— Приехали! — мрачно произнёс Антонин. — Когда-нибудь это должно было случиться.

Дорога, по которой они ездили к озеру, была перекрыта. Забор из сетки-рабицы тянулся в обе стороны. Посередине красовались ворота, обтянутые той же сеткой. Рядом на двух столбиках установлен плакат: «Частная территория» — и дальше мелко и неразборчиво.

— Своротить эту калитку к ейной матери, — посоветовал Тоха, — а то взяли моду — лучшие места приватизировать. Скоро человеку купнуться негде будет.

Хлопнув дверцей, Антонин вышел из машины, долго изучал плакат. Потом крикнул:

— Девчонки, зырьте, что тут намалёвано!

Юля и Муля вылезли с заднего сиденья, лениво подошли к плакату, принялись читать, медленно шевеля губами.

— А чево тут таково?

— Ты вслух читай.

— Частная территория. — едва ли не по слогам начала чтение Муля, — Проход и проезд свободный. Разрешается купаться, загорать, ловить рыбу на удочку, собирать грибы и ягоды. Разводить огонь можно только в местах специально для того оборудованных. Запрещается мыть машины, рубить и ломать кусты и деревья, рвать цветы и редкие травы, охотиться на диких животных и птиц, разжигать костры в неположенных местах. Мусор следует собирать и увозить с собой или складывать в бак, поставленный у ворот.

— Ну, каково? — спросил Антонин.

— Что как? Я прочитала.

— Но не поняла ни хрена. Скажи, на кой кто-то приватизировал этот берег, если он пускает сюда кого угодно и позволяет им всё?

— Чтобы мы могли тусоваться, и чтобы никто не мешал.

— Это ты круто придумала…

— Эй, вы, — крикнул из машины Тоха, — хватит трепаться! Вышибайте ворота — и поехали.

— Чего их вышибать, они не заперты.

Пыхнув бензиновым выхлопом, поношенная иномарка понесла любителей пикников на берег озера, приватизированный неведомым меценатом.

Пикничок удался на славу. Шашлык, вопреки обыкновению, получился отлично изжаренным. Девицы в меру выкобенивались, но в целом были согласны на всё, особенно после третьей рюмки.

Как пишут в школьных сочинениях: Отдохнувшие и довольные, друзья ехали навстречу новым замечательным приключениям.

— Мы мусор забыли в бак отнести. — сказала пьяненькая Муля, когда они проезжали через ворота, ограничивающие частные владения. — И машину забыли помыть.

— Давай я тебя высажу, и пойдёшь мусор убирать. — Тоха, хотя и сидел за рулём, но тоже был изрядно выпивши. — А машину самому мыть — глупых нет. Я её на мойку отгоню, пусть ломаются.

Девиц выгрузили возле общежития, но за углом, подальше от вахтёрских глаз. Конечно, девчонкам шестнадцать есть, так сказать, возраст согласия, но вахтёршам на это плевать, разнесут сплетню по всему району. Как сказал поэт:

Такие вещи надо учитывать и соблюдать внешние приличия.

В воскресенье посиделки на озере лучше не устраивать, народу полно, ни отдыха, ни интима. Антонин отпросился из офиса в среду и не прогадал: погода была отличная, а на озере никого. Вот только в четверг непременно придётся тащиться на службу. Памятуя об этом. Антонин, вернувшись с пикника, скушал баночку активии и улёгся в постель.

Подняли его невежливо и даже попросту грубо. Невидимый конвоир заломил руки и повлёк Антонина неведомо куда. На правой руке защёлкнулся браслет наручников, второй браслет почти сразу приковал Антонина к решётке, о существовании которой в доме и рядом с ним арестант не подозревал. Только после этого ему позволили распрямиться.

Провели его всего несколько шагов, так что Антонин полагал, что ушёл не дальше кухни. Однако помещение, где он очутился, оказалось напрочь незнакомым. Больше всего оно напоминало зал суда, как его показывают по ящику в передаче «Человек и закон». Зато дама в судейской мантии была отлично знакома Антонину.

— Здравствуйте, Марина Игнатьевна.

— Здравствуй, Тоня. Не думала я, что увижу тебя здесь. Такой хороший мальчик был, баловник, конечно, но ведь, сколько лет прошло, мог бы и поумнеть.

Марина Игнатьевна, учительница младших классов, когда-то она ласково шпыняла первоклассника Антонина. Больше он ничего не помнил из этой незабвенной поры. Но как и когда она умудрилась стать судьёй? В маленьком райцентре такие назначения всегда на слуху. И за что собираются судить Антонина? Неужто за девок? Так они уже не малолетки, шестнадцать точно есть, а возможно, и семнадцать. Ещё чуток и станут не малолетками, а перестарками. Для Марины Игнатьевны все путяжницы малолетки, но закон есть закон, пальчиком погрозит и отпустит.

— Добаловался. Антонин, теперь ответ держать. Ты обвиняешься в незаконном проникновении на приватизированную территорию в районе озера Круглое.

— Да ну, туда вход свободный.

— А выход? Ты читал, что там можно делать, а что нельзя.

— Не научили вы меня читать, — съязвил Антонин. — фигня там какая-то была. Я машины не мыл, у меня и вовсе машины нет.

— Машины не мыли, это хорошо. А костры жгли.

— Так ведь разрешено! — Антонин сам не заметил, как начал оправдываться, словно он опять нашкодивший первоклашка, а Марина Игнатьевна его классная руководительница.

