Однажды солнечным апрельским днем я отправляюсь на поиски Шарля. Рю де Монсо — длинная парижская улица, пересекаемая большим бульваром Мальзерб, который устремляется дальше, к бульвару Перейра. Это холм, застроенный домами из золотистого камня, вереница особняков, ненавязчиво обыгрывающих неоклассические темы: каждый предстает миниатюрным флорентийским палаццо — с крупной рустовкой нижних этажей, с фасадными украшениями в виде скульптурных голов, кариатид и картушей. Дом № 81 по рю де Монсо — особняк Эфрусси, где началось странствие моих нэцке, — стоит почти на вершине холма. Я прохожу мимо штаб-квартиры Кристиана Лакруа и по соседству вижу дом, который мне нужен. Сейчас в нем помещается — довольно неприятный сюрприз — контора медицинского страхования.

Дом чрезвычайно красив. Такие здания я рисовал в детстве, часами старательно закрашивая тушью тени, чтобы видно было, как меняется глубина вокруг окон и колонн. В этом есть что-то музыкальное. Берешь классические элементы и пытаешься аранжировать их: четыре коринфские колонны на фасаде, четыре массивные каменные урны украшают парапет, пять этажей в высоту, восемь окон в ширину. Первый этаж сложен из каменных глыб, обработанных таким образом, что они кажутся выветренными. Я пару раз прохаживаюсь мимо дома и лишь с третьего раза замечаю, что в узор металлических решеток поверх смотрящих на улицу окон вплетена двойная буква «Е», эмблема рода Эфрусси, а завитки этой буквы заполняют пустоты внутри овала. Она почти незаметна. Я пытаюсь осмыслить эту прямоту и стоящую за ней самоуверенность. Я ныряю в арку и попадаю во внутренний двор, а затем, через вторую арку, выхожу к конюшне из красного кирпича с комнатами для прислуги на втором этаже: приятное диминуэндо материала и текстуры.

Разносчик несет в контору медицинского страхования коробки с пиццей из заведения «Спиди гоу». Дверь в вестибюль открыта. Я вхожу. Лестница из вестибюля поднимается сквозь весь дом, будто столб дыма: черный чугун с золотыми узорами доходит до самого фонаря под потолком. В глубокой нише — мраморная урна, пол вымощен мраморными плитами, лежащими в шахматном порядке. По лестнице спускаются здешние сотрудники, звонко цокая каблуками по мраморным ступеням, и я смущенно удаляюсь. Как мне объяснить цель моих поисков, чтобы не показаться идиотом? Я снова на улице. Гляжу на дом и щелкаю фотоаппаратом, а мимо с извинениями снуют парижане. Рассматривать здания — особое искусство. Важно увидеть, как смотрится дом на фоне природного пейзажа или городского ландшафта. Важно понять, сколько места он занимает в пространстве и какой объем вытесняет. Например, дом № 81 — это здание, незаметное среди соседей: рядом стоят другие дома — и роскошнее, и проще, но среди них мало более сдержанных.

Я гляжу на окна третьего этажа, где находились комнаты Шарля: некоторые из них выходили на улицу (дом напротив еще строже), другие — во двор. Оттуда открывался бодрый вид на крыши с их декоративными урнами, фронтонами и колпаками дымовых труб. У Шарля имелась прихожая, две гостиных (одну он превратил в кабинет), столовая, две спальни и petite[6]. Я пытаюсь представить себе планировку: квартиры Шарля и Игнаца, его старшего брата, должны были располагаться рядом, на одном этаже, а ниже жили их старший брат Жюль и овдовевшая мать Мина. Там потолки были выше, окна больше и имелись балконы, на которых сейчас, апрельским утром, стоят длинноногие красные герани в пластиковых горшках. Внутренний двор, согласно записям в градостроительном архиве, был застеклен, но от этого стекла давно уже ничего не осталось. А в конюшне, где сейчас обосновался превосходный магазин безделушек, содержалось пять лошадей и три экипажа. Я задаюсь вопросом: а не мало ли было пяти лошадей для многочисленного общительного семейства, которое желало производить правильное впечатление?

Дом огромный, но трое братьев, наверное, каждый день встречались на этой винтовой черно-золотой лестнице или слышали друг друга, когда шум запрягаемого экипажа долетал со двора наверх, отражаясь от застекленного навеса. Или сталкивались с друзьями, проходившими мимо их двери в квартиру этажом выше. Должно быть, они научились не видеть и даже не слышать друг друга: жизнь в такой близости от родственников требует определенных навыков, думаю я, вспоминая о собственных братьях. Скорее всего, они хорошо ладили между собой. Возможно, тут у них просто не было выбора. Ведь Париж как-никак был для них работой.

Особняк Эфрусси был семейным домом, но, кроме того, он служил приобретавшей влияние семье парижской штаб-квартирой. У него был двойник в Вене — просторный дворец Эфрусси на Рингштрассе. Оба здания, парижское и венское, несут схожую печать драматизма: обоим отведена роль лица, обращенного к миру. Оба были построены в 1871 году в новых фешенебельных районах: и рю де Монсо, и Рингштрассе в то время оставались еще неопрятными, шумными и пыльными строительными площадками. Это были пространства, изобретавшие себя на ходу, состязавшиеся со зрелыми кварталами, где улицы были теснее и уже, и хвастливо кричавшие о своей новизне.

Если конкретный дом в конкретном городском ландшафте и выглядит несколько театрально, то это оттого, что так и было задумано. Дома Эфрусси в Париже и Вене стали частью семейного плана: семья вознамерилась «пойти по пути Ротшильдов». Точно так же, как Ротшильды в начале XIX века отправили своих сыновей и дочерей на «колонизацию» европейских столиц, так и Шарль Иоахим Эфрусси, Авраам моего рода, в 1850 году спланировал исход своих сыновей из Одессы. Как подобает настоящему патриарху, он имел двух сыновей от первого брака, Игнаца и Леона. Женившись вторично в пятьдесят лет, он обзавелся новыми детьми: у него родились еще двое сыновей, Мишель и Морис, и две дочери, Тереза и Мария. Всем отпрыскам предстояло сделаться финансистами или породниться с подходящими еврейскими династиями.

Одесса была крупным городом в «черте оседлости»: так называлась область на западных рубежах Российской империи, где позволялось жить евреям. Одесса славилась своими раввинскими школами и синагогами, литераторами и музыкантами, она, как магнит, притягивала бедноту из еврейских штетлов (местечек) Галиции. Кроме того, она каждое десятилетие удваивала численность своего еврейско-греческо-русского населения. В этом многоязычном городе процветали спекуляция и торговля. В порту интриговали и шпионили. Этот город жаждал наживы. Шарль Иоахим Эфрусси превратил небольшое дело — торговлю зерном — в огромное предприятие, монополизировав торговлю пшеницей. Он скупал зерно у посредников, которые везли его на телегах по изрытым глубокими колеями дорогам с плодородных черноземных полей Украины (обширнейших полей в мире) в порт Одессы. Здесь зерно стекалось на склады Эфрусси, а потом его развозили в разные страны: по Черному морю, вверх по Дунаю, по Средиземному морю.

К 1860 году семья сделалась крупнейшим экспортером зерна в мире. В Париже Джеймса де Ротшильда называли le roi des Juifs — Королем евреев. Эфрусси же были les rois du blé — Королями пшеницы. Это были евреи с собственным гербом: колос и трехмачтовый корабль под полными парусами. Под кораблем помещался девиз: Quod honestum. Это означало: «Мы безупречны, можете нам довериться».

Суть плана состояла в том, чтобы, опираясь на эту сеть связей и финансов, осуществлять гигантские капитальные проекты: строить мосты через Дунай, железные дороги в России и во Франции, сооружать доки и каналы. «Эфрусси и компании» предстояло превратиться из весьма успешного торгового дома в международный финансовый дом. Ему предстояло стать банком. И каждая полезная сделка, заключенная с каким-нибудь правительством, каждое совместное предприятие с обедневшим эрцгерцогом, каждый клиент, вступивший в серьезные договорные отношения с семьей, должны были стать очередным шагом в сторону респектабельности — и шагом прочь от скрипучих повозок с пшеницей, катившихся по украинским полям.

В 1857 году двое старших сыновей с семьями были отправлены из Одессы в Вену, столицу расползавшейся вширь империи Габсбургов. Они купили огромный дом в центре города, и десять лет он служил пристанищем непоседливым жильцам: дедушке и бабушке, детям и внукам, которые постоянно ездили туда-сюда, живя отныне на два города. На одного из сыновей — моего прапрадеда Игнаца — легла обязанность из этого опорного пункта вести дела Эфрусси в Австро-Венгерской империи. Затем наступил черед Парижа: здесь получил задание обосноваться с семьей и взяться за дела старший сын Леон.

Я стою возле «форпоста» Леона в 8-м округе, на холме, окрашенном в медовые тона. Точнее, я, прислонившись к дому напротив, размышляю о том беспощадно жарком лете 1871 года, когда часть семьи переехала из Вены в этот только что выстроенный золотистый особняк. Париж в ту пору еще не оправился от ран. Пруссаки сняли с города осаду всего несколько месяцев назад, Франция потерпела поражение, а в Зеркальной галерее Версаля Германия была провозглашена империей. Положение Третьей республики оставалось шатким, на улицах ей угрожали коммунары, а в правительстве — разногласия.

Дом Эфрусси, вероятно, был уже закончен, когда соседние здания еще достраивались. Штукатуры только ушли. Позолотчики, скрючившись на лестнице, полировали навершия перил. Вот в новые квартиры медленно вносят мебель, картины, ящики с фаянсовой посудой. Шум стоит и внутри, и снаружи, и все окна, выходящие на улицу, распахнуты. Леону нездоровится, он жалуется на сердце. И жизнь семьи на этой прекрасной улице началась с трагического события: Бетти, младшая из четверых детей Леона и Мины, вышедшая замуж за молодого еврея-банкира с безукоризненной репутацией, умерла через несколько недель после того, как родила дочь Фанни. Семье пришлось строить фамильный склеп в городе, только что приютившем их, в еврейской части кладбища на Монмартре. Склеп в готическом стиле так велик, что может вместить целый клан: Эфрусси ясно давали понять, что собираются остаться здесь, что бы ни случилось. Наконец мне удается найти этот склеп. Ворот больше нет, и внутри лежит ворох осенних каштановых листьев.

Рю де Монсо стала идеальной средой для Эфрусси. Если Рингштрассе в Вене, где жила вторая половина семьи, язвительно прозвали «Ционштрассе», Сионской улицей, то и здесь, на рю де Монсо, еврейские деньги являлись мерой жизни. Застройкой этого района занялись в 60-х годах XIX века Исаак и Эмиль Перейр, два брата-сефарда, нажившие состояние на финансовых операциях, на строительстве железных дорог и торговле недвижимостью: они выстроили множество гостиниц и магазинов. Они приобрели пустырь Монсо — обширный, но невзрачный участок, когда-то находившийся за городской чертой, — и начали строить дома для растущей финансовой и торговой элиты. Место как нельзя лучше подходило для новоприбывших еврейских семей из России и Леванта. Эти улицы практически превратились в настоящую колонию, крепко связанную брачными узами, взаимными обязательствами и общей религией.

Братья Перейр изменили планировку парка, разбитого здесь еще в XVIII веке, чтобы улучшить вид, открывавшийся из окон новых домов. Теперь в парк вели чугунные ворота с позолоченными эмблемами деятельности братьев Перейр. Была даже предпринята попытка назвать район вокруг парка Монсо Вест-Эндом — le West End. «Если вас спросят, куда ведет бульвар Мальзерб, — писал один журналист, — смело отвечайте: в West End… Конечно, можно было бы дать ему французское название, но это звучало бы вульгарно; английское куда как фешенебельнее». Это был парк, где, по словам язвительного репортера, можно было наблюдать за «знатными дамами из благородного предместья… женскими “типажами”, оживлявшими променад La Haute Finance[7] и La Haute Colonie Israélite[8]». Парк изобиловал извилистыми тропинками и клумбами в новом английском стиле, с цветниками, которые нужно было регулярно высаживать заново. Все это разительно отличалось от серого Тюильри с его подстриженными деревьями и кустарниками.

Я спускаюсь с холма, медленным шагом фланера удаляясь от особняка Эфрусси. То и дело перехожу с одной стороны улицы на другую, чтобы получше рассмотреть лепнину на окнах, и вдруг осознаю, что многие дома, мимо которых я прохожу, рассказывают об обновлении. Ведь почти все, для кого они возводились, впервые достигли успеха где-то в другом месте.

В десяти домах от особняка Эфрусси, в доме № 61, жил Абрахам-Соломон Камондо; рядом, в № 63, — его брат Ниссим, а на другой стороне улицы, в доме № 60, — их сестра Ревекка. Камондо — евреи-финансисты, как и Эфрусси, — приехали в Париж из Константинополя через Венецию. Банкир Анри Чернуски — плутократ, поддерживавший Парижскую коммуну, — явился в Париж из Италии и жил в холодноватой роскоши, среди своих японских сокровищ, у самого парка. Дом № 55 — особняк Каттауи, банкиров-евреев из Египта, № 43 — дворец Адольфа де Ротшильда, купленный у Эжена Перейра и перестроенный (прибавился зал под стеклянной крышей, где разместилась коллекция произведений искусства эпохи Возрождения).

Но ничто не сравнится с особняком, выстроенным шоколадным магнатом Эмилем-Жюстеном Менье. Это было избыточно великолепное здание, настолько непоследовательное в выборе украшений, что описание, которое дал ему Золя («пышная помесь всех стилей»[9]), до сих пор кажется вполне справедливым. Здесь, на рю де Монсо, жил персонаж его мрачного романа 1872 года «Добыча» (La curée) еврей Саккар — алчный воротила, торговец недвижимостью. Когда сюда приехали Эфрусси, это была еврейская улица, где жили люди, выставлявшие напоказ свое богатство в роскошных золоченых дворцах. Топоним «Монсо» сделался в Париже жаргонным словечком для обозначения новоприбывших нуворишей.

Таким был мир, где осели мои нэцке. На этой улице, идущей под гору, я ощущаю эти переливы между сдержанностью и пышностью, будто особый ритм — вдох-выдох, — в котором видимое чередуется с невидимым.

Когда сюда приехал Шарль Эфрусси, ему был двадцать один год. Париж засаживали деревьями, и прежние тесные закоулки старого города сменялись широкими мостовыми. Пятнадцать лет городской центр непрерывно перестраивали под руководством барона Османа. Он разрушал дотла средневековые улицы и разбивал на их месте новые парки и новые бульвары. С необычайной быстротой город словно распахивался, обретая перспективу.

Если вы хотите ощутить вкус того времени, почувствовать, как несется пыль по только что вымощенным проспектам и мостам, взгляните на две картины Гюстава Кайботта. Он был на несколько месяцев старше Шарля, жил неподалеку от Эфрусси, в другом величественном особняке. На его полотне «Мост Европы» мы видим элегантного молодого человека в сером пальто и черном цилиндре (возможно, самого художника), шагающего по мосту, по широченному тротуару. В двух шагах позади него идет молодая женщина в платье со скромными оборками, под парасолем. Светит солнце. Повсюду сверкает свежеобтесанный камень. Пробегает собака. На ограду моста опирается рабочий. Такое впечатление, будто мир только что сотворен: это литания безупречных движений и теней. Все, включая собаку, точно знают, что делают.

Улицы Парижа невозмутимо спокойны. Чистые каменные фасады, ритмичная деталировка балконов, недавно высаженные аллеи — все это появляется на другой картине Кайботта — «Молодой человек у окна». Здесь брат Кайботта изображен стоящим у раскрытого окна семейных апартаментов, выходящих на пересечение улиц по соседству с рю де Монсо. Он стоит, сунув руки в карманы, он хорошо одет и уверен в себе, впереди у него еще вся жизнь, а позади — плюшевое кресло.

Все возможно.

Таким мог быть и Шарль. Он родился в Одессе и провел первые десять лет своей жизни в желтом оштукатуренном дворце на краю пыльной площади, обсаженной каштанами. Забравшись на чердак, он мог увидеть мачты кораблей в порту, а за ними — море. Его дед занимал целый этаж — и все пространство. Рядом находился его банк. Нельзя было и шагу ступить по бульвару без того, чтобы кто-нибудь не остановил его деда, или отца, или дядьев, чтобы чего-нибудь не спросить или не попросить — одолжения, копейку, чего угодно. Он постигал, сам того не сознавая, что публичная жизнь сводится к встречам и уклонению от встреч. Он учился давать монеты нищим и разносчикам, здороваться со знакомыми на ходу.

Затем Шарль переезжает в Вену и следующее десятилетие живет там с родителями, братьями и сестрой, с дядей Игнацем и бесстрастной тетей Эмилией, с кузенами и кузиной — надменным Стефаном, язвительной Анной и маленьким Виктором. По утрам приходит учитель. Дети учат языки: латынь, греческий, немецкий и английский. Дома полагается говорить по-французски. Друг с другом им разрешается разговаривать и по-русски, но беда, если их застигнут за болтовней на идише, которого они набрались в одесских дворах! Все эти кузены и кузины могут начать предложение на одном языке, а закончить — на другом. Эти языки им необходимы: семья часто ездит в Одессу, Санкт-Петербург, Берлин, Франкфурт и Париж. А еще языки нужны им потому, что свидетельствуют о принадлежности к определенному социальному классу. Ведь, владея языками, ты везде как дома.

Они любуются Брейгелевыми «Охотниками на снегу» с мозаикой из пестрых собак на гребне холма. Открывают шкафы с рисунками в галерее Альбертина, рассматривают акварели Дюрера: дрожащего зайца, простертое крыло четко прорисованной птицы. Учатся ездить верхом в Пратере. Мальчиков обучают фехтованию. Все кузены и кузины берут уроки танцев. И все они прекрасно танцуют. У Шарля в восемнадцать лет появляется семейное прозвище — Le Polonais, поляк, вальсирующий юноша.

Именно в Вене старших мальчиков — Жюля, Игнаца и Стефана — берут в контору на улице Шоттенбастай, неподалеку от Рингштрассе. Это довольно отталкивающее здание. Там Эфрусси ведут дела. Взрослые велят мальчикам сидеть тихо, а сами обсуждают поставки зерна и выясняют, каков рост процентов на бирже. Открываются новые возможности: в Баку находят нефть, а на Байкале — золото. Клерки суетятся. Здесь юных Эфрусси обучают основам бизнеса, который им суждено унаследовать, учат азбуке выгоды по нескончаемым столбцам цифр в гроссбухах.

Тем временем Шарль сидит вместе с младшим кузеном Виктором и рисует Лаокоона со змеями — статую, которую он полюбил еще в Одессе. Чтобы поразить воображение мальчика, он старается изобразить кольца, обвивающие плечи Лаокоона, особенно тугими. Требуется много времени, чтобы как следует нарисовать каждую из змей. Он делает эскизы работ, которые видел в Альбертине. Рисует слуг. И беседует с друзьями родителей о картинах из их коллекций. Всегда приятно, когда твои картины обсуждает такой эрудированный юноша.

И вот долгожданный переезд в Париж. Шарль хорош собой: он строен, носит аккуратно подстриженную темную бородку, отливающую рыжим. У него семейный нос Эфрусси — крупный, остроконечный — и такой же высокий лоб, как и у всех его родных и двоюродных братьев. Глаза темно-серые и живые. Он обаятелен. Вначале видишь, как хорошо он одет, как изящно завязан на нем галстук, а потом слышишь, как он говорит: оказывается, не хуже, чем танцует.

Шарль волен делать все что хочет.

Мне нравится думать, что это оттого, что он самый младший, третий сын, а во всех хороших детских сказках именно третьему сыну положено покидать родительский дом и отправляться на поиски приключений. Это просто предположение: я ведь и сам третий сын. Однако я подозреваю, что родители сами понимали: этот юноша не создан для биржи. Его дядья, Мишель и Морис, тоже перебрались в Париж. Пожалуй, теперь уже достаточно сыновей отобрано для работы в «Эфрусси и компании» на рю де л’Аркад, 45, так что можно предоставить этого милого книгочея самому себе: он предпочитает удаляться, когда речь заходит о деньгах, зато умеет с головой погружаться во всякие умные беседы.

У Шарля появляется новая квартира в семейном доме — позолоченная, чистая и пустая. Теперь ему есть куда возвращаться — в новенький дом на недавно вымощенном парижском холме. Он владеет языками, у него есть деньги и время. Поэтому он отправляется путешествовать. Как и всякий молодой человек, получивший хорошее воспитание, он едет на юг — в Италию.

В предыстории моих нэцке это первый этап коллекционирования, которым увлекся Шарль. Быть может, он еще раньше, в детстве, подбирал конские каштаны на одесском бульваре или собирал монеты в Вене, но мне известно лишь об этом начале. То, с чего он начал, то, что он привозит к себе в дом № 81 на рю де Монсо, свидетельствует о жадности. О жадности, алчности или о восторге, вырвавшемся на свободу: действительно, он покупает очень много.

Он проводит год вдали от семьи — это год передышки, традиционный Wanderjahr[10], гранд-тур, большое путешествие, отданное осмотру шедевров ренессансного искусства. И это странствие делает из Шарля коллекционера. Или, быть может, оно позволяет ему коллекционировать — превращать рассматривание в обладание, а обладание — в знание.

Шарль скупает рисунки и медальоны, ренессансные эмали и гобелены XVI века, выполненные по эскизам Рафаэля. Он покупает мраморную статуэтку ребенка в манере Донателло. Покупает великолепную фаянсовую скульптуру молодого фавна работы Луки делла Роббиа: это двусмысленное, хрупкое создание, обернувшееся, чтобы поглядеть на нас, покрытое глазурью небесно-синего, как у мадонн, и яично-желтого оттенка. Вернувшись к себе в Париж, в квартиру на третьем этаже, Шарль ставит это изваяние в спальне, в нише, украшенной итальянским узорным шитьем XVI века — тканями с обильной вышивкой. Ниша превращается в какой-то сатиров алтарный образ, где место страстотерпца отведено фавну.

Изображение этого «запрестольного образа» имеется в громоздком трехтомном красно-коричневом издании крупного формата, хранящемся в библиотеке Музея Виктории и Альберта. Я заказываю эти фолианты — и когда их ввозят в читальный зал на больничной каталке, наступает всеобщее веселье. В этом Musée Graphique собраны гравюры всех произведений из всех крупных коллекций ренессансного искусства в Европе, главным образом принадлежавших сэру Ричарду Уоллесу (из собрания Уоллеса в Лондоне), а также Ротшильдам — и двадцатитрехлетнему Шарлю. Эти тома — колоссального масштаба тщеславные издания, которые напечатали за свой счет одни коллекционеры, чтобы впечатлить других. Три страницы отведены роскошной нише для фавна: винно-красные тяжелые ткани с выпуклым золотым шитьем, панно со святыми, гербы — тут видна и другая часть коллекции Шарля.

Я невольно разражаюсь смехом: вот огромная ренессансная кровать, настоящий lit de parade[11], тоже весь увешанный шитьем. Высокий балдахин с амурами среди замысловатых орнаментов, гротескных голов, геральдических эмблем, цветов и плодов. Две роскошные занавеси удерживаются шнурами с тяжелыми кистями, каждая украшена буквой «Е» на золотом фоне. На изголовье — еще одна «Е». Это нечто вроде герцогской кровати, почти княжеское ложе. Оно принадлежит миру фантазии. Это такое ложе, откуда можно править городом-государством, где можно устраивать аудиенции, сочинять сонеты — и, разумеется, заниматься любовью. Что же это за юноша, если ему вздумалось купить подобное ложе?

Я выписываю длинный перечень его приобретений и пытаюсь представить, будто мне двадцать три года и все эти ящики сокровищ мои. Вот их вносят по винтовой лестнице на третий этаж и вскрывают, так что кругом разлетаются щепки и опилки. Вот я расставляю их в собственных комнатах и слежу за тем, чтобы они выгодно смотрелись на утреннем солнце, которое вливается сквозь окна. И что увидят посетители, когда войдут в гостиную: стену, увешанную рисунками, или гобелен? Должны ли они хоть краем глаза увидеть мой lit de parade? Я воображаю, как показываю свои эмали родителям и братьям, как хвастаюсь перед родными. И вдруг со смущением чувствую, что возвращаюсь к собственным шестнадцати годам, когда я выставил кровать в коридор, решив спать на полу, а над матрасом повесил ковер, чтобы получился полог. По выходным же я перевешивал картины и переставлял книги, желая понять, каково это — самому обустраивать свое жизненное пространство. Так что представить себя на месте Шарля я очень даже могу.

Разумеется, это театральные декорации. Все вещи, купленные Шарлем, — произведения, нуждающиеся во взгляде знатока, все они свидетельствуют о знании, об истории, о родословной, о самом коллекционировании. Если разобрать этот перечень сокровищ — гобелены по эскизам Рафаэля, скульптура в манере Донателло, — то можно догадаться: Шарль уже начал усваивать, что искусство раскрывается через историю. Вернувшись в Париж, он дарит Лувру редкий медальон XV века, который изображает Ипполита, разрываемого дикими конями. Мне кажется, я уже слышу голос молодого искусствоведа, беседующего с посетителями. Чувствуется, что он не только богат, но и начитан.

А еще я начинаю улавливать его наслаждение материалом: неожиданной тяжестью дамасской стали, прохладной поверхностью эмалей, патиной на бронзе, выпуклостью шитья.

Эта первая коллекция абсолютно традиционна. Подобные произведения наверняка имелись у многих друзей родителей Шарля, и, возможно, владельцы объединяли их в некие пышные декорации наподобие той бордово-золотой мизансцены, какую создал юный Шарль в своей парижской спальне. Это всего лишь скромная вариация на тему того, что он видел повсюду — в других еврейских домах. Шарль просто-напросто стремится продемонстрировать — и для своего возраста весьма напористо, — что он уже повзрослел. И что он готовится к светской жизни.

Если вам захочется увидеть масштабные декорации такого рода, то можете посетить любой из домов Ротшильдов в Париже или, лучше всего, новый дворец Джеймса де Ротшильда — Шато-Феррьер на самой окраине города. Здесь привечали произведения ренессансной Италии, где господствовали купцы и банкиры: не следует забывать, что меценатами становятся те, кто умеет грамотно распоряжаться деньгами, и что меценатство не наследуется. Вместо большого зала с привычной рыцарской и христианской атрибутикой в Шато-Феррьер был устроен внутренний двор на манер итальянской пьяццы, с четырьмя огромными воротами, которые вели в разные части дворца. Под потолком в духе Тьеполо расположилась галерея с гобеленами, изображавшими триумфы, со скульптурными фигурами из черно-белого мрамора, с полотнами Веласкеса, Рубенса, Гвидо Рени и Рембрандта. А главное, там было очень много золота: золото сверкало на мебели, на рамах картин, на лепнине, на гобеленах, и повсюду красовались золоченые эмблемы Ротшильдов. Le goût Rothschild — «ротшильдовский вкус» — стал синонимом позолоты. И еврейской любви к золоту.

Вкус Шарля заметно не дотягивает до Феррьера. Как и его покои, разумеется: у него ведь всего две гостиные и одна спальня. Однако Шарль не только располагает личным пространством, где можно разместить и новые приобретения, и книги. Он начинает ощущать себя молодым коллекционером и ученым. В силу редкого стечения обстоятельств он одновременно скандально богат и чрезвычайно целеустремлен.

И все это ничуть не располагает меня к нему. По правде говоря, при виде ренессансного ложа у меня начинается легкое головокружение: я не уверен, что даже ради нэцке смогу провести много времени с этим молодым человеком, охваченным страстью к искусству и украшению интерьера. Ценитель, раздается сигнал тревоги. И — считает себя всезнайкой, а сам слишком молод.

И разумеется, слишком, слишком богат: до добра это не доводит.

Я сознаю, что мне нужно понять, каких взглядов придерживался сам Шарль, а для этого мне нужно ознакомиться с тем, что он написал. Тут я попадаю на надежную академическую почву: я подготовлю полную библиографию, а потом примусь за чтение в хронологическом порядке. Начинаю я со старых подшивок «Газетт де боз-ар» (Gazette des Beaux-Arts)[12] тех лет, когда Шарль только обосновался в Париже, и просматриваю его первые суховатые заметки о художниках-маньеристах, о бронзовой скульптуре и о Гольбейне. Я сосредоточиваюсь, покоряясь долгу. У него есть любимый венецианский художник — Якопо де Барбари, который любил изображать святого Себастьяна, битвы Тритонов и нагие связанные тела. Я пока не знаю, насколько важным окажется это пристрастие к эротическим сюжетам. Я вспоминаю о Лаокооне и слегка волнуюсь.

Начинает он неважно. Это заметки о выставках, книгах, очерках и заметки к различным публикациям: вполне ожидаемый слой искусствоведческих отложений на полях чужих научных работ («заметки по поводу атрибуции…», «отклики на систематический каталог…»). Эти тексты чем-то сродни его итальянской коллекции — и я чувствую, что почти не двигаюсь вперед. Но через несколько недель я начинаю чувствовать себя в компании Шарля более непринужденно: этот первый коллекционер нэцке пишет уже более раскованно. Порой встречаются неожиданные всплески эмоций. Проходят три недели моей драгоценной весны, затем еще две недели: сумасшедшая растрата дней, которые я провожу в полумраке зала периодики.

Шарль учится посвящать картине время. Чувствуется, что он побывал на выставке и увидел ее, а потом вернулся и посмотрел снова. В некоторых очерках хорошо ощущается как бы прикосновение к плечу — приглашение обернуться, взглянуть еще раз, подойти поближе, отойти подальше. Чувствуется, как Шарль становится увереннее в себе, как крепнет его страсть, а потом наконец в его текстах появляются стальные нотки — нелюбовь к предвзятым мнениям. Он старается сохранять равновесие между своими чувствами и суждениями, однако пишет так, что трудно не заметить и те и другие. Мне кажется, что это редкое качество для пишущих об искусстве. Недели убегают от меня одна за другой, а я все сижу в библиотеке, и вокруг меня громоздятся подшивки «Газетт» — и целые башни новых вопросов, и каждый том распухает от закладок, желтых самоклеящихся листочков и записок.

У меня болят глаза. Шрифт — кегль 8, примечания и того мельче. Зато освежил свой французский. Мне начинает казаться, что я смогу работать вместе с этим молодым человеком. Он не хвастается своими обширными познаниями, во всяком случае делает это нечасто. Ему просто хочется, чтобы мы лучше поняли то, что у него перед глазами. И пожалуй, это вполне достойно уважения.

Еще не пришла пора вводить в рассказ нэцке. Шарль, двадцати с лишним лет, постоянно в отлучке, постоянно в разъездах, шлет письма — из Лондона, Венеции, Мюнхена — с извинениями за то, что не смог присутствовать на семейных встречах. Он принимается за книгу о Дюрере — художнике, которого полюбил, рассматривая коллекции в Вене, — и ему необходимо разыскать каждый рисунок, каждый грифонаж во всех архивах, чтобы воздать мастеру должное.

Два его старших брата надежно устроились каждый в собственном мире. Жюль стоит у кормила «Эфрусси и компании» на рю де л’Аркад вместе с дядьями. Обучение, которое он прошел в юности в Вене, принесло плоды, и он очень умело обращается с капиталом. А еще он сочетался в венской синагоге браком с Фанни — умной, сухощавой молодой вдовой одного венского финансиста. Она очень богата, и брак этот, как и положено, носит династический характер. Парижские и венские газеты распространяют слухи, будто он ежевечерне танцевал с ней, пока она не сдалась и не согласилась выйти за него замуж.

Игнац предавался разгулу. В его жизни одна яркая влюбленность быстро сменялась другой. Будучи amateur des femmes, женолюбом, он проявлял особые способности — карабкаться по стенам домов на большую высоту и забираться в окна, проникая в назначенные для свиданий комнаты. Об этом мне довелось прочесть позже в мемуарах престарелых светских дам. Он настоящий mondain, светский парижанин: крутит роман за романом, вечера проводит в жокей-клубе, излюбленном месте холостяков, и дерется на дуэлях. Поединки запрещены, однако они в моде среди состоятельных молодых людей и армейских офицеров, которые чуть что хватаются за рапиру. Имя Игнаца упоминалось в тогдашних дуэльных руководствах, а в одной газете рассказывалось о том случае, когда в схватке с наставником он едва не лишился глаза. Игнац «слегка ниже среднего роста… Наделен энергией, которая очень удачно дополняется стальными мышцами… Месье Эфрусси — один из самых ловких… приветливых и честных фехтовальщиков, с какими я знаком».

Вот он стоит, небрежно опираясь на рапиру: в такой позе миниатюрист Хиллиард обычно изображал вельмож елизаветинского двора: «Этого неутомимого спортсмена вы встретите рано утром в лесу, верхом на отличной лошади, серой в яблоках; урок фехтования у него уже закончился». Я представляю себе, как Игнац проверяет высоту стремян в конюшне на рю де Монсо. Верхом он ездит «на русский манер». Я не вполне понимаю, что это означает, но звучит великолепно.

Шарля впервые замечают в светских салонах. О нем оставил запись в дневнике язвительный романист, мемуарист и коллекционер Эдмон де Гонкур. Писателя возмутил сам факт, что людей вроде Шарля вообще приглашают в гостиные: салоны «прямо-таки наводнены евреями и еврейками». Он записывает впечатление, которое производят на него новые молодые люди: эти Эфрусси — mal élevés («плохо воспитаны») и insupportables («несносны»). Шарль, сообщает он, вездесущ, а это признак того, что он не знает своего места. Он жадно ищет знакомств и не понимает, когда нужно умерить пыл и уйти в тень.

Де Гонкур завидует этому обаятельному юноше, говорящему по-французски с едва заметным акцентом. Шарль вошел — похоже, без особых усилий — в грозные и модные салоны тех дней, каждый из которых являл собой минное поле, где яростно сталкивались различные политические, художественные, религиозные и аристократические вкусы. Их было много, однако первыми являлись салоны мадам Штраус (вдовы Бизе), графини Греффюль и утонченной акварелистки, писавшей цветочные натюрморты, мадам Мадлен Лемер. Салон — это гостиная, регулярно заполнявшаяся приглашенными гостями, которые собирались в определенное время днем или вечером. Поэты, драматурги, живописцы, завсегдатаи клубов, светские люди встречались, чтобы в присутствии хозяйки салона обсудить достойные внимания события, посплетничать, послушать музыку или оценить чей-либо светский дебют. В каждом салоне была особая атмосфера и свои приверженцы: те, кто обижал мадам Лемер, слыли «занудами» или «перебежчиками».

Четверги у мадам Лемер упоминает в одном очерке молодой Марсель Пруст. Он вспоминает запах сирени, наполнявший ее мастерскую и достигавший улицы — рю де Монсо, где теснились экипажи бомонда. По четвергам по улице невозможно было пройти. Пруст замечает Шарля. В гостиной шумно — и он подходит ближе, пробираясь сквозь толпу писателей и светских львов. Шарль беседует в углу комнаты с одним художником-портретистом. Оба, склонив головы, ведут такой тихий и сосредоточенный разговор, что Прусту, хотя он подходит совсем близко, так и не удается подслушать ни слова.

Сварливого де Гонкура особенно бесит то, что молодой Шарль сделался наперсником его принцессы Матильды, племянницы Бонапарта. Она живет неподалеку, в просторном особняке на рю де Курсель. Он записывает слухи о том, что ее видели в доме Шарля на рю де Монсо вместе с gratin («сливками») аристократии и что княгиня обрела в Шарле «вожатого и поводыря, ведущего ее по жизни». Незабываемый образ: грозная пожилая принцесса, вся в черном, монументально-величественная, почти как королева Виктория, — и этот молодой человек лет двадцати с небольшим, которому удалось стать для нее «поводырем» и направлять при помощи легчайших подсказок и намеков.

Шарль понемногу находит свое место в этом сложном и снобистском городе. Он начинает открывать такие места, где к его беседам относятся благожелательно, где его еврейское происхождение оказывается приемлемым или где на него хотя бы смотрят сквозь пальцы. Как молодой автор статей об искусстве, он каждый день наведывается в редакцию «Газетт де боз-ар» на рю Фавар, заглядывая по пути в шесть-семь салонов (добавляет всезнающий де Гонкур). От дома Эфрусси до редакции ровно двадцать пять минут быстрым шагом (у меня в то апрельское утро на это ушло сорок пять минут — я выбрал темп фланера). Пожалуй, соображаю я, Шарль мог передвигаться и в экипаже: досадно, но тут я уже не в силах рассчитать время пути.

У «Газетт», этого courrier européen de l’art et de la curiosité[13], обложка канареечно-желтого цвета и титульный лист, изображающий живописное нагромождение ренессансных предметов искусства поверх классического надгробия. Венчает композицию Леонардо с его испепеляющим взором. За семь франков можно прочитать обзоры различных парижских выставок, состязавшихся между собой, Салона независимых (Exposition des Artistes Indépendants), официальных салонов (стены увешаны картинами от пола до потолка), обзоры экспозиций в Трокадеро и Лувре. Это издание метко назвали «дорогим художественным журналом, какой лежал на столе у каждой знатной дамы раскрытым, но нечитаным», и, разумеется, оно пользовалось репутацией важного элемента светской жизни, выступая одновременно и «Аполлоном», и «Миром интерьеров». В прекрасной овальной библиотеке в особняке Камондо, расположенном ниже по склону от особняка Эфрусси, переплетенными томами этого журнала уставлены целые шкафы.

Здесь, в редакции «Газетт», встречались другие писатели и художники, и здесь же размещалась лучшая в Париже художественная библиотека, сюда поступали периодические издания со всей Европы и всевозможные каталоги выставок. Это был закрытый художественный клуб, место, где делились новостями и сплетнями о том, какой художник над каким заказом работает и кто впал в немилость у коллекционеров или кураторов Салона. Здесь всегда было людно. «Газетт» выходила ежемесячно, так что работа кипела. Здесь же и решалось, кто о чем будет писать, заказывались гравюры и иллюстрации. Наведываясь сюда ежедневно и присутствуя при обсуждениях, можно было узнать очень многое.

Когда Шарль, вернувшись в Париж после своего опустошительного набега на лавки итальянских антикваров, начал писать для «Газетт», предметами его внимания стали роскошные гравюры, выполненные по картинам того времени, предметы искусства, упоминавшиеся в научных обозрениях, и главные произведения Салона в репродукциях. Я наугад раскрываю выпуск 1878 года. Среди прочего, там помещены статьи об испанских гобеленах, об архаической греческой скульптуре, об архитектуре Марсова поля и о Гюставе Курбе — и все эти статьи, разумеется, сопровождаются иллюстрациями, между которыми вшиты защитные тканевые листки. Это идеальный журнал для начинающего молодого критика, визитная карточка, открывающая доступ в такие места, где общество пересекается с искусством.

Я разыскиваю следы этих пересечений, прорубая себе путь сквозь чащу светских новостей в парижских газетах 1870-х годов. Я принимаюсь за эту задачу, видя в ней необходимую расчистку подлеска, но, как ни странно, это оказывается довольно увлекательным делом, и я испытываю облегчение после недавних упрямых попыток перечитать все до одного обозрения, написанные Шарлем. Тут те же запутанные перечни встреч и гостей, подробные описания того, кто явился, кто во что был одет, и каждый список имен пересыпан множеством презрительных замечаний и тонких суждений.

Меня особенно притягивают перечни свадебных подарков на великосветских свадьбах, и, убеждая себя, что все это отличный повод для исследования культуры дарения, я трачу поразительно много времени, пытаясь разобраться в том, кто проявляет чрезмерную щедрость, кто оказывается скрягой, а кто откровенно скучен. На одной великосветской свадьбе в 1874 году моя прапрабабушка дарит новобрачным набор золотых блюд в форме морских раковин. Вульгарный подарок, думаю я, и за ним ничего не стоит.

И вот, читая обо всех этих парижских балах и музыкальных вечерах, о салонах и приемах, я начинаю встречать упоминания о трех братьях. Они держатся вместе: господа Эфрусси показываются в ложе Оперы на премьере, на похоронах, на приемах у князя Икс, у графини Игрек. Париж посетил русский царь, и они — как видные граждане Российской империи — приветствовали его. Братья устраивают совместные приемы. Удостаиваются внимания «великолепные ужины, где они сообща принимают гостей». Их, наряду с другими спортсменами, замечают катающимися на новомодной штуковине — велосипеде. Одна колонка в «Голуа» посвящена déplacements («отъездам»). Там сообщается, кто отбыл в Довиль, а кто — в Шамони, — и я узнаю, когда они уезжают из Парижа, чтобы провести лето в Меггене, с Жюлем и Фанни, в «баронском» шале Эфрусси. Обосновавшись в золотистом доме на холме, они, по-видимому, успели всего за несколько лет добиться признания парижского общества. Монсо, вспоминаю я, живущие там не тратят времени даром.

У элегантного Шарля есть теперь и новые интересы, помимо перестановки и перевешивания предметов в своих комнатах и сочинения замысловатых искусствоведческих статей. У него появляется любовница. А еще он начинает коллекционировать японское искусство. Эти два мотива — секс и Япония — переплетаются воедино.

Нэцке пока не у него, но он уже подбирается к ним. Я мысленно подбадриваю его, читая о том, как он начинает покупать лаковые изделия у торговца японскими предметами искусства, которого звали Филипп Сишель. Де Гонкур записывает в дневнике, что побывал у Сишеля, в «лавке, куда стекаются еврейские деньги». Он прошел в дальний зал, надеясь отыскать новейший objet, какой-нибудь свиток или альбом эротических гравюр. И встретил «эту Каэн-д’Анвер, склонившуюся над японской лакированной шкатулкой вместе со своим любовником, молодым Эфрусси».

Она сама назначает ему время и место свиданий.

Любовница Шарля — Луиза Каэн д’Анвер. Она на пару лет старше Шарля и очень хороша собой, у нее золотисто-рыжие волосы. «Эта Каэн д’Анвер» замужем за банкиром-евреем, у них четверо детей — мальчик и три девочки. Своего пятого ребенка она назовет Шарлем.

О парижских браках я знаю лишь по романам Нэнси Митфорд, но эта история просто поражает меня своей полнокровностью. И сильно впечатляет. Мне хочется стать в позу буржуа и спросить: да откуда же у нее находилось столько времени — на пятерых детей, на мужа, да еще и на любовника в придачу? Два этих клана связаны тесными отношениями. Больше того, остановившись на плас д’Иена, возле дома Жюля и Фанни, где над парадными дверями инициалы мужа переплетены с инициалами жены, я обнаруживаю, что стою напротив нового дворца Луизы, не менее барочного, который находится по другую сторону, на углу рю Бассано. И тут я задумываюсь: а вдруг именно умная, неутомимая Фанни способствовала этой связи, чтобы сделать приятное любимой подруге?

