
1.1 — чистка, правка (структура, кавычки, обложка) — UrkaGan
— Доплыл Чапай, доплыл! Чем это меня по башке шандарахнуло?!
Губы еле шевелились, но Алексей с нескрываемой радостью слышал собственный голос. А еще грохот выстрелов, что доносились с противоположного берега Москвы-реки. Огляделся — сам стоял по пояс в холодной воде у обрывистого берега, причем конь, вот умная и заботливая скотина, закрывал его своим крупом.
В метрах пяти справа всплеснула вода, можно было подумать, что там ударила хвостом рыба. Вот только донесшийся звук ружейного выстрела говорил о том, что драгуны «светлейшего князя» Меншикова не оставили надежды его подстрелить, видимо, царь Петр обещал за смерть мятежного сына, ставшего в ходе мятежа вполне себе легитимным монархом, хорошую награду чином и деньгами.
— Слушая, как тебя — забыл имя — ты, что меня от пуль закрываешь?
Конь скосил на него большой глаз и коротко всхрапнул, будто поняв вопрос. Впрочем, у Алексея сразу возникло ощущение, что спасшая его животина на самом деле вполне разумна. Ибо мерин тут же прихватил его зубами за плечо — не укусил, а именно так сжал свою пасть, чтобы человек прочувствовал ситуацию.
— Понял, возражений не имею — веди меня, спаситель!
Однако конь не тронулся с места, а изогнув шею, попытался ухватить его за правую руку, мотнув головой так будто что-то развязывал. Алексей сообразил, онемевшей от холода шуйцей попытался развязать ремешок, которым его десница была примотана за запястье к седлу. Не помогло — пальцы плохо слушались. Вцепился зубами — конь сразу одобрительно всхрапнул.
«Ни хрена себе — все понимает! Может его воеводой назначить — ведь был конь сенатором у Калигулы. И ведь все реально понимает — и от пуль укрывает. Никогда бы не поверил, если собственными глазами в том не убедился воочию!»
Зубы свое дело сделали, хотя чаще стучались друг об друга от холода — настолько он промерз в холодной воде. По нынешнему счету ведь конец апреля, хотя в его времени как неделю назад отпраздновать должны Первомай — но о таком празднике в начале восемнадцатого века, куда его угораздило попасть, еще не ведали ни нюхом, ни чохом.
— Ты хочешь, чтобы я в седло влез?!
Вопрос завис в воздухе, конь только оскалил зубы, что цепной пес и мотнул головой — в метре плеснула пуля вода от упавшей пули.
— Понял, не дурак — подстрелить могут!
Алексей взобрался в седло, припав сразу к мокрой гриве — сообразил, что не стоит подставлять спину под выстрел, сдуру могут и попасть даже из здешней фузеи, ведь законы подлости никто не отменял. Хотя, по большому счету, такой выстрел на полторы сотни метров маловероятен — шанс попадания в одиночную цель один из сотни. Но так ведь есть третий закон марксисткой диалектики о переходе количественных изменений в качественные, придуманный вторым бородатым пророком коммунизма. Его никто не отменял, и проверять действенность сего постулата на собственной шкуре Алексей не собирался.
Конь быстро вышел из воды, постоял секунду, будто набирался сил, а потом резко, двумя прыжками, как овчарка, вскочил на берег. И ломанулся за зеленый кустарник, скрываясь от стрелков. С того берега донеслись разочарованные крики и гнусная ругань — жертва перестала служить мишенью для выстрелов, а, значит, и вожделенной награды не будет.
— Хрен вам!
В душе немного потеплело — теперь Алексей осознал, что выжил, не утонул, вынес конь из беды. За такое ордена давать нужно, жаль, что только людям, а казацким коням они не положены.
Конь громко всхрапнул, словно понял выкрик, громко издал свое «иго-го», будто победный возглас. К удивлению Алексея через секунду донеслось лошадиное ржание, и Сивко (он, наконец, вспомнил имя коня) тут же пошел туда, ломанувшись через кустарник бульдозером. И через пару минут вышел на обширный луг, на котором стояла оседланная лошадь, наклонившая голову к лежащему человеку, судя по яркому кафтану, одному из черкас, которого сотник Меркулович отправил в сопровождение.
— Жив, казак, али как?!
Алексей сполз с коня, оставив седло — вроде и короткая была езда, но растрясла его изрядно. А может все дело в мокрой одежде, что не грела, а холодила, да и нешуточной тяжестью налилась.
— Вроде дышит…
Припав ухом к груди, он услышал редкое биение сердца. Посмотрел на окровавленную одежду — плечо казака было пробито пулей. Пальцам возвращалась и чувствительность, и сила — скинул с плеч мокрый кафтан, схватился за подол исподней рубашки. Каждый день надевал чистое белье, так что можно было устроить перевязку. Отжал ее накрепко, выдавливая капли воды, и тут же оторвал полоску внизу — ткань только затрещала. Что мокрая — плевать — зато кровь остановить можно. Разорвал на казаке рубашку, посмотрел на рану и сплюнул — пуля попала в ключицу, что было скверно.
Казак застонал и открыл мутные глаза. Полминуты всматривался в лицо Алексея, затем прохрипел:
— Жив, государь, не ранен?!
— Целехонек, Сивко вынес!
— У батьки он такой, на него надежу питали… Михайло вбили, в реке утоп… И коня его тоже… В меня попали… В беспамятстве был…
Казак говорил в несколько приемов, застонал. Алексей как умел, перевязал плечо, пристроив руку на груди — прихватив ее к шее полоской холстины. Та быстро пропиталась кровью — белый цвет стал алым.
— Ты держись, казак, до свадьбы заживет, — Алексей приободрил парня, как мог, хотя сомневался — ранение плохое, крови много потерял. Насторожился, подняв голову. Или показалось, но вроде ругань услышал, донесло ветерком. А это скверно — погоня тоже направилась через реку, не желая прекращать охоту на «красного зверя».
— Уходи, государь, они через реку плывут… Уходи, со мной кончено…
— Вот еще! Вместе плыли, так что уходить сообща станем. В седле усидишь, али какой ты казак!
— Горилки бы испить, — казак попытался подняться, — у седла фляга приторочена, полнехонька она…
— Горилка?!
Что это такое Алексей хорошо знал — самогонка на травах шла легко, да и сивухой от нее не шибало. Довелось пить в смутные года горбачевской «перестройки», когда продажу водочки резко ограничили, чем дали развитие «народному творчеству». Хотя и погибло от него народу изрядно — всякая гадость в дело шла. Но настоящую горилку тогда и пришлось выпить — весьма приятное зелье оказалось.
Кожаная фляга литра на два оказалась полной, Алексей встряхнул ее без «булька». Вырвал зубами затычку, машинально понюхал — запах полыни узнал сразу, приятный. Недолго думая отхлебнул — словно огненная струя потекла в желудок, согревая пищевод. Кхекнул, оторвал несколько травинок и занюхал, дыхание перехватило.
— Зело крепка!
— С перцем, государь…
— Ты пей, — Алексей ткнул горлышко в губы казака и тот начал пить, что твой конь — струйки горилки стекала с усов. Фляга опустела примерно на треть, когда черкас оторвался от горловины.
Сивко тревожно заржал, крепенько прихватил царю плечо зубами. Тот моментально осознал, что умный конь без нужды такое делать не станет — видимо, супостаты через реку переправились. Укус усилился — конь его явно торопил, да и сам Алексей прекрасно понимал, что нужно удирать как можно быстрее. Вот только бросать казака не дело, он мысленно прикинул, как ему можно черкаса затянуть в седло — силенок поднять вряд ли хватит, все же в раненном было не меньше пяти пудов веса.
— Ах, вон оно как?!
Проблема решилась быстро — казак что-то прохрипел своей лошади, и та, как хорошо дрессированная собачка, тут же легла рядом с ним. Алексей помог казаку взобраться в седло, да и сам поторопился — Сивко уже показывал недовольство, снова укусив за плечо. И тут же рванул с места в карьер, пересек луг, и вышел на проселочную дорогу — узкую, с видимой тележной колеей. И вовремя — оглянувшись, увидел, как за ним наметом идет лошадь — раненый черкас склонился к гриве.
— Твою мать!
На луг вынеслись три драгуна на низеньких лошадках, причем яростно размахивая плетками, нахлестывая своих скакунов. Расстояние разделяло небольшое — метров триста, и его требовалось как можно быстрее увеличить. Быть убитым, а тем более попасть живым в руки царя Петра категорически не хотелось. То, что он сможет сделать с собственным сыном, который поднял против него мятеж и сам стал царем, и представить было страшно — умирать придется долго и в чудовищных муках…
— И как тебе наш «машкерад», Бориска?!
Глумливый голос Меншикова разил прямо в душу — старый фельдмаршал осознал, что его провели как ребенка, устроив представление. А ведь он сам был горазд на всякие ратные «хитрости», но впервые жестоко обманут. И кем — сыном конюха, что стал «светлейшим князем».
— А ты, Алексашка, зубы не скаль — выбьют их тебе… И скоро…
— Брось меня пугать, Бориска, для тебя и Алешки все кончено! Мы вас просто раздавим в лепешку, — Меншиков засмеялся, вполне искренне, однако затаенная фальшь чувствовалась и Шереметев ее уловил.
— Ничего не выйдет, — старик сплюнул кровью — ворвавшиеся в комнату преображенцы ударили его несколько раз кулаками и заехали прикладом фузеи в грудь, которая надрывно болела.
— Это почему же?!
— Ты же сын конюха, манифест царя Алексея Петровича внимательно прочитай, если буквицы разбирать научился.
— Да читал — одна дурь написана, токмо бояре могли такое удумать, разума у них нет. Но ничего — царь Петр Алексеевич их живо научит, все прегрешения свои вспомнят. На колу… Или на колесе, с разбитыми костями! О пощаде умолять станут!
— Вот там про то и написано. Чтобы более такого никогда не было, по прихоти монарха невинных людей тысячами губить нельзя. Все по «судебнику» вершить надобно, а не по царскому гневу. Да и подати собирать соразмерно, три шкуры не сдирая, да новшества иноземные по уму вводить надобно — полезное токмо, а не дурости всякие, как парики или корсеты бабские, где все сиськи наружу — срамота! Тьфу!
— Не тебе судить царя, Бориска! Государь Петр Алексеевич народ и боярство уму-разуму учит, и пусть наш люд также как в европейских странах живут! Телка неразумного силком к соскам коровы тянут, а он упирается еще. Так и вы — если палкой по хребтине не огреть, не пошевелитесь…
— Что ты мелешь, смерд?! Боярство и дворянство становой хребет державы нашей, на котором все московские цари держались! Верой и правдой самодержцам служили…
— Не смеши! Лаялись за честь токмо, а сами говорили, что хорошо служить, токмо саблю из ножен не вынимать! Разве не так?!
— Так, только не воровали как нынче крадут, честь все же блюли! А ты сколько рублей покрал, тать? Пару миллионов, да по банкам амстердамским попрятал, дабы царь не отобрал?!
Меншиков чуть ли не позеленел от досады — не ожидал, что о его тайной «негоции» в Москве знать будут. А потому привычно перекрестился, истово посмотрел на старого фельдмаршала.
— Все лжа и клевета — я честно служу царю Петру Алексеевичу!
— Мне хоть не ври, — усмехнулся Шереметев. И негромко спросил:
— Интересно мне, чем вы прельстили князей Голицына и Волконского, что данную присягу нарушили. Скажи хоть?
— Семьи свои не захотели на плахе увидеть — государь пригрозил, что детей предателей четвертует. Вот они месяц назад и отписали, что хитрость проявили и царевичу в доверие втерлись. А Балк младший погромов устрашился, вот и присягнул Алешке от страха.
— Паршивые овцы всегда найдутся, — пробурчал Шереметев, старческие глаза слезились, ладонью он потирал грудь, видимо прихватило сердце, — но, мыслю, сами они обманулись и наказание за то понесут, изменники…
— Это ты предатель, Борис Петрович, — Меншиков оскалился. — Присягу сам нарушил, отступник ты!
— Не тебе судить, Алексашка! Я царю служил, пока он сына моего Михаила не погубил, которого заложником султану отдали. И от присяги нас всех патриарх освободил! А предателей из нас токмо трое оказалось — все царю Алексею по своей охоте присягали.
— Вот и ответите за это — всех в Клин доставлю! Чего рот раззявил? Туда вся армия идет, гвардия с Михайло Голицыным. А на Волок Аникита Репнин полки ведет, а я с «машкерадом» должен был всю вашу головку здесь прихватить. Как видишь — сие предприятие мне удалось!
— Пустое, не хвались на рать идучи! Бригадир черкасский сбежал, и полки вскорости приведет! Да и Ромодановский сюда едет с двумя полками — схватить его не удастся, он сам тебя схватит! А уж опосля…
— Да не будет твоего опосля — мне доложили, что царскую карету захватили, и убили царевича — в ризы был одет, да бармы на плечах! Все кончено, Бориска, труп сюда на коне везут, скачут! Я его всем покажу — выставлю на обозрение! Эко ты взбледнул, накось, испей!
Меншиков, злорадно хихикая, поднес к синеющим губам старика кувшин — Шереметев пил жадно, вода залила кафтан на груди.
— Так что покончим с бунтом скоро — ударим с двух сторон крепко, и раздавим. А потом изловим всех злыдней и воров, да казням предадим!
«Светлейший» прошелся по комнате, выпятив гоголем грудь — он чувствовал себя победителем. Задумка полностью удалась — переодели полтысячи гвардейцев в стрелецкие кафтаны, что собрали в городе, да наскоро пошили в швальнях. И хотя у царевича нашлись доброхоты, что попытались уйти в Москву из Твери, но все они попались в руки караулов и были казнены. Так что поход остался в тайне, бунтовщикам не известной.
В «корволант» вошел также драгунский лейб-регимент — все двигались на конях для быстроты марша. С этим полуторатысячным отрядом он пошел на Москву окружной дорогой, чтобы подойти к Звенигороду с юга, совершенно неожиданно для бунтовщиков. Марш проделали достаточно спешно, благо Алексашка Голицын с Балком постоянно присылали донесения с верными людьми. Ворвались в город, правда, несколько преждевременно, схватив только генералов, что собрались на консилию. Однако эскадроны лейб-регимента взяли все дороги под внимание, выставив засады. И не зря — хоть Ромодановский не попался, но зато царевич был убит, и через полчаса он посмотрит на его тело…
— Это кто?! Я спрашиваю вас — кого вы привезли?!
Меншиков вытаращенными глазами смотрел на сваленный с коня труп в окровавленных царских ризах и бармах — алая кровь на расшитой золотом парче смотрелась жутко. Палашами рубили драгуны яростно, но голова осталась целой — так что сейчас Александр Данилович с оторопью смотрел на искаженную предсмертную маску, в которую превратилась совершенно незнакомое ему лицо.
После яростного выкрика «светлейшего» перед домом воцарилась тишина — гвардейцы и драгуны столпились возле трупа, ликование на лицах пропало, сменившись изумлением. И лишь когда послышалась отдаленная ружейная стрельба, залповая и весьма ожесточенная, Меншиков от звуков пальбы пришел в себя и принялся отдавать приказы…
— Выноси, Сивко, ячмень с пивом тебе гарантирую!
Конь сильно поддал, перейдя в галоп — Алексей низко склонился в седле, цепко ухватившись за гриву. Сейчас он боялся только одного — вывалиться из седла при такой скачке с препятствиями гарантирует если не смертельный исход с несовместимыми с жизнью травмами, то уйму переломов, после которых, если даже выживет, то станет полным инвалидом.
Оглянуться назад молодой царь боялся, однако понимал, что погоня вряд ли приблизилась — драгунским низкорослым лошадкам, что славились выносливостью и неприхотливостью, но не резвостью в аллюре, до казацкого степного красавца было далеко. Однако, чуть приподняв голову, когда Сивко снова вынесся на обширнейшее поле и пошел наметом, Алексей задохнулся от накатившего на душу страха — далеко впереди рассыпались всадники в драгунских мундирах.
«Обложили со всех сторон?! Почему Сивко к ним скачет, дурак?! Сам дебил — лошадь гораздо умнее тебя, и понимает где друзья и враги! Вон „буденовки“ и „разговоры“ тоже виднеются — „стремянные“. Такой сводный отряд ни в одном „маскараде“ не придумают!»
Сивко стал сбавлять ход, снова перейдя на рысь, и Алексей смог оглянуться. К его несказанному удивлению лошадь шла следом, отставая на десяток шагов, а казак не вывалился из седла, а цепко держался за гриву. Но, судя по болтающейся голове, Остап либо потерял сознание, или еще держался из последних сил. А конные стрельцы приближались, и что характерно, еще никто из них сабель из ножен не выхватил.
— Черкасы! Где царь?!
«Стремянные» обложили Сивко со всех сторон — умный конь встал как вкопанный, мотая головой и фыркая, а сам Алексей нашел в себе силы только поднять голову и прохрипеть всплывшую из памяти фразу:
— Азм есть царь…
Такого всеобщего ликующего вопля он еще никогда не слышал, даже при коронации — стрельцы, казалось, сошли все разом с ума от безмерной радости, узнав его голос и увидев лицо.
«И чего они так беснуются?!
А ведь радость искренняя плещет — да оно и понятно, ведь моя смерть и для них неизменная и неотвратимая погибель. На милость Петра мои верные сторонники рассчитывать не могут, если сразу не казнят, то пытать долго будут. Потом, в лучшем случае, на строительстве Петербурга всех загонят, и там до смерти трудиться будут!»
Его бережно сняли с седла, прощупали на предмет ранения, укутали в стрелецкий кафтан, как только увидели что одежда на царе мокрая. Алексей же прохрипел, чувствуя, что ему нужна «доза».
— Казака обиходьте, ранен он, перевязал, как мог. Конь спас — через реку переплыл со мною. Там фляга у седла, дайте!
Добрый глоток горилки окончательно привел Алексея в чувство — и он отдал флягу. Посмотрел на раненного черкаса — вокруг него хлопотали. А еще увидел две кареты, что приближались по дороге — то князь-кесарь спешил, только «стремянные» были у него в конвое и охраняли молодую царицу в дороге — но жена сейчас в Коломенском находилась.
— Злодеев имать, если оружие не сложат, то бить смертным боем! Меншикова живьем брать, он в Звенигороде! Живьем!
— Возьмем, государь! Князь-кесарь уже полки туда двинул, приказал всем вас, царь-батюшка, искать с тщанием, — стрелец с тремя капитанскими «кубарями» бережно поддерживал Алексея под локоть. В то время как трое его подчиненных уже освободили его от всяческой одежды и растирали тело горилкой, щедро наливая ее в ладони. А затем быстро и ловко переодели его сухое и новое белье, непонятно откуда взявшееся. И тут же засунули в карету, где он попал в объятия тестя.
— Как я за тебя перепугался, государь, — Иван Федорович утер слезы. На этом его эмоции тут же прошли, и правитель Москвы стал прежним властным князем-кесарем.
— Полки бригадир Шидловский поднял — он единственный сбежал из консилии, когда генералов Меншиков захватил, «машкерад» устроив. Он мне гонцов немедленно отправил с предупреждением — я в дороге ехал. Собственными глазами видел, как князья Алексашка Волконский и Петька Голицын тебе изменили и на верных генералов напали. А с ними младший Балк вкупе был — злыдень непотребный.
— Так…
Алексей фыркнул, теперь картина произошедших событий сложилась полностью. Нападение подготовлено заранее, удачным оказалось потому, что командующий резервами просто оказался иудой, как и два других «сиятельных» предателя. Иначе бы обходной маневр Меншикова с его «маскарадом» был бы выявлен заранее, и диверсионный отряд просто перехватили на подходе и перебили. Войск у «светлейшего» самая малость — преображенцев на конях с батальон, да еще с полнокровный драгунский полк конницы — всего тысячи две народа, не больше.
— Вот одежда, как чувствовал, взял у обозников, что от швален кафтаны в полки везли. Давай помогу.
С помощью тестя Алексей быстро переоделся, сидя на диванчике — карету чуть покачивало. Зеленое сукно доброе, качественное, только «разговоры» из синего материала, какие только конным стрельцам положены. После размышлений он сам приказал так делать, дабы полное единообразие по родам войск ввести, и лишь петлицы и обшлага были разноцветными, по полковым расцветкам.
Но как только Алексей попытался нахлобучить «буденовку» на голову, то взвыл, зашипел рассерженным котом. И было отчего — под длинными волосами на затылке пальцы обнаружили здоровенную шишку.
— Ты чего, государь?!
— Попали мне в голову, Иван Федорович, когда до этого берега реки почти доплыл, отчего в беспамятство короткое впал. Пуля на излете бела, потому камнем ошарашила, да и шапка со шлыком была надета — она и смягчила удар. Но ударило крепко…
— Дай посмотрю, — Алексей наклонил голову, а тесть чуть тронул пальцами шишку, вздохнул с нескрываемым облегчением.
— Повезло, государь. Было бы ближе — то смерть стала неминучей! Видимо, тебя хранят небеса…
— На Бога надейся, а сам не плошай и охрану увеличивай, — проворчал Алексей. — Надо было не сотню черкас брать в конвой, к тому же неполную, а полк. Впредь буду умнее!
— О том я тебе и говорил раньше — война идет, а от тебя победа наша зависит. Ведь предатели рядом быть могут — от покушения не всегда уберечься можно, а потому охрана нужна надежная и многочисленная. И с дворянством не связанная — князья чаще изменяют, чем простолюдины, ибо свой интерес для них зачастую главнее нужд государя.
— И ты также ведешь себя?
— И я, — охотно согласился Ромодановский, — вел бы себя так, но дело в ином. Красть мне нет необходимости, и так богат. А все имущество мое — твое давно на самом деле. Род мой угас — стрельцы родичей перебили, а по женской линии «фамилию» не поведешь. Но мне повезло — ты мою дочь в жены взял, а посему угасание рода не столь высокая плата за нашу кровь, что в царях течь будет! В моих внуках и правнуках!
Алексей задумчиво посмотрел на Ромодановского — лицо князя стало торжественным, словно затаенную клятву произносил вслух. Иван Федорович негромко говорил, но каждое его слово было отчетливо:
— А потому я, и Лопухины с Салтыковыми, и Шереметевы, тебе как псы будем верными — любого врага разорвем и загрызем. Измены от нас не будет — ибо разом потеряем все! И надежды, и честь родовую, и живот, и благополучие. Но нас немного — быть возле тебя постоянно не будем во множестве. А потому тебе предстоит дворян самому выбирать — взгляд останавливай на мелкопоместных и однодворцах. Самых захудалых среди них отбирай, чтобы кормились только с твоих царственных рук — так с псами и поступают. И к тебе одному привязанность имели, и к деткам твоим верность проявят. Чтобы предавать им было невыгодно — ибо всего разом лишаться!
— Резонно, — мотнул головой Алексей, понимая, что получает сейчас от князя бесценный урок отбора кадров.
— А еще народец дикий к себе приблизить можно, раньше браками так делали, а сейчас милостью. И понять дай — не уберегут — то исчезнут все, никого не останется. Так ханы в прошлые времена делали, себе охрану из нукеров отбирая.
— И где их мне брать?!
Вопрос Алексей задал умышленно, ибо прекрасно понимал, на кого он сам может твердо рассчитывать. И когда князь-кесарь заговорил, он мысленно обрадовался, что мысли оказались верными.
— Царевич Васька Сибирский тебе родич, дай кусок — верность его подкрепишь. И татар он подберет — рода у них маленькие, но их множество. Тем же черкасам тебе изменять выгоды нет. Они это уже показали — токмо на их старшину подозрение постоянно держи, а сам продвигай тех, кто руку твою держит. А предадут — их свои и загрызут безжалостно.
Ромодановский усмехнулся, глаза сверкнули, и он тем же негромким голосом продолжил свою речь:
— Так и в иноземных странах многие короли поступали. У правителя франков Луи гвардия из скоттов была, те враги трона аглицкого, а потому французскому монарху, что с ними враждовал, служили преданно — а война, что больше ста лет шла, это показала.
Алексей вспомнил прочитанный роман про Квентина Дорварда, стрелка шотландской гвардии, и просмотренный фильм, и только кивнул головой — так оно и было.
— Базилевсы ромеев всегда при себе дружины варяжские держали — по летописям я такое знаю. Не доверяли они своим знатным грекам — те могли в спину кинжалом ударить, или яда в кубок подсыпать. Но и простолюдинов можно вблизи держать, и дворянство им пожаловать. Твой брат король Карл недаром при себе драбантов держит — они ему верностью привязаны. Даже на «калабалык» пошли, хотя янычар вдесятеро больше было.
Слова Ивана Федоровича падали с губ негромко, и он их внимательно слушал — а кого еще поучиться.
— Я ведь прекрасно знаю, кто в Приказе Преображенском тебя обо всех делах осведомляет. Обиды нет, наоборот — ты все правильно делаешь — твои людишки должны быть при всех. Измена ведь рядом таиться может, предают ведь токмо свои, ибо враги такое проделать не могут, на то они и супостаты. Чего на них обиду держать?!
— Знаю о том, Иван Федорович.
— И сегодня ты урок впрок получил, но живым и невредимым остался. Шишка и люди погибшие не в счет — ты царь, и должен уметь нести потери, что всегда будут…
— Ушел царевич, ваша светлость, как есть ушел. Больно конь под ним резвый, нечета нашим — на берег прыжком одним вспрыгнул, мы даже прицелиться толком не успели, а он уже за кустами скрылся!
Меншиков заскрипел зубами, но все же сдержал ярость — поручик его собственного лейб-регимента выглядел донельзя расстроенным, от плохо отжатого кафтана на ботфорты стекали струйки и капли воды. Александр Данилович понимал, что его люди сделали все что могли — за поимку сына Петр Алексеевич обещал немедленно выдать тысячу червонцев и чин бригадира в придачу, а ежели кто убьет царевича, то полковником станет.
Но кто мог подумать, что Алешка такое отчебучит?!
Хитер оказался царевич, что и говорить. Попался на «машкерад», но сам ответно такой же монетой отплатил. Переодел в собственную царскую одежду казака, почти весь конвой с ним на погибель отправил, а сам с десятком черкас назад кинулся. И ведь почти обманул, стервец — пока два эскадрона с его людьми у кареты рубились яростно, почти ушел, только на предусмотрительно выставленный заслон нарвался, там целая рота обходом пошла, пути для бегства ему перекрыла.
— Он в реку бросился, уже черкасом одетый, а с ним два казака. Мы думали беглецы, стреляли — один утоп, коня тоже убили. Второго крепко поранили или убили — его лошадь на берег уволокла. А в царевича попали — вот что на берегу нашли, — поручик протянул Меншикову казацкую шапку со шлыком и окровавленные обрывки полотна. «Светлейший» пощупал ткань — полотно было дорогущее, сам такое покупал. И нитью золотой вышита.
— Нательную рубаху на лоскуты рвал — видимо раны перевязывал. А в шлыке пуля свинцовая — чуть расплющилась — в голову попала, не иначе, но уже на излете…
— Жаль, что мозги не вышибла, — пробурчал Меншиков, и злобно ощерился. Он вспомнил с какой лютой ненавистью в глазах на него всегда смотрел царевич, когда думал, что его взгляд никто не видит. Александр Данилович его взор несколько раз замечал, и выводы давно сделал, и на свой счет не заблуждался — стоит Алексею на трон взойти, как его на колесо бросят или на кол посадят. Не простит тех побоев, которые ему он несколько раз выдал, да и ядовитые насмешки ему накрепко в память врубились.
— Как узнали, что царевич?
— Так «стремянного» на берегу поспрашивали, подыхал уже, но успел рассказать, когда я ему требуху вытаскивать стал. А вот черкасы отстреливались и рубились отчаянно — четверых мы убили, а трое в кусты ушли, и в овраг юркнули, как увидели, что их царевич реку переплыл. Попытались там взять, но сами троих потеряли — палят из пистолей метко, ироды.
— А ты через реку поплыл?!
Меншиков тронул рукой мокрый мундир, ткань была воглой на плечах, и мокрехонькой внизу.
— С пятью драгунами сразу бросился — один утонул, вода больно холодная, судорогой тело сводит, а он за коня толком не уцепился. Почти догнали — но уж больно конь у него резвый. На поле выскочили, а там «стремянных» прорва, эскадрона два, и карету князя-кесаря увидел…
Меншиков грязно выругался — расчет на захват Ромодановского провалился. Да и хитер тот, в миг бы затею с «машкерадом» раскусил. Да и охрана у него, как выяснилось, большая, да из отборных стрельцов.
— С ним и драгуны были, с роты две али три — они на нас сразу бросились. Но заметить успел, когда коня своего поворачивал — царевич, как и его черкас в седлах еле держались, лежали, да за гривы хватались. Видел сам, как их на руках снимали.
— От погони ушли?
— Токмо я и еще один драгун через реку обратно переплыли — остальных постреляли, — поручик всхлипнул, мотнул головой. — они ведь тоже через реку переплывать стали, гнались за нами, только на окраине отвязались, когда их гвардейцы залпами встретили.
Меншиков задумался — ситуация складывалась паршивая. Из Звенигорода требовалось удирать как можно быстрее — бригадир Шидловский, тот, что сбежал с консилии, привел несколько сотен своих черкасов на выручку, а с ними до двух батальонов стрельцов. Преображенцы пока отбивались, благо полдюжины пушек с припасами захватили. Но Ромодановский время терять не будет, у него два эскадрона «стремянных», да столько же драгун — если городок обложат крепкими заставами и разъездами, то будет западня. Ведь к вечеру еще пешие стрельцы подойдут, и штурм будет.
— Ладно, поручик, ругать тебя не буду. Наоборот, майорский чин от царя получишь и сотню червонцев. Службу одну выправить нужно!
— Приказывай, господин фельдмаршал!
Меншиков пристально посмотрел на поручика — тот своим видом показывал полную готовность исполнить любое поручение, да и глаза блестели знакомым огоньком — таким и сам был много лет тому назад, когда со шпагой в руке на стены Азова лез, добывая чин и славу.
— Тут генералы, что царя нашего Петра Алексеевича предали, а с ними Бориска Шереметев во главе. Всех к коням привяжи — обрадуем государя подарком эдаким. У тебя служивых сколько в строю?
— Три десятка осталось, господин фельдмаршал!
— Для охраны хватит, — Меншиков усмехнулся, но его глаза сощурились, а улыбка была очень недоброй.
— Из города выйдем — в середине держись. В арьергарде преображенцы пойдут, они на лошадях плохо сидят, но на марше поневоле поторопятся. А мои драгуны из лейб-регимента авангардом станут. Лошадей в городе всех забрать нужно, какие под руку попадут — загнанных бросать будем. Уходить нужно спешно — стрельбу сам слышишь.
Поручик только кивнул, видом мрачен. Опытный воин моментально оценил, что происходит — гвардейцы явно с трудом сдерживали атакующих стрельцов и черкас. А сам Меншиков, прислушавшись к звукам боя, отдал приказ, прекрасно понимая, что предстоит сделать:
— Ежели изменников попытаются отбить, а сохранить их ты не сможешь, то накрепко запомни — делай с ними что хочешь, но живыми ты их отдавать не должен!
— Меншиков решил с заложниками поиграться?! А хрен ему с осетриной! Я ему устрою карамболь!
Алексей пребывал не просто в ярости — впал в бешенство, хотя всячески старался сохранить на лице выражение невозмутимости. «Светлейшему» удалось захватить в плен все командование армией во с фельдмаршалом Шереметевым. Дерзкая до немыслимости безрассудная авантюра с «машкерадом» принесла ему громкий успех.
— Мало провернуть «гоп-стоп», нужно еще успеть скрыться с кушем с места преступления, а это я ему не дам сделать! Никуда он не денется, обложим как волка со всех сторон красными флажками.
Губы сжались, на лбу собрались морщины — после минутного размышления Алексей подозвал к себе бригадира Шидловского, чьи сотни сейчас яростно преследовали отходящий из Звенигорода гвардейский отряд. Тот тут же подбежал — в глазах решимость с исконной казацкой смешинкой, что свидетельствовала, что атаман сам себе на уме.
— Отряд Меншикова нельзя выпускать — у него в плену мои генералы! Ты это понимаешь?!
— Да, государь! А потому своих черкас поперед отправил, они путь перережут, как раз у болот. Гвардейцы на лошадях сидят, прости господи, как собака на заборе, к вечеру коняшкам спины собьют. А утречком мы их тепленькими возьмем!
— Твои слова да Богу в уши! Навалится всеми силами на казаков и пробьет дороги, али хитрость какую удумает — он на них мастак! Да и сил у него не так мало, а у тебя один полк казаков всего…
— Сумцы и острогожцы к вечеру будут — уже поспешают. Пути все отрежем на полночь, а стрельцы твои, государь, с полудня подопрут. Еще бы конницы с полчишко, тогда совсем ладно будет.
— Половину «стремянных» отдам — там сотни три будет, и драгунский полк на подходе! Войск достаточно — Меншиков, как тот волк, не в овчарню залез, а на псарню, — Алексей резко выдохнул, ярость схлынула. Он еще раз посмотрел на Шидловского.
«А ведь казаки хитростями своими славятся — вот что нужно мне использовать. Им стимул хороший нужен — ведь солдат воюет за славу, а казак за добычу. Значит, нужно им такие „вкусные пряники“ посулить, чтобы каждый казак собственную выгоду прочувствовал».
— Слушай меня, Федор Владимирович. Ты генерал-майором был, но по интригам Меншикова и чина, и добра лишился. Так?!
— Государь, он от расплаты не уйдет, то дело мое. Связанным по рукам и ногам князя к твоим ногам брошу, или только одну его голову!
В голосе казака прозвучала такая убежденная мрачная решимость, что Алексей насчет участи «светлейшего» не сомневался — убьют, живым брать не станут, тут личный счет имеется по делам давним.
— Прежде чем он умрет, успеет отдать приказ убить моих генералов! А мне этого не нужно! А посему…
Алексей сделал паузу, и решил сделать предложение, от которого ни один из казаков не откажется.
— Верни мне генералов живыми! Тем твоим казакам, что их от неволи и смерти спасут, за каждого пленника по тысяче рублей дам, пусть делят меж собой по совести. За каждого спасенного генерала по тысяче, а вот за живого фельдмаршала десять тысяч рублей! Золотом!
Лицо Шидловского вытянулось от изумления, в глазах загорелся алчный огонек — сумма, брошенная на кон, была впечатляющей. Головокружительные деньжищи, что и говорить — фрегат построить и оснастить можно, и команде за год вперед жалование выплатить. Алексей, видя такое, решил усилить натиск, и повысил ставки.
— Вернешь мне Бориса Петровича живым — генерал-поручиком станешь немедленно. Кавалером шейного креста ордена святого Александра Невского — первым по списку! И всем казакам, что моих генералов из беды выручат, золотые и серебряные кресты самолично вручу, и чины следующие пожалую, с грамотами от моего имени! Хрен с Меншиковым — можете его упустить, но фельдмаршала с генералами возверните!
— Великий государь! Дозволь к полкам ехать, время не терпит!
Шидловский стал напряженным как тетива натянутого лука, и стоило Алексею кивнуть, как сорвался с места, запрыгнул в седло подведенного к нему коня, гикнул своим черкасам, и только перестук копыт раздался, да пыль взметнулась по дороге.
— Это я с нужной карты зашел, — пробормотал Алексей, глядя вслед казакам. — Думаю, он с Алексашкой сторгуется просто, найдет подходец. А денег не жалко — люди мне намного дороже! Нет, какие добрые у казаков кони, куда там драгунским и стрелецким лошадкам…
Печальный вздох вырвался невольно — Сивко удрал прямо от кареты, задрав хвост. Дернул так, что только его и видели, никто не смог удержать. Видимо, умный конь посчитал, что приказ выполнен и решил немедленно возвратиться к сотнику, что скорее был для него не хозяином, но другом. О подобном отношении казаков к своим коням он прежде читал, но не верил, да и не представлял, что копытный может быть настолько умным.
— Пленников немедленно приведите, поговорить с ними хочу, — Алексей повернулся к стрелецкому полковнику, что стал комендантом гарнизона вместо изменника Балка. Одно утешало — к генералу примкнуло лишь полтора десятка изменников, крайне ничтожная величина в сравнении с теми тремя полками, что находились под его командованием. Примерно один из двух сотен служивых оказался иудой — а потому на войска можно уверенно полагаться, хотя паршивая овца в любой отаре найдется.
Бой за город был упорный — все же преображенцы слишком страшный противник, умелый, сплошь ветераны войны со шведами. И что худо — Петр подбирал в свои «потешные» рослых и физически крепких солдат, фанатично ему преданных. Ведь седоусые сейчас вояки были товарищами его детских игр, выросли вместе с царем, многих он знал по имени, был крестным отцом их детей — а такая царская честь дорогого стоила. Потому дрались яростно — сотню трупов насчитали на улицах, да дюжину беспамятных раненных собрали — лекари говорили, что вряд ли выживут. И только двое были схвачены в бою — их скрутили, и то благодаря тому, что кровь пустили.
А вот драгуны лейб-регимента куда «пожиже» оказались — тех в плен полсотни захватили, причем добрый десяток перебежчиками явились, из эскадрона капитан-поручика Огнева, что уже в генеральском чине его охраной командовал. Причем ведь не раз и не два предупреждал и настаивал, только сам Алексей к его словам относился до сегодняшнего дня наплевательски. Потому жестокий урок и получил…
— А ты мне не государь, царевич! Ты супротив собственного отца, кто тебя на свет породил, и царя, коему сам присягал, пошел, измену совершив, а потому каин ты и клятвопреступник! Выблядок!
Кровавый плевок попал Алексею на ботфорт. На преображенца сразу же набросились стрельцы, вывернули руки — тот захрипел от боли, взвыл, пытаясь вырваться — но куда там, держали крепко. Второй гвардеец, окровавленная рука которого висела плетью, ничего не сказал, только всем своим видом показывал презрение к царевичу.
— Если человек клянется Божьим именем, а потом клятву свою нарушает — то кто он? Разве не клятвопреступник? А если такую клятву царь дает, а потом ее нарушает — то достоин ли он царствовать, и всем владети? А если он замыслил убийство собственного сына, на котором вины нет? Вся беда в том, что он встал на дороге выблядка, коего мачеха, что долгое время солдатской шлюхой была, прижила на стороне.
Алексей говорил спокойно, понимая, что его сейчас слушают десятки людей, что стали свидетелями этой сцены.
— Может ли такой человек, каин и клятвопреступник, сыноубийца и еретик, быть православным царем?! Ведь двадцать лет назад он подменил на престоле моего природного отца, и нами правит не царь, а подменыш!
— Что ты плетешь, выблядок?! Я царя Петра с детства знаю, в «потешных» служу с юности. Государь крестный отец моих деток, поместье мне дал, в походах с нами был, войска на битву водил! Да я за него кровь проливал, под Полтавой раны получил…
— Разве я тебя оскорблял, гвардеец?! А ты поносными словами лаешься! Заткните ему рот!
Преображенцу насильно всунули в рот тряпку — тот замычал, забился, но сделать ничего не смог. Алексей же шагнул вперед, прекрасно понимая, что если сейчас не найдет в свою защиту достаточно убойных аргументов, то его репутация может претерпеть ущерб…
— Ты все сказал сам, тебя никто за язык не тянул, христопродавец! И ранами своими не хвались, тут есть служивые, что отважней тебя сражались за землю русскую, державу нашу и веру православную! Давай их спросим, за что у них наградные медали, да сколько ран они получили?!
Алексей обернулся к столпившимся стрельцам, у доброго десятка он видел серебряные кругляшки медалей на ленточках. Подошел к прапорщику с седыми усами и одиноким «кубарем» в петлицах, отрывисто спросил:
— Поведай за что медалью награжден, и ран у тебя сколько?
— За баталию под Лесной, великий государь, и позлащеную копейку имею за Крымский поход князя Голицына. А ранен семь раз — и турками, и татарами, и шведами!
— В церковь ходишь к причастию?
— А как же, государь, грешен азм!
— А ты?
— Дважды ранен, царь-батюшка, — сержант с двумя «треугольниками» смотрел на Алексея преданными глазами, в которых плескалось море обожания, что государь отметил его своей дланью. — А медаль за победу над кораблями свеев у Гангута дадена — первым при абордаже на вражью галеру забрался! Вот крест святой!
— Говорите все, у кого медали за победы дадены — а то перед вами бахвалиться гвардеец только может али как?
— У меня медаль за Калиш! Ранен трижды!
— За победу у Васы!
— Награжден за Полтавскую баталию! Трижды кровь пролил!
— За Полтаву тоже — в ногу пуля попала, до сих пор хромаю!
— У меня также!
— И я сподобился!
— Четыре раза ранен! Татары плечо стрелой пробили! За поход на Азов пятью рублями награжден!
— А я червонным за взятие Казы-Керменя!
Алексей поднял руку, и выкрики стихли — все же в «стремянные» отбирали лучших из лучших, ветераны все.
— Все вы за веру и землю русскую сражались, а этот гвардеец за поместье, за то, что «подменный» царек его деток крестил и деньги пожаловал. Не за православие он воевал, а за царя, что наградами его баловал. Сам ведь сказал, а вы его слышали. Так ведь?!
— Слово сказано было!
— Слышали его!
— Ничего про веру нашу не сказал!
— Сам он христопродавец!
— Язык ему вырвать поганый!
Выкриков было много, пошли даже хулительные. Гвардеец замычал, задергался, лицо от напряжения покраснело — но его держали крепко, а через кляп он мог только мычать. Алексей же поднял руку, вновь добившись тишины среди стрельцов.
— А я вам сейчас скажу почему. Хотите узнать правду?!
Наступила полнейшая тишина, все притихли, даже гвардейцы, а драгуны из лейб-регимента даже шеи стали вытягивать, чтобы расслышать слова молодого царя.
— Мой отец, государь Петр Алексеевич, отплыл за море в неметчину двадцать лет тому назад, а там злобный Франчишко Лефорт подменил его на человечка похожего видом, повадками и манерами. Колдовством своим поганым взял, вот только одного не учел — веры нашей православной! Видели вы, христиане, чтобы «царь», коего Петром Алексеевичем именуют, службы церковные от начала до конца стоял, пост соблюдал, к причастию ходил, святым отцам поклонялся?! Дозволил ли он патриарха всей землей русской избрать на соборе освященном, облегчил ли он подати тяжкие, на православный народ наложенные?!
Наступила зловещая тишина, а потом небольшая площадь взорвалась криками, причем орали даже пленные драгуны. Да и лица у многих приняли такое выражение, словно все разом «прозрели», и теперь увидели то, что раньше не замечали.
— Сам зрел, как монахов палкой гонял!
— И в церкву не ходит, точно!
— А патриарха только недавно в Москве освятили!
— Люда православного в болотах петербуржских погубил уйму!
— Какое причастие?! Да он церковь обходит!
— Семь шкур ныне со всех дерут — раньше столько не брали, ни царевна Софья, ни царь Федор!
— Бороды приказал сбривать!
— Траву никоцианскую курить насильно повелел!
«Глас народа — глас божий! Все собрали — пора им правильное направление дать. Это я с нужных слов зашел — нынешнее правление многих до печенок достало, вон как взъярились!»
Алексей снова остановил выкрики, и негромким голосом стал выкладывать главные аргументы, которые посчитал убойными. И к своей великой радости увидел, как на импровизированный митинг пришли князь-кесарь и новоявленный глава Посольского Приказа Петр Андреевич Толстой, что ехал во второй карете.
— И что это за «отец» мой, что вернувшись из заморских земель, приказал жену свою, что мне матушка, благоверную царицу Евдокию Федоровну в монастырь упрятать без вины всякой и не хотел с ней встречаться. Али забоялся что супруга в нем мужа не признает?! И мыслимое дело для русского православного царя на солдатской шлюхе жениться?!
— Для царя нет, а вот для еретика лютеранского запросто!
Подошедший священник, непонятно как пробравшийся к нему, встал рядом, вздев над головой наперсный крест. И громко заговорил густым басом, накрыв хорошо поставленным голосом служивых:
— И видел я не раз, как падал он земно, как бился в падучей, как пена изо рта его текла, как словами непонятными кричал. А ведь всем вестимо, что так человек себя ведет, когда его бесы одолевают! Оттого и бьет христопродавца, корежит его нечистая сила!
— Видел я это!
— И я зрел!
— Бесы его терзают, бесы!
— Грехов много — люда сколько растерзал и замучил!
— Бился «подменыш», прямо в церкви при клире и боярах! И после в собор не хаживал!
В последнем выкрике Алексей узнал голос князя-кесаря, но его вклад уже не играл роли — о припадках знали многие, даже второй гвардеец, доселе молчавший, явно смутился, видимо припомнив, как вел себя в приступе «падучей» Петр Алексеевич.
— А потому предан еретик, называющий себя царем московским Петром Алексеевичем, всем собором освященным анафеме! А мы все должны молить благоверного царя нашего Алексея Петровича, чтобы оберег народ православный от нужд тяжких, защитил веру наши от лютеранских и папских ересей, да оборонил мечом булатным земли русские! Спаси и сохрани державу и всех нас, великий государь!
Все присутствующие на площади опустились на колени, и бояре, и стрельцы, и подошедшие в большой массе горожане. И так же сделали плененные лейб-драгуны и молчаливый гвардеец, что Алексея изрядно удивило — преображенец был далеко не трус, сражался храбро, и пощаду не вымаливал. Но видимо доводы принял во внимание и сделал для себя определенные выводы, раз склонил колени и голову.
— Обещаю вам, дети мои, что править буду милосердно, судить справедливо, а жить по совести и с христианским смирением. Все подати отменяю, окромя подушной подати и посадских сборов — это в своем манифесте сказал и подтверждаю своим словом. И крест в том целую!
Алексей истово поцеловал поднесенный наперсный крест и подошел к драгунам, что продолжали стоять на коленях, хотя все встали. Сделал над собой усилие, всхлипнул, и негромко заговорил.
— Понимаю, по незнанию на меня пошли с оружием. А потому отпускаю вас! Прошу только об одном — догоните товарищей своих, поведайте им о том, что здесь произошло, что вы сами видели и слышали. Зачем нам лить кровь русскую по приказам «подменного царя»?! Ведь окружил себя иноземцами, и куражится над нашей православной верой и народом! На Москву христианскую, Третий Рим наш, походом идет и всех казням лютым предает! В Твери живых не осталось, и москвичей не пожалеет!
— Все расскажем как есть, великий государь!
— Исполним надежа-царь!
— Крест в том целуем!
— Ты уж прости нас, детей твоих неразумных!
— Все скажу и смерти не побоюсь!
Последний выкрик последовал от преображенца — он смотрел на царя горящим взором. Алексей подошел к нему, положив ладонь на плечо. И поразился — у сурового воина текли слезы. И это растрогало его самого до глубины души, и прерывающимся голосом он произнес:
— Я буду молиться за тебя!
Лицо гвардейца просветлело — а все на него посмотрели с нескрываемой завистью в глазах, многие вздохнули с сожалением.
«Так, я вроде ему немыслимую награду дал, намного значимей, чем любой орден или деньги. Вон как заплакал, да и у меня самого в глазах слезы появились. Так, надо еще с хулителем дело закрыть».
Алексей посмотрел на второго гвардейца — в глазах светилось не смирение, а дикая злоба. Дай ему сейчас возможность — зубами в горло вцепится, как собака кусаться начнет.
— За те слова поносные положено язык клещами вырвать и четвертовать. Но я не хочу тебя казнить, — Алексей задумался на минуту — все молча ждали его окончательного вердикта.
— Ты будешь месяц молчать, кляп вынимать лишь для кормежки. И молитвы читать дозволяю в церкви, но о мирском ни слова. И пусть вериги железные носит, и самый строгий пост соблюдает — грех на нем великий, без вины законного царя срамил и бесчестил. Смирю обиду свою — ибо не ведают, что творят…
— Милосердие хорошо, но проявлять его нужно не к тому, кто при удобном случае воткнет тебе нож в спину, — Алексей скривил губы, и совсем тихо добавил. — Этот гвардеец должен умереть, но не сейчас, а немного попозже. Пусть пока послужит мне рекламой доброго царя, ведь молодые правители так великодушны.
— Такова царская доля, государь, — лицо Ивана Федоровича просветлело, — а то я, как и другие, уже было поверил, что таких лютых злодеев ты будешь и впредь миловать. Да, прежние заслуги принимать во внимание надобно…
— Но руководствоваться токмо целесообразностью. И ничем другим. А потому милость проявлять прилюдно, но наказание в этом случае вершить тайно. Я не собираюсь никого щадить — мне не нужны потенциальные изменники возле трона — князья Алексашка Волконский и Петька Голицын вместе с Николкой Балком наглядно показали, чем может обойтись излишние доверие. Теперь сомнение имею в родичах их, и мысли подспудно терзают — а не предадут ли меня их братья?!
— Не думаю, государь — в том нет ни нужды, ни выгоды. Волконские за тебя стоят, и все они в Москве с чадами и домочадцами, кроме Алексашки. Тот на измену по нужде пошел — дочерей спасти хотел. А потому упирался до последнего, пока его к стене не подперли. А вот Голицыных поберечься надобно — они за «подменыша» всем родом стоят крепко, как Шереметевы за тебя. Да и Долгоруковы со временем на твою сторону все перейдут — много худого они от Петра перетерпели. А измена Балка даже во благо — теперь все кукуйские немцы твоей руки твердо держаться будут, ибо еще одного предательства ты не простишь, а куда они семьи из слободы денут?!
Князь-кесарь последние слова произнес жестко, так что у Алексея холодок прошел по спине. Действительно — «своим» немчикам теперь деваться некуда, все их семейства, по сути, превратились в заложников. И стоит сказать москвичам, что их «немцы» царя предали, как от жилищ только пепелища останутся, выжгут и разорят немилосердно, а тамошних людишек смертным боем линчевать станут.
— Составь заранее проскрипционные списки, Иван Федорович — и внеси туда всех недовольных мною, а также тех, кто со свержением Петра потеряет
— Уже сделал, государь, хотел тебе их в Москве показать. Там без малого пять сотен имен внесено — не всех на плаху отправлять нужно, но большую часть по полкам и дальним воеводствам разослать надобно.
— Хорошо, — Алексея предусмотрительность князя-кесаря удивила в очередной раз. Да и не было его вины в том, что заговор и «машкерад» тесть просмотрел — он ведь сам запретил ему влезать в дела воинские, положившись на фельдмаршала, а старик Борис Петрович пустил все на самотек. За что и поплатился, позабыв, что предают всегда только свои.
— Что у нас с деньгами?!
— Чеканку червонцев снова начали на манер дукатов голландских, благо «подменыш» их сам приказывал делать. Токмо его надписи латинские убрали — вот где поганый замысел царство наше порочить. И рублей с полтинами, на манер полновесных цезарских ефимков. Правда, Петрушка приказывал долю серебра в них постоянно снижать, но то к порче денег привело, хотя казну пополнило на время. Но мы тут все сделали, как ты повелел, дабы монеты твои в заморских странах охотно везде брали, прежний вес серебра вернув. Парсуной твоей мастера занимались добрый месяц, пока оттисков достаточно сделали. Вот пробные рубли с червонцами. А это прежние монеты разных лет — сам сравнить можешь, великий государь.
Ромодановский развязал мешочек и высыпал на стол пару десятков кругляшей — желтые, небольшие по размеру, а серебристые более крупные и увесистые. Алексей их внимательно посмотрел, повертел в пальцах, разложил в определенном порядке.
Все рубли были почти одинаковые по размеру и весу, вот только проба серебра в них отличалась разительно. Подсчеты Алексей сделал заранее, сумев перевести, пусть и приблизительно, золотники с долями в привычные для него граммы, и вычислив пробу серебра. И если в начале Северной войны придерживались 875 пробы в монете весом в 28 грамм, где на серебро приходилось 24,5 грамма, то со временем доля благородного металла стала стремительно уменьшаться. Вначале, от победной Полтавы до злосчастного Прутского похода стала 800-й с 22,5 граммами, потом 750 с 20,5, а к четырнадцатому году, как раз к победе флота под Гангутом, и по нынешний день стала примерно шестисотой с 17 граммами серебра.