— Разрешено… — устало вздохнула Марина Игнатьевна. — А вы не один, а два костра развели. Один там, где можно, а второй неподалёку на полянке. Такую проплешину выжгли, слёзно смотреть.

— Так что нам, вокруг мангала кружочком сидеть прикажете?

— Сейчас — лето, тепло. Можно и вовсе без костра. А вы лужайку испортили. Но главное, ведь было сказано: деревья не рубить…

— Ага. Из города дровишки в лес везти.

— Или на месте сушняка насобирать.

— Так он там и валяется. Что мы, одни туда ездим? Всё повыбрано. И вообще, что вы ко мне пристали? Что вы можете сделать с вашим маскарадом? Штраф выпишите? — а я не буду платить.

— Думаешь отделаться штрафом? Костёр не на месте — раз, срубленные деревья — два, брошенный мусор — три. И всё это с особым цинизмом: знали, что нельзя, но делали. Итак, приговор: Антонин Пригоров приговаривается к пятнадцати суткам принудительных работ по разбору мусора на несанкционированных свалках, — Марина Игнатьевна вытащила откуда-то здоровенную киянку и трахнула ею по столу. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Это был улёт! Антонин расхохотался оглушительным клоунским смехом, как только он умел:

— Ой, не смешите мои подштанники, а то у меня яйца от хохота оборвутся! Какие пятнадцать суток? У меня дядя начальник отделения. Смотрите, как бы он вам пятнадцать суток не впаял!

Под внимательным взглядом старенькой учительницы Антонин вдруг замолчал, соображая что-то, а потом потрясённо спросил:

— Погодите-ка, Марин Игнатьевна, откуда вы здесь? Ведь вы померли давным-давно, пять лет уже. В районке некролог был, я ещё на похороны хотел пойти, да не собрался.

— Это на тебя похоже: хотеть, но не собраться. А я умерла не так давно, четырёх лет не исполнилось. Но дядюшка твой всё равно достать меня не сможет. А ты, мой дорогой, отправишься разгребать мусор.

Антонина отстегнули от решётки, профессионально заломили руку и вывели из зала.

— Всё равно не буду! — заорал он напоследок.

Слышали его, нет, Антонин понять не мог. Во всяком случае, на вопль его никто не ответил. Под ногами вместо кафельного пола, объявились россыпи мусора, и здесь Антонина отпустили.

Держал его смутно знакомый дядька, хотя в мелком райцентре всякая харя кажется смутно знакомой. Этот, вроде, был охранником в единственном на весь город ночном клубе. Хотя, Антонин давненько не видел его на посту.

Кто знает, может и этот старикан давно отправился на городское кладбище, а конвоиром всего лишь подрабатывает на полставки. Драться с таким охоты нет: он и прежде никак был специалистом по выкручиванию рук, и кто скажет, сколько силы у него прибыло, когда он пошёл на новую работу. Антонин стоял смирно и, молча, ждал, что ему скажут.

— Тут и будешь работать, — нарушил молчание конвоир.

Глаза можно было не открывать и не бросать взгляда на окружающее. Достаточно было обоняния, чтобы понять, где очутился. Такой тяжёлый смрад бывает только на свиноферме и на городской помойке, где догнивает всё, что не смогли потребить люди.

Под ногами противно зачавкало.

Антонин представил, во что превратятся — уже превратились! — недавно купленные ботинки, и его передёрнуло.

— Идём, идём, — поторопил бывший охранник. — Вон твоё рабочее место, отсюда видно.

То, что называлось рабочим местом, представляло собой не то стол, не то строительные козлы, сбитые из занозистых досок. На столе лежала пара брезентовых рукавиц, палка с железным остриём, чтобы можно было накалывать всякую дрянь, не нагибаясь за ней, и плотный рулон чёрных полиэтиленовых мешков. Рядом со столом обретался топчанчик, на который можно было присесть. Имелась также совковая лопата для неясных нужд и несколько распахнутых контейнеров с надписями масляной краской.

— Сюда — бумагу и картон, — пояснял сопровождающий, как будто надписи были недостаточно красноречивы. — Сюда — стекло, бутылки целые и битые, пузырьки разные. Раздолбанную посуду не вздумай кидать, там фарфор и фаянс. Это не стекло, а керамика — брак получится. Их надо вместе с бетоном, битым кирпичом и другим строительным мусором, но тебе это не по силам, пока не тронь. Сюда вали пластик, по большей части мягкие бутылки и пробки к ним. Сюда — металл, если найдёшь, его сейчас мало везут, сборщики лома стараются. А железные банки из-под пива и всяких энергетиков надо ногой расплющить и скласть в отдельный мешок. Их принимают за деньги. Сорок копеек банка. И мордочку не морщи, цена хорошая. Иные по двести рублей за смену выколачивают. Ну, как, у матросов есть вопросы?

Конвоир уселся на топчан, извлёк из кармана жестяную банку из-под монпансье. В банке оказалось полно окурков. Конвоир распотрошил несколько штук, оторвал кусок газеты, подобранной не иначе, как на этой же помойке, скрутил козью ногу, защёлкал зажигалкой, добиваясь огня.

Антонин, которому, наконец, позволили говорить, хотел сказать, что он этого так не оставит, а разгонит всю шарашкину контору к такой-то матери. В мусор уроет мерзавцев, и пусть выкапываются… Затем он понял, что никого не уроет, они и так все урыты в чистую кладбищенскую землю. И он спросил единственное, что ему оставалось:

— Сигареты у меня почему отобрали?