Безусловно, было что-то глубоко сокровенное в этой любовной истории. Ведь они постоянно встречались на приемах и балах, обе семьи часто отдыхали вместе в шале Эфрусси в Швейцарии или в замке Каэн д’Анверов в Шан-сюр-Марн под Парижем. Что, интересно, гласили правила этикета о том, как вести себя, если встречаешь сердечного друга, поднимаясь по лестнице в квартиру деверя? Этим любовникам, пожалуй, были просто необходимы дальние комнаты в лавках торговцев безделушками — хотя бы для того, чтобы укрыться от удушливого и понимающего дружелюбия родни. И от детей.

Шарль, этот все более сведущий и предупредительный завсегдатай салонов, договорился со своим светским приятелем Леоном Бонна, что тот напишет пастельный портрет Луизы. Бонна изобразил ее в светлом платье, с застенчиво опущенными глазами, с волосами, наполовину закрывающими лицо.

На самом деле Луиза нисколько не застенчива. Де Гонкур, с присущей ему зоркостью романиста, описал ее такой, какой увидел в субботу 28 февраля 1876 года в ее собственном салоне:

Это незабываемая сцена, пронизанная томным эротизмом: куртизанка Тициана, стыдливо прикрывающая наготу, очень золотиста и очень нага. Чувствуется, что знаменитый писатель очарован Луизой и что она полностью контролирует ситуацию. Она ведь все-таки La muse alpha[14] Поля Бурже — другого популярного романиста того времени. На портрете, который она заказала для собственного салона Каролюсу-Дюрану, главному светскому художнику той поры, она едва не выпархивает из своего кружащегося платья и рот у нее приоткрыт. В этой музе драматизма хоть отбавляй. Я задумываюсь: почему ей захотелось заполучить в любовники этого склонного к эстетству молодого человека?

Может быть, все дело в его полном равнодушии к актерству и во вдумчивой неспешности искусствоведа. А может быть, еще в том, что у нее имелись две большие семьи с домочадцами, муж и выводок детей, а Шарль оставался ничем не обременен и, пользуясь полной свободой, мог развлекать ее в любое время, когда ей пожелается. Совершенно очевидно, что любовников объединял общий интерес к музыке, искусству и поэзии, а также к музыкантам, художникам и поэтам. Деверь Луизы, Альбер, был композитором, и Шарль с Луизой посещали с ним Парижскую оперу, а также ездили на более радикальные премьеры в Брюсселе, чтобы послушать Массне. Оба страстно любили Вагнера: такую страсть весьма трудно симулировать, зато очень приятно с кем-то разделять. К тому же оперы Вагнера, думается мне, давали влюбленным возможность проводить много времени наедине в какой-нибудь из глубоких бархатных лож Оперы. Они побывали вместе на устроенном Прустом ужине для избранных (без ее мужа), после которого читал свои стихи Анатоль Франс.

И они вместе покупают японские черно-золотые лаковые шкатулки для собственных, параллельных коллекций: так начинается их роман с Японией.

Именно с появлением Луизы — утомленной после споров с мужем или с Шарлем, лениво роющейся на полках шкафа-витрины с японскими лаковыми безделушками, а затем падающей на кушетку, — я догадываюсь, что начинаю приближаться к нэцке. Они уже попадают в поле зрения, будучи частью той сложной и беспокойной парижской жизни, которая действительно когда-то существовала.

Мне хочется узнать, как обращались эти небрежные парижане, Шарль и его возлюбленная, с японскими вещицами. Каково это было — впервые прикоснуться к чему-то настолько чуждому, взять в руки шкатулку или чашку — или нэцке, — сделанные из совершенно непривычного материала, повертеть этот предмет в пальцах, ощутить его вес и объем, провести кончиком пальца по рельефному украшению — аисту, летящему сквозь облака? Наверное, должны существовать целые книги, посвященные теме прикосновений. Кто-то ведь наверняка описывал в дневнике или в письмах свои ощущения в то мимолетное мгновение первого касания. И должны же где-то сохраняться следы, оставленные их руками.

Отправной точкой может послужить замечание, оброненное де Гонкуром. Шарль и Луиза покупали свои первые образцы японских лаковых изделий в доме братьев Сишель. Это была не галерея, где каждому посетителю с благоговением, в отдельных кабинах, показывали objets и гравюры, как было принято в дорогой, модной галерее Зигфрида Бинга, в «Лавке восточного искусства», а просто беспорядочное нагромождение японской всячины. Количество предметов, выставлявшихся на продажу, ошеломляло. После одной только поездки в 1874 году Филипп Сишель отправил из Йокогамы в Париж сорок пять контейнеров с пятью тысячами предметов. Это вызывало лихорадку: что здесь есть, где это найти? Не уведет ли сокровище из-под носа другой коллекционер?

Такое обилие японского искусства будоражило фантазию. Де Гонкур записал, как провел целый день у Сишелей вскоре после доставки новой партии товаров из Японии, в окружении tout cet art capiteux et hallucinatoire — «всего этого хмельного, завораживающего искусства». С 1859 года во Францию стали понемногу просачиваться гравюры и керамика, к началу 1870-х годов это был уже не ручеек японских вещей, а настоящее половодье. Один автор, вспоминая ту раннюю пору увлечения японским искусством, писал в 1878 году в «Газетт»:

Еще необычнее было такое зрелище, изредка представавшее перед глазами:

Это захватывающее описание рассказывает о том, что можно быть иностранцем в новой культуре, почти не выделяясь из толпы — разве что особенной тщательностью в выборе наряда. Прохожий присматривается внимательнее — и только тогда тебя выдает излишняя законченность маскарадного костюма.

А еще оно выявляет странный характер этого соприкосновения с Японией. Хотя сами японцы оставались чрезвычайно редкими гостями в Париже 1870-х годов (приезжали отдельные делегации, дипломаты да изредка какой-нибудь князь), японское искусство сделалось вездесущим. Всем хотелось непременно обладать какой-нибудь жапонезри — «японщиной». Все художники, с которыми Шарль начал встречаться в салонах, все писатели, которых он знал по редакции «Газетт», его родственники, друзья его семьи, его любовница — все они подхватили эту модную лихорадку. Фанни Эфрусси упоминает в своих письмах о посещении «Мицуи» — модного магазина на рю Мартель, торговавшего дальневосточными вещицами, где она покупала японские обои для новой курительной комнаты и спален для гостей в доме, который был только что выстроен для них с Жюлем на плас д’Иена. Мог ли Шарль — художественный критик, со вкусом одевавшийся amateur d’art[15] и коллекционер — удержаться от покупки японских вещиц?

В парижской художественной теплице придавали значение тому, когда ты начал собирать свою коллекцию. У первых коллекционеров-«японистов» имелось преимущество: они считались главными знатоками и законодателями вкуса. Де Гонкур, разумеется, не упускал возможности намекнуть на то, что они с братом видели японские гравюры еще до того, как Япония начала торговать с другими странами. Эти первые поклонники японского искусства, хоть и яростно соревновались между собой, выказывали схожие предпочтения. Но, как писал в 1878 году Джордж Огастес Сала в книге «Париж снова становится собой», этот корпоративный дух раннего периода коллекционирования вскоре улетучился: «Для некоторых очень искушенных любителей, как Эфрусси и Камондо, “японизм” сделался чем-то вроде религии».

Шарль и Луиза были «неояпонистами»: молодыми, богатыми и искушенными коллекционерами из числа «опоздавших». Когда речь заходила об искусстве Японии, то в этой области ощущалось приятное отсутствие мнений «знатоков», и непосредственным реакциям любителя, его интуиции нисколько не мешали путаные суждения искусствоведов. Тут ощущалась какая-то новая, ренессансная возможность совершать открытия, вживую соприкасаясь с древним и серьезным искусством Востока. Можно было приобрести большое количество вещей — сейчас же. Или можно было что-нибудь купить, а уж после разбираться в своих чувствах.

Когда держишь в руках предмет японского искусства, он сам себя раскрывает. Прикосновение уже рассказывает тебе все необходимое: предмет рассказывает тебе о тебе же. Эдмон де Гонкур делился впечатлениями: «В том, что касается утонченности, нежности, даже, можно сказать, трепетности совершенных вещей, оказавшихся в ваших руках: это как афоризм. Прикосновение — вот знак, по которому опознает себя любитель. Человек, который дотрагивается до предмета равнодушными пальцами, неуклюжими пальцами, пальцами, неспособными к любовному касанию, — такой человек не одержим страстью к искусству».

Для первых коллекционеров и путешественников, побывавших в Японии, достаточно было взять в руки японскую вещицу, чтобы сразу понять, «настоящая» она или нет. Более того, американский художник Джон Ла Фарж, отправляясь в Японию в 1884 году, договорился с друзьями «не брать никаких книг, не читать никаких книг, а явиться туда в полном неведении». Достаточно довериться своему чувству прекрасного: прикосновение становится чем-то вроде сенсорной невинности.

Японское искусство было дивным новым миром: оно знакомило с новыми фактурами, с новыми способами чувствовать предметы. Хотя появились все эти альбомы с выставленными на продажу ксилографиями, это были не просто гравюры, которые можно повесить на стену. Это было откровение, раскрывавшее глаза на новые материалы: патина на бронзе казалась гораздо глубже, нежели на бронзовых статуях Ренессанса; лак отличался непревзойденной глубиной и темнотой; складные ширмы из золотой фольги служили и для членения комнатного пространства, и для отражения света. Моне написал картину La Japonaise — «Японка» («Госпожа Моне в японском платье»). Платье Камиллы Моне было «украшено золотой вышивкой, в толщину достигавшей кое-где нескольких сантиметров». А еще встречались вещи, вовсе не имевшие соответствия в западном искусстве, вещи, которые можно было отнести лишь к «игрушкам»: маленькие резные фигурки животных и нищих, называвшиеся нэцке, которые можно вертеть в руках. Друг Шарля, редактор «Газетт», коллекционер Луи Гонс, прекрасно описывал одно самшитовое нэцке: plus gras, plus simple, plus caresse («очень роскошное, очень простое, очень нежное»). Трудно превзойти в точности такую ступенчатую характеристику.

Все это вещицы, которые можно держать в руках, вещицы для украшения гостиной или будуара. Глядя на изображения японских предметов, я замечаю, что парижане любят наслаивать один материал на другой: слоновая кость обернута в шелк, шелковая занавеска висит за лакированным столиком, лакированный столик уставлен фарфором, веера падают на пол.

Страстные прикосновения, открытия на ладони, любовное оборачивание вещей — это plus caresse. «Японизм» и касание были соблазнительным сочетанием для Шарля и Луизы — одним из множества других.

Коллекции нэцке предшествует коллекция из тридцати трех черно-золотых лаковых шкатулок. Ей суждено было занять место среди прочих коллекций Шарля в его квартире и соседствовать с бордовыми ренессансными портьерами, светлой мраморной скульптурой в манере Донателло. Шарль и Луиза составляли коллекцию вместе, роясь в хаотичной сокровищнице Сишеля. Это была отличная подборка лаковых шкатулок XVII века, не хуже других, попавших в Европу: чтобы собрать их, нужно было постоянно наведываться к Сишелю. А еще мне как гончару очень приятно, что наряду с этими лаковыми вещицами Шарль купил керамический сосуд с крышкой XVI века, сделанный в Бидзэне — японской провинции, славящейся гончарами. Там я в семнадцать лет проходил обучение, испытывая восторг оттого, что наконец-то могу прикоснуться ко всем этим простым, осязаемым чайным чашкам.

В длинном очерке Les Laques Japonais à Trocadéro[16], опубликованном в 1878 году в «Газетт», Шарль описывает выставленные в залах парижского дворца Трокадеро пять или шесть витрин лаковых вещиц. Это его самая полная статья о японском искусстве. Как и остальные его тексты, этот очерк и академичен (Шарль серьезно подходит к датировкам), и описателен, и чрезвычайно лиричен по отношению к предметам, находящимся у него перед глазами.

Он упоминает термин «японизм» и замечает: он «изобретен моим другом Филиппом Бюрти». Целые три недели я пребываю в уверенности, что это и было самое первое упоминание этого термина в прессе, и чувствую приятное волнение оттого, что мои нэцке и слово «японизм» оказались так чудесно связаны. Потом я все-таки набреду на более раннее упоминание, но тогда, в зале периодики, я испытал очень радостный момент из тех, когда хочется воскликнуть: «Ага, я так и знал!»

Шарль в этом эссе очень, очень эмоционален. Он выяснил, что у Марии-Антуанетты имелась коллекция японских лаковых вещиц, и это знание он использует, чтобы провести изящную параллель между цивилизованным миром XVIII века с его господством рококо и миром Японии. В его очерке женщины, интимная близость и лак, похоже, сплетаются воедино. Японские лаковые изделия, объясняет Шарль, в Европе мало кто видел: «Чтобы добиться вожделенного обладания этими почти недостижимыми предметами, нужно было одновременно владеть большим состоянием и иметь счастье являться фавориткой государя или королевой». Однако сейчас как раз такой момент — Париж эпохи Третьей республики, — когда два этих далеких и чуждых друг другу мира действительно соприкоснулись. Лаковые вещицы, эти легендарные диковинки, настолько технически сложны для исполнения, что их существование казалось почти невозможным. Прежде находившиеся в собственности у одних только японских князей или западных королев, — отныне они здесь, в лавке парижского торговца, и их можно приобрести. В глазах Шарля эти лаковые шкатулки таят поэзию: они не просто роскошны и причудливы — они нагружены историями вожделения. Его страсть к Луизе становится осязаемой. Аурой, окутывающей ее, становится недосягаемость этих лаковых вещиц. Чувствуется, что когда он писал эти строки, то устремлялся мыслями к золотой Луизе.

А затем Шарль останавливается на одной из шкатулок: «Возьмите в руки одну из этих лакированных шкатулок — таких легких, таких нежных на ощупь. Художник изобразил на ней яблони в цвету, священных журавлей, летящих над водой, а выше вздымается горный хребет, выгибаясь под небом в облаках, и видны люди в струящихся одеждах, в странных, на наш взгляд, а на самом деле красивых и изящных позах, под большими зонтиками».

Держа эту шкатулку, он рассказывает о ее экзотичности. Ее изготовление требует деликатности рук «совершенно женской, терпения, точности и принесения в жертву времени» — о чем нам на Западе и помыслить трудно. Когда видишь и держишь в руках эти лаковые вещицы — или нэцке, или бронзовые статуэтки, — то немедленно ощущаешь процесс их создания: они воплощают в себе кропотливый труд и в то же время поразительную свободу.

Роспись лаковых шкатулок перекликается с растущей любовью Шарля к живописи импрессионистов: эти яблони в цвету, затянутое облаками небо и женщины в струящихся одеждах — образы, будто взятые у Писсарро и Моне. Японские произведения — лаковые шкатулки, нэцке, гравюры — создают в воображении такое место, где ощущения неизменно свежи, где повседневность пропитана искусством, где все существует в сновидческом потоке бесконечной красоты.

Очерк Шарля о лаковых изделиях иллюстрируется гравюрами, изображающими предметы из двух коллекций — Луизиной и его собственной. Его проза становится чуточку чрезмерной, излишне восторженной, когда он описывает содержимое стеллажа Луизы, заставленного золочеными лаковыми шкатулками и осиянного утренним лучезарным блеском. Их коллекции созданы благодаря «капризу состоятельного любителя, который волен потворствовать всем своим желаниям». Говоря об этих двух коллекциях необычайно роскошных предметов, он невозмутимо ставит себя рядом с Луизой. Ведь они оба ненасытны и капризны, оба идут на поводу у внезапно вспыхивающих прихотей. Они коллекционируют предметы, которыми можно любоваться, держа их на ладони, — «такие легкие, такие нежные на ощупь».

Этот поступок — совместный публичный показ коллекций — является сдержанно-чувственным разоблачением их отношений. И само собирание лаковых вещиц служит хроникой их свиданий: эта коллекция стала хроникой их романа, их личной тайной историей прикосновений.

В 1884 году в «Голуа» появляется обзор, посвященный выставке лакированных шкатулок Шарля. «Перед этими витринами можно простоять целый день», — пишет корреспондент. Соглашусь. Мне не удается проследить, в собраниях каких музеев растворились лакированные шкатулки Шарля и Луизы, но я снова приезжаю на день в Париж, чтобы посетить Музей Гиме на авеню д’Иена, где теперь хранится коллекция Марии-Антуанетты, и провожу там долгое время, застывая перед витринами, населенными замысловатыми отражениями этих переливающихся светом вещиц.

Шарль поселяет эти objets, покрытые густым черно-золотым лаком, в своей гостиной на рю де Монсо, куда он недавно привез золотистый ковер мануфактуры Савонри. Этот прекрасный ковер из шелка был выткан в XVII веке для одной из галерей Лувра. На нем изображена аллегория Воздуха: четыре толстощеких ветра дуют в трубы, всюду порхают бабочки и вьются ленты. Ковер пришлось немного обрезать по краям, чтобы он уместился в комнате. Я пытаюсь представить себе, будто ступаю по полу, застланному таким ковром. Все вокруг утопает в золоте.

Лучший способ купить себе кусочек Японии — съездить туда самому. Именно так поступили сосед Шарля Анри Чернуски, вечно стремившийся опередить остальных, и промышленник Эмиль Гиме, устроитель выставки в Трокадеро.

Тем, кто не мог путешествовать, оставалось посещать парижские галереи, торговавшие японскими безделушками. Такие магазины были излюбленными местами свиданий великосветских любовников — rendez-vous des couples adultères — вроде Шарля с Луизой. В былые времена такие пары можно было увидеть в Jonque Chinoise[17], магазине на рю де Риволи, или в схожем магазинчике Porte Chinoise[18] на рю Вивьенн, где владелица мадам Дезуа — та самая, что продавала предметы японского искусства первой волне коллекционеров, — «восседала на троне, вся в драгоценностях… являя в наши дни почти историческую фигуру, наподобие жирного японского идола». Теперь флагманом торговли была лавка Сишеля.

Сишель был великим торговцем, но сколько-нибудь наблюдательным антропологом его не назовешь. В брошюре «Заметки скупщика безделушек в Японии» (Notes d’un bibeloteur au Japon), напечатанной в 1883 году, он писал: «Эта страна явилась для меня чем-то абсолютно новым. По правде говоря, меня совершенно не интересовала повседневная жизнь: единственное, чего мне хотелось, — покупать на базаре лаковые вещицы».

И это все, чем Сишель там занимался. Вскоре после прибытия в Японию в 1874 году он обнаружил на рынке в Нагасаки скрытую под толстым слоем пыли целую партию лаковых шкатулок для письменных принадлежностей. Он «заплатил по доллару за штуку, а сегодня многие из этих предметов оцениваются дороже, чем в тысячу франков». Это и были те шкатулки для письменных принадлежностей, которые он продавал (о чем он умалчивает) своим парижским клиентам вроде Шарля, Луизы или Гонса гораздо дороже, чем за тысячу франков.

Япония сама была такой коробкой со сластями. Коллекционирование в Японии вызывало острые приступы жадности. Сишель пишет о своей потребности de dévaliser le Japon — «ограбить, обобрать» Японию. Рассказы о том, что обнищавшие даймё распродают свое наследство, самураи — свои мечи, танцовщицы — свои тела, а прохожие — свои нэцке, становились легендами о безграничных возможностях, ожидающих там европейца. Кто угодно продаст вам что угодно. Япония существовала как некий параллельный мир, где дозволены любые удовольствия — художественные, торговые и сексуальные.

Японские вещи были пронизаны духом эротики — и речь не только о совместном рассматривании любовниками какой-нибудь лаковой шкатулки или безделушек из слоновой кости. Японские веера, безделушки и наряды оживали лишь во время свиданий наедине. Они становились подспорьем для ролевых игр, для чувственных экспериментов над собой. Разумеется, они не могли оставить равнодушным Шарля — с его-то герцогским ложем с парчовыми шторами, с его любовью к бесконечному изменению обстановки в квартире на рю де Монсо.

На картине Джеймса Тиссо «Японка в бане» (La Japonaise аu bain) девушка, стоящая на пороге японской комнаты, изображена обнаженной, если не считать тяжелого парчового кимоно, распахнутого и свободно ниспадающего с плеч. Моне написал соблазнительный портрет своей жены Камиллы — в золотом парике, в струящемся красном халате, украшенном вышивкой: самурай, выхватывающий меч из ножен. Позади нее, будто взрывающиеся фейерверки Уистлера, лежат на полу и висят на стене веера. Это самое настоящее представление, устроенное для художника. Оно напоминает ту сцену в романе Пруста «По направлению к Свану», где demi-mondaine[19] Одетта принимает Шарля, облачившись в кимоно, а в ее гостиной с японскими шелковыми подушками, ширмами и светильниками стоит тяжелый аромат хризантем — дань обонятельному «японизму».

Собственность как будто менялась местами с собственником. Все эти предметы, похоже, порождали ненасытность, сами завладевали своим владельцем, предъявляли ему требования. Сами коллекционеры говорят об опьянении охотой за покупками, об этом процессе, который мог доводить до безумия. «Из всех без исключения страстей страсть к безделушкам, пожалуй, самая ужасная и непобедимая. Человек, влюбленный в предметы старины, — пропащий человек. Безделушка — это не просто страсть, это безумие», — утверждал молодой Ги де Мопассан.

Навязчивое описание такой одержимости можно найти в странной книге, написанной Эдмоном де Гонкуром, бичевателем Шарля. В «Доме художника» (La Maison d’un artiste) де Гонкур подробно описывает комнату за комнатой собственного парижского дома — все boiseries[20], картины, книги, декоративные предметы, — пытаясь увековечить каждый предмет, каждую картину и их расположение, чтобы воздать дань памяти покойному брату, с которым жил. В этих двух томах (а в каждом более трехсот страниц) де Гонкур выстраивает одновременно автобиографию и травелог, а также составляет исчерпывающий инвентарь дома — полную опись его содержимого. Этот дом пропитан японским искусством. Прихожую украшают японская парча и свитки какэмоно. Даже сад представляет собой старательно подобранную коллекцию китайских и японских деревьев и кустарников.

Есть там и достойная Борхеса деталь: в коллекции де Гонкура имеется группа китайских произведений, собранная еще в XVII веке одним японцем, bibeloteur exotique[21]. Мы наблюдаем бесконечную игру в этой перекличке гонкуровских картин, ширм, свитков, открыто выставленных напоказ, с теми предметами, что хранятся за стеклом витрин.

Я мысленно вижу, как де Гонкур — темноглазый, с непослушным белым шелковым платком, завязанным в узел под подбородком, стоит в эффектной позе у дверцы своей витрины из древесины груши. Держа в руке одно из нэцке, он начинает рассказ о неотступном поиске совершенства, стоящем за каждым из этих предметов:

Все эти безделушки из слоновой кости, лака или перламутра, по-видимому, свидетельствовали о том, что воображение японских мастеров целиком настроено на bijoux-joujoux lilliputiens — очаровательные лилипутские драгоценные побрякушки. В Париже всем была известна истина о том, что японцы сами маленькие — и потому из их рук выходят маленькие вещицы. И представление о такой миниатюрности часто становилось доводом в пользу того, что искусство Японии начисто лишено тщеславия. Японцы виртуозно, ювелирно передают быстрые чувства и движения, но отступают, когда речь заходит о более сильных, трагических или благоговейных чувствах. Потому-то у них не было своего Парфенона и своего Рембрандта.

Что им великолепно удавалось — так это изображение повседневной жизни. И эмоций. Именно эти эмоции так заворожили Киплинга, когда тот, оказавшись в Японии во время своего путешествия в 1889 году, впервые увидел нэцке. В одном из его писем упоминается

А еще японцам удавались эротические сюжеты. Они были предметом особенно страстных поисков коллекционеров: де Гонкур, вспоминая, как покупал их у Сишеля, называл такие визиты «разгульными». Дега и Мане тоже охотились за сюнга — гравюрами, изображавшими акробатические сексуальные позы или куртизанок в обнимку с фантастическими существами. Художники особенно любили изображать осьминогов, потому что их щупальца давали простор воображению. Де Гонкур отмечает в дневнике, что только что купил «альбом японских непристойностей… Они забавляют меня, радуют глаз… Размашистость линий, неожиданные сплетения, расположение предметов, прихотливость в изображении поз и одежды, живописные гениталии». Огромной популярностью среди парижских коллекционеров пользовались и эротические нэцке. Расхожими предметами изображения были бесчисленные осьминоги с обнаженными девушками, обезьяны с очень большими грибами фаллической формы, лопнувшие плоды хурмы.

Эти эротические произведения дополняли другие, западные, предметы, создававшиеся для мужского удовольствия: бронзовые скульптуры, маленькие классические изваяния обнаженных тел, идеальные для осязания. Знатоки обычно держали их у себя в кабинете, чтобы вести ученые дискуссии о качестве лепки или особенностях образования патины. Были еще коллекции покрытых эмалью маленьких табакерок, откуда при раскрытии крышки выскакивали приапические фавны или застигнутые врасплох нимфы: маленькие инсценировки сокрытия и разоблачения. Подобные маленькие вещицы, которые можно было брать в руки и перемещать — небрежно, игриво, умело, — хранили за стеклом.

Возможность обладать в Париже 70-х годов XIX века миниатюрным шокирующим предметом, который можно было передавать из рук в руки, была чересчур соблазнительна. Витрины стали неотъемлемой деталью салонной жизни с характерным для нее чередованием флирта и упражнений в остроумии.

И вот Шарль покупает нэцке — 264 штуки:

И еще более двухсот фигурок — огромная коллекция очень маленьких вещиц.

Шарль не покупал их отдельно, как лакированные шкатулки: он купил у Сишеля эту впечатляющую коллекцию всю сразу, целиком.

Как же это произошло? Может быть, эти нэцке были свежим поступлением? Наверное, каждое нэцке сначала завернули в шелковый лоскут, затем положили на опилки, а потом погрузили в Йокогаме на один из тех кораблей, которые тратили на дорогу четыре месяца, огибая мыс Доброй Надежды? Может быть, Сишель совсем недавно разложил их в шкафу, чтобы соблазнить состоятельных клиентов? Или Шарль сам разворачивал их, одно за другим, и так обнаружил вот этого (моего любимого) удивленно обернувшегося тигра на бамбуковой ветке, вырезанного из слоновой кости в Осаке в конце XVIII века, или вот этих крыс, застигнутых врасплох на высохшей рыбине?

А может быть, он влюбился в поразительно светлого зайца с янтарными глазами, а всех остальных купил просто за компанию?

Или он специально заказывал эти нэцке Сишелю? Может быть, эту коллекцию составлял в течение года или двух какой-нибудь прозорливый торговец в Киото, понемногу скупая вещицы у обедневшей знати, а потом перепродал ее? Я присматриваюсь. Среди этих нэцке совсем мало таких, которые были изготовлены для продажи на Запад, наспех вырезаны за предыдущие десять лет. К их числу явно относится пухлый мальчик, хныкающий за маской. Он сработан грубо, вульгарно. Но подавляющее большинство нэцке создано еще до прибытия в Японию коммодора Перри — некоторым уже тогда было больше ста лет. Здесь есть и фигурки людей и животных, и эротические сцены, и мифологические существа: представлено большинство сюжетов, характерных для многогранной коллекции. Некоторые нэцке подписаны знаменитыми резчиками. Эту коллекцию явно составлял человек сведущий.

Или, быть может, Шарль просто случайно оказался вместе с Луизой у Сишеля, среди вороха шелков, папок с гравюрами, ширм и фарфора, и раньше других коллекционеров обнаружил клад? Кто первым заметил нэцке — он или она?

А может быть, Луизы рядом с ним тогда не было? И коллекция должна была стать сюрпризом, приготовленным к ее очередному визиту в покои Шарля?

Сколько заплатил за них этот молодой человек — этот взыскательный и обаятельный коллекционер? Его отец, Леон, которому было всего сорок пять лет, недавно умер от сердечной недостаточности. Его похоронили рядом с Бетти в семейном склепе на Монмартре. Но дела у «Эфрусси и компании» шли очень хорошо. Жюль недавно купил землю в Швейцарии, на Фирвальдштетском озере, чтобы построить шале для отдыха. Его дядья покупали замки и участвовали в забегах на ипподроме Лоншан, причем их лошади красовались в родовых цветах Эфрусси — голубом и желтом (в горошек). Нэцке, должно быть, стоили очень дорого, но Шарль мог позволить себе такое экстравагантное приобретение, ведь его состояние росло с каждым годом — вместе с состоянием семьи.

Конечно же, мне известно не все. Но я точно знаю, что Шарль специально для нэцке купил шкаф-витрину из отполированного до блеска черного дерева. Эта витрина была выше самого Шарля — чуть выше метра восьмидесяти. Содержимое можно было рассмотреть сквозь стеклянные дверцы и боковые прозрачные стенки. Зеркальный задник, отражая коллекцию, множил ее до бесконечности. Нэцке лежали на зеленом бархате. Все они слегка различаются между собой легчайшими оттенками цвета, и вот все эти оттенки слоновой кости, рога и самшита — кремовый, восковой, ореховый, золотистый — оказались на одном темно-зеленом поле.

Теперь она передо мной, эта Шарлева коллекция внутри коллекции.

Шарль помещает нэцке на зеленый бархат, в витрину темного дерева с зеркальной задней стенкой, и она становится для них первым в этой истории пристанищем. Они пока неподалеку от лаковых шкатулок, от огромных занавесей, которые Шарль привез из Италии, по соседству с золотистым ковром.

Мне любопытно: устоял ли он перед искушением выйти на лестничную площадку и зайти в дверь налево, чтобы рассказать о своем новом приобретении брату Игнацу?

Нельзя, чтобы нэцке валялись в гостиной или кабинете просто так, никак не защищенные. Они могут потеряться, укатиться куда-нибудь, запылиться и надколоться. Им необходимо храниться в каком-то надежном месте, желательно вместе с другими безделушками. Вот тут-то и приходят на помощь витрины. И в этом своем странствии по направлению к нэцке я все больше и больше внимания стал обращать на витрины, на застекленные выставочные шкафы.

Я постоянно натыкался на них в салоне Луизы. Я видел, что они до сих пор сохранились в особняках «прекрасной эпохи», я читал о них и в обозрениях Шарля о различных выставках для «Газетт», и в описях ротшильдовских коллекций. И вот теперь, когда у Шарля появляется собственная витрина, я сознаю, что они являются не просто частью обстановки, а неотъемлемой частью самого спектакля тогдашней салонной жизни. Мне встречалось описание того, как один коллекционер, друг Шарля, расставлял японские вещицы в витрине «с видом художника, наносящего мазки на холст. Гармония была полной, а удовольствие — изысканным».

Витрины придумали, чтобы вы видели выставленные в них предметы, но не трогали: они обрамляют вещи, подвешивают их словно в воздухе, манят и одновременно отстраняют.

Как раз это, сознаю я вдруг, мне и непонятно в витринах. Первые двадцать лет своей рабочей жизни я занимался тем, что всерьез пытался вытаскивать свои гончарные изделия из стеклянных шкафов, куда их обычно ставили в галереях и музеях. Они же умирают там, за стеклом, говорил я, им душно взаперти. Витрины чем-то сродни гробам: предметам необходимо выбраться оттуда, попытать счастья без этой защиты строгого выставочного стекла, ощутить свободу. «Из гостиной — в кухню!» — гласил мой «манифест». Уж очень много помех появилось. Повсюду trop de verre, «слишком много стекла», как заметил один великий архитектор, увидев стеклянный дом своего соперника-модерниста.

Однако витрина, в отличие от музейных шкафов, существует еще и для того, чтобы ее открывали. И эта открывающаяся стеклянная дверца, и тот миг, когда вначале присматриваешься, затем выбираешь, а потом тянешься к полке и берешь вещицу, — это миг соблазнения, это пронизанная электричеством встреча руки с желанным предметом.

У Чернуски, друга Шарля, жившего неподалеку, рядом с воротами парка Монсо, имелась обширная коллекция японских произведений искусства, выставленных на фоне совершенно белых стен. От этого японские вещи имели «такой несчастный вид», как если бы они находились в Лувре, заметил один критик. Экспонировать японское искусство как Искусство — это очень, очень серьезная и сложная задача. Впрочем, салон Шарля в доме на холме, это причудливое место, где сведены воедино старинные предметы из Италии и эти новые японские вещицы, музеем не является.

Витрина Шарля — это некий порог.

И эти нэцке идеальны для жизни Шарлева салона. Золотой образ Луизы, раскрывающей свою витрину с японскими вещицами, роющейся там, перебирающей предметы, которые кто-то хочет разглядеть, пощупать, ласково потрогать, говорит о том, что японские вещи и созданы для отвлекающейся в сторону беседы, созданы для развлечения. Мне кажется, эти нэцке обогатили образ жизни Шарля чем-то особенным. Это первые предметы, имеющие хоть какое-то отношение к повседневной — пусть даже весьма необычной — жизни. Разумеется, они удивительны и в высшей степени чувственны, но в любом случае не столь роскошны, как его кровать, достойная Медичи, или лаковые шкатулки во вкусе Марии-Антуанетты. Они существуют для того, чтобы к ним прикасались.

И главное, эти вещицы вызывают смех — на разные лады. Они остроумны, неприличны и лукаво-комичны. И вот теперь, наконец дождавшись того момента, когда нэцке внесли по винтовой лестнице и поместили в гостиной Шарля в этом особняке медового цвета, я с облегчением осознаю, что этот человек, который вызывал у всех такую симпатию, в достаточной мере обладал чувством юмора, чтобы наслаждаться купленными нэцке. Теперь я не обязан просто восхищаться им. Теперь я тоже могу сказать, что он мне симпатичен.

Мои нэцке — тигр, заяц, хурма — обосновались в кабинете Шарля, где он наконец дописывает книгу о Дюрере. Эта комната подробно описана в адресованном Шарлю восторженном письме молодого поэта Жюля Лафорга:

Albert Dürer et ses dessins[22] — так называлась первая настоящая книга Шарля, книга, которая потребовала от него «скитаний» по Европе. Лафорга (юношу двадцати одного года, поселившегося в Париже совсем недавно) ему рекомендовали на должность секретаря, чтобы проверять списки, исправления, заметки, скопившиеся за десять лет изысканий, и превращать их в годные для публикации приложения, таблицы и указатели. Шарль в своем китайском домашнем халате представлялся Лафоргу каким-то пьяняще-волшебным меценатом в пьяняще-волшебном окружении.

Я тоже очень взволнован, ведь я и понятия не имел, что Лафорг работал у него секретарем, пока не наткнулся на сноску в одной книге о Мане. Лафорг — поэт, замечательно писавший о городах, о парковых скамейках, с которых капает вода, о телеграфных проводах над дорогами, по которым никто не проходит.

Шарль уже не тот порывистый юноша, каким был прежде. Он сделался «денди-бенедиктинцем с рю де Монсо», ученым в черном сюртуке, но по-прежнему сохранял вид досужего фланера, с цилиндром, сдвинутым чуть набок; вид человека, прогуливающегося с тросточкой под мышкой, преисполненного чувства правильности своих поступков и с amour propre[23]. У такого человека явно был слуга, который чистил его шляпы. Такой человек, я уверен, никогда ничего не носил в карманах, чтобы не оттопыривалась ткань. Таким мы видим его в тридцать лет, с любовницей и в новой роли: недавно его назначили редактором «Газетт», — и тут мы понимаем, что он окончательно стал самим собой. Он великосветский искусствовед с личным секретарем. И теперь в его коллекции, кроме нэцке, имеется еще и живопись.

И он как будто оживает в этой своей комнате. Эти цвета — черный сюртук, черный цилиндр, рыжеватая борода — предстают на текучем фоне из фантастических полотен, оживляемом ослепительной вспышкой самого яркого пятна — желтого кресла. Невольно приходит в голову мысль, что это кабинет человека, который не просто испытывает потребность в цвете, но выстраивает вокруг него свою жизнь. Этот человек показывается на рю де Монсо в черной, почти раввинской «униформе», а между тем за дверью кабинета он ведет совершенно другую жизнь.

Чем же можно было заниматься в подобном кабинете?

Жюль Лафорг поступил на службу к Шарлю 14 июля 1881 года. Он проработал в этом кабинете все лето, засиживаясь за полночь. А платил ему этот еврейский Меценат, отмечаю я с некоторой суровостью, очень скупо. Это глазами Лафорга мы смотрим на Шарля, заканчивающего свою книгу: «Камень за камнем, Вы медленно и упорно возводили пирамиду, которая послужит опорой для Вашего прекрасного бородатого памятника». На клочке бумаги, предназначавшемся для мусорной корзины, Лафорг изобразил себя рядом со своим патроном. Лафорг — коротышка с пышными волосами — вышагивает впереди, выставив согнутые руки и ноги, выпуская клубы дыма, а позади него идет чинный, осанистый, высокий, монументальный Шарль с ассирийским профилем. Получилась отличная карикатура.

Лафорг обожает Шарля и поддразнивает его. Ему очень хочется проявить себя на этой своей первой должности. «Ну а теперь, о ученый денди с рю де Монсо, что Вы затеваете? Я всегда проглядываю “Газетт” и “Ар”. Что вы замышляете, сидя там между “Лягушатником” Моне, “Константеном Ги” Мане и… археологическими причудами Моро? Поведайте мне».

Лафорг с удовольствием вспоминает о «нашей» комнате, прощаясь, просит «передать привет Моне — Вы сами знаете, какой именно картине». Лето, проведенное с Шарлем, познакомило его с импрессионизмом — и это знакомство позже подтолкнуло его к поискам нового поэтического языка. Он пробует написать нечто вроде стихотворения в прозе, называет его «Гитара» и посвящает Шарлю. Но, разумеется, и сами эти описания Шарлева кабинета — тоже стихотворения в прозе. Там очень точно передано смешение цветов, la tache colorée: желтое кресло, красные губы и синий джерси ренуаровской девушки. Эти письма, пересыпанные эмоциями, полные восторженных мыслей, близки к тому, как Лафорг описывал стиль импрессионистов: это стиль, в котором зритель и зрелище спаяны воедино — irrémédiablement mouvants, insaisissables et incessants[24].

Шарль был очень привязан к Лафоргу. После того долгого лета в Париже он нашел молодому человеку работу в Берлине — читать по-французски императрице (у Шарля был впечатляюще широкий круг светских знакомств); он писал ему, посылал деньги, давал советы, критиковал, а затем помог опубликоваться. Шарль сохранил больше тридцати писем того времени от Лафорга, а после преждевременной смерти поэта от туберкулеза опубликовал их в журнале «Ревю бланш».

Читая письма, ощущаешь, будто сам попал в тот кабинет. Мне хотелось оказаться там, рядом с нэцке, и я опасался, что так никогда и не проникну по ту сторону чинной описи роскошного интерьера, принадлежавшего «знатоку» Шарлю. Я опасался, что не сумею целиком воссоздать его жизнь, отталкиваясь лишь от известных мне предметов обстановки. В этой комнате, как и в сочинениях Лафорга, происходят неожиданные сцепления и расцепления. Мне удается расслышать их полуночные разговоры, то и дело уходящие в сторону, — и наконец-то мне удается проникнуть туда, в заветную комнату.

Все в этом салоне пропитано напряженными чувствами. Трудно не испытывать оживление в комнате, наполненной образами свободы и неги: вот сельские пейзажи, молодые женщины, вот девочка-цыганка, купальщики на Сене, вот бродяга в переулке, которому некуда идти, вот роскошный фавн среди узорного шитья — и все эти занятные, озорные, осязаемые нэцке.

Я снова в библиотеке — и снова в раздумье. Я раскрываю книгу Шарля «Альбрехт Дюрер и его рисунки», и на меня глядит автопортрет Дюрера — христоподобный, с длинными волосами и бородой. В этом взгляде есть какой-то вызов. Я провел очень много времени, размышляя о том, как тщательно продуманная, полная изящных мыслей работа Шарля, снабженная всеми этими грамотно составленными таблицами и списками, могла быть написана в том самом кабинете, где на стене висела картина Моне, изображавшая ветреный летний день.

Когда я читаю о волнении, с которым, по словам Шарля, он разыскивал утраченные рисунки Дюрера, я как будто слышу его прерывистый голос. «Мы пытались отыскать рисунки мастера всюду, где только можно было заподозрить их скрытое присутствие: в музеях иностранных столиц и заштатных городов, в Париже и в нашей провинции, в знаменитых коллекциях и менее известных частных собраниях, в кабинетах любителей и людей недоступных, — мы рыскали и рылись всюду, мы исследовали все, что только возможно». Пусть Шарль и был фланером, пусть проводил много времени в салонах, пусть его видели на скачках и в Опере, зато его «скитания» были поистине напряженными и плодотворными.

«Скитания» — это слово, которое употреблял он сам. Оно не несет намека на усердные занятия профессионала. Ведь Шарль — очень богатый еврей-mondain[25], и если бы его застигли за работой, то это значило бы обман общественных ожиданий. Он оставался amateur de l’art, любителем искусства, и в этом выбранном им слове чувствуется намеренное умаление собственного труда. Впрочем, в нем верно передан тот факт, что его поискам сопутствовало удовольствие, что, предаваясь изысканиям, он забывал о течении времени и повиновался не только своей цели, но и прихотям. И это переключает мои мысли на собственные раскопки, которые я произвожу в его, Шарля, жизни, пытаясь проследить историю моих нэцке и следуя подсказкам чужих примечаний на полях. Я и сам скитаюсь по библиотекам, отслеживая маршруты и причины его поездок. Я пытаюсь установить, с кем он был знаком, о ком писал, чьи картины покупал. В Париже я отправляюсь на рю Фавар и, словно какой-то унылый ищейка от искусствоведения, стою под летним дождем перед зданием, где когда-то размещалась его редакция, и зачем-то дожидаюсь, не выйдет ли оттуда кто-нибудь.

Проходит месяц за месяцем, и я с удивлением обнаруживаю, что становлюсь гораздо восприимчивее к качеству бумаги.

А еще я обнаруживаю, что увлекся Шарлем. Он страстный ученый. Он прекрасно одевается, прекрасно разбирается в истории искусства и проявляет упорство в своих изысканиях. Какое удивительное, какое неправдоподобное сочетание качеств, думаю я восторженно.

У Шарля имелась особая причина заниматься исследованиями. Он был убежден, что «все рисунки Дюрера, даже самые незначительные наброски, заслуживают специального упоминания, и нельзя пренебрегать ничем из того, что приписывается руке нашего мастера». Шарль понимал, что здесь очень важно близкое знакомство. Взяв в руки рисунок, мы можем «постичь мысль художника в ее непосредственности, в самый миг ее проявления, быть может, с большей истинностью и искренностью, чем в тех его работах, что требуют множества часов кропотливого труда и дерзновенного терпения гения».