Рубль «похудел» в полтора раза, на что ему еще зимой указали купцы-старообрядцы, а это и есть инфляция с обесцениванием денег, пусть не такая кошмарная, которую он пережил в свое время. Но она вводила сумятицу, «добрая» монета исчезала, иностранцы требовали расплачиваться именно в ней, а «худая» окончательно запутывала все расчеты. И это еще ничего — разменные деньги из серебра, алтыны по три копейки и гривны в десять копеек, имели совсем плохую пробу, фактически биллон, но являлись единственным платежным средством для обнищавшего населения.
Хотя до «Медного бунта» еще не дошло — копейки, деньги и полушки ходили в обороте, но их доля увеличивалась с каждым годом, а это вызывало нешуточную тревогу.
Так что, получив церковное серебро в изделиях, всякой там утвари, и почти такие же приношения от боярства, что пожертвовало блюда и тарелки, а также субсидии от купечества, на общую сумму в полтора миллиона рублей, пришлось поневоле задуматься. Либо ему продолжать порочную политику «папеньки», или начать чеканку новой монеты, полновесной и «доброй», вернувшись к старым стандартам.
— Мелкая монета у нас «худая», иноземцы ее охотно берут, али отказываются, нос воротят?!
— Рубли и полтины токмо в расчете, от гривен с алтынами руками отмахиваются, они токмо у нас меж собой и ходят. Да и то нехватка жесточайшая — приходится ефимки на них переправлять и чеканить. А сейчас не знаю, что и делать — если алтынники и гривенники из доброго серебра чеканить, то его много уйдет, а денег совсем не прибавится, токмо убытки. Да и все «худые» монеты придется выкупать и переплавку делать.
— Вот и чудненько — собрать алтыны и гривны, и в рубли с полтинами перечеканить, в «доброе серебро» таким манером переплавив. И впредь мелкие монеты не чеканить, а с иноземцами расчеты только рублями полновесными вести, — от его слов тесть впал в ступор, даже челюсть отпала вниз.
— Государь, медью заменять нельзя, бунт снова будет, кровавый…
— Мы иную монету введем, от копейки до гривны, токмо медную деньгу оставим с полушкой, для мелочной торговлишки.
— Какую такую иную?! Из какого металла?! Али ты решил из бумаги делать, как в заморских странах? Токмо у нас такие деньги ни за что принимать не станут, кому бумажки нужны?!
— Нет, не ассигнации. Есть металл один — если одну его часть к двум частям меди добавить и сплав учинить, то он от серебра почти не отличим. Чехи… То есть богемцы его «никкелем» именуют, то есть «обманным». А сплав этот называют «мельхиором».
Алексей стал выкладывать тестю все, что знал про этот металл, посуда из которого в его времена почиталась многими чуть ли не за серебряную. Да и деньги в СССР и других странах из никеля чеканили, и ничего — брали монеты везде охотно, и вопросов не задавали. Да и не везде никель найти можно. Недаром нацисты до последнего за финское Петсамо в Заполярье держались. Там даже город Никель появился, когда край отобрали обратно, чтобы осознали, с кем воевали, и за блокаду Ленинграда ответили.
— Из полновесного серебра только рубли с полтинами чеканить и ими с иноземцами расплачиваться. А из оного мельхиора копейки, алтыны и гривны для наших земель и в них расчеты вести. И на рубли обменивать, если у купцов потребность будет с иноземцами расчет сделать. И порчей монеты сие считаться не будет, ибо обмен честный вести — много мельхиора на гораздо меньший вес серебра. Начеканить гривны по два золотника весом, их двадцать на рубль выйдет, в котором меньше шести золотников серебра. Как думаешь — принимать будут?!
— Удивляюсь, откуда ты такое знать можешь, — помотал головой Ромодановский, — но верю, государь, сколько раз сам убеждался в твоей правоте. Если обмен везде честный будет, а рублей много начеканить можно, ежели гривны с половинками оных наберем, то мельхиор твой люд принимать станет. Токмо где «никкель» взять прикажешь? Если у цезаря покупать начнем, то нам самим этой обманной деньги начеканить могут — всем в глотку расплавленный металл не зальешь, а ведь они монету худую у себя начнут делать и в наши земли привозить.
— Никель у нас есть, и много. На севере есть монастырь Печеньга — там искать нужно руду его, она с серебром схожа. И в тайне плавить! А людишек набрать из тех, кто «подменышу» верно служит — казнить их недолго, но зачем?! Они пусть пользу приносят до самой смерти, трудятся на благо державы — кормить до пуза будем, чай не Петербург на болоте возводить, польза изрядная выйдет. И для фальшивомонетчиков простора не будет — монеты достоинством мелкие, но тяжеленькие, если их мешком поменять на серебро, то подозрение сразу у твоих приказных появится. Тогда сам спрос сделаешь — откуда у них столько мельхиора…
Договорить Алексей не успел, в дверь вначале постучали, и на пороге появился рында. Громко доложил:
— Там конь твой пришел, государь. А с ним сотник с черкасами да твой советник Кикин, что от смерти спаслись!
— В сих воровских предприятиях моего брата участия принимать мы с тобой, Виллим, не будем! Ибо всем семейством на плаху возляжем, и за кого?! За «подменного царька», дикого и злобного нравом своим, европейскую одежду напялившего, но так татарином и оставшегося по своей натуре. Зачем выступать за того, кто к нам рачения не имел, кто мою жену, твою сестру, да и тебя самого, кнутом приказал выдрать!
Генерал Федор Балк, как всякий немец, родившийся в Московии, уже давно считал ее своей родиной, а потому реагировал на проблемы чисто по-русски. А ситуация сложилась паршивая — его младший брат в тайне перешел снова на сторону царя Петра, отказавшись от присяги молодому монарху Алексею Петровичу.
И тем самым поставил на грань жизни и смерти не только всех Балков, но их близких родственников, судьбы которых были переплетены со знатными дворянскими семействами. И что самое паршивое — так то, что узнай о его предательстве на Кукуе, то проблемы будут самые горестные, отнюдь нешуточные по последствиям.
Соплеменники отнесутся к ним очень плохо, ибо предательство бросает на жителей слободы подозрение и так крайне взволнованных переворотом москвичей. А ведь и патриарх может выступить с гневным обличением — и вот тут надо упредить события во чтобы-то не стало, и спасать семью, самому избавившись от паршивой овцы в стаде.
Жаль брата, но своя рубашка ближе к телу, как говорят русские!
— Скачи в Звенигород и скажи ему как шурин деверю чтобы арестовал заговорщиков и падал на колени перед царем! Если откажется, то арестуй его, не мешкая. А будет сопротивляться, то кричи «слово и дело»! Ежели оружием решит сопротивляться… То убей его!
Балк сделал короткую паузу, видимо решение далось ему нелегко — но закончил твердым голосом, будто сам шпагой лязгнул, выхватывая ее из ножен. Виллим наклонил голову в полном согласии. Выходку младшего Балка он безоговорочно осуждал, а ненависть к царю Петру его просто переполняла — поротой спиной запомнил царскую ласку за службу верную.
И жаждал мести!
Они с сестрой все просчитали — царица томилась без мужской ласки, ибо ее муж от постоянного пьянства и хворостей, что на него обрушились, к выполнению супружеского долга относился наплевательски. А его супруге он пришелся по сердцу — солдатская шлюха, ставшая царицей к величайшему удивлению всех европейских дворов. Там посчитали такой брак русского монарха прямым оскорблением, моветоном, нарушением вековых традиций и неписаных правил. Да и само русское боярство и дворянство было ошеломлено таким выбором Петра Алексеевича.
Но страх и желание выслужиться заставляли знатнейших князей, ведущих свой род от легендарного Рюрика, целовать ручку Екатерине Алексеевне, а так как все просекли, что камер-секретарь имеет на нее влияние, то к Виллиму Монсу двинулись с подарками — без стыда и с мольбою совали ему деньги, драгоценности, утварь, породистых коней. А царица ни в чем не могла отказать своему фавориту и галанту, познав его неистовую любовь. Правда, он сильно испугался, когда посмотрел на новорожденного царевича Петра Петровича — многие заподозрили, что настоящим отцом наследника престола явился смазливый камер-секретарь.
О чем и донесли царю полгода тому назад, и катастрофа разразилась. Спас глава Тайной Канцелярии Толстой, который не стал пытать его по всем правилам — Виллим бы просто не выдержал истязаний на дыбе. А так все обошлось — жестоко выдрали кнутом за взяточничество, конфисковали имущество, но капитанского чина не лишили, выслав в Москву для службы в гарнизонном полку. Зять моментально устроил его к себе адъютантом, но когда из Петербурга приехала его жена Матрена, старшая сестра Виллима, тоже выдранная кнутом, всем москвичам стало ясно, что генерал-поручика Федора Балка вскоре выгонят в отставку, и будет хорошо, если дадут маленький пенсион за ту долгую службу и полученные раны.
А потому они оба с радостью откликнулись на предложение поддержать царевича Алексея — теперь снова появился шанс устроить карьеру и поправить дела. Молодой царь оказался к ним добр — Виллим получил чин подполковника, а Федора Балка щедро наградили, облагодетельствовали поместьем и деньгами, причем он стал правой рукой фельдмаршала Шереметева, и чин генерал-аншефа подошел, достаточно одержать победу, пусть маленькую. Виктория возможна — в армии «подменыша» растет дезертирство, десятками бегут служивые.
И оба ждали победной баталии, но тут выходка Николая Балка, которая все их старания крест-накрест перечеркнула!
— Нарочного его я приказал в кандалы заковать и в Москву к самому князю-кесарю направить. Грамоту царю Алексею написал, об измене предупредил, и с гонцом отправил. А ты скачи, не мешкая, в Звенигород, вот тебе мой приказ, — Балк протянул перевитый шнурком свиток. — Конвоем тебе эскадрон конных стрельцов, у них заводные лошади — к вечеру прибудете на место. А там поступай, как условились — если изменники выступили, то покончи с ними, никого не жалея. А ежели нет — всех под караул взять, отдашь письмо фельдмаршалу — пусть сам решает, что его царскому величеству отписать. Кого казнят, кого помилуют уже не наша забота — мы свой долг исполнили полностью, как присяга велит!
— А ты как поступишь к их предложению?!
— Приму и белые флаги над редутами, что на Тверской дороге возведены, прикажу вывесить, — улыбка на губах Балка была зловещей. — Только за леском гаубицы еще поставлю. А как колонны близко подойдут, то прикажу их картечью в упор засыпать и гранатами закидать. Думаю, что «подменный царь» сильно удивится — он ведь нас за немцев принимает, а ведь мы давно обрусели и здешних ухваток нахватались.
— То верно, Федор, такого они точно ожидать не будут, посчитают, что дорогу на Москву предателями открыта.
— Гвардию надо проредить — они самые верные, и если с ними конфузия произойдет, то другие полки нестойкими враз станут. В смятение придут! Я тебе как на духу говорю — опасаюсь баталии с «потешными». Злые они на штык, а у меня две трети стрельцов из гарнизонов набраны, да рекруты толком не обученные. На пушки только уповаю, хорошо хоть пороховой запас в избытке имеется. А вот конницы маловато — но казаки с татарами со дня на день подойдут, тогда позиции удержу!
— И тем самым славу и доверие царское обретешь, — подытожил Монс, взял приказ и собрался выйти из комнаты. Но только хотел распахнуть дверь, как был остановлен тихими словами:
— Толстой с детьми царскими прибыл. И если начнет тебя вопрошать снова, то признание сделай, что прелюбодействовал с царицей. Но еще лучше сходи в церковь и покайся на исповеди митрополиту Ионе, он воскресные службы сам знаешь где ведет…
— Попал в задницу, ощипали и сожрут!
Меншиков грязно выругался, никогда он еще не попал в столь безысходное положение. А поначалу все шло так хорошо — внезапным налетом захватили Звенигород, взяли в плен все командование мятежниками с фельдмаршалом во главе. Жаль, что царевич опоздал, и не захватили его потом — смерть Алексея сняла бы все проблемы. Но вот милость царя Петра к нему, сыну конюха, не превысила бы все его ожидания. Да и что ожидать прикажите из того, чего у него нет?!
Чин генералиссимуса?! Приятно, но зачем он ему?!
Ведь за спиной родовитые бояре будут говорить, что и так выполз из грязи в князи. Осыпать деньгами царь его не сможет — в казне их нет. А у него самого по кубышкам всяким упрятано чуть ли не полтора миллиона звонкой монеты. Не считая двух городов и сотни сел, трех дворцов, мешочков с бриллиантами, рубинами и прочими драгоценными камнями, всякую утварь вообще возами считать нужно. Ведь любой возможностью пользовался, чтобы скопить деньжат на «черный день» — вначале по копеечке и алтыну брал, а там по полтине и рублику, а сейчас счет шел уже на тысячи.
Все просители знали, что без них соваться к «светлейшему» нельзя — от ворот поворот получишь!
И вот теперь все богатства, что были нажиты непосильными трудами, в казну попадут, может быть толику малую царь Петр его семье оставит. Но даже такой вариант имеет незначительную возможность воплотиться в реальность, скорее всего он потеряет все — и жизнь, и имущество, и богатства, и семью. Ибо сейчас, сидя под звездами ночного неба, на болоте, кусаемый тысячами комаров, фельдмаршал прекрасно понимал, что если доживет до рассвета, то следующего заката не увидит.
«Машкерад» окончился катастрофически — далеко уйти от Звенигорода не дали. Черкасы преследовали неутомимо и злобно, с каждым часом увеличиваясь в числе. А вот отряд «светлейшего» уменьшался с любой пройденной верстой, а их было полсотни. Убитых и раненых гвардейцев просто бросали на дороге, оставляя на милость царевича. А вот драгуны его собственного лейб-регимента, которых он лично отбирал в полк, просто разбежались. Причем многие перешли на сторону царевича.
Позицию для последнего боя выбрали удачно — слева речка с топкими берегами, сзади и справа болото, спереди кочковатый заливной луг, а на вытянутом бугре большая роща. Отбили атаку черкас, и те отошли, окружив его уже небольшой отряд. Да разожгли костры, от которых сейчас ветерок доносил запах сваренного кулеша с салом — видимо котлы и крупу взяли в ближней деревне. И этот раздражающий ноздри аромат делал гвардейцев угрюмыми, они молча грузли последние сухари, и молча пили воду, что пахла тиной и лягушками. Да курили трубки, охотно делясь табаком — осталось в строю всего две сотни смертельно уставших преображенцев, да семь десятков драгун, что остались верными присяге.
— Эй, гвардейцы! Я бригадир Шидловский — жить вам осталось до рассвета, утром ко мне подойдут пушки, и до полудня я вас в болоте всех утоплю, как худых щенят!
На громкий крик раздался одиночный ружейный выстрел, на стрелка тут же зашикали — в сумках осталось по десятку бумажных патронов, их следовало всячески беречь. На полчаса боя хватит, а там придется уповать только на граненый штык.
— Эй, Александр Данилыч! Ты жив, али как?! Ответь, или не боишься?! Я ведь видел, как ты служивых в рощу уводил!
— Да чего мне тебя бояться, Федор Владимирович?! Хочешь — на шпагу выйду, и сразимся один на один?! Закроем старые счеты?!
Чего-чего, а от драки, которую иноземцы благородной дуэлью называют, Меншиков никогда не отказывался. Но только в бою, никаких поединков царь Петр не допускал — мог на плаху бросить как победителя, так и проигравшего, чему примеров много было.
Но тут Александр Данилович уловил иное — с ним хотят вести переговоры, иначе бы матом покрыли, да руганью забористой. Ибо какая же драка, если перед ней хорошо не полаяться?!
— Хорошо, я иду! На середине луга встретимся, тут кочек уйма, конь ноги сломает. Вели своим не стрелять!
— Хорошо, — Меншиков повернулся к преображенцам, что напряженно всматривались в ночной сумрак. — Не стрелять, пока я не крикну! Но думаю, сего не будет! Ждите!
Чертыхаясь и злословя, осторожно ступая между виднеющимися кочками, фельдмаршал направился вперед, видя впереди силуэт подходившего казака. Остановились ровно посередине, не дойдя друг до друга несколько шагов, цепко держа ладони на эфесах.
— Мыслю, на помощь Репнина надеешься, Данилыч?! К которому гонцов своих отправил за сикурсом.
Бригадир Шидловский усмехнулся, длинные казацкие усы качнулись. Меншиков тут же напрягся — именно на подмогу он и рассчитывал, отправив разными тропами сразу трех верховых.
— Так он с корпусом своим в сорока верстах на бивак встал, кофий ему варят. А твоих двух верховых мы поймали, к Ромодановскому отвезут, если с тобой сейчас не договоримся.
Меншиков постарался сдержать ликующий выдох, все же один прорвался, и через несколько часов Аникита снимется с лагеря, или отправит на помощь драгун. Но тут его огорошили следующие слова атамана:
— А третий офицер рубиться задумал, вот мои казаки и нашинковали его пластами как свеженину! Зря он сие удумал!
— Зря, — глухо отозвался Меншиков — подпоручик был его доверенным, и потеря была совсем некстати.
— Отдай мне Шереметева и других генералов, Данилыч. Выбора у тебя нет — если их порешишь, то сам смерть лютую встретишь. А отдашь их мне, я тебя со всем отрядом отпущу к Репнину на соединение!
— Царевич боится, что без руководства войска остались…
— Наш богом избранный царь ничего не боится, Данилыч, ибо дело его праведное и народ за ним — недаром все твои лейб-драгуны от тебя же и сбежали. А неделька пройдет, так с вами гвардия токмо одна и останется. А на нее тьфу — раздавим походя! А генералов прорва — на нашу службу свейские генералы перешли все, их по полкам распределили, чтоб стрелецким полковникам советы давали верные. Войск у нас больше вашего вдвое, и еще сикурсом идут многие. Пушек и пороха хватает, как хлеба и припасов всяческих — а вы свою округу разорили, в Петербурге голод.
Меншиков окаменел — дела обстояли именно так, как спокойно говорил ему казак, полностью уверенный в конечной победе. И это напугало «светлейшего» — в который раз в голове появилась мысль, что его «мин херц» проиграл в противостоянии с сыном еще до генеральной баталии — слишком многие ненавидели царя Петра, и сейчас его противники получили знамя, вокруг которого и сплотились. Патриарх с церковью анафеме предали Петра, а такое проклятие на всех сторонников перейдет, и их будет ожидать истребление, причем семьи не пожалеют.
Александр Данилович прикинул — конечно, выпускать генералов с Шереметевым из плена очень не хотелось, но своя жизнь намного дороже, перережь он им всем горло собственной рукою. Но все его существо яростно протестовало против такого ультиматума, он предпочел бы, чтобы с ним иначе договаривались,
— А тебе в чем корысть, атаман, что так печешься?
— Генеральский чин обещан! Да награда мне и казакам — десять тысяч рублей за
— Да живы они, связанных комары сейчас едят, кровососы проклятые, — Меншиков хлопнул комара, что уселся на его щеку. Быстро произвел подсчеты и решил выложить свои доводы.
— Неплохо, и генералом стать, и восемнадцать тысяч рублей золотишком получить! Но ежели бы я их в плен в Звенигороде не взял, досюда не довел, то и тебе, Федор Владимирович награды бы не было. Так что как не крути, но то моя награда, пусть не полностью, но две трети точно!
От слов «светлейшего» атаман подскочил на месте, и сколько не заговорил, а зашипел рассерженно:
— Креста на тебе нет! Тебя ведь живого с гвардейцами отпущу, а ты с меня же денег за это требуешь?!
— А как иначе — я ведь тоже трудился, шкурой своей рисковал. Да и заметь — живыми всех взял, никто не изувечен. Ладно, если по справедливости, то половина награды моя, а половина твоя — и отдам всех людей царевича.
— По рукам, — неожиданно быстро произнес Шидловский, и, шагнув вперед, протянул руку. Но Меньшиков ухмыльнулся, он неожиданно понял, почему так быстро согласился атаман.
— Не лови меня на слове! Под людьми царевича я понимал ему верных генералов и фельдмаршала, но трое на сторону царя Петра перешли…
— Не, мы так не договоримся — всех отдай, что царю Алексею присягали, и не важно, что потом его предали. Так они вначале и твоему Петру изменили. Впрочем, согласен с тем, что две трети награды ты можешь получить, а треть казакам — от своей трети откажусь в твою пользу. Хотя ведь по твоей милости меня всего имущества лишили, а оно ведь тебе отошло!
Меншиков задумался — он прекрасно понимал всю сложность ситуации, и рисковать своей жизнью ради трех «каинов» совсем не хотел. Причем, их ничто не спасет — Петр казнит предателей, не простит отступничества, и Алексей их не пожалеет. Так что хоть сову об пенек, хоть пеньком по сове, все равно перья в стороны полетят!
— Я не могу не отметить ваше старание, подполковник, и то, что вы торопились прибыть сюда. Отдохните ночь, а утром возвращайтесь и передайте генералу Балку, что я надеюсь на него в предстоящем сражении, и не могу не отметить его честную службу российской державе. Пусть будет уверен в моем полном благорасположении. И если ему удастся остановить корпус Голицына, то все достойные получат производство в следующий чин и кавалерство в ордене святого Александра Невского. Ступайте.
Взмахом руки Алексей отпустил склонившегося перед ним Виллима Монса, несостоявшегося в этом моменте истории любовника императрицы, супруги «папеньки». Стрелецкий кафтан подполковника пропитался пылью насквозь, дни стояли жаркие, все же по григорианскому календарю уже закончилась первая декада мая.
«А ведь старший Балк своего младшего братца готов был укокошить, только дорога для его шурина оказалась дальняя, не успел прирезать родственничка — события завертелись ранним утром, а уже ночь наступила. Резко действовал, да и не задним числом оформил — гонца сразу же арестовали и князю-кесарю с потрохами выдали. А письмецо его сюда привезли, дабы оно свидетельством измены послужило.
Да, расчет имеется — лучше непутевого братца сдать, чем род погубить и карьеру подрезать на взлете. А так заветный чин генерал-аншефа совсем рядом, остановит „папашу“ с его гвардией, и один шаг до фельдмаршала останется. Все же хоть и обрусели Балки, но немецкая прагматичность чувствуется, впрочем, как и Монсов».
Алексей налил себе взвара из сухофруктов — в этом времени они имелись в достатке, отпил из кружки. Задумался, рассчитывая варианты — события завертелись, и он чувствовал, что скоро наступит кульминация. Из Волока Ламского прискакал князь Григорий Волконский — сказать, что он был взбешен предательством родственника, маловато выйдет. Князь поклялся родовой честью, что сам убьет выродка, как только он в его руках окажется. И пришлось тут же успокаивать рюриковича, клятвенно пообещав, что никакой опалы на род накладывать не станет, наоборот, все достойные будут награждены, причем по-царски.
Алексей взял из коробки папиросу, подкурил от горевшей свечи. Курил он тайком, только оставшись в одиночестве. Тщательно выполняя все возложенные на него, как московского царя, освященные вековыми традициями, обязанности, приходилось скрывать дурные привычки, чтобы не давать верноподданным скверного примера. Даже здесь, вдалеке от Кремля, он прилюдно соблюдал все молитвенные правила и уже дважды отстоял церковную службу в местном храме.
Ничего тут не поделаешь, недаром еще древние говорили — «положение обязывает»!
Все эти месяцы он старательно демонстрировал благочестие в народном понимании — молился, двигался неспешно, ездил в карете, стараясь избегать верховой езды прилюдно. А еще постоянно общался с боярами, купечеством, выборными людьми — реформы предполагались масштабные, а потому их было нужно продумать и просчитать все варианты. И замечал как растет его популярность — в глазах падавших на колени посадских и крестьян, он видел искреннюю любовь и почитание, и прекрасно понимал, что народ связывает с ним яростную надежду на лучшую жизнь.
И раз выпала такая возможность, то грех ее было упускать. Уже сейчас стало ясно, что перспективы у крепостного рабства не будет — никто не будет торговать мужиками и девками по цене певчей канарейки. Не будут крестьяне собственностью помещиков и предметом купли-продажи, а лишь платят им деньгами, трудом или продуктами за пользование землей, причем по твердо установленному окладу долей от подушной подати.
И все — никаких девок в баньку для недорослей, али порок на конюшне тех несчастных, чья вина заключается в том, что не проспавшемуся помещику или зловредной барыне не понравилась бородатая морда. Да и наказывать не в воле помещика, а по мирскому суду — именно с такого низового правосудия и идет уважение к закону, а не с наспех написанных полупьяным царем бумажек, за неисполнение которых идет страшное наказание.
Ведь смех и грех — если царю Петру нравится прокисший сыр с плесенью, то зачем других принуждать к его поеданию под страхом наказания, или заставлять безмерно пить на пирах?!
Алексей подошел к полке, взял золотые монетки — первые двух рублевики, отчеканенные пробной партией на Красном Монетном Дворе в Китай-городе. Если раньше они были на манер дукатов, с высочайшей пробой золота, то теперь, по своему обыкновению, Петр схитрил. Вес монеты остался неизменным. Зато доля золота значительно уменьшилась — до семидесяти пяти долей, вместо высшей 95-й пробы (в золотнике 96 долей).
Произошла та же история, что и с серебряными монетами, что из «добрых» превратились в «худые». И этот процесс порчи монеты государством закономерен — длительная война и непродуманные реформы с реорганизациями, вкупе с небывалым казнокрадством, вытягивали все соки из обнищавшего населения, разоряя страну. Деньги зачастую выбрасывались на ветер — чего стоит спешная постройка кораблей из сырого, совершенно не просушенного леса. Новые фрегаты служили несколько лет, и сгнивали. Да еще зимой их оставляли во льду, не вытаскивая на берег, что приводило к серьезным затратам на бесконечный ремонт.
Сколько миллионов было потрачено на строительство любимого Петром «Парадиза», Санкт-Петербурга, и подсчитать невозможно — ухнуло как в «черную дыру», бесследно растворивших в тамошних болотах вместе с тысячами трупов, но зато выросли каменные здания и дворцы.
Пытаясь разобраться в ситуации, Алексей говорил даже с приказными подьячими, и те сознавались, что раньше запросы взяточников были куда скромнее, и обходились они меньшими подношениями. А тут какое-то всеобщее повреждение нравов произошло от проведенных реформ, и даже жесточайшие наказания никого уже не пугали.
Так что поневоле задумаешься!
Завтра, вернее сегодня утром он вернется в Кремль и будет разбираться с накопившимися делами, каковых скопилась множество. Огромная русская земля била челом на творящиеся повсеместно несправедливости и утеснения, так что созыв Земского Собора от всех городов и окраин настоятельно требовался. Да и сама Боярская Дума будет заменена Государевой, куда кроме бояр войдут выборные представители от всех сословий. И пусть ее решения снимут хотя бы часть тяжкой ноши, что навалилась на его плечи.
Слишком тяжко ее нести в одиночку!
— Нужно перетерпеть, — пробормотал Алексей. — С войнами покончить как можно быстрее, и с гражданской, и со шведами. А там легче будет — дела иные пойдут, да и уральское золото с алтайским серебром начнет прибывать лет через пять в достаточном количестве. Да еще платину на Исе староверы добывать начнут — какой никакой, но прибыток будет.
Надежды на поступление драгоценных металлов были серьезные. Сейчас золотые монеты чеканились из китайского золота, что привозили в коробочках (отчего и называлось «коробчатым»). Либо переправляли из европейских дукатов, дублонов, луидоров, флоринов и всяких там цехинов — Алексей запутался в названиях. А серебра не было вовсе, только привозное — добыча в Нерчинске была мизерной, и еле покрывала расходы на саму плавку. Потому Петр и старался, чтобы стоимость вывоза сырья — пушнины, леса, воска, корабельного леса, железа в чушках — значительно превышала импорт в виде различных изделий и сукна. Разница между ними и давала столь необходимые стране драгоценные металлы, без которых нормальную торговлю не наладишь, а только вести натуральный обмен.
Но главное еще в другом — «папенька» сделал главное дело, за которое ему нужно памятник ставить. Петр Алексеевич провел форсированную индустриализацию, увеличив выплавку железа в пять раз. И довел ее до шестисот тысяч пудов железа в год.
Вроде много, но по перерасчету меньше десяти тысяч тонн — сущий мизер для страны с населением больше десяти миллионов человек. Впрочем, людишек могло быть и двенадцать, и даже пятнадцать миллионов — их никто толком не считал. Так что хочешь, не хочешь, но еще поголовную перепись придется проводить.
Алексей тяжело вздохнул и пробормотал:
— Железа хоть пару миллионов пудов надо ежегодно, но лучше больше. Донбасс нужен с Керчью…
— Живота лишить меня, Данилыч? Так убивай, только сам полудня не встретишь, я ведь тоже крики атамана слышал…
— Ты меня не хорони раньше времени, Борис Петрович! Да и себя тоже. Разговор есть. Ты сколько мне денег дашь за свою жизнь, коли спасу я ее, — Меншиков привалился плечом к березе, к которой был привязан сидящей на земле Шереметев. От его слов фельдмаршал заметно дернулся.
— Не шуткую я — убивать вас не хочу, и везти к царю на расправу тоже, ибо смерть все примите лютую и немилосердную. Двадцать тысяч золотом дашь мне, через час на свободе будешь. Слово даешь мне, что деньги сполна в месячный срок уплатишь?
— Коли ты не шутишь, Александр Данилович, то сполна все выплачу, и точно в срок. Куда привезти золотишко?
— В Митаву, столицу герцога курляндского. Там рижский купец один есть, у него контора голландского банка — Вандеркистом кличут. Он деньги под расписку от твоих людей примет, на мое имя.
— Дукатами и дублонами уплачено будет полностью, не обману.
— Вот и хорошо. Теперь слушай внимательно. В атаку я преображенцев через час поведу — прорываться в лес будем, а там к лагерю Репнина и выйдем. Долго, конечно, но конным черкасам в лесу не развернуться, своих лошадей бросим, только вьючных возьмем, а припрет, и их оставим. Путы тебе разрежут, и как конь по брюхо в речку войдет, с него сползай и в воду. А там в камышах притаись — никто не заметит. Как арьергард пройдет — на берег выходи, тебя черкасы там приветят.
— Данилыч, не бери грех на душу — отпусти генералов…
— Да ты что — увидят и донесут, тогда царь не бить — убивать меня станет! Не-а, своя жизнь дороже!
— Так придумай что-нибудь, а за них выкуп щедрый получишь! По пять тысяч рублей за каждого дам, если они сами не смогут выплатить.
Меншиков невольно задумался, подсчитывая возможный доход, а Шереметев, видя привычный для вороватого царского приближенного вид, горячечно зашептал, прибегнув к соблазну:
— Возьми перстни мои, сними с пальцев — это сверх выкупа, только генералов спаси. А если к нам в плен попадешь, то я за тебя слово замолвить смогу, чтобы не казнили. Сам понимаешь — слишком многие на тебя злы.
— Хорошо, Борис Петрович, сделаю для тебя и них все, что сам смогу, — Меншиков, совершенно не чинясь, снял с пальцев три перстня, сунул их себе в карман, и ловко поднялся на ноги. Наклонился:
— Попробую караульных выставить ненадежных — вот их тихонько посулами соблазняйте, чтобы на сторону царя Алексея перешли. А в реке все прячьтесь с ними в камышах. И тихо сидите, пока вас казаки не найдут.
— Ты в Ригу, если что, сам беги. В Голландии отсидишься, царь Алексей твоего возврата требовать не станет. А если что — предупрежу вовремя, сбежать успеешь — мир велик! Поспособствую — письма рекомендательные дам, возьмут на службу.
— Хорошо, ты сказал, я услышал…
Меншиков медленно отошел к дальним кустам, за которыми стоял поручик его лейб-регимента. Зашептал тому на ухо:
— Слушай меня, Василий! Тухлое наше дело, обложили со всех сторон. А посему надо нам за жизнь побороться. Кто из драгун у тебя на сторону царевича переметнуться хочет?!
— Почитай половина желает, ваша светлость. Только я убью каждого, если замечу измену — и так пара сотен уже сбежала…
— Не надо, поздно уже. Всем скопом ненадежных драгун собери, и на караул возле пленников выстави. А с надежными служивыми в арьергарде будешь — левее с ними заберешь, когда реку переходить будешь. И за пленниками пригляда не дай держать — выбери коня со шведом, и еще с каким пленником, на твое усмотрение, они мешать смотреть будут.
— Понял, Александр Данилович, — поручик хитровато прищурил глаза. — А кого забрать прикажешь?
— Петру Алексеевичу все равно кого на кол усадить рядом со шведом — с того прока нет, как со свиньи шерсти. Токмо не фельдмаршала или старого князя, любого возьми, нам перед царем отчитаться надобно будет. Да вот еще — возьми сие, это задаток.
Меншиков нащупал в кармане взятые у Шереметьева два перстня — отыскал нужный, слишком хорошо он знал его, у самого был подобный. Сунул в ладонь поручика, пальцы того мгновенно сжались как пасть у щуки. Однако «светлейший» успел заметить вспыхнувший огонек алчности в глазах, и только сейчас уверился в том, что дело выгорит.
— Позже тысячу червонцев получишь, вот тебе в заклад еще перстенек, — Меншиков стянул с собственного пальца третий перстень фельдмаршала, который надел минуту назад. — Как деньги получишь, то мне отдашь — он для меня ценен…
— Не буду брать, я ведь верю, ваша светлость…
— Забери! Вот так спокойнее — мало что в бою выйдет, ведь шальную пулю получить запросто можно, а так моя судьба спокойна будет. Да, вот еще дело какое — у тебя три генерала, те самые перебежчики. Улови момент, и двоих по голове огрей несильно — пусть на берегу полежат в беспамятстве, рядышком, пока их черкасы не найдут. Мыслю, царевич такому от нас подарку обрадован будет зело.
— Сделаю, ваша светлость. А кого прикажите?
— Да князей, а вот немчика Балка оставь, и выведи — от тебя и от меня подозрение царское отвести надобно. А так все просто — в ночном бою вырвались из окружения через врага многочисленного, и не виноваты, что многих в той схватке потеряли. Ты только по уму все соверши — сам левее иди, их правее направь, а в середке лошади с теми, кого увезти надо. Остальное не твоя забота, там само собой пойдет.
— А что с преображенцами, они ведь с караульными бдят?
— Так черкасы их в бою убьют, али изменники драгуны зарежут, какая тебе разница будет? В ночном бою десятки потеряем, так что двое еще падут — невелика потеря, теряют больше иногда!
— Понял, Александр Данилович, все спроворим, как нужно.
— Вот и хорошо, раз такие дела пошли, нам с тобой свой интерес блюсти надобно. Держись меня — в полковники выведу, графом станешь! Да и поместье получишь — деревеньку дам, мне верные люди нужны.
— Век тебе служить буду, ваша светлость!
— Так и служи этой ночью. Давай, людишек своих расставляй, а мне гвардейцев в атаку поднимать надо. Прорываться станем!
Меншиков пошел к мерцающим углям прогоревших кострищ, на губах заиграла зловещая улыбка, когда он прошептал:
— Как хорошо, что жадных дураков хватает…
— Кажись, государь, битвы не будет. Белые тряпки с редутов вывесили, хорошо видно, князь Михайло Голицын протянул царю подзорную трубу, и Петр Алексеевич припал к ней правым глазом, удовлетворенно хмыкнул, затем негромко пробормотал:
— Значит, дописался младший Балк старшему братцу, зело хорошо. Живота их не лишу за измену, но со службы пинком выбью! В Сибири век свой доживать станут, злыдни!
— А куда им деваться было, как и всем немцам кукуйским, — Голицын усмехнулся. — Враз бы слободу огнем пожгли и всех ее жителей перебили. И патриарх бы одобрил сие начинание. Ведь еще Адриан, как мне помнится, прямо на Боярской Думе тебе предлагал весь Кукуй выжечь, в геенну огненную превратить. Судный день тем провести, чтобы соблазнов бесовских с иноземных земель идущих, у нас не было. Ну и дурни!
— Прав ты тут, Мишка, — Петр всегда обращался к генерал-поручику по имени, ибо был он одним из первых его «потешных» барабанщиков, и сторонником реформ на европейский манер, которых среди родовитых аристократов было не так много. А тут по роду из Гедеминовичей, к доводам которых царь был вынужден прислушиваться. Отчего князя Василия Васильевича, сестрицы Соньки полюбовничка, не то, что не казнил, даже кнутом не выдрал для острастки. Отправил только в ссылку, далекий Пинежский Волок, где он не так давно и помер.
— На патриарх мне за все ответит, каин он и иуда! А ведь Стефашку местоблюстителем поставил, доверие к нему имел, а он вон как со мной поступил, лиходей и отступник.
— Ничего, государь Петр Алексеевич, разберемся со всеми. Токмо осторожность блюсти надобно — Москва тот еще град, до сих пор по старым укладам живет и стрелецким духом пропитан. И Стефан Яворский в нем влияние большое имеет…
— А я его на место нашего кира Ианикиты поставлю, архиепископом Прешбурхским и патриархом всего Кокуя, в колпаке шутовском скакать у меня будет, — Петр ощерился, и Голицын отвел взгляд, прекрасно понимая, что эти слова отнюдь не шутка.
Последние недели монарх был вынужден ломать свой жесткий норов — показательно посещал церковные службы и прикладывался к кресту. Анафема ведь действовала, и солдаты норовили дезертировать из войск «отлученного царя». Остановить одними репрессиями и казнями неповиновение не удавалось — так что пришлось царю лицемерить. Ведь в полках насчитывалось в лучшем случае шесть, иногда семь сотен солдат, по сути один батальон вместо двух. Лишь гвардейцы были почти в полном составе — беглых насчитывалось только несколько десятков, в основном из московских жильцов, рода которых примкнули к царевичу.
Армия из Твери вышла в двадцатитысячном составе, десятая часть уже «растаяла» в дороге. А мужиков с телегами приходилось охранять, а на ночь даже связывать попарно — волками смотрели, приходилось для острастки вешать наиболее злобных и непокорных. Однако восемнадцати тысяч служивых, пятую часть которых составляли верные преображенцы и семеновцы, должно было хватить для нанесения поражения мятежникам, которых под Клином было до двадцати пяти тысяч, но большей частью гарнизонных солдат и едва обученных рекрутов. И лишь тысяч шесть полевых войск, что перешли на сторону царевича, представляли серьезную угрозу — то были ветераны многих сражений со шведами. Подсылы сообщали, что их переодели в ненавистные царю Петру и его гвардейцам стрелецкие кафтаны, с нашитыми поперек груди разноцветными полосами.
— Стрельцов нет, государь — редуты занимают гарнизонные солдаты, у них есть пушки, но дымков не видно. Нашим драгунам машут треуголками, пропускают по тракту, рогатки убрали.
— Как драгунский полк пройдет, пусть пехота одним батальоном занимает редуты и разоружает бунтовщиков. Но токмо с ласкою, да уговорами — негоже их встревожить раньше времени, потом суд да дело вершить будем! Но офицеров сразу под караул взять!
— О том упреждение сделал, государь, — Голицын мотнул головой — злобная мстительность Петра ему не нравилась, но он прекрасно понимал, что государь в своем праве. Однако, на его взгляд, не стоило устраивать казни в Твери — это не столько запугало народец, сколько озлобило людишек, что стали верой и правдой служить мятежному царевичу. А тот их всех пригрел, и что худо — дворяне и жильцы московские его руку держать стали.
Да еще Долгоруковы, давние противники Голицыных, открыто на сторону Алексея перешли, а вместе с ними Ромодановский, Гагарины и Волконские — а такая княжеская фронда была крайне опасной, и ужалить могла ядовито. Многие из них генералы, пусть и в майорском ранге, да бригадиры — но от того не менее опасные, ибо со шведами с первого дня воевали, еще со дня Нарвы злосчастной. И недооценивать их чревато по скверному исходу, и опрометчиво — они всяко лучше тех иноземцев, которых государь над русскими поставил командовать.
Таких нельзя недооценивать!
Драгуны проехали между редутами, эскадрон за эскадроном — но людей в полку было немного, сотен пять, не больше. А вот на земляных укреплениях, усиленных срубами и эскарпами, народа было побольше, причем изрядно. Голицын прикинул — на первый взгляд на каждом из двенадцати редутов было до полторы сотни служивых. Полнокровная рота фузилеров, усиленная пятью-шестью пушками, причем не полковыми — стволы массивные, по шесть-восемь фунтов, не меньше.
Прорвать линию из дюжины таких укреплений, что перегородили обширное поле, представлялось сложной задачей. Справа, где шел тракт, лес на пригорке, причем густой, для маневра совершенно неподходящий, хотя инфантерия пройдет, но без пушек и обозов. Слева ручей с топкими берегами и небольшим обрывом. Там атаковать можно только пехотой, кавалерия сразу увязнет. Так что хорошо, что Балк изменил…
Мысль оборвалась, и Голицын неожиданно почувствовал как нахлынуло чувство смутной тревоги, знакомой ему по прошедшим баталиям, в которых ему довелось участвовать. Что-то резало наметанный глаз, и спустя минуту генерал понял, что привлекло его внимание. На редутах шляпами размахивали многие солдаты, но потом, словно по команде, они стали подбрасывать свои треуголки в воздух.
Продвижение колонны драгун с пехотой между редутом и леском было безопасным на первый взгляд, если роща пуста. Но если там вражеская инфантерия, то ситуация станет смертельно опасной. А ведь так оно и будет, ибо все походит более всего на засаду.
— Государь, изме…
Договорить Голицын не успел — пригорок на всем протяжении, а это с половину версты, заволокло густым пороховым дымом, и донесся грохот слитного ружейного залпа. И одновременно с боковой стенки редута изрыгнули пламя и дым пушки — картечь свалила десятки драгун. Стоило пороховым клубам чуть рассеяться, генерал все понял — зазеленевшие кусты скрывали хорошо замаскированную траншею, что опоясывала пригорок и была до залпа хорошо замаскирована. Такой прием он еще не встречал за свои года, и, с одной стороны невольно восхитился, а с другой пришел в ярость — ведь на его глазах избивали верных Петру солдат, что в панике обратились в бегство, причем все сразу, и офицеры, и солдаты.
И было отчего — судя по лежащим человеческим телам и конским тушам, там была учинена самая настоящая бойня!
— Балков живыми взять нужно, — пробормотал Петр, государь сдерживал ярость, только улыбка на губах стала жестокой. Ладонь царя цепко схватила эфес шпаги. И негромко добавил:
— Жаль Данилыча, видно, и он стал жертвой подлого лукавства, решив своим «машкерадом» схватить всю головку бунтовщиков с Шереметевым. А оно вон как у нас здесь вышло с этими белыми тряпками…
— Все же уговор соблюли, осталось лишь денег дождаться, — Меншиков разглядывал свою стрелецкую форму — зеленые тряпочки на груди, непонятно для чего царевичем придуманные, были изодраны на обрывки, а полотняный кафтан зиял многочисленными прорехами. Нелепая шапка, напоминавшая богатырский шлем, только не из железа, а сукна, выглядела получше, да и голове в ней было не так жарко, как казалось вначале «анабазиса». А может быть все дело в небольших отверстиях, по паре с каждой стороны от шишака, на четверть вершка дырочки, в медном колечке.
— А сукнецо у царевича дерьмовое, даже я на своей швальне получше делал, а тут дерюга пополам с бумазеей. Видно, Абрашка Лопухин воровать стал, Алешка ведь не в отца, «мин херц» давно бы палкой все кости переломал, я и то в свое время не уберегся…
Меншикова изрядно передернуло от накативших воспоминаний, он насмерть запомнил, как вошел с Шафировым в «кумпанство», и они на своей мануфактуре изготовили сукно, о котором он Петру доложил, что оно не хуже аглицкого. Даже барыши не успел толком подсчитать, как явился царь с кафтаном, что содрал с плеч солдата. И учинил расправу — даже привычный к побоям Александр Данилович экзекуцию перенес плохо, и в себя приходил с трудом две недели. С того избиения Меншиков зарекся иметь дело с обмундированием — любое воровство будет сразу раскрыто, и царю донесут, что сукно на нитки расползается.
Один раз, правда, не удержался — сумма в семь тысяч рублей подвела. Подряд на солдатские башмаки себе подстроил, дело то верное, но кто ожидал, что кожа настолько худо обработана будет, и купцом подсушена, чтоб гнили видно не было. Впервые обмишулился сам, а потом вдругорядь царем был зверски избит — тот даже трость свою сломал.
После этого с подрядами на армию связываться не стал, лучше других покрывать, и долю свою исправно получать. И корабли строить весьма выгодно — хорошие доски снаружи, худые внутри, и потом еще заделать. На воде хорошо держаться, а сколько прослужат — то не его забота, пусть моряки потом от царя оплеухи получают.
Главное для «мин херца» чтобы числом было быстро построено, ценой подешевле, и поскорее — с этими требования Меншиков прекрасно справлялся, зная натуру царя, ведь он у него был по-настоящему преданным и сердечным другом, с самой юности.
— Худое сукнецо, воруют, мерзавцы, наказывать нужно!
Нахлобучив шапку обратно на голову, Александр Данилович стал припоминать перипетии ночной баталии, отнюдь не шутейной. Шидловский соблюл договоренность справа от речки — там черкасов было намного меньше, да и бились они неохотно, хотя лошадок перебили, сколько смогли, устроив им бойню. А вот слева преображенцам жестоко досталось — половину людей потеряли, в рукопашную несколько раз сходились — насмерть грызлись, убитых уйма, раненных почти всех бросили — самим бы ноги унести. Но зато все настолько правдоподобно вышло, что, не видя собственными глазами представление, то подумал, что Шидловский решил его обмануть и собственноручно прикончить.
— Да, старею, неужто в людях ошибаться стал, и Васька поумнел, решив на волю вырваться с перстеньками — ему они триста рублей звонкой монетой принесут, любой купчина купит.
Меншиков заскрежетал зубами — он не знал, что произошло с пленниками, остались ли живы, убиты ли — терять кучу деньжищ ему категорически не хотелось. Да за такой выкуп два линейных корабля построить можно, и всего за день их добыл, сказав несколько десятков слов. Теперь осталось только угрозу от себя отвести, зело Петр Алексеевич подозрителен стал в последнее время, а этот поручик окаянный пропал.
Издалека раздалось несколько выстрелов, никто из уставших гвардейцев, что лежали на мху между елями и соснами, на них реагировать не стал. Лишь после приказа капитана Нащокина, несколько солдат с сержантом отправились на усиление караульных.
— Ни пленников, ни генерала, ни поручика с драгунами — пропал я. Ладно, драка была серьезная, заболтаю «мин херца», да и гвардейцы подтвердят — они ведь все царю расскажут без утайки. Тут все они его глаза и уши, за мной смотрят и подслушивают.
Меншиков уселся поудобнее, навалившись к могучему стволу сосны — от него приятно пахло смолой и хвоей. И не заметил, как задремал — переход был долгий, а он устал от второй бессонной ночи…
— Прорвались с боем, господин фельдмаршал, стрельцы преследуют, и не отстают, всех убивают. Ужас какие злобные, вон какая стрельба началась. Генерала Балка насмерть поранили — я его к коню привязал, хрипит и кровавые слюни пускает. А двух пленников — Шлиппенбаха и бригадира князя Гагарина вывели, с ними и гвардейцы, остальных не смогли. Но я их всех приказал зарезать и в реке утопить.
Слова поручика предназначались для преображенцев, но Васька при этом подмигнул, давая «светлейшему» понять, что дело сделано. Меншиков вздохнул, настраиваясь, и тут, кстати началась такая пальба, что он опытным слухом мгновенно определил, что пора удирать — стрельцы про уговор с черкасами не знали, и настроены были, судя по всему, крайне решительно.
— Шпаги вон, в штыки пойдем!
Александр Данилович прокричал приказ, повернувшись к гвардейцам, и тут же отшатнулся назад, обернувшись. Как он и рассчитывал, Васька выхватил палаш, и его кончик коснулся оборванный кафтан фельдмаршала.
Уколол, что весьма кстати!
— Изменник, — заорал Меншиков в округлившиеся от удивления глаза офицера, и ткнул того в грудь шпагой, попав точно в сердце, как и рассчитывал. Благо рука крепкая была, да и во многих схватках побывал.
— Ваша светлость! Он напал на тебя, я сам видел, — рядом вырос Нащокин, и теперь Меншиков полностью уверился, что капитан приставлен к нему царем для присмотра.
— Да, уколол, вон кровь — еле успел отшатнуться, — Меншиков притворно поморщился. Царапина была случайной, вернее, подстроенной, но зато у царя подозрений не возникнет, так как свидетель есть, которому он поверит. И смерть Балка теперь можно обыграть в свою пользу.
— Собака, предатель!
— Изменник, — подтвердил Нащокин, присевший возле трупа на корточки. Поднял ладонь, отшвырнул палаш — на пальцах блеснули два перстня. От несказанного удивления капитан воскликнул:
— Так я их у фельдмаршала на перстах видел!
— И я их разглядел, — изумлению Меншикова не было предела. Это надо быть полным и законченным болваном, чтобы надеть такие перстни себе на пальцы. Да таких жадных дураков не в дело вовлекать надо, а убивать на месте, а то все предприятие на раз-два завалят. Но сейчас все пошло на пользу — более лучшего расклада Данилыч и представить не мог…
— Все хорошо, что хорошо кончается, — Алексей крепко обнял старого фельдмаршала, чуть сдавив того в объятиях. И отстранившись, заметил, что Шереметев прослезился от оказанной ему чести. Еще бы — кроме него и князя-кесаря молодой царь никому не оказывал такие знаки почтительного внимания от своей особы.
— Ты устал, Борис Петрович, тебе бы отдохнуть хорошенько, в твоем возрасте такие перипетии судьбы выдерживать плохо.
— Хуже бывало, государь. Да и не время сейчас отдыхать — мне нужно в Клин к войскам ехать, и так на два дня задержался тут, вчера должен был выехать, да токмо меня с генералами полонили. Ты уж прости — сам обмишулился, не думал, что столько изменников рядом.
Глаза старика гневно прищурились, лицо словно окаменело — «машкерад», устроенный Меншиковым, до глубины души потряс фельдмаршала. Впрочем, как и старого Долгорукова — тот при упоминании Данилыча тихо, сквозь стиснутые зубы, матерился. Зато Шидловский, уже произведенный в чин генерал-майора, сиял новеньким отчеканенным червонцем.
— Рассказывай, как в плену было?! Меншиков не тиранил, не избивал тебя, лиходей?!
— Чего не было, того не было, государь. Правда и не кормил — бежали его гвардейцы с драгунами шибко, сами даже сухарей не жевали. Лишь в ночь на бугре у болота водицы дали попить, а сухарь я грызть не смог, зубы у меня уже не те, царь-батюшка. Нет, грех на Меншикова возводить не буду — с почтением обходился, бережно, даже путы накладывали сильно не связывая, смотрели токмо, чтобы тайком не освободился.
— Так и было, легонько так стянули, и ноги тоже, — добавил Долгорукий, сморщившись, — хоть на казнь лютую нас всех вез, но понапрасну не мучил. Не истязал и насмешек не чинил. Не упивался властью — мне раз единый даже показалось, что жалеет нас.
— А как освободились от полона?
Задав вопрос, Алексей заметил как горделиво выпятил грудь казацкий атаман — Шидловский аж засветился от гордости.
— Ночью, как только стемнело, Данилыч присел ко мне и сказал, что не хочет меня на смерть везти. Мыслю, что решил он от своего благодетеля сбежать в земли голландские, а потому с меня выкуп решил взять — двадцать тысяч рублей червонцами.