— Курить — здоровью вредить, — ответствовал конвоир, выпустив в сторону Антонина едкий клуб дыма.

— А тебе, значит, можно.

— Мне можно. Да ты не плачь, тут наберёшь хабариков больше, чем скурить сможешь. И зажигалок найдёшь не исчирканных. Только с огнём аккуратнее, а то устроишь пожар, кто его за тобой тушить станет?

— И пусть горит, — мстительно произнёс Антонин.

— Давай, — конвоир был сама покладистость. — Ты чуешь, какая тут вонища? А загорится, станет ещё хуже, ты мигом в дыму издохнешь. Мне-то без разницы, а тебе бежать некуда, спасать тебя некому. Так что думай своей головой. Я тебе всё объяснил, выдал полный инструктаж и пойду на заслуженный отдых. А тебе задача ясна, цели определены, за работу, дорогой товарищ!

Антонин остался в одиночестве. Небо над головой белело сонмами чаек, резкие крики терзали слух. Такие же звуки царили, должно быть, в юрском периоде.

Чайки выбирали среди отбросов какую-то пищу и, давясь, поедали её. При одной мысли о таком пиршестве к горлу подкатывала блевотина.

Принято считать, что на помойках царствуют вороны, но благородные серые птицы брезговали подобным угощением, уступив кормное место чайкам.

Антонин сидел на топчанчике, бессмысленно тыркал палкой в отходы.

Неужто потусторонние думают, что он начнёт ковыряться в грязи, разбирать бумагу — туда, бутылки — сюда. И ещё подрабатывать на банках из-под пива. Ну, не дурни же?

Потом в голову пришла смутительная мысль: вдруг он тоже умер и попал в ад?

Хотелось завопить, разнести что-нибудь вдребезги, но что можно разнести здесь, где всё изломано давным-давно? И кто может явиться на крик? Если это ад, то лучше сидеть и помалкивать.

Время застыло тягучей помойной соплёй. Право слово, чем так сидеть, лучше было бы сортировать отходы. Но Антонин выдерживал марку и с топчана не вставал. Наконец, сзади раздалось:

— Перерыв! Хавать подано!

Тётка в кирзовых сапогах и дворницкой униформе с грохотом выставила на стол алюминиевый бидон, из сумки, в каких врачи обычно носят лекарства, достала помятую миску и ложку.

— Ложку оставишь себе. Береги, другой не дам.

Половником, тоже алюминиевым, как и всё здешнее кухонное оборудование, раздатчица шлёпнула в миску ком чего-то слипшегося.

— Что это? — спросил Антонин.

— Еда.

— Не похоже.

— Ты и этой не заслужил. У нас так: кто не работает, то не ест. Это я тебе из жалости оставила. Так что, жри и говори спасибо.

— Хоть бы воды дали! Я же тут сдохну без воды.

— Не положено. Ты ещё на довольствие не поставлен. Завтра выдам тебе чайник и кружку, будешь с водой. А пока — терпи. Рабочий день кончится, в камере бачок стоит, пей хоть до уссачки.

— Да это хуже, чем в тюрьме!

— А кто сказал, что ты в тюрьме? Замков нет, дверей нет, иди в любую сторону. Только никуда ты не придёшь. В нашем мире диких свалок хватает, вместе собрать, так в любую сторону на тысячу вёрст простираются. Ты жрать-то будешь? А то мне пора.

— Не буду. Нельзя это есть.

— Как знаешь. Другого не будет. Разносолов у нас не водится.

Раздатчица забрала миску, свалила ком несъедобной субстанции обратно в бидон и ушла по ведомому ей одной маршруту.

Антонин остался ждать. День в пустыне ползёт медленно, но когда-нибудь заканчивается и он. Явился конвоир и отвёл Антонина в его одиночную камеру.

Никакая это была не камера, а просто сарай из тех же неоструганных досок. Имелся в сарае топчан с тонким матрасом, застеленным байковым одеяльцем, стол, на котором и вправду восседал жестяной бачок с краном. Вода была затхлой, но Антонина это уже не смущало.

Напившись, он растянулся на топчане и вновь принялся ждать неведомо чего.

Дождался прихода раздатчицы. Она вошла с привычным призывом: «Мальчики, обедать!»

Человек бывалый по этому крику сразу определит, что дама и при жизни была раздатчицей, но не в местах исполнения наказаний, а в больнице. Именно там мужчину, как бы стар ни был, разносчицы обеда будут звать мальчиком. Антонин, по молодости своей, этих тонкостей не знал и лишь поморщился при виде такой фамильярности.

— Суп овощной, — объявила едоноша, — спагетти с соусом бешамель, котлета мясная и компот.

Суп, наверное, и вправду был овощным, во всяком случае, там плавали ошмётки капусты и грубо нашинкованная морковь. Как ни был голоден Антонин, съесть это он не смог. Аромат у супчика был специфический, чудилось, будто в нём долго полоскали несвежую портянку. Поковырял серые макароны, политые белесым соусом, напоминавшим сопли. Неужто это и есть пресловутый бешамель? С сомнением глянул на какашку, густо обвалянную панировочными сухарями. Это, очевидно, котлета, слепленная по большей части из размоченного хлеба. Вспомнив фильм Гайдая, спросил:

— А компот?

— На сегодня ты компота лишён. Кто не работает, тот не ест. Тебе и котлеты не положено, это я по доброте душевной выдала. Так что, рубай в темпе, пока начальство не видит.