Это превосходный манифест в поддержку рисования. Он прославляет миг восприятия и мимолетный миг отклика: всего несколько чернильных штрихов или несколько касаний карандаша. А еще это прекрасно зашифрованное утверждение о диалоге между некоторыми старыми и очень новыми чертами в искусстве. Шарль хотел, чтобы его книга «ближе познакомила Францию с величайшим художником Германии» — с первым художником, в которого он влюбился еще в детстве, живя в Вене. Кроме того, она служила Шарлю эмоциональной и в то же время интеллектуальной платформой, откуда можно было бы во всеуслышание заявить, что различные эпохи сообщаются между собой и что какой-нибудь эскиз Дюрера вполне способен вступить в диалог с эскизом Дега. Он-то понимал, что такое взаимодействие возможно.

Шарль начал выступать в печати с поддержкой тех художников, своих современников, с которыми знакомился. Он публиковал критические статьи и под собственным именем, и под псевдонимами, доказывая достоинства конкретных полотен, борясь за признание «Маленькой танцовщицы» Дега, «стоящей в своем рабочем платье, уставшей до изнеможения». Теперь, будучи редактором «Газетт», он принялся заказывать обзоры выставок тех художников, которыми сам восхищался. А еще, оставаясь страстным и пристрастным, он начал покупать картины для своей комнаты с желтым креслом.

Первыми приобретениями Шарля стали картины Берты Моризо. Ему очень нравились ее работы: «Она растирает на палитре цветочные лепестки, чтобы потом размазать их по холсту воздушными, легкими мазками, немного хаотичными. Они гармонируют, смешиваются и наконец производят нечто полное жизни, прекрасное и очаровательное, нечто такое, что вы не столько видите, сколько угадываете… еще один шаг вперед — и невозможно будет ни различить, ни понять вообще ничего!»

За три года он собрал коллекцию из сорока полотен импрессионистов и приобрел еще двадцать для своих берлинских родственников, Бернштейнов. Он покупал живопись и пастели Моризо, Кассат, Дега, Мане, Моне, Сислея, Писсарро и Ренуара — так Шарль составил одну из первых крупнейших коллекций импрессионистов. Похоже, все стены его комнат были увешаны этими картинами: должно быть, они висели в три ряда, одна над другой. Нечего и думать о пастели Дега, одиноко сияющей на фоне стены в галерее Метрополитен, в полутора метрах от соседних картин, с пустотой внизу и наверху. В комнате Шарля эта пастель («Две женщины в галантерейной лавке», 1880) неизбежно оттеняла Донателло, соседствовала с десятками других сияющих картин, сталкивалась с витриной, полной нэцке.

Шарль шел в авангарде. Для этого необходима отвага. Хотя у импрессионистов имелись страстные поклонники, пресса и академики по-прежнему обрушивались на них и обзывали шарлатанами. Заступничество Шарля сыграло важную роль: к его мнению прислушивались, поскольку он был видным критиком и редактором. Кроме того, он приносил непосредственную пользу самим борющимся за признание художникам, ведь эти картины можно было увидеть «в особняке какого-нибудь американца или молодого банкира-еврея», писал Филипп Бюрти. А Шарль выступал «вожатым и поводырем» для многих своих богатых друзей. Это он убедил мадам Штраус, держательницу знаменитого своим эстетством салона, купить одну картину Моне из серии «Кувшинки».

Но этим дело не ограничивалось. Он был настоящим собеседником художников, он посещал их мастерские, чтобы увидеть, как они работают, и чтобы купить какую-нибудь картину прямо со станка, — словом, как выразился один критик, «стал старшим братом молодым художникам». Шарль подолгу разговаривал с Ренуаром о том, какие именно картины лучше всего выставить в Салоне, а Уистлер просил осмотреть одну из своих картин — проверить, не повредили ли ее. «Благодаря его участию, — писал Пруст в одном своем позднем очерке, посвященном Шарлю как amateur de peinture[26], — многие картины, брошенные на середине, были все-таки дописаны».

Он дружил с художниками. «Уже четверг, — пишет Мане Шарлю, — а у меня до сих пор нет от вас вестей. Вы явно заворожены умом вашего хозяина… Ну же, возьмите лучшее свое перо и принимайтесь за дело!»

Шарль купил у Мане картину, изображавшую пучок спаржи, — один из тех его необычных маленьких натюрмортов, где изображается лимон или роза на темном фоне. Здесь на траве лежала связка из двадцати стеблей. Мане попросил за натюрморт восемьсот франков, что было значительной суммой, но очарованный Шарль послал ему тысячу. Неделю спустя Шарль получил еще один небольшой холст, подписанный просто буквой «М». Там был изображен один-единственный стебель спаржи, лежавший на столе, с сопроводительной запиской: «Этот стебелек отвалился от Вашего пучка».

Пруст, который был знаком с коллекцией Шарля, так как бывал у него дома, пересказывает эту историю. Фигурирующий в его романах художник-импрессионист Эльстир списан отчасти с Уистлера, отчасти — с Ренуара. Герцог Германтский возмущается: «На картине ничего нет, кроме пучка спаржи, точно такой, какую вы сейчас едите. Но я не стал есть спаржу господина Эльстира. Он запросил за нее триста франков. Триста франков за пучок спаржи! Красная ей цена — луидор, даже в начале сезона! Ее же не угрызешь»[27].

Многие из картин, висевших в кабинете Шарля, изображали его друзей. Там был пастельный портрет Эдмона Дюранти работы Дега, который описал молодой писатель Ж. К. Гюисманс: «Вот месье Дюранти — он сидит за столом, среди гравюр и книг. Мы видим его узкие длинные пальцы, проницательные насмешливые глаза, пытливое выражение лица, кривую усмешку английского юмориста». Висело там полотно работы Константена Ги, «живописца современной жизни», а также его портрет кисти Мане, где тот выглядит очень растрепанным, взъерошенным, с сумасшедшинкой в глазах. У Дега Шарль купил двойной портрет генерала Меллине и главного раввина Астрюка, где головы двух этих грозных людей (которых сдружило совместное участие в войне 1870 года) помещены рядом, в полупрофиль.

А еще у Шарля имелись произведения, изображавшие его парижскую жизнь. Например, запечатленная Дега сцена начала бегов в Лоншане, куда Шарль ходил поглядеть на знаменитых скаковых лошадей своего дяди Мориса Эфрусси. «Courses — Ephrussi — 1000»[28], — записывает Дега в своем блокноте. А также образы полусвета, танцовщиц и сцена у модистки, где видны затылки двух молодых женщин на диване (две тысячи франков), и другая — с одинокой женщиной в кафе, пьющей абсент.

Большинство картин, приобретенных Шарлем, изображали сельские виды, бегущие облака, деревья на ветру: его привлекали запечатленные летучие мгновения. В его собрании было пять пейзажей Сислея и три — Писсарро. У Моне он купил за четыреста франков вид Ветейля с белыми облаками, мчащимися над полем с ивами, и написанное в той же деревне полотно «Яблони» (Pommiers). У него же он купил картину, изображавшую зимнее раннее утро на Сене, «Льдины» (Les Glaçons), где показан ледоход. Эта картина прекрасно описана Прустом в раннем романе «Жан Сантей»: «Оттепель… солнце, небесная синева, ледоход, грязь — и движение вод, превращающее реку в ослепительное зеркало».

Даже в портрете «растрепанной маленькой дикарки», о которой с удовольствием вспоминал Лафорг, запечатлено это ощущение непостоянства, неизбежной перемены. «Цыганка» (La Bohémienne), рыжеголовая девочка с нечесаными волосами, в деревенской одежде, стоит среди трав и деревьев под жарким ярким солнцем. Эта девочка явно часть своего пейзажа, и чувствуется, что она вот-вот побежит — и еще долго не остановится.

Все эти картины, писал Шарль, способны были «изобразить живое существо с его жестами и позами, движущееся в беглой, изменчивой среде и освещении; походя запечатлеть постоянную подвижность цвета самого воздуха, намеренно пренебрегая отдельными оттенками ради достижения такого светящегося единства, где разрозненные элементы сплавляются в одно нерасторжимое целое и тем самым из самих разногласий рождается общая гармония».

Еще Шарль купил одну весьма впечатляющую картину Моне — «Купание в “Лягушатнике”» (Les Bains de la Grenouillère).

Вернувшись в Лондон, я иду в библиотеку и по пути захожу в Национальную галерею, чтобы взглянуть на эту картину и попытаться представить ее висящей в другом помещении — в кабинете с желтым креслом и нэцке. Там изображено популярное место на Сене в разгар лета. Люди в купальных костюмах сходят по узким дощатым мосткам в воду, пестрящую солнечными отблесками, а те, что не собираются купаться и одеты в городские костюмы, направляются к берегу, и единственным ярким пятном алеет край женского платья. На переднем плане беспорядочно скопились лодки — «великолепно задуманные», как выразился Лафорг, — а надо всей сценой нависают кроны деревьев. Подернутая рябью вода смешивается с торчащими из нее головами купальщиков — вот она, «постоянная подвижность цвета самого воздуха». Кажется, вода еще едва прогрелась, а выходить из нее должно быть довольно холодно. Глядя на картину, ощущаешь все очень живо.

Это сведение воедино японских вещиц и мерцающего нового стиля живописи кажется очень верным: может, «японизм» и являлся «чем-то вроде религии» для Эфрусси, зато именно в кругу друзей-художников Шарля это новое искусство пустило самые глубокие корни. Мане, Ренуар и Дега, как и он, были страстными коллекционерами японских гравюр. Похоже, сами принципы построения японских картин говорили о том, что можно находить смысл в окружающем мире совсем по-другому. Незначительные фрагменты действительности — разносчик, чешущий голову, женщина с плачущим ребенком, собака, уходящая куда-то влево, — все это вдруг оказывалось не менее важным, чем большая гора, высящаяся на горизонте. Как и в случае с нэцке, повседневная жизнь протекала единожды, без репетиций. Это почти яростное столкновение повествовательного начала с графической, каллиграфической четкостью оказывалось поистине каталитическим.

Импрессионисты научились нарезать жизнь на куски, показывая ее при помощи беглых взглядов и междометий. Вместо привычных видов мы встречаем у них проволоку трапеции, рассекающую картину на части, затылки у модистки, колонны Биржи. Эдмон Дюранти, чей пастельный портрет работы Дега висел в кабинете Шарля, наблюдал, как это происходило. «Человек… никогда не помещается в центре холста, в центре изображаемой сцены. Он никогда не показывается целиком: иногда его фигура обрезана на уровне колен, или на уровне пояса, или вовсе рассечена продольно». Когда вы видите странный портрет Дега — «Виконт Лепик с дочерьми, переходящий площадь Согласия», ныне хранящийся в петербургском Эрмитаже, — эти три фигуры с собакой, движущиеся на фоне странной пустоты, занимающей изрядную часть полотна, то влияние плоской перспективы японских гравюр кажется очевидным.

Подобно нэцке, постоянно повторяющим одни и те же мотивы, японские гравюры тоже порой выстраиваются в серии: сорок семь видов знаменитой горы подсказывают, что можно по-разному возвращаться к одному и тому же и заново компоновать формальные изобразительные элементы. Стога сена, изгиб реки, тополя, подобный утесу каменный лик Руанского собора — все это тоже свидетельствует о таком поэтическом возвращении. Уистлер, мастер «вариаций» и «капризов», объяснял это так: «На любом холсте цвета должны, так сказать, вышиваться; то есть один и тот же цвет должен показываться через некоторые промежутки, как это бывает с нитью на вышитой ткани». Золя, один из первых поклонников живописи Мане, писал: «Это искусство упрощения можно сравнить с искусством японских гравюр: они схожи своим причудливым изяществом и великолепными пятнами цвета». Упрощение, похоже, лежало в основе этой новой эстетики — но только если оно сочеталось с «пятнистостью», с отвлеченной трактовкой цвета или с его повторяемостью.

Иногда для этого достаточно было изобразить парижскую жизнь во время дождя. Флотилия пятнистых серых зонтиков, сменивших белые зонтики от солнца, сразу преображает Париж в какое-то подобие Эдо.

Когда Шарль красиво и точно пишет о своих друзьях, он хорошо понимает, насколько они радикальны — и в технике, и в тематике. И это напоминает один из лучших критических разборов импрессионизма. Их цель заключалась в том, чтобы

Именно такой была обстановка смелой картины Ренуара «Завтрак лодочников» (Le Déjeuner des canotiers), изображающей очаровательно-подозрительную компанию в «Доме Фурнез» — ресторанчике на Сене в одном из тех пригородных местечек, недавно ставших популярными, куда парижане могли приехать на поезде, чтобы провести там день, а к вечеру вернуться в город. Сквозь серебристо-серую листву ив видны прогулочные лодки и ялик. От палящих солнечных лучей компанию защищает полосатый красно-белый навес. Это послеобеденная сцена в ренуаровском новом мире, состоящем из художников, их покровителей и актрис, где все дружны между собой. Модели курят, пьют и беседуют среди пустых бутылок и объедков. Здесь нет правил, нет запретов.

Актриса Эллен Андре (она в шляпке с приколотым цветком) подносит к губам бокал. Барон Рауль Барбье, бывший мэр колониального Сайгона (он в коричневом котелке, заломленном на затылок), разговаривает с юной дочерью ресторатора. Ее брат (в соломенной шляпе, какие носили профессиональные лодочники) — на переднем плане, он наблюдает за происходящим. Кайботт в белой фуфайке и канотье сидит верхом на стуле и смотрит на молодую швею Алин Шариго — возлюбленную и будущую жену Ренуара. Художник Поль Лот с видом собственника обнимает актрису Жанну Самари. Все заняты веселыми разговорами и флиртом.

Здесь же присутствует Шарль. Он стоит в дальнем левом углу, в цилиндре и черном костюме. Он слегка отвернулся в сторону, и потому лица его почти не видно. Видна лишь рыжая борода. Он беседует с человеком, у которого приятное, открытое и плохо выбритое лицо, — это Лафорг, одетый, как настоящий поэт, в фуражку рабочего и, может быть, даже куртку.

Сомневаюсь, что Шарль действительно надевал свой «бенедиктинский» костюм, темный и тяжелый, отправляясь в разгар лета на речной пикник, и предпочитал канотье всегдашний цилиндр. Эта его меценатская «униформа» — просто шутка для посвященных: Ренуар намекал на то, что даже в самые солнечные и свободные деньки покровители и критики должны всегда находиться поблизости — где-нибудь на заднем плане, с краю.

Пруст пишет об этой картине, отмечая, что там изображен «господин… в цилиндре, на народном гулянье у реки, куда, судя по всему, он пришел неизвестно зачем; [что] свидетельствовало о том, что он был для Эльстира не просто обычной натурой, но другом, быть может, покровителем»[29].

Шарль явно неуместен здесь, но он натурщик, друг и покровитель, потому он здесь и изображен. Шарль Эфрусси — по крайней мере его затылок — навсегда вошел в историю искусства.

Июль. Я снова у себя в мастерской на юге Лондона. Она находится по пути от тотализатора к карибской закусочной «навынос», в доме, стиснутом между авторемонтными мастерскими. Это шумный район, но сама мастерская прекрасна: внизу — мои печи для обжига и гончарные круги, а выше, если подняться по крутой лестнице, — кабинет с книгами. Здесь я и выставляю некоторые из завершенных работ — группы фарфоровых цилиндров, которые стоят сейчас в освинцованных ящиках. Здесь же я складываю кипы своих записок о раннем импрессионизме и продолжаю писать о первом владельце моих нэцке.

Это спокойное место: книги и сосуды — отличные спутники. Сюда же я приглашаю клиентов, которые хотят заказать у меня что-либо. Мне очень странно читать так много о Шарле как покровителе художников, о его дружбе с Ренуаром и Дега. Это не просто головокружительное понижение — от положения заказчика до положения исполнителя заказов. Или, если уж на то пошло, от роли владельца картин до роли пишущего о них. Я ведь достаточно долго проработал гончаром и сам знаю, насколько деликатное это дело — браться за заказы. Разумеется, ты испытываешь благодарность, но это ведь совсем не то же самое, что чувствовать себя в долгу перед заказчиком. Это любопытный вопрос для каждого художника: как долго следует испытывать благодарность, когда кто-то решил приобрести твою работу? Особые сложности возникали, надо полагать, из-за молодости покровителя (в 1881 году ему исполнился тридцать один год) и возраста некоторых художников: Мане, например, было сорок восемь, когда он написал тот натюрморт со спаржей. А глядя на картину Писсарро, принадлежавшую Шарлю, изображавшую тополя на ветру, я думаю о том, что такие вопросы были особенно деликатны, если как художник ты исповедовал свободу самовыражения, непосредственность и бескомпромиссность.

Ренуар нуждался в деньгах, и Шарль уговорил свою тетю позировать ему. Затем он принялся за Луизу. Целое долгое лето ушло на деликатные переговоры между любовниками и художником. Фанни, писавшая из шале Эфрусси, где гостил Шарль, уточняет, что он предпринимал все возможное, чтобы затея увенчалась успехом. Способствовать созданию этих двух картин оказалось делом очень нелегким. Первая изображает старшую дочь Луизы, Ирен, с рыжими, как у матери, волосами, рассыпавшимися по плечам. Вторая картина — невыносимо слащавый портрет младших дочерей, Алисы и Элизабет. Эти две девочки тоже унаследовали материнский цвет волос. Они стоят перед темно-бордовой занавеской, наполовину отдернутой и открывающей часть гостиной, и держатся за руки, словно для храбрости: это настоящий торт с розово-голубыми рюшами и лентами. Оба портрета выставлялись в Салоне в 1881 году. Я не уверен, что они понравились Луизе. После столь продолжительной работы она с возмутительным запозданием заплатила за них более чем скромно — полторы тысячи франков. Я испытываю не меньшее смущение, когда натыкаюсь на записку от Дега, напоминающую Шарлю о платеже.

Все эти заказы для Ренуара вызвали недоверчивость у некоторых друзей-художников Шарля. Особенно суров был Дега: «Месье Ренуар, вы потеряли лицо. То, что вы пишете картины на заказ, абсолютно неприемлемо. Думаю, если сейчас вы работаете на финансистов, если вы увиваетесь вокруг месье Шарля Эфрусси, то скоро вы начнете выставляться в “Мирлитоне” вместе с месье Бугро!» Эта тревога возросла, когда Шарль начал покупать картины других художников. По-видимому, этот меценат предпочитал не останавливаться на чем-то одном и искал новизны. И вот тогда-то еврейство Шарля сделало его подозрительным.

Шарль приобрел две картины Гюстава Моро. Де Гонкур описывал его произведения как «акварели поэта-ювелира, словно омытые сиянием и подернутые патиной сокровищ из “Тысячи и одной ночи”». Это были прихотливые, чрезвычайно символичные, навеянные поэзией «парнасской школы» изображения Саломеи, Геркулеса, Сапфо, Прометея. Персонажи Моро едва одеты, если не считать легких газовых накидок. Пейзажи — классические, изобилующие разрушенными храмами, полные старательно зашифрованных деталей. Все это было очень, очень непохоже на луга, лед на реке или швею, склонившуюся над работой.

Гюисманс в своем скандальном романе «Наоборот» описал, каково это — жить рядом с картиной Моро. Или, точнее, — в атмосфере, которую создает вокруг себя картина Моро. Его герой, дез Эссент, был во многом списан с графа-декадента Робера де Монтескью — человека, стремившегося вести предельно эстетское существование и оттачивавшего совершенство домашней обстановки до такой степени, чтобы каждое чувственное переживание поглощало его целиком, без остатка. Апогеем его изобретательности стала черепаха, панцирь которой был инкрустирован драгоценными камнями, — так что, медленно ползя по полу, она заставляла оживать узор персидского ковра. Это очень впечатлило Оскара Уайльда, который записал по-французски в своем парижском дневнике, что «друг Эфрусси держит черепаху, инкрустированную изумрудами. Мне тоже нужны изумруды, нужны живые безделушки». Это ведь куда лучше, чем просто открывать дверцу витрины.

Дез Эссент, проводивший время в утонченных удовольствиях, из художников «больше всего восхищался Гюставом Моро. Он купил две его картины и ночи напролет простаивал у одной из них, “Саломеи”»[30]. Он настолько проникается духом этих необычных и волнующих картин, что сам как будто сливается с ними.

И это очень похоже на чувства, которые питал Шарль к двум своим большим картинам. Он писал Моро, что его произведениям присуща «тональность идеального сновидения», а под идеальным сновидением подразумевалось такое состояние, где паришь в мечтах и перестаешь ощущать границы собственного «я».

Зато Ренуар приходил в ярость: «Ох уж этот Гюстав Моро! Подумать только — его еще принимают всерьез, этого художника, который даже ногу-то так и не научился правильно рисовать… Кое в чем он, правда, разбирался. Очень умно с его стороны было нацелиться на евреев — и написать картину золотыми красками… Даже Эфрусси на это клюнул, а я-то считал его разумным человеком! Однажды я прихожу к нему — и вдруг, лицом к лицу, сталкиваюсь с картиной Гюстава Моро!»

Воображаю, как Ренуар вошел в мраморный вестибюль, поднялся по винтовой лестнице, прошел мимо двери Игнаца к квартире Шарля на третьем этаже, вошел туда — и увидел перед собой «Ясона» — нагого героя, попирающего убитого дракона, со сломанным копьем и золотым руном в руках. Медея держит маленький сосуд с колдовским зельем, ее рука любовно лежит на плече героя: вот «греза, вспышка волшебства» или, по выражению Лафорга, «археологические причуды Моро».

А может быть, он столкнулся с «Галатеей», посвященной à mon cher ami Charles Ephrussi[31], — с картиной, описанной Гюисмансом: «Пещера, освещаемая драгоценными камнями, подобная дарохранительнице, содержащей в своем нутре эту несравненную и ослепительную драгоценность — белое тело, розовеющие грудь и губы спящей Галатеи». Конечно, здесь, по соседству с желтым креслом, немало золота: фигура Галатеи заключена в псевдоренессансное обрамление, достойное самого Тициана.

Это и есть «еврейское искусство», пишет Ренуар. Он рассержен тем, что его покровитель, редактор «Газетт», вдруг развесил у себя эту живопись в «ротшильдовском вкусе», goût Rothschild, сверкающую драгоценностями и пропитанную мифологией, в такой оскорбительной близости к его собственной. Салон Шарля на рю де Монсо вдруг превратился в «пещеру… подобную дарохранительнице». Он превратился в комнату, способную разозлить Ренуара, вдохновить Гюисманса и произвести впечатление даже на сангвиника Оскара Уайльда. «Чтобы писать, мне нужен желтый атлас» (Pour écrir il me faut de satin jaune), — отмечает тот в своем парижском дневнике.

Я осознаю, что пытаюсь навести какой-то порядок во вкусах Шарля. Меня беспокоят и золото, и Моро. А еще больше — работы Поля Бодри, художника-декоратора, расписывавшего потолки Парижской оперы, ловко справлявшегося с барочными картушами новых парижских зданий периода «прекрасной эпохи». Импрессионисты поносили работы Бодри, называя их продажной мазней, а его самого — академическим художником вроде ненавистного Уильяма-Адольфа Бугро. Особым спросом пользовались его ню. Да и сейчас пользуются: на музейных открытках и магнитах для холодильников нередко можно встретить репродукцию картины Бодри «Жемчужина и волна». А Бодри был ближайшим другом Шарля среди художников, их письма друг другу полны любезностей. Шарль стал его биографом и был назначен его душеприказчиком.

Быть может, мне стоит проследить дальнейшую судьбу каждой из картин, которые находились в кабинете Шарля вместе с нэцке. Я начинаю составлять перечень всех музеев, в которых хранятся теперь картины, когда-то принадлежавшие ему, и устанавливать, как именно они туда попали. Я задумываюсь: сколько времени уйдет на то, чтобы добраться от Чикагского художественного института до городского музея в Жерармере, чтобы поместить «Скачки в Лоншане» Мане рядом с двойным портретом Дега, изображающим генерала и раввина. Я раздумываю, не положить ли мне в карман моего любимого зайца с янтарными глазами, чтобы воссоединить нэцке с картинами? Сидя над чашкой кофе, я всерьез обдумываю это как вполне реальную возможность, как средство продвигаться дальше.

Мое расписание начисто пропало. Моя другая жизнь — жизнь гончара — временно замерла. Музей ждет от меня ответа. Я в отлучке, говорят мои помощники, когда мне кто-то звонит, и вне досягаемости. Да-да, крупный проект. Он вам перезвонит.

Вместо этого я отправляюсь по уже знакомому маршруту в Париж, стою под потолками Бодри в Опере, а затем мчусь в Музей Орсе, чтобы взглянуть на одинокий стебелек спаржи, написанный Мане для Шарля, и на пару картин Моро, которые сейчас там висят, пытаясь мысленно объединить это все, уловить, как оно должно звучать вместе, и понять, могу ли я увидеть это так, как видел Шарль. И разумеется, ничего из этого не выходит — по той простой причине, что Шарль покупал то, что ему хотелось. Он не покупал предметы искусства ради какой-то их связности или чтобы заполнить бреши в своей коллекции. Он просто покупал картины у своих друзей, вот и все, — отсюда и столько сложностей.

У Шарля было много друзей и вне стен художественных мастерских. Субботние вечера он проводил в Лувре с коллегами, и каждый коллекционер или писатель готовил какой-нибудь очерк, или предмет, или вопрос об атрибуции, который предстояло обсудить сообща. «За столом приветствовалось что угодно, кроме педантизма! Сколько всего мы там узнавали — и ни разу ни в чем не усомнились! Сколько странствий, не ведая усталости, мы совершили по всем музеям Европы, не вставая с этих прекрасных стульев в Лувре!» — вспоминал историк искусства Клеман де Рис. Коллеги Шарля по «Газетт» были очень интересными собеседниками. Дружил он и с некоторыми из соседей — с братьями Камондо и с Чернуски: этим людям наверняка очень нравилось показывать свои новые приобретения.

Шарль становился заметной фигурой в обществе. В 1885 году он сделался владельцем «Газетт». Он помог собрать деньги на приобретение полотна Боттичелли для коллекции Лувра. Он писал статьи. Кроме того, он занимался кураторской работой: участвовал в организации выставки рисунков старых мастеров в 1879 году и еще двух выставок портретов — в 1882 и 1885 годах. Одно дело — быть охочим до странствий юношей, и совсем другое — возлагать на себя ответственность и всерьез заниматься изысканиями. Недавно он получил Légion d’honneur[32] за вклад в развитие искусства.

Большая часть этой полной событиями жизни проходила на глазах у разных людей: коллег, соседей, друзей, молодых секретарей, любовницы, родственников.

Пруст — пока еще не настоящий друг, а неофит — сделался частым гостем Шарля. Он жадно впитывал заоблачные рассуждения Шарля, любовался тем, как тот развешивает новые сокровища, как вращается в обществе. Шарль довольно близко знаком с ненасытным Прустом, чтобы указывать ему, что после полуночи пора бы уже уходить с ужина, потому что хозяевам хочется спать. Игнац, обитатель соседней квартиры, мстя за какую-то давнюю обиду, пригвождает его прозвищем Прустайон[33] — надо признать, довольно верно описывающим порхание Пруста с одной вечеринки на другую.

Пруст регулярно наведывался и в редакцию «Газетт» на рю Фавар. Здесь он очень прилежен: шестьдесят четыре произведения искусства, которые позже будут фигурировать в его романах, составивших цикл «В поисках утраченного времени», были проиллюстрированы в «Газетт», а это огромная доля визуальной ткани его романов. Как до него Лафорг, Пруст прислал Шарлю свои первые очерки об искусстве, получил довольно суровый критический разбор, а затем — первый заказ. Для Пруста это оказалась работа над Рёскином. Предисловие к Прустову переводу «Амьенской библии» Рёскина снабжено посвящением: «Месье Шарлю Эфрусси, который всегда очень добр ко мне».

Шарля по-прежнему связывают любовные отношения с Луизой, хотя я не уверен, что у Луизы нет другого или даже нескольких любовников. Шарль, по обыкновению сдержанный, нигде не оставляет ни малейших намеков на это, и я раздосадован тем, что не могу разузнать больше. Я отмечаю, что Лафорг был первым из тех гораздо более молодых людей, которые работали у Шарля секретарями, но были скорее его последователями, — и задумываюсь обо всех этих пылких дружбах, которые протекали в необычных, пещероподобных комнатах, среди желтого атласа и картин Моро. В Париже ходили слухи, будто Шарль, так сказать, entrе deux lits — бисексуален.

Той весной 1889 года «Эфрусси и компания» процветает, а вот семейные дела крайне осложняются. Отчаянно гетеросексуальный Игнац, в числе многих других томящихся холостяков, увлекся графиней Потоцкой. Эта загадочная графиня, наделенная, по словам Пруста, внешностью «одновременно нежной, величественной и коварной», с черными волосами, разделенными посередине пробором, властвовала над кружком молодых людей, которые носили сапфировые броши с девизом À la Vie, à la Mort[34]. Она устраивает «Маккавеевские» ужины, где ее воздыхатели клянутся совершать в ее честь неслыханные подвиги. Поскольку Маккавеи были иудейскими мучениками, то ей самой отводилась роль Юдифи (с запозданием доходит до меня) — героини, которая отсекла голову захмелевшему Олоферну. После одного такого обеда, как говорится в одном из писем к Мопассану, Игнац «зашел несколько дальше остальных… и возгорелся блестящей идеей прогуляться по парижским улицам в чем мать родила». Его пришлось увезти за город, чтобы он немного остыл.

Сорокалетний Шарль пребывал в некой точке равновесия между этими столь различными мирами. Его личный вкус стал общественным достоянием. Все в его жизни было эстетично. В Париже его знали как эстета, тщательно подходившего ко всему — от заказов и высказываний до покроя сюртука. Он был большим поклонником оперы.

Даже его собаку звали Кармен.

Я нахожу письмо, адресованное ей, — «для передачи через г-на Ш. Эфрусси, рю де Монсо, 81» — в архивах Лувра. Письмо написано Пюви де Шаванном, художником-символистом, любившим изображать бледные фигуры и блеклые, размытые пейзажи.

Евреев недолюбливал не один Ренуар. Целый ряд финансовых скандалов, разразившихся в 1880-е годы, привел к обвинениям против новоявленных финансистов-евреев, причем семья Эфрусси стала мишенью особых нападок: к краху «Юнион женераль» — католического банка, тесно связанного с церковью и распоряжавшегося деньгами множества мелких вкладчиков-католиков, — в 1882 году привели якобы «еврейские махинации». Популярный тогда демагог Эдуард Дрюмон писал в своей книге La France Juive[35]:

Эти люди подходят к Мишелю и шепчут ему на ухо новости. Дрюмон хочет сказать, что деньги для евреев-толстосумов — пустяк, игрушка. Они не имеют ни малейшего отношения к сбережениям, которые другие осторожно относят в банк в базарный день или прячут в банку из-под кофе на каминной полке.

Это очень яркий образ тайной власти и заговора. Он заставляет вспомнить характерную картину Дега «На бирже», где среди колонн перешептываются друг с другом носатые рыжебородые финансисты. Биржа с ее игроками продолжает тему храма и менял.

«Так кто же оборвет жизнь этих людей, кто же в скором времени превратит Францию в сплошную пустыню?.. Это спекулянт иностранной пшеницей, это еврей, друг графа Парижского… любимец всех аристократических салонов; это Эфрусси, главарь еврейской банды, торгующий пшеницей». Спекуляция — превращение денег в еще большие деньги — представляется типично еврейским грехом. Даже Теодор Герцль, апологет сионизма, собиравший деньги у богатых евреев, роняет это слово в одном из своих писем: «Эфрусси, spekulant».

«Эфрусси и компания» и в самом деле обладали огромным влиянием. Во время одного из кризисов отсутствие братьев на бирже спровоцировало панику. Во время другого кризиса их угроза наводнить рынки зерном в ответ на погромы в России была воспринята очень серьезно и с волнением обсуждалась в газетной статье. «[Евреи]… узнали могущество этого оружия, когда заставили Россию отдернуть руку во время последних гонений на евреев… обрушив за тринадцать дней российские ценные бумаги на двадцать четыре пункта. “Троньте еще хоть одного из нашего народа — и вы не получите больше ни рубля для спасения своей империи”, — заявил Мишель Эфрусси, глава большого предприятия в Одессе, крупнейший торговец зерном в мире». Иными словами, Эфрусси были очень богаты, очень заметны и очень пристрастны.

Дрюмон, издатель ежедневной антисемитской газеты, пытался дирижировать общественным мнением через печать. Он объяснял французам, как можно вычислить еврея (одна рука у него непременно больше другой) и как противостоять угрозе, которую представляет этот народ для Франции. В 1886 году, в первый год издания, его «Еврейская Франция» разошлась тиражом сто тысяч. К 1914 году книга выдержала уже двести изданий. Дрюмон утверждал, что евреи — прирожденные кочевники, а потому они считают, что ничем не обязаны государству. Шарль и его братья, российские подданные из Одессы, из Вены и еще бог знает откуда, заботятся лишь о себе и высасывают из Франции кровь, спекулируя живыми французскими деньгами.

Сами Эфрусси, разумеется, считали Париж своим домом. Дрюмон, разумеется, с этим не соглашался: «Евреи, изблеванные изо всех европейских гетто, вселились сейчас по-хозяйски в исторические дома, овеянные славнейшими воспоминаниями о былой Франции… повсюду теперь Ротшильды: в Феррьере и Во-де-Серне… Эфрусси — в Фонтенбло, во дворце Франциска I». Издевки Дрюмона над той быстротой, с какой эта семья из «нищих авантюристов» превратилась в уважаемых членов общества, над их тягой к охоте, над изготовленными на заказ новыми гербами, перерастала в яростную злобу, когда он переходил к мысли о том, что вся его вотчина осквернена этими Эфрусси и их друзьями.

Я насильно заставляю себя читать эту писанину: книги Дрюмона, его газету, бесчисленные памфлеты в многочисленных изданиях, английские переложения. Кто-то испещрил пометками книгу о евреях в Париже, взятую мной в лондонской библиотеке. Очень старательно и одобрительно, рядом с фамилией Эфрусси — карандашная надпись заглавными буквами: КОРЫСТЕН.

Ее много, очень много, этой писанины, и она лихорадочно мечется между оскорбительными обобщениями и желчными подробностями. То и дело поминается семья Эфрусси. Как будто кто-то открывает витрину — и каждого члена семьи вынимают и выставляют для поношения. Я знал о французском антисемитизме в общих чертах, но тут подкатывает тошнота: жизнь Эфрусси ежедневно подвергается анатомированию.

Шарля, в свой черед, пригвождают к позорному столбу за его «операции… в мире литературы и искусств». Его осуждают за то, что, имея влияние в области французского искусства, он расценивает искусство как коммерцию. Все, что бы ни делал Шарль, обращается в золото, уверяет автор «Еврейской Франции». В плавкое, транспортируемое, изменчивое золото, которое прибирают к рукам, покупают и продают евреи, не ведающие, что такое родина. Даже в книге о Дюрере пытаются выискать какие-то семитские наклонности. Да что может смыслить Шарль в творениях этого великого немецкого художника, злобствует один «искусствовед», если сам он — всего лишь Landsmann aus dem Osten, выходец с Востока?!

Резким нападкам подвергаются его братья и дядья, а его тетки, породнившиеся через замужество с французской аристократией, жестоко высмеиваются. Все еврейские финансовые дома Франции, один за другим, осыпаются проклятиями: Les Rothschilds, Erlanger, Hirsch, Ephrussi, Bamberger, Camondo, Stern, Cahen d’Anvers… Membres de la finance internationale[36]. Авторы газеток и памфлетов постоянно напоминают о многочисленных родственных узах, связывавших между собой эти кланы, так что в результате возникает образ устрашающей паутины, где плетутся козни, и паутина эта становится еще крепче, когда Морис Эфрусси женится на Беатрис — дочери главы французской ветви Ротшильдов, Альфонса де Ротшильда. Отныне эти два семейства считаются одним целым.

Антисемитам нужно непременно оттащить всех этих евреев назад — туда, откуда они заявились, и лишить их нынешней парижской жизни, полной изысков. В одном антисемитском памфлете (Ces Bons Juifs) приводится вымышленный разговор между Морисом Эфрусси и его другом:

Эфрусси, эти les rois du blé («пшеничные короли»), одновременно навлекают на себя ненависть как выскочки и чествуются как покровители. Вот им напоминают о корнях: о хлеботорговце из Одессы, о патриархе в засаленном лапсердаке с жадно протянутой рукой. А вот Беатрис появляется на бале в диадеме, украшенной сотнями тонких золотых колосков. Морис, владелец большого замка в Фонтенбло, когда женился на Беатрис де Ротшильд, в свидетельстве о браке обозначил свой род занятий как «землевладелец», а не как «банкир». Это не было опиской: евреи сравнительно недавно смогли владеть землей, ведь лишь в годы революции евреи получили гражданские права, что было, по мнению некоторых комментаторов, ошибкой, поскольку евреев нельзя было считать дееспособными взрослыми. Вы только посмотрите, как живут эти Эфрусси, призывал автор одной из брошюрок. «Истинный мистер Якобс», поглядите, «ведь их любовь к побрякушкам, ко всяческим безделицам, а вернее, типично еврейская страсть к обладанию часто доходит до детских капризов».

Я пытаюсь представить себе: как же жили братья Эфрусси в такой атмосфере? Просто пожимали плечами? Или им действовали на нервы это неумолкаемое злословие, это ворчание по поводу их корыстолюбия, это непрестанное журчание враждебности, которое вспоминает рассказчик у Пруста, говоря о своем деде: «Когда я приводил к себе нового друга, он почти всегда напевал “О Бог наших отцов” из “Иудейки” или “Израиль, порви свои цепи”…» Старик восклицал: «Берегись! Берегись!», услышав имя очередного нового друга, а если жертва признавалась в своем происхождении, то дед, «чтобы показать нам, что ему все ясно, довольствовался тем, что, глядя на нас в упор, мурлыкал: “Зачем же робкого еврея, зачем влечете вы сюда?”»[37]

Случались дуэли. Хотя закон запрещал поединки, они тем не менее пользовались популярностью среди молодых аристократов, членов жокей-клуба и военных. Нередко ссора вспыхивала по ничтожным поводам: молодые люди «делили территорию». Упоминание в презрительных тонах лошади, принадлежавшей Эфрусси, в одной статье «Спорта» стало причиной ссоры с журналистом, «это привело к перебранке и последующей враждебной встрече» с Мишелем Эфрусси.

Однако некоторые из диспутов отражают растущие тревожные разногласия в парижском обществе. Хотя Игнац был мастером затевать дуэли, типично еврейским недостатком считалось как раз уклонение от них. В одном злорадном репортаже это мнение иллюстрировалось примером: один деловой договор между Мишелем Эфрусси и графом Гастоном де Бретейлем привел к тому, что граф потерял значительную сумму. Мишель, человек деловой, не усмотрел повода для дуэли и отказался дать графу сатисфакцию. Вернувшись в Париж, граф, «согласно историям, ходившим в клубных кругах… встретил Эфрусси… и выкрутил ему нос с помощью банкнот, скрепленных в виде весов, причем булавка, которой они были скреплены, серьезно поцарапала хоботок великого хлеботорговца. Он удалился из клуба на рю Руаяль и распорядился раздать миллион франков парижской бедноте». Этот случай превратился в ходячий анекдот, высмеивавший богатых евреев — толстокожих, не имеющих понятия о чести, а также их носы.

Евреи уязвимы для критики: они просто не умеют себя вести.

И все-таки Мишель дрался на дуэлях (причем не раз) с графом де Люберзаком, вступаясь за одного своего родственника из Ротшильдов: его честь оказалась задета, но сам он был слишком юн, чтобы постоять за себя. Одна из дуэлей произошла на острове Гранд-Жатт на Сене. «Во время четвертой атаки Эфрусси был ранен в грудь — шпага графа ударила его в ребро… Граф с самого начала вел яростное нападение, и в конце поединка противники разошлись, отказавшись от обычного рукопожатия. Граф покинул место сражения в ландо, и его приветствовали криками: “Долой евреев! Да здравствует армия!”».

Еврею, жившему в Париже, становилось все сложнее защищать собственную и семейную честь.

В октябре 1891 года Шарль перевез нэцке в новый дом на авеню д’Иена. Дом № 11 крупнее, чем особняк Эфрусси на рю де Монсо, и снаружи смотрится гораздо строже: никаких гирлянд, никаких декоративных урн. Это здание настолько огромно, что делается практически невидимым. Я стою и смотрю. Этажи здесь выше: комнаты должны быть очень просторными. Шарль переехал сюда вместе с братом Игнацем через три года после смерти их матери-вдовы. Я решаюсь попытать удачу — звоню в дверной звонок и излагаю цель своего визита женщине с безупречной, недрогнувшей улыбкой, а потом она медленно объясняет мне, что я совершенно заблуждаюсь относительно прежних жильцов, сообщает, что это частное владение и что она никогда в жизни не слышала об этой семье. Она провожает меня взглядом, пока я не оказываюсь снова на улице.

Я в бешенстве. Неделей позже я выясняю, что принадлежавший братьям дом был снесен и что в 20-х годах XX века на том же месте построили нынешний.

Новый район еще пышнее, чем рю де Монсо. Прошло всего двадцать лет с тех пор, как Эфрусси приехали в Париж, но теперь это семейство ощущало себя в полной безопасности. Дом братьев-холостяков находился примерно в трехстах метрах от расположенного выше по склону величественного особняка Жюля и Фанни, где над окнами красовались гербы с колоском, а над огромными воротами, ведущими в сад, переплетались инициалы супругов. Дворец Луизы находился напротив, через дорогу, на рю Бассано. Район расположен на холме, к северу от Марсова поля, где незадолго до этого была сооружена Эйфелева башня. Это было очень правильное для жизни место: его называли «холмом искусств».

Вкус Шарля продолжал меняться. Его страсть к японскому искусству понемногу угасала. Восхищение Японией распространилось настолько, что в 1880-е годы дома у всех буквально ломились от жапонезри, и теперь «японщина», воспринимавшаяся как обычные безделушки, оседала, словно пыль, на любой доступной поверхности. «Теперь все японское», — сказал Александр Дюма в 1887 году. Дом Золя под Парижем, сплошь уставленный японскими вещицами, уже служил предметом насмешек. Становилось все труднее говорить об особом характере этих японских вещей, когда они сами сделались основным направлением моды, когда даже плакаты с изображением велосипедов или абсента, висевшие на рекламных щитах, напоминали японские ксилографии. Разумеется, оставались и серьезные коллекционеры японского искусства (например, живший по соседству Гиме), да и искусствоведческих знаний в этой области было теперь значительно больше, чем десятью годами раньше, в пору угара собирательства. Де Гонкур уже опубликовал свои работы о Хокусае и Утамаро, Зигфрид Бинг издавал журнал Le Japon artistique, но в модных кругах, где вращался Шарль, благоговейное отношение к «японизму» исчезло.