Алексей удивился — сумма была огромной даже для Шереметева, считавшегося одним из богатейших бояр, благо поместий имел изрядно. Долгорукий тоже удивился, а вот Шидловский был изумлен несказанно, даже глаза округлились. А фельдмаршал продолжил свое повествование:
— Сказал, чтобы деньги в Митаву мои людишки доставили, голландскому негоцианту Вандеркисту, в мешочках с дукатами и дублонами, или иной монетой доброй. Но я отказался один бежать, и попросил чтобы он со мною всех генералов отпустил. Данилыч подумал немного и согласился — на пять тысяч рублей каждого оценил, и уговорились, если кто не в силах уплатить будет, то я за него деньги необходимые внесу в полной мере и в течение месяца в Митаву все деньги доставлю.
Алексей ахнул, князь Долгоруков побагровел, а Шидловский нахмурился, и его лицо приняло плаксивое выражение. Шереметев же продолжил свое повествование:
— Поклялся я как на духу, божьим именем и честью родовой, что выкуп за всех вовремя уплачу и в полной мере. Ведь я фельдмаршал, и за своих генералов отвечать полной мерой должен. Вот ночью, когда гвардейцы на прорыв пошли, и стрельба вокруг учинилась знатная, люди князя с поручиком, из его лейб-регимента, нас всех на коней положили, якобы связанных, но от пут освободили. А как лошади в реку вошли, я, как и другие генералы, с них соскользнули, и в камышах скрылись, а с нами и драгуны спрятались. Обещал их всех на службу принять твоему величеству, и препон им чинить не будут, как и на прошлое пенять.
Шереметев с невысказанной мольбой посмотрел на Алексея, и тот правильно понял его взгляд. Дезертирство «папеньки» служивых поощряли повсеместно, оттого стрелецкие войска росли как на дрожжах.
— Ты фельдмаршал, Борис Петрович, и тебе решать, кого в армию мою брать или отказать. А служивым за спасение тебя и генералов моих по рублю можно выдать…
— Зачем им эти деньги, государь, — произнес нахмурившийся Долгоруков, — я им перстни свои отдал как награду, да и другие тоже отдали. Жалко, конечно, но я пообещал выкупить их за тысячу рублей, фамильные все же. Вот, уже вернул, сполна все выплатил, взял из войсковой казны, — князь показал увенчанные перстнями пальцы и добавил:
— Я в Москву уже гонца отправил — деньги к вечеру все возверну. Как и Борису Петровичу половину его заклада отдам — негоже ему одному такой большой выкуп в двадцать тысяч рублей платить. Мы, Долгоруковы чай не бедные, и червонцы найдем. И не спорь со мной, Борис Петрович — тут родовая честь важнее — не может, чтобы за графа Шереметева выкуп больше был, чем за князя Долгорукова. А так двадцать тысяч рублей поровну поделим, и никому не обидно будет.
— Не двадцать, а пятнадцать, — отрезал Шереметев. Лицо старика побагровело, но все прекрасно понимали, что Долгоруков не уступит даже в малости. И тут же пояснил:
— Ты ведь за себя пять тысяч платить будешь, и еще мой выкуп наполовину, а сие по десять тысяч. Неравные доли получаться. А так по двенадцать с половиной тысяч — и все поровну, Василий Владимирович! Ты княжеского достоинства знатного, но я граф и фельдмаршал!
— Ты прав, Борис Петрович, лучше меня считать умеешь. Это я с арифметикой с детства мучился.
Долгорукий поднял ладони, демонстрируя оппоненту покладистость. Боярская склока не состоялась, видимо оба решили уступить друг другу, чтобы обид не случилось. Шереметев, правда, добавил:
— А я перстни свои Данилычу подарил, жаль, что насчет выкупа не согласился — памятны они для меня. Но да ладно — зато пять генералов с бригадиром спаслись. Жаль Шлиппенбаха и князя Гагарина — теперь участь горшая их ждет, если «подменышу» в руки попадутся.
— Придумаем что-нибудь, — отдавать своих генералов Петру на растерзание Алексей не собирался. И быстро произведя подсчеты в уме, бодрым тоном подытожил:
— Меншикову нужно выплатить ровным счетом пятьдесят тысяч рублей — это он неплохой куш сорвал. Видимо, действительно решил когти рвать в Голландию — ибо стоит царю Петру узнать о его «негоции», а ведь мы о том поведать с легкостью можем, то не жить ему…
— Отбрешется, государь, ему не впервой, — пробасил Долгоруков. — А не красть он не может — в воровстве зачат и рожден, и в воровстве живот свой окончит. «Подменышу» какую-нибудь историю жалостливую придумает, что все его оклеветать хотят, и будь уверен, царь-батюшка, помяни мое слово — еще десять тысяч от него получит, никак не меньше!
— Шестьдесят тысяч урвет, шельмец, — Алексею было не до смеха — теперь он воочию убедился, как проворачивал свои делишки «светлейший». И поймал отчаянный взор бригадира — казак чуть не плакал. И тут же, видимо решившись, бухнул, словно камень в воду кинул.
— Прости, государь — ты деньги обещал за спасение фельдмаршала Бориса Петровича и генералов. Так я Меншикову обещался отдать двенадцать тысяч рублей, если он живыми всех отпустит, и предателей выдаст — князей Волконского и Голицына. Слово этому татю дал и саблю целовал. А еще худо, что черкасам моим шесть тысяч рублей обещал за спасение — по уговору с Меншиковым той бой так повели, чтобы коней с пленниками в реке и оставили, дабы они сбежать смогли. И что мне сейчас делать — восемнадцать тысяч золотом! Где мне таких деньжищ прорву взять?!
Алексей в полном изумлении слушал слова Шидловского, а князь с фельдмаршалом пребывали в полном обалдении от такого искреннего признания, что за малым матами не было изложено.
— Вот плут, — только и произнес Шереметев, и впервые на памяти Алексея выругался. И тут он сам не сдержался — несмотря на неимоверную сумму выкупа, которая возросла почти до семидесяти тысяч рублей, весь ее «черный юмор» дошел, как говориться, до самых печенок. И молодой царь искренне заржал, как лошадь, утирая выступившие из глаз слезы — с такой ловкостью отпетого мошенника он еще в жизни не сталкивался. И когда отсмеялся, то заметил кривые улыбки на лицах приближенных — тем было не до смеха, деньги ведь свои, не чужие, и не свидетели они очередной проделки «светлейшего», а самые натуральные «терпилы».
— Теперь вот вам моя воля! Меншиков решил поиграть с вами по своим правилам, ну что ж — тогда пусть сам поиграет по моим нормам, думаю, они ему сильно не понравятся. А потому все расходы беру на себя, и расписки в получении для «светлейшего» ваших денег, вы получите. И не спорить — мне тут за вас решать, и мне платить!
Голос Алексея стал настолько строгим и властным, что князь с фельдмаршалом, переглянувшись, решили не перечить молодому монарху. А он повернулся к повеселевшему атаману:
— Деньги нынче получишь в казне и с казаками расплатишься вдовое от договоренного — ибо доля моя царская! Тебе жалую за службу верную десять тысяч рублей и нагрудный крест кавалера ордена! И пару сел из наследия Меншикова, которое в казну отойдет.
— Живот за тебя положу, государь!
— Лучше сделай так, генерал, чтобы враги мои живот свой положили на поле боя. Ох, Данилыч — курочка по зернышку клюет, зато гадит, как свинья добрая! А посему выкуп в Митаву повезут мои люди — есть у меня на службе для сих задач датский генерал и прусский полковник. Надеюсь, что через пару лет Меншиков подаяние просить будет на паперти Нотр дам де Пари — собора Парижской богоматери, кто не понял. Раз он эти игрища начал, то и мы с ним поиграемся — в охотку!
— Государь…
— Своими делами занимайтесь, служивыми — сражения пойдут, а нам надобно в баталиях побеждать кровь из носа. А иными заботами вашими я себя озадачу — вы мои верноподданные и не грех вашими проблемами мне заняться, от докуки вас освобождая для дел воинских.
— Надежа-государь, мы о другом тебя просить хотели. Бьем челом за князей, изменники они поневоле, деток в заложники брали.
— Могли мне о том сказать, а не врага слушать, измену в тайне учинять!
— Царь-батюшка, прости их, окаянных, ведь не корысти ради…
— А токмо волей пославшей меня матушки, — Алексей неожиданно вспомнил строчки из одного известного советского романа, которым зачитывался в юности. Усмехнулся и подвел черту:
— Государева Дума их судить будет, ни я! Токмо помиловать могу, но отныне пусть добрый суд дела все вершит, но не царь, дабы без гнева и пристрастия обойтись, а все по закону делать!
— Государь, не дело тебе самому в эту свалку встревать, мы и так бунтовщиков потихоньку одолеваем, — Михайло Голицын говорил спокойным и уверенным тоном, хотя и скрывал обескураженность. Баталия пошла совсем не так, как он рассчитывал — за лесками скрывались колонны стрельцов, что после стрельбы из редутов неожиданно стали выходить в поле и медленно выстраиваться для боя.
Попытка атаковать мятежников кавалерий, сорвать им построение и внести в их ряды смятение, сорвалась сразу — везде были прорыты замаскированные траншеи, очень хорошо замаскированные, там были укрыты сотни стрельцов, что встретили драгун залпами. Столь новые приемы ведения боя озадачили князя, и он решил начать правильное сражение, развернув в две линии весь прибывший корпус. Возникшая на пару часов пауза позволила противоборствующим сторонам подготовиться к генеральной баталии, с хода бросив на марсово поле все силы.
И пока без особого успеха, положа руку на сердце!
— Михайло, нужно ручей перейти, оттеснить бунтовщиков к лесу. И взять редуты в два огня, — царь, вот уже несколько часов пребывал в нетерпении, его деятельная натура требовала активности. Вот только Петр Алексеевич сдерживался — царь прекрасно осознал, что большие потери в верных ему войсках недопустимы.
С кем потом прикажите мятежную Москву приступом брать, если взять новых солдат просто неоткуда?!
Нет, набрать рекрутов и снять гарнизоны вполне возможно, вот только вся эта толком не обученная масса одной частью просто разбежится в разные стороны, а большинство на сторону царевича перейдет. И это еще в лучшем случае, а в худшем добрых две трети войска к бунтовщикам в любой момент переметнуться могут. Их сейчас только страх немедленного жестокого наказания сдерживает, не одну сотню солдат развешали на деревьях вдоль всего тракта. А в саму Тверь и заходить страшно — там картины апокалиптические на улицах, даже татарское войско такого разгрома учинить не смогло бы во времена нашествия Батыя, или хоть приснопамятного баскака Шевкала припоминай, или времена Смуты.
Князь как мог сдерживал гневные вспышки царя, что происходили все чаще и чаще. Михаил Михайлович прекрасно понимал, что только одним лишь страхом уже не удержать в повиновении народ, уставший от многолетнего правления Петра с его жестокостями и непродуманными реформами. Да еще отлучение царя от церкви и предание его анафеме сыграло немаловажную роль — ведь раньше люди покорялись миропомазанной сакральной фигуре самодержца, с терпением снося все лишения, а теперь сама церковь объявила его еретиком и освободила подданных от присяги.
Да оно и понятно — выходки с «сумасбродным собором» иерархи терпели до поры и времени, как и лютеранские ереси с наплывом иноземцев и неприемлемыми для православных реформациями. А как выпал момент, когда царевич отцу прямой вызов бросил, так мигом вокруг него сплотились — и народу при том намного больше, в сотню раз, самое скромное, чем верных Петру Алексеевичу сторонников.
Да и Москва почти вся за молодого царя Алексея поднялась — это какая же силища супротив встала?!
— Михайло, гвардию бросать нужно с фланга, да гаубицы через ручей переправить! Тогда редуты сможем один за другим щелкать как орехи, а так мы только перед ними топчемся напрасно и потери несем!
— Хорошо, государь, — Голицын тяжело вздохнул — царь был полностью прав. Солдат важно сберечь, но кровь из носа нужно добиться победы, пусть и с большими потерями. Виктория воодушевит армию, прекратится дезертирство, а бунтовщики пригорюнятся.
Нужен успех, пусть маленький!
В подзорную трубу было хорошо видно, как преображенцы и семеновцы дружно пошли в наступление. Как прошли через топкий ручей, не останавливаясь — гвардейцы падали десятками, шеренги истончались, но «потешные» шли вперед. Вот уже взобрались на берег, нахлынули волной — у траншей закипела рукопашная.
Русские ожесточенно бились с русскими, поле боя, словно белоснежным покрывалом, было укутано пороховым дымом. С трудом отбросили к лесу стрельцов в их чудных шлемах — те уволакивали раненных, пушкари стреляли до последнего, их перекололи штыками. Ожесточение росло — пощады никому не давали.
В подзорную трубу удалось разглядеть Петра Алексеевича — царь с бомбардирами и канонирами в красных кафтанах, протаскивал за ручей гаубицы, надрываясь. Установили на позиции, прикрытой пригорком, теперь пушки с редутов не могли их обстрелять.
— Давай, государь, давай!
Голицын видел, как царь самолично зарядил гаубицу, вбив картузы. А затем бросил полупудовую гранату, убийственную для гарнизона укрепления. Раздался выстрел — показалось, что он увидел полет черного кругляша — и точное попадание. Внутри редута яркая вспышка и черный дым, разбросало служивых, швырнуло искореженный лафет пушки. Затем последовало еще одно попадание, за ним следующее…
— Виктория, государь!
Голицын не сдержал прорвавшегося ликования — потеряв левофланговые редуты, бунтовщики сами покидали оставшиеся укрепления. Вот только не бежали, строились колоннами и отстреливались. Никто не сдавался и не просил милости — огрызались как могли, да и на помощь им выдвинулись, судя по нарядным одеяниям, черкасы.
Конные лавины схлестнулись — не успевшие спешится для «огненного боя» драгуны были опрокинуты, пошла рубка бегущих. На помощь побежали гвардейцы — казаки отхлынули, и повернули коней, догоняя стрельцов. Но это были последние выстрелы — уходящее в закат солнце наложило багровый румянец последним мазком.
— Виктория, Михайло! Теперь на Москву идти нужно!
— Дня два подождать нужно, государь, войска в порядок привести, да и отдых нужен, пусть и короткий — кони устали. А там да — выступать на Первопрестольную, бунтовщики удручены будут этой конфузией! К тому же к ним подкрепления спешат — зачем сего прибытия дожидаться?!
— Скоро обстрел начнут, а стена толком не восстановлена, — полковник Шереметев, командир мятежного Ингерманладского полка, стоял на куртине, что была разрушена во время штурма пятнадцать лет тому назад, и представляла жалкое зрелище.
Василий Петрович не был опытным военным как его старший брат фельдмаршал, и в сражениях не участвовал ни разу. Всю жизнь он выполнял дипломатические поручения, и отметился как неплохой администратор. Вот только карьера при царе Петре никак не пошла, наоборот, несколько раз его жизнь висела на волоске, причем недалеко от плахи.
Двадцать лет тому назад в Москве раскрыли заговор полковника Циклера и примкнувшего к нему Соковина. Заговорщики хотели обратно возвести на престол царевну Софью, впрочем, рассматривали и две кандидатуры на роль будущего выборного царя. Одним был боярин Шеин, а вторым он сам, собственной персоной, так как не без оснований его называли любимцем стрельцов. Среди злейших врагов «кукуйского чертушки» Василий Петрович пользовался уважением и популярностью.
Чудом удалось избежать следствия с неизбежной дыбой, благо князь-кесарь Федор Юрьевич был к нему дружески расположен. Причем настолько, что спустя десять лет отдал свою дочь Ирину замуж за его сына Василия. И этот брак привел Петра Алексеевича в гнев — молодожена сослали в Англию учиться корабельному делу, сам Василий Петрович несколько месяцев бил сваи на строительстве Петербурга, а его жена Прасковья Михайловна, урожденная княжна Черкасская, стала прачкой в портомойне, где ее всячески оскорбляли и унижали.
Помог Меншиков, которого всячески стали упрашивать князь-кесарь и генерал-адмирал Апраксин, которого попросил брат Борис Петрович. Данилычу отказывать было не с руки — иметь личным врагом Федора Юрьевича то еще удовольствие, всем было прекрасно известно, чем занимается глава зловещего Преображенского Приказа. Так что ссориться с таким человеком себе дороже, тем более «светлейшему» генерал-адмирал пообещал дать подряд на строительство линейных кораблей. Видимо, Меншиков тщательно прикинул возможные прибыли, потому что к делу подошел ответственно, и стал всячески смягчать «мин херца» к своевольным «отступникам».
И добился чуда — всего через три месяца царь смягчился и дал прощение. Однако Петр Алексеевич никогда и ничего не забывал, да и не прощал провинившихся перед ним полностью. По большому счету всегда старался напомнить о прежних грехах. В издевку назначил Василия Петровича командиром Ингерманландского фузилерного полка. Себе на голову, как выяснилось — за пять лет солдаты крепко зауважали своего полковника за справедливость, и когда стало известно, что царевич Алексей стал в Москве царем вместо преданного анафеме отца, немедленно приняли его сторону. Еще бы им этого не сделать — родственные связи учитывались всеми в первую очередь, а они у Василия Петровича были очень серьезные.
Молодая царица Екатерина, урожденная княжна Ромодановская, приходилась родной племянницей жены сына Василия, что была для нее теткой, а для него самого невесткой. А родной дядя молодого царя был в свойстве с сыном — у них женами дочери старого князя-кесаря, приходившиеся правителю Москвы сестрами. Старший брат, фельдмаршал Борис Петрович назначен царем главным воеводою, командующим армией.
Так что служивые все взвесили и дружно примкнули в почти полном составе к мятежу своего полковника против Петра Алексеевича. Правлением «старого государя» очень многие были крепко недовольны, и это еще мягко сказано. И с его наследником, ставшим московским царем Алексеем, вторым этого имени, связывали все свои надежды.
Однако пойти на соединение с войсками старшего брата фельдмаршала, Василий Петрович не смог — зато сел в осаду в Шлиссельбургской крепости, и держался в ней с марта. Древняя новгородская твердыня Орешек закрывала вход в Ладожское озеро своими каменными стенами с шестью башнями. Надежно так перекрывала исток Невы, держа под обстрелом своих пушек оба берега. И что самое плохое для Петербурга — мимо нее в строившийся город, ставший столичным, шли по Ладожскому озеру поставки всего необходимого, особенно продовольствия.
Момент оказался самый удобный — перейдя по льду в крепость, полк продержался в ней до начала ледохода, во время которого вести военные действия никто не стал, тем более царь Петр Алексеевич убыл в Тверь, откуда стали приходить известия и слухи. Настолько ужасные, что в них бы никто не поверил — но тут поневоле приходилось. Гневливый и жестокий характер самодержца осажденные солдаты знали достаточно хорошо, как и то, что кровь пролить для него в удовольствие.
В крепости укрылись почти две сотни дворян из числа тех, которым угрожала расправа со стороны взбешенного бунтом царя. Тут были Долгоруковы, Лопухины (один из которых командовал шнявой), Салтыковы и многие другие, хватало и Шереметевых — в «милости» Петра Алексеевича не верилось, потому бежали с женами и детьми.
За два месяца подготовились к возможному штурму как могли, благо пушки с запасом пороха имелись. С продовольствием последний месяц проблем не имелось — мимо крепости в Петербург нескончаемой вереницей плыли дощатники с разными грузами, и с пару десятков направили к пристани — с порохом, оружием, пушками, всяческими припасами. Шереметев пропускал в столицу все, прекрасно зная, какую нужду испытывают жители. Однако последние две недели суда стали редкими — подвоз с Волги прекращен, и население уже принялось затягивать пояса.
— Никак переговорщик направился…
Василий пробормотал себе под нос, видя как от сооружаемых шанцев, на которые уже установили осадные орудия, отплыла лодка под белым флагом. Полковник прошел в башню, спустился вниз, дошел до ворот — они были приоткрыты, везде стояли крепкие караулы. Тысячный гарнизон, вдвое больший, чем имелся у шведов во время осады, да еще с сотней пушек, и стал тем весомым доводом к тому, что осада Шлиссельбурга велась вяло, больше для отвода гневных царских глаз. А еще были перебежчики, что сообщали о плохом настроении в полках петербургского гарнизона — воевать со своими никто не хотел.
Всем хуже горькой редьки, до смертной икоты, надоел город, возводимый по прихоти царя на чухонских болотах и речках с ручейками, со скопищами комаров, скверным питанием и вечными болезнями, от которых людишки мерли как мухи.
— Никак сам Яков Вилимович пожаловал лично?!
Василий Петрович узнал сидящего в лодке генерал-фельдцейхмейстера русской армии, выходца из Кукуйской слободы, потомка королей Шотландии из рода Брюсов…
— Здесь и дадим войскам «папеньки» генеральное сражение, не устраивать же уличные бои в собственной столице. Что-то мне не хочется жечь Москву, она и так в истории несколько кошмарных пожаров пережила. Зачем мне еще один устраивать?!
Алексей рассматривал обширное Преображенское, по сути, родину царя Петра Алексеевича, где он провел свои детские и юношеские годы, когда его из Кремля вначале царь Федор, потом царевна Софья вместе с маменькой вытурили. Огромная такая слобода, отнюдь не сельцо, с множеством солдатских казарм для «потешных» полков, с деревянным дворцом, с «шутейной» крепостью Прешбург, заброшенной после того как детские забавы перестали быть для подросшего царя-реформатора таковыми.
Пригорки с многочисленными рощицами и перелесками с ручьями и овражками, просторные луга и обширные поля, меж которыми вилась синяя лента Яузы, тот самой речки, что воспета в песнях. Именно где-то по ней Петр попробовал плавать на своем знаменитом боте, вот только размерами тот не вышел для сей речушки, которую переплюнуть можно, если сильно постараться. Но вот для замыслов самого Алексея это было как нельзя кстати — в качестве преграды Яуза подходила как нельзя лучше. И не только она — сама слобода должна была сыграть ключевую роль.
Сейчас она превратилась в огромный воинский стан — здесь квартировали выведенные из Москвы Измайловский и Коломенский полки. В них имелось шесть батальонов стрельцов, хорошо экипированных и вооруженных, достаточно прилично обученных — четыре тысячи бойцов, что своим видом напоминали красноармейцев Фрунзе перед штурмом Перекопа. Имелась и кавалерия — «Стремянной» полк в тысячном составе, да два полка переформированных драгун еще на полторы тысячи конных стрельцов.
Их подкрепляло примерно такое же число шведов, что перешли к нему на службу. Шесть полков инфантерии, правда, все в один батальон, зато каждый с генералом во главе. Да столько же конных полков в два неполных эскадрона, но опять же с заполненными сверх штатов генеральскими и офицерскими вакансиями. Нужно же было пристраивать всех к делу, потому что местом временного заключения большинства командного состава шведской армии, плененной под Переволочной после катастрофической для нее Полтавской баталии, была избрана именно Первопрестольная. Причем все семь тысяч бывших военнопленных являлись «природными» шведами, ведь большая часть пленных немцев, да тот же генерал Шлиппенбах, родом из ливонцев, охотно перешли на русскую службу сразу после пленения — обычная практика для всех европейских кондотьеров.
Примерно десятую часть в собранных здесь его резервах представляли артиллеристы и подготовленные егеря, которых именовали «стрелками» или «охотниками». Эти семь полнокровных рот должны были сыграть свою роль в грядущей схватке, как и сотня собранных пушек, которые сейчас лихорадочно устанавливали в полевых укреплениях, что спешно возводились согласно диспозиции, принятой вчера на совете.
Имелась и внушительная на вид подмога в виде десятитысячного ополчения, вооруженного как попало, от топоров с алебардами до фитильных стрелецких пищалей времен царя Ивана Грозного, но настроенного крайне решительно — москвичи тот еще народец, к бунтам привычные. Еще столько же ополченцев закрывало крепкими заставами и караулами земляные валы со всеми воротами и въездами.
Даже без ополчения собранные войска по своей численности не уступали армии Петра, что вышла из Клина и завтра должна была подойти к Преображенскому. Обязательно подойдет, ибо сюда направлялись колонны потрепанного гвардией корпуса генерала Балка — девять тысяч солдат и драгун, что отступили по тракту после неудачного сражения. Хорошо, хоть не в беспорядке — вдали столбом поднималась пыль от идущих колонн.
Все май был жарким не только по погоде, но и принес немало тревог, что не давали спать, и хлопот, от которых порой впадал в отчаяние!
Алексей спустился с высокого помоста, где было установлено креслице под навешенным пологом. Требовалось блюсти древнее благочестие — это «папенька» бы бегал и суетился, самолично устанавливал бы пушки, а ему сие не по чину — он взирал сверху за ходом работ и давал указания, которые немедленно доносили для управляющих. И сейчас, ступая по деревянным ступеням, он чувствовал себя заложником навязанных традиций.
Ступать в парчовых одеяниях, чувствуя нешуточную тяжесть от поддетого под них индуского булатного панциря, то еще занятие выходило, не для слабонервных. Зато скрытый «бронежилет» спокойно держал удар «холодняка», и надежно останавливал свинцовую пулю — провели испытания на рынде, что с рад согласился на эксперимент. Несмотря на поддетый под чудо многовековой давности поддоспешник, синяки достались приличные, а выстрел из фузеи ребро сломал телохранителю — но тот был доволен, что пострадал за царя-батюшку.
Четверо стольников постоянно находились рядом с ним — двое поддерживали шествующего царя, а пара находилась на подхвате. А еще полсотни рынд в белых одеяниях, только не с дурацкими топориками, а вооруженные саблями и пистолетами. Полевую ставку охраняли две роты «надворной пехоты», остальные шесть несли службу на кремлевских стенах. А карету теперь сопровождали три конных эскадрона.
Первый из московских «жильцов», облаченных на манер польских «крылатых гусар», а второй лейб-казацкий, из двух сотен слободских черкес в нарядных красных кунтушах. Обмундирование и вооружение в копеечку не встало — оказалось, что в арсенале этого добра с избытком припасено, еще со времен царствовавших деда и прадеда. Кафтаны, правда, новые пошили, из бархата, зато золотые и серебряные витые шнуры и галуны с польской одежды, которую моль проела, сняли — вполне себе сохранились, даже пресловутые «крысы» в лице вороватых подьячих и приказных чернильных душ, их по своим «норам» не растаскали.
Третий эскадрон Алексей мысленно окрестил «красноармейским» — но только не в гимнастерках на манер 1-й Конной армии, а в отличного сукна кафтанах, щедро вышитых серебряной нитью. И «разговоры» на груди у них шли сплошной «поленницей» из яркого бархата. Вот только последний прикрывал панцирные пластины, что выполняли роль доспеха. Да и в «буденовках» были стальные вставки, и на плечах тоже — неплохая защита от рубящих ударов. Так что теперь охраны была серьезной — драгунский полк разметают схода, порвут как знаменитый Тузик грелку.
— Охолонь тебе говорю, охолонь, — Алексей потрепал по гриве Сивко — сотник Меркулович как-то смог уговорить собственного коня продолжать служить молодому царю. Вот только специально назначенным для его ухода конюхам уже доставалось не раз — то ли за воровство овса, либо за дурной уход, а может и за слова оскорбительные, но двое из них были покусаны изрядно, а третий получил нокаутирующий удар передним копытом по лицу, что превратил смазливого парня в уродца.
— Видишь, золоченые ризы с бармами на мне, куда в седло взбираться в такой одежде, — Алексей терпеливо разъяснил ситуацию — конь презрительно фыркнул, будто понял о чем идет речь. А может все прекрасно понимал — иной раз казалось, что за малым Сивко совет дать не может.
— Зато потом я их в карете оставлю и верхом поеду — прогуляемся немного. Завтра к полудню уже рядом со мной будешь, ибо червячок сомнений грызет — а ну не удержим гвардию?! Ты как думаешь?!
— Не нуди, Данилыч, ясно же сказал тебе — двадцать тысяч получишь, и не алтыном больше!
— Мин херц, да я так, на свои ведь деньги потратился — сам знаешь, ничего на твое дело не пожалею, бог с этими деньгами, обойдусь. Не впервой — сам понимаю, что дела серьезные пошли.
— Да, зело упрям мой сын — теперь вижу, что в меня пошел, а тем он и опасный стал. Крепенько его недооценил — теперь срок расплаты и подошел, и какой деньгой он со мной рассчитается за доброту и ласку мою?!
Петр Алексеевич пребывал в раздражении — не таким он видел поход на Москву. Бунтовщики дрались отчаянно на укреплениях под Клином — как выяснилось ими командовал генерал Айгустов. Тот самый, что, будучи бригадиром, оборонял своим Белгородским полком линию редутов в Полтавском сражении, о которую споткнулись ведомые королем Карлом шведские войска. И хотя удалось рассечь мятежников, но Федька Балк отвел свой корпус к Москве, причем в немалом числе — послухи говорили, что у него осталось тысяч восемь-девять солдат, в основном инфантерия. А вот пушки он потерял практически все — отступили поспешно. Зато Савва, на кол бы его посадить, с редутов десяток орудий забрал и отступил в сторону Троицы в порядке — увел тысячи четыре, фузилеров, драгун и черкасов.
Насчитали после боя семь сотен убитых бунтовщиков, пленили две тысячи, более чем наполовину раненых. Петр бы казнил их, чтоб другим предавать неповадно было, но все-таки смягчился под настойчивыми уговорами Мишки Голицына. Зато теперь понимал, что сделал все правильно, да и верный Данилыч, чудом вырвавшийся из западни, одобрил его решения, сказав, что сейчас надо «всех миловать и приласкать, а после виктории полной, уже и покарать время будет».
И верно — численность войска осталось такой же, несмотря на потери — до двух тысяч беглых служивых удалось собрать под знамена и распределить по полкам. А еще шесть тысяч солдат Меншиков привел из корпуса Репнина — они на подходе, сутки еще идти.
Да, «машкерад» ему удался — захватил всю головку мятежную. Жаль, что сил не хватило из западни вырваться, а предатели (куда без них сейчас), полон смогли освободить большей частью. Но Данилыч все же вырвался с боем, хотя привел всего три сотни гвардейцев — токмо один из двух возвратились из похода, а драгуны большей частью предали, остальные полегли. Но зато урон немалый бунтовщикам учинили, к тому же расстройство ввели изрядное, да панику навели.
— Нельзя нам, мин херц, баталию по всем правилам устраивать — у царевича войск чуть ли не вдвое под рукой находятся. Сам посуди — в московском гарнизоне тысяч двадцать собрано, из них шведов треть — а это вояки добрые, сами с ними долго бились. Да Айгустов у нас в тылу маячит, и у Волконского в Волоке и Звенигороде двенадцать тысяч против тех шести, что у Аникиты Репнина в вагенбурге засело. Да еще говорят, что скоро донские казаки подойдут в числе трех тысяч — а те на нас шибко злы. И царевич Васька Сибирский столько же татар да башкир привел — они наши аванпосты да обозы изводить будут…
— Ты вокруг и около словеса не плети, прямо говори что измыслил. А то манеры твои интерес токмо разжигают!
— Ты генерала Шлиппенбаха, коего я привез, обласкай да к Левенгаупту отправь с посланием. Так мол и так, негоже шведам в русскую новую Смуту вмешиваться, как в прежнюю, что век тому назад случилась. Посему незачем им баталии устраивать, пусть домой идут, с миром. А ты с братом Карлом уговор заключишь, что отдашь ему все нами завоеванное в Ливонии и Выборг, а Ингрию с Петербургом себе оставишь, если они на твоей стороне помогут мятежного сына разбить. А ради того Финляндию уже приказал освободить, свое миролюбие показывая…
Петр побагровел, лицо исказилось — он сунул под нос Меншикова кукиш, не в силах вымолвить ни одного слова, потому что спазм перехватил горло. «Светлейший» торопливо зачастил:
— Что-ты, мин херц! Обмануть их надо, иначе никак! Сам посуди — если они сражаться вполсилы станут, это уже хорошо, а если не будут биться — то у Алешки не будет этих семи тысяч. Зато если на твою сторону перейдут, то мы на четырнадцать тысяч добрых воинов усилимся!
— Ты что плетешь?! Какие четырнадцать, если их всего семь тысяч!
— Так семь на нашей стороне драться будут, а семь у царевича при этом убудет! Вот так то!
— Ну ты и хитер, Данилыч! Может, тогда пообещать отдать Кексгольм с Ямбургом отдать, а то и Псков…
— Ни в коем случае! По Столбовскому миру Сердобольский погост, Корелу, Орешек с Ямом и Ивангородом потеряли — вот ты все обратно по полному праву себе и вернул. Как до первой Смуты было на рубежах между Московским царством и их королевством. И на этом стой твердо. А если больше предлагать, тем более свое исконное — то обман почуют с подвохом. А оно нам надо?!
— Баталию в Преображенском зачем нам понарошку учинять?! Конфузии, подобно нарвской, боишься?!
— Помнишь маневры Кожуховские — как ты Ваньку Бутурлина притворным отступлением заманил?! Я ведь шесть тысяч войска привел, они как раз и послужить могут, для такого маневра.
— Хитер, — во взгляде Петра проявилось немалое уважение. Он хлопнул Меншикова ладонью по плечу и спросил:
— А ежели затея твоя полным успехом не закончится, что тогда делать будем?! Я армию сохранил, и Алешка — как тут быть?! Мирно не разойдемся — решать нужно, кому на этом свете остаться, а кому на тот отправиться.
— А если не получится бунтовщиков на отходе ложном уничтожить, то переговоры Алешке предложи в Лавре провести, святое место, да и патриарх там будет. И келью, где удобно будет его…
Данилыч сжал пальцы в кулак, будто давил кого-то за горло — Петр понимающе кивнул. В Троице он скрывался, начав противостояние с царевной Софьей, и покойный игумен поведал ему некие тайны древней обители, пережившей на своем веку многие осады и потрясения.
Меншиков ухмыльнулся и наклонился почти к самому уху своего венценосного друга. Зашептал горячечно:
— Они войны и баталии ждут, а ты на мир прилюдно пойди! Первым объявление сделай, вроде как при царе Иване Грозном — царевичу земщину, а тебе опричнину. Успокоить их надо, чтобы в свою победу поверили, а мы раз — и все! До баталии все разрешить надобно — предложи переговоры один на один в присутствии патриарха. И пусть царевич людей берет, а ты токмо один будешь, даже если проверят усадебку!
Глаза Петра потемнели, а Данилыч продолжал шептать:
— Домик то рядом совсем, вот туда и позвать. Вспомни, куда тебе девку я от Анисьи Толстой приводил, и как мы ее с тобой… кхе-кхе, ох проказы старые. Неужто не справимся?!
— Да уж, не кули ворочать! Ты, царь-батюшка, Троцким стал — полный набор демагогии выдал, аж стыдно!
Алексей с наслаждением разлегся на кровати, стопка пуховых подушек за спиной превратилась в мягкую спинку. Царские бармы, тяжелое золотое оплечье, вместе с парчовыми ризами и шапкой Мономаха уже направлялись в Москву под надежной охраной, вместе с белоснежными одеяниями рынд, что стоили немаленькую копеечку. Торжество окончилось, а потому ненавистные одеяния он отослал с превеликой радостью.
Встреча «победоносных» полков Балка прошла как нельзя лучше — запыленные стрельцы, на многих виднелись серые окровавленные повязки, ошарашенно смотрели на торжественные одеяния царя и его свиты, и были ошеломлены, когда он толкнул им громкую речь, настоящий панегирик, с хвалительным прологом и воодушевляющим эпилогом.
По словам самодержца Алексея II выходило, что его солдаты одержали впечатляющую победу, сражаясь на равных с гвардейцами Петра. И выиграли время для подготовки к будущей виктории, потому что войска собраны и уже готовы к решающей битве.
Да и поясной поклон государя встретили с ликованием, а слова о милостях и наградах с необыкновенным воодушевлением.
— Стоило одеяние того, ох как стоило! И речью собственной сам удивлялся, не думал, что так выйдет!
Алексей хмыкнул, вспоминая представление — огромный театр, в котором каждый играл собственную роль — все были актерами и зрителями одновременно. И при этом именно он довел всех до состояния психоза, и сам упивался, видя в глазах тысяч людей искреннее восхищение молодым царем, что так заботлив, ласков и милостив. Еще бы — на марше посланные от фельдмаршала офицеры и адъютанты собрали по ротам имена двух-трех особо отличившихся в баталии солдат, да по одному офицеру, так что списки по полкам были заранее подготовлены. И когда настал торжественный момент, то началась, если принять во внимание одну из фраз «великого комбинатора» — «материализация духов и раздача слонов».
Балк стал генерал-аншефом и кавалером ордена, получив из его рук 2-ю степень награды. И авансом несколько недурных поместий и неплохой денежный куш. Столь же обильный ливень пролился на полковников, майоров и капитанов — Алексей постарался приободрить весь командный состав, даровав кому золотой крест, кому захудалое поместье, а большинству небольшие денежные награды в виде новых отчеканенных червонцев с его профилем в шапке Мономаха. Хорошие вышли монетки, полноценные голландские дукаты по золотому содержанию — такие раньше в виде наградных медалей и выдавали. Поощряя каждого, он видел фанатичный блеск в их глазах, взбодрились похлеще, чем от приличной дозы амфетамина — пришлось не раз видеть, как душманы принимали американское снадобье, в дополнение к привычному для них гашишу. Впрочем, и с ним тогда делились…
— Девять тысяч разошлось, но эффект превысил ожидания, — Алексей усмехнулся, пробного выпуска монет едва хватило. Солдаты получили по полуполтине, капралы полтину, а вот сержанты по рублю. Младших офицеров одарили червонцем — двух рублевиком, в котором, для выравнивания курса серебра к золоту, приказано считать не привычные десять, а одиннадцать гривен. Несколько десятков служивых получили серебряные кресты из рук фельдмаршала Шереметева. Деньги же вручали генералы и полковники — шли вдоль строя и каждому в ладонь соответствующую чину монету. Так что уложились в час — представление следовало не растягивать.
— Никогда бы не подумал, что обычай целовать руку царю то еще неприятное занятие, — Алексей потряс десницей, даже не пытаясь вспомнить сколько народа ее обслюнявило — немыслимая награда по нынешним временам, а для него немалый риск подхватить дивизию болезнетворных бактерий, хотя предварительно ладошку обмазали лампадным маслом. Сейчас его протерли чуть ли не с головы до ног хлебным вином, но все равно осадочек остался — в этом мире оспа и корь отнюдь не шутки, не говоря о других болячках, которые и упоминать не хочется.
— Халява сплошная, награждение непричастных, — пробормотал Алексей. — Кто из них действительно заслуживает наград, так это генерал Айгустов со своими солдатами и казаками. Они на редутах дрались до конца, а большая часть воинства прибегла к ретираде, когда на них хорошенько надавили петровские гвардейцы. Вот кого крестами осыпать нужно, жаль только, что не за меня они воюют.
Алексей поднялся с кровати, и как был в нательном белье, прошелся по комнате. Отпил кваса из серебряного кубка, шипучий напиток ему нравился, гораздо лучше, чем в советские времена — видимо технологию испортили сомнительными новшествами.
Закурил папиросу, благо окно было настежь распахнуто, и принялся размышлять. Армия «папеньки» не дошла двадцать верст до Преображенского и стала лагерем, выдвинув кругом боевое охранение — черкасы и татары донимали своими налетами. А как донцы с башкирами подойдут, так вообще весело станет — фуражирам и обозам житья не будет. Так что смысла в остановке нет, любое промедление идет ему на пользу, а не противнику.
— Может быть, замыслили что?
Вопрос повис в тишине — ответа на него, понятное дело, не имелось. А по логике событий баталия с противником, который имеет полуторный перевес в силах, если брать только обученных солдат, и двойной с иррегулярными конными полками. С учетом ополчения у него людей втрое больше, причем хорошо замотивированных.
— А если царь Петр знает о нашем превосходстве на выбранных позициях и захочет дать баталию в ином месте? Тогда придется туда выдвигаться. Или стоит подождать?!
Алексей мотнул головой, прекрасно понимая, что задает сам себе ненужные вопросы — армией командует Шереметев, который после короткого плена стал чрезвычайно осторожным, и в никакую ловушку не полезет. Так что не стоит рассуждать о том, о чем имеешь смутное представление. Все будет решено на утреннем совете, а ему следует выспаться.
— Государь! К тебе фельдмаршал, говорит, нужда великая не терпит! А дело у него тайное!
В дверь вошел дежурный рында — видимо действительно время драгоценно. Алексей моментально приказал, понимая, что встречать Шереметева в таком виде нельзя — элементарное воспитание и уважение к старшим того требует от любого, и тем более от царя.
— Одеться!
Слуги моментально принесли расшитый кафтан «надворной пехоты» с петлицами, украшенными золотистой нитью и тремя рубиновыми ромбиками. Самозванцем царевич не являлся — все кавалеры ордена святого Андрея Первозванного приравнивались к чину генерал-лейтенанта. Топнул ногой, проверяя, ладно ли сидят натянутые сапожки, нахлобучивать «буденовку» не стал. Теперь эта униформа будет на нем всегда, лишь в бою будут сверху позолоченные доспехи — и положение обязывает, и напрасно рисковать не хочется, поймав грудью шальной осколок. И тем более в живот — в это время такие раны смертельны.
— Государь, — вошедший Шереметев был в точно таком кафтане, только чин весомей. — Прибыли отпущенные из плена генералы Шлиппенбах и князь Гагарин. У него письмо вам личное от отц… от «подменыша». Я не понимаю, что происходит, но он желает мира и хочет передать вам свое царствование, отказавшись от престола. Искренне желает, чтобы ваше с ним противостояние разрешил святейший патриарх Стефан, волю которого он, безусловно, примет, даже если она ему не понравится.
Алексей обалдел от такой новости, потребовалась целая минута, чтобы ее осмыслить. Он отрывисто произнес:
— Где послание?!
— Вот оно, государь.
Шереметев протянул свиток, перевитый шнурком с печатью. Алексей быстро размотал его, развернул — в глаза бросились знакомые буквы подписи, которую ему пришлось видеть раньше. И короткий текст, несколько строчек, написанных твердой рукою человека, что должен быть через четыре года первым в истории России императором.
Он протянул послание Шереметеву, и фельдмаршал принялся его читать. И впервые Алексей не знал, как ему поступить…
— Переговоры с «подменышем» не вести, то лишь обман голимый, да Меншикова проделки, наподобие «машкерада» недавнего, — фельдмаршал говорил глуховатым голосом, но внятно. — Нельзя с ним ни о чем договариваться — не станет он блюсти никакое соглашение! И от царского венца не откажется по доброй воле!
— Борис Петрович полностью прав, государь, — произнес князь Богдан Гагарин. — Видел ясно, что казнить меня хочет люто, едва сдерживается от гнева, даже щека у него как всегда ходуном ходила. Говорил ласково, а в очах у него стужа лютая, зло одно да ненависть!
— Он Москву с младых ногтей презирает, боярство тиранит, а над церковью свои гнусные проделки вершит — вспомните, что на своем бесовском «всешутейшем и всепьянейшем соборе», вечно смрадном и похабном, вершит и какие речи зловонные там ведет! Как такому именем божьим клясться?! Нет ему веры, и быть не может! Антихрист!
Князь Долгоруков аж позеленел лицом, было видно, что он едва сдерживается от ругательств. В последние дни Василий Владимирович совершенно изменился, постоянно проклинал Петра, и вел себя как один древний римлянин, что любую свою речь заканчивал одними и теми же словами — «и хочу добавить — Карфаген должен быть разрушен!»
— В милосердие его уже после стрелецких казней и той лютости верить нельзя. А после Твери тем паче — наглядно показано, как «правосудие» свое вершить будет! А тут ласковости плетет, будто уроков горьких от него не видели. Лжа все и обман!
Сбежавший из Петербурга глава Адмиралтейства Кикин побледнел, но глаза его прищурились от сдерживаемого гнева. Именно Александр Васильевич подбил настоящего царевича к бегству в Вену под покровительство цезаря, а до того предлагал демонстративно постричься в монахи, сказав, что ведь «клобук не гвоздем прибит».
— Вы знаете, что тридцать лет я был его верным конфидентом, всеми делами занимался с рвением надлежащим. Но понял однажды — не смотрит он на сподвижников своих как на людей, душа православная его не интересует, а лишь покорное выполнение его повелений. Он государство как некий механизм рассматривает, как ему в иноземных странах в уши напели, а люди лишь детали машинерии этой бездушной! Сломалась какая — и выкинуть ее, заменить на новую!
— Верно говорит Александр Васильевич — правление его ожидали как надежд исполнения, а ныне времена царевны Софьи и князя Василия Васильевича благолепием кажутся. Реформы нужны державе нашей, но не такие, которые им в голове выдуманы, и насильно всем навязываются. А коли какая не по нраву — то тут же новую свою выдумку заставляет принимать. Даже дед твой, государь, царь Алексей, коему имя «Тишайший» дадено, Земские Соборы в Грановитой палате созывал. И даже «черный люд» выслушивали, и любое «уложение» с согласия общего принимали.
Алексей сидел молча, с каменным лицом, выслушивая своих советников. Мысли в голове крутились мрачные, он полностью осознал, что все что он делал за последние полгода были не более, чем непроизвольная реакция на внешние раздражители, выражаясь учено, как было принято в том покинутом им мире, что для этого далекое будущее.
«Какой на фиг с меня царь — я как та щепка, которую увлек бурный поток, и швыряет ее от берега к берегу. Я лишь некий символ, возле которого сплотились все недовольные правлением „папеньки“, знамя — попросту говоря. И потребовалось уйма времени, чтобы понять прописную истину — короля играет свита. Я делал все, что от меня требовали, являясь выразителем неких общих интересов. И не стал марионеткой только лишь потому, что бояре боятся Петра до икоты, до колик поносных, и для них главная задача — отстранение царя от власти любыми способами, даже убить. А тут нужны общие усилия, и главное — избежать склок.
А может даже я и не щепка — дерьмо в проруби тоже болтается!
Обидное сравнение?!
Да, но так оно и есть — делаю вперед несколько шагов и тут же отступаю, и все согласно поговорке — ни рыба, ни мясо. Такой вот бесхребетный, недаром люди на колени бухаются и „благословенным“ именуют, даже порой „блаженным“, а от последнего термина до „юродивого“ один шаг.
Почему так происходит?
Видимо оттого, что я так и не стал частицей этого мира, а большей частью до сих пор нахожусь в будущих временах. А ведь их уже может и не быть — они ведь не предопределены, а могут стать совершенно иными, если в эти дни изменится очень многое.
Что же меня держит и мешает быть самим собой?!
Сам Петр?!
Пожалуй, и так! На кого я мятеж поднял?!
Царь — реформатор, что вырвал Россию из средневекового болота и повел ее к сияющим вершинам научно-технического и социального прогресса. Осуществил первую „перестройку“, все „углубил“ и „обострил“. Обойдясь при этом без „гласности“ с „демократизацией“, он то и слов таких, пожалуй, не знает, да и дыба с палкой является для него лучшим стимулом для убеждения всех несогласных.
Почему его правление даже в будущих временах оценивалось исключительно положительно, а на жестокостях, непродуманном реформаторстве, пьянках и казнях, никогда не концентрировалось внимание?
Наоборот, любые власти, от монархистов, до коммунистов с „демократами“ и либералами, всегда именовали его величайшим правителем России, и все что он сделал в своей короткой жизни, считалось благом априори. Причем внимательно рассматривать сии „блага“ запрещалось, если они подавались в отрицательном контексте, а требовалось демонстрировать исключительно положительные стороны его начинаний.
Культовая фигура, которую никто не смеет тронуть! Обожествленная в учебниках и речах политиков, даже сакральная для всех!
Но почему так вышло?!»
Немой вопрос, заданный самому себе, остался пока без ответа. Какой-то частью мозга Алексей думал о наболевшем, но это не мешало ему внимательно выслушивать собравшихся на совет.
— Тяжкое повреждение нравов на земле нашей произошло, — от глуховатого голоса князя-кесаря, вступившего в разговор, Алексей чуть не вздрогнул — Ромодановский никогда не спешил излагать своего мнения, старался вначале выслушать других, оценить их слова, подумать над ними.
— Боярство и дворянство не токмо на иноземный манер сейчас одевается, пройдет время, как и душа наша подменена будет, и даже дома мы не на своем языке говорить будем, а словами немецкими али польскими. Страшно, когда женок и дочерей наших в блуд вгоняют, заставляют плечи и перси оголять прилюдно, да на бесовские ассамблеи тащить, к скверне и разврату приохочивая, да пьянству безмерному.
Князя-кесаря слушали внимательно, каждое его слово падало в полной тишине. Он единственный во всем царстве, как и отец его, зловещий Федор Юрьевич, всегда жил старинным укладом и носил одеяния соответственные — Петр никогда не требовал, чтобы они изменяли свой быт внешне, добиваясь от Ромодановских внутреннего согласия с его преобразованиями, участия в них, верности и усердия в делах.
В Москве царь находиться не мог, считая Первопрестольную живущей по старинным заветам. И пропитанную вредным духом боярского своевольства, всячески противодействовавшего его реформаторским начинаниям. Оттого правили здесь Ромодановские, выполняя его волю — но при этом получая от царя подачки в виде сохранения токмо для этого рода столь милого их сердцам «старого уклада». Зато получив преданных слуг, что большой кровью могли исполнить любое его поручение. А ведь жена как-то проговорилась, что дедушке такое сильно не нравилось, а потому пьяным был каждый день. Да и к опальной царице Евдокии Федоровне, матери Алексея, и к нему самому, старый князь-кесарь всегда проявлял благосклонность, пусть тайно, ибо явная даже для него грозила тяжким царским гневом.
— Мы знаем, как оная особа войну со шведами учинила, и после конфузии нарвской к победе полтавской привела. Оттого в сердцах наших и разлад был — видя нравов всеобщее повреждение, мы все персону сию поддерживали за победы, что льстят самолюбию нашему. Но сейчас уже будет победа над всеми нами, что принесет токмо смерть и страшные страдания и нам, и чадам нашим, и домочадцам, всем, кто нашего благословенного царя Алексея Петровича поддержал по велению христианской души.
Ромодановский обвел собравшихся за столом генералов и бояр взглядом, и они ответили ему короткими кивками. Все прекрасно осознавали последствия поражения, и не желали оставлять «старого царя» на престоле. И тут Алексея словно шарахнуло — он испугался той мысли, что стала для него настоящим откровением…
— Акинша, поедешь в Москву, повезешь ружья и пушки. Деньги возьмешь — сто тысяч рублей. Мыслю, они многое решат, и от нас беду отвести помогут, кто-бы не остался царем — или отец, али его сын.
Никита Демидович тяжело вздохнул, все же начавшийся седьмой десяток прожитых лет давил изрядно, прежних сил и энергии давно не имелось — растрачена за долгие и суматошные года. Да и решение это, что сейчас было озвучено сыну, далось ему с трудом. Ибо искреннюю приязнь старик испытывал к Петру Алексеевичу, с того самого дня когда впервые с ним встретились, двадцать с лишним лет тому назад.
Восьмилетним мальчишкой он остался сиротой и трудился подмастерьем на маститых тульских оружейников. Терпением и чрезвычайным трудолюбием добился многого, сам начал делать фузеи и пистоли, поставил завод и вовсю торговал железом. А сотворить сие было ох как сложно, ибо все немногочисленные тульские заводы принадлежали влиятельным московским людям, о которых и подумать страшно, либо иностранцам, что находились под их покровительством.
Встреча с молодым царем сразу после победного второго Азовского похода, изменила его судьбу. Ему при помощи сына Акинфия, тогда восемнадцатилетнего парня, но уже умелого мастера, удалось отремонтировать не только колесцовый замок драгоценного иноземного пистоля, но и сделать точную копию этого изделия, да такую, что молодой царь отличить не смог два выложенных пистолета. И тут же Никите был дан заказ на триста новомодных фузей — все они были поставлены в срок и с надлежащим исполнением, так что придраться никто не смог, все отмечали, что они не хуже аглицких ружей, только ценой на треть дешевле. Царь Петр возликовал, и с того дня всячески стал привечать Никиту, только фамилию новую дал по его отцу — Демидов, вместо прежней Антуфьев.