Котлету Антонин заглотил за пять секунд, и спасибо сказать забыл.

Несъеденное официантка назад в бидон выливать не стала, выплеснула за дверь на толстый слой мусора, устилавший всё, до самого горизонта.

— Ужина не будет! — после этим слов дверь захлопнулась, отрезав всякую возможность общения.

— Не больно хотелось! — запоздало крикнул Антонин и растянулся на топчане. В животе было пустовато. С грустью вспоминался вчерашний пикник: шашлычок, лучок, помидорчики. Сегодняшняя котлетка с ними конкуренции не выдерживала. Но ничего, один день уже сбыли, а там посчитаемся.

О побеге Антонин не думал. Всякому ясно, что помойка тянется в любую сторону до бесконечности. Никуда ты не прибежишь, а погибнуть среди гор мусора можно запросто. Значит, имеет смысл притвориться, будто сдался обстоятельствам, отложив месть на потом.

Щелястая дверь со скрипом отворилась, в камеру вошла Марина Игнатьевна. На ней не было судейской мантии, но Антонин сразу понял, что явилась судья, чтобы нанести пока ещё неясный, упреждающий удар.

Антонин поднялся с топчана, как привык вставать из-за парты в бытность первоклассником.

— Ты, я вижу, нечётко понял, — произнесла старая учительница. — Тебя приговорили не к пятнадцати суткам отсидки, а к пятнадцати сутками принудительных работ. Ты пробездельничал целый день, и он не засчитан в качестве отбытого наказания. Помни, что ты должен отработать пятнадцать суток. Счёт начинается заново с завтрашнего дня.

— Это нечестно! — закричал опомнившийся Антонин. — Я так не договаривался!

— Разве с тобой кто-то договаривался? — удивилась Марина Игнатьевна. — Тебе назначено наказание. Вот и сиди наказанный. Угодно, валяй дурака целыми днями, считай чаек. Но когда при этом выйдешь на волю, сказать не возьмусь. Думай своей головой.

Марина Игнатьевна развернулась и вышла, как не было её.

— Это же подстава! — заорал опомнившийся Антонин. — Подлюга! Сука судейская!

Он выскочил из своего одиночного сарая, намереваясь вытрясти из бывшей училки признание, что она, училка, не права, а прав Антонин, и его надо немедленно отпустить. Подумаешь, костерок развёл в неположенном месте. Да он этих костерков миллион письсот раз поджигал, и ничего не было. А тут…

Снаружи, в сгущающейся вечерней полумгле никого не было, лишь несколько крыс пировали над выброшенными остатками спагетти с соусом бешамель. Или болонез? — Антонин забыл название. При виде Антонина крысы даже не посчитали нужным прятаться.

— Кры-ыса! — крик утонул не в силах даже породить эхо.

Спалось на тюремной подстилочке неважно. Тюфячок был коротковат, да и комковат тоже. К тому же, под утро стало прохладно, а Антонин, завалившийся поверх одеяла, никак не мог проснуться и укрыться, как следует. Временами начинало сниться, будто Антонин бродит по свалке и собирает причудливые раковины, которых надо найти семьдесят штук, и тогда всё будет хорошо.

Проснулся совершенно разбитый, ещё прежде, чем был скомандован подъём.

Раздавальщица приволокла бидон с жиденькой несолёной овсянкой и помятый, закопчённый чайник кипятка. Бросила на стол два кусочка хлеба.

— Ты вчера день проволынил, так что чаю и масла тебе не полагается. Жри постную кашу и воду голимую глотай. Чайник с собой возьмёшь, мало ли на работе пить захочешь. А чай ты покуда не заработал.

— Обойдусь, — буркнул Антонин, быстро опрастывая миску. — Всё равно, у тебя, небось, не чай, а бурда. Спитую заварку кипятишь для цвету и разносишь.

— Зачем мне это? Ну, сэкономлю я щепотку чая, и куда дену? Было время, подворовывала, когда в привокзальном кафе работала. За то мне теперь наказание: таких как ты кормить.

— Не понял! Ты что, тоже заключённая?

— Какая заключённая? Тут свобода — меси грязь в любую сторону.

— А остальные? Конвоир, например.

— Безгрешных тут нет, они в могилках тихонько спят. Это нас старые грехи тревожат, уснуть не дают.

— Да ну, скажешь тоже… Вон, Игнатьевна, моя училка бывшая, это же ходячая добродетель, смотреть противно, а тут мантию нацепила судью корчит. Ей-то что спать не даёт?

— Значит, и у неё на душе нарыв. Сама себя наказывает за прежнее. Скажем, мучает её, что она тебя, дурака, воспитать не сумела. Вот теперь перевоспитывает.

— Чо?!. Перевоспитывает?.. Меня?.. — Антонин даже развеселился. — А у неё от натуги ничего не лопнет? Меня перевоспитывать, только время тратить. Ну, я ей покажу…

— Что ты ей покажешь? Ты живой, а она мёртвая. Ничегошеньки ты ей не сделаешь. Ешь, давай, и работать иди. Никто тебя больше на объект выводить не станет. Хочешь на волю — иди и вкалывай, как следует быть. А мне пора.

Подавальщица подхватила бидон, грязную миску сунула в кошёлку, где бренчало ещё несколько таких же посудин.

— Звать-то тебя как? — ни с того, ни с сего спросил Антонин, не привыкший интересоваться именами обслуги.

— А никак. Ты меня при жизни не знал, имени не помнишь, вот и нет у меня его.