Пруст запечатлел этот переходный момент, описывая гостиную любовницы Свана, «дамы полусвета» Одетты: «Дальний Восток все отступал и отступал под напором XVIII века… Теперь Одетта реже принимала близких друзей в японском халате, чем в светлом, пенистом шелку пеньюаров Ватто»[38].

Такая перемена экзотических пристрастий Шарля — критика, коллекционера и куратора — не осталась незамеченной. Один журналист писал, что Шарль начал «мало-помалу отстраняться от… [Японии]… и все больше обращаться к Франции XVIII века, к мейсенскому фарфору и к стилю ампир, и собрал изрядную коллекцию подобных изделий высочайшего качества». В новом доме Шарль повесил на стенах кабинета несколько гобеленов, вытканных из серебряных нитей, с изображением детских игр. Ряд анфиладных комнат он обставил строгими гарнитурами светлой ампирной мебели с бронзовыми орнаментами, поместив на столы и шкафы сервизы севрского и мейсенского фарфора: они образовывали аккуратные ритмические ряды. А на стенах он развесил картины Моро, Мане и Ренуара.

У Пруста герцогиня Германтская разглагольствует об этого рода неоклассической мебели, которую она видела в доме герцога Йенского: «Все, что наводнило наши дома; сфинксы на ножках кресел, змеи, обвивающие канделябры… все эти помпейские светильники, кроватки в виде лодок, словно найденные на Ниле»[39]. Она упоминает еще кровать с изображением вытянувшейся сирены, которая очень напоминала одну из картин Моро.

И вот в этом-то новом доме Шарль заменяет свое прежнее ренессансное ложе, lit de parade, кроватью в стиле ампир, занавешенной шелками. Это lit à la polonaise[40].

В букинистическом магазине в Париже я нахожу каталоги художественных коллекций Мишеля и Мориса, распроданных уже после их смерти. Один торговец безуспешно участвовал в торгах, помечая каждый лот вместе с поднимавшейся ценой: например, астрономические часы в стиле Людовика XV, циферблат которых украшали бронзовые знаки зодиака, были проданы за 10 780 франков. Этот фарфор, эти ковры Савонри, эти картины Буше, эта резьба по дереву и гобелены — все это говорит о настойчивой потребности семьи Эфрусси раствориться в обществе. И я начинаю понимать, что новые предпочтения Шарля, который ближе к сорокапятилетию принялся покупать живопись и мебель в стиле ампир, были не просто желанием обновить домашний интерьер. Это было еще и желание заявить о своей принадлежности к французскому народу, о том, что его дом здесь, а не где-нибудь еще. И возможно, ему захотелось еще больше отдалить те прежние, беспорядочно и разнородно обставленные комнаты от своей теперешней солидной жизни в роли законодателя вкусов. Ампир — это уже не le goût Rothschild, в нем нет ничего еврейского. Это французский стиль.

Я пытаюсь представить себе, как смотрелись здесь нэцке, ведь именно здесь, в этих строгих залах, Шарль впервые начал отдаляться от них. Его прежние комнаты на рю де Монсо не отвечали «оптическому катехизису». Их прорезало насквозь яркое пятно желтого кресла. Они служили складом множества самых разнородных предметов, которые можно было брать в руки. Но здесь, я чувствую, Шарль становится степеннее. Один парижский остряк называет его теперь «напыщенным Шарлем». В этом доме уже меньше предметов, приглашающих прикоснуться к себе: уже не отважишься так просто брать эти мейсенские вазы с бронзовых подставок и передавать их гостям по кругу. После смерти Шарля один критик описал обстановку этих комнат как одну из лучших в своем роде: вот предметы «пышные, замысловатые и холодноватые» (ротреих, ingénieux et ип peu froids). Холодноватые — это верно, соглашаюсь я после того, как, украдкой протянув руку за бархатный шнур, дотрагиваюсь до подлокотника ампирного кресла в Музее Ниссима де Камондо на рю де Монсо.

Мне гораздо труднее представить, как раскрывается витрина, как чья-то рука выбирает между сцепившимися щенками и девушкой в деревянном корыте. Я уже не уверен, что эти фигурки вообще вписываются в здешний антураж.

В новом доме братья устраивали пышные ужины и званые вечера. Один из них описан в «Голуа» от 2 февраля 1893 года, в колонке Mondanités («Светская хроника»). «Вчера вечером, — сообщает репортер, — господа Шарль и Игнац Эфрусси устроили поистине блестящий five o’clock в честь принцессы Матильды».

Ее Императорское Высочество, сопровождаемая баронессой де Гальбуа, прибыла в великолепный салон на авеню д’Иена, где собралось более двухсот гостей — верхушка парижского и иностранного общества.

Тот прием удался братьям на славу. Если верить газете, вечер был холодный и ясный, светила полная луна. Авеню д’Иена — широкий проспект с высаженными посередине платанами, и, наверное, экипажи гостей перегородили дорогу, а из окон их апартаментов доносились звуки цыганских песен. Я представляю себе Луизу с золотисто-рыжими волосами, будто сошедшую с полотен Тициана, в лиловом бархате; представляю, как она поднимается по склону — несколько сотен метров, — возвращаясь в свой просторный псевдоренессансный «дворец», к мужу.

Такой «поистине блестящий five o’clock» было бы очень трудно устроить годом позже. В 1894 году, как выразился художник Ж. Э. Бланш, «жокей-клуб остался без князей Израиля».

То было начало процесса по делу Дрейфуса, сотрясавшего Францию целых двенадцать лет и расколовшего Париж на два лагеря. Еврей Альфред Дрейфус, капитан Генерального штаба Франции, был обвинен в шпионаже в пользу Германии на основании сфабрикованной улики — анонимной записки, найденной в корзине для мусора. Дрейфус предстал перед военным трибуналом и был признан виновным, хотя военным было совершенно ясно, что улика негодная. Его публично разжаловали, и толпа требовала его казни. На улицах продавали игрушечные виселицы. Дрейфуса приговорили к пожизненному одиночному заключению и сослали на Чертов остров.

Почти немедленно началась кампания за пересмотр дела, вызвавшая яростную ответную реакцию антисемитов: им показалось, что евреи пытаются оспорить свершившееся правосудие. Ставился под сомнение и их патриотизм, ведь, поддерживая Дрейфуса, они сами доказывали, что в первую очередь являются евреями и лишь во вторую — французами. Шарль и его братья, продолжавшие сохранять российское подданство, были типичными евреями.

Двумя годами позже обнаружилось, что ту записку написал другой французский военный — майор Эстерхази. Однако с него сняли обвинения уже на второй день трибунала, а Дрейфуса повторно признали виновным. Чтобы подлог не раскрылся, фабриковались все новые улики. Несмотря на адресованную президенту отчаянную мольбу Золя — его открытое письмо J’accuse…! («Я обвиняю!»), напечатанное в газете L’Aurore («Аврора») в январе 1898 года, — Дрейфуса привезли из места ссылки в 1899 году и осудили в третий раз. Золя же обвинили в клевете, и ему пришлось бежать в Англию. Лишь в 1906 году дело Дрейфуса было окончательно закрыто.

Произошел сейсмический разлом: общество раскололось на два лагеря — дрейфусаров и антидрейфусаров. Рушились давние дружбы, разлучались семьи, а те салоны, где раньше встречались евреи и тайные антисемиты, отныне открыто враждовали между собой. Среди друзей-художников Шарля тоже наметился разрыв: Дега сделался ярым антидрейфусаром и прекратил разговаривать с Шарлем и Писсарро (тоже евреем). В виновности Дрейфуса был убежден и Сезанн. Ренуар тоже начал открыто проявлять враждебность по отношению к Шарлю и «еврейскому искусству».

Эфрусси принадлежали к лагерю дрейфусаров и по своей вере, и по склонностям — а еще просто потому, что их жизнь проходила на глазах у всех. В письме, адресованном Андре Жиду в ту лихорадочную весну 1898 года, один его друг рассказывает, как перед домом Эфрусси на авеню д’Иена стоял какой-то человек и поучал своих детей: «Кто здесь живет? Le sale Juif». Грязный еврей! Однажды Игнаца, возвращавшегося домой ночью с вокзала Гар-дю-Нор после позднего ужина в гостях, выслеживали полицейские, ошибочно принявшие его за изгнанного Золя. «Пятеро агентов, — докладывала антидрейфусарская газета “Голуа” 19 октября 1898 года, — вели наблюдение всю ночь. Инспектор Фрекур прибыл днем, чтобы вручить повестку в суд г-ну Золя, который, по его предположению, нашел убежище у Эфрусси… Когда г-н Золя осмелится вернуться, он не укроется от бдительного ока полиции».

Кроме того, эти баталии напрямую коснулись семьи Эфрусси. Фанни, племянница Шарля и Игнаца, обожаемая дочка их покойной сестры Бетти, вышла замуж за Теодора Рейнака, археолога и эллиниста из выдающейся еврейской семьи французских интеллектуалов. А брат Теодора, политик Жозеф, являлся главной фигурой в защите Дрейфуса и написал впоследствии авторитетную книгу «История дела Дрейфуса». Рейнак стал громоотводом для антисемитизма: именно в него, «воплощенного фальшивого француза», Дрюмон в первую очередь метал громы и молнии. «Еврей Рейнак» был лишен воинского звания; уходя с суда над Золя, он оказался избит и сделался мишенью общенациональной злобной, разнузданной травли.

Париж переменил свое отношение к Шарлю. Он принадлежал к высшему свету, а перед ним теперь захлопывались двери. Он был покровителем искусств, а некоторые из художников, прежде друживших с ним, теперь подвергали его остракизму. Я пытаюсь представить, каково ему было переносить все это, и вспоминаю тот пассаж из Пруста, где герцог Германтский негодует:

В Париже я сижу в архивах, хожу по старым домам и конторам, брожу по музеям — то бесцельно, то целенаправленно. Я составляю план путешествия по местам памяти. У меня в кармане лежит нэцке — коричневый пятнистый волк. Я невольно поражаюсь тому, насколько личность Шарля оказывается переплетенной с прустовским Сваном.

Я отыскиваю все новые точки соприкосновения Шарля Эфрусси с Шарлем Сваном. До начала своего путешествия я знал в самых общих чертах, что мой Шарль послужил одним из двух основных прототипов персонажа Пруста — причем, как говорилось, менее значительным из этих двух. Я помню, как прочел одно презрительное замечание на его счет («польский еврей… тучный, бородатый и уродливый, с неуклюжими, неотесанными манерами») в биографии Пруста, выпущенной Джорджем Пейнтером в 1950-х годах, и принял его за чистую монету. Вторым прототипом, на которого указывал сам Пруст, был обаятельный денди, завсегдатай клубов по имени Шарль Хаас. Он был старше и не был ни коллекционером, ни писателем.

Мне хочется думать, что первым владельцем моего пятнистого волка был Сван — гонимый, близкий, элегантный, — но совсем не хочется, чтобы Шарль просто исчез в первоисточниках, растворился в книжных сносках. Шарль стал для меня настолько реальным, что я уже боюсь потерять его, чересчур углубившись в Пруста. В то же время мне слишком дорог Пруст, чтобы превращать его беллетристику в некую шараду, акростих «прекрасной эпохи». Сам Пруст неоднократно говорил, что его книга не «роман с ключом».

Я пытаюсь установить хотя бы прямые соответствия между моим Шарлем и вымышленным Шарлем, составить схему их жизненных путей. Я говорю о «прямых» соответствиях, но когда принимаюсь записывать их, то они разрастаются в целый список.

Оба они евреи. Оба светские люди. Оба вхожи в мастерские художников и в салоны. Круг знакомств обоих включал и королевских особ: Шарль водил по Парижу королеву Викторию, а Сван дружил с принцем Уэльским. Оба страстные поклонники искусства, влюбленные в итальянское Возрождение, особенно в Джотто и Боттичелли. Оба сведущи в такой загадочной области, как венецианские медальоны XV века. Оба коллекционеры, покровители импрессионистов. Оба плохо вписываются в легкомысленный антураж завтрака, устроенного другом-художником на залитой солнцем реке.

Оба пишут монографии об искусстве: Сван — о Вермеере, мой Шарль — о Дюрере. Оба используют «свои познания в области искусства… в советах дамам из общества, покупавшим картины и обставлявшим свои особняки»[42]. И Эфрусси, и Сван — денди, оба они кавалеры ордена Почетного легиона. Оба, пережив увлечение «японизмом», почувствовали со временем вкус к ампиру. И оба стали дрейфусарами, обнаружив, что их заботливо устроенная жизнь вдруг дала глубокую трещину по причине их еврейства.

Пруст забавлялся, позволяя придуманному миру пересекаться с реальным. В его романах под собственными именами фигурируют исторические лица (например, мадам Штраус и принцесса Матильда) — вперемешку с персонажами, списанными с узнаваемых людей. Эльстир, великий художник, который отказывается от «японизма» и становится импрессионистом, сочетает в себе черты Уистлера и Ренуара, хотя и наделен иной динамической силой. Персонажи Пруста рассматривают существующие в действительности картины. Визуальная ткань его романов не просто насыщена отсылками к Джотто и Боттичелли, Дюреру и Вермееру, а также к Моро, Моне и Ренуару. Там постоянно говорится о рассматривании картин, об их коллекционировании, о припоминании увиденного и чувствах, сопровождающих миг восприятия.

Сван мимоходом отмечает портретное сходство: Одетта напоминает ему лицо с фрески Боттичелли, а лакей на приеме — воина у Мантеньи. Эта привычка была и у Шарля. Я невольно задумываюсь: а моя бабушка — вовсе не растрепанная, а, напротив, очень опрятная девочка в белом накрахмаленном платьице, гулявшая по гравийным дорожкам в саду швейцарского шале, — узнала ли она когда-нибудь, отчего тогда Шарль, нагнувшись, потрепал ее хорошенькую младшую сестренку по волосам, сравнив ее с цыганочкой со своей картины Ренуара?

А когда я встречаю Свана, он забавен и обаятелен, хотя и проявляет сдержанность, как «запертый шкаф». Он занят тем, что оживляет для людей все то, что любит сам. Я задумываюсь о том, как молодой рассказчик, влюбленный в дочь Свана, приходит к ним в дом и хозяин оказывает ему любезный прием, знакомя с лучшими экспонатами своей коллекции.

Таков и мой Шарль: он без устали показывает книги и картины молодым друзьям, в том числе Прусту, проницательно и честно пишет о предметах и скульптурах, заставляет оживать мир вещей. Мне тоже это знакомо. Так было и со мной: благодаря Шарлю я впервые увидел Берту Моризо и научился отступать на шаг, а потом снова приближаться. Так я научился слушать Массне, разглядывать ковры Савонри и понял, что японские лаковые шкатулки стоят потраченного на них времени. Я беру одно за другим нэцке Шарля и пытаюсь представить, как он выбирал их. Думаю о его сдержанности. Он ведь принадлежал к этому блистательному парижскому миру, так и не перестав быть российским подданным. Он навсегда сохранил для себя этот потайной тыл.

У Шарля, как и у его отца, было слабое сердце. В 1899 году ему исполнилось пятьдесят лет. Тогда Дрейфуса вернули с Чертова острова для повторного судебного фарса. В том же году Жан Патрико выполнил изящный гравированный портрет задумавшегося Шарля — с опущенными глазами, аккуратной, как всегда, бородкой, с жемчужной булавкой в галстуке. Его все больше занимала музыка, и теперь он покровительствовал музыкальному обществу Société des Grandes Auditions Musicales графини Греффюль, «где он с пылом выступал и где его советы высоко ценились». К тому времени он почти перестал покупать картины, сделав исключение для пейзажа Моне, где изображен отлив в Пурвиле, на побережье Нормандии. Это очень красивая картина: скалы на переднем плане, а дальше — странные штрихи рыбацких мачт. Мне кажется, это выглядит очень по-японски.

Шарль стал меньше писать, однако педантично исполнял свои обязанности в «Газетт», отбирая материалы для публикации, «никогда не опаздывая, тщательно просматривая каждую статью, вникая во все детали, вечно стремясь к совершенству», с удовольствием привлекая к работе новых авторов.

У Луизы завелся новый любовник. Шарля сменил испанский кронпринц Альфонс: он тридцатью годами моложе нее, с каким-то слабовольным лицом, но все-таки будущий король.

На пороге нового века двоюродный брат Шарля в Вене собрался жениться. Шарль знал Виктора фон Эфрусси с детства — с той поры, когда все поколения семьи еще жили вместе, под одной крышей, и вечерами собирались и обсуждали предстоящий переезд в Париж. Виктор был тем скучающим мальчиком, младшим из кузенов, для которого Шарль рисовал шаржи на слуг. Внутри клана сохранялись крепкие узы, и Шарль с Виктором продолжали видеться на семейных встречах в Париже и в Вене, в пору каникул — в Виши и Санкт-Морице, летом — у Фанни в шале Эфрусси. А еще их объединяла Одесса — город, где оба родились, отправная точка, которую обычно обходили молчанием.

Все три парижских брата посылают свадебные подарки Виктору и его молодой невесте, баронессе Эмми Шей фон Коромла. Новобрачные собираются поселиться в огромном дворце Эфрусси на Рингштрассе.

Жюль и Фанни отправляют им красивый письменный стол в стиле Людовика XVI, украшенный маркетри, с ножками, сужавшимися книзу и заканчивавшимися позолоченными копытцами.

Игнац дарит картину кисти старого голландского мастера, изображавшую два корабля во время шторма. Возможно, это была зашифрованная шутка закоренелого холостяка.

Шарль шлет особый, по-парижски впечатляющий подарок: черную витрину с полками, застланными зеленым бархатом, и зеркальным задником, в котором отражаются 264 нэцке.

[43]

В марте 1899 года щедрый свадебный подарок Шарля Виктору и Эмми осторожно запаковывают, и он покидает авеню д’Иена, разлучается с золотым ковром, ампирными креслами и картинами Моро. Поездка нэцке по Европе заканчивается во дворце Эфрусси в Вене, на углу Рингштрассе и Шоттенгассе.

Пора уже перестать прогуливаться с Шарлем и читать о парижских интерьерах. Пора браться за «Нойе фрайе прессе» и сосредоточиться на венской уличной жизни на рубеже веков. Уже октябрь, и я вдруг понимаю, что провел с Шарлем почти год — гораздо дольше, чем рассчитывал вначале: очень много времени ушло на чтение о деле Дрейфуса. В библиотеке мне даже не приходится перемещаться на другой этаж: залы французской и немецкой литературы расположены рядом.

Мне не терпится узнать, куда же переехали самшитовый волк и тигр из слоновой кости. Я беру билет до Вены, чтобы взглянуть на дворец Эфрусси.

Новый дом нэцке бессмысленно огромен. Он похож на пособие по классической архитектуре: по сравнению с ним даже парижские дома Эфрусси кажутся скромными. В этом дворце есть коринфские пилястры и дорические колонны, урны и архитравы, по углам высятся четыре невысокие башни, а крышу поддерживают ряды кариатид. Нижние два этажа отделаны мощным рустом, следующие два облицованы бледно-розовым кирпичом, а за кариатидами пятого этажа виден камень. Там собралось так много этих коренастых, бесконечно терпеливых гречанок в ниспадающих одеждах (тринадцать вдоль длинной стороны дворца, выходящей на Шоттенгассе, и шесть на фронтоне, обращенном к Рингштрассе), что начинает казаться, будто они просто выстроились в ряд, словно барышни на балу, не желающие танцевать. Мне некуда глаза девать от золота: и на капителях, и на балконах очень много позолоты. На фасаде сверкает даже позолоченное название, но оно здесь — относительно новый элемент: в этом здании размещается сейчас штаб-квартира корпорации «Казино Австрии».

Здесь я тоже упражняюсь в рассматривании зданий. Вернее, пытаюсь упражняться, но теперь напротив дворца находится трамвайная остановка над станцией метро, откуда неиссякаемым потоком идут люди. Мне просто негде встать, прислониться к стене и смотреть. Я пытаюсь найти такое положение, чтобы линия крыши была видна на фоне зимнего неба, — и чуть не ступаю на трамвайные пути. Какой-то бородач в трех пальто и балаклаве сурово отчитывает меня за ротозейство, и я даю ему, пожалуй, чересчур много денег, лишь бы он от меня отвязался. Дворец стоит напротив главного здания Венского университета, и перед ним сейчас активисты собирают подписи сразу по трем поводам: против американской ближневосточной политики, против выбросов CO₂ в атмосферу и, кажется, против каких-то поборов. И все они силятся перекричать друг друга, так что находиться рядом совершенно невозможно.

Этот дом слишком велик, чтобы можно было охватить его взглядом, он занимает слишком много места в этой части города, заслоняет собой небо. Он больше похож на крепость или на дозорную башню, чем на дом. Я пытаюсь как-то приспособиться к его величине. Разумеется, такой дом не для Вечного жида. А потом вдруг я роняю очки, и одна из дужек трескается рядом с сочленением, и мне приходится придерживать место разлома, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

Я в Вене, в каких-нибудь трехстах — четырехстах метрах от квартиры Фрейда, скрытой от меня маленьким сквером. Я стою перед фамильным домом моих предков и почти ничего не вижу. Пожалуй, это символично, бормочу я, придерживая дужку и пытаясь разглядеть эту розовую монолитную громаду. Вот доказательство, что эта часть путешествия обещает быть трудной. Неприятности уже начались.

Я решаю пройтись. Протолкнувшись через толпу студентов, я оказываюсь на Рингштрассе. Тут хоть можно двигаться, дышать.

Правда, это настолько тщеславная, имперская по своему размаху улица, что от нее голова идет кругом. Она настолько огромна, что, когда ее только построили, один критик заявил, что она породила совершенно новый вид невроза — агорафобию. Какой умный ход со стороны венцев: они изобрели для своего нового города особую, дотоле неведомую фобию!

Император Франц Иосиф I приказал построить вокруг старой Вены современную столицу. Средневековые городские стены снесли, рвы засыпали. На их месте вырастали величественные новые сооружения: Ратуша, здание Парламента, Опера, театр, музеи и корпуса университета. Ринг (спиной к старому городу, лицом — к будущему) должен был стать кольцом, опоясывающим Вену, олицетворением ее культурного величия. Ему отводилась роль новых Афин, где восторжествовали идеалы Prachtbauen — роскошного монументального зодчества.

Эти здания, хотя и задумывались в разных архитектурных стилях, должны были объединиться в ансамбль — самое пышное в Европе общественное пространство. Хельденплац (площадь Героев), Бурггартен (Городской сад) и Фольксгартен (Народный сад) должны были украшать статуи, прославлявшие триумф музыки, поэзии и драмы.

Чтобы воплотить в камне этот грандиозный замысел, потребовался колоссальный труд. Двадцать лет в Вене стояла пыль. Вену, как заметил Карл Краус, «разносили в прах, то есть превращали в великий город».

Всем подданным императора, от одного конца империи до другого, — венграм, хорватам, полякам, чехам, евреям из Галиции и Триеста, всем двенадцати народностям, говорившим на шести официальных языках и исповедовавшим пять религий, — всем им адресовалось торжество «королевско-кайзеровской» (Kaiserlich-königlich) цивилизации.

И это срабатывает: я делаю любопытное открытие, что на Ринге чрезвычайно трудно остановиться, потому что он бесконечно заманивает все дальше, обещая, что вот-вот откроется лучшая панорама и ты увидишь его весь, целиком, — и бесконечно откладывает исполнение этого обещания. На этой новой улице нельзя выделить какое-то одно доминирующее здание. Здесь нет привычного крещендо — устремленности к дворцу или кафедральному собору, зато есть это постоянное триумфальное передвижение от одного величественного проявления цивилизованной жизни к другому. Мне продолжает казаться: вот-вот сквозь голые зимние деревья наконец-то откроется единый всеохватный вид, единый заключенный в раму миг, который я увижу сквозь свои сломанные очки. Ветер подталкивает меня в спину.

Я удаляюсь от университета, построенного в стиле неоренессанса: к большому портику ведут ступени, а по обе стороны от него тянутся арочные окна, бюсты ученых в каждой нише, классические часовые на крыше, позолоченные скрижали с именами анатомов, поэтов, философов.

Я прохожу мимо псевдоготического здания Ратуши, приближаясь к громаде Оперы, иду мимо музеев и здания рейхсрата, парламента, построенного модным архитектором Хансеном. Датчанин Теофил Эдвард Хансен изучал археологию в Афинах и спроектировал здание Афинской академии. Здесь же, на Ринге, он построил на Рингштрассе дворец для эрцгерцога Вильгельма, затем — Музикферайн (Филармонию), Академию художеств, а позднее — здание Венской биржи. И дворец Эфрусси. К 1880-м годам на него посыпалось столько заказов, что другие архитекторы заподозрили сговор между Хансеном и «его вассалами… евреями».

Никакого заговора не существовало. Просто Хансен умел выполнять пожелания заказчиков. Его рейхсрат — это множество греческих деталей. «Рождение демократии», — говорит портик. «Защитница города», — называет себя статуя Афины. Повсюду, на чем ни остановишь взгляд, найдется нечто такое, что льстило венцам. Я вдруг замечаю колесницы на крыше.

И не только: подняв голову, я вижу повсюду фигуры, выделяющиеся на фоне неба.

Дальше, дальше. Я вижу музыкальный ряд зданий, разреженный парками, перемежающийся статуями. Здесь улавливается ритм, который служит определенной цели. С 1 мая 1865 года — дня официального открытия, сопровождавшегося торжественным выездом императора и императрицы, — Ринг служил местом проведения шествий и всякого рода публичных событий. Жизнь Габсбургов подчинялась строгому церемониалу испанского двора, и находились бесчисленные поводы для процессий. По Рингу ежедневно маршировала городская стража, по большим праздникам — венгерская гвардия. Парадами отмечались дни рождения императора, юбилейные торжества. Здесь же выстраивался почетный караул по случаю приезда кронпринцессы, здесь проходили похоронные процессии. Полки носили различную униформу: целый ворох перевязей, лент, меха, плюмажей и эполет. Оказавшись на венской Рингштрассе, нельзя было не слышать звуки военных оркестров и топот множества ног, чеканивших шаг. Габсбурги располагали «армией с лучшим в мире обмундированием», и сцена для выступлений у нее имелась соответствующая.

Я замечаю, что иду слишком быстро, как будто у меня есть не столько отправная точка, сколько пункт назначения. Я вспоминаю, что эта улица была создана для ежедневного Korso[44] — почти ритуальной прогулки светских людей по Кернтнеррингу и здесь принято было встречаться, флиртовать, сплетничать и просто показывать себя. В иллюстрированных скандальных газетках, какими изобиловала Вена в ту пору, когда поженились Виктор и Эмми, появлялись зарисовки, изображавшие Ein Corso Abenteuer («Приключение на Корсо»), то есть усачей с тросточками или «дам полусвета». Там был «постоянный затор, — писал Феликс Зальтен, — создаваемый рыцарями моды, аристократами с моноклями, бойцами бригады отутюженных брюк».

Это было место, куда наряжались. Более того, именно там можно было увидеть лучшие, самые модные наряды в Вене. В 1879 году, за двадцать лет до женитьбы Виктора на Эмми и до прибытия в Вену Шарлевых нэцке, Ханс Макарт (очень популярный тогда художник, писавший огромные исторически-фантастические полотна) организовал «Фестцуг» — шествие ремесленников в честь двадцатипятилетия императорской свадьбы. Венские ремесленники разделились на сорок три гильдии, и у каждой имелась собственная карнавальная платформа, украшенная на аллегорический манер. Вокруг платформ толпились музыканты, герольды, пикинёры и знаменосцы. Все были выряжены в костюмы эпохи Возрождения, а возглавлял торжественное шествие сам Макарт на белом скакуне, в широкополой шляпе. И мне кажется, что вот такая мешанина — немножко Ренессанса, немножко Рубенса, чуть-чуть фальшивого классицизма — идеально подходит для Рингштрассе.

Все это пропитано застенчивым величием, но в то же время немного отдает Сесилом Б. де Миллем[45]. Меня таким не проймешь. А вот молодой студент, изучавший живопись и архитектуру, Адольф Гитлер, всем своим нутром живо откликался на блеск Рингштрассе: «С утра до поздней ночи я бегал от одной достопримечательности к другой, но главным предметом моего интереса оставались здания. Я часами простаивал перед Оперой, часами любовался Парламентом; вся Рингштрассе казалась мне волшебной картиной из “Тысячи и одной ночи”». Гитлер зарисовывал все пышные здания на Ринге — Бургтеатр, Парламент Хансена, два больших здания напротив дворца Эфрусси — университет и церковь Вотивкирхе. Гитлеру очень нравилось, что это пространство отлично подходит для всяких зрелищных действ. Он видел все эти украшения совсем по-иному: для него они выражали «вечные ценности».

За все это очарование приходилось платить: участки под застройку распродавались быстро разраставшемуся сословию финансистов и промышленников. Многие из них были проданы для сооружения дворцов на Рингштрассе — зданий такого типа, где за внушительным фасадом прятался целый ряд отдельных апартаментов. Можно было жить по модному адресу, в здании, именуемом «дворец», с огромной парадной дверью, с балконами и окнами, выходящими на Рингштрассе, с мраморным вестибюлем, с гостиной под расписным потолком — и при этом занимать один этаж. На этом этаже, называвшемся Nobelstock[46], все основные помещения для приема гостей сосредоточивались вокруг большого бального зала. Бельэтаж легко узнать: вокруг его окон больше всего гирлянд и фестонов.

А поскольку многими обитателями новых «дворцов» стали семьи, разбогатевшие сравнительно недавно, это значило, что на Рингштрассе поселилось немало евреев. Удаляясь от дворца Эфрусси, я прохожу мимо дворцов Либенов, Тедеско, Эпштейнов, Шей фон Коромла, Кенигсвартеров, Вертхаймов, Гутманов. Эти бравурные здания служат своего рода перекличкой для породнившихся между собой еврейских семей, архитектурным парадом самоуверенного богатства, где накрепко сплелись еврейство и любовь к пышному декору.

Я иду дальше, подгоняемый ветром, и думаю о своих «скитаниях» по рю де Монсо, вспоминаю Саккара, алчного персонажа Золя, и его вульгарно-пышный дом, выделявшийся среди прочих зданий на улице. Здесь, в Вене, ведутся несколько иные споры о евреях с «Ционштрассе», живущих за роскошными фасадами. Здесь толкуют о том, что евреи слишком уж ассимилировались, настолько ловко замаскировались под соседей-гоев, что обманули самих венцев и растворились в общем антураже Ринга.

В романе Роберта Музиля «Человек без свойств» старый граф Лейнсдорф рассуждает об этом умышленном растворении. По его мнению, евреи внесли путаницу в светскую жизнь Вены тем, что не сохранили опознаваемых атрибутов своего происхождения:

Ступайте в венские трущобы — Леопольдштадт, и вы увидите там евреев, живущих так, как подобает евреям: по двенадцать человек в комнате, без воды. Убедитесь в том, что они кричат на улицах, носят правильную одежду и говорят на правильном жаргоне. В 1863 году, когда Виктора привезли сюда из Одессы трехлетним ребенком, в Вене жило менее восьми тысяч евреев. В 1867 году император даровал евреям равные с остальными подданными права, разрушив тем самым последние преграды, мешавшие им получать образование и владеть собственностью. К 1890 году, когда Виктору было тридцать, в Вене насчитывалось уже 118 тысяч евреев, среди которых было много новоприбывших Ostjuden[48], которые бежали из Галиции от погромов, прокатившихся там страшной волной в предыдущее десятилетие. Евреи стекались сюда и из Богемии, Моравии и Венгрии, покидая местечки (штетлы) с их убогим существованием. Они говорили на идише и иногда носили лапсердаки: вот эти люди были с головой погружены в свое талмудическое наследие. Венская бульварная пресса сообщала, что переселенцы с востока, наверное, практикуют ритуальные убийства и уж точно промышляют проституцией, торгуют вразнос поношенной одеждой и прочими товарами, ведь они расхаживали по городу со странными заплечными корзинами.

К 1899 году — году свадьбы Виктора и Эмми — в Вене жило 145 тысяч евреев. В 1910 году из европейских городов лишь в Варшаве и Будапеште имелось значительное еврейское население. Из городов мира больше евреев насчитывалось только в Нью-Йорке. И это было совершенно особое население. Многие представители второго поколения новых эмигрантов достигли небывалых высот. По словам Якоба Вассермана, Вена была на рубеже веков городом, где «вся общественная жизнь находилась в руках евреев. Банки. Пресса, театр, литература, общественные организации — все это находилось в руках евреев… Я поражался тому, как много здесь евреев среди врачей, адвокатов, завсегдатаев клубов, снобов, денди, пролетариев, актеров, газетчиков и поэтов». Действительно, среди финансистов доля евреев составляла 71 %, среди юристов евреев было 65 %, среди врачей — 59 %, а среди венских журналистов евреи составляли половину. Как отметил Уикхем Стид в своей неумышленно антисемитской книге о Габсбургской империи, у газеты «Нойе фрайе прессе» «владельцы, редакторы и авторы были евреями».

И у всех этих евреев имелись идеальные фасады, за которыми они попросту становились невидимками. Вена была «потемкинским» городом, а они — ее «потемкинскими» жителями. Если (как гласит легенда) этот русский полководец некогда сооружал на скорую руку макеты деревень из досок и штукатурки, чтобы произвести впечатление на проезжавшую мимо императрицу Екатерину II, то и Рингштрассе — по мнению молодого архитектора и ярого критика помпезного венского стиля Адольфа Лооса — была всего лишь грандиозным притворством. Словом, это была «потемкинская деревня». Фасады не имели ни малейшего отношения к самим домам. Камень оказывался штукатуркой. Это были пышные декорации для выскочек. Венцам следовало отказаться от жизни среди всей этой театральной мишуры и перестать «надеяться, что никто не заметит, что все тут фальшивка». Сатирик Карл Краус соглашался с Лоосом: «…повседневная жизнь опошлялась из-за украшательства». Более того, из-за этого опошления сам язык сделался жертвой «катастрофического смешения. Фразеология есть не что иное, как умственное украшательство». Декоративные здания стояли в декоративном порядке, а вокруг них протекала декоративная жизнь: Вена сделалась напыщенной.

Это слишком нетривиальное место, чтобы отправлять туда нэцке, думаю я, двигаясь по кругу назад, к дворцу Эфрусси, уже ближе к сумеркам и в более спокойном настроении. Нетривиальное — потому что мне неясно, что означает все это обилие орнамента. Мои нэцке вырезаны только из какого-то одного материала: из самшита или слоновой кости. Они твердые и не имеют в себе пустот. Они совсем не «потемкинские», они не прячутся за штукатуркой или гипсом. Это просто забавные мелкие безделушки, и я не могу представить, как они выживут в этом нарочито высокопарном городе.

Впрочем, и их никак нельзя упрекнуть в том, что они служат какой-то практической цели. Выходит, и в них можно усмотреть нечто вроде украшения — по-своему чарующего украшения. И я удивляюсь, насколько все-таки уместным оказывается свадебный подарок Шарля, доставленный в Вену.

Венскому «дворцу» к моменту прибытия нэцке было уже почти тридцать лет. Он строился приблизительно в то же время, что и особняк Эфрусси на рю де Монсо. Это очень театральное здание, рассчитанное на восторженные взгляды зрителей: именно таким его и задумывал заказчик — отец Виктора, мой прапрадед Игнац.

(В моем рассказе встречаются три разных Игнаца Эфрусси, принадлежащих к трем разным поколениям. Младший — мой двоюродный дедушка Игги. Я уже рассказывал о его токийской квартире. Второй Игнац — брат Шарля, парижский бретер и донжуан. А здесь, в Вене, мы встречаемся с бароном Игнацем фон Эфрусси, кавалером Железного креста III класса, пожалованным дворянством за заслуги перед императором, императорским советником, кавалером ордена Святого Олафа, почетным консулом короля Швеции и Норвегии, обладателем бессарабского ордена Золотого руна, обладателем российского ордена Лавра.)

Игнац был венским банкиром со вторым по величине состоянием и владел еще одним огромным зданием на Рингштрассе, а также несколькими банковскими зданиями (и это только в Вене). Я нахожу бухгалтерский документ, где записано, что в 1899 году у него имелись в городе активы стоимостью 3 308 319 флоринов, что приблизительно соответствует двумстам миллионам нынешних долларов (70 % этого богатства составляли ценные бумаги, 23 % — недвижимость, 5 % — произведения искусства и ювелирные изделия, 2 % — золото). Это же целая гора золота, думаю я, да еще у него такой великолепный, совершенно «руританский» перечень титулов! Разумеется, чтобы как-то соответствовать такому перечню, необходимо иметь фасад с целой толпой кариатид и обильной позолотой.

Игнац был грюндером («учредителем») эпохи Gründerzeit — периода становления новой Австрии. Он приехал в Вену с родителями и старшим братом Леоном из Одессы. В 1862 году, когда Дунай затопил Вену (вода добралась до алтарных ступеней собора Святого Стефана), именно семья Эфрусси одолжила правительству средства для строительства набережных и новых мостов.

У меня есть портрет Игнаца. На этом рисунке ему, пожалуй, лет пятьдесят. На нем довольно красивый сюртук с широкими лацканами, свободно завязанный галстук с жемчужной булавкой. Бородатый Игнац с темными, зачесанными назад волосами смотрит прямо на меня оценивающим взглядом, губы у него скептически поджаты.

Есть у меня и портрет Эмилии, его жены. У нее серые глаза, на шее — сложенное несколькими кольцами жемчужное ожерелье, спускающееся на переливчато-черное шелковое платье. Выражение лица у нее примерно такое же, как у мужа, и всякий раз, как я пробовал повесить этот портрет у себя дома, мне приходилось его снимать, потому что Эмилия взирала на нашу домашнюю жизнь как будто с осуждением. Родня прозвала ее «крокодилицей», хотя у нее была обаятельная улыбка — когда ей случалось улыбаться. А поскольку Игнац крутил романы с обеими ее сестрами и в придачу содержал еще нескольких любовниц, то мне, пожалуй, еще повезло, что на моем портрете она как раз улыбается.

Мне почему-то кажется, что это сам Игнац выбрал архитектором Хансена: тот очень умело оперировал символами. А этому богатому еврейскому банкиру нужно было такое здание, которое наглядно подчеркивало бы взлет его семьи, ему нужен был такой дом, который ни в чем не уступал бы всем этим зданиям, выросшим на Рингштрассе.

Контракт они подписали 12 мая 1869 года, а разрешение на строительство городские власти выдали в конце августа. К тому времени, когда Теофил Хансен начал работать над дворцом Эфрусси, он уже удостоился дворянского звания. Теперь он прозывался Теофил фрайгерр (барон) фон Хансен, а его клиент, уже получивший рыцарский титул, — Игнац риттер фон Эфрусси. С самого начала Игнац и Хансен разошлись во мнениях относительно величины постройки: сохранившиеся чертежи свидетельствуют о бесконечных пересмотрах замысла, происходивших по мере того, как два этих волевых человека старались придумать, как лучше использовать это выигрышное место. Игнацу была нужна конюшня для четырех лошадей, а также каретный сарай «для двух или трех экипажей». Главным его требованием была лестница для него лично, которой не смогла бы пользоваться больше ни одна живая душа. Все это перечислено в великолепно иллюстрированной статье 1871 года, напечатанной в архитектурном журнале «Альгемайне бауцайтунг». Этот дворец должен был стать трибуной, обращенной к Вене: его балконы будут взирать на город сверху, а сам город будет проходить мимо его огромных дубовых дверей.

Я стою возле него. Это последняя минута, когда у меня еще остается выбор: развернуться, перейти дорогу, сесть в трамвай и оставить в покое этот династический дом с его историей. Я делаю вдох. Потом толкаю левую створку, прохожу сквозь огромные дубовые двойные ворота и оказываюсь в длинном темном коридоре под высоким кессонным потолком. Я иду дальше — и оказываюсь в застекленном внутреннем дворе. Вокруг меня поднимаются пять этажей, размеченные пунктиром балконов. Передо мной на пьедестале — большая, в человеческий рост, статуя, пожалуй, чересчур мускулистого Аполлона с лирой, вяло перебирающего струны.

Во дворе в кадках растут деревца, стоит конторка портье. Я начинаю сбивчиво рассказывать ему, кто я, и что это дом моих предков, и что я очень хотел бы осмотреть его изнутри, если только это не создаст никому лишних проблем. Разумеется, не создаст. Из-за конторки выходит обаятельный человек и спрашивает, что именно мне хотелось бы увидеть.

Я вижу вокруг сплошной мрамор: он здесь повсюду. Это мало о чем говорит. Все мраморное: пол, ступени, стены лестницы, колонны на лестнице, потолок над лестницей, рельефные украшения на потолке над лестницей. Я поворачиваю влево и поднимаюсь по фамильной лестнице, по низким мраморным ступеням. Я поворачиваю вправо и оказываюсь в очередном вестибюле. Я гляжу вниз и вижу инициалы патриарха, выложенные на мраморном полу: увенчанные короной буквы «J» и «E» (Иоахим Эфрусси). У пышной лестницы стоят два торшера, они выше меня. Ступеньки — низкие и как будто торопливые — поднимаются выше и выше. Огромные двойные двери, черные с золотом, обрамлены черным мрамором. Я толкаю дверь — и вхожу в мир Игнаца Эфрусси.

Для комнат, покрытых позолотой, эти помещения слишком уж темны. Стены разделены на панели, границы которых прочерчены лентами позолоты. Камины — тяжеловесные мраморные штуковины. Полы выложены замысловатым паркетом. Все потолочное пространство делится на группы ромбов, овалов и треугольников, которые перемежаются с тяжелой золоченой лепниной, образующей замысловатые завитки неоклассицистической пены. Дополняют эту забористую мешанину венки и аканты. Все панели расписаны Кристианом Грипенкерлем — прославленным декоратором, автором потолков зала Оперы. Для каждой из комнат выбран какой-нибудь классический сюжет: в бильярдной мы видим ряд любовных побед Зевса — Леду, Антиопу, Данаю и Европу, причем каждую обнаженную девушку поддерживают амуры на фоне бархатных драпировок. В музыкальной комнате изображены аллегории искусств. В гостиной толпа богинь рассыпает вокруг себя цветы. В другой гостиной, поменьше, там и сям порхают амуры. В столовой (более чем предсказуемо) разливают вино нимфы, увитые виноградными гроздьями или обвешанные дичью. Над дверной перемычкой — уже непонятно почему — восседают очередные амуры.

Я постепенно понимаю, что все в этом доме какое-то чересчур начищенное. Среди этих гладких мраморных поверхностей просто не за что ухватиться. Это отсутствие осязательных ощущений приводит меня в замешательство: я провожу руками по стенам — и они делаются слегка липкими. Мне казалось, я уже проверил свои впечатления от архитектуры «прекрасной эпохи», когда выворачивал себе шею в Парижской опере, силясь рассмотреть потолок Бодри. Но здесь все это гораздо ближе и к тому же воспринимается как нечто личное. В этом засилье золота чувствуется агрессивное отсутствие ценности. Какой смысл стоит за всем этим великолепием? Быть может, Игнац хотел задавить им своих недоброжелателей?