Однако в Туле развернуться было нельзя — руды мало, и плохенькая она, а лесные дачи для выжига древесного угля совсем худые стали, добрый лес в окрестных местах почти весь извели. Как многие дубовые рощи близ Воронежа, что пошли на строительство Донского флота — о последствиях ведь никто не задумывался.
Начавшаяся война со шведами показала жуткую нехватку пушек и фузей, и купить их стало невозможным — иноземные страны сами сцепились меж собою в долгой войне за наследие гишпанское. А посему царь отдал Демидову Верхотурские казенные заводы, устроенные еще при царе Алексее Михайловиче. И отец и сын Демидовы взялись за дело всерьез — за пять лет полностью дали за них выкуп железом, а теперь получали прибыль, на которую смогли обустроить свой главный Невьянский завод. А два года тому назад близ него, всего в пяти верстах, построили еще один завод, Шуралинский, по переделке чугуна. А ныне еще один завод поставили в семи верстах — Быньговский, что начал давать сталь и добротное железо.
Дело Демидовы вели крепко, сделав ставку на опытных мастеров. Их переманивали высоким жалованием с казенных заводов, среди пленных шведов нашли множество работников, что у себя на родине занимались литейным делом. А таковых было много — Швеция больше всех в мире давала железа, благо руды там были богатые. И правильно делал — множество служивых из армии короля Карла сгинуло в чухонских болотах, надорвавшись на строительстве Санкт-Петербурга. А у него все мастера и работники при деле, и доходы приносят огромные. Ведь две трети российского железа дают его заводы, а приписных к ним крестьян едва четверть от общей массы заводских. Чего тут скрывать — множество беглых приветили Демидовы, дали им укрытие на своих плавницах и домнах, пристроили к молотам, выжег угля тот же — всем находилось дело, и не сыскать никому сих беглецов.
Но в отличие от других заводчиков, да и казенных мануфактур, где из страдников все соки напрочь выжимали, Демидовы о людях все же заботились, да и жалования куда больше платили. Для добрых мастеров и работников умелых дома строили, а десять лет тому назад для деток и сирот цифирную школу открыли — подрастут малые, научатся делу, а работы хватит, всех к труду пристроить можно.
В этом лесном и гористом крае они с сыном главные, все тут делается только по их слову. А потому противников своих они и притесняли, даже истязали немилосердно, а случалась нужда — то убивали, а леса глухие о том никогда и ничего не расскажут. А царские людишки хоть и крутились рядом, но свой нос в их дела не совали, понимали, что чревато, ибо грамоты и привилегии им сам царь даровал.
Однако ссориться с сильными мира сего в Петербурге ни отец, ни сын не желали — откупались постоянно, тряхнув туго набитой мошной. Тому же Меншикову немало давали, что только их железо брал, а не с Олонецких заводов (так и разорили конкурентов), генерал-адмиралу Апраксину подношения делали, Шафирову и прочим — легче тех припомнить, кому деньги не давали по их незначительному влиянию.
Но подкуп житейское дело, что никак не мешало главному — демидовское железо брали все очень охотно, ибо по цене оно было вдвое дешевле. Пушки и ядра, бомбы и фузеи, пистоли и серпы, косы и листы, наковальни и молоты, чушки и слитки — перечень продукции был очень длинен. А два года тому назад получили разрешение иноземцам железо продавать — первыми ухватились аглицкие купцы, охотно забиравшие все поковки и отливки, на которых стояло узнаваемое теперь везде клеймо — слово «Сибирь» и под ним изображенный пушной зверек соболь.
Железо плавилось с примесью меди, не зря у всех считалось «мягким» за хорошую ковкость. А так как пушная рухлядь в странах иноземных золотом оплачивалась, то соболиные шкурки драгоценным мерилом были. Вместо злата-серебра по землям ходили. Ими ведь за железо платили — набивали обычный чугунок шкурками еще сто лет тому назад — вот и плата. Но сейчас металла достаточно, а вот соболь стал уже редок, повыбили зверька. Но как символ узнаваем — так что продукция с клеймом «Старый соболь» нарасхват идет, и еще добавки просят.
— Хорошо, батюшка. Как раз приеду, в Москве уже известно будет, кто у нас один царь остался. Тому и подношение сделаю…
— Акинша, ты с огнем не играй — пусть сами меж собой решают. Нужно чтобы привилегии остались, и не лезли в наше дело, и не мешались под ногами. Цари ведь смертны, другой придет править — а у нас своя докука и забота. Железо всей стране нужно!
Отец посмотрел тяжелым взглядом на сына — у того уже давно серебрилась седина, но в глазах разумение с детских лет. Акинфий кивнул — все правильно понял и промашки не допустит.
— Возьми двести тысяч, незачем Меншикову посулы сейчас делать. А я тут за людишками, что злато-серебро ищут, пригляжу. Что за царскими иноземцами, что за раскольниками рудознатцами от царевича. Нужно будет, так помогу — кто из них не победит, а без нашей помощи поставить прииски не смогут. А там и мы свою долю обретем, ежели россыпи богатые найдут. Али руду добывать будут — то дело ведь многотрудное. Так что поезжай в Москву — нашей помощи любой рад будет, но получит ее токмо один!
«А ведь через четыре года Петра должны были провозгласить императором. Империя — вот откуда все наши несчастья идут!
Она ведь страшной была для любых врагов, потому что в первую очередь била по своим с не менее ужасной силой, ибо такова плата за империю. Да, шведов сокрушили так, что королевство, наводившее ужас на соседей, созданное победами Густава-Адольфа, в одночасье обрушилось. Карл первые девять лет побеждал до злосчастной Полтавы, вместо того чтобы заключить выгодный для страны мир. Вторые девять лет была затянувшаяся агония, и лишь смерть монарха поставила жирную точку — почти все значимые владения в Прибалтике и германских землях были утеряны.
Так погибнет идея Шведской империи, которую я вижу, а вот создания Российской империи нельзя допускать ни в коем случае. Страшная ловушка, куда весь русский народ затащили без его желания, и взятая плата за ее создание — жуткое крепостное рабство!»
Алексея охватила странная двойственность — он внимал Ромодановскому, и в тоже время был захвачен собственными мыслями, ему казалось, что он теперь знает ту развилку на ленте истории, что привела к долгому и чудовищному эксперименту в русской истории, от которого огромную страну бросало то в жар, то в холод триста лет.
«Создав собственную империю, Петр вольно или невольно уже заранее повернул ее курс на запад, что сейчас хорошо видно. Проводимая им европеизация страны губительна, ибо пройдет немного времени и страну разорвет на две части, хотя два века будет видимость единого монолитного государства. Появится „просвещенное“ иноземцами дворянство в париках, со шпагами и бритыми лицами, да с женами, что вываливают в декольте свои прелести, и при этом презирающее собственный бородатый народ за его „дремучесть“. И не только — раз все остальные, а их подавляющее большинство, „дикие туземцы“ по языку, быту и повадкам, то их за людей держать нельзя. Это ведь рабы, которые обязаны служить своим господам, покорно сносить издевательства и целовать им ноги!
И первый пример уже сейчас подает Петр — „у меня есть палка и я вам всем отец“, как метко отметил в „истории“ Алексей Толстой, тот который Константинович. Не просто самодур, а жестокий и свирепый правитель, который репрессиями создает выдуманное его воспаленным и вечно пьяным воображением „регулярное государство“.
Вот об этой химере воплощенной в жизнь, историки стараются не писать, как и о тех методах, которые он задействовал на практике. Да потому что если стоит поведать о них, то тогда весь сооруженный храм прославляющих его сочинений рухнет карточным домиком. Ибо созданная на русских землях империя и привела к полному закабалению всех народов, и первой жертвой стал русский, которым надели на шею рабское ярмо.
Это явление я сейчас вижу, оно все ближе и ближе, и если его не остановить, то страна расколется на господ и рабов окончательно, и эти две части начнут расходиться, как льдины в океане, или как две горы, между которыми углубляется пропасть. А ведь это Ромодановский и другие хорошо понимают, и выступают против реформ „папеньки“ не потому, что они замшелые ретрограды, нет, просто они видят, куда может зайти эксперимент, затеянный Петром, и оценить все негативные последствия».
— Государь, ни в какие переговоры с низложенным и преданным анафеме царем не вступать! Войска собрать и всеми силами выступить супротив. А ежели он попадет в полон, то по грехам его и жестокостям казнить без суда, вспомнив те расправы, что творит над твоими верноподданными!
Слово было сказано в мертвой тишине, что воцарилась в большой комнате. Алексей обвел глазами всех собравшихся за столом — никто не отвел глаз, а лишь наклонили головы в полном согласии, подписав Петру молчаливый и единодушный смертный приговор.
— Хорошо! Быть по сему!
Алексей впервые обрек своим словом на смерть первого человека, который являлся родителем настоящего царевича. Да, отцеубийство страшный грех, но как рассматривать его, если совершено было сыноубийство?!
— И вот еще что, государь! Отпущенному из плена генералу Шлиппенбаху было приказано склонить к измене всех шведов, что перешли к тебе на службу. Взамен «подменыш» обещал отдать все земли, которых не было в составе Московского царства до Столбовского мира со Швецией, королю Карлу. Это вся Ливония и Выборг с окрестностями, а также Финляндия, из которой выводятся войска.
По комнате словно волна прокатилась, все собравшиеся переглянулись. Ромодановский же продолжил говорить спокойным голосом:
— Я говорил начистоту с генералом Левенгауптом — они считают, что это предложение есть уловка и обман, и обещанию не верят. Ведь масса шведов погибла, надорвавшись на работах в Петербурге. А потому они доверяют грамоте собственного короля и его шпаге, ждут посланника. Барон Герц уже в Калуге — ему выделена охрана. Послезавтра он будет здесь — передал гонцу, что король Карл согласен на мир на тех условиях, что были согласованы.
— Передайте им мою благосклонность, — произнес Алексей и с ожиданием посмотрел на князя-кесаря, тому явно было о чем еще сказать. Известия оказались добрыми.
— Через два дня прибудут полки донцов, в них три тысячи сабель. Атаман Василий Фролов отписал, что они сильно торопятся. Подошли два полка ланд-милиции, первым тот, где ты, государь, полковник. В них две с половиной тысячи солдат, все хотят драться!
Известие генералы приняли с воодушевлением — пять с половиной тысяч закаленных воинов, что прошли массу стычек и серьезных баталий, не могло не обрадовать. Те же донцы за двадцать лет отметились не только под Азовым и в войне с турками и татарами в 1711 году, но сражались беспрерывно со шведами, а десять лет тому назад даже подняли бунт, который возглавил атаман Булавин, и убили брата сидящего здесь князя Долгорукова — тот единственный поморщился, вспоминая прежние счеты, ведь рассчитался с ними страшной монетой, командуя карателями.
— Прибыли посланцы от калмыцкого хана, с ними три сотни всадников. Старый Аюка признает твою власть, и готов, если крымские татары али другие твои враги выступят супротив тебя, отправить против них десять тысяч войска. И обещает не нападать впредь на земли донских казаков, с которыми заключил мир.
— Пусть прибудут сюда, — коротко ответил Алексей, новости его обрадовали. Про воинственных калмыков он узнал многое — у них имелась самая натуральная панцирная конница, на манер польских «крылатых гусар», наводящая ужас на соседние народы. И ходили они походами не только на Кубань и крымских татар, но вплоть до Яика гоняли ногаев и всячески разоряли их стойбища. Оказывается, что весь северный Прикаспий от Волги до Яика был их вотчиной, и на эти земли они не только притязали, но норовили полностью освоить.
— Да, вот еще, — Алексей посмотрел на Гагарина. — Князь, тебе ведь показали усадьбу, где Петр предложил провести встречу?
— Да, государь, но я ее хорошо знаю. Бывал в ней прежде по службе с «потешными», как и многие.
— Вот и хорошо. Мыслю, что ловушка это подготовленная. Западня! А посему возьми эскадрон лейб-казаков моих, и тщательно там все просмотри — может быть там подземный ход или тайное убежище откопано. Меншикова задумка это, нутром чую! Да и в Лавре, чувствую, подвох ждет — не просто же ее местом для переговоров предложили. Пусть генерал Айгустов туда солдат отправит и все изучит, а если были посланцы от «подменыша», то их под строгий караул взять.
— Исполню, государь, — Гагарин наклонил голову, глаза его сверкнули. Приказ этот Алексей отдал по наитию — словно все время держала его, какая то нить из будущих времен, мешала ему в этом времени быть самим собой. И поневоле пришла мысль:
«В моем времени, если узнали, что я против царя Петра бунт учинил, то ногами бы в грязь втоптали. Это ведь преступление против такого „великого императора“ мятежи учинять и кровь его солдат лить. Хотя тут же со спокойствием пишут, как оный царь то же Булавинское восстание усмирял, или Астраханский бунт. Типа — народ должен был спокойно сносить все издевательство и полностью принести себя в кровавую ритуальную жертву будущему величию империи.
Вот только бы им ответить после раздумий на два простых вопроса — а какова цена империи, которую народ заплатил за ее создание и существование в течение веков?! И что дала эта самая империя русскому народу за два века?! В благах, грамотности, быту, нравственности?!
А может быть, просто накопился праведный гнев, что прорвался в семнадцатом году, и страна захлебнулась в кровавой гражданской войне. И состоялась та самая победа русского бунта, который поэт окрестил „бессмысленным и беспощадным“?!
Что ж — если Петр действительно не желает соблюдать любые соглашения, то держит увесистый камень за пазухой. Засада там будет, схрон или потайная комната. И вообще… Я ведь ему не сын, по крайней мере, ментально. А ведь это меняет очень многое — если меня планируют подло убить, то я обязан расплатится подобной монетой. Именно обязан — тогда не погибнут многие тысячи людей. Как один политик предлагал действовать без слюнтяйства, считая, что принципиальность к врагу проявлять нельзя и необходимо обойтись без всякого чистоплюйства.
И тогда я стану самым настоящим царем, и перестану отличаться от этих людей, что прольют чужую и собственную кровь без всяких моральных терзаний. Ведь политическая необходимость и целесообразность того требуют, а я все белые перчатки ношу. Буду таким как все… И в этом мире одной сволочью станет больше!»
Странно, но приняв это решение, Алексею стало легко, будто с души свалился камень…
— Сороки, мин херц, везде трещали, а у усадебки в роще даже птички не летали, тишина да благолепие, вот тут я и заподозрил неладное. Слишком уж благостно, такое всегда настораживает.
Меншиков говорил в своей привычной манере, рассказывая, нет, не об успехе, полном провале попытки заманить царевича Алексея в наспех подготовленную западню. Однако обостренным чутьем фельдмаршал чувствовал, что Петр Алексеевич не рассчитывал на успех сего предприятия, ибо надо было полным идиотом быть, чтобы мятежный сын согласился в сложившийся ситуации на переговоры. Но Алексей выразил на то полное свое одобрение, вот и пришлось Данилычу приниматься за это предприятие.
— Даже казацких разъездов не было, так, один-два десятка черкасов то там, то тут появлялись, но что интересно, в окрестностях, к той рощице вообще не подъезжали ближе, чем на пару верст.
— Хм, заманивали тебя, Алексашка, как есть завлекали, — Петр хмыкнул, глаза его сверкнули и царь усмехнулся. Меншиков своего венценосного друга и повелителя за более чем три десятка лет изучил как облупленного. И видел, что тот сейчас был недоволен не провалом миссии, а чем-то другим, пока для него непонятным. Но к нему напрямую относившимся, ибо монарх зело раздраженным был.
— Так я тоже не пальцем сделан, мин херц. Отправил четверых гвардейцев усадебку посмотреть, и если там наши сидят, то вместе с ними и выйти всем десятком. Ушли они, и как сгинули — ни выстрела, ни криков не донеслось, только пару раз птички защебетали, но быстро успокоились. Пару часов ожидал, но никто не вернулся, как договаривались, и тут понял я что уходить оттуда надо. Но только из рощицы выехали, смотрю, казаки с разных сторон вытягиваются, явно взять нас всех хотели. Но кони у нас добрые, отдохнувшие — ушли от них легко, хотя и гнались чуть ли не до самого лагеря, как только драгуны им навстречу выехали.
— Это я их послал — тебя встретить и приветить. А заодно и посмотреть, не понарошку ли тебя гонят, представление перед моими очами устроив. Уж больно на то и походило!
От жестких слов Петра Меншикова холодный пот пробил — теперь он знал, что царь разгневался именно на него, и принялся лихорадочно размышлять, какое из его ухищрений на почве казнокрадства раскрылось. И тут он не ошибся в своих расчетах, но только наполовину — но пока о том Данилыч не знал, но ситуацию, как говорится, прочувствовал всей кожей.
— И как мыслишь — на баталию генеральную нам выходить?!
— Конечно, государь! Засада эта на царевича уловкой была, время выиграть, чтоб Аникита Репнин с полками подошел — бить надо кулаком, все силы воедино собрав, тогда и победа будет.
— Одержим хоть викторию, Данилыч?!
У Меншикова волосы чуть дыбом не встали от безмятежного голоса Петра — так всегда было, когда царь узнавал точно о его проделках и готовился избить его до полусмерти. А вот получать побои накануне баталии фельдмаршалу категорически не хотелось, и он предпринял попытку увильнуть от «раздачи», а для сего требовалось показать свою полезность.
— Победим, государь, обязательно победим, не можем не одолеть! А как иначе — когда я тебя обманывал?!
Меншиков заговорил горячо, чувствуя, как «гроза» приблизилась и вскоре разразится над его головой. Нужно было ее отводить всеми силами, и он зачастил, чтобы показать свою полезность:
— Только надо войска царевича ложным отступлением выманить, как мы и продумывали. И по правому их флангу атаковать гвардией и драгунами. Сомнем наступлением, отрежем их от редутов и прикончим, загнав в овраги. А стрельцов на своих укреплениях встретим, две трети орудий там выставим. Пушкари у нас хорошие, много лучше чем у бунтовщиков, на них весь расчет и сделан в баталии.
— А кто сим корволантом командовать будет?!
— Как кто, мин херц?
Меншиков опешил от спокойного вопроса Петра, который на него посмотрел как на покойника.
— Ты ведь меня назначил на совете с корволантом быть и вместе с ним атаковать мятежников. Али передумал?!
Петр ничего не ответил на вопрос, усмехнулся так, что усики взъерошились, молча наклонился, сильно натужившись поднял небольшой, но увесистый мешок, и бросил его на стол. Затем также спокойно извлек и поднял еще один мешочек, полного близнеца первого, и так же презрительно швырнул на стол, рядом с «собратом». От веса аж ножки затрещали, столешница чуть ли не прогнулась.
Комната наполнилась звоном монет, что-что, но такой звук Меншиков опознал мгновенно. Причем не серебра, а чистейшего золота — больно мелодичным звяканье показалось. И вес он оценил мгновенно — не менее пятнадцати тысяч дукатов, пуда на три каждый из мешков — золото ведь мало по размеру, но вес изрядный имеет, намного больше чем серебро.
В душе стало погано — Александр Данилович мгновенно осознал, что произошло — такой подлости от судьбы он никак не ожидал. И лихорадочно принялся соображать, как отвести от себя верную смерть. И от яростного рыка царя невольно вздрогнул.
— А как мне начальство над своими войсками предателю и казнокраду доверить?! Тому, кто всех предателей-генералов с фельдмаршалом Шереметевым за выкуп отпустил?!
Глаза Петра налились кровью:
— Вот от него самого тебе письмецо с благодарностью сердечной, мешок этот, который он с Васькой Долгоруким наполовину заполнили, тебе дарят со всем почтением. А вот еще письмеца — и все тебя благодарят, что ты их от моего праведного наказания избавил. А вот тут пять тысяч дукатов от казацкого атамана, как выкуп за князей Петьку Голицына и Алексашку Волконского, коих ты продал царевичу. Пусть каины они, меня предали, а потом Алешку — но приговор я выносить должен!
Голос Петра набрал силу, посуда на полках задребезжала. Царь схватил полено, толстое и увесистое — и Данилыч понял, что пришла беда, причем такая, которую он ни разу не отхлебывал полной ложкой. Но слова нужные стали укладываться на язык, когда царь взревел, и осыпая его словами, поднял полено над головой:
— А ты за моей спиной опять погаными негоциями занялся — велел денежки в Митаву своему Вандеркисту доставить, мошеннику! Ты гнусный бегун и хороняка! Предать меня решил и в Голландию бежать, где деньги, уворованные у меня, прячешь! И еще у меня двадцать тысяч вытянул, прохвост! Да я тебя…
— Не в золоте дело, Иван Федорович, хотя его все же жалко. Но на благое дело ведь пошло…
— Да не казнит он Меншикова, государь, тот шельмец всегда найдет что сказать, любую вину от себя отведет. Хотя, конечно, на этот раз его жестоко побьют, не как всегда. И лупить поленом станут.
— Почему поленом?!
Алексей несказанно удивился, а на его громкое восклицание Ромодановский только усмехнулся. Пояснил:
— Не при всех же Петр орать на сие воровство будет, а в доме. Усадеб там нет, а в крестьянских избах потолки низкие, посохом сильно не помашешь. Убивать он Данилыча не станет, а потому за топор не схватится. Значит, поленом охаживать начнет. И сильно — ибо мешки с золотом да письма перед глазами лежат будут.
— Резонно. — Алексей мотнул головой — логика князя-кесаря его убедила полностью. Однако, усмехнувшись, выложил свои доводы:
— На это я и рассчитывал, что если не прибьет Данилыча, то ребра ему сокрушит изрядно — слишком велика сумма. Но не сие главное — от блеска золота всегда бывает помутнение рассудка, особенно когда тебя жестоко обманули. А ярость не только плохой советчик — от нее голова кругом идет, а у «папеньки» припадки часты.
Карл шведский перед Полтавой пулю в пятку получил, и командовать толком не мог, а Петр перед Москвой в падучей упал — может и не отойдет толком от припадка. Да и Меншикову с побитостями командовать станет труднее — а он хоть и вор, но великолепный полководец, и что плохо — умеет командовать конницей в баталии.
Калиш и Полтава тому свидетельство!
— Ты прав, государь, — Ромодановский внимательно посмотрел на него, и Алексей заметил в его глазах если не почтение, то уважение. И пояснил тестю свои действия, улыбнувшись:
— Поэтому и отправил с золотом тех двух гвардейцев, что в плен к нам в Звенигороде попали, и с ними десяток лейб-драгун, что присягать мне отказались. Можно было казнить сквернословца, но только зачем, если использовать полезнее для благо дела. Я ведь месть давно замыслил, недели хватило, чтоб в действие привести, да фельдмаршал с генералами подыграли. Да, а как меня в усадьбе порешить собирались?!
— Схрон каменный на дюжину человек в усадьбе под печью, и дверь потайная за полками в горницу. «Подменыш» бы приехал туда с десятком всадников по уговору — еще сотня бы наблюдала за окрестностями, дабы ты, государь, злодейства не удумал. А ты бы с двумя десятками приехал, и так же эскадрон казаков в наблюдение поставил. Вроде все честно — кроме шпаг и пистолей оружия другого нет, не видно его. А во время твоей беседы с отцом на тебя бы и напали сидящие в засаде гвардейцы. А там и фузей было много, и сумки патронные — перебили бы твоих черкас и конвой, его только на вид было бы вдвое больше.
— Хитро удумано, — Алексей усмехнулся, но Ромодановский даже губ не скривил, лишь головой покачал.
— Коварство сие подлое, государь, не для беседы честной тебя звали, а на смерть жестокую. В борьбе за власть любые средства в ход идут, а посему о доброте и правде речи быть не может — много монархов из-за доверчивости своей жизни лишились. А Петр не таков — с детства осторожен, стрельцами зело напуган во время бунта, и не верит никому, все проверяет. Зело злопамятен и гневен — тебя давно убить хочет.
— Но ведь родная кровь…
— Вот ее и проливают гораздо чаще — брат брата режет, ибо трон только для одного. Так в гиштории латинской, братья, что волчицей капитолийской вскормлены были, за оружие схватились. Ромул Рема попросту зарезал медью острой, а потом на этом месте город Рим построил.
— А у нас такие истории бывали?!
— Сколько угодно — князь Василий Московский своего сродного брата ослепил на один глаз, оттого его Косым и прозвали. А брат его Дмитрий Шемяка позже оба глаза прутом выжег у великого князя. Иван Грозный князя Старицкого умучил, тот на трон притязать мог.
— Бывает, — усмехнулся Алексей и неожиданно резко спросил. — Ведомо мне, что царевна Софья к Петру подсылала убийц.
— Было сие, — не стал отпираться Ромодановский, — людишки дьяка Шакловитого и гранаты собирались бросать, и ножичком пырнуть. На поварне яда в бочонок с квасом подлили — собака полакала и сдохла. Потому я и просил тебя есть только то, что твоими поварами сделано — они все проверены и измены не учинят. Хотя слаб человек, а искус порой сильно велик.
— Понятно, — Алексей задумался и спросил:
— А почему бабку мою Наталью Кирилловну «Медведихой» называли, Иван Федорович?!
— Проболтались, вестимо, людишки, — усмехнулся тесть. — А потому и звали так, что за сына своего Петра боролась разъяренной медведицей. Он ведь к трону далеко был, и образования ему не давали добротного, дав в учителя дьячка вечно пьяного и содомскому греху подверженного. А править должен был Федор, вот токмо посетив мачеху, занемог и помер внезапно, а до того бодр был, хотя болезненный уродился. Царевич Василий Сибирский, поди, проболтался, он ведь царю в свойстве.
— Да, не все ладно в царском семействе, — произнес Алексей, уходя от ответа. — Так и меня убить могут.
— А как же, государь. Ты победишь, а, значит, те, кто сейчас Петра держится, отодвинуты будут. И тебя убить будут стараться всеми способами. Учти — даже если ты своего «папеньку», как ты любишь говорить, «порешишь», то всего полдела свершено будет. Не важно, от кого его «шишечка» — даже если Виллим Монс принародно на себя укажет, многие сочтут его слова поклепом. И его руку примут, встав оружно. А ведь есть еще сестрицы Анна и Лизка — их права могут и к зятьям перейти, если замуж выдадут. И что плохо — не умрут все сразу, подозрение будет при всех дворах иноземных большое, на тебя подозрение пасть может.
— А оно надо?! Нет, пусть живут — детей убивать против нраву моего. А вот изгнать надобно в земли заморские. Потребуется, так напишу цезарю австрийскому, и куплю для них графство там, или герцогство — но потребую от всех, чтоб отказную грамоту отписали. А там и содержание могу назначить, не очень большое, чтобы не жировали.
— Это верное решение, государь — не все, что можно сделать, нужно совершать. Изгнание действенно, когда опоры нет в заморских странах. А твой альянс с цезарцами или королем свейским большие проблемы для многих вызвать может. Но «политик» тебе, государь, Толстой лучше разъяснит, он его знает, пройдоха старый.
— Что прохвост, то верно.
— Он тебе поневоле предан как пес — это не отцовское, а теткино для тебя наследство. Клеврет он Софьин. Тебе верен также стольник Ванька Змеев, брат которого генералом царя Федора был. Да будь жив князь Василий Васильевич, генерал Григорий Косагов — они твою руку бы приняли твердо. Но да ладно — детки их с племянниками уже за тебя пошли. Отец твой, как царем стал, их подальше отодвинул, иноземцами все заполонил.
— Дабы наемники токмо ему верны были?!
— А как иначе — после его повелений многие бояре прокляли тот день, когда за него пошли. Дети боярские, поместья как вотчины получив, наоборот — горой за Петра стоят. Верность ему хранить до последнего будут. Хотя многие, особенно московские дворяне и жильцы уже на тебя смотрят как на государя, и в полки твои перешли охотно. Про «черный люд» и не говорю — обещаниям твоим верят и нужду перетерпят.
— А ежели меня убьют или отравят?!
— И думать не смей! Но скажу прямо — за твои права биться насмерть будем. За деток твоих патриарх и все боярство встанет стеной — царя Петра никто не послушает, ибо мы знаем твердо — он никому живота не даст, всех казням предаст немилосердным. Все — кончилось его правление, убьем «подменыша», если сбежать не успеет!
— Понятно. Спасибо тебе, Иван Федорович, — Алексей приобнял Ромодановского за плечи.
— Не токмо за себя стараюсь, государь. Царица твоя Екатерина Иоанновна третий день вкушать ничего не может, тошнит ее сильно. Лекари мыслят, что государыня не праздна ходит.
— Прекрасно, — Алексей искренне обрадовался и сдавил тестя в объятиях, тот даже закряхтел, обрадованный не меньше монарха. — Теперь дело главное совершить надобно — войско Петра одолеть!
— С Божьей помощью все превозможем, великий государь. Сила у нас изрядная собрана, вдвое больше чем у супротивника. Все полки подошли, отдохнули, и в бой рвутся!
— Нет, я не Александр Македонский, буду зрителем — никогда не нужно лезть туда, где ничего толком не понимаешь. Так что буду потихоньку учиться, внимая людям знающим.
В подзорную трубу были хорошо видны происходящие на огромном пространстве события. Собственные войска Алексей видел хорошо — за линией укреплений виднелись построения стрелецких полков — тонкие «брусочки» батальонов, один другому «дышит» в затылок. За инфантерией строилась немногочисленная регулярная кавалерия — по три-четыре эскадрона также вытягивались в линию, причем по размерам она не уступала пехоте, ведь лошадь занимает все-таки намного больше места, чем человек.
Армия Шереметева занимала первую линию, здесь была большая масса войск. Левый фланг состоял из корпуса генерал-аншефа Балка, примерно девять тысяч обстрелянных и испытанных солдат, восемь полков стрельцов по тысяче солдат и офицеров, и два конных полка, вдвое меньших по численности — в каждом всего по три эскадрона вместо пяти.
В центре стояли шведы — шесть батальонов и дюжина эскадронов, всего до семи тысяч вчерашних пленных, взявших снова в руки оружие. За ними группировались резервы из двух полков украинской ланд-милиции — две с половиной тысячи солдат, отдохнувших после долгого марша. Всеми войсками командовал генерал Левенгаупт — швед был на диво спокоен, и полностью уверен в своих солдатах, словно не было катастрофического поражения под Полтавой.
Шведы шли в битву хмурыми, их настроения не улучшила даже выдача жалования. Зато выдачу порции хлебного вина встретили с одобрением. Но эти десять тысяч служивых внушали надежду, что отобьют любую атаку, даже петровских гвардейцев.
Правый фланг развернутой армии составляли полнокровные Коломенский и Измайловский полки. Каждый в две тысячи стрельцов, хорошо обученных и вооруженных, состоявшие из москвичей, что немаловажно — биться должны в полную силу, настроены решительно.
За ними выстроились все пять конных полков генерала Григория Волконского, который одновременно являлся командующим регулярной кавалерии — три тысячи бывших драгун, ставших конными стрельцами. В них можно было быть уверенными полностью — двадцать эскадронов должны были стать своего рода «корволантом», способным как ударить по противнику в любом месте, так и оказать нужный сикурс, и там, где потребно будет.
Всей собранной армией командовал фельдмаршал Шереметев, находившийся ближе к правому флангу. Там был и резерв из дюжины легких пушек, что могли быть переброшены для поддержки пехоты. А вот войск у него в резерве находилось мало — тысяча стрельцов Суздальского полка бригадира Обухова, и три эскадрона Владимирского полка — еще четыре с половиной сотни всадников.
Алексей стал всматриваться вдаль — войска царя Петра уже подходили, и теперь спокойно развертывались в боевые порядки, перед которыми шли ожесточенные конные сшибки. Драгуны в зеленых мундирах насмерть сцепились с черкасами генерала Шидловского, поддержанными татарами и башкирами. Иррегулярная конница все же не смогла противостоять против ветеранов войны со шведами, хотя казаки рубились доблестно, а мишари с башкирами пустили в ход луки.
— Казаки отходят, ваше величество, как и было условлено, — бригадир князь Гагарин, приставленный к нему военным советником, показал в левую сторону — вдалеке поднималась густая пыль. Все же скачут три тысячи всадников, в жаркую погоду да по проселкам, которые даже в будущие времена никто асфальтировать не станет. И вправо тянулась такая же полоса — «иррегуляры» улепетывали со всех копыт своих низкорослых лошадок, в подзорную трубу Алексей разглядел полосатые халаты. На эти три тысячи всадников, что были отданы под командование царевича Сибирского, он сильно не рассчитывал — их задачей последние дни было донимать и днем и ночью противника, всячески его изматывая.
— Пошла баталия, государь, охотники стреляют!
Из дальних рощиц и кустарников, особенно с левой стороны, где протянулись несколько оврагов, выплеснулись белые дымки — шесть рот егерей, легкой пехоты, сейчас именовали «охотниками», или стрелками. И пусть их не было и полной тысячи, но досаждали противнику немало. И в драку они не лезли — только стреляли, а как только их атаковали, то сразу убегали со всех ног, стараясь скрыться в густых кустарниках.
— Пушки выдвигают, государь, сейчас пальба начнется!
— Вижу!
Все правильно — артиллерия, этот «бог войны», должна расстроить боевые порядки инфантерии, выбить вражеские пушки, постараться разрушить укрепления. Затем должна была последовать атака пехоты, «царицы полей», что должна была опрокинуть вражеские полки, а потом начинала действовать кавалерия. Драгуны в это время являлись, по сути, ездящей пехотой, атаки в конном строю с рубкой палашами происходили только на расстроенного потерями противника, отступающего, и тем более бегущего в панике.
Странно, но, даже находясь на весьма приличном расстоянии от поля боя, Алексей почувствовал растущее напряжение в душе, и приступ нарастающего возбуждения. Вроде как телевизор смотришь, только ветерок обдувает на высокой вышке, и можно приказать подать кофе или квас. И абсолютно безопасно — ядра не долетят, а вокруг охраны битком набито, которая сама по себе серьезным сикурсом является.
Еще бы — «Стремянной» полк в полном составе, и три лейб-эскадрона, плюс три сотни союзных калмыков — всего до двух тысяч отборных всадников. А с ними полный батальон «надворной пехоты», собственной охраны из ветеранов, у многих из которых медали за победные сражения. Из гарнизонных полков отобрали лучших из лучших солдат, да и жалование они получали тройное, и в лояльности сомневаться не приходилось. Да еще рота лейб-стрелков, сформированная из настоящих охотников, в большинстве же им самим набранных в декабре, во время скитаний. Умельцы, что и говорить, потому что из здешних примитивных ружей, ухитрялись попадать не в толпу, а в одиночного человека.
Кроме того, вся Преображенская слобода была забита вооруженными ополченцами — тут их было до пяти тысяч. Еще столько же мужиков находилось при обозах, без их труда обойтись было невозможно. И пусть у них в руках пищали, рогатины и топоры — но для любой жертвы все равно смертельно опасное оружие.
Алексей не удержался и повел трубой по горизонту, слева направо. В верстах трех от корпуса Балка скрывались за лесом три тысячи донцов атамана Василия Фролова. А на правой стороне, причем выдвинувшись далеко вперед, своего рода Засадный полк как в Куликовской битве — генерал Айгустов имел три тысячи пехоты и полторы тысячи конницы, на две трети слободских казаков. Вот они и должны были поставить жирную финальную точку в баталии, и вместе с «туземцами» преследовать противника.
«Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить», — Алексей вспомнил старую мудрость, и пресек в себе победное настроение. Численный перевес внушительный — все же сорок тысяч собрано, и это без ополчения, почти вдвое больше, чем у «папеньки», и пороха в достатке, как пуль с ядрами, вот только в груди что-то екало, причем нехорошо так, а своей интуиции он привык доверять.
Петровские линии приближались — длинные и тонкие «бруски» солдат в зеленых мундирах и треугольных шляпах. Огромное пространство заволокло дымом, белые клубы сгоревшего пороха закрывали обзор огромными одуванчиками. Разглядеть что-либо подробно было трудновато, Алексей лишь видел, как линии сблизились, и стали с увлечением стрелять друг в друга. Забава эта продолжалась с четверть часа, не больше, а потом бригадир Гагарин стал приплясывать на месте, будто не пожилой человек, а мальчишка. Да так разошелся, что добротная деревянная вышка немного закачалась, к вящему страху молодого царя. Рухнуть вниз с двухсаженной высоты как-то не хотелось, выглядело и глупо, и рискованно.
— Они отступают, государь, не выдержали нашего огня. Фельдмаршал скомандовал наступление, сейчас мы их погоним взад! Это виктория, царь-батюшка, сила солому ломит!
Алексей неодобрительно посмотрел на бригадира, и фыркнул — он никогда не любил преждевременных и скоропалительных выводов. И князь тут же осекся и примолк, но продолжал скакать, а вышка снова закачалась…
— И себе плохо сделал, и меня покалечил, за малым чуть не убил. А года уже не те, здоровья осталось не так и много.
Меншиков закряхтел, вспоминая позавчерашний день, когда он по-настоящему испугался животной бешеной ярости «мин херца». Поленом тот лупил со всего маха — отбил ребра, когда от дикой боли Александр Данилович убрал локоть, которым он обычно прикрывался в подобных ситуациях, смягчая удары. Однако по левой руке пришлись первые три удара, страшные и крепкие — от них в глазах засверкало, и он взвыл непритворно. Первые два способа утихомирить ярость венценосного друга не сработали, хотя прежде надежно срабатывали.
Ведь раньше он отвергал обвинения или значительно смягчал их, говоря, что так для дела нужно, пришлось кое-чем пренебречь, дабы не упустить столь важное дело на самотек. Если эти слова не принимались в расчет разъяренным царственным другом, то Александр Данилович начинал перебирать все свои заслуги, действительные и мнимые, призывал монарха в свидетели его верности, и Петр смягчался.
Дальше все просто — размазывая притворные слезы на лице, Данилыч показывал всю мизерность украденного, так, сущие мелочи, и приводил «раздутый» список собственных трат на государственные надобности. Царь прекрасно считал, быстро прикидывал баланс, понимая, что ущерба не только нет, но уже вроде как казна должна преданному наперснику, и даровал прощение. «Светлейший» великолепно разыгрывал «обиду» и «телесные раны», особенно когда без него в делах было не обойтись, заставлял тем самым царя постоянно осведомляться о его «здоровье», и чувствовать раскаяние от избиения. И выдавливал потихоньку все отобранное из «честно уворованного» — таковы были сложившиеся в течение десятилетий традиции и правила их взаимоотношений.
Все это прекрасно срабатывало, но только не в этот раз. Он уже спасал свою шкуру, а то и саму жизнь, которая повисла на волоске. И потому прибег к чрезвычайно редкому третьему способу — «прости, государь, бес попутал». Деваться было некуда — улики выложили убойные, они были на столе и золото предательски блестело. Пришлось яростно открещиваться от измены, а все письма свести к банальному — «я их на деньги из-за собственной корысти поставил — золотишко ведь во многих делах помочь может. Не устоял перед Мамоной, хоть всячески и боролся, но я тебе предан до смерти, в чем ты сам не раз убеждался! Бес попутал!»
И вот тут пришло спасение — царь впал в припадок, забился в конвульсиях, потекла пена, глаза выкатились из орбит. А это уже дело привычное — Данилыч принялся хлопотать у венценосного друга, и при этом уже непритворно подвывая и поскуливая побитым щенком от невыносимой тягучей боли — избил его Петр просто страшно, с лютостью несказанной. Лекарь только головой качал, обрабатывая травмы — разбитое лицо не в счет, привычное дело. Но вся левая рука была опухшей и синей, и точно такой же огромный синяк разливался на боку, отчего он ходил скособочившись. Однако тугая повязка с мазью принесла некоторое облегчение. Но больше всего страдала душа Данилыча — тридцать тысяч золотых блестящих дукатов, честно заработанных, ушли в казну.
Канули туда как в бездну и уже никогда не возвратятся в его руки, не насладят слух приятным звоном!
И что более всего обидно — он ведь их честно урвал, только одной сообразительностью. Получил достойный выкуп за придуманную им самим уловку с памятным «машкерадом»!
Вчера состоялся военный совет, генеральская консилия. Очнувшийся от приступа падучей Петр об измене не заикался, но смотрел на Александра Даниловича хмуро и с нескрываемым подозрением. Нужно было возвращать доверие царя, тем более что всех не на шутку страшило предстоящее сражение — по приблизительным подсчетам армия царевича была куда многочисленней, чуть ли не в два раза. И большую тревогу в ней вызывали не столько стрельцы, а шведы — в том, что они будут биться стойко, и умело никто из присутствующих не сомневался.
И тогда Меншиков выложил свой план — устроить отступление не везде на фронте — фельдмаршал Шереметев слишком опытен и осторожен, чтобы попасться на такую примитивную уловку, которую сам не раз делал над своими противниками.
Нет, на правом фланге отступление должно выглядеть самым настоящим. А для того поставить там изначально нестойкие духом полки, и малочисленные от дезертирства, поручив над ними командование бригадиру Леонтьеву. В верности своего дяди, ведь Михаил Иванович был двоюродным братом царицы Натальи Кирилловны, Петр не сомневался. И дали ему под командование четыре фузилерных полка, каждый в батальон, да три драгунских по два-три неполных эскадрона в составе. Всего четыре с половиной тысячи солдат и офицеров, вдвое меньше, чем в противостоящем им корпусе генерала Федьки Балка.
Не выдержит «кукуйский немчик» искушения, соблазнится перспективой скорой победы, пожелает отплатить сторицей за конфузию под Клином — прикажет своим полкам начать общее наступление, не может не скомандовать, глядя на непритворное бегство неприятеля, что будет бросать знамена и пушки, и улепетывать со всех ног.
Об этом Меншиков не сказал ни слова, но сам прекрасно понимал, что так оно и будет — и как бы еще в плен сотнями сдаваться не стали. А еще на поле брани ринуться донцы — нет для казака ничего слаще показавшего спину врага, да добычи, которую можно захватить без потерь. Это атаман Васька Фролов, отец которого Фрол Минаев бунтовал вместе со знаменитым Стенькой Разиным, считает, что о его засаде никто не знает, но на самом деле нашлись доброхоты, что уже предупредили.
Вот только гнать им полки Леонтьева всего две версты, а там длинные овраги отделят врагов от центра, где своя баталия идет. И Балк не успеет ударить в тыл Мишке Голицыну, просто не сможет перейти через овраги, а пройти чуть дальше вперед ему просто не дадут. Потому что в действие вступят десять драгунских полков корволанта, которые он сам поведет в баталию — шесть тысяч всадников на отдохнувших лошадях. И поддержанных гвардейцами — Балковы полчишки просто сомнут в миг единый, сбросят в овраги, рассеют по полям и лесам тех, кто сумеет удрать от неминуемой смерти — остальных порубят палашами и поколют штыками. Полностью исчезнет левый фланг неприятельский, как при злосчастном Головчине было. И тогда шведы охвачены будут, ведь плечо их защиту и прикрытие потеряет. И отступать свеи начнут. А там…
— Ох, как болит, — неловко повернувшись на суку огромного дуба, под раскидистыми ветвями которого он удобно устроился, для лучшего обозрения баталии, Меншикова пронзил болевой спазм, отогнавший воспоминания о вчерашнем совете. План его приняли, ибо у других генералов вообще предложений не имелось, к тому же он единственный среди них являлся фельдмаршалом. Да и Петр значительно подобрел, буркнул, что ценит, и наградит по заслугам, и вечером даже своего лекаря прислал, чтобы тот помощь оказал и доклад о том сделал.
— Не выдержал дядя Миша боя — полки ретираду затеяли! А что ты хотел — сила завсегда солому ломит!
Никакого притворного отступления не было — началось самое настоящее бегство доброй половины солдат, что уже побросали пушки и знамена. Оставшиеся верными присяге служивые тоже быстро отходили, только отстреливались плутонгами, стараясь задержать ринувшихся вперед бунтовщиков. Даже несколько пушек имелось, уводя их назад, тут же заряжали и делали залп, прикрывая огнем отходящую инфантерию.
Меншиков взирал на баталию с нескрываемым удовлетворением в душе — стоявшие на правой стороне полки генерал-поручика Мишки Голицына, давнего его злобного недоброжелателя, уже начали пятиться, выгибая линию назад, до оврагов, которыми можно было прикрыть обнажавшийся фланг. Однако центр стойко держался, хотя шведы атаковали его в своей привычной манере — ружье в левой руке, а шпага в деснице, в обычную штыковую атаку они не ходили как русские.
— Ага, Шереметев тоже зашевелился, ибо подвоха не видит. А не зрит он его потому, что его то и нет. Слишком много у царевича войск, вот и решили перевес в силах использовать. Ну что ж — пора!
Меншиков ухватился за привязанную веревку и стал спускаться вниз, ругаясь матерно и поминая тяжелую руку «мин херца»…
— Захватили четырнадцать пушек и девять знамен, господин генерал! Они бегут, бросая ружья!
— Не все, половина дерется, — недовольно буркнул Балк, посмотрев на разгоряченного вестника, молодого дворянина с одиноким «кубарем» подпоручика в петлицах. Введенная царем Алексеем прежняя стрелецкая форма ему не нравилась, слишком от нее разило временами «тишайшего царя». Еще бы — канули привычные камзолы и кафтаны, гетры и туфли с медными пряжками, офицерские шарфы с кистями, треуголки и шпаги, парики и нагрудные пластины горжетов, что блестели на солнце.
Просторные шаровары не обтягивали ноги, от сапогов разило дегтем, кафтан слишком скромен, хорошо хоть генералам дозволили вышивку золотой нитью воротника. Да еще эта дурацкая шапка — будь она железная, то в польза от такого шлема была бы понятной. А так суконная, что от удара палашом не спасет — колпак дурацкий, только без погремушек.
Одна польза, что с чинами теперь никто не путался — треугольники у капрал и сержантов, квадратики у обер-офицеров, а у него теперь четыре генеральских ромба. И теперь до вожделенного фельдмаршальского жезла рукой подать, и, возможно, он его получит за эту победную баталию, в исходе которой у Балка уже не было сомнений.
— Скачи к атаману — пусть его полки рубят бегущих!
Федор Николаевич повернулся к бородатому казаку в потрепанном кафтане, с кривой саблей на боку и двумя пистолями, засунутыми под кушак. Тот степенно поклонился, и тут же вскочил в седло подведенного к нему коня. Казаки гикнули, тут же умчались, а сам генерал принялся рассматривать идущую на поле брани картину.
Его корпус оказался для петровских фузилеров слишком сильным противником, ведь солдат было чуть ли не вдвое больше, чем у противника. Да и пушек хватало с избытком — перейдя в контрнаступление, в рядах его стрельцов остались лишь полковые орудия с небольшим весом — такие волочить на поле боя удобнее.
«Петровцы» отступали под напором вначале стойко, а потом дрогнули — добрая половина солдат побежали в панике, побросав орудия и знамена. Зато оставшиеся фузилеры и все драгуны держались упорно, и хотя быстро отходили, но отстреливались, а зачастую палили картечью из оставшихся орудий. Собственной конницы у Балка было полторы тысячи, как и вражеских драгун. Бросать ее в бой генерал не рискнул — и лошади худые, да и гарнизонный вояка в чистом поле уступит драгуну, что прошел ни один бой с неприятелем, со шведскими, турецкими или татарскими всадниками.
Зато казаки другое дело — казачья лава захлестнет отступающего противника, беглецов поколют пиками и порубят саблями. А там и продолжавшим сопротивляться ротам достанется — окружат и истребят подчистую, вначале проредив линии картечью. И хотя Балк сильно недолюбливал казачью вольницу, но понимал, что сейчас она просто необходима, да и в бою один на один с драгунами, перевес на их стороне будет.
— Мы побеждаем, — Балк не скрывал уже радости со злорадством — солдаты царя Петра либо убегали, или удирали в лес, но большей частью, спасаясь, прыгали в овраги, и как тараканы ползли вверх противоположных склонов. А вот там уже стояли фузилеры в зеленых мундирах и красных гетрах — они палили плутонгами, не давая возможности драгунам подъезжать к самому краю обрыва.
Балк поморщился — упускать беглецов вот так просто он не желал, прекрасно видя, как они тут же вливаются в зеленую линию. А потому повернулся к своему шурину, распорядился:
— Бери пушки и ставь их вдоль оврага! Обстреливай полки Голицына во фланг, нужно помочь шведам. Думаю, фельдмаршал оценит нашу помощь. Да, пальни картечью несколько раз по оврагу — не стоит выпускать неприятеля без нанесения ему потерь.
Монс поклонился — нелепый шишак его шапки дернулся, что вызвала у Балка улыбку, ведь прежняя треуголка выглядела куда красивее. Но да ладно — пусть молодой царь сам решает, какую носить форму — или как принято в культурной Европе, или дедовские кафтаны, над которыми все образованные люди смеются, кроме русских бородатых мужиков. Ведь тоже бритье имеет смысл — от выстрелов зачастую огонь бьет из затравочного отверстия, обжигая лицо. А если есть борода у стрелка, то она загорается, а когда ее мочат, то получают уродливые проплешины.
— Казаки, господин генерал!
Балк поднял подзорную трубу — скопища дикой конницы, уставив копья, вываливались из-за леса, заполоняя собой большое поле. До слуха генерала донеслось гиканье и свист, настолько громкий, что его можно было расслышать даже сквозь орудийную пальбу.
Среди бегущих солдат началось смятение — они бросились к оврагу и стали сыпаться туда целыми гроздьями, спасаясь от сабель и пик. Но много среди них было и несчастных — их попросту сминали конями и рубили, рубили, рубили без всякой жалости. Видя страшную смерть своих товарищей, фузилеры и драгуны сбились в плотное кольцо, ощетинились ружьями, выкатили немногие пушки. И дали залп, от которого попадали на поле вместе с конями десятки казаков.
Степная вольница тут же отхлынула в стороны — соваться под пули и картечь у донцов не было никакого желания. Это удовольствие они предоставляли стрельцам Балка, линии которых медленно подходили, охватывая противника плотным полукольцом. И что характерно — полковые пушки уже выкатывались в интервалы между батальонами, канониры их уже готовили к выстрелу, орудуя банниками.
Тоже самое происходило у оврага — деятельный Монс, желая получить бригадирский чин, уже выкатывал пушки, нацеливая их на противоположную сторону, где обреченно замерев, в полном понимании скорого расстрела, стояли солдаты в треугольных шляпах.
— Теперь они получат от нас добрую взбучку…
Балк не договорил, осекся — в эту секунду генерал увидел за дальними рощицами такое, что от нахлынувшего ужаса замерло сердце…
— Ни хрена себе струя?! Так это засада?! Никогда бы не подумал, что так в битве бывает! Да сколько их там запрятано?!
Драгунов было не просто много, их прорва, причем все буквы заглавные — так показалось Алексею. Из-за нескольких лесков выносились густые колонны, где шеренга за шеренгой шли всадники в зеленых мундирах. И все эти речки должны были хлынуть на остановившиеся войска Балка могучим, все сметающим на своем пути потоком.
— Нет, только не это!
Алексей в это мгновение осознал, что произойдет в самые ближайшие минуты — левый фланг будет не просто разбит, его разметают в клочки. Нужно немедленно остановить вражескую кавалерию — ему хорошо видно, а вот Шереметеву не очень, и скорее всего помощь от фельдмаршала просто опоздает, и драгоценное время будет потеряно. И он буквально скатился вниз по крутой лестнице, пересчитывая ступеньки животом, и схватил за «разговоры» стоявшего возле вышки Огнева.
— Видишь, Никита?!
— Да, государь, — совершенно спокойно произнес его наперсник. На лице не следа волнения. — Нужно немедленно оказать сикурс!
— Так оказывай! Это мой тебе приказ! Сейчас нельзя ждать согласия от фельдмаршала Шереметева! Двигай всю кавалерию, и пехоту возьми. При мне лейб-стрелков оставь — незачем в общей свалке им потери нести, да и мне охрана нужна.
— Я выполню это, государь! По коням!
Алексей заторопился обратно, и поднялся он быстро. А вот картина баталии стала нерадостной — победа лишь поманила их, и мираж отдаленной виктории сменился реальностью поражения.