Безымянная подавальщица готова была исчезнуть за дверью, когда Антонин спохватился:

— Много тут таких как я, приговорённых?

— Вот этого не скажу. Информация для служебного пользования.

При жизни своей подавальщица и слов таких не знала.

Не хотелось выходить на свалку, но ещё больше не хотелось лишние сутки сидеть в одиночном сарае. Антонин нацепил дворницкий фартук, натянул рукавицы и отправился на принудительные работы.

Бродил наугад по рукотворным холмам, волоча за собой мешок для макулатуры и второй для пластиковых бутылок — этого добра встречалось больше всего. Пакет для пивных банок Антонин подвязал к поясу. Издевательские сорок копеек не прельщали его, но на эти копейки можно было купить соли, без которой наступил бы полный капут. Во что превратился новый дорогой костюм, Антонин старался не думать.

Три раза он относил раздувшиеся мешки к контейнерам и разок прошёлся по мусорным вершинам, куда отшвыривал железо-консервные банки из-под отомаченной рыбы, а также стекло — бутылки винные и из-под импортных напитков и косметики.

Оказалось, что за работой время ползёт малость шустрей, чем при полном безделье. Вернувшись в очередной раз к контейнерам, Антонин увидал знакомую раздатчицу, с её вечным бидоном.

— Питаться садись! — скомандовала она, шлёпнув в миску порцию бурой массы.

— Что это? — уныло вопросил Антонин.

— Еда.

— Я понимаю. Но завтрак был перед работой, обед — после работы. А это что? И чем тут кормят?

— Перекус. Давай хряпай и не рассуждай.

— Ложку забыл.

— Я тебя предупреждала. Запасной у меня нет. Чавкай по-собачьи, прямо из миски.

Антонин опасливо понюхал предложенное угощение. После помойного благоухания обоняние полностью отказало; с тем же успехом можно было нюхать человечий кал, благо, что цвет и консистенция были подходящими.

— Не… пусть этим кто другой перекусывает, а я не буду.

— Не хочешь — как хочешь. Была бы честь предложена.

Оставшись один, Антонин добыл из кармана сэкономленный от завтрака ломтик хлеба, сжевал его, запивая водой из чайника.

После перекусика захотелось устроить перекур. Антонин уселся было на топчан, но тут же вскочил. Вот возьмут неведомые учётчики, придерутся к перекуру и не засчитают рабочий день. Но главное сейчас — соль. Сколько пивных банок надо найти, чтобы купить пачку соли? Банка — сорок копеек, а соль почём? В прежней жизни в голову не могло прийти интересоваться ценой на такие продукты.

Круг за кругом от помоечного Монблана к свалочному Эвересту. Смятые газеты, обёрточная бумага, разодранные коробки… В другой мешок — полторашки от пива, подсолнечное масло, молоко и всевозможные колы… И баночки, которые всегда считал жестяными и небрежным щелчком отправлял в канаву, а они оказывается, сварганены из пищевого алюминия, каждая стоит сорок копеек, на которые дозволяется купить щепоть соли.

Среди мелкого сора ярко выделяется тонкая дамская сигарета с золотым ободком. Фильтр слегка измазан глянцевой помадой светло-кораллового оттенка, а скурено — всего-ничего. Малолетки путяжницы не курят таких сигарет и не мажутся такой помадой. Антонин не выдержал, подобрал находку, испомаженный фильтр оторвал и кинул обратно, откуда взял, защёлкал одной из найденных зажигалок. Глубоко затянулся, спалив разом чуть не полсигареты.

А что? Жить можно. Ещё бы соли на обед выработать.

— Обеда-ать!.. — донёсся крик.

Надо же… Куда только время девалось?

Бегом донёс последние мешки. Чайника на рабочем месте уже не было. Подавальщица ждала возле камеры. Хотя, какая это камера? Каморка, так будет вернее.

— Что, болезный, наработался? Сегодня суп-горох, овощное рагу, гуляш и компот.

— Гуляш по коридору, — подхватил Антонин. — А на компот опять не заработал?

— Всё заработал, и гуляш по коридору, и битки палками по пяткам. Ты сегодня молодцом. Руки мыть будешь? Тогда мыло покупай.

— Мне бы соли.

— Будет тебе соль, она копейки стоит. И мыло тоже. Налетай, подешевело! А то явился свинья свиньёй, смотреть страшно.

Подавальщица расстелила на столе обрывок газеты и высыпала на неё горстку крупной серой соли. К бачку на другом клочке газеты придвинула большой обмылок.

— Давай, грязнуля, умывайся, а то ты насквозь здешними ароматами провонял.

— Что ещё можно на банки купить? — спросил Антонин, намыливая чёрные руки.

— Ещё сахар к чаю. Но он дорогой, у тебя и на полкуска не хватит.

— Обойдусь. Я и дома чай с сахаром не пил.

— Правильно. Тебе тут без многого обходиться придётся. И воду экономь. Её раз в сутки наливают, она в бачке и на мытьё, и на питьё.

Слегка отскоблив руки и плеснув на лицо, Антонин принялся за суп-горох, в котором горошина за горошиной гонялась. Затем он умял овощное рагу, состоявшее из грубо нашинкованной моркови. Гуляша он, честно говоря, не заметил. Вроде были какие-то жилки в коричневом, на этот раз, соусе, но гуляшом их называть не хотелось. Под конец выхлебал компот, о котором можно было сказать, что если бы не название, то никто бы не догадался, что этот напиток является компотом.