В бальном зале, выходящем тремя большими окнами на площадь с Вотивкирхе, Игнац неожиданно «проговорился». Здесь, на потолке (то есть там, где в любом другом дворце на Рингштрассе можно было увидеть какие-нибудь «райские» сцены), росписи иллюстрируют ряд эпизодов из ветхозаветной Книги Есфири: вот на Есфирь надевают венец царицы Персии, вот перед ней принимает благословение коленопреклоненный первосвященник в раввинских одеяниях, а позади нее — служанки, тоже коленопреклоненные. А еще здесь показана гибель сынов Амана, врага евреев, от рук вооруженных евреев.

Отлично придумано. Это очень долговечный и в то же время завуалированный способ заявить о себе, о своих корнях. Каким бы преуспевающим, каким бы богатым ни был хозяин, бальный зал — единственное помещение в еврейском доме, которое могли увидеть гости-гои. И это единственный образец еврейской живописи на всей Рингштрассе. Здесь, на «Ционштрассе», все-таки обнаружилась частичка Сиона.

В этом-то неумолимо мраморном дворце и росли трое детей Игнаца. В пачке старых снимков, которые передал мне отец, есть салонная фотография, где эти дети запечатлены на фоне бархатной портьеры с пальмой в кадке. Старший сын, Стефан, — красивый и немного нервный юноша. Он проводит целые дни в конторе с отцом, изучая премудрости торговли зерном. Анна — девушка с продолговатым лицом и огромными глазами, с густыми кудрями. У нее скучающее выражение лица, и иллюстрированный альбом едва не выпадает из ее рук. В пору, когда сделан снимок, ей пятнадцать лет, она занимается танцами, а еще разъезжает вместе со своей бесстрастной матерью с одного приема на другой. Младший, Виктор, — мой прадедушка. В семье его зовут уменьшительным русским именем — Таша. На нем бархатный костюм, он держит в руках бархатную шляпу и трость. У него черные, блестящие, волнистые волосы и такой вид, как будто его обещали наградить, если он проведет много времени здесь, вдали от своей классной комнаты, среди всех этих тяжелых занавесок.

Классная комната Виктора выходила одним окном на строительную площадку, где заканчивали возводить здание университета с его рациональным рядом колонн, призванных сообщить венцам, что наука — это новизна, берущая начало в древности. Много лет из каждого окна фамильного дома на Рингштрассе открывался вид на пыль и разрушение. И пока Шарль в Париже беседовал о Бизе с мадам Лемер, Виктор сидел в этой комнате венского дворца Эфрусси и занимался со своим немецким (точнее, прусским) наставником герром Весселем. Под руководством герра Весселя Виктор переводил с английского на немецкий фрагменты «Упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона. Преподаватель учил его истории так, как понимал ее великий немецкий историк Леопольд фон Ранке. История вершится прямо сейчас, говорил наставник Виктору. История катится вперед, подобно ветру, бегущему по пшеничным полям, — от Геродота, Цицерона, Плиния и Тацита, от одной империи до другой, — вот она докатилась до Австро-Венгрии, до Бисмарка и продолжает катиться дальше, к новой Германии.

Чтобы понимать, что такое история, учил герр Вессель, нужно хорошо знать Овидия, Вергилия. Нужно знать, как вели себя герои, когда отправлялись в изгнание, терпели поражение или возвращались. Поэтому после уроков истории Виктор заучивает наизусть отрывки из «Энеиды». А после этого — наверное, для развлечения — герр Вессель рассказывает Виктору о Гёте, Шиллере и фон Гумбольдте. Виктор узнаёт, что любить Германию — значит любить Просвещение. И Германия означает освобождение от узкого, отсталого мышления, она означает Bildung — образование, культуру, движение вперед, к опыту. Итак, Bildung — это движение вперед. От русского языка — к немецкому, из Одессы — на Рингштрассе, от торговли зерном — к чтению Шиллера. Виктор начинает самостоятельно покупать себе книги.

В семье все понимают, что Виктор — одаренный юноша, поэтому ему приличествует такого рода образование. Как и Шарль, Виктор — «лишний» сын, и ему не придется становиться банкиром. На эту роль уже избран Стефан, как произошло когда-то со старшим сыном Леона Жюлем. На фотографии, снятой несколькими годами позже, уже в двадцатидвухлетнем возрасте, Виктор похож на настоящего еврейского книжника: аккуратно подстриженная бородка, чуть более полное, чем следовало бы, лицо, высокий белый воротник и черный сюртук. У него, разумеется, семейный нос Эфрусси, но самая заметная деталь — пенсне: примета, свидетельствующая о том, что молодой человек хочет стать историком. В самом деле, в «своем» кафе Виктор мог подолгу рассуждать (как научил его наставник) о текущем моменте, о том, что реакционные силы следует рассматривать в контексте прогресса, и так далее.

У каждого молодого человека есть свое излюбленное кафе, и все они чуть-чуть отличаются друг от друга. Виктор ходит в «Гринштайдль» во дворце Герберштейна, поблизости от Хофбурга. Это место, где бывали молодые писатели, где собирался кружок поэта Гуго фон Гофмансталя «Молодая Вена», куда приходил драматург Артур Шницлер. Поэту Петеру Альтенбергу доставляли почту прямо сюда, за его любимый столик. В этом кафе лежали горы газет и имелся полный комплект «Энциклопедического словаря» Мейера — немецкого аналога «Британской энциклопедии», — чтобы посетителям легче было завязывать споры, возражать оппонентам, а журналистам было откуда черпать сведения для новых статей. Там, под высокими сводчатыми потолками, можно было провести целый день с одной-единственной чашечкой кофе: что-нибудь писать или ничего не писать, а читать утреннюю газету «Нойе фрайе прессе» и ожидать вечернего выпуска. Теодор Герцль, корреспондент этой газеты в Париже, живший в квартире на рю де Монсо, тоже любил писать здесь и отстаивал свою нелепую идею еврейского государства. Ходили слухи, будто здесь даже официанты вступают в беседы, какие велись за большими круглыми столами. Это кафе являлось, по выражению сатирика Карла Крауса, «опытной станцией подготовки к концу света».

В кафе можно было принять позу меланхолического уединения. Такая поза была характерна для многих друзей Виктора, сыновей других богатых евреев — банкиров и промышленников, других представителей поколения, выросшего в мраморных дворцах на Рингштрассе. Их отцы финансировали строительство городов и железных дорог, наживали состояния, переезжали с семьями с одного континента на другой. Жить, оправдывая ожидания отцов-грюндеров, было так сложно, что от сыновей можно было ожидать разве что разговоров.

Этих сыновей объединяла тревога при мысли о собственном будущем: жизнь расстилалась перед ними наподобие династических трамвайных путей и надежды, какие возлагала на них родня, подгоняли их вперед. Это означало жизнь под золочеными потолками родительских домов, женитьбу на дочери какого-нибудь финансиста, бесконечные танцы и разворачивавшиеся перед ними долгие годы солидной службы. Это означало Ringstraßestil — «стиль Рингштрассе»: помпезность и самоуверенность выскочки. Это сулило игру в бильярд с отцовскими друзьями после ужина, жизнь в мраморном заточении, под пристальными взглядами амуров.

Этих молодых людей считали или евреями, или венцами. И неважно, что они родились в этом городе: евреи пользовались несправедливым преимуществом перед коренными венцами, которые и даровали свободу этим пришельцам-семитам. По мнению Генри Уикхема Стида, происходило вот что:

Часто говорили о ненасытной алчности евреев: они просто удержу не знали. Антисемитизм стал частью повседневной жизни, причем венский его вариант отличался от парижского. В обоих городах он проявлялся и тайно, и открыто. Но в Вене вполне можно было ожидать, что с человека еврейской наружности на Рингштрассе собьют шляпу (как с Эренберга из романа Шницлера «Путь на волю» и с отца Фрейда из «Толкования сновидений»), что его обзовут «грязным евреем» за то, что он посмел открыть окно в вагоне поезда (как Фрейда), подвергнут оскорбительным насмешкам на заседании благотворительного комитета (как Эмилию Эфрусси), что лекцию в университете прервут криками: «Евреи — вон!» — и будут кричать до тех пор, пока студенты-евреи не покинут аудиторию.

Неприязнь выражалась и в более общих формах. Можно было регулярно читать Георга фон Шенерера — венского двойника парижанина Эдуарда Дрюмона, или слышать, как по Рингу, под самыми твоими окнами, маршируют его воинственно настроенные сторонники. Шенерер добился известности как основатель пангерманизма, выступавшего против «еврея, этого вампира-кровососа… который стучится… в жалкую лачугу немецкого крестьянина и ремесленника». В рейхсрате он пообещал, что если его движение не добьется успеха сейчас, то «мстители восстанут из наших костей» и, «к ужасу угнетателей-семитов и их прихлебателей», воздадут им «око за око, зуб за зуб». Идея воздаяния за «несправедливости», чинимые евреями — благополучными и состоятельными, — была особенно популярна среди ремесленников и студентов.

Венский университет был настоящим рассадником национализма и антисемитизма. Заводилами выступали Burschenschaften, студенческие братства, открыто заявлявшие о намерении вышвырнуть евреев из университета. Это стало одной из причин, по которым многие студенты-евреи сочли необходимым овладеть искусством фехтования в опасном совершенстве. Забив тревогу, эти братства приняли Вайдхофенскую декларацию, гласившую, что дуэли с евреями невозможны, что евреи лишены чести и потому с ними нельзя обращаться так, как если бы они ее имели: «Еврея невозможно оскорбить, следовательно, еврей не может требовать сатисфакции ни за какое понесенное оскорбление». При этом избивать евреев, разумеется, по-прежнему позволялось.

Но еще опаснее казался доктор Карл Люгер, основатель Католической партии христианских социалистов, с его любезными манерами и венским выговором, с толпой последователей, носивших белые гвоздики в петлицах. Его антисемитизм казался более продуманным, взвешенным, не столь подстрекательским. Люгер разыгрывал человека, ставшего антисемитом скорее по необходимости, нежели по убеждению: «Волки, пантеры и тигры более человечны в сравнении с этими хищными зверями в людском обличье… Мы против того, чтобы на смену старой, христианской Австрийской империи приходила новая — еврейская империя. Это вовсе не ненависть к отдельному человеку, это не ненависть к бедным, маленьким евреям. Нет, господа, единственный предмет нашей ненависти — это деспотический огромный капитал, сосредоточенный в руках евреев». Именно Bankjuden, евреев-банкиров, — Ротшильдов и Эфрусси — следовало «поставить на место».

Люгер добился огромной популярности и в 1897 году был назначен бургомистром Вены, отметив с некоторым удовлетворением, что «травля евреев — превосходное средство пропаганды и продвижения в политике». Затем Люгер пришел к компромиссу с теми самыми евреями, на которых он нападал, и самодовольно заявил: «Кто у нас еврей — решаю я». Среди евреев сохранялась вполне объяснимая тревога: «Способствует ли доброму имени и интересам Вены то, что она является единственным большим городом в мире, подчиняющимся агитатору-антисемиту?» Хотя никаких антисемитских законов не появлялось, уже само это наказание — двадцатилетнее засилье риторики Люгера — знаменовало узаконение расовых предрассудков.

В 1899 году — том самом, когда нэцке переместились в Вену, — считалось вполне допустимым, чтобы депутат в рейхсрате произносил речи, призывавшие учредить Schußgelt — премию за отстрел евреев. Жившие в Вене ассимилированные евреи, полагавшие, что, пожалуй, лучше не поднимать лишнего шума, встречали молчанием даже самые возмутительные заявления.

Похоже, мне предстоит потратить еще одну зиму на чтение материалов об антисемитизме.

Против этой агитации решил выступить сам император. «Я не потерплю в своей империи Judenhetze[49], — объявил он. — Я совершенно убежден в верности и преданности иудеев, и они могут рассчитывать на мою защиту».

Адольф Йеллинек, самый известный еврейский проповедник того времени, провозгласил: «Евреи — это полностью династический народ, они верноподданные австрийцы. Двуглавый орел символизирует для них освобождение, а знамена их свободы украшают цвета австрийского флага».

Молодые евреи, собиравшиеся в кафе, смотрели на это несколько иначе. Они жили в Австрии, династической империи с ее удушающей бюрократией, где принятие любого решения бесконечно откладывалось, где все стремилось быть Kaiserlich-königlich, k&k — кайзеровско-королевским. В Вене глаз повсюду наталкивался на габсбургского орла или на портрет императора — с усами и бакенбардами, с грудью, увешанной орденами, — который с дедовской заботливостью следил за тобой и провожал взглядом от окна лавки, где ты покупал сигары, до столика метрдотеля в ресторане. Если же ты был молодым и богатым евреем, то по Вене и шагу нельзя было ступить, чтобы за тобой не наблюдали члены твоей собственной обширной династии. Каждый твой поступок мог оказаться предметом обсуждения в сатирическом журнале. Вена изобиловала сплетнями, карикатуристами и родственниками.

Гофмансталь, сын еврея-финансиста, утверждал, что суть этой эпохи — «множественность и неопределенность». По его мнению, она способна опираться только на das Gleitende — подвижное, текучее, скользящее: «То, что другие поколения считали незыблемым, на самом деле является das Gleitende». Природой этой эпохи была сама переменчивость, нечто такое, что стремится отразиться в частичном и фрагментарном, в меланхолии и лирике, а вовсе не в величавых, прочных, драматических аккордах периода грюндерства и Рингштрассе. «Теперь нигде не осталось ничего надежного», — говорил Шницлер, состоятельный сын еврейского профессора-ларинголога.

Меланхолия соответствует каденции «Прощания» Шуберта. Одним из ее проявлений становится Liebestod — смерть от любви. Самоубийство было до дрожи обыденным делом среди знакомых Виктора. Дочь Шницлера, сын Гофмансталя, трое братьев Людвига Витгенштейна и брат Густава Малера — все они в разное время покончили с собой. Смерть была способом навсегда уйти от земной суеты, снобизма, интриг и сплетен и уплыть в das Gleitende. Шницлер в «Пути на волю» приводит целый ряд причин для того, чтобы застрелиться, в том числе такие: «Из вежливости, из-за долгов, от скуки, которую навевает жизнь, или просто так, ради театрального эффекта». А 30 января 1889 года, когда кронпринц, эрцгерцог Рудольф, покончил с собой, прежде убив свою молодую любовницу Марию фон Вечеру, самоубийство как бы получило высочайшее одобрение.

Было совершенно ясно, что ни один из благоразумных детей Эфрусси не зайдет так далеко. Меланхолия должна знать свое место, и место ей — в кафе. Ее не следует приносить домой.

Зато можно принести кое-что другое.

Анна, сестра Виктора, длиннолицая belle laide[50], 25 июня 1889 года обратилась в католичество, чтобы выйти замуж за Пауля Герца фон Хертенрайда. У нее имелся длинный список потенциальных мужей, и вот теперь она нашла банкира и барона из очень правильной, подходящей семьи — пускай даже христианина. Фон Хертенрайды были такой семьей, где (сообщает одобрительная пометка моей бабушки) всегда говорили по-французски. Обращение в католичество было делом довольно обычным. Я провожу целый день, пролистывая записи венского раввината в архиве общины рядом с синагогой на Зайтенштеттенгассе, где записаны имена всех евреев, родившихся, вступивших в брак или похороненных в Вене. Я ищу имя Анны. И тут сотрудница архива оборачивается. «Я помню запись о ее браке, — говорит она. — 1889 год. У нее твердая, уверенная подпись. Перо чуть не прорвало бумагу».

Я легко в это верю. Похоже, Анна была из тех, кто всюду сеет беспокойство. В ее родословной, которую бабушка нарисовала для моего отца в 70-е годы XX века, есть карандашные пометки. У Анны двое детей, сообщает бабушка: дочь-красавица, которая сначала выходит замуж, а потом сбегает с любовником на Восток, и сын, который «не женат и бездельничает». «Анна, — приписано дальше, — ведьма».

А через одиннадцать дней после того, как Анна вышла замуж за своего банкира, Стефан — официальный наследник, обладатель фантастических вощеных усов, которому давно была уготована карьера в банке, — сбегает вместе с отцовской любовницей, русской еврейкой Эстихой. Она, как помечено бабушкиной рукой рядом с генеалогическим древом, говорила только по-русски и на ломаном немецком.

Стефан немедленно лишается наследства. Отныне ему запрещалось получать денежное пособие, жить в домах, являвшихся семейной собственностью, и общаться с кем бы то ни было из родственников. Это было настоящее ветхозаветное проклятие, да еще с типично венским уклоном — женитьбой на любовнице собственного отца! Один грех, отступничество, усугубил другой — сыновний позор. К этому прибавлялось еще и незнание любовницей языков. Я даже не знаю, как это следует толковать. На кого это бросает тень: на отца или на сына? Может быть, на обоих?

Оказавшись отрезанной от семьи, пара отправилась вначале в Одессу, где по-прежнему оставались друзья и где можно было пускать в ход свое имя. Затем — в Ниццу. Потом они ездили по курортам Лазурного Берега, становившимся все менее фешенебельными по мере того, как худел кошелек. В 1893 году в одной одесской газете появляется заметка о том, что барон Стефан фон Эфрусси принят в лоно Евангелическо-лютеранской церкви. В 1897 году он работает кассиром в русском внешнеторговом банке. В 1898 году от него приходит письмо из убогой парижской гостиницы в 10-м округе. Детей — новых наследников, которые усложнили бы планы Игнаца, — у супругов нет. Я мимоходом задаюсь вопросом: а сохранял ли Стефан свои ухоженные усы, переезжая вместе с Эстихой из одного убогого гостиничного номера в другой, еще более убогий, в ожидании телеграммы из Вены?

И мир Виктора вдруг замер — будто захлопнулась книга.

Неважно, нравилось ли ему проводить утро в кафе. Виктор неожиданно был поставлен перед фактом, что отныне ему придется возглавлять очень крупный и сложный международный бизнес. Ему нужно разбираться в акциях и поставках, он должен съездить в Петербург, Одессу, Париж, Франкфурт. Драгоценное время оказалось растрачено впустую не на того сына. Виктору пришлось очень быстро овладевать необходимыми знаниями. И это было только начало. Кроме того, Виктор должен был жениться, произвести на свет детей — самое главное, сына. Мечтам о том, чтобы написать фундаментальную историю Византии, пришел конец. Теперь он наследник династии.

Мне кажется, именно в ту пору у Виктора и появилась привычка снимать пенсне и рефлекторно проводить ладонью по лицу — ото лба до подбородка. Он как бы отгонял лишние мысли, надевал личину. А может быть, пытался стереть все личные черты, собирая их в ладонь.

Виктор дождался семнадцатилетия девушки, которую знал с раннего детства, — баронессы Эмми Шей фон Коромла — и сделал ей предложение. Ее родители, барон Пауль Шей фон Коромла и Эвелина Ландауэр, уроженка Англии, были друзьями семьи, деловыми партнерами и соседями по Рингштрассе. Виктор и Эвелина были близкими друзьями, к тому же ровесниками. Оба любили поэзию, танцевали на балах и ездили на охоту в Кевечеш, в словацкое поместье семьи Шей.

Виктор и Эмми поженились 7 марта 1899 года в венской синагоге. Ему было тридцать девять лет, и он был влюблен. Ей было восемнадцать, и она тоже была влюблена. Виктор был влюблен в Эмми, а она — в одного художника-повесу, который не собирался жениться ни на ком и уж тем более на этом нарядном создании. Виктора Эмми не любила.

Среди подобающих случаю свадебных подарков, свезенных со всей Европы, оказались: знаменитое жемчужное ожерелье от бабушки, письменный стол в стиле Людовика XVI от кузена Жюля и его жены Фанни, морской пейзаж с двумя кораблями, застигнутыми штормом, от кузена Игнаца, итальянская «Мадонна с младенцем» в манере Беллини в огромной золоченой раме от дяди Мориса и тети Беатрис, крупный бриллиант (от кого именно, со временем позабылось). А еще был подарок Шарля — шкаф-витрина с нэцке, расставленными на выстланных зеленым бархатом полках.

А потом, 3 июня, через десять недель после этой свадьбы, умер Игнац. Это случилось внезапно: он никогда не жаловался на здоровье. По словам моей бабушки, он умер во дворце Эфрусси, и за одну руку его держала Эмилия, а за другую — его любовница. Должно быть, это уже другая любовница, соображаю я, — не та, на которой женился его сын, и не одна из своячениц.

У меня есть фотография Игнаца на смертном одре, со все еще волевым, решительным ртом. Его похоронили в семейном мавзолее Эфрусси — маленьком дорическом храме, предусмотрительно выстроенном им для всего клана Эфрусси в еврейской части венского кладбища. Там уже были перезахоронены останки его отца, патриарха рода Иоахима. Мне кажется, это очень по-библейски: быть погребенным рядом со своим отцом и оставить место для сыновей. Он завещал деньги семнадцати своим слугам — от камердинера Зигмунда Доннебаума (1380 крон) и швейцара Йозефа (720 крон) до привратника Алоиза (480 крон) и горничных Адельгейды и Эммы (140 крон). Еще он попросил Виктора выбрать из его коллекции какую-нибудь картину для племянника Шарля, и в этой просьбе я неожиданно замечаю нежность: промелькнувшее у дяди воспоминание о молодом начитанном племяннике с блокнотом, каким тот был сорок лет назад. И мне любопытно, что же выбрал Виктор среди всех этих картин в тяжелых золоченых рамах?

И вот Виктор, совсем недавно женившийся, унаследовал банк Эфрусси и все обязательства, связывавшие Вену с Одессой и Санкт-Петербургом, Лондоном и Парижем. Это наследство включало и дворец Эфрусси, и другие здания в Вене, и огромную коллекцию произведений искусства, и золотой обеденный сервиз с выгравированной двойной «E», и ответственность перед семнадцатью слугами, работавшими во дворце.

Виктор показал Эмми ее новые апартаменты в Nobelstock. Она отпустила очень меткое замечание. «Очень похоже, — сказала она, — на фойе Оперы». Супруги решили обосноваться выше, на третьем этаже дворца, где было меньше росписи на потолке, меньше мрамора. А комнаты Игнаца определили для званых вечеров.

Новобрачные — мои дедушка с бабушкой — зажили с видом на Рингштрассе, с видом на новый век. А у нэцке — монаха, уснувшего на чаше для подаяний, у чешущего за ухом оленя — появился новый дом.

Витрину нужно было куда-то поставить. Супруги решили сохранить Nobelstock в неприкосновенности, как дань памяти Игнацу. Мать Виктора, Эмилия, решила (слава богу!) вернуться в свой пышный особняк в Виши, где можно пить лечебную воду и вволю тиранить служанок. В их распоряжении целый этаж дворца. Там, разумеется, полно картин и мебели и есть еще слуги — к ним прибавляется венская девушка по имени Анна, новая горничная Эмми, — зато этот этаж целиком принадлежит им.

После долгого медового месяца в Венеции им нужно принять какое-то решение. Может быть, разместить эти вещицы из слоновой кости в гостиной? Кабинет Виктора для них маловат. Или в библиотеку? Нет, только не в библиотеку, возражает он. В угол столовой — рядом с сервантом в стиле буль? Выходит, в каждом из этих помещений возникают свои сложности. Это ведь не квартира «чистейшего ампира» вроде парижского особняка Шарля с тщательно подобранными предметами обстановки и картинами. Это просто нагромождение всякого добра, в изобилии покупавшегося четыре десятка лет.

Этот большой стеклянный шкаф представляет для Виктора особую сложность, потому что он приехал из Парижа, а ему не хочется, чтобы у него перед глазами постоянно находился предмет, напоминающий о другом городе, о другой жизни. Словом, Виктор и Эмми никак не могут понять, что им делать с подарком Шарля. Конечно, они восхитительны, эти маленькие резные фигурки, они забавны и изящны, и совершенно очевидно, что любимый кузен Шарль выказал чрезмерную щедрость. Но малахитовые с позолотой часы, и пару глобусов от кузенов из Берлина, и Мадонну можно пристроить сразу (в гостиную, в библиотеку, в столовую), а вот эту витрину — нет. Она слишком причудлива и своеобразна и вдобавок громоздка.

Восемнадцатилетняя Эмми, поразительно красивая и безупречно одетая, обо всем имеет свое мнение. И Виктор предоставляет ей самой решить, как лучше разместить все эти свадебные подарки.

У Эмми очень стройная фигура, светло-каштановые волосы и серые глаза. Она вся как будто светится и обладает редким качеством — везде и всюду изящно и непринужденно двигается. У Эмми очень красивые движения. Она красиво сложена и носит платья, которые подчеркивают ее узкую талию.

Эмми, юная прекрасная баронесса, в совершенстве освоила все, что полагалось знать и уметь светской даме. Она росла в двух местах — в городе и за городом. Ее венское детство проходило во дворце семьи Шей — строгом и величественном здании в стиле неоклассицизма, находившемся в десяти минутах ходьбы от ее нового, общего с Виктором, дома и обращенном фасадом в сторону Оперы. Между двумя этими зданиями стоит статуя Гёте с чрезвычайно сердитым лицом. У Эмми есть обаятельный младший брат Филипп, которого все зовут Пипс, и две младшие сестренки, Ева и Герти, пока совсем маленькие.

До тринадцати лет у Эмми была кроткая и податливая гувернантка-англичанка, для которой главное было, чтобы в классной комнате стояла тишина. И это все. В итоге полученное Эмми образование состояло в основном из одних пробелов. Оставались огромные пласты знаний, о которых ей не было известно ровным счетом ничего, — например, история, — и когда об этом вдруг заходила речь, она лишь смеялась.

Что она знала хорошо, так это языки. Она очаровательно говорила по-английски и по-французски и то и дело переходила на них, общаясь дома с родителями. Она помнила наизусть большое количество детских стишков на обоих языках и могла цитировать длинные отрывки из «Охоты на Снарка» и «Бармаглота». И разумеется, она говорила по-немецки.

С восьми лет каждый будний день в Вене она занималась по часу танцами, и теперь она восхитительно танцует, на балах ее стремятся заполучить в партнерши все пылкие молодые люди, и не в последнюю очередь благодаря ее талии, повязанной ярким шелковым кушаком. На коньках Эмми катается не хуже, чем танцует. А еще она выучилась улыбаться с заинтересованным видом, когда друзья ее родителей беседуют на званых ужинах дома об опере и театре: в их семье не принято обсуждать за столом дела. В их жизни присутствует множество кузенов и кузин. Некоторые — например, молодой писатель Шницлер — весьма авангардны.

Эмми умеет слушать с оживленным видом и чувствует, когда уместно задать вопрос, когда засмеяться, а когда — повернуться к другому гостю, предоставив собеседнику созерцать ее затылок. У нее много поклонников, и некоторым из них уже довелось испытать на себе вспышки ее гнева. У Эмми крутой нрав.

Для такой жизни в Вене ей необходимо умение одеваться. Ее мать, Эвелина, старше дочери всего на восемнадцать лет. Она тоже безупречно одевается, причем носит исключительно белое. Круглый год — только белое, от шляпок до ботинок, которые в пыльную летнюю пору она меняет трижды в день. Любовь к нарядам — это страсть, которую родители поощряли в Эмми отчасти потому, что у нее была к этому прирожденная склонность. Пожалуй, склонность слишком размытое определение. Это похоже на дар, на настоящее призвание — то, как она умеет, изменив всего одну деталь в одежде, сделаться непохожей на всех остальных девушек.

В юности у Эмми было множество поводов принарядиться. Я нашел альбом со снимками, где на вечеринке в выходной день девушки позировали фотографу, нарядившись героинями картин старых мастеров. Эмми изображала Тицианову Изабеллу д’Эсте в бархате и мехах, а ее кузины — смазливых горничных с полотен Шардена и Питера де Хоха. Я отмечаю, что Эмми берет здесь на себя господствующую роль. На другой фотографии молодой красивый Гофмансталь и Эмми, тогда подросток, одеты венецианцами эпохи Возрождения на свадебном маскараде. А еще была вечеринка, на которой все наряжались персонажами Макарта: вот идеальный повод надеть широкополые шляпы с перьями.

И до и после свадьбы у Эмми есть и другая жизнь — в Чехословакии, в дачном доме семьи Шей в Кевечеше, куда можно доехать из Вены на поезде за два часа. Это был очень большой и очень простой дом, построенный еще в XVIII веке («большая квадратная коробка, какие рисуют дети», по словам моей бабушки), стоявший на равнинном месте, среди полей, опоясанных рядами ив, среди березовых рощ и ручьев. Рядом протекает большая река Ваг, обозначая границы поместья с одной стороны. Это был пейзаж из тех, где можно жить, видя, как бури проносятся где-то очень далеко, так что их даже не слышно. Там было озеро для купаний, с резными, в мавританском стиле, павильонами для переодевания, множество конюшен и множество собак. Мать Эмми Эвелина разводила шотландских сеттеров: первую суку ей доставил в деревянной клетке «Восточный экспресс» (поезд делал остановку на крошечном перроне возле имения). А еще там жили немецкие легавые отца Эмми, с которыми охотились на зайцев и куропаток. Ее мать очень любила охоту, и, когда приближалось время родов, она выезжала охотиться на куропаток, сопровождаемая не только егерем, но и повитухой.

В Кевечеше Эмми ездит верхом. Она выслеживает оленей, стреляет и выгуливает собак. Пытаясь как-то свести воедино эти две половины ее жизни, я чувствую некоторое ошеломление. У меня ведь уже имеется готовая, до блеска отполированная картинка жизни евреев в Вене конца века, где основное место отведено Фрейду — с виньетками, изображающими язвительные беседы интеллектуалов в кафе. Как и многие хранители и исследователи, я почти влюблен в мотив «Вена как тигель XX века». И вот, дойдя до венского периода моей семейной истории, я слушаю Малера, читаю Шницлера и Лооса — и начинаю чувствовать себя настоящим евреем.

Картина той эпохи, существовавшая у меня в голове, разумеется, оказалась не настолько широка, чтобы в нее вошли и сцены, где евреи выслеживают оленей или спорят о сравнительных достоинствах подружейных собак, натасканных на разную дичь. Я в растерянности. И тут мне звонит отец: он сообщает, что нашел кое-что еще, что следует добавить к растущей папке с семейными фотографиями. Я чувствую по отцовскому голосу, что он очень доволен собой и собственным вкладом в затеянные поиски. Он заезжает ко мне в мастерскую пообедать и вытаскивает из полиэтиленового пакета маленькую белую книжечку. Я сам не очень-то понимаю, что это такое, говорит он, но ей место в твоем «архиве».

У книжечки очень мягкий переплет из белой замши, выгоревший на солнце и вытершийся на корешке. На обложке обозначены даты — 1878-й и 1903-й. Она затянута лентой желтого шелка, которую мы с отцом теперь развязываем.

Внутри оказываются двенадцать рисунков тушью, изображающих разных членов семьи. Это двенадцать отдельных карточек, каждая с серебряным обрезом, с собственной рамкой, выполненной в стиле венского модерна, с загадочным немецким, латинским или английским четверостишием — строфой из какого-нибудь стихотворения или куплетом песни. Мы догадываемся, что это, скорее всего, подарок к серебряной свадьбе барона Пауля и Эвелины, преподнесенный им Эмми и Пипсом. Белая замша была выбрана для их матери, которая обожала все белое: шляпки, платья, жемчуга и замшевые ботинки.

Одна из этих посеребренных юбилейных карточек изображает Пипса в униформе играющим Шуберта (Пипс, в отличие от Эмми, получил хорошее образование у прекрасных наставников). У него много друзей в художественных и театральных кругах, он чувствует себя как дома в нескольких европейских столицах и всегда одевается так же безупречно, как и его сестра. Игги вспоминал, как однажды ребенком заглянул в гардеробную Пипса в отеле в Биаррице, где они все вместе проводили лето. Дверца гардероба была распахнута: внутри висели рядышком восемь одинаковых костюмов, все белые. Будто ангельские облачения, явившиеся в райском видении.

Пипс фигурирует в качестве главного героя очень популярного в ту пору романа немецкого писателя-еврея Якоба Вассермана, выступая кем-то вроде центрально-европейского «двойника» Ричарда Ханнея из «Тридцати девяти ступеней» Бакена. Наш герой-эстет водит дружбу с эрцгерцогами и умудряется превзойти в стрельбе анархистов. Он эрудит, прекрасно разбирающийся в инкунабулах и искусстве Возрождения, он спасает редкие драгоценности и пользуется всеобщей любовью. Эта книга полна липкой восторженности.

Другой рисунок тушью из этого альбома изображает Эмми на балу в паре с каким-то стройным молодым человеком, ведущим ее в танце. Наверное, это кто-то из кузенов, заключаю я, потому что этот гибкий танцор явно не Виктор. На другой карточке — Пауль Шей, почти полностью заслоненный газетой «Нойе фрайе прессе», а на спинке его кресла сидит в глубокой задумчивости сова. Вот Эвелина катается на коньках. Вот чьи-то ноги в полосатых купальных шортах исчезают в воде озера. На каждой картинке нарисована еще небольшая бутылка с коньяком, вином или шнапсом и воспроизведено несколько нот.

Эти карточки — работа Йозефа Ольбриха. Этот художник был ярчайшим представителем радикального австрийского модерна, и именно он оформил выставочный павильон венского Сецессиона с совиными рельефами и золотым куполом-шаром из лавровых листьев, это тихое, изящное место отдохновения со стенами, по его словам, «белыми и сияющими, святыми и целомудренными». Но, поскольку речь идет о Вене, где все и вся подвергается испытующему осмотру, это сооружение получает и свою порцию яда. Да ведь это же гробница Махди, говорят остряки, это крематорий! А этот филигранный купол — «капустный кочан». Я тщательно изучаю альбом Ольбриха, но он так и остается для меня загадкой с утерянным ключом, совершенно непостижимой. При чем тут коньяк, почему выбрана именно такая музыка? Это очень по-венски, это просто утонченный городской взгляд на их дачную жизнь в Кевечеше. Окошко в мир Эмми — огромный и теплый мир, полный семейных шуток.

«Неужели ты раньше не знал, что у тебя есть вот это? — спрашиваю я отца. — Что еще там у тебя в чемодане под кроватью?»

Я почему-то уверен, что в замужней жизни Эмми фон Эфрусси в Вене меня ждет гораздо меньше загадок. Это городская жизнь с семьей совсем другого рода, с ее собственным незыблемым ритмом, в десяти минутах ходьбы от другого венского дворца, где прошло ее детство.

Новый ритм вошел в свои права вскоре после возвращения из свадебного путешествия, когда Эмми узнала о том, что беременна. Элизабет, моя бабушка, родилась через девять месяцев после свадьбы. Вскоре после этого в Виши умерла в возрасте шестидесяти четырех лет мать Виктора Эмилия — улыбчивая и одновременно неумолимая женщина в жемчугах с хранящегося у меня портрета. Ее похоронили в Виши, а не в пышном мавзолее, рядом с Игнацем. Я невольно задаюсь вопросом: может быть, она заранее замыслила это окончательное расставание?

Вслед за Элизабет, спустя три года, рождается Гизела, а третьим появляется на свет Игнац — малыш Игги. Это венские дети с заботливо продуманными именами, которые подобрали им заботливые еврейские родители. Элизабет названа в честь покойной обожаемой императрицы Елизаветы, Гизела — в честь эрцгерцогини Гизелы, дочери кайзера. Игги — сын, а потому с его именем все ясно. Игнац Леон был назван в честь покойного деда и в честь богатого и бездетного парижского дяди-дуэлянта, а также в честь покойного двоюродного деда Леона. У парижских Эфрусси рождались только дочери. Благодарение богу, наконец-то в семье появился сын. И хорошо, что дворец достаточно просторен, чтобы из детских и из классных комнат не долетал шум.

У жизни во дворце свой темп — то убыстряющийся, то замедляющийся для слуг. Что-то постоянно нужно таскать по коридорам и лестницам. Бесконечные рейсы с горячей водой в гардеробную, с углем в кабинет, завтрак — в утреннюю комнату, утреннюю газету — в кабинет, а еще накрытые блюда с едой, белье для стирки или из стирки, телеграммы, почта трижды в день, записки, подсвечники для ужина, и вот, наконец, в гардеробную Виктора приносят вечернюю газету.

Свое расписание есть и у Анны, камеристки Эмми. Ее работа начинается в половине восьмого утра, когда она должна принести в спальню Эмми серебряную миску с теплой водой и поднос с английским чаем. А заканчивается ночью — после того, как она расчешет Эмми волосы и принесет ей стакан воды и тарелку угольного печенья.

Во внутреннем дворе весь день стоит наготове фиакр с кучером в ливрее. Двух вороных упряжных лошадей зовут Ринальда и Арабелла. Второй экипаж ждет детей, чтобы везти их в Пратер или к Шенбрунну. Кучера ждут. Привратник Алоиз стоит у огромных ворот, выходящих на Рингштрассе, всегда готовый распахнуть их.

Вена — это вечные званые ужины. О том, где кого рассадить, идут нескончаемые споры. Каждый день дворецкий и его помощник накрывают на стол, орудуя рулеткой. Возникают дискуссии, безопасно ли заказывать уток из Парижа, если их привозят днем раньше на «Восточном экспрессе». Приглашают торговцев цветами; иногда возле стола выстраивают ряд кадок с апельсиновыми деревцами, на которых висят выпотрошенные апельсины, наполненные парфе. Детям разрешают смотреть сквозь щелочку, как прибывают гости.

Днем устраиваются званые чаепития. На стол ставится большой серебряный поднос, на котором дымится серебряный же самовар. Рядом стоят заварочный чайник, сливочник и сахарница, расставлены подносы с бутербродами и глазированными пирожными из «Демеля», этого кондитерского дворца на Кольмаркт, рядом с Хофбургом. Дамы оставляют в прихожей свои меха, офицеры — кепи и сабли, а штатские входят в зал с цилиндрами и перчатками и кладут их на пол у своего стула.

Год расписан по дням.

Январь — это повод уехать с Виктором из ледяной Вены (в Ниццу или Монте-Карло). Дети остаются дома. Они посещают дядю и тетю Виктора, Мориса и Беатрис Эфрусси на новой розовой вилле Иль-де-Франс в Кап-Ферра — теперь она называется виллой Эфрусси-де-Ротшильд. Любуются коллекциями французской живописи, французской ампирной мебели, французского фарфора. Любуются усовершенствованиями, произведенными в садах, например искусственным каналом, сооруженным в подражание Альгамбре. Все двадцать садовников одеты в белое.

Апрель — в Париже, с Виктором. Дети оставлены дома. Они останавливаются у Фанни в особняке Эфрусси на плас д’Иена, Эмми много ходит по магазинам, а Виктор целыми днями сидит в конторе «Эфрусси и компания». Париж уже не тот, что прежде.

Шарль Эфрусси, всеми любимый владелец и издатель «Газетт», кавалер ордена Почетного легиона, покровитель художников, друг поэтов, коллекционер нэцке, любимый кузен Виктора, 30 сентября 1905 года умер в возрасте пятидесяти пяти лет.

Объявление в газетах предлагает не приходить на похороны тем, кто не получил приглашение. Гроб несли заплаканные братья Шарля, Теодор Рейнак, маркиз де Шевенье. В многочисленных некрологах говорилось о délicatesse naturelle покойного, его искренности и образцовом поведении. «Газетт» опубликовала некролог в черной рамке:

Пруст пишет автору некролога в «Газетт»: «Те, кто не знал г-на Эфрусси, должны полюбить его, а на тех, кто знал его, должны нахлынуть воспоминания». Шарль в своем завещании отписал Эмми золотое ожерелье, Луизе — жемчужное, а свое имение — племяннице Фанни Рейнак, которая замужем за ученым-эллинистом.

За этим последовал новый удар: брат Шарля, Игнац Эфрусси, — светский лев, бретер и дамский угодник — в возрасте шестидесяти лет тоже умер от сердечной недостаточности. Все помнили его как ловкого наездника, разъезжавшего по утрам по Булонскому лесу верхом на сером коне, оседланном à la russe. Щедрый и щепетильный, каждому из юных племянников — Элизабет, Гизеле и Игги — он оставил в завещании по тридцать тысяч франков и кое-что завещал даже младшим сестрам Эмми — Герти и Еве. Братьев похоронили на Монмартре, в семейном склепе, рядом с давно умершими родителями и любимой сестрой.

После поездки в Париж (опустевший с уходом Шарля и Игнаца) приходит лето. Начинается оно в июле с Гутманами — еврейскими финансистами и филантропами, ближайшими друзьями Виктора и Эмми. У них пятеро детей, поэтому Элизабет, Гизелу и Игги приглашают на несколько недель погостить у них на даче, в Шлосс-Яидхоф, в пятидесяти милях от Вены. Виктор в это время остается в Вене.

В августе — поездка в Швейцарию, в шале Эфрусси, к парижским родственникам Жюлю и Фанни. С детьми и Виктором. Там Эмми почти ничего не делает. Она следит за тем, чтобы дети не слишком шалили. Слушает о Париже. Катается на лодке по озеру (на веслах один из лакеев). Ездит с Жюлем в автомобиле на конные состязания в Люцерне, чтобы посмотреть скачки с препятствиями, а потом они едят мороженое в Hugeni.

Сентябрь и октябрь проходят в Кевечеше с детьми и родителями, Пипсом и множеством кузенов. Виктор время от времени приезжает на несколько дней. Плавание, пешие прогулки, верховая езда, охота.

В Кевечеше собрались разные эксцентричные персонажи, занимающиеся образованием сестер Эмми — Герти и Евы (на двенадцать и пятнадцать лет младше нее), среди них француженка-камеристка, у которой девочки должны перенять настоящий парижский выговор, престарелый наставник, который учит их произносить три разных звука «R», гувернантка из Триеста, с которой они занимаются немецким и итальянским, и господин Минотти, несостоявшийся концертирующий пианист, который учит их музыке и шахматной игре. Мать Эмми устраивает детям английские диктанты и читает с ними Шекспира. Еще там живет старый венский башмачник, который шьет белые замшевые ботинки, без которых Эвелина жить не может. После болезни он приезжает на поправку в имение, а потом ему отводят приятную солнечную комнату, и он остается там до конца жизни, продолжая шить обувь и ухаживая за собаками.

Позднее, в 1930-х годах, путешественник Патрик Ли Фермор останавливался в Кевечеше во время своей поездки по Европе. Судя по описанию, там и тогда сохранялся дух какого-нибудь английского пасторского дома: груды книг на всевозможных языках и столы, заставленные всякими странными предметами из оленьего рога и серебра. Это «свободная территория», объявил Пипс, на безукоризненном английском приглашая его войти в библиотеку. Кевечеш излучал атмосферу самодостаточности, как обычно бывает, когда в большом доме собирается вместе много детей. В синей папке для бумаг, переданной мне отцом, сохранилась пожелтевшая рукопись пьесы «Великий герцог» (Der Grossherzog), в постановке которой летом накануне Первой мировой войны приняли участие все кузены. Вход в гостиную, где показывался спектакль, детям до двух лет и собакам строжайше запрещался.