Казаков просто смело, однако донцы бросились врассыпную, нахлестывая коней, скрываясь за леском, а еще частью уходя за линии стрельцов Балка, что стали немедленно пятиться назад. Установленные на укреплениях пушки являлись надежной защитой для своих войск. И прочной преградой для вражеской кавалерии.
Алексей посмотрел вниз — «крылатые гусары» уже выстроились в тонкую линию — всего две шеренги в блестящих доспехах, наклонив пики. Калмыки стояли рядом, более сбитой массой, причем впереди стояли воины в пластинчатых доспехах, с копьями, и пушистыми хвостами на шлемах. Да и кони их были прикрыты масками и попонами — будто у них остановилось время Батыева нашествия.
Прозвучала команда, и всадники тронулись, вначале шагом, но быстро перешли на рысь. Черкасы и «красноармейцы» лейб-конвоя составили вторую линию, из красных и зеленых цветов.
Слитные шеренги «Стремянного полка» казались внушительными — на этот полк тоже была определенная надежда, по крайней мере, ни в чем не уступят «петровским» драгунам. И они тоже пошли в атаку в конном строю, выхватив из ножен палаши.
— Надо кирасиров завести, только коней рослых раздобыть, — пробормотал Алексей и повернулся к князю Гагарину. — Ланд-милиция без толку стоит, ее тоже нужно к левому флангу двинуть. В общем, поступай по уму, тебе на месте будет виднее!
— Я выполню это, — Гагарин таким горящим взглядом посмотрел на него, что Алексей просто кивнул, и уселся в креслице, над которым был натянут тент — солнце припекало, время подходило к полудню.
— Время умирать одним, а жить другим, — прошептал Алексей и скривил губы. Только сейчас он осознал, что сам двинул людей на гибель. Своей волей послал, приняв решение, а сколько их убито будет — бог знает. Но это был его выбор, и будущие смерти должен принять на свою совесть. Да и вообще — сейчас десятки тысяч людей выясняют на поле брани один вопрос — старому или молодому царю править на Москве.
Смотреть на баталию было страшно — генерал Балк отступал с половиной войск, которая удержала построение. В точь-точь как до этого отступали «петровцы» — по одному уставу действовали. А вот зарвавшиеся фузилеры подверглись рубке, от которой спасались привычным приемом — сотни стрельцов посыпались в овраги, осыпаемые с противоположной стороны пулями. Но то было призрачное спасение — к обрыву подскакали всадники не в треуголках, а в касках, доставали из сумок круглые бомбы, раздували фитили, поджигали и бросали вниз смертоносные гостинцы.
Хлопки гранат заставили стрельцов искать спасение уже не в бегстве, а в прорыве — по дну оврага они хлынули густой массой, стараясь вырваться из западни, ибо лезть наверх, по любому склону, был путь к расстрельному самоубийству. И в эту секунду конно-гренадеры дали залп из захваченных пушек в упор, все заволокло белым дымом. А когда тот рассеялся, Алексей не смог смотреть в подзорную трубу — там был апокалипсис, с грудами мертвых тел и конвульсиями умирающих. Однако из этого филиала ада вырвалось до сотни стрельцов в окровавленных кафтанах — они теперь не удирали от врага, а сами сцепились с драгунами насмерть, перебив их у пушек. Правда и сами полегли под ударами палашей навалившегося на них эскадрона.
«Все эти смерти на тебе — решив не принимать смерть от „папеньки“, ты должен был понимать, что прольется много крови. Смута или гражданская война русских с русскими — что может быть страшнее?!
Может — это крепостное рабство, всеобщее обнищание, кровавый бунт Емельяна Пугачева, позор Крымской войны, отмена рабства… И упущенное время — теперь судьба империи была решена в кровавой гражданской войне. Эти смерти не станут напрасными — крепостничества не будет, налоговое бремя со временем облегчится, планомерные реформы изменят страну. Не знаю, как оно будет, но все знания, что есть у меня в голове, постараюсь воплотить в жизнь как можно скорее и тщательнее. Тогда будет выиграно столетие, не меньше — ведь можно отработать технологию коксования на Донбассе, в Керчи огромные запасы железной руды, будет золото и серебро с Урала и Сибири. Да та же Магнитка с Кузбассом. Можно сделать паровую машину, да не на дровах, на угле — а это паровозы и пароходы, заводы и мануфактуры с шахтами, в конце концов.
Главное — сейчас победить!»
Алексей прикусил губу, не заметив, как по подбородку потекла струйка крови. Серебристая линия «крылатых гусар» с темной массой калмыков сближалась с более толстым «бруском» драгун в зеленых мундирах, которых было втрое больше по числу.
— Их всех убьют!
Огнева было жалко до боли — все же это был человек, которому можно было всецело доверять. Да, сзади идут еще черкасы Меркуловича, хорошо различимые по красным кунтушам, но все равно, драгун гораздо больше. От волнения Алексей хотел закрыть глаза, но заставил себя смотреть на столкновение, которое стало неотвратимым.
— Ни хрена себе!
Он все же не выдержал и закрыл глаза, а когда открыл, то от удивления выругался. Как его «крылатые» гусары, что больше смахивали на кирасир, вкупе с калмыками, смогли опрокинуть драгун он так и не понял. А затем навалились черкасы со «стремянными», и противник дрогнул, впал в замешательство. И в этот момент непонятно откуда снова налетели донские казаки — видимо, их бегство с поля боя было притворным, они просто ушли от удара. Донцы яростно наседали, драгунам окончательно поплохело — они почему-то стали избегать конных сшибок, либо начали отступать, или спешивались, паля из фузей плутонгами.
— А что князь Гагарин делает?! Почему атакует центр?! Видимо ему Борис Петрович приказал?!
Ланд-милиция, которая было двинулась на левый фланг, неожиданно остановилась, и стала развертываться в «бруски». А затем вместе со шведами яростно атаковала центр царской армии, которым, как знал Алексей, командовал князь Михайло Голицын.
И на правом фланге произошли разительные перемены — конница князя Григория Волконского зашла на врага с тыла, вперед двинулась и пехота. И видимо Аникита Репнин понял, что удержать напор московских войск никак не сможет — его полки стали потихоньку отходить назад, в широкий проем между двумя рощами.
Прижав подзорную трубу к глазу, Алексей разглядел далеко вдали белые пороховые дымки. И тут понял причины общего отхода «петровской» армии — в спину ударил отряд генерала Айгустова. Тот от драки никогда не уклонялся и выполнил свое обещание войти в баталию вовремя. А у него в отряде собраны самые отчаянные стрельцы, что держали редуты под Клином до последнего. Они рвались в бой так, что сам фельдмаршал Шереметев едва упросил их быть в сикурсе, то есть стать резервом на случай непредвиденных обстоятельств, или нанести добивающий удар.
— А ведь отступление ведь уже непритворное, на всем протяжении отходят, выдвигают пушки и драгун в прикрытие. Вроде так оно и есть, даже фельдмаршал приказал знаменами махать. К чему бы это?!
Отгадка пришла сразу — конные скопища татар и башкир живенько поскакали стороной, явно собираясь пойти в обход и напасть на обоз, к которому и осуществлялось отступление. А еще тысячи мужиков вышли из лагеря и стали расползаться по полю сражения, было видно, что они выносят раненных, как им и было приказано накануне битвы.
Алексей спустился с вышки вниз, подошел к Сивко — конь ухватил его зубами за рукав, требовательно стукнул копытом. А потом гневно заржал, мотая головой, грива колыхалась как степная трава.
— Нет, в драку мы не пойдем, не царское то дело, — пояснил он любимцу и посмотрел на рынд — те спешно садились на коней, внимательно посматривая на молодого государя…
— Попался живым в руки, и что теперь со мной сделают?! На кол посадят, или колесуют?! Эх, мин херц, какого хрена ты избил меня с такой лютостью, ведь все могло совсем иначе пойти.
Меншиков застонал, хотя за последние дни ему стало гораздо лучше. На руку наложили лубок, ребра тоже обиходили — теперь хоть дышалось свободно, не плыли круги перед глазами после каждого вздоха, да не резало грудь болью. Падение с коня дорого ему стоило — проклятые калмыки вырубили его драгун, и набросили на руку и шею арканы.
— Как репку из грядки вырвали, — «светлейший» болезненно сморщился, стало стыдно — но тогда он ничего поделать не смог, боль в боку настолько скрючила его, что шпагу выронил, не в силах не то, что перерезать веревки, держать эфес в ладони.
— И что со мной сделают?!
Заданный самому себе вопрос завис в тишине — ответить на него Александр Данилович не смог. Хотя, если бы хотели его казнить, давно бы на плаху отволокли, а ведь лечат, опекают всячески, кормят как на убой и горшок нужный по несколько раз за день выносят, причем обратно чисто вымытым возвращают. Грех на обхождение жаловаться — он совсем иного для себя ожидал, понимая, что за «машкерад» шкуру полосками нарежут и наизнанку вывернут, да мясо солью посыплют.
— Говорить будут, не иначе, да выкуп потребуют, — Меншиков скривился, понимая, что с деньгами придется расстаться — видимо, о его счетах в амстердамских банках не только «мин херцу» известно, видимо и князь-кесарь о чем-то пронюхал, с него станется. И что самое плохое — даже если он и упрется, то сын через пять лет капитал забрать сможет.
— Или вдова…
Последнее слово он произнес машинально, и на душе стало холодно до жути. Теперь Александр Данилович понимал, почему с ним с такой обходительностью обходятся — хотят, чтобы он добровольное пожертвование царю Алексею Петровичу сделал. И что самое худое — не откажешься от сего, себе дороже выйдет. Однако додумать он не успел — дверь открылась, и в комнату вошли два татарина, судя по всему из мишарей. Большого роста, в стрелецких кафтанах, такой, но с вышивкой и шнурами, он и сам носил под Азовым. Вооружены до зубов — пистоли в необычных кобурах, сабля, кинжал в ножнах. И в сапогах, наверняка, ножики спрятаны. Пальцы крепкие, руки толстые — силищи неимоверной, ему тут не уступят — такие моменты Меншиков моментально оценивал. Хотя на шпагах, если сойтись в схватке, он их обоих одолеет, но для того здоровье для начала вернуть надо.
Один из мишарей поставил табурет на отдалении от кровати, и отошел к двери, скрестив на груди лапищи. И тут в комнату вошел тот, кого он крепко недолюбливал все эти годы, а в последние месяцы возненавидел. Но вскочил на ноги с кряхтением, прекрасно понимая, что наносить царевичу очередное оскорбление не стоит — чревато.
— Ты сиди, Данилыч, болезный ведь — скрючился весь, и на сторону повело, — Алексей усмехнулся, на нем был стрелецкий кафтан зеленого цвета, расшитый золотой нитью с верчеными шнурами поперек груди. Широкий ремень с золотыми вставками стягивал в поясе, на голове суконный шлем с шишаком, тоже с вышивкой.
— Здрав будь… государь…
Назвать Алексея «царевичем» было рискованно, именовать царем не по нутру, но нужное слово нашлось сразу. Даже низко поклонился, но только охнул от нахлынувшей боли.
— Ты мне не кланяйся так, перетерплю — понимаю, что поленом отлупил тебя «мин херц» знатно. Это ведь тебе от меня подарок — золотишко то мое выкупом заплачено. Обнаглел ты — уже с меня решил деньги вымогать! А ведь не впрок дукаты те пошли, не впрок — все беды от денег неправедных, — царевич ухмыльнулся и неожиданно спросил звенящим от едва сдерживаемого гнева голосом:
— Крест на тебе есть, Данилыч, али ты его как твой покровитель венценосный, только для показа носите?! За что жителей Твери погубили множество в лютости своей звериной?!
От заданного вопроса Меншикову стало неуютно, и он в который раз проклял неуемное бешенство Петра, и ту лютость, с которой тот себя порой вел. Лучше промолчать, но вопрос был задан, и отвечать на него надо. А потому он осторожно произнес:
— Я как мог его сдерживал, но ты сам знаешь, царе… государь, что когда царь в ярости, невозможно ему прекословить.
— Знаю, много бед оттого идет, и это одна из причин, почему Петру Алексеевичу на троне не быть более. А вот что с ним делать далее, я еще не решил, хотя все мои советники склоняют меня к самому простому варианту. Есть человек, есть от него проблемы, а нет человека, то нет проблемы. Как видишь, все предельно четко и понятно!
От спокойно сказанных слов у Меншикова на спине потек холодный пот, он прекрасно понял, что эти слова сказаны и для него. Алексей же сделал жест рукою, и мишари молча вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Александр Данилович сильно удивился, и машинально прикинул, как он преодолеет расстояние до табурета и свернет шею тщедушного царевича. Но тут он посмотрел в глаза «Алешки», содрогнулся от накатившего ужаса, моментально отказавшись от замысла.
— Даже не пытайся, — голос Алексея был ровен и спокоен, в ладонях он держал странные пеналы. — А выслал я их для того, что есть вещи, о которых никто знать не должен, даже те, кто на нашем языке не говорит. У меня к тебе предложение, от которого невозможно отказаться.
— Я слушаю тебя, государь.
— Сегодня ты отправишься в Клин — там засел князь Михайло Голицын, что командовал арьергардом. Да-да, разбили мы ваше войско, вернее, хорошо потрепали и погнали. Вот он с обозами там и засел, тысяч семь под рукой солдат у него было, сейчас и пяти не наберется — бегут ведь служивые, понимают, что присягу с них сам патриарх сложил. А умирать неохота, тем паче, что большинство из них семилетние сроки выслужили.
Меншиков кивнул головой, понимая, что отвечать просто нечего, слова эти есть непреложный факт. С дезертирством «мин херц» боролся самыми лютыми казнями, но беглецов от этого становилось только больше. Что и привело в конечном итоге к поражению.
— С ним тебе переговоры не вести, у тебя дорога к Твери идет — туда отходит корпус Аникиты Репнина. В город его никто не пустит, там уже моя конница. Да и жители, сам понимаешь, как царя Петра «любят» — если на месте убьют, то сие можно почитать совершенным гуманизмом. Ты ведь, как человек ученый, член Королевского общества, куда тебя сам Исаак Ньютон принял, понимать такие слова должен. Академик, блин!
Александр Данилович непроизвольно скривился, будто снова улитками его накормили, с соком лимонным, как давеча во Франции. И проклял в очередной раз свое честолюбие — молодой был, не понял утонченного издевательства и влез сам в ловушку. Польстился грамотой с королевской печатью — двадцать лет прошло, а до сих пор от той глупости икается. Ведь тогда думал, что такая бумага почтения к нему прибавит, но стоило возвратиться в Москву, как тут же ее спрятал в сундук и никогда никому не заикался, что в далекой Англии его в сообщество ученых приняли.
Хватило у Данилыча житейской смекалки, чтобы не выставлять себя на всеобщее осмеяние. Ведь он даже грамоты толком не знал, все бумаги от его имени канцеляристы составляли, а лишь подпись свою ставить научился. И до сих пор считал, что земля плоская, как ее все видят, а не круглая, как ему пытались доказать эти придурки ученые.
— Но и с Аникитой ты общаться не будешь — я тебе просто ситуацию обрисовал. Истребить отступившее воинство без проблем можно, у меня сил впятеро больше. И еще подкрепления идут — войско на глазах разбухает. Но лить дальше русскую кровь не желаю, да и не хотел никогда, и так ее много пролито. Да еще больше жизней по жестокости и бестолковости истреблено, сгинуло на «великих стройках» индустриализации.
Последнего слова Меншиков не понял, но на всякий случай кивнул, соглашаясь, чем вызвал улыбку у царевича. Но «светлейший» отвел глаза — если раньше он относился к царевичу с нескрываемым пренебрежением, то сейчас он его откровенно опасался, после того как взглянул в его очи. Петр был понятен в отличие от его сына, который как-то научился внушать если не изрядный страх, то нешуточное опасение.
— Петр Алексеевич убегает шибко, вместе с гвардией своей и драгунами. Поперед нарочных направляет, везде по пути лошадей в подставы ставят, силой отбирают, под страхом лишения живота. Понимаю, что до Петербурга добраться быстрее жаждет, и там войско новое собрать. Только глупости все это, напрасно кровь лишнюю проливать придется.
Царевич усмехнулся, на губы наползла улыбка — жесткая и страшноватая. И он глухо произнес:
— В возке поедешь, с тобой конвой будет. Грамоту от меня привезешь — пусть читает. Я не хочу отцеубийцей становиться, хотя прекрасно знаю, что он моей смерти жаждал. Как и ты, Данилыч!
Меншиков напрягся — было такое, бросал он слова неразумные, а теперь расплата за них может быть жестокая.
— Да ладно ты, не собираюсь я тебя казнить за язык твой и грязные помыслы. Даже деньги не отберу, хотя надобно. Ты их сам отдашь на благое дело, хотя плакать будешь.
От царских слов Данилыча пробило — сказаны они были с такой убежденностью, что он в них поверил. Скажи ему кто такое раньше — отдать полтора миллиона по доброй воле — никогда бы не поверил. Но сейчас почувствовал к своему ужасу, что так оно и будет.
— А от меня ты ему вот какие слова передашь…
— Михайло Михайлович, отпустил меня фельдмаршал Шереметев, дабы склонил тебя принять волю государя Алексея Петровича в полной его власти, — генерал-аншеф Аникита Иванович Репнин горестно усмехнулся, на лицо наползла тень, и он пожал плечами.
— Ты пощады запросил у царевича?!
— А что делать было, коли застигли нас в чистом поле, да в болота загнали. И так три дня нужду великую терпели во всем, припасов ведь совсем не было. Надежды токмо на тебя одного возлагали, думал сам, что ты подойдешь в скорости, но обложили со всех сторон, не продохнуть. Вот и сложили оружие, да склонили перед Шереметевым знамена, хоть делать мне это было не по нутру — сам знаешь мое отношение к фельдмаршалу.
— Да то всем ведомо, Аникита Иванович.
В 1708 году король Карл вторгся в пределы российские, и у Головчина нанес поражение дивизии генерал-аншефа Репнина, что стояла на центральной позиции. Шереметев помощи не оказал, и войска были шведами разбиты, кое-как отступили, потеряв пушки. Шереметев с Меншиковым в случившийся «конфузии» обвинили Репнина — тот был предан военному суду, разжалован и приговорен к смерти. Но последнюю по указу царя отменили, да и сам Михайло Михайлович хлопотал об Аниките, прекрасно понимая, как его «подставили» под монарший гнев.
— Так что, узнав, что государь самого Меншикова из плена своего отпустил, решил я признать его власть. Если Алексей Петрович к этому вору милостив, то нас в чем винить?!
— Так-то оно так, Аникита Иванович, но ведь мы с тобой присягу царю дали по доброй воле, вместе с тобой в «потешных» служили и против Софьи первыми выступили, хоть и юны тогда были.
— Это тебе тогда едва четырнадцать лет было, барабанщику, а мне уже двадцать один, и в стольниках ходил. Это сейчас мы в чинах равных, да и седина у обоих одна — постарели в походах. Я вот к чему это сказал — тогда мы поддержали брата в его противостоянии с сестрой, а сейчас должны выбрать между отцом и сыном. И вот что я тебе скажу…
Репнин задумался, лицо исказила гримаса — видимо, предстоящий выбор оказался для него очень нелегким. Даже голос изменился — стал немного хрипловатым, да и звучал глухо:
— Царь Петр на наших глазах свои реформы делал. От нарвской конфузии за эти года и следа не осталось — твердой ногой на Балтике стали, в исконных наших вотчинах. Вместе с ним в злосчастный поход на Прут ходили, и позора со срамом там испили. И на поле Полтавском стояли — и победу великую там одержали. Много чего было хорошего…
Репнин остановился, а потом стал громче говорить, словно убеждал не столько Голицына, сколько себя:
— Но и дурного также хватало. «Всепьянейшие соборы» помнишь, с их глумами и кощунством, похотью и срамом великим?! А преклонение царское перед иноземцами, кубок заздравный за «учителей» выпитый?! Выходит, и у Алексея есть своя правда, раз за ним вся Москва поднялась?! И поволжские города, и юг, и казаки. Да и гетман малороссийский с твоим старшим братом Дмитрием тоже за него встали!
— Это так и есть, Аникита, и хорошего много чего, а дурного и скверного зачастую и больше. Крови много напрасно пролито и людишек умучено. Да и грязь всякую наверх выдвинул, иноземцами себя окружил, русским прохода в чинах нет — мы с тобой, да Шереметев, почитай единственное исключение. Одного токмо боюсь — а вдруг Алешка скверней отца будет, как всю власть в свои руки возьмет?!
— Не дурней батюшки, а вот нравом куда спокойнее, и не гневлив! Тут и сравнивать не нужно — зело спокоен всегда, в падучую не впадает, нравом добрый, участлив, да приветлив. Да ты сам его знаешь, не раз беседу с ним вел, с младых ногтей тебе ведом.
— Но ведь против отца поднялся с оружием, всех на бунт подбил, исполчил земли целые…
— Вот ты сам и на вопрос свой ответил. Не он поднялся — ведь многие отца его сильно ненавидели, со времен казней стрелецких, кровавых — вот тут его и поддержали всей силою. Причем за него народа встало куда больше, чем за отца. Не он сам, Земля Русская его выбрала, шапкой Мономаха увенчала. И церковь за него встала — отца анафеме предала прилюдно. Скажи еще что безвинно это сделала, опорочила?!
— С лютеранами заигрывал, при мне было, сам видел, как ересям предавались. Митрополитам с епископами смертью да пытками грозил — тоже сие слышал, да как в патриархи булатный нож им посулил.
— «Манифест» его читал?! А там много писано, что чаяниям не токмо «черного люда» отвечает, но и духовенства, и дворянства с боярами, купечества с посадскими людишками. Вот тогда они то, а не царь Алексей, нас тобою не помилуют и живота лишат непременно. Не сможем против всей земли русской воевать, токмо напрасно погибнем и душу свою погубим. Анафема ведь не шутка — еретиками с тобой станем! Нельзя царя Петра держаться — он сам себе погибель обрел!
Слово сказано — те мысли, что подспудно ходили в голове генералов, сейчас озвучены, и отторжения не вызвали. Князья все прекрасно осознавали и сделали свой выбор.
— Тогда сегодня же построю солдат, склоню знамена перед царем Алексеем, — Голицын дернул головою, голос подсел. Генерал прекрасно понимал, что если он прикажет и дальше сопротивляться, то его собственные солдаты поднимут на штыки. Про горожан и говорить не хотелось — смотрели волками, с нескрываемой ненавистью в глазах.
— Вот и хорошо. А прикажет государь Алексей Петрович с дивизией на Петербург идти, то пойду — нужно прекращать Смуту, Земля Царя сама выбрала — а глас народа есть глас Божий!
— Сейчас прикажу бить в барабаны, быть посему!
— Вот и хорошо — а то ты под смертью ходишь, хорошо хоть эти три дня никто в осаду город не берет, и пальбы нет. А то на солдат твоих смотреть боязно, исподлобья глазами зыркают.
Голицын усмехнулся, удивляясь совпадению размышлений, а Репнин наклонился и тихо заговорил:
— А ведь про «подменыша» не зря повсюду говорят. Мы то с тобой знаем, что Петр Алексеевич настоящий, вот только как из «Великого Посольства» он возвратился, то совсем другим, не тем, кем раньше, это всем заметно стало. Ведь не тело подменили, это пустяки — самозванцами никого не удивишь, Разин в обозе их привечал, «царевичей» разных. А вот с душой христианской как быть? Неужто она соблазнам бесовским не подвержена, падучая не зря наслана. Дыма ведь без огня не бывает!
Голицын насупился — он понимал, куда клонит Репнин, сам о том много раз думал. Да и казнях стрелецких участвовал — до сих пор на душе муторно. А ведь той пролитой кровью, что залила Москву, дворяне с боярами руки свои обагрили. Петр Алексеевич всех повязал в пучок единый, сделав соучастниками своей дикой ненависти и злобы. А ведь рано или поздно ответ за все держать придется!
— И как тебе игрушка — по душе пришлась, свет мой Катенька?!
— Забавно, государь мой, и пыли в карету не набивается. Я каждый день на реку ездила, на ухабах не прыгает, будто лодка плывет по глади озерной. В одном вагончике я с боярынями, в другом мамки с няньками. Ох, как они мне все надоели — стрекот как от сорок, гоню их даже. Устаю сильно, от разговоров бесконечных голова болит. За тебя тревожилась…
— Незачем за меня переживать — у меня одной охраны две тысячи, а будет втрое больше от прежнего. А давай-ка проедемся до речки, а там вниз по ней на струге пройдемся, да и обратно вернемся — от воды прохлада идет, а день нынче жаркий.
— Ой, а я этого и ожидала, — жена бросилась ему на шею, жарко поцеловала. Но тут же покраснела и отпрянула — негоже царям при людях чувства свои показывать. И хоть Коломенское особо охраняемая территорию, и все слуги особую присягу приносят, но на каждый роток не накинешь платок. Хотя как посмотреть — если рот болтливым не заткнуть, то язык отрезать вполне можно. Так две бабенки вздумали посплетничать, вот в ведомство князя-кесаря и попали. Суда над болтливыми дурехами не было, все произошло в административном порядке, с поправкой на нынешние времена. Выдрали кнутом для острастки, да показали наглядно, что бывает с разглашением секретов. Урезание языка процедура не для слабонервных. Посмотрев как ее проводят на других, служанки с того дня как воды в рот набрали, ни одного лишнего слова от них не слышали.
— Сейчас все сделают как нужно…
— Только девок и баб не бери — так, комнатную боярыню и служанку, а то не струг, а галера потребуется, а ее пока нет под рукою, — попросил Алексей, мысленно прикинув, сколько всего потребуется сделать, чтобы придворной флотилией обзавестись. И по всем расчетам выходило в недешевое удовольствие — одну сотню здоровенных гребцов поить и кормить придется, да одевать — это никакой казны не хватит.
Ожидая царицу, он внимательно осмотрел прообраз будущей «железной» дороги. Надо отдать должное плотникам — всего за месяц лихорадочной работы уложились, умели трудиться в восемнадцатом веке. Если уж Петербург на болоте возвести, то соорудить версту конки дело вообще плевое. Уложили деревянные шпалы без всякой пропитки, на них деревянные полозья установили, вроде как рельсы, но уже обильно пропитанные жиром. Команда каретников, после недолгих размышлений, принялась за вагончики, озадачившись только колесами, вернее дисками с ребордами, которые тут же назвали гребнями. Вагончики имели примитивные рессоры, которые с трудом изготовили в придворной кузнице.
Беспокойства у Алексея не появилось — все почли это за царскую причуду, бывает такое у монархов сплошь и рядом — «чудят они». Все деревянное, а, значит, недолговечное. Хотя на общий взгляд дурь сплошная — легче в возок двух коней запрячь, и куда быстрее доехать. Не поняли, что тут самый натуральный эксперимент состоялся — возможность постройки железной дороги была доказана, причем эффективность грузоперевозок, по первоначальным расчетам вырастала в разы.
— До паровой машины еще лет десять, не меньше — пока еще научимся делать. А вот такие линии проложить заранее можно, связать ими речные пути — каналы копать то еще удовольствие. Главное, чтобы иноземцы идею не ухватили, а потому только деревянные рельсы, если узнают — посмеются. Хотя лучше бы ничего не прознали.
Алексей задумчиво посмотрел на «потешную дорогу» — Петр Алексеевич ведь тоже с двух «потешных» полков начинал, и забава эта в гвардию вылилась, с которой совладать трудно. Так и тут — перспективы понятны, платформы с вагонами изготовить можно даже по здешним технологиям. С битюгами проблемы — маловато их, но, оказывается, тут есть «тяжеловозы» местных пород — он в свое время и не подозревал об их существовании. До першеронов им далековато по стати, но вагончик таскают живенько, не скакуны ведь, но тяга хорошая. Так что можно лошадок прикупить в Европе, да и свои конные заводы поставить.
Проблема в ином заключается — чугун на рельсы. Его нужно не просто много, а чудовищное количество. И взять его пока негде, а потому нужно у Демидовых закупать, нечего на экспорт «старый соболь» гнать, самим пригодится в самом скором времени. Конка вместо волоков, где грузы с одного струга или дощаника на повозках везут, значительно увеличит тоннаж перевозок. К тому же не зависит от такого поганого явления как дождь, и тем более ливень — рельсам даже град не страшен. Всесезонная и всепогодная перевозка — чего же лучше желать.
— Чугун нужен, рельсы лить, а взять его просто негде. Ладно, будем считать, что идея вполне реальная, нужно только найти того, кто воплотит ее в жизнь, докажет полезность эмпирическим путем.
Алексей поднялся в вагончик, который чуть коснулся под его весом. И осмотрел внутреннее убранство — до десятка креслиц с каждой стороны и узкий проход между ними. Место вожатого отделено стенкой и тоже под крышей — есть защита от дождя. Стекла только не вставлены — но так это дорогое удовольствие, не для «потехи», хотя можно и попробовать. Уселся в кресло, откинулся на мягкую спинку и задумался.
«Репнина отправил обратно в Ригу — нечего генерал-губернатору Лифляндскому здесь околачиваться — там он на своем месте, и уже проявил себя с наилучшей стороны. Голицын на Петербург пошел под началом Шереметева — Борис Петрович спуску ему не даст, да и сам Михайло Михайлович, как и его старший брат в Киеве, сейчас старательно мне служить будут. Большая часть царской армии на моей стороне, раненых солдат подлечат, а павшим уже ничем не поможешь.
Страшная штука гражданская война, и весьма дорогостоящая — половина спонсорской помощи уже на нее потрачена. Но зато виктория одержана, хотя как с Петербургом выйдет, пока неясно. Победим, конечно, вот только какой ценой сия виктория выйдет?!
Петр в Новгороде, пытался город привести к обороне, вот только ничего у него не вышло, направился с гвардией в свой „Парадиз“. Туда стягиваются полки из Финляндии, подошли галеры, в Кронштадте линейный флот на якорях стоит. Корабли с фрегатами можно со счета сбрасывать — в Неву им хода нет, там в устье сплошные песчаные банки, мели.
С осадой Петропавловской крепости придется повозиться — но долгой осады она не выдержит. Главное, на правый берег перебраться, а то всякие боты и галеры с яхтами помешать могут. Придется брать Кексгольм с Выборгом, если „папенька“ решит драться до конца, и не прислушается к доводам Меншикова. Вот смеха будет, если своего верного наперсника казнить прикажет — жаль будет „светлейшего“, хоть он и первостатейный ворюга.
Ладно, послезавтра я отправляюсь в поход на Петербург — шведы уже туда вышли маршем. Не в Ригу же их гнать — слишком опрометчиво пускать туда семитысячное воинство. Ничего, так послу Герцу и объясню, а то он истомился весь, ожидая аудиенции. Вот только мне нельзя было показывать в ней заинтересованность — пусть на нервах немного посидит».
Алексей посмотрел в окошко — «дражайшей половины» еще не было — женские сборы на короткую прогулку по времени, что у мужчины на долгий поход. А потому вернулся к своим мыслям.
«Тридцати тысяч хватит за глаза, плюс пять тысяч „иррегуляров“ — и не больше, а то казаки с туземцами как саранча пройдут. А там и так без подвоза продовольствия голод начался, а с Ингрии много не возьмешь — плохо растет рожь на тамошних болотах. Ничего, рыбы много, не умрут с голода, а вот население уже задумалось. А работники ждут нас как избавителей от каторги — а там „сволочей“ разных десятки тысяч. „Сволокли“ их на работы под принуждением, голодом морят — тут уж самые терпеливые за топоры хватятся, будет солдатам Петра наглядная агитация».
— А вот и я, ты меня, поди, заждался, — Катя раскраснелась, он протянул ей руку и помог подняться в вагончик, усадил в ее креслице, что было большое и роскошное. А вот для него не предусмотрели, а потому уселся за спиной супруги и принялся рассказывать ей всякие глупости, как, и положено влюбленному. Но Алексей был уже не тот — страшная картина произошедшего на его глазах сражения оставила рубец в его душе…
— Основательно побиты войска Петра Алексеевича в самом Преображенском, где он свою «потешную» гвардию создавал. Все вернулось на круги своя, не прижились немецкие осины на русской землице.
Князь Яков Федорович Долгоруков скривил губы, и пренебрежительно взмахнул рукою. Старик был одним из самых преданных сторонников царя, первым приехал к Троице, когда тот сцепился с сестрой Софьей в борьбе за власть. А ведь при царевне он был доверенным ее лицом, не раз ездил с посольствами в иноземные страны, за что был обласкан и вознагражден. Но выбрал все же сторону юного Петра, считая, что тот имеет больше прав на трон. За это был поставлен ближним стольником и получил право в грамотах писаться с «вичем» в окончании.
В 1700 году во время злосчастной битвы под Нарвой попал в шведский плен, откуда ухитрился сбежать через одиннадцать лет, захватив с другими пленниками шхуну. Был опять обласкан царем, который назначил его сенатором и генерал-кригскомиссаром. Провел ряд расследований по хищению, не побоялся довести до конца дело против всесильного Меншикова и генерал-адмирала Апраксина. Однако Петр простил высокопоставленных им самим казнокрадов, а те обиделись на старика, который отличался редкостной честностью и неподкупностью.
По всему Петербургу разошлась сказанная им однажды фраза — «Царю правда лучший слуга. Служить — так не картавить; картавить — так не служить», И этому девизу он следовал всегда, высказывая царю то, что видел неправильным. Петр Алексеевич несколько раз в гневе от сказанных ему нелицеприятных слов, порывался собственноручно убить князя, и один раз схватился за кортик. Старик схватил его за руку и произнес — «Постой, государь! Честь твоя дороже мне моей жизни. Если тебе моя голова нужна, то не действуй руками, а вели палачу отсечь мне голову на площади; тогда еще подумают, что я казнен за какое-нибудь важное преступление; судить же меня с тобою будет только один Бог».
На такие слова требовалось немалое мужество, ибо в ярости царь мог собственноручно убить того, кто вызвал у него раздражение. Или предать казни, или найти другой способ. Так восемь лет тому назад Петр заметил, что родной брат Якова не пьет на пиру, приказал тому выпить большой кубок водки, куда входило больше двух штофов, две дюжины чарок водки. Лука Федорович, под страхом лишения живота, выпил смертный кубок до дна, и умер, что вызвало только смех пьяного царя. Да и потом самодержца этот случай только веселил. Умерших на царских пирах считали десятками. Кто из жертв не хотел пить, тому вливали пойло насильно.
— Меншиков в плен попал к царевичу, участь была бы страшна, но государь Алексей Петрович обиды не вспомнил, как от него не раз перетерпел, и насмешки, коими его осыпали злорадно. Князь Василий Владимирович, мне письмо прислал, рассказал о том, как царь Петр немилосердно замучил брата его Михаила. И сотни жителей Твери умертвили по его приказу, не жалея монахов, старцев и убогих. Не оговор это — сам Меншиков о том поведал, как и рассказал о том, что старался царя смягчить.
Глаза Долгорукова зажглись огнем, старик сжал тонкими пальцами рукоять трости. Голос наполнился гневом:
— Мы, князья Долгоруковы служили ему честно, а он над нами не только глумы чинил, убивать бессудно принялся! Петр Алексеевич предлагает нам выбор свой сделать, от справедливости отказавшись, от церкви отлученный и анафеме преданный. Теперь я сам вижу, что за дела его грешные. Не умаляя подвигов и трудов его во славу державы Российской, мыслю, что нарушил он законы людские и божеские, и о том ему в лицо прямо скажу и смерти не убоюсь!
— Зачем напрасно свою главу на плаху класть, княже?!
Яков Вилимович Брюс вытер платком с лица выступивший пот — шотландцу нездоровилось. Тем не менее, последние дни он лихорадочно мотался по строящемуся городу, успевая сделать многое. Вести из Москвы, привезенные тайными гонцами, взбудоражили новую столицу. Все жители ясно осознали, что подвоза продовольствия больше не будет. Несмотря на выставленные караулы, каждый день по многим дорогам уходили людишки, выезжали дворянские возки и купеческие повозки. По дворам ходило страшное предсмертное пророчество, сделанное сестрой царя Петра Марьей Алексеевной, которую тот по своей обычной жестокости насильно постриг в монахини — «Петербурху быть пусту».
— А тебе тоже зачем умирать, Яков! Ведь царь быстро дознается, почто ты даже к осаде Шлиссельбурга не приступал! Так постреляли вы со свояком моим в друг дружку холостыми зарядами, на том штурм и закончился.
С Василием Петровичем Шереметевым Яков Федорович породнились, взяв в жены сестер князя Черкасского. Старик посчитал несправедливой, наложенную царем на свояка опалу, о чем не преминул сказать Петру Алексеевичу, за что был чуть не избит им собственноручно. Правда, через три месяца одумался, но Шереметевы на него затаили злость, которая сейчас и прорвалась наружу.
— В городе манифесты царя Алексея расходятся — многие считают его избрание Земским Собором справедливым. Спасением от зверств отцовских. А страдники в любой момент могут бунт начать, как солдаты и матросы — им ведь срок службы обещан семилетний. Ненадежны стали полки и команды, да многие дворяне задумались, тем паче сейчас, когда известно стало, что под Москвой случилось в одночасье.
— Знаю, все ведаю, — хрипло произнес старик. — Как царь Петр Алексеевич в город завтра приедет, прямо о том ему скажу. Пусть с сыном своим разговаривает — нечего свои беды на народ перекладывать. Али уезжает туда, куда похочет — и Смута тогда прекратиться. Все скажу — пожил достаточно, а умереть за правду теперь не страшно!
Брюс промолчал в ответ, но вот проскочившая по лицу гримаса сказала бы внимательному человеку о многом. Ведь несколько лет и он, и его супруга, находились в ближайшем окружении царевича, к которому потомок шотландских королей всегда относился с нескрываемой симпатией. И сейчас генерал-фельдцейхмейстер уже начал действовать в его пользу…
— Позвольте поздравить ваше царское величество с яркой победой, и полным установлением власти над своим государством!
Шведский посол барон Георг Генрих фон Герц сиял только что отчеканенным рублем. На Алексея смотрел как на старого знакомого, даже бровью не повел, что раньше «царь не настоящий» с ним беседы вел. Прожженный авантюрист, по глазам видно — пробы негде ставить.
— Еще не полной победы, барон — мои войска идут на Петербург, еще недели две пройдет, лишь тогда я твердо буду держать власть над всей страной! И я рад снова видеть вас, посол, и подтверждаю все прежние договоренности со своим братом Карлом, о коих мы условились в известное вам время, и в том месте, где они были.
После сказанных им слов, Алексею показалось, что барон незаметно вздохнул с нескрываемым облегчением, а с лица чуть спало напряжение. Все же, как не крути, но русский царь мог не моргнув глазом заявить, что ни сном ни духом не ведает о чем идет речь. Однако, на то есть разумная политика, чтобы достигать возможного между сторонами компромисса, исходя из реального положения дел, и даже больше того.
— Это так, ваше царское величество. Король Карл все это время проявлял обеспокоенность вашими делами, и приветствовал ваше
Герц низко поклонился, букли парика качнулись, когда барон протянул бумаги. Алексей развернул листы, сломав печать, быстро окинул текст — так и есть, после торжественных «бла-бла-бла», пошло конкретное — барон Герц и кабинет-секретарь Карл Юленборг имеют право заключить мир с русским царем Алексеем, вторым этого имени, с королем Швеции Карлом, у которого двенадцатый порядковый номер. Соглашение может быть из многих статей, как «явных», так и «тайных» артикулов, не подлежащих оглашению.
«Приемлемо, но насчет Мекленбурга раньше речи не было. Но так как тут не говориться о захвате, а лишь о протекторате, как и над Голштинией, то принять можно. А дальше все как уговорились — шведская Ливония и Эстляндия с островами моя доля, Ингрия с Санкт-Петербургом и другими крепостями тоже. Карелию со всем перешейком сюда плюсуем вместе с Выборгом, и с небольшой округой вокруг него.
Зачет! Король не стал крохоборничать!
Согласен целиком и полностью — именно на Ништадтском мире были достигнуты именно эти результаты, но после морской победы на Балтике. Сестрица убитого короля уперлась, да еще Англия помощь ей посулила, но как водится у „островитян“, позже потом „кинула“. Барыши от торговли с Московией оказались для лондонского „сити“ куда весомей притязаний ганноверского курфюрста, что влез на аглицкий трон, примостив на нем задницу, и оттяпав при этом у шведов Бремен с Верденом — жирный такой кусок, я на карте посмотрел. Датчане его захватили и продали ганноверцам, вернее англичанам, для которых эти земли стали воротами для торговли.
Так, а теперь что я должен взамен?!
Да, правильно говорят, что аппетит растет во время еды!
Признаю полное право Швеции на отобранную у нее пруссаками западную Померанию. А также компенсацию к ней в виде кусочка восточных померанских земель, которые придется отобрать у прусского короля, что как шакал влез в драку в последний момент, когда Швеция была, как говориться, на последнем издыхании.
Фридрих-Вильгельм мне друг?!
Ни в коем образе, и не дорогой приятель тоже. Мы даже не однофамильцы с ним. Так что если он со шведами хорошо подерется, ему только на пользу пойдет — друг мой Карлуша зело злопамятен, и ему все припомнит. Думаю, если дела удачно пойдут, то и всю восточную Померанию оттяпать может. Да, искус большой — может и мне, как это, „пошакалить“ немного, и что-нибудь урвать себе на этом пиршестве львов. Надо будет только момента удобного дождаться!
С претензиями в адрес Пруссии покончено, теперь на очереди заклятые друзья-соседи датчане. Так, какая скромность — или вся Норвегия нужна, которую они оттяпают у Дании, или только ее средняя часть под заковыристым названием Тренделаг, что ранее принадлежала королевству. Всего полвека назад, но была злодейски отобрана датчанами. И что мне мешать в этой сваре — пусть за нее дерутся, а мы посмотрим.
Безусловно, подлежат отобранию Бремен с Верденом, Висмар с округой, что были захвачены „моим братом“ Фредериком. И правильно — русские воевали все эти года, сломали шведской армии хребет под Полтавой, а датчане сидели тихо, как мыши под веником, заключив в первый же месяц войны сепаратный мир с юным тогда Карлом. И дожидались десять лет удобного для себя момента, чтобы влезть в свару.
Такие же шакалы, как пруссаки — тут понятна обида Карла. А не хрен тебе было на восток лезть — заключил бы мир с Петром, он ведь просил только устье Невы со своим любимым „Парадизом“, и отдавал все захваченное в Прибалтике. А заодно, в виде компенсации, древний русский город Псков с округой — лишь бы избежать вторжения шведских войск.
Чувство реальности Карлуше в тот момент отказало, полез на Москву и получил в итоге Полтаву!
Зато после урока стал куда разумней, на попятную с русскими пошел, и даже более — военный и политический союз заключить согласен. И куда далее — жениться, чтобы наших детей брачными узами связать. Ну, это он торопится — еще на супругу не залез, а детей планирует!
Так, какие еще претензии к датчанам?!
На земли Шлезвига, что являются спорными с голштинцами. Ни хрена он за них впрягается, своих союзников так защищает. Ну это ему в плюс идет — такая верность многого стоит. Так, и остров Борнхольм требует — воевали много раз за него, подавай обратно. Как помнится, сей островок связующее звено, как раз на морском пути от шведской Померании до собственно Швеции. Стратегическая значимость!
Далее, теперь претензии к саксонскому курфюрсту, а также польскому „выборному“ королю Августу, по прозвищу „Сильный“ — женщин обрюхатил множество, силен развратник, чемпион Европы по бастардам. Брат мой Карл вознамерился сделать с ним то, что проделал ранее — скинуть с польского престола, и пинком направить обратно в Саксонию.
Вопрос, конечно, интересный — австрийский цезарь будет сильно недоволен. Надо с Толстым по этому поводу переговорить, узнать какие могут быть долгосрочные расклады в европейской политике — в какое интересное время меня занесло!
С польским бардаком нужно кончать — и желательно чужими руками, и урвать при этом православные земли. И пусть поляки дальше обижаются, но очередной „Потоп“ для них просто необходим. Ладно, пока сие ни к спеху — фельдмаршал Реншильд отправился в Польшу, за ним мои ребята последовали, с посланием для князя Григория Долгорукого, посла нашего в Варшаве. Надеюсь, привезут мне информацию о реальной ситуации в том бедламе, тогда и думать будем.
Нужно только с Карлом заранее провести разграничительную линию и обозначить зоны интересов — что ему, и что Москве. Но то пусть дипломаты делают — тут множество недоговоренностей, которые должны стать темой обстоятельных переговоров. Причем, если мир заключить надо срочно, то обо всем другом нужно будет договариваться на основе взаимных уступок. А их будет множество.
О деньгах сказано намеком — серебряные ефимки, то есть талеры, шведам очень нужны, ведь они из меди свои „далеры“ чеканят. Но монархи не торговцы на рынке, чтобы о презренном металле разговоры вести, то участь дипломатов. Герц прохиндей еще тот, но Толстой вряд ли ему уступит, уже неделю меня предложениями долбит.
Ладно, нужно оторваться от размышлений, вон как посол ожидающе смотрит, чуть ли не ерзает. Да, представляю какая у него будет морда, когда я предложу своего „папеньку“ на их же землях, что обратно вернуться, пристроить, отрезав лакомый кусочек на выбор. И отказать будет трудно, ибо тогда датчане Петра Алексеевича опекать начнут.
Политика дело грязное, а потому не стоит проблемы решать отцеубийством, как никак — оно мне надо?!
Я лучше вам „троянского коня“ сплавлю, и все предварительные расклады смешаю. И мнение этого шведского барона ничего не решает — есть датский посол в Варшаве, с которым предварительные переговоры проведут, подготовят, так сказать, почву. В войну лезть не буду до последнего момента, но тайком помогать стану».
— Послание короля Карла согрело мне душу, дорогой посол. В целом, я его одобряю почти полностью. Мы должны действовать сообща, учитывая интересы двух наших стран. Поверьте, наступают новые времена — закончив с многолетней враждой наши страны встанут на путь общего процветания, гармонии, дружбы и прогресса.
Алексей стал велеречиво «разливаться мыслью по древу», благо в свое время наслушался демагогов. Но вовремя остановился, время приходилось жалеть, его и так катастрофически не хватало.
— А по некоторым моментам вам лучше переговорить с моими представителями незамедлительно — они сведущи в вопросах и имеют полномочия на подписание соглашения!
— Все предали, Алексашка, все, а ведь раньше в глаза преданно смотрели! Один ты у меня остался, пусть вороватый, но верный!
От слов царя Меншиков чуть выпятил грудь, но непроизвольно отвел глаза в сторону по своей привычке, когда был пойман своим благодетелем на чем-то непотребном.
— Ты скажи мне сразу — сможем мы «Парадиз» удержать?! Ведь сбежали все, как крысы…
— Так пасюки всегда с тонущего судна бегут, мин херц, — Александр Данилович решился прямо сказать царю то, чего боялись сделать другие. Хотя было рискованно, здоровье ведь подорвано, да и пятидневная езда из Москвы в Петербург в возке сильно растрясла тело — все болело. Но поневоле пришлось заговорить — иначе пришедший в ярость Петр натворит такого, что все его старания прахом пойдут.
От тихо сказанных слов лицо монарха перекосило, щека задергалась в тике — верный симптом скорой вспышки яростного и необузданного гнева. Видя это, Меншиков заторопился, зачастил словами:
— Они все предадут, меня ведь бросили на поле боя. Все тебя оставят государь — народ манифесту Алешкиному верит, солдатам льготы даны да срок службы в семь лет определен. Крестьянам и посадским облегчение подушной податью сделано. А в Москве посол шведский барон Герц давно сидит, мирный договор с царевичем подписать хочет. Алешка ведь с Карлом тайно встречался и уговор между ними был — то, что ты завоевал, за московским царством остается, даже Выборг, но не Финляндия.
— Ах, вон оно как…
По лицу Петра Алексеевича словно судорога пробежала, но неожиданно для Меншикова, который ожидал с ужасом избиения, а то и смерти, царь полностью успокоился. Подошел к поставцу с трубками, раскурил одну от свечи, пыхнул дымком. Буркнул:
— Ты водки себе, Данилыч, налей.
Меншиков взял штоф, налил в стакан хлебного вина — ноздри уловили запах аниса. Выпил одним махом, в груди потихоньку отпустило. Уцепил с блюда за хвост рыбу — с золотистой корочкой, хорошо обжаренная. Расправился с ней быстро, искоса посматривая на царя.
Тот продолжал смотреть в окно, пыхая трубкой. Потом повернулся к нему, слегка выпученными глазами впился в Меншикова. Взгляд был нехороший, изучающий — словно палач решил топором по шее тюкнуть, и выбирает, как половчее это сделать.
— Ты ведь от Алешки письмецо привез?! Только не говори, что бежать из неволи удалось, или отпустили тебя, Христа ради! Глупости это!
— Привез послание, мин херц, но ведь я о нем тебе даже ничего сказать не успел, — Меншиков с поклоном передал запечатанный лист бумаги, и торопливо добавил:
— Поговорил он со мной, на старое пенять не стал, на обиды и насмешки мои, хотя вначале думал, что казнят. Я ведь с коня упал, казаки арканами стащили — рука и бок подвели, они ведь сильно поленом твоим побиты были. А так бы выкрутился и полки бы вовремя в сечу бросил…
— Не балаболь, на жалость давя — по делу ты получил. А баталию мы задолго до ее начала проиграли. Не думал, что такое войско сын супротив меня соберет, и драться против меня будут так яростно. А ведь я для них всех старался! Для всех!
Петр горестно взмахнул рукой, отбросил потухшую трубку. Взял еще одну, раскурил, и, сломав печать, развернул листок. Держа его одной рукой, стал читать, медленно и вдумчиво, пыхая дымком.
Александр Данилович взял штоф и налил себе стакан до краев — жахнул, по привычке с юношеских времен, занюхал расшитым золотом обшлагом. Потряс штофом, и, не услышав внятного бульканья, поставил тяжелую бутылку на стол. Вздохнул с нескрываемой печалью — выпить хотелось до жути. Опять же неясно как поведет себя царь — ведь прибить может, рука тяжелая, с него станется.
Он сказал ему все, что успел, и сейчас надеялся, что Петр, прочитав письмо от сына, не впадет в бешенство. Скосив глазом, обомлел — царь был спокоен, пару раз даже хмыкнул. Показалось или нет, но вроде как улыбнулся даже. Да и лицо немного прояснело, видимо переборол гнев. И задумчивый стал, лоб наморщил.
— Вот ты каким, Алешка, стал…
Петр Алексеевич взял серебряный колокольчик, позвенел им. Дверь тут же открылась, на пороге появился преображенец с горжетом на груди — Меншиков узнал его сразу — капитан Румянцев, верен царю как пес, боготворит его, даже ревность кольнула.
— Этому старому дураку, князю Якову Долгорукову голову не рубить — милую его. Вздумал меня обличать громогласно, с ума выжил совсем. Мириться с Алешкой предлагал. И остальным передай — никого казнить не буду — но держать всех на хлебе и воде, пусть прочувствуют. Не стану кровь проливать, раз такие дела начались. Ты все понял?!
— Да, государь. Никого не казнить, держать в строгости!
— Тогда иди, — Петр взмахнул рукою, отпуская гвардейца, а сам повернулся к Меншикову, и с недоброй ухмылкой произнес:
— Яшка Брюс решил меня тут под караул брать, многих подбил. Но мне о том донести успели — все злодеи бежали, а он остался, да еще с десяток схватить успели. Думал, завтра к полудню четвертовать их всех, ну да ладно, так и быть — помилую.
От слов «мин херца» у Меншикова чуть челюсть не отпала от несказанного удивления. Петр Алексеевич посмотрел на него строгим взглядом, будто о каком-то плутовстве узнал.
— Завтра с утра к Алешке навстречу поедем!
— Мин херц…
— Сам знаю, но приходиться ему на слово верить!
— Там этот хрен, Фролушка, с двумя офицерами сидит, винище трескают. Мы его настигли — теперь надо все дело спроворить. Может, собственными силами обойдемся — зарежем его прямо в комнате, или удавим?! А то поляки как всегда все испортят — у них руки корявые!