Счастливы живущие, что мастера, готовившие подобные обеды, почти повсеместно канули в Лету и работают исключительно на просторах Большой помойки.

Об ужине Антонин не спрашивал, понимая, что всё равно не дадут. Три раза в день жрачку приносили — и довольно. Это в тюрьме ужин полагается, а тут не тюрьма, а принудительный труд.

Пусть училкины клевреты выдумывают чёрт знает что, Антонину греет душу мысль, что в кармане бывшего парадного пиджака, в котором полагалось приходить на службу, заначено с десяток хабариков, да не абы каких, а почти не скуренных, считай, с целую сигарету размером. Это трудяги смолят окурок до самого фильтра, а праздные хлыщи закуривают и тут же бросают сигарету. Пока они не перевелись, то и мы тут живём.

Спать Антонин улёгся по-человечески: не на одеяло, а под него. Крысы шебуршат под полом, но разносчица сказала, что сюда они не влезут. Крысы, как и всё здесь, дохлые, а моя сараюшка — кусочек живого мира. На следующий день с утра была миска ячневой каши, в которой плавился кусочек масла, а вдобавок к каше полный чайник горячего чая. Раздатчица не соврала, чай был не сфальсифицирован, хотя и не особо крепкий.

С чайником в руках и окурком, прилипшим к губе, Антонин отправился исполнять святые труды. Там он выяснил, что если не просто ковыряться в мусоре, а обрушивать крутой склон, то обнаруживаются настоящие залежи банок, бутылок и крафт-бумаги. Для обрушивания как нельзя лучше подошла совковая лопата, прежде валявшаяся без дела.

Когда настало время очередного несъедобного перекуса, Антонин обнаружил, что совершенно не помнит, второй день он мается здесь или уже третий. Спрашивать разносчицу-раздатчицу казалось бесполезным, и Антонин махнул рукой на течение времени.

За этот период произошло лишь одно событие, достойное упоминания. Антонин брёл по мусорным развалам, словно слепой проверяя дорогу палкой. Клочьями бумаги он брезговал, слишком уж невыгодно, выискивая прочие дары помойки. Неожиданно наконечник палки звякнул обо что-то. Антонин ковырнул ещё, и на свет появилась ложка. Не алюминиевая штамповка, что была выдана подавальщицей, а тяжёлая, почерневшая от времени и лежания в грязи. Никак серебряная? Вон, и клеймо на черенке имеется. Сколько же такая ложка стоит? Сахара — ужраться можно. А там и ещё что-то купить получится.

В самом радужном настроении, дождавшись перекуса, Антонин продемонстрировал находку разносчице. Та осмотрела ложку и выдала заключение:

— Дешёвка. Мельхиор. На рынке среди подержанных вещей, такой красная цена — шестьдесят рублей.

— Неважно, на сахар всё равно хватит, а заодно и на перец с горчичкой. — начал было Антонин, но, увидав, что тётка суёт драгоценную ложку в карман, нервно закричал: — Ты чего? Это моё!

— У тебя твоё — только сопли в носу. Не положено таких ложек иметь. На волю пойдёшь, вернут тебе твою ложку. А покуда запрещено.

— Да что вы все!.. — закричал было Антонин, но, сорвавшись, замолк. Ясно же, ничего он не добьётся. Они тут, что делают, то и хотят.

Помойное время текло, петляя само вокруг себя по неведомым законам. Каких-то две недели… это так мало: две бесконечных недели, и прошлую жизнь заволокло туманом. Антонин уже был готов за обе щеки уписывать перекус, и спать, зарывшись в мусорную кучу. И как гром с туманного неба стало появление училки младших классов, явившейся сразу после обеда. Вроде бы, рядовой обед: рыбный суп и биточки с перловкой. Ничто не предвещало изменений, и вдруг…

— Здрасьте Мальвина… то есть, Мандарина Игнатьевна, — пробормотал ошарашенный Антонин.

— Здравствуй, Тоня. Вот видишь, отбыл ты свой срок. Надеюсь, кое-что понял. Завтра пойдёшь домой.

— На волю с чистой совестью, — даже сейчас Антонин не мог не выпендриться.

— Вот именно.

— Тут разве что совесть и может остаться чистой.

— Кто ж тебе не давал мыться? Но ничего, дома отмоешься. Горячая ванна и шампунь. Одежду постираешь…

— Что одежда? Меня, небось, с работы попёрли за эти две недели.

— За пикник в будний день не выгнали, а тут вдруг уволят? Нет, если так хочется, я могу тебя ещё на пятнадцать суток оставить.

— Не-не! А справку мне какую-нибудь дадут?

— Какой тебе справки захотелось? На руки свои взгляни — вот твоя справка. Как там в мультике говорилось: усы и хвост, вот твои документы! А пока — прощай. Очень надеюсь больше с тобой не встречаться.

Ночь Антонин провёл кое-как, а утром проснулся на своей собственной постели. На постели, это значит, он лежал одетый поверх покрывала. Антонин с отвращением содрал тряпки, в которые превратился когда-то новый костюм, и, шипя от мерзостных воспоминаний, поспешил в ванную. Когда он погрузился в горячую воду, по поверхности поплыли жирные мазутные пятна. В страшном сне Антонин не мог представить, что он способен изгваздаться до такой степени.