Господин Минотти садится за фортепьяно каждый вечер после ужина. Дети играют в «игру Кима»: различные предметы — например, футляр от карт, пенсне, раковина, а однажды, к всеобщему восторгу, и револьвер Пипса — кладутся на поднос и на тридцать секунд оставляются на виду. Затем их закрывают салфеткой, а участникам игры нужно записать названия всего, что они запомнили. Победительницей всякий раз выходила Элизабет, так что даже играть было неинтересно.

Пипс приглашал в гости своих друзей-космополитов.

Декабрь — это Вена и Рождество. Несмотря на еврейство, семья праздновала его, даря и получая множество подарков.

И жизнь Эмми кажется если не высеченной в камне, то хотя бы вырезанной в янтаре. Ей присуще постоянство тех застывших картинок эпохи, родовых и драгоценных, которых я обещал себе избегать с самого начала, еще год назад. Я продолжаю кружить вокруг венского дворца — а нэцке, похоже, только удаляются от меня.

Я еще на некоторое время задерживаюсь в Вене, в пансионе «Баронесса». Очки мне любезно починили, но мир все равно остается чуть-чуть сбившимся наискось. Мне не удается избавиться от какого-то беспокойства. Мой дядя в Лондоне, разыскивая для меня информацию, нашел мемуары бабушки Элизабет на двенадцати страницах, где она написала о своем детстве в венском дворце, и я привез их, чтобы почитать на месте. Одним солнечным, но пронизывающе-холодным утром я отправляюсь с этими листками в кафе «Централь», куда свет проникает сквозь высокие готические окна. Внутри очень чисто, интерьер тщательно продуман, а меню держит фигура писателя Петера Альтенберга. У Виктора это было второе любимое кафе, думаю я, — до того, как все перевернулось.

Это кафе, эта улица, сама Вена — будто какой-то тематический парк, будто готовые декорации для съемок фильма о жизни на рубеже веков, здесь все блистательно сецессионистское. Проезжают фиакры с кучерами в шинелях. У официантов усы точь-в-точь по моде той эпохи. Повсюду слышна музыка Штрауса, она долетает из кондитерских и шоколадных. Я уже жду, что вот-вот войдет Малер или Климт затеет спор. Мне все время вспоминается один ужасный фильм, который я смотрел много лет назад, когда учился в университете. Действие там разворачивалось в Париже, и мимо то и дело проходил Пикассо, а Гертруда Стайн с Джеймсом Джойсом беседовали за рюмкой перно о модернизме. Я понимаю, что и сейчас столкнулся с той же проблемой: меня осаждают клише. Моя Вена совсем истончилась, ее вытесняет чужая.

Я прочитал семнадцать романов Йозефа Рота, еврейского австрийского писателя, и действие некоторых из них происходит в Вене в последние годы существования Габсбургской империи. Именно в банковском доме Эфрусси держит свое состояние Тротта из его романа «Марш Радецкого». Сам Игнац Эфрусси изображен в романе «Паутина» как богатый ювелир: «Высокий и худой, всегда в черном, в пальто с высоким воротником, из-под которого выглядывал черный шелковый галстук, заколотый жемчужиной величиной с лесной орех». О его жене, прекрасной фрау Эфрусси, сказано, что она «леди; еврейка — но леди». У всех была беззаботная жизнь, говорит Теодор, молодой и желчный главный герой, нееврей, взятый в эту семью наставником: «И самая беззаботная — у Эфрусси… В коридорах висели картины в золотых рамах, а в дом гостей с поклоном впускал лакей в зелено-золотой ливрее».

Реальность продолжает ускользать из моих рук. Жизнь моих родственников в Вене оказалась преломлена в книгах — точно так же, как образ Шарля отразился в Прустовом Париже. О неприязни к семейству Эфрусси то и дело упоминается в различных романах.

Я сбит с толку. Я сознаю, что совершенно не понимаю, каково это — быть частью ассимилированной, впитавшей чужую культуру еврейской семьи. Я просто не понимаю. Я знаю, чего они никогда не делали: они никогда не ходили в синагогу, однако в раввинате имеются записи о рождении их детей, о заключенных браках. Я знаю, что они платили взносы в «Израэлитише культусгемайнде», делали пожертвования в пользу еврейских благотворительных фондов. Я посетил мавзолей с могилами Иоахима и Игнаца в еврейской части кладбища, расстроился при виде сломанных чугунных ворот и задумался, не следует ли мне оплатить их починку. Похоже, сионизм совсем не казался им привлекательным. Я помню тон Герцля, каким он писал, что просил их сделать пожертвования и натолкнулся на отказ. Эти «спекулянты Эфрусси». Я задумываюсь, что же за этим стояло: обычная растерянность при встрече со столь откровенно еврейским уклоном этой затеи и нежелание привлекать внимание к себе? Или, может быть, это был симптом, свидетельствовавший об их уверенности в надежности новой родины, обретенной здесь, на «Ционштрассе», или на рю де Монсо? Они просто не понимали, зачем кому-то мог понадобиться какой-то другой Сион.

Означает ли ассимиляция, что они никогда не сталкивались с неприкрытыми предрассудками? Подразумевает ли она, что человек просто четко представлял, где проходят границы его мира внутри общества, и неукоснительно соблюдал их? В Вене, как и в Париже, имелся жокей-клуб, и Виктор состоял в нем, однако евреям не разрешалось занимать там важные посты. Имело ли это хоть малейшее значение для него? По установившимся негласным правилам, замужние женщины-нееврейки никогда не являлись с визитами в еврейские дома, никогда не оставляли там своих визиток, никогда не показывались на этих бесконечных званых вечерах. В Вене было заведено, что оставлять визитные карточки и затем получать приглашения могли только неевреи-холостяки: граф Менсдорф, граф Любенски, молодой князь Монтенуово. Женившись, они никогда больше не приходили в гости, какими бы пышными ни были званые ужины, сколь бы очаровательной ни была хозяйка дома. Имело ли это хоть какое-то значение? Такие порядки кажутся просто паутинными ниточками грубости.

Я провожу утро последнего дня этого визита в архиве еврейской общины рядом с синагогой на Юденгассе. Поблизости стоят полицейские. Совсем недавно, на последних выборах, ультраправые получили треть голосов, и теперь никто не знает, не станет ли синагога мишенью для нападений. Уже прозвучало столько угроз, что мне приходится пройти через сложную систему безопасности. Наконец, проникнув внутрь, я наблюдаю за тем, как архивист вынимает большие полосатые тома и кладет их на пюпитр. Там записи обо всех рождениях, браках и смертях, а также о смене веры — словом, жизнь всей еврейской Вены.

В 1899 году в Вене имелись свои еврейские сиротские приюты и больницы, школы и библиотеки, газеты и журналы. Там насчитывалось двадцать две синагоги. И вдруг я понимаю, что совершенно ничего не знаю об этом: семья Эфрусси настолько ассимилировалась, что растворилась в Вене без остатка.

Мемуары Элизабет — двенадцать лишенных сентиментальности страниц, которые она написала для своих сыновей в 70-х годах XX века, — настоящее тонизирующее средство. «Дом, где я родилась, стоял и стоит, внешне не изменившись, на углу Ринга». Она приводит различные подробности, касающиеся управления домашним хозяйством, припоминает имена лошадей и проводит меня по комнатам дворца. И я думаю: наконец-то я узнаю, где Эмми спрятала нэцке.

Если Эмми поворачивает из детской направо и идет по коридору, то оказывается в примыкающей к внутреннему двору части дома — с кухнями, буфетными, кладовой и комнатой для столового серебра (там весь день горит свет). Оттуда можно попасть в комнату дворецкого и в столовую для слуг. В конце этого коридора располагаются комнаты служанок, окна которых выходят во внутренний двор, куда сквозь застекленную крышу просачивается лишь желтоватый свет, но не проникает ни струйки свежего воздуха. Где-то там находится и комната камеристки Анны.

Когда Эмми поворачивает налево, она оказывается в своей гостиной. Там обои из светло-зеленой шелковой парчи. Ковры очень светлого желтого цвета. Мебель в стиле Людовика XV, стулья и кресла — из инкрустированного дерева, на бронзовых ножках, с шелковыми сиденьями из полосатого шелка. Там и сям расставлены столики, каждый — со своим набором безделушек, и есть стол побольше — для чаепитий с их тонкостями. В этой комнате стоят большое фортепьяно, на котором никогда никто не играет, и итальянский ренессансный шкаф с раскладными дверцами, раскрашенными изнутри, и очень маленькими выдвижными ящичками, с которыми детям не позволяется играть (но они все равно играют). Когда Элизабет запускала руку между крошечными позолоченными витыми колоннами, стоявшими по обеим сторонам от арки, и надавливала на что-то вверху, оттуда со вздохом выскакивал крошечный потайной ящичек.

В этих комнатах много света, дрожащих отражений и отблесков серебра, фарфора и полированной рыжевато-коричневой древесины, а еще — теней от лип за окнами. Весной в вазах стоят цветы, которые каждую неделю присылают из Кевечеша. Казалось бы, здесь идеальное место для витрины с нэцке, подаренной кузеном Шарлем, однако ее здесь не видно.

Дальше, за гостиной, библиотека — самая большая комната на этом этаже дворца. Здесь преобладают черные и красные цвета, как и в пышных покоях Игнаца этажом ниже. На полу — черно-красный турецкий ковер, вдоль стен выстроились огромные книжные шкафы черного дерева, стоят большие кресла и диваны, обитые кожей табачного цвета. Над столом черного дерева, инкрустированным слоновой костью, висит массивный бронзовый канделябр, а по обеим сторонам от него стоит по глобусу. Это комната Виктора, здесь тысячи книг: греческие и латинские авторы, история, немецкая литература, поэзия, словари. Некоторые книжные шкафы закрыты тонкой золотой сеткой и заперты на ключ, который Виктор всегда носит с собой на цепочке для часов. Нэцке здесь нет.

Дальше, за библиотекой, — столовая, где на стенах гобелены с изображениями сцен охоты, купленные Игнацем в Париже, а окна выходят во двор, но занавески вечно задернуты, так что в этой комнате постоянно темно. Там, должно быть, стоит тот обеденный стол, на котором расставляют золотой сервиз, где на каждой тарелке и чашке выгравирован колосок с двойной размашистой буквой «E» (Эфрусси) — как корабль под парусами, плывущий по золотому морю.

Золотой обеденный сервиз, скорее всего, тоже был идеей Игнаца. Повсюду его мебель. Ренессансные шкафы с ящичками, резные барочные сундуки, огромный письменный стол в стиле буль, который можно было разместить только в бальном зале внизу. Повсюду висят и купленные им картины. Много старых мастеров, Святое семейство, флорентийская Мадонна. Есть и нескольких хороших голландских художников XVII века: Воуверманы, Кейп, есть и подражание Франсу Хальсу. А еще есть множество junge Frau, некоторые — кисти Ханса Макарта. Это похожие одна на другую молодые женщины в платьях, похожих одно на другое, изображенных «в окружении бархата, ковров, гениев, леопардовых шкур, безделушек, павлиньих опахал, ларей и лютней» (это язвительный Музиль)[51]. Все эти картины снабжены тяжелыми золочеными или черными рамами. И среди всего этого не нашлось места для парижской витрины — сокровищницы с театром внутри.

Все здесь — каждая помпезная картина, каждый шкаф — кажется неподвижным, невозмутимым в свете, просачивающемся через стеклянную крышу. Музиль хорошо понимал эту атмосферу. В больших старых домах обычно царит некоторый беспорядок — ужасная новая мебель небрежно ставится рядом с великолепной старинной, унаследованной от предков. И напротив, все выглядит чересчур умышленно в городских дворцах, принадлежавших падким на роскошь нуворишам, — «благодаря какому-нибудь едва заметному просвету между предметами мебели или господству на какой-то стене какой-то картины, хранивших в этой стране утонченного социального честолюбия нежно-отчетливый отзвук отшумевшей славы»[52].

Я думаю о Шарле со всеми его сокровищами и понимаю, что именно страсть к этим сокровищам заставляла его постоянно перемещать их. Шарль не мыслил жизни без мира вещей: ему важно было прикасаться к ним, изучать их, покупать, переставлять. Подарив витрину с нэцке Виктору и Эмми, он освободил в гостиной место для чего-то нового. Он любил, чтобы в комнатах все время что-то менялось.

Дворец Эфрусси — полная противоположность. Под крышей из серого стекла весь дом словно витрина, откуда нельзя никуда выбраться.

С обоих концов длинной анфилады находятся частные покои Виктора и Эмми. В гардеробной Виктора стоят шкафы, комоды и длинное зеркало. Там же — большой гипсовый бюст его наставника, герра Весселя, «которого он очень любил. Герр Вессель был пруссаком, большим поклонником Бисмарка и всего немецкого». В этой комнате находится еще один большой предмет, никогда не обсуждаемый: это огромная и совершенно неуместная здесь итальянская картина «Леда и лебедь». В мемуарах Элизабет записала, что «рассматривала эту картину — она была очень большая — каждый раз, когда заходила посмотреть, как отец переодевается в крахмальную рубашку и смокинг, чтобы отправиться куда-нибудь вечером, и никогда не могла понять, почему он просил ее не смотреть». Виктор уже объяснил, что здесь нет места для шкафа с безделушками.

Гардеробная Эмми находится в противоположном конце коридора, в угловой комнате с окнами, выходящими и на Ринг, прямо на Вотивкирхе, и на Шоттенгассе. Там стоит красивый стол в стиле Людовика XVI — свадебный подарок Жюля и Фанни, — с его слегка изогнутыми ножками с орнаментами, покрытыми позолотной бронзой, заканчивающимися позолоченными копытцами, и с выдвижными ящиками, выстланными мягкой кожей, где Эмми хранит писчую бумагу и обвязанные лентами письма. Еще там есть зеркало в полный рост, с боковыми створками на петлях, чтобы, одеваясь, можно было осмотреть себя со всех сторон. Есть здесь и туалетный столик, и рукомойник со стеклянной чашей с серебряным краем, и парный к ней стеклянный кувшин с серебряной крышкой.

И вот здесь-то мы и обнаруживаем черный лакированный шкаф-витрину (высотой с рослого человека, как вспоминал Игги) с покрытыми зеленым бархатом полками. Эмми поместила эту витрину с ее зеркальной стенкой и всеми 264 нэцке, подаренными Шарлем, в свою гардеробную. Так вот куда попал мой пятнистый волк!

С одной стороны, это вполне объяснимо, с другой — совершенно непонятно. Кто же заходит в гардеробную? Ведь едва ли здесь место для светского общения, и уж точно это непохоже на гостиную. А раз самшитовые черепашки и хурма и растрескавшаяся купальщица из слоновой кости хранятся здесь, на этих зеленых полках, значит, они не вызывают никаких вопросов у гостей, приходящих на званые вечера Эмми. И Виктору не приходится даже мимоходом о них упоминать. Быть может, витрина попала сюда, потому что смущала хозяев?

Или решение убрать нэцке подальше от посторонних глаз, от всей этой помпезной макартовщины было намеренным? Или Эмми решила поставить нэцке в одну комнату, которая принадлежала только ей, потому что они очень заинтриговали ее? Может быть, ей хотелось уберечь их от деспотического влияния Рингштрассештиля? На этом «плац-параде», где тон задавала позолоченная мебель с бронзовыми украшениями, немного было таких предметов, которые хотелось бы постоянно видеть рядом. А нэцке — довольно укромные предметы для укромной комнаты. Может быть, Эмми хотелось иметь под рукой нечто такое, к чему просто — и в буквальном смысле — не приложил руку ее свекор Игнац? Немного парижского шарма?

Это ее комната. Здесь она проводила много времени. Эмми переодевалась три раза в день, иногда чаще. Надевая шляпку, чтобы отправиться на бега, нужно было приколоть множество мелких локонов, один за другим, к внутренней стороне широких шляпных полей: на это уходило сорок минут. На то, чтобы надеть длинное вышитое бальное платье с гусарским доломаном с его сложными шнурами, уходила целая вечность. Эмми наряжалась на званые вечера, перед выходом за покупками, к ужину, для визитов, для верховой езды в Пратере и для балов. Каждый час, проведенный в этой комнате, означал выбор корсета, платья, перчаток и шляпы для определенного дня, сбрасывание одной своей личины и зашнуровывание в другую. В некоторые платья ее нужно зашивать: Анна, стоя на коленях, достает из кармана передника нитку, иголку и наперсток. У Эмми есть меха, наряды с соболиной оторочкой. На одной фотографии у нее на шее песец, а на другой — почти двухметровый медвежий палантин поверх платья. На выбор перчаток мог уйти целый час.

Зима 1906 года. Эмми на венской улице разговаривает с эрцгерцогом. Оба улыбаются, она протягивает ему букетик примул. На ней костюм в тонкую полоску: трапециевидная юбка с широкой полосой поперечного рисунка внизу и облегающий короткий («зуавский») жакет из той же ткани. Это прогулочный костюм. Чтобы одеться вот так для прогулки по Херренгассе, нужно было потратить полтора часа: панталоны, сорочка из тонкого батиста или крепдешина, корсет, чулки, подвязки, сапоги на застежках, юбка с крючками на планке, затем блузка или шемизетка с гладкими рукавами, со стоячим воротничком и кружевным жабо, потом жакет с декоративным передом, затем маленький кошелек — ридикюль, — висящий на цепочке, украшения, меховая шапка с бантом из полосатой тафты, перекликающейся с тканью костюма, белые перчатки, цветы. И никаких духов: Эмми никогда не душится.

Витрина в гардеробной, как безмолвный часовой, присутствует при ритуале, который совершался дважды в год, весной и осенью: это ритуал выбора нарядов для предстоящего сезона. Дамы не ходили сами к портным, чтобы рассматривать новые модели: эти модели приносили к ним домой. Хозяин ателье ездил в Париж и выбирал там одежду, которую затем доставляли к Эмми в нескольких огромных коробках в сопровождении пожилого седого господина в черном костюме, герра Шустера. Эти коробки ставили в коридоре, и он усаживался рядом с ними; затем Анна вносила коробки в гардеробную, одну за другой. Когда Эмми одевалась, герра Шустера приглашали высказать свое суждение. «Разумеется, он одобрял любой наряд, но, видя, что мама склоняется к одному из них настолько, что желает примерить его снова, он приходил в экстаз и говорил, что это платье “просто создано для баронессы”». Дети, ждавшие этого момента, мчались в детскую, заливаясь истерическими воплями.

Сохранилась фотография Эмми, сделанная в гостиной вскоре после того, как она вышла замуж за Виктора. Должно быть, она уже беременна Элизабет, но это совсем незаметно. Она наряжена Марией-Антуанеттой: укороченный спереди жакет поверх длинной белой юбки, намеренное сочетание строгости и небрежности. Кудряшки отражают моду, какой та была весной 1900 года. «В прическе меньше жесткости, чем раньше; челки под запретом. Волосы вначале завиваются крупными волнами, затем зачесываются назад и закручиваются умеренно высокими кольцами… локонам позволяется ниспадать на лоб, сохраняя свои естественные кольца», — пишет журналист той поры. На Эмми черная шляпа с перьями. Одну руку она положила на французский комод с мраморной столешницей, а в другой держит трость. Должно быть, она только что вышла из гардеробной и собирается отправляться на очередной бал. Она смотрит прямо на меня, прекрасно сознавая, что выглядит великолепно.

У Эмми имеются поклонники (много поклонников, по словам моего двоюродного дедушки Игги), и для нее одеваться ради других — такое же удовольствие, как и раздеваться. С самого начала замужней жизни у нее появляются любовники.

В Вене это не редкость. Здесь все немного иначе, чем в Париже. Вена — город, где в ресторанах есть chambres séparées[53], где можно есть и одновременно соблазнять, как у Шницлера в «Хороводе» (Reigen): «Отдельный кабинет в ресторане “У Ридхофа”. Обстановка скромного элегантного уюта. Зажжен газовый камин. На столе — остатки еды: кремовые пирожные, фрукты, сыр и т. д. Венгерское белое вино. МУЖ курит гаванскую сигару, откинувшись на спинку в углу дивана. МИЛОЕ ЮНОЕ СОЗДАНИЕ сидит в кресле рядом с ним, с явным удовольствием снимая ложечкой взбитые сливки с пирожного». В Вене на рубеже веков существует целый культ süsse Mädel[54] — «простых девушек, которые жили ради флирта с молодыми людьми из хороших домов». Повсюду отчаянно флиртуют. В 1911 году пользуется бешеным успехом новая опера Штрауса «Кавалер розы» (на либретто Гофмансталя), где действующие лица, к потехе публики, одинаково легко меняются костюмами, любовниками и шляпками. У Шницлера возникают трудности, сознается он в дневнике, где описывает свои интимные встречи: не справляется с запросами двух своих любовниц.

От секса в Вене никуда не деться. На тротуарах толпятся проститутки. Они же дают объявления на последней странице «Нойе фрайе прессе». Продается и покупается все и вся. Карл Краус цитирует подобные объявления в своем «Факеле»: «Ищу спутницу для путешествий, молодую, приятную, независимую христианку. Писать на имя “Перевертыша 69”, до востребования, Габсбургергассе». О сексе толкует Фрейд. В «Поле и характере» Отто Вейнингера, культовой книге 1903 года, отмечается, что женщины аморальны от рождения и потому нуждаются в руководстве. Секс предстает золотом на картинах Климта («Юдифь», «Даная», «Поцелуй»), таит угрозу в нагромождении тел у Шиле.

Чтобы быть в Вене современной женщиной, être dans le vent[55], нужно привносить известную свободу в свою семейную жизнь. Некоторые из тетушек и кузин Эмми выходят замуж по расчету, например ее тетя Анни. Всем известно, что настоящим отцом кузенов Эмми, близнецов Герберта и Витольда Шей фон Коромла, является граф Ганс Вильчек. Граф Вильчек красив и весьма обаятелен. Он занимается географическими исследованиями и финансирует экспедиции в Арктику. Он дружил с покойным кронпринцем Рудольфом, и в его честь названы острова.

Я отложил свое возвращение в Лондон. Наконец-то я напал на след завещания Игнаца, и мне хочется узнать, как он распорядился состоянием. «Адлер», венское генеалогическое общество, открыто для своих членов и гостей только по средам, после шести вечера. Помещения, которые оно занимает, находятся за большим залом на втором этаже здания по соседству с домом, где жил Фрейд. Я нагибаюсь, проходя в дверь, и оказываюсь в длинном коридоре, увешанном портретами венских бургомистров. Слева стоят стеллажи с картотекой смертей и некрологов, справа — аристократия, выпуски «Дебретта» и «Готского альманаха». Все прочее и все прочие — дальше, прямо. Наконец, я вижу людей, которые занимаются розысками, носят папки, переписывают что-то из гроссбухов. Я не знаю, как выглядят обычные генеалогические общества, но здесь меня удивляют неожиданные взрывы хохота и громкое перекрикивание ученых между собой, когда кто-нибудь просит помочь ему расшифровать неразборчивый почерк.

Я очень деликатно осведомляюсь о дружеских связях моей прабабушки, Эмми фон Эфрусси, урожденной Шей фон Коромла, около 1900 года. Сотрудники очень оживляются. Оказывается, дружеские связи Эмми столетней давности — вовсе не секрет, и все ее любовники известны: кто-то называет кавалерийского офицера, кто-то — венгерского князя-повесу. Это ведь Эфрусси держала одинаковые комплекты одежды в двух домах, чтобы у нее всегда был выбор: где начать день — у мужа или у любовника? Сплетни живы до сих пор: похоже, венцы вообще не признают никаких тайн. И я мучительно остро ощущаю себя англичанином.

Я думаю о Викторе — человеке, у которого ненасытным сексуальным аппетитом отличались и отец, и брат, — и мысленно вижу, как он, сидя за столом в своей библиотеке, вскрывает серебряным ножом коричневый сверток с книгами, присланный его поставщиком из Берлина. Я вижу, как он достает из жилетного кармана тонкие спички для сигар. Я вижу, как по дому быстро пробегают волны оживления, будто вода стекается в озерца, а потом снова вытекает оттуда. Единственное, чего я никак не могу вообразить, — это как Виктор в гардеробной Эмми заглядывает в витрину, отпирает ее и вынимает оттуда нэцке. Я даже не уверен, что у него имелось обыкновение разговаривать с Эмми, пока та одевалась, а вокруг нее суетилась Анна. Я вообще не понимаю, о чем они могли разговаривать. О Цицероне? О шляпках?

Я вижу, как утром он проводит ладонью по лицу, готовясь идти на работу. Вот Виктор выходит на Ринг, сворачивает направо — на первом повороте на Шоттенгассе, затем на первом повороте налево, и вот он на месте. Он начал брать с собой камердинера Франца. Тот сидит за столом в приемной, а сам Виктор может, никем не тревожимый, читать. Слава богу, банковские клерки способны и сами справиться со всеми этими столбцами, пока Виктор своим красивым, с наклоном, почерком делает заметки об истории. Этот еврей среднего возраста влюблен в свою юную красивую жену.

О Викторе в «Адлере» никто не судачит.

Я думаю о восемнадцатилетней Эмми, недавно обосновавшейся вместе с витриной, полной безделушек из слоновой кости, в огромном застекленном доме на углу Ринга, и мне вспоминается, как Вальтер Беньямин описывал женщину XIX века: «Она оказывалась так глубоко запрятанной в интерьере жилища, что невольно представляешь себе футляр для компаса, где сам прибор со всеми своими приспособлениями неподвижно лежит в глубоких, чаще всего фиолетовых складках бархата».

К детям во дворце Эфрусси приставлены кормилицы и няни. Кормилицы — венки, они ласковые, а няни — англичанки. А раз они англичанки, им всегда подают английский завтрак, на столе всегда овсянка и тосты. На второй завтрак подается большой пудинг, а во второй половине дня — чай с хлебом, маслом и джемом и маленькие пирожки, а потом ужин — с молоком и вареными фруктами «для улучшения пищеварения».

В особые дни детям полагается присутствовать на приемах, которые устраивает Эмми. Элизабет и Гизела надевают крахмальные муслиновые платьица с широкими кушаками, а бедняжке Игги, склонному к полноте, приходится влезать в черный бархатный костюмчик маленького лорда Фаунтлероя с ирландским кружевным воротником. У Гизелы большие синие глаза. Она любимица всех дам, приходящих к ним в гости, она ренуаровская цыганочка, как назвал ее Шарль, она так хороша собой, что Эмми (бестактно) велит нарисовать ее портрет сангиной, а барон Альберт Ротшильд, фотограф-любитель, просит привести ее в свою студию для съемки. Детей вместе с нянями-англичанками вывозят на дневную прогулку по Пратеру, где воздух не такой пыльный, как на Рингштрассе. Сопровождает их лакей. Он идет позади экипажа, на нем светло-коричневая шинель и цилиндр с кокардой Эфрусси.

Четко установлены часы, когда дети видят мать: во время одевания к ужину и утром по воскресеньям. Половина одиннадцатого утра в воскресенье — это время, когда няни-англичанки и гувернантка уходят на службу в англиканской церкви, и тогда в детской появляется мама. В своих коротких мемуарах Элизабет описала «эти два божественных воскресных утренних часа… В то утро она торопилась со своим туалетом и была одета очень просто: черная юбка, разумеется до пола, и зеленая блузка с высоким жестким белым воротничком и белыми манжетами. Волосы красиво зачесаны на макушку. Она очень красивая, от нее дивно пахнет».

Они брали тяжелые иллюстрированные книги в дорогих темно-бордовых переплетах: «Сон в летнюю ночь» с картинками Эдмунда Дьюлака, «Спящую красавицу» и — лучше всего — «Красавицу и чудовище» со страшными картинками. Каждое Рождество появлялся новый сборник «Волшебных сказок» в издании Эндрю Лэнга, которые заказывала из Лондона бабушка детей, англичанка: серый, фиолетовый, алый, коричневый, оранжевый, оливковый и розовый тома. Одной книги могло хватить на год. Каждый ребенок выбирал любимую сказку: «Белый волк», «Королева Цветочных островов», «Мальчик, который наконец нашел Страх», «Что случилось, когда собирали цветы», «Хромая лисица», «Уличный музыкант».

На чтение вслух каждой из этих историй уходило меньше получаса. Все сказки начинались со слов «Давным-давно…». В одних рассказывалось о домике на опушке леса, похожего на березовые и сосновые леса в Кевечеше. В других говорилось о белом волке — вроде того, которого однажды осенним утром подстрелил рядом с домом егерь и показывал потом детям и их кузенам на конюшенном дворе. А еще голова бронзового волка была на двери дворца Шей, и дети трогали эту волчью морду каждый раз, когда проходили мимо.

В этих сказках говорилось о встречах со странными людьми, например с заклинателем птиц, у которого на шляпе и на руках сидели целые стаи зябликов, — вроде того человека, который обычно стоит, окруженный детьми, на Рингштрассе, у ворот Фольксгартена. Или о встречах с бродячими торговцами. Вроде того Schnorrer[56] с корзинкой, полной пуговиц, карандашей, с открытками, висящими на черном пальто. Он всегда стоял у ворот, выходящих на Франценринг, и папа внушал детям, что они должны быть с ним вежливы.

Во многих сказках рассказывалось о принцессе, которая надевает нарядное платье и диадему, чтобы ехать на бал, — совсем как мама. Во многих сказках говорилось о волшебном дворце с бальным залом — вроде той комнаты внизу, где на Рождество зажигают свечи. И все сказки заканчивались словом «Конец» и маминым поцелуем, а потом им предстояло ждать следующей сказки целую неделю. Эмми чудесно рассказывала сказки, вспоминал Игги.

А еще дети регулярно виделись с матерью, когда она одевалась перед выходом куда-нибудь и их впускали к ней в гардеробную.

Эмми переменяла дневную одежду, в которой принимала гостей или сама наносила визиты, на вечернюю — для ужина, оперы, званого ужина или, лучше всего, для бала. На кушетке раскладывались разные наряды, и начиналось долгое обсуждение с опытной Анной. У моего двоюродного дедушки Игги разгорались глаза, когда он описывал, в какое оживление она приходила. Если в одном конце коридора, у Виктора, были Овидий и Тацит (и «Леда»), то в другом Эмми увлеченно описывала платья, которые от сезона к сезону носила ее мать, и как менялась длина, как вес и покрой платья менял походку и как непохоже ведут себя по вечерам муслиновые, газовые и тюлевые шарфики, которые набрасываешь на плечи. Она все знала о новых парижских фасонах и о том, что модно в Вене, и умела обыгрывать обе моды. Особенно хорошо она разбиралась в шляпах: бархатная шляпа с широкой лентой — для встречи с императором; меховая шапочка без полей со страусовым пером подходит к длинному узкому платью, отороченному черным мехом; а вот лучшая шляпка из тех, какие надевают еврейские дамы на благотворительные собрания в каком-нибудь маленьком бальном зале. А вот нечто очень широкое, с гортензией на полях. Из Кевечеша Эмми посылает матери фотографию, на которой она запечатлена в темной макартовской шляпе: «Сегодня Таша подстрелил оленя. Как твоя простуда? Тебе нравятся мои новые постановочные снимки?»

Одевание — это час, когда Анна причесывает ее и зашнуровывает корсеты, зацепляет бесчисленные крючки за петельки, подает множество перчаток, шалей и шляп, когда Эмми выбирает украшения и стоит перед большим трехстворчатым зеркалом.

Вот тогда детям и разрешается поиграть с нэцке. Ключ поворачивается, и дверца черного лакированного шкафа открывается.

Дети в гардеробной выбирают резные фигурки и играют ими на светло-желтом ковре. У Гизелы любимицей была японка-плясунья, прижимавшая веер к своему парчовому халату и замершая в танце. Игги любил волка — этот тугой темный комок мускулов с легкими пятнами по бокам, с горящими глазами и оскалом. А еще ему нравились вязанка дров, перетянутых веревкой, и нищий, уснувший над своей плошкой для подаяния, так что видна только его лысая макушка. А еще — высохшая рыба в чешуе, со съежившимися глазами, по которой с хозяйским видом бегает маленькая крыса с гагатовыми глазами. И сумасшедший старик с костлявой спиной и выпученными глазами, глодающий рыбу и держащий в другой руке осьминога. Элизабет же, напротив, любила маски с их отвлеченными изображениями лиц.

Можно по-разному расставлять эти фигурки: чтобы все четырнадцать крыс стояли в ряд, а потом — три тигра, нищие, дети, маски, раковины, фрукты. Или по цвету — от самой темной коричневой мушмулы до самого светлого оленя из слоновой кости. Или по размеру. Самая маленькая — крыса с черными вставными глазками, жующая собственный хвост, она чуть больше той пурпурной марки, которую выпустили к шестидесятилетию правления кайзера.

Или можно смешать все в кучу, чтобы сестренка не могла найти свою плясунью в парчовой одежде. Или запереть собаку и щенков с тиграми — пусть потом оттуда выбирается (что она всегда и делала). Или можно было отыскать одну из женщин — ту, что мылась в деревянном корыте, или другую, еще более интригующую фигурку: внешне она выглядела как раковина моллюска, но если ее открыть, то внутри обнаруживались мужчина и женщина без одежды. А можно было напугать братишку фигуркой мальчика, которого поймала и поместила в колокол змея-колдунья с черными волосами, тянущимися длинными кольцами.

И можно рассказывать маме какие-нибудь истории про эти фигурки, тогда она берет одну из них и тоже начинает придумывать о ней что-нибудь. Например, нэцке с ребенком и маской. Она хорошая рассказчица.

Фигурок так много, что их невозможно пересчитать и нельзя с уверенностью сказать, что видел их все до одной. Но в этом-то и смысл этих игрушек в зеркальном шкафу: они как будто отступают в бесконечность. Они образуют целый мир, отдельное пространство, где можно играть, пока не приходит пора ставить их на место: мама закончила одеваться, она выбирает веер и шаль, а потом целует детей на прощание.

И все отправляются обратно в витрину. Самурай с мечом, наполовину вынутым из ножен, становится впереди как стражник, и в замке поворачивается маленький ключ. Анна расправляет меховой палантин вокруг шеи Эмми и поправляет рукава. За детьми приходит няня и уводит их в детскую.

И пусть в этой венской комнате нэцке стали детскими игрушками, во многих других местах к ним относятся с большой серьезностью. Их коллекционируют по всей Европе. Первые коллекции, собранные самыми первыми коллекционерами, выставляются на аукционных торгах за внушительные суммы в особняке Друо. Торговец Зигфрид Бинг, теперь влиятельный владелец Галереи нового искусства (Maison de l’Art Nouveau) в Париже, заботится о том, чтобы нэцке обрели наилучших владельцев. Он большой специалист и автор предисловий к торговым каталогам коллекций покойного Филиппа Бюрти (140 нэцке), покойного Эдмона де Гонкура (тоже 140), покойного М. Гари (200).

В 1905 году в Лейпциге выходит первая немецкая история нэцке — с иллюстрациями и советами о том, как нужно ухаживать за ними и даже как выставлять их. Лучше всего — вовсе не выставлять их напоказ, а держать под замком и доставать лишь изредка. И все-таки, жалобно продолжает автор, у нас должны быть друзья, разделяющие наши интересы, друзья, способные посвящать часы досуга искусству. Так что в Европе прятать нэцке невозможно. Итак, если вам нужно хранить вашу коллекцию так, чтобы ее можно было рассмотреть, тогда вам необходим низкий застекленный шкаф, куда нэцке можно поставить в два ряда, а задняя стенка шкафа должна быть зеркальной или обитой зеленым плюшем. Сама того не подозревая, витрина, стоящая в гардеробной, выходящей на Рингштрассе, подчиняется многим строгим правилам, которые приводит герр Альберт Брокгауз в своей основательной книге:

Ни в одном другом месте нэцке не чувствовали бы себя в большей безопасности. Небрежная прислуга не задерживается надолго во дворце Эмми: она сердито распекает горничную, которая пролила сливки из кувшина на поднос. А разбитый арлекин в гостиной означает немедленное увольнение. В гардеробной пыль вытирает какая-то другая служанка, но отпирать витрину для детей позволяется лишь Анне — перед тем как она примется раскладывать вечерние наряды для хозяйки.

Нэцке перестали быть частью салонной жизни, перестали служить одной из игр изощренного ума. Никто больше не комментирует качество их резьбы, бледность покрывающей их патины. Они утратили всякую связь с Японией, лишились «японизма», они свободны от всякой критики. Они сделались настоящими игрушками, настоящими безделушками: когда их берет в руки ребенок, они уже не кажутся маленькими. Здесь, в этой гардеробной, они стали частью укромной жизни Эмми. Это комната, где она раздевается с помощью Анны, где она одевается для очередной встречи с Виктором, с другом или с любовником. Это помещение служит определенного рода порогом.

Чем дольше Эмми живет с этими нэцке и наблюдает, как ими играют дети, тем яснее она понимает, что это слишком интимные вещицы, чтобы выставлять их напоказ. У ее ближайшей подруги, Марианны Гутман, тоже было несколько нэцке (точнее, одиннадцать), но она держала их в загородном доме. Они любили вдвоем посмеяться над этими фигурками. Но разве объяснишь присутствие такого количества столь необычных и порой весьма странных вещиц, вырезанных в далекой чужой стране, дамам из «Израэлитише культусгемайнде», которые носят непременную черную ленточку на платье и собираются для того, чтобы помочь галицийским девушкам из местечек получить приличную работу? Это просто немыслимо.

Снова наступает апрель, и я возвращаюсь в венский дворец. Я выглядываю из окна гардеробной Эмми, сквозь голые ветви лип: если двигаться мимо Вотивкирхе, вдоль по Верингерштрассе, то на пятом повороте — дом доктора Фрейда (Берггассе, 19). Там он принимал и выслушивал Анну фон Либен, покойную двоюродную бабушку Эмми, и описал услышанное как случай Цецилии М., женщины с «истерическим психозом отрицания», сильнейшими лицевыми болями и провалами памяти. Ее направили к нему, «так как никто не понимал, что с ней делать». Пять лет она оставалась под его наблюдением и говорила так много, что он убедил ее взяться за перо: она стала его Lehrmeisterin — наставницей в изучении истерии.

У Фрейда за спиной множество шкафов, заставленных предметами старины. Шкафы палисандрового и красного дерева, витрины в стиле бидермайер с деревянными и стеклянными полками, где за кольцами сигарного дыма видны этрусские зеркала, египетские скарабеи, портреты мумий и древнеримские посмертные маски. И тут я начинаю понимать, что безнадежно увлекся тем, что очень быстро вызвало у меня острейший интерес: витринами рубежа веков. На столе Фрейда лежит нэцке в форме льва — шиши.

Способность хоть как-то управлять своим временем явно покидает меня. Я провел целую неделю за чтением Адольфа Лооса. Он называл японский стиль «отречением от симметрии» и писал о том, как этот стиль упрощает предметы и фигуры людей: такие рисунки «изображают цветы, но и сами являются засушенными цветами». Я узнаю, что он оформлял выставку Сецессиона в 1900 году, включавшую огромную коллекцию японских артефактов. От Японии в Вене никуда не деться, думаю я.

А затем я решаю, что мне необходимо поближе познакомиться с полемистом Карлом Краусом. Я покупаю в букинистической лавке экземпляр его «Факела», чтобы поглядеть на цвет обложки. Она оказалась красной, как и полагается всякому яростно-сатирическому журналу с таким названием. Но меня расстроило то, что за девяносто лет этот цвет поблек.

Я продолжаю надеяться, что нэцке станут ключом к венской интеллектуальной жизни. Меня тревожит то, что я начинаю превращаться в какого-то Казобона[57], что я так и проведу всю жизнь, делая выписки и составляя списки. Я знаю, что венская интеллигенция любит все загадочное и что внимательное сосредоточение на каком-то одном предмете — особое удовольствие. В ту самую пору, когда для детей каждый вечер, в час одевания Эмми, открывают витрину с нэцке, Лоос мучительно изобретает новую форму солонки, Краус неотступно думает о рекламном объявлении из газеты или о фразе из передовицы в «Нойе цайтунг», а Фрейд ищет смысл в какой-нибудь оговорке.

Но мне никуда не уйти от того факта, что Эмми не читала Альфреда Лооса, что она недолюбливала Климта («медведь с медвежьими повадками») и Малера («один шум»), что она никогда ничего не покупала в Wiener Werkstätte[58] («безвкусица»). Она «ни разу не водила нас на выставки», записано в мемуарах моей бабушки.

И все-таки я знаю, что в 1910 году мелкие вещицы, различные фрагменты — последний писк моды, а Эмми — настоящая венка. Что она думает о нэцке? Она не коллекционировала их, не собирается расширять коллекцию. Разумеется, в мире Эмми есть и другие предметы, которые можно брать и перемещать. В гостиной лежат безделушки, стоят мейсенские чашки и блюдца, на каминных полках — русские вещицы из серебра и малахита. Для Эфрусси все это любительская чепуха, обычный фоновый шум вроде порхающих над головой амуров, похожих на жирненьких куропаток. Иное дело — тетя Беатрис Эфрусси де Ротшильд, которая для своей виллы в Кап-Ферра заказывает часы Фаберже.

С другой стороны, Эмми любит сказки, а нэцке сродни коротеньким сказкам. Ей тридцать лет, и всего двадцать лет назад она сама жила в детской, в доме недалеко отсюда, и мать читала ей сказки собственного сочинения. Взрослая Эмми читает в «Нойе фрайе прессе» ежедневный фельетон.

Выше середины листа печатают новости из Будапешта, последние заявления бургомистра, доктора Карла Люгера, этого Herrgott von Wien — бога Вены. А ниже линии сгиба, в подвале, — фельетон. Каждый день — новый изящно написанный, звучный очерк. Иногда он посвящен опере, иногда оперетте, иногда какому-нибудь зданию, которое сносят прямо сейчас. А иногда — лукавые описания персонажей старой Вены. Фрау Зоферль, торгующая фруктами на Нашмаркт, или герр Адабей, сплетник, — таковы статисты в «потемкинском» городе. Каждый день выходит новый фельетон, вкрадчивый и самовлюбленный, с одной филигранной фразой, нанизанной на другую, со сладостью прилагательных, напоминающей пирожные из «Демеля». Герцль, который тоже начал писать в этом жанре, говорил, что фельетонист «влюбляется в собственную душу и потому теряет всякую способность судить самого себя или других», и можно проследить, как это происходит. Они так совершенны, эти всплески юмора, этот отстраненный, беглый взгляд на Вену, «как бы внутривенное впрыскивание опыта вместе с ядом сенсации… Фельетонист отлично с этим справляется. Он умеет сделать город чужим для его жителей», как говорит Вальтер Беньямин. В Вене фельетонист возвращает город ему самому — в виде вымысла, приправленного сенсацией.