— Фи, что у вас за слова такие, барон. Не забывайте — вы служите шведскому королю, а перед вами ваш же фельдмаршал! Нельзя — пусть лучше шляхтичи нападают — их все же семеро против троих. Вот если им это не удастся, тогда нам придется за дело браться.
— Вы уж простите меня ваша датское сиятельство, кавалер Белого орла и Даннеброга, политесам не обучен, отчим мой родовой замок пропил, оставил меня без наследства. Да и шведы потом разорили дотла, поместье сожгли, если его величеству на слово верить, врать не должен. Так что я вроде как подданный бранденбургского курфюрста и прусского короля, и обиду на фельдмаршала имею прежестокую.
— Простите, пожалуйста, дорогой барон, но у вас дурные манеры — все бы вам резать и душить собственными руками! Нельзя же так! Зачем лишать вознаграждения панство, что сильно обижено оным фельдмаршалом, и уже получило задаток от саксонского посла. Правда, они не знают, что это не совсем посланник…
— Да и не саксонец, ваше сиятельство.
— Это дела не касается, скоро посмотрим само представление. Думаю, оно будет небезынтересно.
Друзья весело переговаривались вполголоса, еле шевеля губами, по старой привычке ерничая и злословя. Все же нервы были напряжены, да соблюдать предосторожность не лишнее. В таверне хоть и стоял гвалт, чад от сгоревшего масла и сала, дым коромыслом — но мало ли кто подслушает тихий разговор двух немецких дворян с военной выправкой, при шпагах и пистолетах — такими наемниками в Польше никого не удивишь. Слишком много шляется по дорогам разных ландскнехтов на современный манер, готовых предложить свою шпагу и верность за звонкое золото.
Война ведь идет нешуточная — шведы насмерть сцепились с датчанами, саксонцами, пруссаками и московитами, и потеряли все свои владения на этой стороне Балтийского моря. Однако не уступили и мира не просят — ходят упорные слухи, что собираются высадиться на южном берегу снова, их король все никак не может угомониться по-хорошему. И поддержку ему готовы оказать голштинцы, сильно недовольные датским засильем.
Да вечно пьяный и сумасбродный герцог Карл Леопольд Мекленбург-Шверинский, у которого далеко не ангельский характер, тоже бряцает оружием и грозит своей кукольной армией — для него король Карл давно является кумиром всей жизни. Всюду ему подражает, за что был награжден прозвищем «обезьяна Карла».
Но то только слухи — ведь известно, что царь Петр женил его на своей племяннице, которую теперь супруг постоянно поколачивает. Хотя, как говорят, она на него постоянно лает на всех языках, где только выучила ругательства. Но в германских землях столь «нежным супружеством» никого не удивишь. Порой кровь проливается, причем сварливые жены могут запросто угробить своего мужа — яд им в помощь, и с оплаченным кинжалом убийцы, много таких рогоносцев пало жертвами собственной неосмотрительности, затеяв бракоразводные процессы.
— Так, вон наши шляхтичи.
Фрол чуть скосил глазами — к сидящим за столом шведам подошли три поляка в потрепанных кунтушах, о чем то спросили. Старик швед ответил, и тут же начался скандал. Заорали, и началось, и завертелось.
— Что они так орут то?
— Срубили голову фельдмаршалу, как есть срубили, — Силантий задумчиво приподнял бровь, выгнув ее. — А руки у пана не корявые, срубил начисто! Кровища хлещет, вон и второй швед упал! Кричат виват Августу! Вроде как шведов убивать требуют!
— Выпили, наверно, чересчур много, — Фрол неторопливо отхлебнул из кружки вина. Теперь они говорили исключительно на немецком языке, стараясь обходится немногими словами.
— Через два стола сидят сторонники Лещинских, осмотрительней нужно быть, когда в кабак входишь.
Грохнул выстрел, затем другой, яростно зазвенели сабли. Фрол оказался провидцем — сторонники изгнанного короля, который поддерживался шведами, выразили свое крайнее неодобрение происходящими событиями. Панство схватилось не только за сабли, но и за пистоли. Началась схватка, где только по крикам можно было понять, кто за кого воюет.
— Весело живут поляки, до сих пор решить не могут кто у них монарх, — очередная кружка с вином была так же спокойно выпита, как первая, благо баталия шла на противоположной стороне трактира, втягивая в себя, как водоворот, новых участников.
Истошный женский визг оборвался на высокой ноте, но без хрипа или предсмертного всхлипа — такие вещи любой профессиональный убивец определяет на слух — а два авантюриста уже полгода из драк не вылезали.
— Пся крев!
— Круль Стась!
Фрол задумчиво посмотрел на Силантия — вечер явно переставал быть добрым. О ботфорт что-то ударилось, и генерал посмотрел вниз — к его удивлению круглым предметом оказалась голова уже покойного фельдмаршала Реншильда, глаза старика удивленно взирали на стол.
— А вот это лишнее, зачем ее катать, — выразил он свое неодобрение и отодвинул ногу, но до этого пнув голову обратно. И негромко произнес, внимательно взирая на ход сражения сторонников королей Августа и Станислава, что стало совсем жарким. Теперь уже дрались всем, что под руку попадалось, в ход пошли даже тяжелые лавки, которые просто сметали сцепившихся бойцов группами и поодиночке.
— В дверь нам не выйти, учтите пруссакам и датчанам не место в баталии, в которой решают судьбу польской короны. А потому предлагаю вам выйти через окно, а счет за выпитое пусть запишут на проигравших — добряка трактирщика уже насадили на вертел.
— Вы, как всегда правы, генерал — на чужом пиру всегда тяжкое похмелье. Нужно ехать — тебя ждет король Фредерик.
— Он не ждет, я для него не званный гость, что хуже татарина. Да и вести для него везу не совсем приятные…
— Что у вас, граф?
— Мой кайзер — удивительные новости, — фон Шенборн поклонился, а император Карл с интересом посмотрел на вице-канцлера, еще никогда тот не был так взволнован.
— Прибыло донесение из Москвы, почти две недели в дороге — депеша срочная, гонцы не жалели лошадей. Через все польские земли были подставы — как вы и повелели, ваше императорское величество!
Кайзер Карл от удивления выгнул бровь — огромное расстояние, чуть больше тысячи английских миль, гонцы проскакали необычайно быстро, видимо, новости того стоили.
— Под Москвой состоялось сражение между войсками царевича Алекса, что с марта выбран на трон московитским «парламентом», и полками его отца. Царь Петр разбит, бросил свою армию и бежал на север, судя по всему в свой Петербург.
— Удивительное известие, граф, мы поражены. Вы сильно недооценили моего родственника, когда в прошлом году сказали нам, что он ни на что не способен. О его героическом «анабазисе» по землям нашей империи уже слагают легенды — стычки, шпаги, убийцы, таинственные спутники. Не удивимся, если молодому царю посвятят поэмы.
— Прошу прощения, государь, я совершил ошибку, — граф Шенборн почтительно поклонился, принимая всю возведенную вину на себя — монарху никогда нельзя указывать на его собственные просчеты, ибо он в точности выполнял поручения венценосца. Но таковы правила игры при любом дворе — все ошибки повелителя придворные должны принимать на себя, что он тут же и сделал, выражая мимикой раскаяние.
— Не тушуйтесь, граф, никто не ожидал, что беглый кронпринц окажется настолько прытким и предприимчивым. Что же — нужно будет направить посланнику инструкции вместе с поздравлением. Или он не станет преследовать родителя?
— Мой кайзер, царя Петера от их церкви отлучил патриарх, и предал анафеме. Теперь он по их представлениям, вроде, как и не царь, и не отец Алекса, и его может убить любой подданный. Но у него есть преданная ему гвардия, и северная столица с флотом, и опора на прилегающие земли, достаточно обширные. Да и покоренные прежде шведские владения — Эстляндия, Ингрия, Ливония…
— Не перечисляйте владения моего брата, короля Карла — это его головная боль, а мы посмотрим, как он их попытается вернуть из лап нашего молодого родственника, что уже примостился на московском троне. И, судя по его победам, надеется просидеть там до глубокой старости.
— Мой кайзер, все перечисленные владения, включая Корелу, что отошла от Московии шведам сто лет тому назад, уже не владения Швеции — король Карл решил передать их царю Алексу.
Слова вице-канцлером негромко произнесены, но были подобны пушечному залпу. В политике ничего просто так или случайно не делают, и везде свои расчеты. Благотворительность не для монарха — либо союз с соседним государством, или вражда, а может и использование в своих интересах. Отдать четыре провинции за здорово живешь, никто не станет, тем более решением короля возмутится риксдаг — ведь Швеция еще не побеждена московитами, пока у нее есть армия и флот.
— Хм, выходит наш беглый кронпринц не зря сплавал в Швецию, пусть и провел там совсем немного времени.
— Это так, он встречался с королем, но встречи происходили наедине, и в полной тайне. Никто из наших людей Алекса не видел. Но переговоры были, и, видимо, касательно наших интересов, ваше императорское величество. Раз Алекс не пошел на встречу с моими людьми по прибытию в Мекленбург, он просто исчез, хотя его людей видели в Дании, и позже у прусского короля Фридриха-Вильгельма. А потом заметили в Варшаве, где один из них, генерал на датской службе, беседовал наедине с королем Августом, курфюрстом саксонским. Его сопровождал прусский полковник, барон — грубый и неотесанный мужлан по описанию.
— Интересно, — император Карл нахмурился, прошелся по кабинету. Затем повернулся и подошел к вице-канцлеру.
— А вам не кажется, граф, что интриги умеют плести помимо нас?! Я должен знать, а в чем тут соль!
— В Москву прибыл наперсник короля барон Герц, посланником с полномочиями подписать мир с царем Алексеем, в его свите мой осведомитель. Но есть донесение подьячего Посольского Приказа, у нас на жаловании находящегося. Он в тайне поведал, почему шведский король Карл отдает завоеванные московитами провинции.
— Не томите, граф, мы и так в нетерпении!
— Алекс вступает с ним в союз, и окажет ему помощь в будущей войне. Московиты собрали и вооружили всех находящихся у них в плену шведов. Их хватит на шесть пехотных полков, и такое же количество конницы. Войска возглавил генерал Левенгаупт — ему приписывают главную роль в победе над войсками царя Петра под Москвой.
— А ведь это существенная помощь, граф?!
— Вы правы, мой кайзер — эти солдаты ветераны многих сражений. И еще одно — фельдмаршал Реншильд в тайне покинул Москву и поехал через Польшу с подложными паспортами.
— Его нужно остановить…
— Я отправил своих людей — до короля Карла он не доедет!
— Надеюсь на вас, граф. Что вы думаете насчет этого перемирия?
— Скверное дело для Пруссии и Дании. Король Карл, избавившись от войны на востоке, может обрушиться на них всеми силами.
— Нам это совсем некстати, особенно если его поддержит всей силой молодой царь, ведь такое возможно.
— Насчет войск не ведомо, но выкуп за шведские владения оговорен — два миллиона наших полновесных талеров.
— Однако?!
Император задумался — такой большой суммы Карлу хватит, чтобы разбить одного из противников, причем любого. Шведский бродяга талантливый полководец, и кто бы ему на пути не попался — датчане, пруссаки или битые прежде саксонцы, то итог для союзников будет плачевный. Особенно, если его поддержат московиты, которые к несчастью Вены, быстро покончили со своей Смутой. А это плохо — царь Петер хоть понятен, но его сын уже не дикий московит, а утонченный монарх и хитрец, совсем непредсказуем, как выяснилось — просто показывал себя простецом.
— Если Алекс поддержит силой Карла, то будет повод вмешаться, мой кайзер. Жаль, конечно, что шведы и московиты перестали драться между собой — это было к нашему благу.
— Вы правы, граф, — негромко произнес император, — но что поделать, если они сообразили, что воюют уже бесплодно. А теперь непонятно, в кого вцепится шведский разбойник.
— Думаю, скорее всего, в соседей датчан, мой кайзер. Они собираются продать шведские Бремен и Верден ганноверцам за один миллион и двести тысяч риксдалеров. У короля Фредерика пустой кошелек, ведь англичане и голландцы давно заставили отказаться взимать зундскую пошлину с их судов под угрозой расстрела столицы. А сборы ведь составляли девять частей из десяти, что датская корона отсыпала в свою казну. Победа над датчанами приведет к возврату также Висмара, и укрепит позиции шведов в Голштинии и Мекленбурге. Возможно, короля Фредерика заставят уступить части Шлезвига и Норвегии.
— Было бы здорово, если шведы вцепятся в короля Георга, ганноверца нужно проучить. Одно плохо — Карл не остановится на этом, и следующим станет прусский король. Или саксонец — а это сильно повредит нашим интересам — пока они играют по написанными нами нотам.
— Королю Фридриху-Вильгельму нужно уступить захваченную им недавно шведскую часть Померании, только и всего. Я думаю, он сделает разумный выбор, ведь его армия, как и датская, ослаблены потерями, которые понесли в войне с Францией. До этого дня их спасали московиты — царь Петр старательно сражался за их интересы.
— Алекс не станет, граф. Наоборот — поможет Карлу, и это приведет к усилению позиций Швеции, что мне сильно не нравится…
— И какое же будет твое предложение, от которого я не смогу отказаться?! К тем, что ты уже мне в письме своем привел?!
Алексей ничего не ответил на вопрос Петра Алексеевича, в его пальцах щелкнуло колесико зажигалки. Подобной он пользовался в своем времени, в этом же, в руках придворного кузнеца, зажигалка вышла куда массивней, но действовала безотказно. Зажег фитиль керосиновой лампы, подкрутил, чтоб не коптила и накрыл стеклом. Подобной он пользовался у деда, в деревенских домах в 1970-е года их хватало, а керосин в бутылках продавался чуть ли не в каждом сельпо. Здесь, понятное дело, подобных изделий не знали, но долго ли для несостоявшегося учителя труда при наличии вполне неплохих мастерских этого времени с умелыми кузнецами, воссоздать предметы и наладить технологию их изготовления.
Проблема была только с нефтью — несколько бочек «земляного масла» удалось прикупить в Казани, там торговали с персами, и много чего было интересного, включая хлопок. Купцы плавали с товаром по Волге и Каспию, так что товарооборот был устойчивый, и спрос на «земляное масло» имелся, пусть даже такой мизерный.
В самой Москве наскоро изготовили вполне действующую перегонную установку. В угар перестройки с ее антиалкогольной компанией, устроенной «меченым», кустарное производство самогонных аппаратов пошло в стране чуть ли не в промышленных масштабах. Принцип действия агрегатов вполне похож, требовалось только контролировать температуру выхода продукта с разделением на нужные фракции.
— Так, что это, — царь Петр Алексеевич, несмотря на царившее напряжение, взял брошенную на стол зажигалку и принялся ее рассматривать, затем наступил черед лампы.
— Зело занятные у тебя вещицы! Не сало там. От какого масла они горят? Больно запах неприятный!
Алексей не ожидал, что Петр согласится приехать на встречу, но письму и доводам Меншикова он, видимо, все же внял. И сейчас в обычной деревенское избе они остались вдвоем — несмотря на сумрак летней ночи, в доме было темно. Окошко, затянутое бычьим пузырем, свет почти не пропускало. Так что лампа предназначалась не только для демонстрации, но использовалась и в чисто прагматических соображениях.
— Занятно, — негромко произнес царь, и резко вскинул голову. — Живым меня отпустишь, али здесь погубишь?!
— Я не ты, и клятвами не бросаюсь, — угрюмо бросил Алексей, и посмотрел на Петра. После увиденного в Твери, всех тех жертв, что умучил несостоявшийся император, он его возненавидел. Можно приводить тысячу доводов, что сделал этот человек для России много хорошего, но никогда нельзя забывать, и тем более прощать все те жестокости, что тот сотворил в своей жизни. Ведь недаром у правосудия две чаши весов, главное Фемиде глаза завязать, чтобы взвешивала беспристрастно.
— Это ты Божьим именем клялся, что не причинишь вреда, а стоило бы мне попасть в твои руки — пытал бы меня лично! Не лги мне тут в глаза, что вскинулся — так оно и было бы. А потом бы умыл руки — предал бы на суд Сената, а те перечить тебе не посмели бы — и смертный приговор вынесли. А там бы меня и запытали до смерти, али Меншиков, Бутурлин с Румянцевым удавили бы в камере. И не отрицай тут, так бы оно и было, в глазах твоих смерть моя, только ты решиться не мог на сыноубийство, повод искал! Разве не так, дражайший вы мой, «батюшка»?!
Алексей посмотрел на Петра — тот насупился, щека задергалась, темные глаза уставились — в них плескался гнев, с которым царь боролся какую-то минуту. Даже страх невольный подкрался на секунду, но был задавлен. Но харизмой от царя так и перло — властный, не терпящий иного мнения, а только свое считавший за правильное.
И горе тому кто попробует его оспорить!
— Другой ты стал, Алешка, иной совсем — не узнаю тебя. Смотрю внимательно — вроде мой ты сын, все в тебе знакомо. Но в глазах твоих ненависть плещется, уверенный в себе стал сильно, и совсем нет страха. Поди, убить меня хочешь?!
— Желаю теперь, скрывать не стану. За все то, что ты натворил в своих жестокостях. Я ведь всю Тверь проехал — многое там увидел. То не христианин, а зверь дикий поделать мог, смерти алчущий!
Слова Алексея словно хлестнули — царь дернулся, глаза стали чуть выпучиваться, как у выловленной рыбы, усы взъерошились. Будь его на месте за столом какой-нибудь сподвижник Петра, ему противоречащий — то от страха бы говорить не смог. Но Алексей был из иного времени, да и здесь повидал достаточно, чтобы не испугаться. В этот момент он чувствовал за собой силу, так что даже рука Петра, ухватившая рукоять кортика, его совершенно не испугала — ведь под рукою три взведенных «пенала».
— Но повторю тебе еще раз — я крест целовал, что тебя не убью здесь, а клятвами не разбрасываюсь. Не скрою — все мои советники жаждут твоей погибели скорой, всячески советовали с тобой расправиться, с женой и детьми твоими. Но не все что можно сделать безнаказанно — стоит совершать! Тем более убивать по подсказкам и наветам других!
— Ванька-каин и прочие, как я понимаю? Изменники они, с рук моих кормились и награждения принимали, и предали…
— Не все так просто, герр Петер, — Алексей усмехнулся, назвать сидящего перед ним человека «отцом» он не мог. — Они тебя боятся до колик, причем все твое окружение, подарки выпрашивают и тихо ненавидят. А потому так, что в любой момент ты в гнев впадаешь и лютовать над ними будешь. И живут они в страхе животном, понимая, что жизнь их зависит от твоих сиюминутных интересов и капризов…
— Поговори у меня, паршивец! Да я тебя…
Петр Алексеевич дернулся, стал приподниматься с лавки — лицо исказилось жуткой гримасой.
— Не лапай кортик, убью! Смотри!
Алексей нажал на рычажок — выброшенное стальной пружиной узкое лезвие ножа попало в лежащую на столе царскую треуголку — шляпу отшвырнуло в угол.
— Теперь вижу, что убить можешь, — Петр убрал ладонь от рукояти кортика, поднял шляпу и хмыкнул. Вытащил пальцами узкую и острую полоску стали, причем уже из-под полы — пробила навылет почти всю треуголку. Повертел в пальцах орудие смерти.
— Чудно задумано, не ведал о таком. И вторую штуку в свою руку ты сразу взял — а я подумал, как сел за стол, что это за пенал у тебя. А ты с самого начала присматривался, как меня половчее живота лишить.
— Как ты меня — не я первый войну начал, а ты меня убить пожелал. Токмо я не захотел агнцем на заклание обреченным быть. Ведь ты просто обнаглел от того, что все тебя боятся, а ты только один можешь миловать или казнить. Не нарывался ты, герр Петер на того, кто тебе ответ достойный дать может, и обнаглел поэтому. И получил под Москвой то, что заслуживал, — от слов Алексея Петр едва сдерживался, но глазами все же посматривал на два смертоносных «пенала».
— Урок на Пруте, тебе не впрок пошел. И чтобы подвести черту под сомнениями, скажу сразу — тебя отцом своим не считаю, ибо ты сыноубийство задумал совершить, а потому сына отныне лишен. Даже больше тебе скажу — мое убийство для тебя самого боком бы вышло, малой твой сын умер бы через год после моей казни, день в день, а ты бы с ума сходил, и кричал раскаянно — «то вина моя, вина!»
Алексей встал, от злости его затрясло, он почувствовал волну гнева — хотелось выпустить два лезвия в грудь ошеломленного его вспышкой Петра и тем закончить разговор. Но все же сделав несколько глубоких вздохов и выдохов, он взял себя в руки и уселся за стол.
— Ты умрешь собственной смертью через шесть лет и шесть месяцев, я не хочу менять тебе предначертанное. Умирать будешь две недели, страшно кричать при этом так, что за версту слышать будут твои стенания. И скажешь — «посмотрите какое бедное животное есть человек». Я бы мог многое тебе рассказать, однако не стану — теперь ты знаешь о том, и ясно представляешь, на какие мучения ты тысячи людей обрекал, зачастую невинных. И отплата за это последует, от нее ты не увернешься!
Выдохнув воздух, Алексей раскрыл портсигар с папиросами, и подкурил одну от зажигалки, жестом предложил Петру сделать тоже самое. Царя его вспышка с откровенным признанием ошеломила — он взял папиросу, закурил и молча сидел за столом, под густыми клубами идущего вверх дыма.
— Твоя придумка?! Как и все остальное?!
— Моя, — кивнул Алексей, — многое чего знаю, малость воплотил уже, еще многое сделать нужно. Да, если замыслил что, то драгун своих пожалей — перебьют их быстрее, чем они до нас доберутся. Всех убьют — у моих людей оружие, что в будущих временах только появится. На слово поверь. Или, давай на поле выйдем, я там тебе его продемонстрирую. Охране твоей будет над чем сразу помыслить, да и тебе самому.
— А чего же не посмотреть, — царь легко поднялся с лавки во весь свой большой рост. Алексей встал, и посмотрел глаза в глаза, сам был высокий, на ладонь всего уступал. И предупредил:
— Если худое замыслил — убью собственноручно!
Нервы были натянуты струной — Алексей ежеминутно ожидал какой-нибудь подлянки, на которую так щедра судьба-злодейка. И что самое плохое — категорически не хотелось убивать Петра, что неожиданно повел себя совсем не так, как прежде, даже добродушие появилось, улыбаться стал, причем без натянутой на лицо маски.
Не мог пойти на убийство царя, великого и в делах и в грехах своих, первого императора, что остался в памяти всех потомков по делам. А потому Алексей боялся только одного — чтобы никто из его людей не воспылал жаждой праведной мести — вполне обоснованной. Или не выполнил тайное поручение кого-то из приближенных, да того же князя Долгорукова, ведь у многих были личные счеты к царю.
«Петр соблюл все условия, у него сотня людей, не больше. А с ним всего пятеро сюда приехали. Меншиков мрачен, скособочен до сих пор и взгляд печальный — будто всех своих богатств разом лишился и теперь оплакивает горестную судьбу.
Капитан Румянцев, старый знакомец, стоит хмурый, на меня посматривает с неприкрытой враждебностью, еще бы — это его людей мы с Огневым убили на болоте. Трое гвардейцев держаться на отдалении, все при пистолетах, при шпагах — не придерешься, кондиции выполнены.
Это я их сам в тайне нарушаю — со мной пятеро рынд, так есть еще две бабенки, парень, мужик и дед с бабкой, да пятеро деток, что роль местных жителей выполняют. И весьма успешно, я бы сам поверил, если бы не знал, кто они на самом деле — Ромодановский умеет работать с кадрами, как сказали бы в двадцатом веке. Четверка рынд — головорезы натасканные, да и Никита профессионал каких поискать. И два схрона поблизости, а там еще две дюжины бойцов притаились.
Я, конечно, в который раз перестраховался, но лучше перебдеть, чем потом перебздеть от страха. И ошибок допускать уже не намерен — и так могли убить несколько раз».
Алексей сел на бревно, предложил царю жестом — тот, нисколько не чинясь, уселся, с немым вопросом посмотрел на него.
— Скажи, можно из обычного пистолета попасть в стенку вон того дальнего сарая?!
— Какого пистолета?! Не смеши! Туда из фузеи попасть невозможно, пуля просто не долетит. Тут шагов пятьсот, не меньше.
— Смотря какие пистолеты и пули, — хмыкнул Алексей, — мои долетят. Там простыня у стены лежит — отправь кого-нибудь из своих, пусть ее на стену натянет, там мальчишка крутится — поможет. Да, ты своих драгун предупредил, что будет сделано быстро три выстрела? А то среди них беспокойство начнется, суматоха напрасная, за оружие какой-нибудь дурак схватится. Мои стрельцы ответят, и пойдет схватка. А оно нам надо, герр Петер, если мы решили провести маленькие испытания?
— Не беспокойся, предупредил. Алексашка, сходи туда, натяни на стенку полотно, пащенок поможет. И стой там рядом, смотри!
Алексей удивился, но пошел не Меншиков, которому явно нездоровилось, а Румянцев. Путь туда не близкий, и занял у Петра одну выкуренную папиросу — царь сумел непринужденно прихватить коробку с зажигалкой. Но сам Алексей не дымил — он никогда уже не делал этого на людях, только в одиночестве, или сейчас для демонстрации.
— Майор, начинай.
По приказу Алексея Никита Огнев поднял пистолет, взял деревянную кобуру и вставил ее пазами с торца в рукоятку. Получился штуцер с прикладом — отдаленное подобие легендарного «маузера», только в примитивном исполнении. Затем прицелился и выстрелил, быстро зарядил штуцер, орудуя шомполом, снова вскинул оружие — пальнул. И вновь перезарядка, пауза и выстрел — и всего за полминуты, никак не больше — командующий Лейб-Кампанией сам стрелял великолепно, и других мог научить.
Румянцев снял полотно со стены сарая и быстрым шагом пошел обратно, к ним — было видно, что гвардеец просто поражен результатами. Да и Петр с оторопью в глазах посмотрел на полотно, где с небольшим разлетом, примерно в половину аршина, красовались три пробоины прямо по линейке — практически снайперская стрельба.
— Пойдем, у тебя будут ко мне вопросы, и я отвечу на них, — Алексей дернул Петра за рукав, он не хотел, чтобы тот потребовал при всех показать пулю Минье, которую ему, понятное дело, никто бы в руки не дал. Все рынды приносили особую присягу, получали штуцера с пулями только на выходе в поход, подобный нынешнему, или прямо на стрельбище, где все уже извели прорву бумажных патронов.
Зашли снова в дом — на столе, освещенном керосиновой лампой, стоял штоф зеленого стекла, две серебряных стопки, кусок отварного мяса, пучок зеленого лука и ломоть хлеба — чрезвычайно скромно для угощения и вполне достаточно для закуски.
— Дай пулю посмотреть!
— Не дам, и никто из моих людей тебе ее в руки не даст, из стены сами ковырять будут. Эта тайна в течение десяти лет сохраняться будет, пока все русские полки таким оружием перевооружены будут. Раньше никак — в Туле за месяц только сотню таких пистолетов сделали. С изготовлением дорнов у мастеров трудности немалые, инструментальная сталь требуется прочная — пока еще научаться.
— С чем, чем?
— С приспособлением для нарезки пистолетных стволов. После нее они в штуцера превращаются, укороченное нарезное оружие. Об этой технологии никому кроме нас знать не надобно — мастера в закрытом цеху работают, под охраной. Но лучше завод близ Уральских гор поставить, от Перми триста верст, есть там одно местечко — Ижевском назову. И никто из иноземцев туда не сможет приехать под страхом казни прямо на месте.
А те ружья, которыми ты нашу армию вооружил, продадим потихоньку — и прибыток хороший получим. Думаю, королю Карлу, с которым мы союзники, их много потребуется. Он счеты с Фредериком, Августом и Фридрихом-Вильгельмом скоро начнет сводить. Обид на них у него много накопилось — война жестокой будет.
— Решил все мои дела переиначить, царем себя почувствовал?! Самодержцем возомнил?!
— Почему почувствовал? Возомнил?
Алексей выгнул бровь в нарочитом удивлении — Петр сидел напротив него насупленный, щека задергалась, что было верным признаком сдерживаемой ярости. И жестко добавил:
— Азм есть царь! А потому давай здесь сразу договоримся — только один из нас останется царем! Иного просто нет! Армия моя и шведы стоим под городом — войска у меня впятеро супротив твоих. Если пойдет война — уничтожу всех врагов без всякой жалости! Сам понимать должен, чем все закончится, и каковы последствия твоего упрямства будут?!
— Зачем тебе мое царство?!
— Твое незачем, мое будет царство! И совсем иное, чем то, которое ты возводил на своих видениях. Но ты много полезного сделал, что пригодится, а также много такого, что делать нельзя.
— Не тебе судить…
— А я и не сужу — дела твои потомки сами судить будут. И по ним воздадут себе, — Алексей усмехнулся. — Я ведь на самом деле в горячке долго пролежал и память полностью потерял. Но зато Божьим откровением видел будущие времена, какой Россия наша стала спустя три века. Двинул ты ее сильно, да так, что держава наша не к твоей заветной Европе двинулась, а по грязи юзом пошла. Душераздирающее зрелище, скажу тебе…
— Эти все новинки из твоих видений?
Петр ошеломленно смотрел на него вытаращенными глазами. Повертел в пальцах зажигалку, поднял лампу, посмотрел на «пенал». Вытащил папиросу и закурил, качая головой.
— Вот потому я решил тебя от трона подальше убрать, герр Петер, пока ты всю страну в болото окончательно не спихнул. Понимаю тебя — ты хотел как лучше, как ты представляешь, только забыл, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Претензий к тебе нет — ты делал все что мог, но варварскими методами. В отличие от тебя я знаю, что нужно сделать, — Алексей постучал себя пальцем по голове, — есть тут множество знаний, да таких, что ты от удивления онемеешь. Вот я потихоньку новшества вводить буду — и русские корабли такие пушки получат, что любого противника в щепки разнесут десятком залпов. Это не бахвальство, поверь!
— Не может быть…
— Еще как может, сам успеешь увидеть торжество бомбических орудий и «единорогов» — пушки такие есть. Штуцера ты уже видел, а есть ружья, что с версты любую кавалерию в бегущую пехоту обратят. И заряжаются они быстрее, чем сейчас — но это ты сам видел, собственными глазами. Да и многое другое лет за десять совершить можно — даже «огнедышащую машину», что позволит очень разные дела — пар великую силу имеет, если пожелаешь, то на новинке сам прокатишься.
— Почему же ты мне об этом не отписал?!
— А ты бы моим ответам не поверил, это раз! А поверил бы наветам на меня — это два! Девка, что со мною сбежала, Ефросинья, ко мне Меншиковым, как в видении я узнал, приставлена была. И эта стерва меня уговорила к тебе вернуться, и от тебя милости получить… Дыбу, пытки, когда ты мне ребра сам ломал и огнем терзал, да казнь немилосердную. Ведь мачеха меня люто ненавидит — яда бы подсыпала также спокойно, как тебя обманывает. Так что решил я сделать все иначе…
— Подожди, я скоро вернусь — с Данилычем потолковать надобно, прямо сейчас ему вопросы задам…
— Я тебе так скажу, Василий, по годам своим — убить царя Петра несложно, но потом Алексей Петрович вовек не отмоется от того пятна, что на него ляжет. Отцеубийство тем и страшно, что даже если оно во благо делалось, но Святое Писание его осуждает.
— Так мои людишки то проделают в тайне, отравят али прирежут, никто царя Алексея не осудит…
— Ты его человек, на тебя грязь и ляжет — род князей Долгоруковых под позор подвести хочешь, неразумный! Нам такой худой славы ни к чему! Да, Петр Алексеевич много худого нам сделал — брата моего Луку опоил до смерти, твоего Михаила казни лютой предал. Все понимаю, но гнев сдержать надобно… До поры и времени…
Князь Яков Федорович остановился, вытер платком лицо — старику было плохо, вышел из короткого заключения в Петропавловской крепости весь изможденным, еле стоял на ногах. Перед самым выездом из столицы, царь отправил его в Шлиссельбург, по обоим берегам Невы расположились войска его мятежного сына Алексея. И теперь старейшины двух княжеских колен вели между собой степенную беседу в одном из домов предместья, или форштадта, как именовать принято на «новый манер».
— До поры, до времени?!
Василий Владимирович внимательно посмотрел на старика — тот никогда не допускал пустопорожних слов или оговорок. Блеклые глаза князя сверкнули огнем:
— Ты, Василий, головой хорошо подумай вначале. Да, патриарх Петра анафеме предал, но вот с «подменышем» вы промахнулись — слишком многие, да и я сам, знаем царя с рождения. И подтвердили бы на кресте что так оно и есть, и из Москвы идут наветы и зловредные оговоры. Хорошо, хоть у вас ума хватило исправить манифест — что царь Петр «подменный» в вере своей, к лютеранству склоняется тайно и явно. Вот тут многие и задумались — а почему это православный царь во всем первенство за иноземцами оставляет, и двойные оклады им назначает. Да и на службе они высоких чинов поперед достигают, и подарками их осыпают.
— То государь Алексей Петрович повелел изменить, сказав, что откровенно клеветать нельзя, а говорить истинное.
— Молод еще, но разумение имеет. Добрый будет правитель, если вы его своими дурными советами не опорочите, как этим цареубийством. Пойми, все тайное рано или поздно явным становится!
Яков Федорович остановился, перевел дыхание — ему явно нездоровилось, все же сырая камера не лучшее место для пребывания, к тому же когда знаешь, что тебя казнить собираются, причем на колесе. Впрочем, смерти он ждал со стоическим спокойствием — всегда честно служил царям и резал им правду-матку в глаза, не боясь не только опалы, но и плахи. Тем и отличался от толпы придворных, что жаждали только милостей.
— Алексей Петрович Земским Собором выбран, пусть и созван он был не по традициям. И патриарх его на царствование благословил, а потому я вроде как двум царям одновременно служить должен. Так ему и скажу — не смей советы слушать, где тебе отца погубить предлагают. Вышли или изгони, в монастыре заточи навечно, но не казни — права такого освященного не имеешь, и поступок сей, за злодеяние принят будет многими.
— Но ведь…
— Петр Алексеевич трудов и жизни за царство наше никогда не жалел, и многие о том знают. И шведов одолел, пусть война еще и продолжается. Сам посуди — как те солдаты посмотрят, коим воззвание царя перед боем Полтавским прочитали. Вот то-то и оно!
— И как быть?!
— Если месть творить хочешь, то проси, чтобы царя изгнали в земли заморские. А там, ежели, что и случится, виноваты токмо иноземцы будут. Вот сие и есть до поры до времени.
— Понятно, Яков Федорович. А ведь и Борис Петрович на то намекал — токмо не на землях православных. Учту — а там посмотрим…
— Не торопись, все правильно делать нужно. И в первую очередь отказные грамоты взять и с самого царя, и его дочек с сыном — за младенца пусть сам Петр пишет и ответ держит. Да и царица его, прости Господи, дожил до эдакой срамоты, пусть тоже отречение пишет. А лучше было бы, если веру православную сменили на соблазн лютеранский — тогда никто из них, ни потомки, на престол наш права навечно потеряли. Токмо, мыслю, Петр Алексеевич на такое не пойдет даже под страхом мученической погибели — не станет венец по доброй воле с себя снимать. Скорее всего, сам Алексея Петровича собственной рукой убьет, момент нужный выгадав.
Князь Василий Владимирович нахмурился — такой итог противостояния двух царей ему не понравился. А Яков Федорович продолжил говорить дребезжащим голоском, то твердо и властно — старик на удивление оказался сегодня словоохотливым.
— Это в империи ромеев базилевсом могло быть двое в Константинополе, но Москва есть Третий Рим и четвертому не бывать! И грехов их нам не надо. Царь токмо один на Москве остаться должен — братья могут править совместно, как и было, но не сейчас. Иначе делить державу придется — ты представляешь, во что это может превратиться, когда православные государи друг друга злобно ненавидят. Рано или поздно, но такая свара начнется, хоть святых выноси. Погибель грянет великая со смутой!
— Так и будет!
Василий Владимирович наклонил голову, соглашаясь с приведенными доводами. И мысленно сделал вывод — торопиться нельзя, тут старик полностью прав. Подождать надобно, и лишь потом свести счеты, если царь Петр со своим семейством за границу последует. А ежели его в монастырь навечно заключат, то и делать ничего не придется. В подземной келье, или на островах Соловецких в обители, царь долго не протянет — затворничество порой страшнее самой смерти.
— Хорошо, будем ждать, как государи наши меж собой договорятся. А там время действовать придет…
«Убить царя было бы очень простым решением проблемы. Хотя это абсолютно правильное действие, если исходить из моих собственных сиюминутных интересов. К этому меня все и подталкивают, руководствуясь нехитрым житейским правилом — есть человек, есть проблема, а нет его, так и проблема отсутствует. И настроения больше не портит, и волнений не вызывает, и головной боли нет.
Потому меня не поймут, но я руководствуюсь далеко идущими расчетами. Сбудутся они или нет — не могу знать, но действия нужны, причем с далеко идущими последствиями. Основных приоритетов вне пределов России всего три, и их нужно добиться любыми средствами.
Первое — не дать объединится Германии в дальней перспективе. А для этого уже сейчас нужно нанести превентивный удар по Пруссии, и если не помножить ее на ноль, то обескровить так, чтобы она лет двести не дергалась. И нужно сделать это чужими руками обязательно — Московское царство не должно интегрироваться в Европу и наполнятся ее „ценностями“, как выгребная яма фекалиями. При этом всячески пакостить, по мере возможности, и строить свою зону интересов.
Эти два процесса должны идти одновременно — вектора направлены на Священную Римскую империю и Оттоманскую Порту.
Тут все понятно!
Вот потому мне и нужен Петр — нужно ему только втолковать это. Роль отведена, партитура написана, труппа подобрана, пора начинать спектакль. Жаль будет, если взбрыкнет — заменить покойного будет некем!
Вторая задача тоже проста — вряд ли я доживу до „войны за независимость“, но если колонистам устроят жесточайшую резню, то это было бы неплохо. Тогда Новый Свет освободится от влияния Англии и Испании гораздо позже, а это жирный плюсик для России. И опять же — Петр, если он исполнит свою роль, в союзе с Карлом, тоже поможет решить эту задачу. Ибо притянет к себе все внимание, а, следовательно, можно будет спокойно заниматься приготовлениями к войне на южном направлении.
Теперь третье — опорные пункты в океане, сиречь колонии. И тут свою роль играет флот, и опять же, без „папеньки“ никак не обойтись. Ведь до Крузенштерна в океан не выходили, а это только в следующем веке произойдет. А оно надо так долго ждать и упускать время?!
Нужны территории и острова, на которых либо нет аборигенов, или число туземцев мизерно. Так, тут вопросов уйма, кто бы подсказал, произнеся — огласите весь список, пожалуйста!
Должна быть Русская Америка, причем не только Аляска, а обширная зона интересов. Крепостного права не будет, и нужно всячески подхлестывать прирост населения, с русификацией всех территорий. Да и православную церковь направить на миссионерскую работу — передовым отрядом бойцов идеологического фронта, так сказать. После давления Петра пружина сильно сжалась, теперь ее нужно мягко отпустить, предварительно придав правильное направление.
Ладно, первоначальные наброски сделаны. Теперь перейдем к той стадии, которую Остап Бендер назвал охмурением Козлевича ксендзами. Получится — хорошо, а не исполнится, тогда перейдем к более простым вариациям, хотя этого сильно не хочется — закон бумеранга всегда действует, и я получу то, что посею!»
Закурив папиросу, Алексей сделал несколько затяжек, как вернулся хмурый Петр, молча уселся за стол.
— Надеюсь, ты не бил этого прохиндея поленом?!
— Нет, он и так не в себе — то болит, это болит. А ты это чего о его здоровье заботишься?!
Вопрос царь задал с нескрываемым подозрением, прямо ощерился как взбесившийся кот.
— О деньгах беспокоюсь. Когда твоего «минхерца» Верховный Тайный Совет арестовал, а такое через десять лет было бы, то ценностей конфисковали на два с половиной миллионов рублей, да несколько городков, три сотни селений всяческих в придачу.
— Вором рожден, и вором помрет, — глухо произнес Петр, и добавил. — Да, натура такая, зато Данилыч верный. Но два с половиной миллиона?!
— Это только ценности и те деньги, что у нас в стране находились. За два года твоя вдовушка, еще не загнувшаяся от безмерного употребления вина с водкой, которую гвардейцы на престол возвели, его всячески задабривала. Даже орденом Святой Екатерины его сына наградила — уж больно «светлейшему» бриллианты на нем понравились.
— То-то он на ее орден взирает как кот на сало, — Петр чуть не сплюнул от негодования, но сдержался. Алексей же ехидно улыбнулся и произнес с нескрываемой насмешкой:
— А еще два с половиной миллиона ефимков Меншиков в амстердамских банках упрятал и помер, не выдав их, хотя ему предлагали Березов на Холмогоры поменять. Но вот сынок оказался хлипче, и деньги в казну отдал — их на всякие праздники и увеселения тут же пустили, и тупо потратили к вящей радости царицы. А сейчас, как мне помнится, у твоего Данилыча всего на счетах полтора миллиона, а такие деньги грех упускать.
— Да верю я тебе, верю. Про девку эту никто знать не мог, даже она сама. Да и сам мне сказал о том со слезами — не меня, тебя испугался! Вот так-то, теперь для меня все ясно. А кто правил то после?! И что сделали…
— Это уже не важно — но твои потомки все загадили, и дела твои тоже. Да и по большому счету они к нам, к потомкам бояр Романовых никакого отношения уже не имели — недаром в «Готском альманахе» именовали династией Гольштейн-Готторпских. Сплошь немцы, жены чередой принцессы, а цари с погаными каплями русской крови. Причем Салтыковской, если принять любовника гулящей немецкой принцессы, которой ублюдка для трона сделали. Царя «законного», блин!
Петр сидел с округлившимися глазами, потом выдал свой знаменитый «боцманский загиб». Теперь глаза по медному пятаку получились и у Алексея, который поразился изложением нетривиального «морского сюжета», посвященного страданиям женского пола с низкой социальной ответственностью (как сказали бы в конце 20-го века) при ремонте такелажа после шторма и долгого плавания. И ставшими жертвами насилия со стороны изголодавшегося по женской ласке экипажа вместе с осьминогом.
— Двух соправителей быть не может, как мы с братом Иваном?
На неожиданно заданный вопрос Петра Алексей только покачал головой, взял штоф и налил стопки до краев.
— Отцарствовался ты, герр Петер. Помянем?
— Отчего же не помянуть, — Петр поднял стопку и хлопнул, как заправский моряк, одним глотком. И остался сидеть с раскрытым ртом, не в силах понять, что же он выпил. Алексей в несколько глотков выпил пряную жидкость — водка была настояна на травах, запах сивухи не ощущался.
Он уже неоднократно пробовал детище своего пытливого ума, это ведь не приснопамятный спирт «Ройял» пить — тут все местные ингредиенты и технологии к его услугам. В это время самые крепкие настойки, включая водку, которую называли «хлебным вином», не достигали и тридцати градусов. Если судить по примитивному спиртометру, который он собственноручно изготовил, припомнив «антиалкогольную кампанию».
— Ты хлебцем занюхай, герр Петер, полегчает сразу! Это ведь не местная жижа, настоящая водка — «Царевич» названа! Шестьдесят градусов, если спиртометру верить.
Петр занюхал куском хлеба, захватил несколько перьев лука, зажевал. И спросил, не скрывая интереса:
— Шестьдесят градусов, спиртометр? Это что такое?
— Крепкие настойки, водки и вино можно измерять на убойность. То, что мы выпили в сравнении с местной водкой, то же самое, что «хлебное вино» супротив пива.
— Понятно, — мотнул головой Петр и внимательно посмотрел на Алексея, произнес, не скрывая грусти:
— Понимаю, что ненавидишь. Ведь не каждому быть замученным на дыбе собственным отцом.
— Потому и царем ты быть не можешь — таков выбор. Я знаю, что будет впереди, ты нет — ибо всегда в гневе пребываешь! А он плохой советник. Не знаю, что будет — но постараюсь не допустить сделанных тобой ошибок, исправить уже сотворенное тобой, что было неправильное. Да ты сам манифест мой читал. Так что «регулярного государства» не будет — незачем в утопию прыгать двумя ногами. Твоя ошибка сделана в главном — ты желаешь превратить всех в своих рабов, полностью подвластных тебе. Но с психологией свободных людей — а такое невозможно! Потому все твое окружение насквозь проворовалось! А все созданное тобой… А, блин, скажу — за пять лет после твоей смерти, созданный великими трудами флот, сгинул!
Петр глухо выругался, налил из штофа стопку, выпил глотком — занюхал хлебом. Закурил, и помрачневшим взором уставился на Алексея. Спросил, с трудом проговаривая слова:
— Все достояние прахом пустили, воры! Ты хоть с ними справишься?! Ведь даже плахи не боятся!
— Во всеобщем масштабе с воровством не справился никто, даже Сталин, хотя сажал и расстреливал тысячами. Но с казнокрадством в крупных размерах справлюсь. Понемногу воровать будут, и осторожно — есть способы унять самых ретивых — и это отнюдь не плаха!
— Вот и делай, я хоть спокоен буду, что царство в надежных руках. Жаль, что флот…
— Через десять лет русский флаг будет трепетать на океанских ветрах, это могу обещать твердо. Да ты и сам увидишь, может и протянешь больше шести лет, если правильно поступишь.
— Убивать меня не хочешь, и зря — неужто боишься?! Соправителем не назначишь. В монастырь упрячешь?!
— Нет, ты герцогом Померании станешь! Самым натуральным, с владениями, что тебе твой союзник, король Карл шведский даст! Но это только для начала. Пройдет совсем немного времени, и королевскую корону сам на свою голову наденешь.
— Ох…
Петр выругался, оторопело глядя на Алексея, тот усмехнулся:
— Помнишь, что я тебе написал в грамоте?! Ты поклялся, что служишь России?! Или уже отказываешься от своей клятвы?! Обидно стало, что царем твой сын стал?!
Алексей прикусил губу, пристально посмотрел на Петра, тот взгляда не отводил. И неожиданно для себя взорвался:
— А я тебе скажу так — пройдет двести лет и Россия потеряет в страшной войне двадцать миллионов людей, враг дойдет до ворот Москвы! А жители Петербурга будут девятьсот дней и ночей оборонять город в полной блокаде — от голода умрет каждый второй — но град Петров они не сдадут! Ты можешь ими гордиться…
— Я не предам их! Если надо умереть — умру! Но такое нельзя допускать — ворога надо бить раньше, пока он не готов!
— Вот этим ты и займешься, согласен?! Вот и хорошо!
— Алекс не стал казнить своего отца, Георг?! Удивительно, я о нем был другого мнения! Тогда…
Король Карл прошелся по комнате, напряженно размышляя — несколько раз потер пальцем переносицу. Затем повернулся к барону Герцу, отрывисто и резко спросил:
— Полки Левенгаупта в Ингрии?
— Да, мой король, и направлены частью к Нарве. Алекс выполняет обещанное — дал повеление собирать наших шведов, где только возможно. К концу года будет еще тысяч семь — многие ведь в Сибири, в этом… как его — Тобольске. Там и генерал-майор Крейц.
— Прекрасно, — Карл усмехнулся. — В июле у меня будет еще один крепкий корпус, который понадобится в войне с датчанами.
— Ваше величество, молодой царь может стать посредником в ваших переговорах с королем Фредериком. Противоречия не столь велики, чтобы их нельзя было сгладить.
— Что он предлагает?!
— Вернуться к первоначальному положению с небольшими уступками с обеих сторон. Дания должна вернуть захваченные Верден и Бремен, а так же Висмар. Голштиния будет считаться под вашим высоким покровительством, однако должна отказаться от притязаний на свои земли в Шлезвиге, что будет находится вечным владением датской короны. Тренделаг останется за нами лишь частью, но из южной Норвегии мы должны будем вывести все наши войска, которые осаждают крепости.
— Предложение не лишено интереса. Это развяжет мне руки в войне с пруссаками и этим вечно битым саксонским курфюрстом, что напялил на себя польскую корону. Однако датчане могут не пойти на мир — они собираются продать мой Бремен ганноверцам, уже договариваются.
— Есть два довода, что могут заставить их изменить позицию.
— Какие?!
— Ваша армия, мой король, с полками Левенгаупта. И русский флот с экспедиционным корпусом…
— Алекс собирается воевать на моей стороне?!
Король остановился, его лицо приняло выражение крайнего удивления. Он подошел к своему доверенному по тайным делам и уставился на него немигающими белесыми глазами:
— Поясните, если я неправильно понял?
— Алекс не будет воевать на нашей стороне, ваше величество. Но он в войне всячески поможет нам. Вашим союзником станет бывший царь Петр, ему будет дана достаточная воинская сила, примерно пятнадцать полков, и с десяток многопушечных кораблей. Не считая всего прочего — транспортов для перевозки, оружия и всяческих припасов.
— Вы меня удивляете, Герц. Царь Петр станет моим союзником?! Да я его ненавижу…
— Мой король, зачастую от ненависти до любви один шаг, если есть правильный расчет, что свяжет двух монархов. И он уже не царь — Петр отрекся от престола Московского царства в пользу сына, и принял лютеранство, к коему давно склонялся, став вашим единоверцем.
— Не может быть?!
Карл был настолько ошарашен сообщением, что добрую минуту приходил в себя, над чем-то раздумывая и мысленно прикидывая варианты. И, наконец, с трудом вымолвил:
— Это меня с ним немного примиряет. Но все равно — удивительно, что поверить в это не могу!
— Ваше величество! У меня есть предложения царя московского, в которые поверить невозможно, но они сделаны предельно серьезно. Если мой король их рассмотрит, то всяческие разговоры в Стокгольме о том, что наши враги добились успеха в этой войне, если не прекратятся как таковые совсем, то их не будет слышно. Я сам с трудом поверил в то, что сказал мне царь Алекс, ибо такое просто невероятно!
— Не томите, Георг, рассказывайте, я вас внимательно слушаю! Молодой русский царь меня и так изрядно удивил!
— Если ваше величество примет эти предложения, то царь откажется от всех территорий, что были заняты русскими в ходе недавней войны со шведским королевством!
Тихий голос Герца оказал на короля потрясающее впечатление, так что взорвись рядом с ним бомба из осадной мортиры, то Карл был бы удивлен гораздо меньше.
— Рассказывай немедленно!
— Все захваченные русскими наши владения входить в состав московского царства не будут, а находится под его протекторатом, как выразился царь, на основе вассалитета, также как Голштиния по отношению к вашему величеству, если по ней будет достигнута многосторонняя договоренность. К Эстляндии будут присоединены Пернов, Феллин и Дерпт, населенные эстами. Наши «уложения» никто отменять не будет, торговать всем можно будет беспошлинно. Русские оставляют за собой право безвозмездно арендовать гавани для военных и торговых судов и держать гарнизоны, а также собирать подушную подать с населения в небольшом размере.
— Хм, такое и в голову бы не пришло.
— Лифляндия, или Ливония, как предпочитает ее именовать царь, на таком же положении. Ингрия с городами Нарва, Ям и Копорье в том же статусе, а также Карелия с Кексгольмом и Выборгом. Лишь Нотебург, и основанный на месте Ниеншанца Санкт-Петербург войдут в состав Московского царства полностью, но торговать там можно будет беспрепятственно. Финляндия целиком и полностью отдается под скипетр вашего величества — русские войска будут выведены до осени.
— Вы меня поражаете, Герц! Я не могу поверить! И к тому же я останусь без двух миллионов талеров выкупа, а деньги нам остро необходимы для войны, ведь в казне пусто!