Далее предстояло самое неприятное: звонок в офис, где проходила его служба, он же звонок родителю. Бывают в жизни такие совпадения, когда грозный начальник одновременно является любящим отцом, умеющим многое прощать сыночку. Звонок, представлявшийся неприятным, обернулся сплошной приятностью. Выяснилось, что Антонин отсутствовал в офисе всего один день, тот, что он провёл на озере в компании с Тохой и двумя нимфетками. Однако не бывает роз без шипов. Недавнее наказание, в которое Антонин уже начинал не верить, обидно напомнило о себе.

Папа-начальник, услышав, как сынуля просит второй кряду отгул, понял это по-своему.

— Сильно перебрал вчера?

— Если бы… — вздохнул Антонин, но в подробности решил не вдаваться. Хорошо ещё, что отпрашивался по телефону, а то как объяснить изменение внешности: исхудалое и почерневшее лицо.

— Значит, так… — добрый папик превратился в злого директора. — Четверг и пятницу лечишь организм, а в понедельник, чтобы как штык на работу!

— Понял! — и обрадованный Антонин побежал навстречу новым неприятностям.

Дома его встретила тонкая, но такая знакомая помойная вонь. Безнадёжно испорченный костюм валялся на полу. Ни выбросить его, ни сдать в стирку было невозможно; немедленно пойдут толки и разговоры. А на столе, на самом видном месте лежала потемнелая мельхиоровая ложка и горстка десятикопеечных монет. Такого изящного издевательства Антонин вообразить не мог. Гривеннички, полученные за банки, которые он так старательно собирал, здесь годятся только, чтобы кидать в фонтан. Или, на крайний случай, в озеро, где категорически запрещается сорить.

Вот как? Эта сука Мальвина изгаляется над ним из глубины своей могилы? Это ей с рук не сойдёт. Папаня выдал два отгула, и в запасе есть ещё два выходных, этого хватит, чтобы превратить уютную Марингадьевнину могилку в ад.

Антонин кинулся к Тохе. Звонить не пробовал, знал, что по утрам Тоха трубку не снимает.

Тоха лежал на тохте — так он свой диван называл — и лечился коньяком.

— Дело есть. Давай, сгоняем на вчерашнее озеро.

— Не… Видишь, я не тверезый. Езжай на своей.

Это было что-то новое. Обычно ездить в подпитии было для Тохи особым удовольствием. Антонин принюхался и сквозь коньячные ароматы, уловил неистребимое благоухание помойки.

Струсил Тоха, позорнейшим образом испугался приозёрного заповедника.

— Фиге тобой. Лечись. Я сам управлюсь.

Вывел свою тачку, которую обычно берёг и старался в приключениях не задействовать, в полчаса собрался и через час был уже у озера.

Погода задалась совсем не купальная, с гнилого угла наволокло обложные тучи, зарядил дождь, не по-летнему мелкий, но зато на весь день. Оно и к лучшему, не будет свидетелей.

Въезд на частную территорию был прикрыт, но не заперт. Антонин взял банку белил, кисточку и расписал плакат самым матерным образом. Затем въехал на территорию и занялся её переустройством. Свалить сколько-нибудь приличное дерево он не смог, зато прошёлся над приозёрным обрывом, вырубая и сбрасывая на пляж молоденькие берёзки, осины и рябинки. Большинство свалил в кучу, полил из канистры соляркой и поджёг. Дождь дождём, а с солярой костерок разгорится. Остатки соляры вылил в озеро, с удовольствием наблюдая, как по воде расплывается радужное пятно. Вытряхнул из мешка привезённые бутылки из-под спиртного. Он и не знал, что дома у него столько пустых бутылок! Принялся бить их гаечным ключом, стараясь, чтобы осколки засыпали большую часть пляжа.

Хорошо получилось, приятствено. Училка в могилке перевернётся, да и не один раз.

Уже выезжая с территории, остановился и перевернул бак для мусора. Вот так, уж он-то знает, каково собирать в бак мусор. Вываливать значительно легче.

Уезжал, напевая: «Училка в могилке, битые бутылки!..»

По дороге домой заехал в «Магнит», купил коньячка; не одному же Тохе лечиться. Но откупорить бутылку не успел, неслышно подкравшийся конвоир загнул ему салазки, и распрямиться Антонин сумел только в зале суда под строгим взглядом Марины Игнатьевны.

— Очень печально, Антонин, я вижу, что не в коня корм. Не будем разводить бюрократию, сторонам всё понятно: злостный рецидив, совершённый с особым цинизмом. Ущерб уточняется, но он очень приличный. Приговор: четыре месяца принудительных работ.

— Не надо! — закричал Антонин. — Я больше не буду!

— Знал бы ты, сколько раз я слышала это «я больше не буду». Но проходит совсем немного времени, и всё начинается сначала.

— Я действительно не буду. Честное-пречестное.

— Что-то ты заговорил, будто тебе только что восемь исполнилось. Ты не беспокойся, я тебе верю. Знать бы, на сколько времени твоего пречестного хватит. А пока, отработаешь свой срок и больше не будешь. Камера у тебя обжитая, работа знакомая. Завтра с утра и начнёшь. Четыре месяца, сто двадцать два дня…

— Не-е-е!.. — умел бы Антонин падать в обморок, непременно бы грохнулся, прямо перед судейскими очами.

Сто двадцать два дня — не так это много, особенно когда ты молод и здоров. Но помойка старит всё: и землю, и людей. Серый, состарившийся Антонин брёл по городскому скверу, не веря, что дожил до освобождения.

Хорошо хоть в последний раз его забрали, когда он возвращался после неудачного набега на приозёрный заповедник, куда ездил в резиновых сапогах и стареньких джинсах. Прикид в самый раз для возни на помойке.