Я думаю о нэцке как о части Вены. Многие из нэцке и сами — японские фельетоны. Они изображают тех самых японских персонажей, которых живописали в своих лирических стенаниях посетившие Японию иностранцы. Лафкадио Хирн, американо-греческий журналист, пишет о них в «Беглых образах незнакомой Японии», в «Колосках с полей Будды» и в «Тенях и отражениях». Каждое из этих эссе основано на мимолетных взглядах, составлено из подобранных на ходу впечатлений и служит их поэтическим воскрешением в памяти: «Начинаются крики самых ранних разносчиков — “Дайкояй! Кабуйя-кабу!” — это продавцы дайкона и прочих странных овощей. “Мойяя-мойя!” — жалобный призыв женщин, продающих тонкие связки хвороста для разжигания угольных жаровен».

В витрине, стоящей в гардеробной Эмми, есть бочар, обрамленный дугой своей незаконченной бочки; уличные борцы, слипшиеся в потных неуклюжих объятьях, из темной каштановой древесины; старый пьяный монах в скособочившихся одеждах; девушка-служанка, моющая пол; крысолов с открытой корзиной. Когда держишь их в руках, нэцке становятся типами старого Эдо, и они сродни типажам старого города, которые каждый день выходят на венскую сцену в «Нойе фрайе прессе».

Стоя на своих зеленых бархатных полках в гардеробной Эмми, эти фельетоны заняты тем, чем любит заниматься Вена: рассказывают истории о самих себе.

И эта капризная красавица, живущая в своем нелепом розовом дворце, может выглянуть из окна на Шоттенгассе — и начать рассказывать детям о старом извозчике с его потертым фиакром, о цветочнице или студенте. Нэцке теперь часть детства, часть детского мира вещей. А мир этот состоит из вещей, которые можно трогать, и вещей, которые трогать нельзя. Есть такие вещи, которые можно трогать изредка, и такие, которые можно трогать всегда. Есть вещи, которые принадлежат им навсегда, и вещи, которые принадлежат им временно, которым суждено перейти к сестре или к брату.

Детей не пускают в комнату для хранения столового серебра, где слуги начищают посуду, и не пускают в столовую, если там накрывают ужин. Им нельзя трогать стакан в серебряном подстаканнике, из которого отец пьет черный чай à la Russe: этот стакан когда-то принадлежал деду. Во дворце много предметов, которые принадлежали деду, но этот — особенный. Когда отцу доставляют книжные посылки из Франкфурта, Лондона и Парижа, обернутые в коричневую бумагу и перевязанные бечевками, их кладут на стол в библиотеке. Детям не разрешается трогать лежащий там острый серебряный нож для разрезания бумаги. Потом марки, наклеенные на оберточную бумагу, отдают им для альбома.

Есть в этом мире и кое-что такое, что дети слышат, хотя от слуха взрослого эти звуки ускользают. Когда в дом наведываются двоюродные бабушки и они, дети, чинно застывают в крахмальной неподвижности, им слышно, как медленно-медленно тикают зелено-золотые часы в гостиной (те, что с русалкой). Еще они слышат, как перебирают ногами упряжные лошади во дворе, — это значит, что скоро их наконец повезут на прогулку в парк. Или дробь дождевых капель по стеклянной кровле двора — этот звук означает, что их никуда не повезут.

А еще дети улавливают запахи, которые являются частью их привычного мира: запах сигарного дыма, когда отец курит в библиотеке, мамин запах или запах шницеля на прикрытых крышками блюдах, когда их несут мимо детской к обеду. И запах за вызывающими чесотку гобеленами в столовой, за которыми они иногда затаиваются, когда играют в прятки. И аромат горячего шоколада после катания на коньках. Иногда Эмми сама готовит для них этот напиток. Приносят на фарфоровом блюде шоколад, и детям разрешается ломать его на кусочки величиной с крону, а Эмми бросает темные осколки в маленькую серебряную кастрюльку и растапливает над пурпурным пламенем. Затем, когда получается матовая густая жидкость, в нее вливают теплое молоко и всыпают сахар.

Есть вещи, которые они видят совершенно четко: так четко, как виден предмет под увеличительным стеклом. А кое-что они видят расплывчато: коридоры, по которым можно бегать, коридоры, уходящие в бесконечность, или множество картин, блестящих позолотой, или мраморные столики, мелькающие один за другим. Если бежать по коридору, идущему вокруг внутреннего двора, то всего можно насчитать восемнадцать дверей.

Нэцке переселились из парижского мира Гюстава Моро в венский мир детских книжек с иллюстрациями Дьюлака. Они создают собственные отголоски, становятся частью воскресных утренних сказок, частью «Тысячи и одной ночи», странствий Синдбада, частью «Рубайат» Омара Хайяма. Они заперты в витрине, за дверью гардеробной, что находится в конце коридора, над длинной чередой ступенек, поднимающихся со двора, который спрятан за двойными дубовыми дверями, охраняемыми привратником, в волшебном замке-дворце на улице из старинных арабских сказок.

Двадцатому веку исполнилось четырнадцать лет и столько же — Элизабет, серьезной девушке, которой уже разрешают сидеть за ужином вместе со взрослыми. Среди них встречаются «известные люди, важные государственные служащие, профессора и высокопоставленные армейские чины», и она слушает их разговоры о политике, однако ее просят не вступать в беседу самой, если только к ней не обратятся. Она каждое утро ходит в банк вместе с отцом. Она составляет собственную библиотеку у себя в спальне, и каждая новая книга получает номер и аккуратно подписывается карандашом: Е. Е.

Гизела — симпатичная десятилетняя девочка, которая очень любит наряжаться. Игги — девятилетний мальчик с легкой полнотой, которой он стесняется. С математикой он не в ладах, зато очень любит рисование.

Наступает лето, и дети едут с Эмми в Кевечеш. Она заказала новый костюм — черный, с плиссировкой на блузке, — для прогулок верхом на Контре, любимой кобыле.

В воскресенье, 28 июня 1914 года, молодой сербский националист убивает в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника Габсбургской империи. В четверг «Нойе фрайе прессе» пишет, что «политические последствия этого поступка чересчур переоцениваются».

На следующей неделе, в субботу, Элизабет посылает в Вену открытку.

В воскресенье, 5 июля, кайзер обещает Австрии германскую помощь в войне против Сербии, а Гизела с Игги пишут отцу открытку на речке в Кевечеше: «Милый папа, платья пришлись мне впору. Мы плаваем каждый день, потому что жарко. Все хорошо. Прими привет и поцелуи от Гизелы и Игги».

В понедельник, 6 июля, в Кевечеше холодно, и они не купаются. «Сегодня я нарисовала цветок. Любим, целуем. Гизела, Игги».

В субботу, 18 июля, дети с матерью возвращаются в Вену. В понедельник, 20 июля, британский посол сэр Морис де Бансен докладывает в Уайтхолл, что русский посол в Вене отбыл в двухнедельный отпуск. В тот же день семья Эфрусси уезжает в Швейцарию — это их «долгий месяц».

Над крышей эллинга по-прежнему развевается флаг Российской империи. Виктор, озабоченный тем, что, когда сын вырастет, ему придется служить в армии в России, уже подал царю петицию о перемене гражданства. И в этом году Виктор сделался подданным Его Величества Франца Иосифа, восьмидесятичетырехлетнего императора Австрии, короля Венгрии и Богемии, короля Ломбардии и Венеции, Далматии, Хорватии, Славонии, Галиции, Лодомерии и Иллирии, великого герцога Тосканского, короля Иерусалимского и герцога Аушвицкого.

Австрия объявляет войну Сербии 28 июля, а 29 июля император провозглашает: «Я верю в своих подданных, которые всегда сплачивались вокруг моего трона в единстве и преданности и выдерживали все бури, которые всегда были готовы к величайшим жертвам во имя чести, величия и могущества Родины». Германия 1 августа объявляет войну России, 3 августа — Франции, а на следующий день вторгается в нейтральную Бельгию. И вся колода карт рушится: в дело идут союзнические договоренности — и Британия объявляет войну Германии. Австрия объявляет войну России 6 августа.

Из Вены на всех языках империи рассылаются мобилизационные письма. Поезда подвергаются реквизиции. Все молодые лакеи-французы, служившие у Жюля и Фанни Эфрусси, так бережно обращавшиеся с фарфором и искусные в гребле на озере, призываются в армию. Эфрусси оказались в неподходящем месте в неподходящее время.

Эмми едет в Цюрих заручиться помощью австрийского генерального консула Теофила фон Ягера (ее любовника), чтобы перевезти семью обратно в Вену. Приходится отправлять кучу телеграмм. Нужно сортировать нянь, горничных и чемоданы. Поезда переполнены, багажа слишком много, а железнодорожное расписание — неумолимо «кайзеровско-королевское», не менее жесткое, чем испанский придворный церемониал, не менее регулярное, чем появление городской стражи, каждое утро в половине одиннадцатого марширующей под окнами детской, — внезапно превращается в бессмысленный набор цифр и букв.

Во всем этом чувствуется какое-то бездушие. Французские, австрийские и немецкие кузены, подданные России, английские тетушки, с их узами родства, с их территориальностью, с их номадическим отсутствием любви к какой-либо конкретной стране, — теперь должны занять чью-то сторону. Сколько же сторон сразу может принять одно семейство? Дядю Пипса призвали на фронт, ему очень идет форма с каракулевым воротником, и теперь ему предстоит воевать против своей французской и английской родни.

В Вене много яростных сторонников войны: она, по их мнению, должна вывести страну из апатии и оцепенения. Британский посол отмечает, что «население и пресса с нетерпением требуют незамедлительного и заслуженного наказания для ненавистного сербского народа». Волна всеобщего возбуждения захватывает и писателей. Томас Манн пишет статью «Мысли во время войны» (Gedanken im Kriege). Рильке прославляет воскрешение богов войны в своих «Пяти песнопениях» (Fünf Gesänge). Гофмансталь публикует патриотическое стихотворение в «Нойе фрайе прессе».

Шницлер не разделяет их чувств; 5 августа он делает запись: «Мировая война. Мировая гибель. Карл Краус желает императору “приятного конца света”».

Вена выглядит празднично: молодые люди по двое или по трое, с цветками на шляпах, идут записываться в армию. В парках играют военные оркестры. Еврейская община в Вене выражает радость. Ежемесячный информационный бюллетень, выпускавшийся Австрийским союзом израэлитов, в июле и августе публикует торжественную речь: «В этот час опасности мы хотим проявить себя полноценными гражданами государства… Мы хотим отблагодарить кайзера и кровью наших детей, и нашим имуществом за дарованную нам свободу; мы хотим доказать государству, что мы его истинные граждане, ничем не хуже остальных… По окончании этой войны, со всеми ее ужасами, любая антисемитская агитация станет невозможной… мы докажем свое полное равенство с другими подданными». Германия должна освободить евреев.

Виктор думал иначе: война — самоубийственная катастрофа. Он велел накрыть всю мебель во дворце чехлами от пыли, отослал слуг, выдав им деньги на проживание и питание, а семью отправил сперва в дом своего друга Густава Шпрингера недалеко от Шенбрунна, а затем к родственникам в горы вблизи Бад-Ишля. Сам он обосновался в отеле «Захер», чтобы переждать войну наедине с книгами по истории. Об управлении банком речи не идет: можно ли этим заниматься, воюя с Францией («Эфрусси и компания», рю де л’Аркад, Париж), с Англией («Эфрусси и компания», Кинг-стрит, Лондон) и Россией («Эфрусси», Петроград)?

В романе Йозефа Рота «Марш Радецкого» граф рассуждает:

В ту осень в Вене звучало множество воззваний. Теперь, когда идет война, император обращается к детям своей империи. Газеты печатают Der Brief Sr. Majestät unseres allergnädigsten Kaisers Franz Josef I an die Kinder im Weltkriege — письмо Его Величества, нашего всемилостивейшего Франца Иосифа, детям в пору Мировой войны: «Вы, дети, — сокровище всех моих народов, будь тысячу раз благословенно их будущее».

Спустя шесть недель Виктор понимает, что война не собирается заканчиваться, и возвращается из отеля «Захер» домой. Эмми с детьми возвращается из Бад-Ишля. С мебели снимают чехлы. Теперь на улице, за окном детской, постоянно что-нибудь творится. Там все время стоит такой шум от студенческих демонстраций (Музиль упоминает в дневнике «безобразное пение в кафе»), от марширующих солдат с оркестрами, что Эмми решает устроить детские комнаты в другой, более тихой части дома. Однако этого не происходит. Дом плохо приспособлен для большой семьи, объясняет она детям: мы все здесь будто выставлены напоказ в одном стеклянном ящике, мы живем будто на улице, тут даже ваш отец ничего поделать не может.

Лозунги, которые выкрикивают студенты, меняются с каждой неделей. Начинают они с такого: «Сербия должна сгинуть!» (Serbien muss sterben). После принимаются за русских: «Один выстрел — один русский!» Потом переключаются на французов. И с каждой неделей эти толпы делаются все пестрее. Разумеется, Эмми обеспокоена войной, но обеспокоена она и воздействием всех этих криков на детей. Теперь они едят за маленьким столиком в комнате для музыкальных занятий: она выходит на Шоттенгассе, там чуть потише.

Игги ходит в Шоттенгимназиум. Это очень хорошая школа за углом, там заправляют бенедиктинцы. Это одна из двух лучших школ в Вене, говорил он мне. Об этом свидетельствует и мемориальная доска на стене здания, где приведены имена знаменитых поэтов прежних времен. Хотя преподавали там монахи, среди учеников было много евреев. Особое внимание школа уделяет изучению классических авторов, но есть, конечно же, и уроки математики, истории и географии. Кроме того, там изучают языки. Правда, всем троим детям Эфрусси изучать их нет никакой надобности: они ведь и так свободно переходят с английского на французский, разговаривая с матерью, а с отцом говорят по-немецки. Русский они знают совсем чуть-чуть — и никакого идиша! Детям внушают, чтобы за пределами дома они разговаривали исключительно по-немецки. По Вене ходят какие-то люди с лестницами и замазывают названия всех магазинов, которые кажутся им подозрительно иностранными.

Девочек в Шоттенгимназиум не принимают. Гизела занимается с гувернанткой дома, в классной комнате рядом с гардеробной Эмми. Элизабет уговорила Виктора, и теперь к ней ходит частный наставник. Эмми против. Она так возмущена этим неподобающим, непонятным желанием дочери учиться, что однажды Игги слышит, как она кричит, а потом разбивает что-то в гостиной — видимо, какой-то фарфоровый предмет. Элизабет неукоснительно следует той программе, по которой занимаются мальчики, ее ровесники, в Шоттенгимназиуме, и во второй половине дня ей разрешается ходить в школьную лабораторию и в одиночестве заниматься там с одним из учителей. Она знает: если она хочет попасть в университет, ей необходимо сдать выпускные экзамены и получить аттестат в этой школе. Элизабет уже с десяти лет понимала, что ей нужно обязательно выбраться из этой комнаты — классной комнаты с желтым ковром — в другую, по ту сторону Франценринга: в лекционный зал университета. Он находился в каких-нибудь двухстах метрах отсюда, но для девушки это расстояние равнялось едва ли не тысяче миль. В том году в университете училось девять тысяч студентов, и всего сто двадцать из них — женщины. Самого лектория из окна Элизабет не видно. Я проверял. Зато видно его окно, а остальное легко вообразить: многоярусные скамьи, профессор за кафедрой. Он разговаривает с тобой. Твоя рука, как во сне, движется по бумаге и что-то записывает.

Игги неохотно посещает Шоттенгимназиум. Туда можно добежать за три минуты — а впрочем, с набитым ранцем я не пробовал. Сохранилась фотография за третий класс, сделанная в 1914 году: за партами сидят тридцать мальчиков в серых фланелевых костюмах с галстуками (или в матросских). Два окна выходят на внутренний двор, и видно, что в здании пять этажей. Один дурачок корчит рожи. Позади — строгий учитель в монашеском одеянии. На обороте фотоснимка — подписи учеников: там сплошь Георги, Фрицы, Отто, Максы, Оскары и Эрнсты. Игги расписался красивым курсивом: Игнац ф. Эфрусси.

На другой стене — школьная доска с геометрическими задачами. В тот день они учились вычислять площадь поверхности конуса. Каждый день Игги приносит ненавистное домашнее задание. Ему плохо дается алгебра и анализ, он терпеть не может математику. Семьдесят лет спустя он назвал мне без ошибки имена всех учителей-монахов и те предметы, которым они безуспешно пытались научить его.

А еще он приносит домой стишки:

Попадаются стишки и грубее. Они заставляют морщиться Виктора, который родился в России и любит Санкт-Петербург, хотя теперь, конечно, он австриец и любит Вену.

Для Игги война — повод поиграть в нее. Особенно хорошим солдатом оказывается их родственница Пиц — Мария-Луиза фон Мотезицки. В углу дворца есть лестница для слуг, скрытая за потайной дверью. Это широкая, закрученная, как раковина наутилуса, спираль из 136 ступеней, ведущая на крышу, а там, если потянуть на себя дверь, неожиданно оказываешься над кариатидами и листьями аканта — и тебе видно все-все: Вена как на ладони. Ты медленно поворачиваешься по часовой стрелке: вот университет, потом Вотивкирхе, затем собор Святого Стефана, потом множество башен и куполов Оперы, Бургтеатра и Ратхауса, а вот и снова университет. Можно также подзадоривать друг друга: подползти к краю парапета, чтобы заглянуть через стеклянную крышу во внутренний двор, или стрелять по крошечным бюргерам и их супругам, спешащим по Франценринг или Шоттенгассе. Для этого нужны вишневые косточки или комочки жеваной бумаги — и меткость. Особенно привлекательная мишень — кафе с широкими холщовыми навесами, расположенное внизу. Официанты в черных передниках поднимают головы и что-то кричат, так что приходится живо прятаться.

А еще можно залезть на крышу соседнего дворца Либенов, где живут родственники.

Или играть в шпионов, спускаться по лестнице в погреб — с цилиндрическим сводом, — где начинается тоннель, идущий через всю Вену до самого Шенбрунна. Или до самого Парламента. Или к другим потайным тоннелям, о которых тебе рассказывали: они образуют целую сеть и туда можно попасть от рекламных киосков на Рингштрассе. Там будто бы и обитают Kanalstrotter — скрытные, призрачные люди, которые живут тем, что собирают монетки, выпавшие из карманов прохожих и угодившие через решетки в канализацию.

Семья и домочадцы тоже отдают дань войне. В 1915 году дядя Пипс служит офицером связи при германском верховном командовании в Берлине. Там он помог Рильке получить бумажную работу подальше от фронта. Папе пятьдесят четыре года, он освобождается от военной службы. Слуг-мужчин во дворце теперь нет, за исключением старого привратника Йозефа. Остаются несколько горничных, кухарка и Анна, которая служит семье уже пятнадцать лет и, похоже, умеет не только угадывать потребности и желания каждого, но и гасить ссоры. Ей известно все. Разве могут быть секреты от служанки, когда приходишь домой после обеда и тебе нужно переодеться?

В доме стало тише. Раньше по воскресеньям, в середине дня, Виктор приглашал приятелей слуг, временно оказавшихся без работы, и кормил их вареным или жареным мясом. Теперь в столовой для прислуги почти пусто: ни конюхов, ни кучеров. Нет и лошадей, и поэтому, если хочется поехать в Пратер, нужно нанимать один из фиакров, поджидающих на стоянке на Шоттенгассе, или садиться в трамвай. И «никаких званых вечеров». В действительности это означает, что званых вечеров стало намного меньше и проходят они иначе. Нельзя показываться в бальном платье, хотя по-прежнему можно выезжать вечером в ресторан или в Оперу. В мемуарах Элизабет пишет, что «мама принимала гостей только за чаем и играла в бридж». В «Демеле» по-прежнему продают пирожные, но на столе не должно быть чересчур много сладкого.

Эмми все так же наряжается каждый вечер, потому что важно не снижать стандарт. Герр Шустер не может в этом году совершить свою привычную поездку в Париж, чтобы купить одежду для баронессы, но Анна так хорошо знает вкусы своей госпожи, что сама берется за обновление гардероба и, усердно изучая новые журналы, перешивает старые платья. Сохранилась фотография Эмми, сделанная той весной. На ней длинное черное платье, нечто вроде черного мехового кивера — шляпка-таблетка — с пером белой цапли и ожерелье до талии. Если бы не дата, проставленная на обороте снимка, трудно было бы поверить, что в это самое время Вена воюет. Мне любопытно: это мода последнего сезона? Как бы это выяснить?

Как и прежде, по вечерам Гизела с Игги приходят в гардеробную поговорить с матерью. Им самим разрешается отпирать витрину. Они больше не играют с нэцке на ковре: для десятилетней девочки и восьмилетнего мальчика это было бы слишком по-детски. Впрочем, все равно можно запустить руку глубоко в шкаф и нащупать там щенков или вязанку дров, особенно если сегодня выдался неудачный день и брат Георг накричал на тебя.

На улицах много, очень много народу. Среди них есть евреи, которых согнала с родных мест русская армия (сто тысяч беженцев прибыло из одной только Галиции). Некоторых разместили в бараках почти без удобств, но семейным такое жилье не подходит. Многие оседают в Леопольдштадте, живут в жутких условиях. Многие просят подаяние. Это уже не коробейники с жалкими лотками, где лежат открытки и ленты. Этим людям нечего продавать. «Израэлитише культусгемайнде» пытается помочь беженцам.

Ассимилированные евреи встревожены наплывом пришельцев: у них вульгарные повадки, их речь, одежда и обычаи далеки от Bildung — присущей венцам культуры. Тревожит их вот что: не станут ли все эти люди препятствием для ассимиляции? «Горькая это участь — быть восточноевропейским евреем, и нет участи горше, чем быть бесприютным еврейским провинциалом в городе Вене, — писал Йозеф Рот об этих евреях. — Они никому не нужны. Их сородичи и единоверцы, сидящие у себя по редакциям в первом районе, “уже” венцы: им не хочется знаться с восточной родней и тем более не хочется, чтобы их с ними путали»[60]. Мне кажется, в этом чувствуется страх недавних переселенцев перед переселенцами совсем новыми. Они еще не вышли из переходного состояния.

Улицы выглядят по-новому. Рингштрассе задумывалась для того, чтобы по ней прогуливались: обычно люди встречались там случайно, выпивали по чашке кофе возле кафе «Ландтман», окликали друзей, назначали свидания. Там всегда неторопливо двигался легкий людской поток.

Но теперь Вена, похоже, живет на двух разных скоростях. В одном темпе маршируют солдаты, бегают дети, а другой — замерший, неподвижный. Замечаешь, что люди стоят в очередях перед магазинами — за едой, за сигаретами, за новостями. Все говорят об этом новом феномене anstellen — стоянии в очередях. Полиция отмечает, когда возникают очереди за тем или иным товаром. Осенью 1914 года люди стоят за мукой и хлебом. В начале 1915-го — за молоком и картошкой. Осенью 1915-го — за растительным маслом. В марте 1916-го — за кофе. Через месяц — за сахаром. Еще через месяц — за яйцами. В июле 1916-го — за мылом. А потом — за всем подряд. Город вязнет в очередях.

Пути вещей тоже изменяются. Появляются рассказы о накоплениях, о богачах, у которых комнаты доверху набиты коробками с продовольствием. По слухам, очень наживаются «типы из кофеен». Единственные, кому живется хорошо, — это те, у кого припасена еда, эти «торгаши», или крестьяне. Чтобы раздобыть еду, приходится расставаться со все большим количеством предметов. Эти предметы покидают дома и превращаются в валюту. Ходят рассказы о крестьянах, вырядившихся во фраки венских буржуа, и об их женах в шелковых платьях. Крестьянские дома ломятся от пианино, фарфора, безделушек и турецких ковров. Если верить слухам, учителя музыки бросают Вену и уезжают в деревню к своим новым ученикам.

Парки тоже не узнать. Садовников и уборщиков осталось совсем мало. А главное, исчез поливальщик дорожек в парке рядом с Рингом. Эти дорожки и так всегда были пыльными, но теперь все окончательно пришло в запустение.

Элизабет почти шестнадцать лет. Теперь, когда Виктор отдает переплетчику свои книги, ей тоже разрешается переплетать книги для своей библиотеки в сафьян и обложку с мраморными разводами. Это своего рода обряд посвящения: значит, что ее чтение совсем не пустяки. А еще это способ отделить ее книги от отцовских (вот эти отправляются ко мне, а эти — к тебе) и одновременно объединить их. Приезжая домой из Берлина, дядя Пипс поручает ей работу: снимать копии с писем, полученных им от друга — директора театра Макса Рейнхардта.

Гизеле одиннадцать лет. По утрам она занимается рисованием и делает успехи. Игги — девять, и его не допускают на эти уроки. Он разбирается в мундирах полков («голубые брюки пехотинцев, кроваво-красные фески на головах боснийцев в голубом») и рисует их разноцветные кители в своем маленьком альбоме в кожаном переплете, перехваченном пурпурной шелковой лентой. В гардеробной, где стоит, всеми забытая, витрина с нэцке, Эмми называет его своим советником по одежде.

Игги начинает рисовать платья. Тайком.

Он записывает рассказ в блокноте манильской бумаги форматом в ⅛ листа, с корабликом на обложке. Рассказ датирован 16 февраля.

В марте «Израэлитише культусгемайнде» обращается к евреям Вены: «Сограждане-евреи! Выполняя свой очевидный долг, наши отцы, братья и сыновья, став смелыми солдатами нашей славной армии, не щадят своей крови и жизни. С сознанием этого же долга те из нас, кто остался дома, с радостью пожертвовали свое имущество на алтарь своей любимой родины. Так пусть же снова зов государства отзовется во всех нас патриотическим эхом!» И венские евреи тратят еще пятьсот тысяч крон на облигации военного займа.

Слухи не утихают. Краус: «Что скажете о слухах? (Я встревожен.) В Вене ходят слухи, будто вся Австрия полна слухами. Они передаются из уст в уста, но никто не может сказать, в чем дело».

В апреле солдаты, уцелевшие в бою под Устечком и вернувшиеся в Вену на побывку, появляются на сцене Венского театра и разыгрывают там битву, в которой им довелось участвовать. Краус, раздраженный таким сведением реальных событий к спектаклю, обрушивается с гневными нападками на войну, приобретающую все более театральный характер. Беда вот в чем: die Sphären fliessen ineinander — различные сферы становятся слишком расплывчатыми, сливаются друг с другом. Границы в Вене во время войны теряют свою четкость.

Это означает, что у детей нет недостатка в зрелищах. Их балкон — выигрышная точка обзора.

11 мая Элизабет идет с кузиной в Оперу на «Мейстерзингеров» Вагнера. «Священное немецкое искусство» (Heilige Deutsche Kunst), — помечает она в зеленой книжечке, где ведет записи всех своих посещений концертов и театральных постановок. Слово Deutsche она патриотично подчеркивает.

В июле Виктор водит детей на военную выставку в Пратере. Ее организовали для того, чтобы привлечь внимание горожан к войне: поднять боевой дух и собрать средства. Лучшей оказывается собачья выставка, где армейские доберманы показывают свою выучку. В многочисленных выставочных залах дети видят захваченные у врага артиллерийские орудия. Есть там и реалистичная горная панорама с изображением места битвы, так что легко представить там ребят, сражающихся на рубежах Италии. Солдаты, лишившиеся ног или рук, трубачи на протезах дают концерты. Перед уходом можно зайти в курительную комнату и пожертвовать табак для солдат.

Устраивается и первая выставка точно воспроизведенных окопов. Посетителей, язвительно замечает Краус, завлекают «поразительным реализмом, с каким показана окопная жизнь».

8 августа в Кевечеше Элизабет получает темно-зеленую книжечку — сборник стихов, написанных ее бабушкой по материнской линии, Эвелиной, впервые опубликованных в Вене в 1907 году. Там ее рукой сделана надпись: «Эти старые песни уже поблекли для меня. Если они зазвучат для тебя, значит, они вновь зазвучат и для меня».

Виктор исполняет свои обязанности в банке: неблагодарное занятие в военную пору, когда большинство молодых, способных сотрудников ушли на фронт. Он проявляет щедрость и патриотизм, покупая множество правительственных облигаций военного займа. А затем покупает еще. Хотя Гутманы и другие друзья по Винер-клубу советуют ему, по их примеру, перевести капитал в Швейцарию, он не хочет так поступать. Это было бы непатриотично. За ужином он проводит ладонью по лицу, ото лба к подбородку, и говорит, что при каждом кризисе появляются возможности для тех, кто их ищет.

Дома Виктор все больше времени проводит у себя в кабинете. «Библиотека — это акт веры», — цитирует он Гюго[61]. По почте ему приходит все меньше книг: больше нет посылок из Петербурга, Парижа, Лондона, Флоренции. Он разочарован качеством книжки, присланной ему из Берлина новым поставщиком. Кто знает, что он читал там, куря сигары? Иногда он забирает в библиотеку обед на подносе. Похоже, у них с Эмми теперь не все гладко, и дети все чаще слышат, как она повышает голос.

До войны каждое лето крышу над внутренним двором мыли, поднимая туда лестницы, ведра с водой и швабры. Но поскольку в доме не осталось мужской прислуги, стеклянная крыша два года остается немытой. Свет, который проникает сквозь нее, делается еще серее прежнего.

Границы размыты. Патриотические чувства детей одновременно и недвусмысленны, и перепутаны. На улицах и в школе только и слышишь: «Британская зависть, французская жажда мести и русская алчность». Мест, куда можно поехать, с каждым месяцем становится все меньше, и семейные связи словно повисли в воздухе. От родственников приходят письма, но теперь уже нельзя повидаться с английской или французской родней, нельзя путешествовать, как раньше.

Летом семья не может поехать в Швейцарию, поэтому они проводят долгие каникулы в Кевечеше. Там они могут хотя бы поесть как следует. Они едят жареного зайца, пироги с дичью, сливовые кнедлики (их подают горячими mit Schlag — со взбитыми сливками). В сентябре устраивается охота: кузены, отдыхающие от стрельбы по людям на фронте, палят по куропаткам.

26 октября премьер-министр Карл фон Штюргк застрелен в ресторане отеля Meissel & Schadn на Кернтнерштрассе. Всеобщий интерес вызывают два обстоятельства. Первое — убийцей был радикал-социалист Фриц Адлер, сын лидера социал-демократов Виктора Адлера. И второе — покойный ел на обед грибной суп, отварную говядину с пюре из репы и пудинг. Пил он вино с содовой. И есть еще одно дополнительное обстоятельство, которое будоражит детей: в том самом ресторане летом они ели с родителями Ischler Torte — шоколадные пирожные с миндально-вишневой начинкой.

21 ноября 1916 года умирает Франц Иосиф.

Все газеты печатают сообщения в траурных рамках: «Кончина нашего императора», «Умер кайзер Франц Иосиф». Некоторые издания печатают его портреты с характерным недоверчивым выражением лица. «Нойе фрайе прессе» выходит без обычного фельетона. Наиболее лаконичен отклик «Винер цайтунг»: извещение о смерти на пустой белой странице. Этому подражают все еженедельные издания, кроме Die Bombe: там помещена картинка, изображающая девушку в постели, к которой неожиданно пришел некий господин.

Франц Иосиф прожил восемьдесят шесть лет. Он правил с 1848 года. В холодный по-зимнему день по Вене проходит многочисленный похоронный кортеж. Вдоль улиц выстроились солдаты. Катафалк везут восемь лошадей в черных плюмажах. По обеим сторонам шествуют престарелые эрцгерцоги, неся коробки с медалями, и шагают представители всех полков императорской гвардии. За гробом идет молодежь: новый император Карл и его жена Зита в вуали до самой земли, между ними — их четырехлетний сын Отто в белом костюме с черным кушаком. Отпевание происходит в соборе в присутствии правителей Болгарии, Баварии, Саксонии и Вюртемберга, а также пятидесяти эрцгерцогов и герцогинь и сорока других принцев и принцесс. Кортеж направляется к церкви капуцинов на Нойе-Маркт, недалеко от Хофбурга, к месту назначения — Kaisergruft, императорскому склепу. Там разыгрывается сцена: гвардейцы трижды стучат в ворота и дважды получают отказ, а затем кортеж впускают, и Франца Иосифа хоронят между его женой Елизаветой и их давно погибшим старшим сыном, самоубийцей Рудольфом.

Детей ведут в Meissel & Schadn на углу Кернтнерштрассе (где они когда-то лакомились тортом), чтобы понаблюдать за кортежем из окон второго этажа. На улице очень холодно.

Виктор вспоминал карнавальное шествие, устроенное Макартом, все эти шляпы с перьями: с тех пор прошло тридцать семь лет. А его отец получил дворянское звание сорок шесть лет назад. Прошла жизнь целого поколения с тех пор, как Франц Иосиф велел построить Рингштрассе, Вотивкирхе, Парламент, Оперу, Ратушу и Бургтеатр.

А дети думали обо всех других шествиях с участием императора, о том, как много раз они видели его в карете в Вене или в Бад-Ишле. Они вспоминали, как однажды он ехал вместе со своей любовницей, госпожой Шратт, и как она помахала им: это было чуть заметное движение правой руки, обтянутой перчаткой. Они вспоминали семейную шутку, которая обычно повторялась после визитов хмурой тетки Анны фон Хертенрайд, «ведьмы». Избавившись наконец от нее и ее расспросов, нужно было повторить, опередив всех остальных, старое присловие кайзера: «Это было очень мило, я получил большое удовольствие» (Es war sehr schön, es hat mich sehr gefreut).

В начале декабря в гардеробной происходит важное совещание. Элизабет впервые разрешают самой выбрать фасон будущего платья. Разумеется, ей уже шили раньше множество платьев, но сейчас ей впервые позволяется решать самой, что носить. Этого момента давно уже ждали Эмми, Гизела и Игги (они любят наряжаться), а также Анна, которая следит за одеждой. В гардеробной, на туалетном столике, лежит альбом с образцами тканей, и Элизабет, пролистав его, придумывает такое платье, у которого лиф будет сшит из ткани с узором в виде паутины.

Игги шокирован. Спустя семьдесят лет, в Токио, он рассказывал, что, когда сестра описала, чего ей хочется, в комнате воцарилась гробовая тишина: «Оказалось, у нее нет ни капельки вкуса».

17 января 1917 года выходит указ, гласящий, что отныне списки с именами осужденных спекулянтов будут печататься в газетах и развешиваться на досках объявлений в городских округах. Звучали настойчивые требования вернуть государственные бумаги. Для спекулянтов существует много названий, но все чаще звучат: барышник, ростовщик, Ostjude, галициец, еврей.

В марте император Карл учреждает новый школьный выходной — 21 ноября, день памяти Франца Иосифа и годовщина его собственного восшествия на престол.

В апреле Эмми посещает Шенбрунн: там устраивается прием для женского комитета, который занят организацией чего-то, связанного с вдовами солдат, которые сложили головы за империю. Я не вполне понимаю, что именно там происходило. Но от этого события осталась великолепная фотография: в государственном бальном зале собралась сотня женщин в лучших своих нарядах — целое море шляпок среди зеркал и под лепниной в стиле рококо.

В мае в Вене проходит выставка: 180 тысяч игрушечных солдатиков. Все лето настрой у горожан heldenhaft — героический. Весь год в газетах остаются пробелы на месте сообщений или комментариев, вымаранных цензорами.

Коридор, разделяющий гардеробную Эмми — комнату с нэцке — и гардеробную Виктора, похоже, становится все длиннее. Иногда Эмми не появляется за столом в час дня, и горничная уносит ее прибор, а все делают вид, будто ничего не замечают. Иногда и в восемь часов вечера прибор снова приходится уносить.

Доставать еду становится все труднее. Уже два года приходится выстаивать в очередях за хлебом, молоком и картошкой, а теперь очереди стоят уже за капустой, сливами и пивом. Домохозяйкам рекомендуют проявлять фантазию. Краус рисует рачительную тевтонскую женушку: «Сегодня наш стол ломился от съестного… Чего тут только не было! Мы ели полезный бульон из суповых кубиков с какао-маслом марки “Эксельсиор”, вкусного фальшивого зайца с фальшивой кольраби, картофельные оладьи из парафина».

Меняются деньги. До войны чеканили золотые или серебряные кроны. За три года войны монеты стали медными. А этим летом появились железные.

Император Карл получает пылкую поддержку в еврейской прессе. Евреи, говорится в «Еженедельнике» Блоха, — «не только наиболее преданные сторонники его империи, но и единственные безоговорочные австрийцы».

Летом 1917 года Элизабет гостит в Альт-Аусзее, в загородном доме баронессы Оппенгеймер, со своей лучшей подругой. Детство Фанни Левенштейн прошло в разъездах по всей Европе. Говорит она на тех же языках, что и Элизабет. Им обеим по семнадцать лет, обе очень любят поэзию и сочиняют стихи. К их большому восторгу, на той же даче гостят поэт Гуго фон Гофмансталь и композитор Рихард Штраус, а также двое сыновей Гофмансталя. В числе других гостей — историк Йозеф Редлих. Шестьдесят лет спустя Элизабет написала: «[Он] произвел на нас очень благоприятное впечатление своими предсказаниями грядущего разгрома Австрии и Германии, так как мы с Фанни все еще верили официальным коммюнике о победах».

В октябре газета Reichspost сообщает, что против Австро-Венгрии составился международный заговор и что Ленин, Керенский и лорд Нортклифф — евреи. Президент Вудро Вильсон тоже действует «под влиянием» евреев.

21 ноября отмечается годовщина смерти кайзера. У школьников — выходной.

Весной 1918 года все очень осложняется. Эмми, этот «ослепительный центр выдающегося светского кружка», выражаясь словами Крауса из «Факела», ослепительна как никогда. У нее новый любовник — молодой граф-кавалерист. Этот молодой граф — сын друзей семьи — регулярно гостит в Кевечеше и привозит туда собственных лошадей. Кроме того, он чрезвычайно красив и по возрасту ближе к Эмми, чем к Виктору.

Весной выходит книжка для школьников под названием «Наша императорская чета» (Unser Kaiserpaar). В ней рассказывается о новом императоре, его жене и сыне на похоронах Франца Иосифа: «Прославленная родительская чета решила, что их первенец должен стоять за руку с матерью. При виде этого зрелища рождалась волшебная связь взаимопонимания между правящей четой и народом: нежный материнский жест пленил всю империю».

18 апреля Элизабет с Эмми смотрят в Бургтеатре «Гамлета» с невероятным красавцем Александром Моисси. «Самое сильное впечатление в моей жизни» (Der grösste Eindruck meines Lebens), — записывает Элизабет в своем зеленом блокноте. Эмми тридцать восемь лет, и она на втором месяце беременности.

Той же весной семья получает хорошие известия. Обе сестры Эмми обручаются. Двадцатисемилетняя Герти собирается замуж за Тибора, венгерского аристократа со сложной фамилией: Туроци де Алсо Керестей и Туроц Сент Михай. Двадцатипятилетняя Ева обручена с Енэ, молодым человеком с не столь фантастическим именем: барон Вайс фон Вайс унд Хорстенштейн.

В июне по империи прокатывается волна забастовок. Мучной рацион сведен уже к 35 граммам в день — этого хватает, чтобы наполнить кофейную чашку. На грузовики с хлебом устраивают засады толпы женщин и детей. В июле исчезает молоко. Его теперь могут получить только кормящие матери и тяжелобольные, но даже им достать его нелегко. Многие венцы выживают только тем, что добывают пропитание на картофельных полях за городом. В правительстве идут дебаты о рюкзаках. Можно ли разрешить горожанам носить рюкзаки? А если да, следует ли их обыскивать на вокзалах?

Во внутреннем дворе поселяются крысы. Они не из слоновой кости, и глаза у этих тварей не янтарные.

Учащаются выступления против евреев; 16 июня в Вене Ассамблея германского народа клянется в верности кайзеру и ставит себе цель: пангерманское единство. Один из ораторов предлагает решение всех проблем: погром.

18 июня префект полиции просит у Виктора разрешения разместить своих людей во внутреннем дворе, где стоит машина, не используемая из-за отсутствия бензина. В случае беспорядков полицейские окажутся рядом, но снаружи заметны не будут. Виктор соглашается.

Учащаются случаи дезертирства. Врагу сдается гораздо больше солдат габсбургской армии, чем желает воевать: в плен попадает два миллиона двести тысяч. Это в семнадцать раз больше числа британских пленных.

28 июня Элизабет получает в Шоттенгимназиуме свою годовую ведомость. Семь отметок sehr gut, «отлично»: по религии, немецкому, латыни, греческому, географии и истории, философии и физике. Одна оценка gut — по математике. А 2 июля она получает свидетельство о зачислении в университет, где оттиснута печать с портретом прежнего императора. Напечатанное в ведомости слово «он» вычеркнуто, вместо него синими чернилами вписано «она».

Стоит жара. Эмми на пятом месяце беременности, а впереди лето. Ребенка, конечно, будут любить и баловать, но как все-таки тяжело его носить!

Август семья проводит в Кевечеше. Из садовников осталось всего двое, они старики, и розы на длинной веранде в запустении. 22 сентября Гизела, Элизабет и тетя Герти слушают в Опере «Фиделио». 25 сентября они смотрят в Бургтеатре «Гильдебранда», и Элизабет отмечает в своем блокноте, что в зале присутствовал эрцгерцог. Бразилия объявляет войну Австрии. 18 октября чехи захватывают Прагу, отказываются признавать власть Габсбургов и провозглашают независимость. 29 октября Австрия просит у Италии перемирия. В десять часов вечера 2 ноября появляется сообщение о том, что из лагеря для интернированных под Веной сбежали итальянские военнопленные и что они вот-вот ворвутся в город. В 22:15 уточняют: их десять или тринадцать тысяч и к ним присоединились русские пленные. В кафе на Рингштрассе появляются гонцы, которые приказывают офицерам докладывать обо всем в полицейские штабы. Многие так и делают. Двое офицеров кричат людям, выходящим из Оперы, чтобы те поскорее возвращались домой и запирали двери. В одиннадцать часов начальник полиции обсуждает с военными оборону Вены. К полуночи министр внутренних дел сообщает: донесения сильно преувеличены. К рассвету власти признают, что это очередной слух.

3 ноября Австро-Венгерская империя перестает существовать. На следующий день Австрия заключает перемирие. Элизабет вместе с кузеном Фрицем фон Либеном смотрит в Бургтеатре «Антигону». 9 ноября кайзер Вильгельм отрекается от престола. 12 ноября император Карл бежит в Швейцарию, и Австрия становится республикой. Теперь мимо дворца Эфрусси целый день идут толпы людей, многие с красными флагами и транспарантами, и сходятся к Парламенту.

19 ноября у Эмми рождается сын.