— Деньги будут выплачены, мой король, пусть частями и не очень быстро, но они будут. В далекой Сибири найдено серебро и золото, лет через пять московиты станут богатеть — о том мне сказал царь. Но Швеции тоже придется пойти на уступки, и начать войну, чтобы заставить ваших врагов уступить захваченные ими территории — это касается, в первую очередь, прусского короля Фридриха-Вильгельма.
— Тут меня не надо уговаривать — этот боров дорого заплатит мне за свое вероломство!
— Мой король…
Герц замялся, прожженный политик не знал, как подать королю то блюдо, что «состряпал» московский царь. Наконец решился, когда король топнул ногой и гневно бросил:
— Говори как есть!
— Бывший царь Петр будет помогать вашему величеству в войне против прусского короля, но южная часть нашей Померании с городом Штеттин отойдет в его владение, и вы признаете его полным там властителем, герцогом Померанским. Более того, вся восточная часть Померании должна быть отобрана у бранденбургского курфюрста и прусского короля, и отдана под полную власть Петру.
Лицо Карла вытянулось от удивления, он даже помотал головой, не в силах поверить в столь наглые притязания. Еще бы — его шведы будут воевать и проливать кровь, а плодами воспользуется беглый русский царь, что желает стать померанским герцогом. От таких предложений впору впасть в ярость, и начать крушить все вокруг. И первым делом сорвать с головы герца парик и разорвать его в клочья.
Однако король остановил растущий в душе гнев, перемешанный с раздражением — он приблизился к Герцу, внимательно посмотрел на него, и неожиданно усмехнулся.
— Как я понимаю, не все так просто, барон?!
— Да, мой король. Царь Алексей предлагает встретиться через шесть недель в Риге и обсудить его предложения всем заинтересованным сторонам. Вам, ваше величество, датскому королю Фредерику, и ему. А «герцог» Петер уже там — он подготовит встречу четырех монархов. И заключить союз, что бы раз и навсегда покончить с войнами между странами…
— Все эти игры в протектораты не более чем обман, который потом европейцы назовут как-нибудь вычурно. Типа — гнусная химера подлых московитов. А меня будут проклинать всячески, на все лады, — Алексей хмыкнул, ему стало смешно — вспомнилось, с какими вытаращенными глазами на него смотрел барон Герц, считая, видимо, за юродивого.
— Вся эта Эстляндия с Ингрией не более чем шланг помпы, с помощью которого я буду выкачивать нужные для Московского царства западные новинки и переселенцев, пока не настанет время сбросить маску. А пока я поиграю с ними в игру, которую они хорошо освоили в двадцатом веке — либерализм и «общечеловеков».
Царь прошелся по кабинету, посмотрел в настежь распахнутое окно на широкую гладь Невы с ее свинцовыми водами. Санкт-Петербург ему не понравился — великая стройка на болотах выкачивала из разоренной многолетней войной страны огромные ресурсы, как людские, так и денежные. Так что пришлось прекратить затраты, повелев достроить лишь начатое — на город у него были свои планы, теперь «Парадиз» никогда не станет столицей и мегаполисов, а будет промышленным центром со своим университетом.
Царь уселся за стол, посмотрел на росписи — колонки цифр заставляли задуматься о многом. Со вчерашнего дня он начал то, что позднее могут назвать «ползучей русификацией» — попавшие под власть России лютеранские окраины теперь будут чувствовать на своем горле «бархатную перчатку» с железной хваткой. А стимулом станет не обычный прут, которым в античном Риме погоняли нерадивых рабов или ослов, а гривна — проще говоря, удар будет наноситься рублем.
— Прибалтику взяли, но так не отдавать же ее обратно, самим пригодится. Только надо менталитет жителей переделать, а то в двадцатом веке одни проблемы от них были.
Зажигалка щелкнула, из-под «колесика» посыпались искры на фитиль, по которому заплясал синий огонек. Запах самопального бензина был неприятен, но таковы издержки — до заправки газом как минимум два века пройти должно. Да и с самим кремнием постоянные проблемы, то искры не давал, то крошился — требовалось внимательно смотреть за устройством, размером с половину портсигара, и никогда не класть зажигалку на стол, а только ставить. Ничего тут не поделаешь — таковы технологические реалии.
Не хотел, но по старой дурной привычке, скорее психологической, чем физиологической, покуривал понемногу — так размышлять было лучше. Всех эстонцев и карелов, и всяких прочих латышей, которые еще таковыми не назывались, обложат подушной податью. Но не просто так — освоят русский язык — гривну долой, а примут православие — еще две в минус уйдут. Если упертые окажутся — поедут вместе с пасторами осваивать сибирские земли, там климат такой, что любые конфессии примиряет. Выживать надобно в суровых краях, да богатеть упорным трудом, а не религиозными диспутами заниматься. Русский язык уже поневоле освоят — нужда заставит. Край огромный, его заселять нужно!
Вот так как-то — потихоньку лояльный контингент переселять, и тем самым Прибалтика под полный контроль перейдет, время только потребуется, не меньше века, в лучшем случае два-три поколения должно смениться. Но все проводить аккуратно, пряником больше, чем кнутом, и «варить» в социальном котле подольше.
— Финляндию я брату Карлу отдам — а как иначе. Только острова нужные за собой оставлю, чтобы весь залив контролировать на будущие времена, когда броненосцы начнут строить. И те же игры с Карелией проводить — особый, отличный от финнов, православный народ будет надежным противовесом и «завлекухой». Да и с Лапландией нужно как-то решать — границы там и пунктиром сейчас нет.
Алексей вздохнул — челобитные с «русского Севера» потоком шли. Царь Петр изрядно начудил, а если честно, то прямым вредительством занимался. Кочи повелел больше не строить, а лишь «новоманерные суда» свои, чем мореплавание по «студеным морям» сильно ограничил. А ведь на своих кочах поморы не только до легендарной «златокипящей» Мангазеи плавали, на Грумант, то есть Шпицберген ходили. И полуостров Таймыр ухитрялись обходить, а в Енисейской губе вполне себе вольготно чувствовали. Да и Семен Дежнев Чукотку не на яхте или флейте огибал, а на коче, ибо строить их легко, а во льдах они себя чувствуют куда уверенней.
Поморы массу полотна делали из конопли и льна — домашнее производство вовсю шло, да «рассеянные» мануфактуры в широкий обиход вошли. И что же — царь и здесь отметился — приказал увеличить размеры полотна, что оказало губительное воздействие. Да и торговлю через Архангельск повелел сворачивать, а все товары везти в любимый сердцу «Парадиз», который мечтал превратить в главный центр.
А ведь и Ладожский канал не прорыт, на озере в период штормов речные суда гибнут десятками, со всеми товарами на дно идут совершенно бесцельно. Да и Финский залив у Невы мелок, а в саму реку песчаные бары войти мешают — но разве это «колышет», если «Парадиз» наше все, любимая игрушка Петра Алексеевича.
— «Папенька» мой волюнтарист изрядный, — усмехнулся Алексей, но тут помрачнел изрядно, даже с лица спал.
— А вы, батенька, авантюрист каких мало. Проще нужно было все делать, как было раньше — Эстляндию и Лифляндию присоединить той же Рижской губернией, царя Петра убить, деток его по монастырям или в крепость, типа несчастного Иоанна Антоновича, «железными масками» сделать, если уж не захотел смерть детей на свою душу брать. И сплошное благолепие бы наступила — нет тебе конкурентов на трон, нет проблем с «буферами», о которых сейчас даже не подозревают.
Все делается намного проще, доступнее, не создаются сложные схемы с множеством вводных, и многих «если, если, если»!
Алексей снова закурил, поднял глаза к потолку с лепниной. Он отдавал себе отчет, что затеянное им дело позитивный результат сможет принести лишь в очень отдаленной перспективе, которую увидят внуки. И то вероятность такого не превышает и тридцати процентов. Но все же после мучительных размышлений рискнул.
«В моем мире разные славянские государства — большинство из них православные, но и католических немало. Даже мусульманское имеется — те же босняки, что ислам только недавно приняли. Но нет ни одного лютеранского, ибо всех поморских славян усиленно онемечивают.
„Дранг нах остен“ в действии, и происходит его заключительный этап, который приведет к исчезновению славянского населения от Мекленбурга до Данцига. Мне могут сказать, да и говорят — какого хрена я влезаю не в свои дела, пусть все идет, как идет, своим естественным ходом. Типа — не твоя печаль чужих детей качать!
Однако если на южной Балтике протянется полосой славянское государство, то ситуация в будущем может измениться кардинально. Если Карлуша разгромит вдребезги пруссаков, а он это сможет, то взяв ганзейский Данциг под опеку и захватив Вислу в нижнем течении, то возьмет за глотку и Бранденбург с Пруссией, и поставит под контроль всю польскую торговлю — а это немалые доходы принесет для Швеции. А если рискнет жениться, а он это сделает, раз помолвка состоялась, то его дети спокойно могут стать польскими королями, раз их дедушка им являлся, причем самими поляками Ян Собесский весьма почитается, особенно горластой шляхтой. Еще бы — как-никак но спаситель Вены от османов.
Штеттин Карл сможет отдать — Толстой предложит полтора миллиона талеров. Этих денег хватит чтобы выкупить захваченные датчанами Бремен и Висмар. Иначе война — Фредерику нужно иметь в казне злато-серебро, иначе его подданные просто не поймут. А если этот бешеный Карл все же пойдет на них — то вся моя затея накроется медным тазом. Тогда придется наплевать на „померанскую затею“ и выбивать из шведов все, что только возможно, и по-крупному, благо в Финляндии наши войска.
Да, вмешаются англичане, куда тут без них, однако для Сити интересны торговые барыши, а не амбиции ганноверского курфюрста на троне. Петр Алексеевич этот момент хорошо обыграл в свое время, так что кроме затрат, их „балтийская авантюра“ ничего не дала. А ведь Георг немало денежек отдал датскому и прусскому королям, те взяли — а чего не взять то халяву, вот только воевать не стали.
Однако если Карл пойдет с датчанами на мировую, и, вняв доводам, продаст Петру Штеттин, чтобы рассчитаться с датчанами, то эти огромные деньги заплатит „папенька“ — у него есть Данилыч с амстердамскими счетами — платить я не намерен. И так дыхнуть нельзя — ведь придется за десять лет в рассрочку два миллиона шведам выплатить. И никак не увильнешь — деньги на войну с пруссаками пойдут.
Затраты огромные, и все это крайне непредсказуемо. „Папенька“ согласен, он уже планы наполеоновские разрабатывает и к прусскому королю неровно дышит, поклялся даже. Славян Петр Алексеевич подгрести всех хочет под себя, а немцев мне потихоньку переселить. Да и расчет на племянницу делает, что может наследника, будущего герцога Мекленбурга родить, но я ведь знаю, что Анна Леопольдовна на свет появиться. А жаль, но может вторая попытка все же будет сделана — „папенька“ постарается надавить на зятя с племянницей. Если чудо произойдет — некоторые вопросы решены будут в одночасье. Но еще больше останется!»
Алексей тяжело вздохнул — не раз он проклинал себя, что выносил в своей голове столь безумный план. Все шатко, крайне непредсказуемо, с огромным числом допущений. Единственная надежда, и та зыбкая, что Петру удастся «разрулить» ситуацию, ведь речь идет и о его дальнейшем будущем, да и детишек нужно как-то устраивать…
— Великий государь! Гонец из Риги!
В комнату вошел глава Посольского Приказа Толстой. Петр Андреевич передал ему грамоты и негромко произнес:
— Датский король Фредерик согласен тайно встретиться в Риге, и обсудить вопросы касательно мира. Барон Герц сам прибыл туда и подтвердил, что король Карл тоже прибудет в установленный срок.
— Новости хорошие, Петр Андреевич, теперь дело за главным — чтобы наши доводы были ими приняты…
— Государь, как приеду, мы начнем такую дорогу немедленно строить. Вначале до пристаней от заводов наших, а потом через сам Камень протянем твою конку. А там хоть по Иртышу и Тоболу, хоть по Оби грузы везти на дощаниках можно.
Акинфий Демидов еще раз посмотрел на рельсовую дорогу загоревшимися глазами, обошел вагончик. Затем с немалым трудом поднял чугунную отливку рельса, покачал ее в могучих руках как ребенка и не бросил, опустил на землю осторожно, будто ценность.
— Не все так просто, как только кажется, — Алексей грустно улыбнулся, и пояснил. — Смотри что получается — одна сажень рельса весит пять пудов чугуна, но на путь, как видишь, их нужно две. Итого десять пудов, а в версте пятьсот саженей, на отливку которых нужно пять тысяч пудов «свинского железа». Напрямую через Камень от пристани к пристани около сотни верст, как мне помнится, но ведь дорога вилять будет, трудные участки обходить, так что все полтораста верст выйдет. На отливку потребуется самое малое семьсот тысяч пудов чугуна, которых взять просто неоткуда — это двухлетняя выплавка всех ваших демидовских заводов.
— Оно и верно, государь, — Демидов сник, шевеля губами, что-то подсчитал про себя. И тяжело вздохнул. — Так оно и есть, прорва железной руды уйдет на эти рельсы.
— Не все так печально — есть Благодатская гора, она с вами рядом, есть Магнитная. Там хорошей руды множество, я вам про них отписывал, ведь грамоты вы получили?!
— Батюшка рудознатцев уже послал, с людишками верными. К осени знать будем, что с Благодатью. А вот с Магнитной горой плохо — там земли башкирские, государь. Как бы чего не вышло — пока искать будем ее, побить ведь насмерть могут.
— Отряд отправлю воинский — но пока сие предприятие не к спеху, время есть. Но рельсы отливайте и от завода до пристани кладите на шпалы. У вас пробная дорога выйдет, вроде как «потешная» — за десять лет все огрехи видны будут. В длительной эксплуатации много чего выявляется, к тому дело новое, непривычное. Но иноземцев к ней близко не подпускать — я им заслон на пути поставил, дальше Новгорода, Пскова и Архангельска никого пускать не буду из купцов, нам шпионов не нужно.
— И мы посмотрим, государь, вдруг кто и попадется…
— Знаю вас — уже нос свой суете, чего на речках староверы делают, ведь золотишко искать начали.
— Да что ты, великий государь, мы ведь не без понятия!
— Железом лучше занимайтесь — оно ваше золото. И тем пользу великую державе нашей приносите. Да, вот еще что — оружейный завод в ваших краях поставлю — с Благодатской горы туда железо и поковки отправлять будете, для армии много нарезных фузей потребуется, лет на двадцать перевооружение затянется. А вам новые пушки отливать будет надобно — на заводы генерал Брюс Яков Вилимович пожалует, он все нужные чертежи привезет — на новые орудия полупудовые и в четверть пуда. А также на пушки двухпудовые, что бомбы метать могут. Иных же орудий больше лить не надобно — нужды в них не будет.
— Отольем, государь, мастера у нас знающие, лучшие не только в округе, по стране всей сыскать трудно.
— Но вы то их нашли, вернее, переманили — у меня на вас жалоб полный сундук грамоток.
— Так пусть другие тоже им платят хорошо — вот и переманивать станет трудно, — Акинфий Демидов равнодушно пожал широкими плечами. Но лицо стало хитрым.
— Вот и сговорились. И еще одно — знаю у вас цифирная школа добрая, учеников в подмастерья готовите. Но этого мало — нужно как можно больше грамотных людей, а потому деньги, что ты мне привез для казны, я тебе обратно отдам…
После сказанных слов Алексей сообразил, что сделал слишком широкий жест, и пошел на попятную:
— Половину, понятное дело, нам тоже деньги нужны. Вот ее на школы пустить надобно, чтоб много больше было, и на наем учителей. Но лучше самим начинать готовить последних — кадры решают многое. Как справитесь — политехникум у вас устроим, вроде как университет, но готовить в нем инженеров и мастеров. Заводы и мануфактуры продолжать ставить будем, нужда в них великая. Свои работники на них зело нужны, тогда иноземцев нанимать не придется.
— Как прикажешь, государь!
— Ладно, пойдем в мастерскую, покажу тебе диковины разные, а ты сам пожелать можешь, что тебе потребно…
Алексей с ухмылкой смотрел на Акинфия — тот уже добрый час не мог оторваться от экспонатов, пытаясь выцыганить хоть что-то для производства. С керосиновыми лампами и зажигалками пришлось обломить сразу — нельзя складывать яйца в одну корзину, тут желающих из купцов нашлось изрядное количество, все моментально сделали нужные выводы. Ведь если закупать нефть у персов, да вести ее перегонку, то лет за десять можно начать проводить всеобщую кампанию по «освещению», ведь зимой при лучинах и сальных свечах работать затруднительно. Зажигалки тоже будут пущены в оборот — мороки с ними хватает, но вещица востребованная по нынешним временам, ведь кресалом все пользуются, а спички только в девятнадцатом веке появятся, не раньше.
А вот на косы-литовки Акинфий большой заказ урвал, как и на прочий инвентарь — дело обещал поставить с размахом, а ведь это основа для развития сельского хозяйства, плуг намного лучше сохи. Да и перегонные аппараты обещал сделать, как и полевые кухни, посетовал только что лужение железа хлопотное дело. Понятное дело, что образцы получил сразу, благо имелись запасные, изготовленные с невероятным напряжением в Коломенском, а потому стоившие не меньше пушки.
— Вот и договорились, — Алексей усмехнулся и негромко сказал. — И есть у меня еще одна для тебя придумка, идея, скажем так, не воплощенная в металле, а лишь начерченная на бумаге. И с наглядными пособиями, что успел сделать на скорую руку для пояснения. Только сразу тебе скажу — никому ни полслова, кроме доверенных мастеров, ибо тайна великая есть. Она великую пользу стране нашей принесет, но и вред, если иноземцы о механизме одном проведают.
— Государь, а что сделать нужно?!
— Паровую машину, или «огненную», так сказать. Сможете сотворить в металле ее за два года — награжу по-царски!
«Афера напоминает ту, что хотели проделать с моей комнатенкой в Иркутске, да еще жестко „кинуть“ на деньги. А там одним покойником стало бы больше, причем именно со мною — к тому и шло. Ничего не поделаешь — времена „дикого капитализма“ царили на дворе. А теперь я сам решил в этих играх поучаствовать — сколочу „союз меча и орала“ по испытанному рецепту „великого комбинатора“.
Живцов я им жирных подсунул — неужто не заглотят?!
Если на перемирие не договорятся Фредерик с Карлом, то пусть пеняют сами на себя — шведы разнесут датчан, если только сумеют высадиться на южный берег Балтики. А вот с этим у них проблемы — датский флот чуть сильнее и просто сорвет любой десант. Но опять же — если шведам не помогут англичане, как они это однажды проделали в союзе с голландцами восемнадцать лет тому назад.
Тут гадание на кофейной гуще выходит — королю Георгу победа Карла не нужна — он хочет пополнить свой Ганновер землями Бремена и Вердена, которые желает выкупить у датчан, причем о цене они чуть ли не сторговались, или вот-вот договорятся. А потом, после гибели Карла, англичане просто заставят королеву Ульрику-Элеонору отдать то, что понравилось их королю, как прямой торговый путь в сердце германских земель.
И опять же — Лондонское Сити заинтересовано в торговле за шведами — покупают все железо и корабельный лес подчистую, которое те выставляют на продажу. В свою очередь датчане сильно недовольны тем, что англичане и голландцы не платят зундскую пошлину, ссылаясь на войну, отчего в казне пустынно, лишь мыши бегают.
Настоящая каша — тут без бутылки не разобраться!»
Алексей прошелся по кабинету, сцепив пальцы. Нет, он ничего не терял — только мир подписать с Карлом, и урвать все завоеванное полностью, без всякой мишуры, прикрывающей «буферные» провинции. Однако хотелось выиграть, или хотя бы выжать из ситуации все что можно, но желательно больше. Для этого и приходилось скрывать свои истинные планы, стараясь всячески «напустить тумана».
Лишь близкие люди знали всю подоплеку — князь-кесарь, фельдмаршал Шереметев, глава Посольского Приказа Толстой, старый выжига и пройдоха. Да и патриарх одобрил показное желание царя выставить «барьер» против иноземцев, дабы те «латинскую и лютеранскую ересь» не распространяли на православных землях, и в самой Москве «скверны» было поменьше.
Оставалась надежда на какой-нибудь исторический парадокс — ведь в
А теперь вроде Россия первой выпала из войны, причем хотя и оттяпали у Карла уйму земель, но оформили вполне благообразно, да еще с беспошлинной торговлей. Игра идет по большим ставкам — пока удалось не дать повод к введению английского флота в Балтику — внезапное появление Российской империи вместо «варварского» Московского царства не могло не вызвать раздражения в Лондоне.
— Зацепиться в Померании, хоть на небольшом клочке у Мекленбурга, и славян подгребать к себе Петр Алексеевич сможет. Но тут все зависит от Фредерика и Карла — сумеют ли эти двое между собой договориться. Без этого моя афера теряет всякий смысл. Ладно, скоро узнаю, — Алексей посмотрел на большие часы — до встречи со шведским монархом оставалось полчаса, и все решиться в личной беседе, тет а тет, так сказать…
— Рад вас видеть, брат мой, в добром здравии, хотя вы несколько изменились после нашей первой беседы.
— Внешне, может быть, немного изменился, брат мой Карл, но не в душе — «встреча» с вами тогда мне сильно помогла.
Намек принял с лукавой улыбкой — швед прекрасно знал подоплеку европейского «анабазиса», и «отпасовал» соответственно. Монархи уселись в кресла, оба одеты были очень скромно, привычно. Гость в потрепанном мундире, застегнутом на все пуговицы, известном всей Европе. Алексей в своем обыденном стрелецком кафтане, но со знакомой Карлу шпагой, что была получена в подарок. Разговор шел на немецком языке, которым они оба владели — швед говорил свободно, Алексей с запинками.
— Сегодня мы закончим долгую войну на тех условиях, что подписали барон Герц и мой боярин Толстой. Хлеб и деньги будем отдавать в оговоренные сроки. С провинциями, как вы сами тут видите, я обошелся милостиво, и они продолжают жить по прежним уложениям вашего королевства вполне автономно, и лишь под моим покровительством.
— Да, вы соблюдаете данное мне слово, Алекс, подтвердив его не только словами, но и делами.
— Брат мой Карл, к моему великому сожалению, я не могу участвовать в вашей справедливой войне. Но это не означает, что не буду в ней присутствовать на вашей стороне опосредованно, — Алексей остановился, понимая, что все сказанное им сильно не понравится Карлу.
— Однако война с датчанами бесцельна — в ней нет ощутимых для нас выигрышей, а лишь убытки. Войска генерала Левенгаупта можно перевезти в Швецию — датский флот дальше острова Бронхольм в море не выходит, соблюдая негласное перемирие.
— Я не смогу отбить у датчан Висмар и Штральзунд, пока не переправлю войска на южное побережье, — Карл говорил отрывисто, тонкие губы были сжаты и побелели от гнева.
— Но смогу воевать в Норвегии! Потеря ее станет для датчан крайне болезненной! Условия короля Фредерика, что мне переданы от вашего посла, унизительны — не разбив мою армию, моему королевству навязывают условия как победители!
«Грустно, девочки! Хрен с ними, пусть воюют хоть до посинения. Ладно, как они все до примирения созреют, то на этом „автономия“ прибалтов и закончится. Или еще подождать немного?»
— Датчане просто не понимают, что могут потерять гораздо больше, чем приобрели, — Алексей говорил осторожно. Ему приходилось читать раньше, и слышать уже здесь, о чрезвычайном упрямстве Карла, за которое янычары прозвали его «железной башкой».
«А может просто купить у Фридриха тот кусок шведской Померании, что тот оккупировал. Нет, не выйдет, в казне у него талеров много, чрезвычайно экономный правитель. Может попробовать на этом сыграть?»
— Для продолжения войны с Данией нужно серебро — а взять его можно в Берлине, а заодно и в Дрездене, как вы это уже проделали раньше. Война должна кормить войну, и пусть за ваши победы заплатит проигравший. Думаю, после полученного урока они уже больше не будут воевать с вашим королевством, которое в этом случае ожидает великое будущее. В том, что вы сможете сокрушить всех ваших врагов поочередно — я не сомневаюсь, у вас слава великого полководца!
Никогда еще Алексей не говорил так вдохновенно, рассыпая комплименты и намеки, при этом искоса посматривая на задумавшегося шведа. Карл насупился, и напомнил ему злого и голодного волка, что прикидывает, кому бы половчее первым вцепиться в горло.
— Война кормит войну?! Хорошо сказано, брат мой! Пусть так и будет, и, думаю, мой визит они надолго запомнят!
«Да, проще поступать нужно, не устраивать многоходовые комбинации там, где требуются практические и понятные решения. А не городить огород и плести плетни, где в них совершенно нет в необходимости. Потому Фредерик не приплыл в Ригу, наверное, до сих пор крутит пальцем у виска, посмеиваясь над моими выкрутасами. Датчанин ведь хорошо понимает, что Карл ни на какие соглашения с ним не пойдет, а будет драться с ним до тех пор, пока ему пуля в упрямую башку не попадет.
Сам себя перехитрил, расчеты делал, а они подобно замку, что на песке возведен — легкая волна действительности все стены смыла. И что теперь делать прикажите — ведь завтра Карл отбудет, а я, надавав обещаний, буду сидеть на попе ровно, надув щеки.
Впредь мне урок, наивному политическому младенцу — тут иначе поступать надобно, совсем по-другому. Ладно, не будем посыпать свою голову пеплом, но нужные выводы сделаем, и будем впредь слушать советников более внимательно — они о том предупреждали!»
Алексей загасил папиросу в пепельнице, и после осторожного стука, произнес:
— В чем дело?
— К вам глава Посольского Приказа думный боярин Петр Андреевич, — раздался голос рынды.
— Хорошо, пропустите!
В комнату осторожно вошел Толстой, глаза старика хитро поблескивали. Собой он сейчас напоминал приснопамятного кота из поговорки, что добрался до крынки со сметаной.
— Что у тебя, Петр Андреевич?
— Я говорил с бароном Герцем, великий государь. Король Карл может признать вашего отца герцогом Померанским, и выдать грамоту на самодержавное правление этим шведским владением, что сейчас захвачено и поделено датчанами и пруссаками. Видимо, решил, что отдать Петру Алексеевичу сии земли гораздо полезнее, ведь они потеряны для короны, чем оставить просто так в руках своих заклятых врагов.
— Фу, хоть какой-то результат…
— Не совсем так, ваше величество. Вы должны предоставить своему родителю не менее значимые земли, чем те, что пожалует Карлус. Дабы Петр Алексеевич смог быть достойным правителем, способным вступить с королем шведским в союз и иметь достаточную вооруженную силу, способную отбить Померанию от неприятелей, и удержать ее за собою в будущие времена, когда будет заключен мир.
— Войска соберем, флот есть, и Петр там популярен. Но где взять гребанный достойный надел, я тебя спрашиваю?!
— Государь, а вы поступите так, как сделал царь Иоанн Грозный, когда хотел удержать наследие Ливонского ордена за собой в той войне за балтийские вотчины.
Алексей удивленно выгнул брови, не понимая, куда ведет Толстой. Как он не пытался припомнить школьные уроки, память не давала ему ответ на вопрос, который его мучил.
— Датский принц Магнус, прибыв в Москву, получил в жены племянницу царя Иоанна, а за ней в приданное все занятые русскими войсками земли, которые были объявлены Ливонским королевством. Оный принц вскоре умер, как говорят от питейных излишеств, не успев короноваться. Но сей случай имел место в гиштории, и ты, государь Алексей Петрович, можешь наложить корону на своего родителя. И, тем самым, условие Карлуса соблюдено будет, и ущерба для чести никакого не будет. А начнется война — какие могут быть к тебе, государь, от Англии и Голландии вопросы — ведь Московское царство в оных действиях не участвует, оружие не обнажало, и ведут свару лютеранские короли между собою.
Предложение настолько удивило Алексея, что он его медленно «переваривал», а Толстой продолжал говорить тихо и осторожно, словно объяснял ребенку простейшие вещи.
— Петр Алексеевич отписывает на тебя духовную грамоту, что после его кончины все королевство отходит Московскому царству, купно и людно, а ты, государь, наделяешь его детей, твоих сестер и брата, достойными их положению поместьями и содержанием, беря над ними опеку.
— Так-так…
— А само Ливонское королевство и герцогство Померанское включаешь в перечень титлов подвластных тебе, великий государь, царств и владений. За это время король Петер может от своего имени провести те реформы, которые тебе потребны, Алексей Петрович, со свойственной ему решимостью и суровостью. И примет на себя все последствия оных.
— «Окно в Европу» получается очень большое, — Алексей внимательно посмотрел на Толстого, и тот почтительно поклонился, букли парика качнулись — по прямому приказу он продолжал носить европейское платье, чтобы ничем не отличаться от своих «коллег».
— Ты прав, великий государь, оно «большое», чтобы начать вести войну с Пруссией — и повод соблюден полностью. Король Фридрикус забрал земли, дарованные Ливонскому королю Петеру. Да, царь Петр Алексеевич обещал их отдать, но ведь он больше не царствует на Москве. А потому уже не отвечает за данные когда-то им обещания, тем более ты их, великий государь, на себя не принимал.
Толстой остановился, внимательно посмотрел на молодого царя, и заговорил снова, поблескивая глазами — они были не старческие сейчас, а горели юношеским задором.
— Коронацию можно провести здесь, в Риге, и одновременно подготовить войска к будущему походу. Доставить корпус Левенгаупта и выделить достойный «ливонский» отряд, который может состоять из русских полков, находящихся на королевской службе — такой наем обыденное дело. Вдовствующая герцогиня Курляндская ваша двоюродная сестра и пропустит войска через свои земли. Вторжение в прусские земли, захват Мемеля десантом с моря и подошедшими драгунами окажется для короля Фридрикуса неожиданным. Он никак не ожидает такого действа от курляндцев.
Улыбка Толстого стала ехидной — все прекрасно понимали, что в вассальном польской короне герцогстве всем заправляет русский посланник. Но определенный «политес» требовалось соблюдать.
— Такое твое решение выгодно для тебя, великий государь — никто не скажет, что ты плохо обошелся с родителем, с которым таким образом примирился, и любишь своих единокровных сестер и брата. По вере своей лютеранской они никогда не смогут наследовать престол Московского царства и быть увенчаны шапкой Мономаха.
— А если новоявленный ливонский «король» взбрыкнет, то на территории Ливонии у нас есть сильные гарнизоны?! Да и другими способами можно будет решить проблему?! Ведь так, Петр Андреевич?!
— Ты прав, великий государь, но не думаю, что такое произойдет. Ведь своих сестер и брата вы можете поселить в Москве, и взять над ними опеку, дать хорошее образование и воспитание, как часто поступают правители по отношению к своим вассалам. Однако не думаю, чтобы «король Петер» задумал против тебя, государь, что-то нехорошее, но поберечься стоит, то правило любого монарха. И если что…
Пальцы Петра Андреевича сжались, после негромко произнесенных им слов все встало на свои места, и больше не осталось недомолвок. Задуманную политическую комбинацию старый пройдоха тщательно продумал, все взвесил, что и говорить…
«Сплошная традиция выходит, даже коронацию провели в церкви святого Петра — „папенька“ символистом стал. Правда, корону на него я возложил, при помощи сразу трех епископов. Уцепились за нее как клещи, пришлось всех в сторону отодвинуть, чтобы все видели, на кого куры записаны в этом курятнике. Зато все было чинно и благородно, к вящей радости местного населения — людишки связывают с королем Петером нешуточные надежды, всю дорогу кланялись и норовили ручку поцеловать, а ведь еще семь лет назад чуть ли вслед рижские бюргеры не плевались. Да уж — память людская и не на подобные выверты сознания способна».
Коронация вышла торжественной, хотя ее ухитрились состряпать всего за три недели. Рига украсилась флагами, причем герцогства и королевства Ливонского, под которыми выступал приснопамятный принц Магнус. Интересный такой флаг — на желто-золотистом поле багровый крест. И герб примечательный — на четыре части поделенный. Первые две состоят из владений второго в истории короля — из герцогств Ливонского, то есть Лифляндского с изображением грифона с мечом, и три льва Эстляндии. А вот два других герба отображали Курляндское герцогство со львом, и Инфлянское воеводство — польскую Ливонию — с изображением почти такой же мифологической твари, как лифляндское чудище. Алексей припомнил, что владение это занимало восточную часть, так называемое Задвинье, с Динабургом — будущим Двинском, а потом переименованным латышами в Даугавпилс.
Правда, всезнающий Толстой тут же нашептал ему, что герб немного переделан — на нем показали польскую часть Ливонии вместо герба какого-то Дома Ваалгамааст, принадлежность которого для короля Петера, первого этого имени, оказалась непристойной — вот и поменяли срочно, убрав одно и добавив второе.
«Нет, но какой намек — не успел на трон „папенька“ взойти, а уже решил у соседей свое „исконное“ оторвать. Хватка чувствуется, да и Меншиков не мог не нашептать в ушко. В последнее время Данилыч прямо зеленый ликом стал, будто похмельный тролль из дремучего леса вышел, скособочился и хрипит как старик. Но то не от хворости — Петер его на деньги в прямом смысле „поставил“, вот жаба и душит „светлейшего“. Ведь отбирают то, что нажито им непосильным трудом, а если прямо — то беззастенчивым воровством и казнокрадством».
Но хоть и красочным было вступление на трон нового короля воссозданной Ливонии, только гостей на этом празднестве было исключительно мало. Собрались только безусловно лояльные шведско-ливонскому союзу, с участием московского царя.
Из Швеции прибыла младшая сестра Карла Ульрика-Элеонора со своим супругом Фредериком, старшим сыном ландграфа Гессен-Кассельского. Тот ранее был женат на дочери бранденбургского курфюрста, но успел овдоветь, когда тесть еще не стал прусским королем.
Вторым по значимости гостем оказался молодой герцог Гольштейн-Готторпский в изгнании Карл Фридрих — слишком ему не понравились нагло оккупировавшие его родовое владение датчане, так что пришлось искать убежище в Швеции.
Приплыл также герцог Карл-Леопольд Мекленбург-Шверинский, супруг племянницы Петра Екатерины Иоанновны — она пребывала в тягости, а потому не отправилась в поездку с мужем. Петр Алексеевич смотрел на герцога с плохо скрываемым гневом, видимо тот помешал ему в каких-то расчетах. Герцог это заметил и как-то съежился, сник, и стал искательно смотреть на Алексея, словно хотел обрести в нем защитника.
Прибыла из Митавы, от нее до Риги рукой подать, вдовствующая герцогиня Курляндская и Семигальская Анна Иоанновна, еще одна племянница Петра, оставшаяся одна на пустом троне и без детей, а потому находившаяся на милости Совета. Зато прибывшие вместе с ней бароны буквально облепили свежеиспеченного ливонского короля. Однако рассчитывать на них не приходилось — времена расцвета Курляндии эпохи Кетлеров давно прошли. Войска пропустят, но сами побоятся примкнуть к коалиции.
Сам «папенька» своим поведением всех просто удивлял. Перестал быть хмурым, изрядно повеселел, и потихоньку переполнялся кипучей энергией. Предстоящая война с Пруссией его радовала, и на этой почве как-то неожиданно он сошелся со своим непримиримым врагом Карлом.
«Да ничто не объединяет недавних врагов, как появившиеся для них более страшные противники. И ведь живо нашли консенсус — Петр командует объединенными флотами, а Карл общей армией. Конфликтов не замечено, нашли общий язык. Одно плохо — деньги тянут оба, причем „папенька“ куда активней, ратуя за дело».
Петр действительно взялся за дело очень ретиво — обзавелся собственной армией, причем очень быстро, в чрезвычайно короткий срок. Запрещать переходы в его войска Алексей не стал, и был, с одной стороны, неприятно удивлен, когда на военную службу к «папеньке» перешла не только большая часть иноземцев или гвардейцев из преданных «потешных» полков, но и несколько тысяч русских солдат и офицеров. Но с другой стороны, Алексей избавлялся, таким образом, от потенциально неблагонадежных подданных в своей собственной армии.
Та же самая метаморфоза произошла и с флотом — треть корабельных команд и добрых три четверти офицеров охотно перешли к Петру на службу. Так что полтора десятка линейных кораблей, и пара дюжин мелких судов, от фрегатов и галер до шняв и ботов бросили свои якоря в Ревеле и Риге. Собственно Балтийский флот, что остался у московского царя состоял из семи линейных кораблей, двух десятков более мелких судов, и свыше полусотни гребным галер и скампвей, что оставались в финских шхерах.
«Ливонская» армия состояла из восемнадцати фузилерных батальонов, гвардии из двух полков, да шести гренадерских рот с артиллерией. Драгунских эскадронов у него под рукой за последний месяц появилось три десятка, в них всячески набирали «охотников» из местного ост-зейского населения, и вербовали наемников.
Главной ударной силой должны были стать полки из корпуса генерала Левенгаупта — в них удалось набрать до десяти тысяч «природных» шведов, и еще четыре тысячи бывших военнопленных должны были прибыть до зимы. В самой Швеции оставалось примерно восемнадцать тысяч солдат — но те не шли ни в какое сравнение с ветеранами. Шведский флот насчитывал 23 линейных корабля, и вместе с «ливонским» почти в полтора раза превышал по числу вымпелов датский — 38 вымпелов против 27.
Зато у прусского короля имелось сорок тысяч войска, набранных из наемников, кого только удавалось соблазнить деньгами или изловить во всяческих вертепах. Датчане могли выставить одномоментно тридцать тысяч инфантерии и кавалерии.
Столь большой перевес в силах у врага беспокоил Алексея, в то время как сам шведский король отнесся к сообщениям шпионов наплевательски. Война его не пугала нисколько — Алексей никогда не видел столь счастливого человека как Карл. Впрочем, и Петр Алексеевич не скрывал радости, хотя лишился законной супруги, ибо повенчаны они были по православному обряду и этот брак сейчас расторгнут. Но то дело политическое, а так его «Катенька» продолжала жить рядом с ним, только на людях они никогда не появлялись вместе.
На общем военном совете приняли решение в конце августа предпринять наступление на Восточную Пруссию, с целью полного захвата оной, как с суши со стороны Курляндии, так и высадкой десанта с моря. И тем самым начать бить армию Фридриха-Вильгельма по частям. Потом часть войск останется там пребывать на зимних квартирах, а главные силы пойдут в Померанию, а весной и на Берлин.
Затем наступит очередь датчан — но далеко король Карл не заглядывал — он просто жаждал реванша…
— За земли, отобранные у меня силой и коварством, брат мой Петер, платить нужно не золотом, а только острой сталью. И расплата нашим общим врагам последует! А то, что отдаю — там деньги лишние!
Сухое лицо Карла, с белесыми глазами на фоне длинных соломенных волос, не выражало никаких эмоций, будто он уже вынес свой приговор и был уверен в его правильности. Но король, сделав небольшую паузу, закончил тем же беспристрастным голосом:
— Пока мы с тобой были врагами, король Петр, они трусливо сидели в своих дворцах. Но стоило тебе победить в баталии, как они тут же набросились на мои земли, дождавшись удобного момента. Мы сражались как воины, а они притаившиеся грабители. А такое трусам и предателям прощать нельзя — их надо сурово наказывать!
— Я согласен с тобою, Карл — именно они у меня выпрашивали помощь, хотя своих войск было достаточно.
— Тогда вот вам моя рука, Петер — мы будем воевать вместе! Я на суше, вы на море! И мы победим!
— Надеюсь на это и верую!
Петр Алексеевич не просто пожал руку шведу, он сдавил его в объятиях, из которых Карл вышел немного помятым, но довольным. И снял с пояса шпагу, протянув ее Петру.
— Я дарю ее вам, потому что знаю, что вы не отдадите этот клинок своему врагу, как делали некоторые короли.
Намек на польского короля и саксонского курфюрста Августа был более, чем прозрачный. Одиннадцать лет тому назад шпага самого Петра, которую он отдал Августу, в знак дружбы и военного союза против шведов, тот, капитулировав перед Карлом, отдал в знак покорности. Именно эта шпага была найдена в палатке короля в лагере под Полтавой, и вернулась московскому царю обратно. Петр Алексеевич при встрече с Августом вернул ему с улыбкой этот клинок, сказав, чтобы он ее больше не отдавал больше врагу. И насладился смущенным видом саксонца и воровато бегающими глазками, которые тот уводил в сторону.
— Тогда я попрощаюсь с вами, брат Петер, — Карл коротко кивнул, и обратился к Меншикову, который все время беседы между монархами изображал из себя столбик, вершина которого из зеленого цвета превратилась в розовый с багрянцем.
— Завтра вас жду к полудню, господин фельдмаршал! Надеюсь, ваше здоровье позволит командовать корволантом?!
— Полностью, ваше королевское величество! Готов выступить в поход на Мемель немедленно!
— Тогда завтра!
Карл вышел, поддерживая шпагу, прямой как жердь. Петр покосился на «светлейшего», недовольно буркнул:
— Светишься как новенький талер! Радуешься, что Карлуше не нужно твое золото, которое Алешка предложил отдать выкупом за Бремен!
— Да что ты, мин херц, какое золото — Алешке оно…
— Цыц! Это для меня он сын, но и я помню, что передо мной московский царь! А ты кого так вздумал называть?! Учти, я то в зубы дам, но если государь твою голову потребует — на блюде поднесут! Золотом, как ты любишь — в воровстве зачат, в воровстве и живот свой окончишь! Всегда помни кто ты, и кто московский царь!
— Что ты, что ты, мин херц, я что не понимаю! Так, обмолвился случайно, на язык пришло…
— Еще такая ошибка — и дурного языка лишишься!
Петр внимательно посмотрел на Меншикова, тот заерзал на стуле, и, хмыкнув, негромко произнес:
— Полмиллиона нужно до крайности, Данилыч — так что доставь их в казну. Более не возьму, но эти деньги ты мне отдашь! И не причитай, что царь у тебя все отобрал, драгоценности, посуду и утварь всякую ты из имений своих увезти успел — про десяток повозок мне сказали!
Открывший было рот «светлейший» тут же закрыл его, осознав, что обычные увертки его не спасут, с деньгами придется расставаться. И он моментально переиграл ситуацию в свою пользу, как всегда делал в подобных случаях — потому венценосный друг его и ценил.
— Мин херц, я что, не понимаю, что нам тут многое нужно. Семьсот сорок тысяч талеров тебе скоро отдам, себе токмо двести оставлю, мало ли что, — Меншиков говорил честным голосом, вскинув голову, глядя прямо в глаза, но при этом скрыв еще больше полумиллиона, обычный для него прием. — И все этих десять повозок утвари для тебя увозил, как знал, все пригодилось! В твой дворец их скоро доставят, не сомневайся!
Петр сдавил в объятиях своего верного наперсника, не сдержав эмоций. В таких случаях, когда нужны были средства на государственное дело, Александр Данилович не скупился. И тем отыгрывал в глазах царя все свои злоупотребления и казнокрадство.
— Знал, что ты выручишь, как всегда делал!
— Деньги с добром тьфу, мин херц, за тебя жизнь отдам!
— Знаю, — Петр растрогался, даже слезу вытер, но тут же сделался строгим, как всегда, когда речь о делах шла.
— Что в Мемеле?
— Пьет господин комендант горькую, господин бомбардир, — Меншиков усмехнулся, — да охулки на руку не кладет на кораблях торговых, долю себе требует. Я аж умилился, совсем, как наши дьяки ведет, несмотря на свой генеральский чин.
— Служба у него тяжкая, самая окраина королевства, — усмехнулся Петр, но лицо тут же напряглось:
— Учти, Данилыч, город наш будет, хоть кусок от прусских земель там оторвем, и то в пользу пойдет. Так что город не громить, жителей не обижать — они моими подданными будут. И никаких там грабежей, вешай мародеров. Ты меня понимаешь?
— Самим Мемель пригодится на будущее, мин херц, чего тут не разуметь. Между ним и Ригой как раз Курляндия, исконное ваше владение, которое со временем под вашу державную руку пойдет!
Легкую тень, как облачко, Петр успел заметить, а потому похлопал фельдмаршала по плечу.
— Все сделаешь как надо — в вотчину тот край получишь! Я его у Фридрикуса потребую, с границей по Неману. Там много зараз не откусишь, но этот ломоть мы прожуем.
— А как же, мин херц, роток у нас добрый, — «светлейший» оживился, быстро прикинув размер владений — успел там побывать, ознакомился. А то титул герцога Ижорского потерял, а тут ему замена последует. И быстро привел диспозицию:
— Я корволант поведу — все десять наших полков в два эскадрона, третий останется на местах, пополнение в них готовить нужно. Еще четыре полка шведских, в три эскадрона каждый — город постараемся взять с налета, пока нас никто не ожидает. В Мемеле наши верные людишки, если что, то не дадут ворота закрыть — их в замке с десяток, — Меншиков остановился, припомнил свой визит и заговорил:
— Старый замок шведы хорошо разбили сто лет тому уже. Восстановили его, разобрав костел на камни. Четыре бастиона вокруг возвели, каменными стенками их укрепили — ров широкий. Мыслю так — завтра или послезавтра в порт флейт войдет — на нем наемники с оружием, помогут сразу. Там гарнизона два батальона всего, пушек сотня — караулы несут небрежно. Шведские войска в Риге не беспокоят — все считают, что они в Карлскрону отправляются, обман наш состоялся. Разъезды уничтожим, чтобы не оповестили раньше времени — с одним полком войду тихо, чтобы плохо не подумали.
— Ты там смотри, чтобы пулю не получил. И в драку сам не рвись — ты фельдмаршал! Смотри у меня — узнаю, худо будет!
— Да что ты, мин херц, первый раз что ли, — Меншикова тронула даже такая своеобразная забота Петра Алексеевича.
— Карл с главными силами быстрыми маршами пойдет, в Курляндии на границе для войск магазины в тайне поставили. Главное, в Пруссию нагрянуть как можно быстрее, вы с суши, а я с моря десант из гвардейцев высажу, да диверсию в Померании произведу, чтоб страха нагнать вящего на «брата» своего Фридрикуса.
— Поляки в драку не полезут, али литовцы?
Меншиков с надеждой в голосе спросил Петра, и не скрывал разочарование от ответа.
— Войск у них мало, а те, что есть — дерьмо. Да и Алексей два корпуса формирует на всякий случай — Мишка Голицын от Смоленска пойдет, если что, Аникита Репнин от Киева полки двинет. Но, мыслю, Август проучен и в драку не полезет. А вот Инфлянтское герцогство нам очень нужно, и если литовский гетман войска наши вздумает остановить и прохода шведам не дать, то тогда повод и будет. Мы треть армии здесь оставили — шести батальонов и десяти эскадронов хватит, чтобы все Задвинье себе забрать. Ими Шлиппенбах командовать будет, поляков ему бить приходилось.
— А там и Курляндию прибрать со временем — Анну Иоанновну замуж выдать за достойного…
— Ты на себя не намекай, двоеженцем станешь. Да и родом ты не вышел. Мыслю так — последний из Кеттлеров, Фердинанд, старик уже. Надо чтобы вместо него меня, как короля, герцогом на Совете избрали. Но для этого победу над Пруссией одержать нужно, тогда и поляки поневоле задумаются — все же герцогство им вассальное, пусть и номинально.
Петр Алексеевич задумался, хмуря брови, взял из золотого портсигара папиросу, благо в них недостатка не было, сын несколько ящиков отправил, прикурил. Меншиков обвел стол глазами — привычного штофа и закусок не наблюдалось, «мин херц» демонстрировал скромность для своих новых подданных. А кофе фельдмаршал в душе не жаловал.
— Помнишь, как в Голландии плотниками на верфи трудились? Я тогда мечтал стать правителем именно в такой стране, и вот мое желание сбылось. И я рад — вроде другая жизнь началась, новая. Никого не нужно тростью лупить, да на плаху отправлять. Спокойнее, что ли стало. Алексей правитель добрый, за державу нашу не беспокоюсь — у нее будет иное будущее. А здесь мне нравится — море, корабли, воздух солоноватый. Да и Рига по душе, хотя меня в ней сильно обидели когда-то. Бюргеры тот случай помнят, и сейчас стараются угодить своему королю.
Петр усмехнулся — именно посещение им своей нынешней столицы и стало поводом к многолетней войне, которая, несмотря на заключенный с Карлом мир, продолжалась — только роль его в ней переменилась.
— Народа у нас мало, Данилыч. Вряд ли полмиллиона наберется, думаю тысяч четыреста, вместе с островами. Но если Курляндию к себе присоединим, и ливонские земли у польской короны отберем, то вдвое больше станет жителей, а это зер гут. И немецких рыцарей заставить служить надобно, а то они забыли, как воевать нужно. Да и многое менять надобно — мануфактуры и заводы ставить, верфи для кораблей добрых. Отсюда наша дорога в океан будет проложена…
Глаза Петра Алексеевича немного затуманились, он давно мечтал о путешествиях. Но тут же вернулся к земным проблемам:
— Смотри за Карлом внимательно — нужно постараться разбить пруссаков до дождей, пока дороги не развезло от сырости. И после этого постарайся сделать так, чтобы Августу досталось крепко — двурушник он, и предатель. Если великая смута в Польше грянет, тогда мы сможем все Задвинское герцогство своими войсками занять, как и Курляндию. А с новым королем столкуемся, выкуп дадим если что — в казне у поляков всегда пусто…
— Это самая удивительная новость, которую мне доводилось слышать от вас, граф, — император Карл только покачал головой. — Значит, снова появилось Ливонское королевство, что исчезло весть знает сколько десятилетий тому назад, проглоченное шведами. И вторым королем стал бывший московский царь, тайно принявший лютеранство, и теперь открыто в том сознавшийся! Какое интересное время наступило!
— Да, мой кайзер — новость настолько потрясла меня, что я заспешил с ней к вам, — вице-канцлер низко поклонился.
— Рассказывайте мне подробности, мне хочется о них узнать. Такого, признаться, я никак не ожидал.
— Ваше величество, полтора месяца тому назад в Риге должна была состояться тайная встреча московского царя Алекса со шведским королем Карлом и датским Фредериком. Но последний просто не явился, предпочитая сохранить для Дании все завоевания — ведь датчане захватили…
— Я знаю, Шенборн, что они присвоили. Ладно, Шлезвиг — там камень преткновения, но они присвоили себе всю Голштинию, которая входит в
— Так оно и есть, ваше величество. Так вот — о чем говорили между собой царь и этот воинственный швед, пока неизвестно, но я жду донесения. Но они оба сговорились и приняли решение возродить Ливонское королевство — Алекс отдал завоеванную его отцом Эстляндию и Лифляндию, а король Карл передал в вечное, самодержавное правление все земли шведской Померании, даровав титул герцога Померанского бывшему царю, а ныне королю Ливонскому Петеру, первому этого имени.
— Хорошо дарить то, что у него отобрано прусским королем, — император усмехнулся, — но то есть подарок, что приведет к долгой войне — от него большой кровью пахнет.
— Да, мой кайзер — пройдет год-другой, ливонский король окрепнет, и сведет с Фридрихом-Вильгельмом счеты. Но не сейчас — слишком непрочно он сидит на престоле.
— Вы недооцениваете царя Петра, граф! Фридриху, а я недолюбливаю этого выскочку, что сам себя короновал в Пруссии, чтобы даже в этом акте не быть мне обязанным, следует серьезно опасаться своего соседа. Тем более нет злейших врагов, чем вчерашние союзники. Да и король Карл может воспользоваться моментом — он ведь продолжает воевать и до заключения мира далеко. Но вы продолжайте, Шенборн.
— Коронация для всех произошла совершенно неожиданно, ее провели за неделю, но думаю, приготовления были проведены заблаговременно. Так как успел приплыть герцог Мекленбург-Шверинский, из Швеции сестра Карла Ульрика-Элеонора с мужем и юный герцог Голштинский. Присутствовала и вдовствующая герцогиня Курляндская…
— Петру она родная племянница, так же как герцогиня Мекленбургская. А юный голштинец привязан к шведам крепкими узами. Кто проводил коронацию ливонского короля?