Свалка простиралась необъятно далеко, вбирая в себя все несанкционированные, дикие помойки мира. Любые свалки одинаковы; конечно, в Африке больше банановой кожуры, а в России — картофельных очисток, но везде и всюду царят терефталевые бутылки и баночки от кока-колы.

Сто двадцать два дня Антонин старательно выбирал из грязи сорокакопеечные банки, позволяющие покупать соль сахар и мыло. Очень кстати выяснилось, что за десять рублей — каких-то двадцать пять пивных банок! — можно заказать, не баню, конечно, а помывочный час: дополнительный бачок холодной воды, чан воды горячей, ковш, сливать тело, мочалку и кусочек хозяйственного мыла. Не бог весть что, но вовсе без мытья хоть пропадай.

Сто двадцать два дня бессмысленной работы, но свалка даже не заметила усилий Антонина и подобных ему. Иначе и быть не может: с одной стороны уныло старается горстка приговорённых, с другой радостно гадит всё невоспитанное человечество.

И вот, вольноотпущенный Антонин бредёт по чахлому городскому скверику, смолит не подобранный хабарик, а кентину из купленной пачки, и не знает, как дальше жить. Через два дня на службу; что скажет папаня, узрев измождённого сынка? Небось, на наркотики грешить будет.

— Эй, Тонька, ты, что ли?

Надо же, Тоха. Отказался, гад, громить приватизированный пляж, и вон, какой румяный, чистый колобок.

— Ну, я. Что дальше?

— На тебе лица нет. Приболел, что ли, или ещё раз под суд попал?

— Тебе, что за дело?

— На озеро ездил?

— Ну…

— Вот не надо было. Нечисто там.

— Это верно. Теперь там сильно нечисто.

— Знаешь, ты бы эти разговорчики прекратил, а то повернёшься в уме, как Димон.

— Какой Димон?

— Вот, пожалуйста! Уже Димона не помнит. Ты же неделю назад с ним на дискотеке зажигал.

— Ах, этот! И что с ним случилось?

— Умом повредился. Угнал с Транспортного экскаватор, впёрся на городское кладбище и принялся могилы курочить. Добро бы просто памятники ломал, так он гробы погнившие начал выкапывать и покойников гусеницами давить. Совсем у пацана крыша съехала.

— И что?

— Взяли его прямо там.

— Это я понимаю. Впаяли ему сколько?

— Какое впаяли? Он в КПЗ сидит. Сначала его доктора будут изучать, псих он или нет, а потом уже, будели здоровый окажется, прокурору отдадут. А тот уже пятерик готовит, чтобы другим неповадно было.

— Круто он завернул… — протянул Антонин и хотел было идти дальше, но Тоха остановил его.

— Не переживай ты… Пошли, лучше, в «Лилию» посидим, пивка выпьем.

— Точно, — невпопад ответил Антонин. — Помнишь, в «Лилии», еще, когда она называлась не кафе, а привокзальный ресторан, была буфетчица. Такая толстая и хамоватая. Как её звали, можешь сказать?

— Анфиса, что ли? Так она моя соседка была. Скверная баба; сколько раз я к ней в огород лазал — не пересчитать. Только она уже померла давно.

— Спа-си-бо… — заморожено произнёс Антонин и пошёл дальше, оставив растерянного Тоху.

— Значит, Анфиса. Что же, можно было догадаться. А Тоха, получается, отбываючи пятнадцать суток, не узнал умершую соседку. Или заставил себя забыть её. Вот ведь счастливый характер! Он, небось, и всю помоечную эпопею забыл, считает, что померещилось что-то спьяну. На всякий случай от озера держится подальше, а в остальном — не было этого, да и хабалки. И живёт, так что никто его не задевает. Вот как надо обходиться с перевоспитателями!

С каждым шагом походка Антонина становилась всё твёрже, и в душу проникала светлая мысль: а ведь он отомстил Маргарине Говнядьевне, отомстил давно и страшно, в ту далёкую пору, когда, несмотря на все учительские потуги, не стал хорошим мальчиком, а остался самим собой. Воспоминание о том педагогическом браке мучает её даже под крышкой гроба и не даёт спокойно уснуть.

— Не меня ты судишь, а себя! — жаль, что он не догадался сказать ей это в прошлый раз. А следующего раза не будет. Он теперь станет действовать осторожно-осторожно, так, чтобы не попасть под кладбищенские репрессии, но и покоя училке или кто там за ней стоит, не было. Она у меня в гробу повертится шибче пропеллера!

Антонин выпрямился, распрямил плечи, молодецким щелчком отправил на газон недокуренную сигарету. А потом-потом он увидел установленную на газоне табличку. Обычно на таких лаконично пишут: «Про газонам не ходить» или «Выгул собак запрещён», но на этот раз перед ним была не просто табличка, а целый плакат, гласящий: «Частная территория. В сквере разрешается отдыхать на скамейках, гулять, играть в шахматы, домино и другие игры, выгуливать собак, если хозяева убирают за ними. Детям до восьми лет разрешается бегать по газонам. Запрещается портить зелёные насаждения, рвать цветы, ломать скамейки и столики для игр, мусорить, распивать спиртные напитки…»

Дальше Антонин читать не стал. Он спешно выискивал затерявшийся в траве окурок и вполголоса бормотал:

— Что же они вытворяют, звери помойные? Получается, что нормальному человеку нигде и отдохнуть нельзя?