— Московский царь собственноручно возложил корону на его чело. Передал ее ему король Карл, а приложились к ней сразу три епископа.
— Символично, не находите, Шенборн?! Московский царь Иоанн так обошелся с принцем Магнусом, как я помню хроники. А теперь история повторилась — вот только коронацию провел сын над отцом, что само по себе невероятно и прежде никогда не бывало. Да, а как бывшая царица с ее весьма скверной репутацией блудницы?
— При переходе в лютеранство, царь Алекс запретил ей менять веру, и настоял на разводе. Она живет во дворце в Риге как экономка. Мои люди сообщили, что царь мимолетно сказал, что он признает только своих сестер и брата, но не как детей рожденных этой женщиной, а лишь имеющих родство к нему по отцу. А иначе просто не коронует Петра, считая его брак мезальянсом, а с такой репутацией королевой быть невозможно.
— Да, а молодой царь умеет размышлять, и суров в своих решениях. Я доволен, что не ошибся в его оценке. Да, а что со шведами, которых он отпустил из плена?
— Они свозятся в Ригу и Ревель, и галерами отправляются на родину. В Норвегии идет война, приграничные датские крепости осаждены, однако армия короля нуждается в подкреплениях.
— Это хорошо, граф, потому что серьезных потрясений не предвидится. Московский царь и его отец не собираются снова участвовать в войне, а без их помощи Карл бессилен. Однако…
Император задумался, медленно подошел к большому сводчатому окну, и несколько минут любовался парком, сцепив пальцы рук за спиной. Затем негромко произнес:
— Титулом герцога Померанского Карл может распоряжаться как угодно, формально это его владения, признанные по договору, хотя фактически они захвачены Фридрихом-Вильгельмом. Но вот королем Ливонии Петера мы признавать не будем, но то пока — то бывшие шведские земли, и Карлу с ними решать в полной воле. Но признание короля, тем более коронованного московским царем, невозможно, тем более к нам не приходили соответствующие верительные грамоты с посланником. Так что мы просто посмотрим, как события будут развиваться дальше.
— Я полностью согласен с вами, мой кайзер, — Шенборн поклонился в очередной раз — придворные всегда хорошо чувствуют подобные моменты. — В этой ситуации хорошо лишь то, что земли Ливонии к себе Московское царство не присоединило. Хотя Ингрия и уступленная шведами часть Карелии таковыми владениями стали. Московиты считают эти земли исконной территорией царства, и сто лет тому назад захваченными шведами, а ныне возвращенными обратно.
— Кроме Нарвы и Выборга, граф.
— Первый город входил в состав шведской Ингрии, ваше величество. С ней он и достался царю. А вот Выборг стал военной добычей.
— То забота Карла — он волен распоряжаться своими землями. Да, кстати, где эта русская простушка, что услаждала беглого царевича?!
— Разрешилась от бремени крепким мальчуганом. Московитский посол принял в его судьбе определенное участие. И как только ребенок подрастет, его попросили отправить в Россию. Что касается матери, той самой Ефросиньи, то посланник мне доверительно сказал, что царь на нее гневен, будто-то бы она его и предавала. Так что если не отрубят ей голову, то заточат навечно в какой-нибудь монастырь — их у русских много.
— О нет, на такое мы пойти не можем, — улыбка императора была зловещей, — отправить бедную женщину на верную смерть нельзя. Да и отнимать ребенка у матери тоже не совсем хорошо. Спрячьте их где-нибудь под другими именами, граф, во имя человеколюбия. Посланнику сообщите, что бастард отправился в мир иной, ведь дети болеют. Все в этом мире происходит по воле всевышнего, нам ли этому удивляться.
— Я займусь этим, ваше величество. Вы правы — мы должны проявить милосердие, — понимающая улыбка Шенборна была замечена императором, который чуть кивнул в ответ, локоны парика немного дрогнули. Ведь есть вещи, о которых даже наедине говорят всегда только иносказательно и глухими намеками — «умному достаточно».
— Отправьте еще людей в Ригу и другие города Ливонии — мы должны знать все, что там происходит. Мне не нравится эта затея с Померанским герцогством, она таит какую-то неприятность — не люблю загадок. И учтите, граф — раз новоявленный король уже не имеет супруги, то вы должны узнать, с кем он пожелал связать себя узами брака. Но будет лучше, если вы сами подберете ему достойную невесту, которая принесет пользу именно нам — ведь любая женщина в политических марьяжах играет отведенную ей роль, и порой совсем не ту.
— Я приму это во внимание, мой кайзер…
— Князь, у меня для вас будет важное и ответственное поручение, которое могу доверить только вам.
— К услугам вашего царского величества, — бывший молдавский господарь, а ныне князь с титулом «светлости», Дмитрий Константинович Кантемир склонился в низком поклоне. Как было приказано, он прибыл во дворец в европейском платье, в парике. Статный мужчина, лет сорока пяти, был прекрасно образован по нынешним временам.
Его отец, ставший господарем Молдавии, оценил все преимущества обучения, и, будучи неграмотным, приставил к сыну греческих учителей. Затем юноша был отправлен в Константинополь, пребывать заложником при дворе султана — обычная практика для османов, которые таким образом, старались удержать свои обширные владения. Там любознательный наследник «господарства» овладел турецким, арабским и персидским языками, и углубил свои познания в философии, литературе и музыке. Восемь лет тому назад даже опубликовал свои первые труды по этике, составил подробное описание Турции и Молдавии. И вступил на престол господарства, только срок правления ему был отпущен всего в один год.
В 1711 году царь Петр начал войну с Турцией, и повел свои полки в Молдавию, начав злосчастный Прутский поход. Кантемир искусно притворялся перед султаном, в то же время вступив в тайные отношения с русским послом Толстым — и до сих пор сохранил с ним, что немаловажно, теплые отношения. И как только русская 38-ми тысячная армия перешла Днестр, с небольшим двухтысячным отрядом присоединился к ней.
На реке Прут русская армия была окружена 120-ти тысячным турецким войском, с которым пришли 70 тысяч татар и ногайцев. Но визирь получил «бакшиш» и выпустил из капкана Петра с армией, а по миру Россия потеряла все завоевания азовских походов и срыла город Таганрог, в котором были обустроены верфи с укреплениями, и проживало семь тысяч населения. Но зато все завоевания на Балтике остались в сохранности.
Кантемир с тысячью молдавских «бояр» ушел с русскими и вывезли семьи — спасались от турецкой мести. Царь Петр даровал ему несколько имений под Москвой, титул «светлости» и право жизни и смерти над своими подданными, что ушли вместе с ним.
— Князь, я знаю, что вы получили прекрасное образование, и кроме восточных языков совершенно свободно владеете латынью, итальянским, греческим и французским языками, не говоря о вашем родном и русском. А потому я желаю, чтобы вы отправились в Ригу и стали воспитателем моих сестер Анны и Елизаветы, а также брата Петра Петровича. Но дело весьма сложное, и я надеюсь на ваш такт.
— Я приложу старания и умения, коими меня наделила природа, чтобы выполнить волю вашего царского величества.
— Женщина, мать венценосных детей, в силу своего происхождения из «подлого состояния», не может находиться рядом с ними. И воля короля Ливонского Петера, моего отца над ними не властна! Они остались в православии, в отличие от родителя. В следующем году привезете принцесс в Москву, и станете еще воспитателем моих детей.
— Это великая для меня честь, государь! Я готов отправиться в дорогу вместе с супругой и старшей дочерью немедленно, а также возьму и своих детей — вы повелели в послании учить всех совместно.
— Именно так, князь. Потребных учителей отберете сами, и кроме того, будете вести и иные важные дела, о которых вы еще будете говорить с Петром Андреевичем.
— Я понимаю, государь, что это важно, и приложу все свое усердие к выполнению этого поручения.
— Вот и хорошо, князь. Ставьте меня в известность обо всем, и, учтите, наши посланники уже предупреждены о вашей миссии, будут оказывать вам должную помощь. Надеюсь, ваша супруга, и дочь не будут проявлять недовольство, что покидают Москву?
— Что вы, государь, они благодарны вашему величеству, что у них появилась возможность посмотреть страну, которая возродилась благодаря вам. Анастасия Ивановна и Мария признательны великому государю, и будут рады, если вы окажите им милость.
— Они во дворце?
— Как вы повелели, и ожидают ваше царское величество!
— Тогда пойдем, князь — дамы не должны долго ожидать по правилам политеса, ведь так?!
— Так, государь, но вы царь, и правила не для вас — вы их сами создаете, и обязываете других.
— Я не тиран, князь, — улыбнулся Алексей и вышел из кабинета, сопровождаемый бывшим господарем. Миновав комнаты, он спустился по лестнице и зашел в зал. Две девушки в пышных платьях и с оголенными плечами склонили перед ним головы. Дочь князя, смуглая и привлекательная брюнетка, восемнадцатилетняя Мария была старше на полгода супруги господаря, княжны Анастасии Ивановны Трубецкой — высокая блондинка славная своей красотой, которую совершенно не портила маленькое черное пятно на веке левого глаза. Причем, судя по ее взгляду, устремленному на князя, она его не просто любила — боготворила.
— Рад вас видеть, княгиня, и вас княжна, — Алексей чуть поклонился присевшим перед ним в книксене девушкам, причем выполнившим старомосковский ритуал — ему поцеловали руку и он ощутил легкое прикосновение бархатных губ.
— Ваш муж расскажет вам, княгиня Кантемир, о возложенном на вас поручении. Вы все детство и юность провели в Стокгольме, куда ваша мать направилась к вашему отцу, боярину Ивану Юрьевичу. И прекрасно знаете Швецию, тем более она сейчас союзник Ливонии. Эти знания помогут вам в вашей миссии, которая для меня очень важна.
— Я сделаю все, что возложит на меня ваше царское величество. Приложу все свои скромные силы.
— Вы выучили шведский язык, не так ли?!
— И еще овладела датским и немецким языками, государь. А также говорю на наречиях, которые приняты в Лифляндии и Эстляндии, пусть и не так хорошо — в Стокгольме на них говорят слуги.
— Прекрасно, — улыбнулся Алексей, — у меня к вам есть просьба, любезная Анастасия Ивановна.
— Государь, я ваша подданная, и всецело к вашим услугам!
— Берегите и опекайте своего супруга — он нужен России! Климат Балтики не для человека, что всю жизнь провел на юге, сыроват он — Москва более подходит. И обещаю вам — не пройдет и двадцати лет, как вы с мужем вернетесь на трон господарей Молдавии, и я тогда буду обращаться к вам, как к сестре. Но об этом пока будете знать только вы — и прошу никому не говорить ни слова — пусть это будет нашей маленькой тайной.
Кантемиры дружно ахнули разом — все трое. Девушки склонили перед ним головы, а князь отвесил чуть ли не земной поклон. Глаза у всех стали сияющими — теперь Алексей был уверен в успехе миссии.
На душе было немного муторно — он знал, что перед Персидским походом Петр Алексеевич влюбился в Марию Кантемир, и та, по настоянию отца и старого интригана Толстого, ответила взаимностью. Вот только Петр Андреевич оказался тем еще паршивцем — по настоянию царицы, которая испугалась, что царь разведется с ней и женится на красивой и знатной молдаванке, прекрасно образованной и интересной, совершил, по сути, государственное преступление. Он уговорил лекаря Кантемиров дать княжне снадобье, от которого у нее случился выкидыш, оказавшийся мальчиком.
Невозможно представить себе отчаяние не только несостоявшейся матери, но и самого Петра, который слишком поздно узнал о беде. Возможно, это и ускорило его смерть, тем более он снова близко сошелся с Марией, когда узнал о супружеской измене Екатерины, которая стала императрицей, с секретарем Виллимом Монсом.
«Девушка очень умна и красива и великолепной станет женой и супругой для „папеньки“. Никакого сожительства не допущу — а Марте Скавронской, стоит ей только дернуться, придется скверно. Петр мне дал клятву, что отдалит ее, и отдаст мне брата и сестер на воспитание — и пока идет война, он нуждается в помощи. Его Ливония слишком малолюдна, чтобы противостоять как Пруссии, так и соседям-полякам. Даже против одного Великого княжества Литовского не выстоит.
Так что „герр Петер“ согласился вступить в брак с достойной партией — вот это я ему и обеспечу, только вместо немки будет молдаванка. Вполне допустимо, что после смерти ливонского короля она отъедет ко мне, и ее сын станет весомой картой в политическом раскладе».
Алексей отогнал мысли, они были ни к чему, ведь на длинной дороге был сделал только первый шажок, искоса посмотрел на Марию — очаровательная девушка, умница, достойная будет пара.
— Будьте уверены в моем полном расположении! Я прощаюсь с вами до следующего лета, и, надеюсь, вы не подведете меня!
— Как так можно нести службу?! Да за такое нерадение выдрать батогами без всякой жалости весь гарнизон надобно!
Сквозь сварливые нотки в голосе Меншикова звучала неприкрытая радость — Мемель удалось взять с лихого налета, дерзко применив привычную хитрость с «машкерадом». Такого приема пруссаки не ожидали — довольно крепкий замок с шестью башнями, окруженный четырьмя бастионами, не был подготовлен к обороне. Драгуны, переодетые в прусские мундиры ворвались в открытые ворота и устроили потеху — гарнизон, застигнутый врасплох, почти не оказал сопротивления. А сам город был уже захвачен без всякого сопротивления — никто из горожан даже не подумал взять оружие в руки, не то чтобы драться.
Хороший такой город, древний и богатый, основанный еще рыцарями-крестоносцами Тевтонского ордена — «Братства святой Марии». И расположен Мемель в очень удобном месте, почти на выходе из узкого залива, зажатого между берегом и тонкой косой, что протянулась чуть ли не до самого Кенигсберга, следующей цели похода союзного шведско-ливонского войска. Впрочем, на четверть состоящего из природных русских.
Захват Мемеля был настоятельно нужен для Ливонского королевства, самый «лакомый кусок» на взгляд самого Меншикова. Добрая треть торговли Великого княжества Литовского шла через него, бастионы с пушками надежно запирали устье залива, а значит, и Немана. Однако большая часть товаров и грузов все же отправлялась в Курляндию и в Ригу.
Так что пошлины в виде серебряного ручейка и золотых капель монет шли в казну непрерывно, и эти деньги направлялись на содержание флота, пока состоящего из русских кораблей с командами. Так и небольшой армии, наполовину состоящей из московитов, решивших остаться на службе бывшего царя Петра, ныне ставшего королем.
Рекрутский набор в Ливонии никогда не проводился, и Петр справедливо опасался самой негативной реакции населения на попытку его ввести. Даже принятой в Швеции системы индельты здесь не существовало. Однако широко применялась вербовка — ливы и эсты охотно подавались в ряды наемников, преданно служили королям за звонкую монету чуть ли не во всех европейских странах.
Так что хочешь, не хочешь, но скуповатому Петру приходилось раскошелиться, и хорошо. Дабы призывной контингент пошел на службу именно к нему, и не поддался на щедрые предложения от прусского короля Фридриха-Вильгельма. Сей монарх особенно полюбил ставить в строй рослых и физически здоровых солдат, в которых видел будущее величие своего королевства, а потому его вербовщики шныряли чуть ли не по всему континенту, разыскивая новобранцев для короля…
— Господин фельдмаршал! Заперся подлец в подвале, может его бочонком пороха взорвать?!
— Раз упирается, то взорви, — Меншиков благодушно отмахнулся от капитана, но тут же вскинулся. — Постой! Кто в подвале заперся?!
— Да, сборщик пошлин местный, что для короля мыто собирал со всех судов, что к берегу приставали.
— Я тебе взорву, дурень?! Если заперся в хранилище, там деньги со сборов и ценности всякие, да товары могут быть дорогие. Так — быстро уговаривай его дверь открыть, обещай, что не тронем. Да нужен он нам, дурак — нам токмо подвал его и нужен. Взрывать ничего нельзя — замок на тяп-ляп восстановили после разгрому, что тут шведы давно учинили, еще своды поползут или рухнут на болвана с сундуками, а нам потом разбирай.
Меншиков задумался, лихорадочно просчитывая варианты. С ратуши казну не утащишь, и сбором контрибуции не обложишь — вроде как свой будет в будущем город. А вот королевский мытник совсем иное дело, и не такие вещи безнаказанно проходили. Сборщика можно и воде утопить, привязав к ногам камень потяжелее — типа, сбежал собака, и казну вывез. Но тут этот номер не пройдет — все в гарнизоне знают, что мытник в замке сидит, а пленникам и коменданту рот не закроешь.
Зато можно сделать все привычно, по проверенному способу, что всегда срабатывал в его многолетней практике!
— Запугай, скажи бестолочи — жену и деток приведем, и уши им отрежем! А потом рвани чуток пороха, дабы испугался. И ломами ее, ломами! Затем врывайся с людьми, через дверь вышибленную. Если там ларцы с деньгами стоят — завали мытника, потому что негоже, если он поведает королю, сколько там денег на самом деле было. А бумаги все сожжем — взрыв ведь случился, да еще пожар небольшой. Понятно?!
— Сделаем, ваша светлость!
Капитан радостно гаркнул, но не убежал, а выжидающе посмотрел на фельдмаршала, и тот прекрасно понял, в чем суть немого вопроса. А потому вперился в него честным взглядом и негромко пояснил:
— Короли от нас свою долю получат, а мы о себе должны позаботиться. И детишек кормить надобно, и погулять хорошо. А раз на шпагу брать не приказано, то за вино и баб платить придется. Но не из жалования ведь — из добычи серебро на такое дело пойдет. Так что беги, дело сотвори и драгунам передай — всем награда пойдет. Только, чур, молчать о том будете, незачем о делах наших знать. А я чин для тебе выхлопочу!
— Понял, господин фельдмаршал!
— Постой, убивать мытника не торопись, незачем людишек резать. Вдруг он на мою службу согласится перейти. Обласкаю, и так сподручнее нам будет, и бумаги нужные подправим, где надо. Все честь по чести сделаем, комар носа не подточит!
Фельдмаршал взмахом руки отпустил капитана, а сам направился в кордегардию, где его дожидался отдавший свою шпагу победителям комендант гарнизона, бледный и растерянный.
Дел действительно было много…
— Уф, суматошный вышел денек, почаще бы такие у нас были, — «светлейший» отпил вина из серебряного кубка, полюбовался на перстни с рубинами, которые украшали два пальца на шуйце. Раньше бы он грудастую девку бы взял по праву победителя, но сейчас такое зело неинтересное занятие, гораздо лучше подсчеты вести.
А они радовали душу — за раз единый треть суммы вернул из тех денег, что «мин херцу» пообещал выдать. Это мысли обычного солдата просты, и желания обыденны — доступные женщины, вино, звенящие в кармане монеты. А вот фельдмаршал об ином думает, и давно понимает, что деньги всегда составляют ничтожную часть добычи.
Мемель оказался богатым городом — у причалов захвачены пять прусских судов с грузами, в пакгаузах и складах множество разнообразных запасов, есть чего взять и в арсенале, и на пристани. Вот где львиная доля добычи фельдмаршала — ведь от пятой части до трети ему положено по статусу. А дома в городе, где сторонники короля живут, что их покинут, к королю уедут — они немалую денежку стоят, их ведь отобрать можно по праву победителя. А мызы за городом, поля и луга, где пасутся стада — все это подлежит вполне законному присвоению в лучшем случае, или разграблению — ибо война войну кормит, а солдату на ней не только умирать приходится, но и долю добычи желательно получить весомую.
Меншиков потер руки — его люди уже оценили примерную сумму добычи, и теперь «светлейший» планировал быстрый бросок своей конницы до Кенигсберга. Нужно было опередить короля Карла — его шведы давно имели вполне заслуженную репутацию солдат, что могут из поверженного врага выдавить все до последней капли…
Король Пруссии Фридрих-Вильгельм, первый этого имени, правил вот уже шестой год. Его отец Фридрих, курфюрст Бранденбургский, являлся еще герцогом прусским. Последние земли двести лет тому назад предок удачно урвал в период Реформации. Превратив владения упраздненного Тевтонского ордена в свои собственные. Благо тот потерял полностью свою былую силу, и представлял после поражения под Грюнвальдом жалкое зрелище. Грех было не воспользоваться моментом!
Отец объявил себя королем с согласия императора Священной Римской империи германской нации, тоже воспользовавшись очень удачным моментом — тому требовались войска и деньги для войны с французским королем Людовиком XIV, что объявил себя «солнцем» вполне серьезно.
Так что в обмен на заветный титул на поля сражений был отправлен экспедиционный корпус, к которому в 1706 году присоединился 18-ти летний кронпринц, только что женившийся по настоянию отца на Софии Доротее Ганноверской. Этот брак являлся хитрой политической аферой, на которые первый прусский король, хорошо образованный эстет, был мастак. Дело в том, что как только, еще будучи Бранденбургским курфюрстом, он узнал, что отец или брат принцессы вполне могут стать английским королем, и хитрец живо подсуетился. Так папенька все время делал — выжидал удобного момента и стравливал соседей между собой, а потом пользовался успехами или плодами побед.
Вот только не учел одного — в детстве сынок, будучи физически сильным и кряжистым, частенько поколачивал своего кузена, и кто бы знал, что тот, повзрослев, станет английским королем. Свои юношеские обиды Георг II накрепко запомнил, и теперь отношения между странами были натянутые. Зато с супругой повезло — образованная и культурная, она примерно выполняла возложенный на нее долг — рожала детей, ибо их Фридрих-Вильгельм любил и считал большую семью залогом счастья. А большего от жены и не требовал — зачем ей ум, если ее призвание рожать наследников, а ему выполнять супружеский долг прилежно и с надлежащим рвением.
Правда, рослых солдат он любил еще больше — его вербовщики рыскали по всей Европе, разыскивая верзил, где только можно. Однажды король даже произнес — «самая красивая девушка или женщина в мире для меня безразличны, но высокие солдаты — это моя слабость».
Зная пристрастия короля, ему отправляли гигантов со всех закоулков, даже турки приложили к этому старания. Солдат ему дарили, а порой даже обменивали на что-нибудь ценное, которое сам король считал бесполезным. Так янтарную комнату в Королевском замке Кенигсберга он удачно выменял на восемь десятков рослых «мужиков», которых подарил ему царь Петр, что потом отправил ему еще несколько партий верзил, от десятка и более. Всех солдат свели в полк «его Королевского Величества», ставший самым любимым в его многочисленной армии. А жители Берлина, красуясь синяками и ушибами, во всех пивных с ненавистью поглядывали на «Потсдамских великанов», тихо бормоча выученные русские слова про «рослых мужиков», которыми их осыпали в драках.
Сам король, будучи маленького роста любил красоваться на фоне своих великанов с мушкетами, особенно первого батальона, который получил прозвание «Красного» из-за красной шапки-митры, синей куртки с золотой подкладкой, красных штанишек и белых гетр. А тех солдат, чей рост превышал семь футов, король даже знал по имени — таковыми были гиганты — ирландец Джеймс Кирленд и финн Даниель Каджанус. Даже высоченный царь Петр, которого Фридрих не только искренне уважал, но и почитал, уступал им в росте на полголовы.
Армия наше все, а потому огромная коллекция драгоценного китайского фарфора, которую отец собирал всю жизнь, была с легкостью обменяна у саксонского курфюрста Августа на полк драгун полного состава, отчего он в прусской армии получил прозвание «фарфорового».
Будучи от рождения скромным и экономным, да еще очень не любившим учебу с ненавистным французским языком, кронпринц занимался самыми «низменными предметами» — собственными руками выращивал урожай на своем огородике для королевской кухни, любил смотреть на занятия любым ремеслом, строительством домов. Но особенно посещать казармы, где вникал в солдатский быт, покрой обмундирования, или своей любимой шагистике на плацу.
От природы экономный и бережливый, он, вступив пять лет тому назад на престол, со всем рвением взялся за сокращение расходов, вникая во все детали. Содержание огромного двора и штата придворных подверглось самому ужасному сокращению — с трехсот до пятидесяти тысяч талеров. Заодно сократил пенсии, отменил французскую моду, штат придворных слуг сократился до ничтожной цифры в восемь человек, а лошадей на конюшнях осталось всего три десятка — король сам вычеркивал из ведомостей ненужные статьи, и тем самым экономил средства на свое любимое детище — армию. А заодно назначил ревизию для проверки расходов, и она плавно переросла в уголовные процессы, громкие суды и показательные приговоры.
О происходящих событиях не только в Берлине, но и в стране, король знал не понаслышке — с тростью в руке он любил прохаживаться по столице, взирая на происходящее требовательным взглядом, совсем как царь Петр в своем Петербурге, который не раз рассказывал молодому «коллеге» о своих методах наведения «порядка».
И «семена» тех разговоров упали в подготовленную почву!
Король сам себя назначил военным министром, а также министром финансов, причем часто приговаривал, что второй сдерживает первого. На манер Петра устроил табачные коллегии, где любил проводить время со своими министрами за трубками и кружками с пивом. Здесь решались не только важные государственные дела, имел место и грубый солдатский юмор. Так, Фридриху-Вильгельму понравился князь-папа царя Петра, старый мошенник и горький пьяница — а потому король назначил своего шута, педанта Гудлинга, президентом академии наук.
Так, за кружкой доброго берлинского пива, он весело общался с министрами, что являлись боевыми генералами при этом. Первым среди них был фельдмаршал Леопольд, князь Ангальт-Дессау, 42-х лет от роду, старый его товарищ в войне за испанское наследство, с которым кронпринц вместе воевал под командованием славного герцога Мальборо. Очень опытный в военном деле, и одновременно талантливый, князь еще двадцать лет назад ввел ряд полезных новшеств для своего полка.
Таковыми являлись — железный шомпол, усовершенствованный штык и одинаковый калибр для ружей. А для боя использовал строй в три шеренги, который позволял пустить в дело максимальное число фузей. Благодаря введенной муштре он добился одномерного шага, а упростив заряжание, прусские солдаты могли выстрелить в минуту до пяти раз, хотя австрийцы или французы делали едва три.
И теперь фельдмаршал проводил реформирование прусской армии, он железной рукой насаждал дисциплину среди навербованного сброда. Сам прекрасный инженер и кавалерист, натаскивал саперов и учил драгун атаковать в конном строю с обнаженными палашами. А его палка служила великолепным средством воспитания, в чем король сам убедился — и теперь прогуливаясь по улицам Берлина, он всегда опирался на толстую трость. А буде она не поможет при воспитательном процессе, то за ним следовали два его любимых гвардейца…
— Так, вроде все в порядке!
Король обвел взглядом улицу, по которой спешили по своим делам горожане, стараясь не попадаться на глаза короля, который имел тяжелый, весьма скверный характер, и часто впадал в гнев, если замечал непорядок или праздношатающихся бездельников. Последних он во весь голос осыпал бранью, отправлял домой, а иногда избивал тростью. Женщинам тоже доставалось — иной раз он отправлял их подметать плац.
И сейчас, смотря на чистую улицу, он чувствовал прилив хорошего настроения — чистота и все заняты делом. Впрочем, берлинцы уже хорошо знали своего «доброго короля» — завидев вдалеке высокие красные митры сопровождавших его гренадер, которых окрестили «епископами», все тут же начинали деловито сновать, а в пивных дородные немки моментально протирали столы и надевали чистые фартуки — король любил совать свой нос туда, где его никто не ждал. Всем был известен случай, когда курьер прибыл в столицу с ночной почтой из Гамбурга и с пассажирами, и долго стучался в двери дома почтмейстера, а ему не открывали, все же раннее утро. На беду, король, как пташка, встречал зарю на улице. Гвардейцы по его приказу выломали дверь, король ворвался в дом и избил тростью спящего чиновника. Затем вышел из дома и извинился перед пассажирами, за то, что им пришлось ждать целую четверть часа.
— А это кто такой?! Это почему он решил от меня убежать?! Поймайте его и доставьте!
Король прикусил губу, глядя как какой-то бюргер, заметив взгляд короля, резко прибавил шаг и свернул в переулок. Гренадеры, услышав гневный приказ монарха, бросились вслед, как хорошо тренированные волкодавы и вскоре привели бледного как смерть прохожего.
— Ты почему бежал от меня?!
— Я… я… испугался, ваше величество…
Ответ привел Фридриха-Вильгельма в ярость. Король тут же взмахнул тростью — удар пришелся по голове, брызнула кровь. Впав в раж, король продолжил экзекуцию, наставительно поучая:
— Ты должен любить меня, любить, любить, а не пугаться, бездельник! Ладно, поблагодари короля и ступай!
Избитый горожанин искренне поблагодарил монарха, низко кланяясь ему, и медленно, очень медленно заспешил по своим делам. А король направился в пивную, где хозяином являлся его старый знакомый по войне капрал. Фридрих-Вильгельм не давал своим отставным солдатам, те кто выжили на войне, пенсии, а старался пристроить к полезному делу, чтобы они могли заработать себе на старость. Или дать мастерскую, либо лавку, а так можно и пивную — солдат будет заниматься делом, жениться, супруга будет ему рожать сыновей, а те станут солдатами короля.
Круг жизни замкнется и все вернется на круги своя!
Усевшись за чистый стол, король попросил подать пиво, желая проверить качество работы пивоваров. Вот только даже глотка отпить не успел, как рядом склонился адъютант:
— Мой король, простите за дурную новость. Шведы с королем Карлом осадили Кенигсберг и захватили Мемель!
— Данилыч, слишком крепок сей орех, чтобы мы его разгрызли. Посему обложим его со всех сторон. Там глядишь, или возьмем его осадой, ибо зерно нового урожая не свезли за крепостные стены, голод начнется скоро. Измором оно лучше, ибо войск у нас мало.
Пушки громко рявкнули, посылая ядра в возвышавшиеся крепостные бастионы. Кенигсберг являлся первоклассной крепостью, сердцем которой был Королевский замок, где двадцать лет тому назад курфюрст Бранденбурга принимал Петра Алексеевича на пути в Голландию, куда он отправился вместе с «Великим Посольством»..
Все три города — Альтштадт, Кнайхопф и Лебенихт — что составляли собственно сам Кенигсберг, были окружены крепостными стенами еще со времен владычества Тевтонского ордена. А затем, в разгар прошлой войны со шведами, город дополнительно усилили, возведя Литовский вал, протяженностью в две с половиной мили, с 32-мя ротондами и равелинами, с двумя воротами на юг и семью на Прегель. Потом была возведена крепость Фридрихсбург, что надежно прикрывала речной вход со стороны залива, в который и так войти было трудно — узкий пролив перекрывался пушечным огнем с крепости Пиллау.
Именно такую систему оборонительных сооружений использовал сам Петр, когда повелел соорудить форты Кронштадта и Петропавловскую крепость в самом Петербурге.
— А куда нам торопиться, мин херц — за три месяца у них животы к становому столбу прилипнут, на одной рыбе долго не протянут, и той будет мало. Осадой оно сподручнее, тем паче войск у нас до прискорбности маловато, дай бог абшниты надежные поставить, ретраншементы позади наскоро возвести. Но делом сим пусть позже генерал Шлиппенбах занимается, после того, как Пиллау возьмет. А мне же придется с королем Карлом на Фридрикуса походом идти.
— Еще три недели, никак не меньше, шведы будут округу разорять да рыцарские замки в руины превращать. Не все тут перед ними головы склонили. Но то во благо токмо пойдет — чем больше мы им кровь пустим здесь, тем лучше будет. Да еще нам подождать нужно подкреплений, что Алешкой посланы, они подойдут скоро сикурсом на скампавеях и судах. Но ты с драгунами на Данциг пойдешь, подходы к Вармии нужно стеречь, дабы за королем Фридрикусом уследить. И вовремя подход бранденбургских войск тем предупредить. А там дело одно сотворишь…
— Какое, мин херц?
— Последний из Кеттлеров в Данциге, будет хорошо, если он по доброй воле, свои права на Курляндию мне передаст, по «доброй воле», как законному королю Ливонии. Сыновей у него нет, владение вымороченное будет. Так мы упредим, а Совет герцогства решение в мою пользу вынесет. С поляками позже решать будем, если не захотят признавать переход вассалитета. Думаю, спор в нашу пользу окончательно повернем, хотя дело сутяжное, но, мыслю, на войну они не пойдут.
Петр задумался, посмотрел на мощные укрепления — брать штурмом столицу Пруссии даже Карл отказался, решив перейти к планомерной осаде. Впервые шведский король не стал рваться в бой, приняв доводы Петра Алексеевича — всячески разорить герцогство, и лишь потом идти в бранденбургскую Померанию, если король Фридрикус не пойдет в силе тяжкой сюда, чтобы отбивать свою родовую вотчину. Но шпионы уже сообщили, что вся прусская армия собрана под рукой фельдмаршала Ангальт-Дессау, и вскоре пойдет маршем через польские земли на восток.
Под ружьем у короля тридцать тысяч хорошо обученного войска, да пять в Кенигсберге засело за крепостными стенами. И еще тысяч восемь солдат по другим крепостям сидит. Однако наборы уже произведены — говорят, что тысяч тридцать дополнительного воинства Фридрикус повелел собрать. Только всех рекрутов обучать еще надобно, а на это время до зимы уйдет, а то и весны, никак не меньше.
Неизвестно было про саксонского курфюрста Августа — шпионы, на содержании которых скуповатый Петр не жалел денег, сообщали, что бывший союзник потихоньку собирает войска, и готовится выйти сам с десятитысячным корпусом на помощь пруссакам. Но будут ли пруссаки ждать подхода саксонцев, поторопятся ли последние, или наоборот, волокитой начнут заниматься — тут вилами по воде писано.
Непонятно было поведение датчан — за Бронхольм королевский плот не выходил, а занимал позиции на его траверзе, и перевозкам шведских войск демонстративно не мешал. Это сильно беспокоило Петра, ведь привезти подкрепления в захваченный Штральзунд датчане могли с легкостью, тысяч десять войска могли собрать, но не больше. Главные силы армии короля Фредерика сражались в Норвегии супротив шведов, да оберегали страну от возможной диверсии — до Сконии на другом берегу Зунда рукой подать, и любая из враждующих сторон могла с легкостью высадить десант.
До сих пор было непонятно поведение Ганновера, а, следовательно, и англичан. Семь тысяч солдат курфюрста опасений не вызывали, но если корабли с флагом святого Георгия войдут в балтийские воды, и к ним присоединятся датчане, то кораблям объединенной русско-шведской эскадры придется укрываться в гаванях. Ибо разгром и уничтожение неизбежны, хотя царь Алексей пообещал, что в случае потерь отдаст все оставшиеся у него корабли — как уже готовые, так и пока недостроенные.
Союзная армия в Пруссии меньше по численности — десять тысяч шведов были ее костяком. Но еще две тысячи должны были подойти от Риги, то были бывшие военнопленные, что жили по русским городам и весям. Еще восемь тысяч должны были быть доставлены морем из Финляндии и Стокгольма — держать там войска уже без надобности, ведь война с русскими окончена и подписан мир.
Зато «ливонская» армия «распухала» прямо на глазах, усиливаясь с каждым днем. Царь Алексей прислал помощь, вернее отдал в наем за миллион триста тысяч талеров. Сумма огромная, но совсем не та, которую нужно было бы заплатить по настоящей цене многопушечных кораблей и галер Балтийского флота, не считая войск. Из Финляндии почти целиком отправили весь галерный отряд — почти полсотни скампавей с семью полками пехоты. А пять драгунских полков вскоре прибудут от Риги — силы «ливонской» армии тем самым будут удвоены.
Да и сам Петр Алексеевич с чрезвычайной энергией занялся любимым делом — всеми способами формировал новые батальоны, собирая наемников по всей Ливонии, Курляндии и на литовских землях. Восемь сотен солдат были завербованы в Мемеле — просто сменив одного короля на другого, совершенно житейское по нынешним временам дело. Еще четыре тысячи разношерстного воинства палками капралов да древками протазанов сержантов буквально сколачивались в прямом и переносном смысле в стройные ряды, наскоро вооружались и обмундировывались. Благо оружия и мундиров было в достатке — московский царь одевал свою армию в «новоманерные» стрелецкие кафтаны, от вида которых Петр болезненно морщился, а ненужную форму наскоро ремонтировали и отправляли в Ливонию обозами.
— Как думаешь, мин херц — сражение здесь будет, или все же в Бранденбург пойдем?
— А ты сам подумай — какая выгода Фридрикусу будет, если шведы его курфюрство разорят до крайности, а Берлин ограбят, как Дрезден когда-то?! Нашему брату Карлу серебро нужно до крайности — в Стокгольме народец сильно недоволен, страна войной разорена. Медные монеты купцы и торговцы принимать не хотят, совсем как у нас при моем отце, когда бунт в Москве случился — мне о нем старые бояре рассказывали, что его видели. Так что сюда он подойдет как можно быстрее — Кенигсберг поскорее деблокировать, не допустить сдачи города.
— Дай то бог тогда, тут и сразимся!
— Ты зубы не скаль, до виктории далеко. Не хвались на рать идучи! Если конфузию потерпим, то все наше королевство потеряем. Ты-то в Амстердам сбежишь, а мне куда деваться?!
— Ваше величество, эта война сейчас не нужна никому. Все переменилось — Ливонское королевство воюет на стороне короля Карла, но это в недавнем прошлом и так владения шведской короны. Мой государь забрал себе лишь древние родовые вотчины, что были отобраны шведами сто лет тому назад — Ингрию и Карелию. Единственное исключение Выборг и Нарва — но они нужны для безопасности Санкт-Петербурга, а последний город и для развития торговли. И все — более никаких интересов в войне царь Алексей Петрович не преследует и готов выступить посредником при переговорах по восстановлению прежнего мира с существовавшими границами, и без взаимных претензий держав к друг другу.
Датский король Фредерик лишь поморщился, когда прозвучали последние слова посланника, которого он когда-то наградил орденом. А вот от пожалованного ему зимой генеральского чина и баронского титула тот отказался, на то было повеление царя Алексея.
— Мы воевали долгие восемнадцать лет, генерал, добились успехов — шведы потеряли все свои владения на южном берегу Балтийского моря, и за одно лето все переменилось в одночасье. Как такое понимать, скажите мне — ведь царь Петр вышел из «северного альянса» и теперь воюет вместе с Карлом против нас?!
— Ваше величество, царь Петр воевал со шведами с первого дня войны, причем без помощи союзников одержал победу под Полтавой, разбив там войска короля Карла, — русский генерал поклонился королю, тот чувствовал себя уязвленным. Ведь сам Фредерик подписал сепаратный мир с Карлом через несколько месяцев после начала войны, и долгие годы не воевал, выжидая удачного момента — и как ход войны резко изменился, тут же вступил в нее, желая добить уже поверженного русскими противника.
— Но летом царь Петр отрекся от своего титула, и не может определять политику Московского царства, ибо у нас государь Алексей Петрович. В войну на стороне шведов вступил Ливонский король Петер, также как на стороне «северного альянса» несколько лет тому назад выступила Пруссия и Ганновер. Война есть война — одни выходят из нее, другие вступают. А владения ливонского короля бывшие шведские земли — герцогства Лифляндское, Эстляндское и Померанское. Последнее, к несчастью для короля Петера занято датскими и прусскими войсками.
Король прикусил губу — вопрос становился действительно щекотливым. С одной стороны возвращать Штральзунд с остром Рюген Фредерику не хотелось категорически, ведь он отвоевал его у шведов. Но если посмотреть с другой стороны, то это герцогство фактически отобрано у новоявленного ливонского короля, бывшего союзника, с которым нужно считаться. Ведь пруссаки уже потеряли Мемель, король Карл жаждет реванша, и после Берлина может быть Копенгаген — и это страшило не на шутку.
— Царь Алекс давал обещание не воевать с моим королевством…
— Ваше величество, а разве хоть один московский полк воюет против Датского королевства, разве хоть один наш корабль сделал выстрел?! Великий государь всегда выполняет все договоренности!
— Но он передал ливонскому королевству корабли и пехоту с кавалерией, разве это не нарушение?!
— Ни в коем случае, ваше величество! Корабли и солдаты являются наполовину наследием царя Петра — при отречении от престола было решено не препятствовать уходу преданных ему людей. Это были наши внутренние дела, которые ни в коем случае не затрагивали интересов датской короны.
— Хорошо, пусть так — если царь Петр решил отказаться от правления и стать ливонским королем, то это его дело. Но государь Алекс передал ему дополнительно солдат и корабли, а они угрожают Дании…
— Разве от них есть угроза, ваше величество?! Корабли не подходят даже к траверзу Бронхольма, ни один пехотинец не высадился на померанских землях, где есть только датские солдаты. Король Петер продолжает к вам относится с симпатией и был расстроен, что ваше величество, как и король Фридрих-Вильгельм не признали его владельческие права. Да и царь Алекс был сильно удивлен, когда не увидел на коронации послов.
Удар оказался разящим, как выпад рапирой — какие могут быть претензии к ливонскому королю, если вы сами отказались признавать его?! Даже послов не прислали и не сделали ровным счетом ничего для вчерашнего союзника, который вам много помогал.
Король прикусил губу — и проклял советников, что хотели выиграть время и посмотреть на развитие событий. Только гипотетический выигрыш может вскоре обернуться вполне реальным поражением.
— Я не желаю конфликта с королем Петером и немедленно отправлю посла. А что касается его владений, нами занятых, то это бывшие шведские земли, и мы завоевали их по праву.
— Может быть, эти шведские владения и завоеваны по праву оружия, но сейчас они принадлежат королевству Ливонскому, право на существование которого отрицается. Несмотря на то, что коронацию проводил московский царь в присутствии шведского короля. И переговоры об их принадлежности нужно вести не с королем Карлом, а с государем Ливонии, чьи права на эти земли признал московский царь, и обещал поддержку в возвращении их под скипетр законного ливонского монарха. Этим и обусловлен поход в Пруссию, лишь для восстановления законных прав, а не права оружия токмо. Но, к сожалению, только второе право имеет вес в доводах.
Король Фредерик содрогнулся — удар был страшной силы. Не желаете признавать Ливонию и отдать ее земли — готовьтесь к войне с Московией. И вот тут Дании придется плохо. По сути, выбор у него между войной на стороне Пруссии против сразу трех могущественных держав, или заключить мир, лишившись многого, что он считал уже своим.
— Шведские герцогства Бремен и Верден в интересах ганноверского курфюрста Георга, что ныне английский король. Мне за них обещаны миллион двести тысяч талеров и поддержка флота.
Фредерик привел последний довод — приход британской эскадры на Балтику привел бы к поражению шведско-ливонского флота.
— А дальше что, ваше величество?! Какие выгоды получит датская корона, ведь ее именно островитяне заставили отказаться от взимания Зундской пошлины с английских и голландских кораблей, которые составляют девять торговых судов из десяти. Ваше королевство всего за три года полностью окупило бы любой выкуп от Ганновера, а далее пошел бы чистый доход. Если все четыре могущественные державы Балтийского моря договорятся между собой, и заключат не только мир, но союз — ваша корона обогатится. А потому невольно возникает один-единственный вопрос — кому действительно выгодно продолжение войны между нашими государствами, и кто получает от нее доходы?!
Вопрос был чисто риторический и повис в воздухе — ответа на него не требовалось. А русский генерал усмехнулся и продолжил говорить, в его словах не чувствовалось страха.
— Войдут английские корабли в Балтику, ну и что?! Наши флоты уйдут в гавани и шхеры, под прикрытие береговых батарей. Скоро грянет осень, будут шторма — где они найдут уютные для своих посудин бухты?! Английский король может это сделать, и нанести нам ущерб, но тогда он перестанет быть курфюрстом Ганновера.
Последнее предложение не прозвучало угрозой, а лишь констатацией факта — что там Ганновер — если русские и шведы станут воевать в полную силу, то и вся Дания будет занята по весне.
— Я не хочу, чтобы между нашими странами продолжалась распря, — король Фредерик пожал плечами, — лучше мир, чем эта бесконечная война. Я отправлю посланника в Кенигсберг для переговоров. А Штральзунд с Рюгеном король Петер может занимать беспрепятственно — я отдам приказ своим войскам их очистить. Что касается той части, что прусскими войсками занимается, то тут все будет по воле ливонского монарха — вмешиваться я не стану, то не в интересах заключения между нами справедливого мира…
— Вот такие корабли нам нужны, Александр Васильевич. А то, что на них пушек по числу будет вдвое меньше, чем на сто пушечных судах того же английского флота, но по весу бортового залпа равны будут, а по могуществу наши как бы посильнее выйдут.
— Борт невысокий, два дека всего, потому валкими не будут, да и осадка у них меньше выйдет, как раз для залива, в коем наш флот Балтийский обретаться будет. А каковы пушки будут, государь?!
— На нижнем деке по шесть двухпудовых орудий на каждый борт, и по восемь полупудовых длинных пушек. Первые весом в двести пятьдесят пудов будут, — от слов Алексея Кикин ошалело мотнул головой — столь тяжелых и мощных орудий не только русские корабли прежде не имели, но вообще нигде таковых не имелось, ни на одном флоте.
— На верхнем деке орудия такие же, полупудовые, но короткие, и вес их меньше будет. Они чуть легче — семьдесят пудов супротив девяносто. Пушки все эти на демидовских заводах к следующему году может быть отольют, генерал-фельдцейхмейстер Брюс туда поехал. Вся штука в том, что тяжелая бомба пробьет борт корабля и внутри взорвется — повреждения и пожары будут страшные. Вот только сходиться с противником надо вплотную, на две сотни саженей, но лучше на сотню, чтобы верхний дек задействовать. Тогда нашим врагам несладко придется.
— Не знал о том, государь.
— Каждому надлежит знать только то, что нужно. И не больше, дабы иноземцы ничего не проведали. А корабль сей лучше на севере построить, и на море Белом опробовать. Один всего строить, чтобы недостатки видны были. А года через три партию заложить в пару штук, и каждый год по одному или два судна потом строить. И секреты пушек бомбовых хранить, сколько можно будет, а там как выйдет.
— Понял, государь, так и сделаем!
— Надеюсь, Александр Васильевич, на усердие твое. Человек ты опытный, Адмиралтейством долгие годы управлял. А потому тратить деньги и ресурсы впустую не будем. За эти годы заготовку леса проделай, да сушильни добрые поставь. И никаких зимовок во льду более — все корабли нашего флота должны иметь место в эллингах. Бережно нужно относиться, тогда и корабли дольше служить будут.
— Я понял, государь, так и будем впредь поступать.
— Все «новоманерные» корабли по одному или два построй, испытания опытные проведем и лишь после них строить начнем, внеся улучшения. И на Дону чтоб верфи были готовы через три-четыре года двухмачтовые «бриги», что на манер шняв твоих, строить — как войну с османами через пять лет мы сами начнем, нужно в море их вывести. А как Еникале и Керчью овладеть, то придумывать позже будем. Ладно, ступай, дел много.
Отпустив Кикина, Алексей задумался — забот действительно хватало. С флотом вроде разобрался — здесь он проводить начал такую же унификацию как и в армии. В свое время его ведь познакомили с постулатом — пусть безобразно, зато единообразно.
В юности почти каждый советский мальчишка с нетерпением ожидал новые номера журнала «Моделист-конструктор» и «Техника-молодежи». А там ведь много чего интересного приводили — да целые рубрики буквально «проглатывал». А так как память он имел отменную, то живо вспомнил материалы про прославленные корабли — фрегат «Паллада», корвет «Оливуца» и бриг «Меркурий». А еще про бомбические орудия француза Пексана, карронады и шуваловские «единороги», штуцера с пулями Минье. Вроде бесполезные для двадцатого века знания, а ведь пригодились.
— Если Брюс с Акинфием орудия отольет, то армию с флотом на «единороги» переведем. Пусть дальность стрельбы у них меньше, чем у пушек, зато калибром покрупнее, и, главное — для гранат запальные трубки сделать, да и шрапнель любого врага обескуражит. Хоть пруссаков, хоть турок — свинцовый «дождь» с неба мало кому понравится!
Алексей часто размышлял вслух, оставаясь в кабинете один. Так было лучше думать, а иногда на ум приходили, казалось бы, давно забытые знания. Так и сегодня о многом вспомнилось, когда убеждал Кикина принять простую классификацию основных типов трехмачтовых кораблей. Линейный для генерального боя с равноценным противником, фрегат, у которого орудий вдвое меньше, и те только полупудовые единороги, для службы при эскадре. Такие корабли и более серьезного противника с дальней дистанции потрепать могут, и догнать более слабого. А чуть уступающие им в размерах корветы предназначались для действий в океане — на них важно создать все условия для экипажа, ведь морякам придется долгие месяцы, а то и пару лет находиться в плавании.
— Ладно, до Калифорнии и Приморья не скоро доплывем, в лучшем случае лет через десять в океан выйдем. Хотя до Аляски добраться на коче можно, Семен Дежнев как-то через Берингов пролив прошел, да и неведомую землю на восходе атаман Курбат Иванов тоже видел.
Алексей покачал головой — перспективы для отечественного мореплавания были туманны, даже призрачны. Пока пусть король Петер своих ливонцев в моря выводит — нужно только вместе со шведами и датчанами ему скооперироваться. А то их поодиночке англичане с голландцами передавят, и так всех колоний почти лишили, а ведь даже курляндцы в Африку спокойно плавали совсем недавно.
Армия тоже подверглась реформированию — неудобная европейская одежда была заменена на более практичные русские кафтаны. Проводилась унификация оружия в полках — оставляли только русские фузеи и пистоли тульской выделки. Все остальное вооружение продавалось в Ливонию — король Петер забирал все, вот только с деньгами у него было напряженно, зато ежегодно согласился выплачивать половину портовых сборов.
— Года через три пули Нейслера введу во всех полках, да тактику отрабатывать начнем, и запасных стрельцов на случай войны поднакопим. Да и стрелковые роты в каждом полку сформированы уже будут. Со штуцерами напряг — больно дорого их выделка казне стоит.
Алексей уселся за стол, пододвинул к себе бумаги — каждый день он проводил за разбором корреспонденции пять часов — три с утра и два вечером. Доклады шли со всей страны — чаще хорошие, но нередко и крайне неприятные. Теперь он хорошо понимал «папеньку», что частенько хватался за топор — такое лихоимство творилось, хоть святых выноси. Князь Матвей Гагарин, губернатор Сибирский, себе пушной ясак присваивал в неимоверных количествах, ничем не брезговал.
— Нет, батенька, на плаху ты не пойдешь, я для вас, воров, жуткое наказание придумал, — Алексей написал на листе резолюцию — «быть по сему». Теперь если ловили на казнокрадстве, то поступали просто — конфискация всего неправедно нажитого заодно с честно унаследованным. А затем перевод на нижестоящую должность и отправка в края не столь отдаленные вместе с чадами и домочадцами на неопределенный срок, о котором писали — «пока исправления не будет, и пользу державе не принесет».
Сибирь ведь огромная, а население в ней, что скверно, очень редкое, и особенно жуткая нехватка не только образованных, но вообще грамотных людей. В конечном итоге можно в такую дыру проворовавшегося чиновника «законопатить», что там воровать вообще нечего будет.
А нет возможности, то и соблазна не будет!
— Деньги, нужны деньги, много-много пиастров!
Вести с Урала пришли хорошие — золото старообрядцы нашли и начали намывать. А вот из «глубины сибирских руд» только зимой донесения дойдут, никак не раньше — от Иркутска до Москвы шесть тысяч верст, и они все длинные. Пешком больше года идти, а гонцы три-четыре месяца скачут. Таковы реалии огромного пространства.
Уставал Алексей страшно — как говорил один киногерой — «нам, царям, за вредность молоко бесплатно давать надо, рабочий день у нас ненормированный». Время на отдых было мало — но он уже не заставлял себя работать, привык как-то. А возня с разными инструментами и механизмами в мастерской трудом вообще не являлась — то было удовольствие, причем порой только он понимал, какую пользу принесет то или иное изобретение, взятое из будущего времени…
— Государь, депеша из Кенигсберга от ливонского короля — он извещает, что скоро будет генеральная баталия с войсками короля Фридрикуса. А датских и саксонских войск не замечено.
— Вот и хорошо, я сделал все что смог, теперь пусть заговорят пушки…