У него светлые волосы и голубые глаза. Его назвали Рудольфом Иосифом. Трудно было придумать более грустное, ностальгическое имя для мальчика в те дни, когда рушилась империя.

Жизнь очень, очень трудна. В городе свирепствует грипп и не достать молока. Эмми нездоровится, ведь Игги родился двенадцать, а первый ее ребенок — восемнадцать лет назад. Беременность во время войны проходила нелегко. Виктору пятьдесят восемь лет, а он неожиданно вновь сделался отцом. Помимо всех прочих сложностей, которые привнесло в жизнь семьи рождение нового малыша (а сложностей этих очень много), оскорбительное открытие поджидает Элизабет: многие думают, что это ее ребенок. Как-никак ей уже восемнадцать, а ее мать и бабушка обзавелись детьми рано. Ходят сплетни: мол, Эфрусси просто тщатся соблюсти приличия.

В своих коротких воспоминаниях о том периоде она пишет о беспорядках: «Я мало что помню: мне запомнилось только, что нас мучили тревога и страх».

Но дальше она приписывает последнюю, полную торжества строчку: «Тем временем я поступила в университет». Ей удалось вырваться. Она все-таки перешла на ту сторону Рингштрассе.

В 1918 году в Вене было особенно холодно, и белая фарфоровая печь в углу гостиной — единственная в доме, которую можно топить круглые сутки. Во всех остальных помещениях — в столовой, в библиотеке, в спальнях и в гардеробной с нэцке — царит стужа. От ацетиленовых ламп исходит вредный запах. В ту зиму венцам приходилось добывать дрова, рубя в лесу деревья. Рудольфу едва исполнилось две недели, когда в «Нойе фрайе прессе» написали: «В некоторых окнах видно лишь слабое мерцание света. Город погрузился во тьму». И — почти немыслимо — исчез кофе, вместо него осталась «безымянная смесь, отдающая… мясным экстрактом и лакрицей. Чай (разумеется, без молока и лимона) немногим лучше, если свыкнуться с привкусом олова». Виктор отказывается его пить.

Когда я пытаюсь представить себе, как жила семья в те первые недели после поражения, то вижу, как по улицам летят клочья бумаги. Вена всегда была очень опрятным городом. А теперь всюду висят афиши и плакаты, на демонстрациях раздают листовки. Игги вспоминал, как до войны он однажды бросил бумажную обертку от мороженого на посыпанную гравием дорожку в Пратере и как его отчитала за это няня, а потом еще выбранили какие-то мужчины в эполетах. Теперь же по пути в школу он проходил по замусоренным, неубранным улицам шумного, задиристого города. Афишные тумбы — трехметровые цилиндры с башенкой наверху — венцы использовали теперь для развешивания бесчисленных обращений к «христианским жителям Вены», «согражданам», «братьям и сестрам по борьбе». Все эти многословные воззвания срывались и заменялись новыми. Вена стала беспокойным и крикливым местом.

Эмми и малышу Рудольфу приходилось очень трудно в те недели, оба слабели. Английский экономист Уильям Беверидж, побывавший в Вене через полтора месяца после разгрома Австрии, писал: «Матери совершают героические усилия, пытаясь выкормить детей, чтобы те не погибли на первом же году жизни, но делается это лишь ценой здоровья самих матерей, и в большинстве случаев напрасно». Семья подумывает о том, чтобы вывезти Эмми с Рудольфом из города, отправить их в Кевечеш и увезти даже Гизелу с Игги, но бензина для автомобиля все равно нет, а на железных дорогах творится хаос. Они так и остались во дворце, перебравшись в сравнительно более тихие комнаты, подальше от шумной Рингштрассе.

Когда началась война, появилось ощущение, что дом находится слишком на виду: частный островок вдруг очутился посреди бурлящего общественного моря. Теперь же оказалось, что мир пугает не меньше, чем война: непонятно, кто с кем воюет, и неясно, будет ли революция. Демобилизованные солдаты и военнопленные возвращались в Вену с известиями из первых рук о революции в России, о выступлениях берлинских рабочих. По ночам на улицах слышалась беспорядочная стрельба. Новый флаг Австрии был красно-бело-красным, а бунтарски настроенная молодежь обнаружила, что, вырвав середину и сшив крайние полосы, можно быстро смастерить отличный красный флаг.

Из всех уголков бывшей империи чиновники, лишившиеся родины, возвращались в Вену и обнаруживали, что целые ведомства, куда они раньше слали аккуратные отчеты, прекратили существовать. По улицам ходило множество Zitterer, «трясунов», — людей, получивших контузии или военные неврозы, беспрерывно дрожавших, — а еще инвалиды без рук или ног, зато с медалями на груди. На улицах торговали деревянными игрушками люди в капитанской или майорской форме. Тем временем огромные тюки с бельем, на котором были вышиты императорские монограммы, каким-то образом перекочевали в дома бюргеров. Императорские седла и упряжь обнаруживались на рынках. Поговаривали, что охрана дворца проникла внутрь и опустошала винные погреба Габсбургов — вначале второпях, а потом все более неспешно.

Вена, с ее почти двумя миллионами жителей, перестала быть столицей империи с населением в пятьдесят два миллиона подданных, превратившись в столицу крошечной страны всего с шестью миллионами граждан. С этой катастрофой она просто не могла смириться. Шли споры, окажется ли Австрия lebensfähig — жизнеспособной как государство. Имелась в виду не только экономическая жизнеспособность: похоже, Австрия была не в состоянии осознать свое измельчание. «Карфагенский мир», закрепленный Сен-Жерменским договором 1919 года, означал расчленение империи. Договор подтвердил независимость Венгрии, Чехословакии, Королевства сербов, хорватов и словенцев. Истрия отпала. Триест отпал. Австро-Венгрия превратилась в Австрию — страну, вытянутую на восемьсот километров в длину. На нее были наложены репарации. Новая армия насчитывала тридцать тысяч добровольцев. Австрийцы горько шутили, что Вена превратилась в Wasserkopf — водяночную голову на усохшем тельце.

Переменилось очень многое, в том числе названия и адреса. В соответствии с духом времени были отменены дворянские титулы: не было больше никаких «фон», никаких рыцарей, баронов, графов, князей, герцогов. Раньше любой сотрудник почты или железнодорожный рабочий мог присоединить к названию своей должности аббревиатуру k&k — «кайзеровско-королевский», но и этому теперь пришел конец. Все же Австрия сохранила любовь к титулам, и потому быстро прижились новые. У тебя за душой могло быть ни гроша, зато к тебе непременно обращались: доцент, профессор, гофрат (надворный советник), шульрат (школьный советник), дипломкауфман (дипломированный коммерсант), директор. Или фрау доцент, фрау профессор.

Улицы тоже переименовывали. Семья фон Эфрусси уже не жила на улице, названной в честь императора из династии Габсбургов, по адресу Вена 1, Франценринг, 24. Семья Эфрусси жила отныне по адресу: Вена 1, Der Ring des Zwölften Novembers (Ринг Двенадцатого Ноября), 24: их улицу переименовали в честь дня освобождения от династии Габсбургов. Эмми сетовала, что все эти переименования отдают французскими порядками, что скоро они будут жить уже на какой-нибудь «рю де ла Репюблик».

Ждали уже чего угодно. Крона настолько обесценилась, что начали поговаривать, не следует ли новому правительству распродать императорские художественные коллекции, чтобы закупить продукты для голодающих венцев. Шенбрунн — «продать какому-нибудь иностранному консорциуму и устроить в нем игорный дом». А Ботанический сад — «сровнять с землей для постройки нового жилого квартала».

Экономика рушилась, и «со всех концов света съезжались крикуны, спешившие скупить банки, фабрики, драгоценности, ковры, произведения искусства или земельные угодья, и не последними среди этих людей были евреи. Иностранные хищники, мошенники и жулики валом валили в Вену и приносили с собой чумную заразу». Таковы исторические декорации немого фильма 1925 года «Безрадостный переулок» (Die Freudlose Gasse). Фары машин освещают ночную очередь, выстроившуюся у мясной лавки. «Прождав всю ночь, многие возвращаются с пустыми руками». Некий горбоносый «международный спекулянт» замышляет обесценить акции добывающей компании, а государственный служащий, вдовец (можно ли придумать венский стереотип, больше бьющий на жалость?), тратит пенсию на покупку ценных бумаг — и теряет все. Его дочь (Грета Гарбо) — девушка с запавшими глазами, ослабевшая от голода — вынуждена работать в кабаре. Помощь приходит от симпатичного сотрудника Красного Креста — благородного человека, который снабжает несчастных консервами.

В те годы антисемитизм в Вене только окреп. Конечно, можно было слышать отголоски всех этих демонстраций, шумные тирады против «засилья проклятых восточных евреев», но Игги вспоминал, что они всегда смеялись над этим — как смеялись и над массовыми шествиями молодежи, гордо вырядившейся в военную форму, или австрийцев в национальных крестьянских костюмах — альпийских платьях и кожаных штанах. Такие парады устраивались очень часто.

Особенно страшны были Krawalle[62] — шумные, свирепые ссоры и драки, происходившие на ступенях университета между заново возродившимися пангерманскими студенческими братствами, Burschenschaften, и студентами из числа евреев или социалистов. Игги вспоминал, как отец однажды весь побелел от гнева, когда увидел, что Игги с Гизелой наблюдают из окна гостиной за одним из таких кровавых побоищ. «Не смейте показываться им на глаза!» — закричал Виктор. А ведь раньше он никогда не повышал голоса.

Под лозунгом «Очистим австрийские Альпы от евреев!» Немецко-австрийское альпийское общество исключило из своих рядов всех евреев. (Члены общества могли пользоваться сотнями горных хижин, где можно было переночевать и приготовить кофе на плите.)

Игги и Гизела, как многие их ровесники, ходили в горы в начале лета. Они приезжали на поезде в Гмунден, а дальше шли пешком — с рюкзаком за плечами, с альпенштоком и спальным мешком, с плиткой шоколада, горсточкой молотого кофе и сахара в бумажном коричневом кульке. Молоко, булочки и полукружье желтого сыра можно было купить у крестьян. Они наслаждались тем, что выбрались из города на природу. И вот однажды, рассказывал мне Игги, мы отправились в такой поход вместе с другом Гизелы, и сумерки застигли нас высоко в Альпах. Уже похолодало, но мы набрели на горную хижину. Внутри было полно студентов, которые сидели вокруг печки и шумно веселились. Они попросили нас показать членские карточки, а затем велели убираться. Они заявили, что евреи портят горный воздух.

Все обошлось, сказал Игги, мы нашли в темноте какой-то сарай ниже, в долине, а у нашего приятеля, Франци, была карточка, и он переночевал в хижине. Мы никогда не упоминали об этом случае.

Не говорить об антисемитизме еще можно было, но не слышать о нем было нельзя. В Вене не было политического консенсуса относительно того, что позволено говорить политикам. Доказательством тому послужила вышедшая в 1922 году книга писателя-провокатора Гуго Беттауэра «Город без евреев: роман о послезавтрашнем дне». В этом обескураживающем романе он рассказывает о Вене, измученной послевоенной нищетой, и об обретающем влияние демагоге, докторе Карле Швертфегере (под его личиной угадывается доктор Карл Люгер). Швертфегер пытается сплотить население, прибегнув к одному простому приему: «Давайте же поглядим на нашу сегодняшнюю маленькую Австрию. В чьих руках находится пресса, а значит, и общественное мнение? В руках еврея! Кто скопил миллиарды и миллиарды с проклятого 1914 года? Еврей! Кто ворочает громадными суммами наших денег, кто сидит в директорских креслах в крупных банках, кто возглавляет практически все отрасли промышленности? Еврей! Кто владеет театрами? Еврей!» У мэра есть решение — простое решение: Австрия должна изгнать евреев. Все они, включая детей от смешанных браков, должны быть депортированы. Тех евреев, кто попытается тайно остаться в Вене, в случае поимки ждет смерть. «В час дня свистки подали знак о том, что последний поезд с евреями покинул Вену, а в шесть часов вечера… зазвонили все церковные колокола, оповещая граждан о том, что в Австрии не осталось ни одного еврея».

И дальше, после щемящих описаний разлук родственников, отчаянных сцен на вокзалах, откуда евреев увозят в запертых вагонах, рисуется печальная картина постепенного превращения Вены в убогое захолустье, ведь евреев, которые когда-то оживляли этот город, больше нет. Вена остается без театра, без газет, без сплетен, без моды и без денег — до тех пор, пока не зовет евреев обратно.

В 1925 году Беттауэра убил молодой нацист. На суде его защищал лидер австрийских национал-социалистов, который придал этой партии некоторый вес на фоне остальной сумбурной венской политики. Летом того же года восемьдесят молодых нацистов ворвались в людный ресторан с криками: Juden, hinaus! («Евреи, вон отсюда!»)

Многие беды тех лет объяснялись инфляцией. Говорили, что если пройти рано утром по Банкгассе мимо здания Австро-Венгерского банка, то можно услышать грохот печатных станков. Люди получали новехонькие купюры с едва просохшей краской. Может быть, рассуждали некоторые банкиры, нам надо сменить валюту и начать все сначала. Заходит речь о шиллингах.

«Как из снеговой тучи сыплются единицы с нулями, сотни тысяч, миллионы, но каждая снежинка, каждая тысяча тает на горячей ладони, — писал венский романист Стефан Цвейг о 1919 годе в романе “Кристина Хофленер”. — Пока ты спишь, деньги тают; пока переобуваешь порванные туфли на деревянных каблуках, чтобы сбегать в магазин, деньги уже обесценились; все время куда-нибудь бежишь, и всегда оказывается, что уже поздно. Жизнь превратилась в математику, сложение, умножение, какой-то бешеный круговорот цифр и чисел, и этот смерч засасывает последние вещицы в свою ненасытную пасть»[63].

Виктор тоже наблюдал за опустошительным действием этого смерча: в конторе на Шоттенгассе в сейфе лежали груды папок с документами, облигациями и сертификатами акций. Теперь все это обесценилось. Поскольку он являлся гражданином побежденной державы, все его активы в Лондоне и Париже, все счета, пополнявшиеся им на протяжении сорока лет, конторское здание в одном городе, акции «Эфрусси и компании» в другом — все это подверглось конфискации по выдвинутым союзниками условиям контрибуции. А из-за большевистского переворота русские активы Эфрусси — золото в Санкт-Петербурге, акции нефтяных месторождений в Баку и железных дорог, банки и недвижимость, которые оставались у Виктора в Одессе, — все это испарилось. Он лишился не просто очень крупной суммы. Он лишился сразу нескольких состояний.

Была и более личная потеря: в разгар войны, в 1915 году, умер Жюль Эфрусси, старший брат Шарля и владелец шале Эфрусси. Из-за военных действий его большое состояние, давно уже обещанное Виктору, было оставлено французской родне. Так что прощайте, комнаты с ампирной мебелью! И Моне с ивами, склонившими ветви над берегом реки. «Бедная мама, — написала Элизабет, — столько долгих швейцарских вечеров — и все впустую».

В 1914 году, до войны, Виктор располагал двадцатью пятью миллионами крон, несколькими зданиями в разных районах Вены, дворцом Эфрусси, коллекцией из «ста старинных картин» и годовым доходом в несколько сотен тысяч крон (сегодня все это можно было бы оценить в четыреста миллионов долларов). Теперь же даже два этажа дворца, которые он сдавал в аренду за пятьдесят тысяч крон, больше не приносили дохода. А его решение оставить капитал в Австрии обернулось катастрофой. Этот новоиспеченный гражданин и патриот Австрии вкладывал крупные суммы в военные облигации вплоть до 1917 года. Разумеется, все они тоже обесценились.

Виктор признал серьезность создавшегося положения 6 и 8 марта 1921 года, во время встреч со старым другом, финансистом Рудольфом Гутманом. «На бирже Эфрусси пользуются лучшей репутацией в Вене», — писал 4 апреля Гутман другому немецкому банкиру, некоему герру Зипелю. Банк Эфрусси по-прежнему сохранял жизнеспособность, а благодаря своим связям по ту сторону Балкан являлся выгодным деловым партнером. Гутманы сделались совладельцами банка, внеся двадцать пять миллионов крон, а Берлинский банк (предшественник Немецкого) вложил еще семьдесят пять миллионов. Теперь Виктору принадлежала только половина семейного банка.

В архивах Немецкого банка лежат штабелями папки со всеми этими документами, тщательными подсчетами процентов, конспектами бесед с Виктором, договорами. Но сквозь картон все равно как будто пробивается слабый отзвук усталого, спотыкающегося на согласных голоса Виктора. Теперь его бизнес buchstäblich gleich Null — буквально равен нулю.

Виктора очень глубоко затронуло чувство утраты, боль оттого, что ему не удалось уберечь унаследованное богатство. Ведь он был главным наследником — и теперь разом он потерял все. Его прежний мир как будто захлопывал перед ним двери, одну створку за другой: его прежняя жизнь в Одессе, Санкт-Петербурге, Париже и Лондоне оборвалась — и теперь осталась только Вена, только этот водяночный дворец на Рингштрассе.

Нельзя сказать, что Эмми, старшие дети и маленький Рудольф в прямом смысле слова нуждались. Семье даже не пришлось ничего продавать, чтобы покупать еду или дрова. Но теперь все, чем они владели, ограничивалось содержимым их просторного дома. Нэцке по-прежнему стояли в своей лакированной витрине в гардеробной, и Анна, приходя в эту комнату, чтобы поставить на туалетный столик цветы, по-прежнему смахивала с фигурок пыль. На стенах, как и раньше, висели гобелены и картины старых голландских мастеров. По-прежнему натиралась французская мебель, заводились часы, подрезались фитили свечей. Севрский фарфор оставался на прежнем месте — на выстланных льном полках в посудном шкафу, сервиз к сервизу. В сейфе продолжал храниться золотой обеденный сервиз с буквами «E» и горделивым кораблем под парусами. Во дворе по-прежнему стоял автомобиль. Но жизнь предметов внутри дворца стала менее подвижной. Мир претерпел Umsturz — переворот, и это придало какую-то тяжесть вещам, составлявшим их жизнь. Теперь вещи нужно было беречь, даже лелеять, а ведь раньше они служили просто задником — золоченым, лаковым фоном для бурной светской жизни. То, что раньше не знало ни счета, ни меры, наконец-то узнало слишком точный счет.

Произошли гигантские сдвиги: раньше все было лучше, полнее. Пожалуй, именно тогда появились самые ранние признаки ностальгии. Мне начинает казаться, что хранить вещи и терять их не полная противоположность. Например, ты хранишь эту серебряную табакерку в память о том, что когда-то, целую жизнь назад, оказался в роли секунданта на одной дуэли. Или хранишь браслет, подаренный возлюбленным. Виктор и Эмми сохранили все: всю свою собственность, все эти ящики шкафов и комодов, набитые вещами, все многочисленные картины на стенах, — но утратили ощущение, что будущее таит для них безграничные возможности. Вот в этом и заключалась для них основная потеря.

Вену окутало липкое марево ностальгии. Просочилась она и сквозь дубовые двери дома Эфрусси.

Первый семестр студенческой жизни Элизабет оказался очень беспорядочным. Финансовое положение Венского университета было настолько плачевным, что ему пришлось обращаться за помощью к Австрии в целом и к Вене в частности: «Если университет в скорейшем времени не получит помощи, то неизбежно опустится до уровня заурядной высшей школы. Профессора получают жалованье, на которое не прокормиться… Библиотека не в состоянии функционировать». Годового дохода преподавателя, отмечал заезжий ученый, не хватало даже на покупку костюма и нижнего белья для себя и одежды для жены и ребенка. В январе 1919 года лекции были отменены, потому что кончилось топливо для обогрева лекционных залов. И вот на таком фоне полным ходом шли горячие научные споры. Вопреки обстоятельствам, это было поистине фантастическое время для учебы: в ту пору переживали расцвет австрийские (или венские) школы экономики, теоретической физики и философии, юриспруденции, психоанализа (под началом Фрейда и Адлера), истории и искусствоведения. Каждая из этих школ являла собой пример напряженной научной мысли и отчаянного соперничества.

Элизабет решила изучать философию, юриспруденцию и экономику. В некотором смысле это был очень еврейский выбор: среди преподавателей всех трех дисциплин было много евреев. По официальным данным, евреи составляли треть преподавательского состава. Быть юристом, адвокатом в Вене значило быть интеллектуалом. И она была именно интеллектуалкой, эта восемнадцатилетняя девушка с прямодушным, целеустремленным, сосредоточенным лицом, в белой крепдешиновой блузке с черным галстуком-бабочкой. Таким образом, она обозначила четкую границу между собой и прерывисто-эмоциональным миром своей матери. По ту сторону границы осталась и медленно возрождавшаяся домашняя жизнь во дворце, детская, горластый брат-младенец и прочая суета.

Элизабет выбрала себе наставником грозного экономиста Людвига фон Мизеса, за которым в университете закрепилось прозвище der Liberale — господин Либерал. Этот молодой экономист убеждал в невозможности построить социалистическое государство. И пускай по улицам Вены расхаживали коммунисты — Мизес экономически доказывал их неправоту. Он основал небольшой кружок — privatissimum — и вел семинары, на которых ученики выступали с докладами. 26 ноября 1918 года, через неделю после рождения Рудольфа, Элизабет сделала свой первый доклад: он был посвящен теории процента Карвера. Студентам Мизеса запомнилось, с какой серьезностью проводились эти семинары, положившие начало знаменитой школе экономики свободного рынка. У меня сохранились студенческие работы Элизабет, посвященные Inflation und Geldknappkeit[64] (пятнадцать страниц мелкого курсива), «Капиталу» Маркса (тридцать две страницы) и Джону Генри Ньюмену (тридцать восемь страниц).

Но подлинной страстью Элизабет была поэзия. Она посылала свои стихи бабушке и подруге — Фанни Левенштейн-Шаффенек, которая работала теперь в замечательной художественной галерее, где продавались картины Эгона Шиле.

Элизабет и Фанни были влюблены в лирическую поэзию Рильке. Она буквально поглощала их: подруги знали наизусть оба тома его «Новых стихотворений» (Neue Gedichte) и с нетерпением ждали следующего сборника. Его молчание было непереносимым. Рильке когда-то работал секретарем у Родена в Париже, и после войны девушки поехали в Париж, взяв с собой книжку Рильке об этом скульпторе, чтобы посетить Музей Родена. На полях своей книжки Элизабет оставила карандашные записи об испытанном ими восторге.

Рильке был великим поэтом-радикалом того времени. В его Dinggedichte — «стихотворениях-предметах» — прямота выражений сочеталась с напряженной чувственностью. «Вещь точна, вещь-искусство должна быть еще точнее, ее необходимо очистить от всего случайного, вызволить из мрака неясности»[65], — писал Рильке. Его стихи полны откровений — таких мгновений, когда вещи оживают: так, первое движение танцовщицы будто вспышка серной спички. Или таких мгновений, когда происходит перемена в летней погоде, или озарений, когда вдруг видишь человека как будто впервые.

А еще его стихи полны опасностей: «Всякое искусство — последствие того, что ты подвергся опасности, прошел некий опыт до такого предела, дальше которого идти невозможно». Это и значит быть художником, высказывает он поразительную мысль. Ты проходишь где-то «трясиной неизведанного в путах дней», будто лебедь, — до того как, «подхватив его, речное лоно постепенно, нежно и влюбленно, все теченье снизу уберет»[66].

«Сумей себя пересоздать и ты»[67], — написал Рильке в стихотворении «Архаический торс Аполлона». Можно ли дать совет более волнующий?

Лишь после смерти Элизабет, а умерла она в девяносто два года, я по-настоящему понял, как много значил для нее Рильке. Я знал, что у нее хранились какие-то письма, но они оставались для меня всего лишь слухом, затихшим раскатом громкой славы. И лишь в тот зимний день, когда я оказался перед статуей Аполлона с лирой во внутреннем дворе дворца Эфрусси и начал сбивчиво припоминать это самое стихотворение Рильке, где мрамор «сверкал, как хищник шерстью гладкой», я понял, что мне необходимо разыскать эти письма.

С Рильке Элизабет познакомил ее дядя. Однажды Пипс оказал Рильке помощь в Германии, когда тот в самом начале войны оказался в затруднительном положении. И вот теперь он написал Рильке, приглашая его в Кевечеш: «Этот дом всегда открыт для Вас. Вы доставите всем нам большое удовольствие, если заявитесь sans cérémonie». А еще Пипс просит разрешения для своей племянницы прислать свои стихи. Элизабет — с замиранием сердца — написала Рильке летом 1921 года, приложив к письму свою стихотворную драму «Микеланджело» и прося позволения посвятить это произведение ему. Последовала долгая пауза — до весны следующего года (эта пауза объяснялась тем, что Рильке работал над завершением своих «Дуинских элегий»), а потом он прислал ей письмо на пяти страницах, и между двадцатилетней венской студенткой и пятидесятилетним поэтом из Швейцарии завязалась переписка.

Переписка началась с отказа. Рильке отверг ее посвящение. Лучше всего было бы вначале напечатать эту поэму, и тогда книжка «стала бы долговечным звеном, связывающим нас… Мне было бы приятно считать себя Вашим наставником, который помог появиться на свет Вашему “первенцу”, но — только при условии, что Вы не станете называть моего имени». Однако, продолжал он, меня очень интересуют ваши опыты.

Они вели переписку пять лет. Сохранилось двенадцать очень длинных писем от Рильке: шестьдесят страниц, перемежающихся рукописными копиями его свежих стихотворений и переводов, множество сборников его стихов с теплыми посвящениями.

Если вы встанете перед шкафом с полным собранием сочинений Рильке, то увидите, что корешки этих томов вытянулись в длину примерно на метр и большую часть этих томов занимают письма, а большая часть писем адресована «разочарованным титулованным дамам», если воспользоваться выражением Джона Берримена. Элизабет была молодой баронессой, сочинявшей стихи, а таких среди корреспонденток Рильке имелось немало. Но Рильке был виртуозным сочинителем писем, и его письма к Элизабет восхитительны, поучительны, лиричны, забавны и полны интереса: иными словами, они свидетельствуют о том, что он сам называл «дружбой в письмах». Они никогда не переводились, и их лишь недавно переписал один специалист по Рильке, работающий в Англии. Я отставляю в сторону свои сосуды и раскладываю на столах фотокопии этих писем. А потом провожу две счастливые недели, пытаясь вместе с немецким аспирантом подобрать адекватный перевод для этих волнообразных, ритмичных фраз.

Переводя сочинения своего друга, французского поэта Поля Валери, Рильке пишет о его «великом молчании» — о годах, когда Валери вообще не писал стихов. Рильке вкладывает в письмо свой перевод, который он только что закончил. Он пишет о Париже и о том, что недавняя смерть Пруста потрясла его, заставила вспомнить о прожитых там годах, когда он работал секретарем у Родена, и что ему хочется вернуться туда и заново изучить этот город. Читала ли Элизабет Пруста? Ей непременно нужно прочесть его.

А еще он очень заботлив и внимателен к положению Элизабет. Он заинтригован этим контрастом между изучением юриспруденции в университете и ее тягой к стихотворству:

Рильке читает ее новые стихотворения — «Январский вечер», «Римскую ночь» и «Царя Эдипа»: «Все три хороши, но “Эдипа” мне хочется поставить на первое место». В этом стихотворении описывается, как царь покидает город и отправляется в изгнание, прикрыв глаза руками, закутавшись в плащ, а «остальные вернулись во дворец, и все огни погасли один за другим». Элизабет провела достаточно много времени с отцом и его любимой «Энеидой», и потому тема изгнанничества вызывала у нее мощный отклик.

Если у Элизабет остается время после занятий, она, конечно, может читать, но Рильке дает ей совет: «…глядеть на синеву гиацинтов. И на весну!» А еще он дает некоторые советы по поводу ее стихов и переводов, ведь «не тот садовник помогает саду, который только поощряет и заботится, а тот, кто приходит с садовыми ножницами и лопатой: ценен укор!» Он делится своими чувствами: каково это — завершить большую работу. Начинаешь ощущать опасную легкость, пишет Рильке, будто вот-вот куда-то уплывешь или улетишь.

В этих письмах много лирики:

Подумать только: получать такие письма от Рильке! Я пытаюсь представить, как она смотрит на его петлистый почерк с легким наклоном вправо на швейцарском конверте, который принесли с утренней почтой в столовую дворца, и на одном конце стола отец вскрывает бежевые книжные каталоги из Берлина, на другом — сидит мать с фельетоном, а брат с сестрой о чем-то тихо спорят. Каково это — разрезать конверт и обнаружить, что Рильке прислал тебе один из своих «Сонетов к Орфею» и еще переписанное от руки стихотворение Валери? «Это как в сказке. Не могу поверить, что это принадлежит мне», — написала она в ответ в тот же вечер, сидя за столом, придвинутым к выходящему на Ринг окну.

Они планировали встретиться. «Пусть у нас будет достаточно времени, а не просто коротенький час», — пишет он. Но в Вене они не могли увидеться, а потом Элизабет перепутала время встречи в Париже и ей пришлось уехать до того, как Рильке приехал. Я нахожу телеграммы, которыми они обменивались. От Рильке, отель «Лорьюс» в Монтре, 11 H 15 — мадемуазель Элизабет Эфрусси, Париже, рю Рабле, 3 (réponse payée[68]), ее ответ спустя сорок минут, и его — на следующее утро.

Потом он заболел и не мог больше путешествовать. Следует долгая пауза: Рильке находится в санатории, где его пытаются лечить, затем приходит последнее письмо, написанное им за две недели до смерти. Позже из Швейцарии приходит посылка от вдовы Рильке — это письма Элизабет к нему. Так вся переписка оказывается в одном конверте, и Элизабет бережно надписывает и бережно хранит его сначала в одном ящике, а потом в другом — всю свою долгую жизнь.

В качестве подарка «дорогой племяннице Элизабет» дядя Пипс заказал в Берлине уникальное издание ее «Микеланджело»: на пергаменте, наподобие средневекового служебника, с переписанным от руки и иллюминированным текстом, в зеленом клеенчатом переплете. В этом сочинении слышны легкие отголоски раннего сборника стихов Рильке — «Часослова», где заглавные буквы каждой строфы выведены кармином. Это одна из тех книг, о существовании которых вспомнил мой отец. Он отыскал ее и принес ко мне в мастерскую. Сейчас она лежит передо мной на столе. Я раскрываю ее — и вижу эпиграф из Рильке, а затем стихи моей бабушки. Оно очень неплохое, думаю я, это стихотворение о том, как творит скульптор. Оно по-настоящему рилькеанское.

Когда бабушке было восемьдесят лет, а мне около четырнадцати, я начал присылать ей свои стихи и в ответ получал аккуратную критику и подсказки, что стоит почитать. Я все время читал стихи. Я был тогда страстно и молчаливо влюблен в девушку из книжного магазина, где по субботам тратил свои карманные деньги на тонкие фаберовские томики поэзии. Я вечно таскал в карманах стихи.

Критика Элизабет носила очень прямой характер. Она не переносила сентиментальности, «эмоциональной неточности». Она считала, что не стоит прибегать к традиционным поэтическим формам, если при этом не выдерживается точный размер. Так что мой цикл сонетов к темноволосой девушке из книжного магазина не имел никакой ценности. Но больше всего она презирала неопределенность — размывание реальности под наплывом эмоций.

После смерти бабушки я унаследовал много ее книг со стихами. У нее существовала личная система нумерации томов: например, Das Stundenbuch[69] Рильке имеет номер 26, его книга о Родене — 28, томик Стефана Георге подписан — Е. Е. 36, а сборники стихов ее бабушки помечены номерами 63 и 64.

Я отправляю отца в университетскую библиотеку, где хранятся теперь некоторые из ее бывших книг, чтобы понять, когда она их читала, и потом мне приходится одергивать себя, потому что я засиживаюсь до поздней ночи, пролистывая принадлежавшие Элизабет сборники французской поэзии, двенадцать томов Пруста, ранние издания Рильке, выискивая пометки на полях, листки с забытой лирикой, какое-нибудь затерявшееся письмо. Я вспоминаю Герцога, персонажа Сола Беллоу, который по ночам перетряхивал книги, выискивая банкноты, когда-то оставленные между страницами вместо закладок.

А когда я что-нибудь нахожу, я сразу же жалею об этом. Я нахожу переписанное ею от руки стихотворение Рильке на оборотной стороне настольного календаря с датой Sonntag Juli 6[70] — черными и красными буквами, как в служебнике. Между страницами «Эфемерид» Рильке лежит просвечивающая горечавка, в Charmes Валери заложен адрес некого герра Панвица в Вене, в Du Côté de chez Swann[71] обнаруживается фотография гостиной в Кевечеше. И я чувствую себя книготорговцем, который приглядывается, насколько выгорел корешок обложки, присматривается к примечаниям, оценивая возможную выгоду. Это не просто посягательство на чтение Элизабет, что уже само по себе странно и недостойно, — это уже приближение к клише. Я превращаю реальные встречи в засушенные цветы.

Я вспоминаю, что Элизабет не очень-то жаловала вещественный мир — мир нэцке и фарфора, и особенно досаждала ей вся эта каждодневная суета и возня из-за того, что надеть утром. В ее последней квартире была большая стена, целиком закрытая книгами, — и одна-единственная узкая белая полка, на которой стояли китайская терракотовая собачка и три кувшина с крышками. Она оказывала мне поддержку, когда я начал лепить посуду (и однажды выписала чек на приличную сумму, когда я пытался соорудить свою первую печь для обжига), хотя сама мысль о том, что я зарабатываю на жизнь ручным ремеслом, похоже, немного забавляла ее. Но по-настоящему она любила поэзию — тот же мир вещей, твердых, четких и живых, только переведенный на язык лирики. И ей бы очень не понравилось, что я превращаю ее книги в какие-то фетиши.

В венском дворце Эфрусси есть три комнаты, расположенные в ряд. С одной стороны — комната Элизабет, нечто вроде библиотеки, где она пишет стихи, очерки и письма: бабушке-поэтессе Эвелине, Фанни и Рильке. С другой стороны — библиотека Виктора. А посередине — гардеробная Эмми с большим зеркалом, туалетным столиком, на котором стоит букетик цветов из Кевечеша, и витриной, полной нэцке. Ее открывают все реже и реже.

Для Эмми это трудные годы. Ей уже немного за сорок, дети требуют внимания и в то же время отстраняются. Она по-своему тревожится из-за каждого из них, а они уже больше не приходят к ней посидеть, поговорить и поделиться новостями, пока она наряжается. Вдобавок жизнь усложняется из-за малыша, который пока еще в детской. Эмми водит старших детей в Оперу, потому что это нейтральная территория: 28 мая 1922 года слушает с Игги «Тангейзера», 21 сентября 1923 года с Гизелой — «Тоску», а в декабре они всей семьей идут на «Летучую мышь».

В эти трудные годы в Вене не так-то уж много поводов наряжаться. У Анны хлопот не убавляется (у камеристки их всегда хватает), но эта комната уже перестает быть центром жизни всего дома. Там становится тихо.

Я думаю об этой комнате — и вспоминаю, как Рильке писал о жизни в витрине, «где ценности хранятся под стеклом», где вещь стоит и «слепнет, и дряхлеет с каждым днем»[72].

Трое старших детей покидают родной город.

Первой уезжает поэтесса Элизабет. В 1924 году она получает степень доктора права — это один из первых случаев, когда Венский университет присваивает женщине ученое звание. А затем — Рокфеллеровскую стипендию и возможность съездить в Америку. Она умеет внушить уважение, моя бабушка, она умна и серьезна. Она пишет для немецкого журнала об американской архитектуре и идеализме, о том, как пылкая страсть к небоскребам согласуется с современной философией. Вернувшись в Европу, она едет в Париж изучать политологию. Она влюблена в голландца, с которым познакомилась в Вене. Он недавно развелся с ее родственницей, и от этого брака у него остался маленький сын.

Следующей из гнезда улетает прекрасная Гизела. Она благополучно выходит замуж за симпатичного банкира Альфредо Бауэра из богатой еврейской семьи. Молодые сочетаются браком в венской синагоге, что вызывает смущение у светских Эфрусси: они не знают, куда себя девать — где садиться, где вставать. Для новобрачных устраивают торжество, и парадный этаж дворца распахивает двери, чтобы в позолоченном бальном зале под триумфальными потолками Игнаца состоялся настоящий пышный прием. Гизела выглядит непринужденно элегантной и в длинном кардигане с серебряным поясом поверх юбки с набивным рисунком, и в черно-белом дорожном платье с ниткой темных бус перед самым отъездом. У нее открытая улыбка, а красавец Альфредо носит бороду. В 1925 году пара уезжает в Мадрид.

А потом Элизабет посылает тому молодому голландцу, Хендрику де Ваалю, записку: она слышала, что в следующую пятницу он будет проездом в Париже — может быть, им встретиться? Ее телефонный номер — Гобелиус 12–85, может быть, он ей позвонит? Хенк был рослым мужчиной со слегка редеющими волосами, носил монокль и очень хорошие костюмы — серые, в едва заметную угольно-серую полоску — и курил русские сигареты. Он вырос в Амстердаме, на набережной Принсенграхт, и был единственным сыном в купеческой семье, занимавшейся ввозом кофе и какао. Он много путешествовал, играл на скрипке, был обаятелен и очень забавен. А еще он писал стихи. Я не уверен, ухаживал ли когда-нибудь раньше подобный человек за моей бабушкой, которая в свои двадцать семь лет собирала волосы в строгий пучок на затылке и носила очки в круглой черной оправе, какие подобают баронессе-доктору Эфрусси. Она обожала его.

Я нахожу в архивах общества «Адлер» в Вене запись об их браке. Этот изящно отпечатанный листок сообщает о том, что Элизабет фон Эфрусси уже вышла замуж за Хендрика де Вааля. Ниже в одном углу стоят имена Виктора и Эмми, а в другом — имена родителей жениха. Мои бабушка и дедушка, еврейка и приверженец Голландской реформатской церкви, поженились в англиканской церкви в Париже.

Элизабет и Хенк купили квартиру в Париже на рю Спонтини, в 16-м округе, и обставили ее во вкусе ар-деко: креслами и коврами от Рульмана, довольно занятными металлическими светильниками, стеклянными изделиями невероятной легкости из Венских мастерских (Wiener Werkstätte). На стены они повесили большие репродукции картин Ван Гога. На некоторое время у них в гостиной задержался пейзаж кисти Шиле из венской галереи, в которой работала Фанни, подруга Элизабет. У меня есть пара фотографий этой квартиры, и, разглядывая их, чувствуешь, что супруги с большим удовольствием создавали этот интерьер, что им гораздо больше нравилось покупать новые вещи, чем наследовать старые. Никакой позолоты, никаких junge Frau, никаких голландских сундуков. И конечно, никаких семейных портретов.

Пока дела шли хорошо, они жили в этой квартире с сыном Хенка Робертом и своими двумя мальчиками, родившимися вскоре после свадьбы, — моим отцом Виктором (которого, как и его деда, называли русским уменьшительным именем Таша) и моим дядей Константом Хендриком. Дети каждый день играли в Булонском лесу. Пока дела шли хорошо, у них были гувернантка, кухарка, горничная и даже шофер, а Элизабет писала стихи и статьи для «Фигаро» и совершенствовала свой нидерландский.

Иногда в дождливую погоду Элизабет водила мальчиков в галерею Же де Пом на краю садов Тюильри. Там в длинных, ярко освещенных залах они разглядывали картины Мане, Дега и Моне из коллекции Ш. Эфрусси, завещанные этому музею Фанни и ее мужем, ученым-эллинистом Теодором Рейнаком. В Париже еще остаются родственники, но поколение Шарля уже ушло, передав собственность в дар приютившей его стране. Рейнаки подарили Франции свою виллу «Керилос», выстроенную по модели древнегреческих храмов, а двоюродная бабушка Беатрис Эфрусси де Ротшильд завещала Французской академии свою цветочно-розовую виллу в Кап-Ферра. Семья Камондо передала государству свои коллекции, да и Каэн-д’Анверы поступили так же со своим замком под Парижем. Прошло уже семьдесят лет с тех пор, как первые семьи еврейских переселенцев построили себе дома на золотистой рю де Монсо, и вот теперь они начали кое-что возвращать принявшей их щедрой стране.

С точки зрения вероисповедания брак оказался довольно любопытный. Хенк вырос в строгой религиозной семье (вид у этих людей в черных костюмах и платьях очень обреченный), но потом ушел к меннонитам. Элизабет, прекрасно сознававшая свою принадлежность к еврейскому народу, читала христианских мистиков и склонялась к обращению. Речь не шла о поспешном обращении ради брака или ради того, чтобы лучше ладить с соседями, да и обращаться она собиралась вовсе не в католичество (я вообще сомневаюсь, что хоть одна девушка-еврейка, выросшая в Вене, напротив Вотивкирхе, могла бы сделать такой выбор), а в англиканство. Оба посещают англиканскую церковь в Париже.

Когда же дела у Англо-Батавской торговой компании пошли плохо, Хенк потерял очень много денег — собственных и чужих. Среди прочего, он лишился состояния, принадлежавшего Пиц — необузданной кузине и подруге детства Элизабет, которая сделалась многообещающей художницей-экспрессионисткой и вела богемную жизнь во Франкфурте. Потеря такой крупной суммы стала кошмаром для семьи: горничную и шофера рассчитали, мебель отвезли на парижский склад и начались сложные поиски решения: что делать дальше.

Финансовая некомпетентность Хенка отличалась от некомпетентности его тестя Виктора. Хенк умел ловко вытворять с цифрами разные штуки. Мой отец рассказывал, что тот мог быстро проглядеть три столбца с цифрами, отнять один и с улыбкой предъявить результат (верный). Он просто полагал, что и в обращении с деньгами способен на такую же ловкость рук. Он думал, что все еще наладится, рынки снова оживут, корабли придут в порт и потерянные богатства снова вернутся владельцам — с тем же легким щелчком, с каким захлопывается его изящный шагреневый портсигар. К сожалению, он переоценил свои способности.

А Виктор, насколько я понимаю, никогда не питал подобных иллюзий и не верил, будто может как-то повлиять на столбцы. И я с большим запозданием задумываюсь: а каково было Элизабет осознавать, что она вышла замуж за человека, который обращается с деньгами почти столь же неумело, как ее отец?

Игги окончил Шоттенгимназиум и третьим покинул дом. У меня есть фотография его выпускного класса, и поначалу я не могу найти его — пока вдруг не узнаю довольно осанистого юношу в заднем ряду, в двубортном костюме. Он похож на биржевого маклера. Галстук-бабочка, носовой платок: заметно, что этот юноша только учится, как правильно стоять, как выглядеть убедительно. Что, если, например, встать, заложив руку в карман? Или, может быть, лучше засунуть в карманы обе руки? Или даже — да-да, так лучше всего — запустить руку в жилет: это поза завсегдатая клубов.

Чтобы отпраздновать окончание школы, он отправился в автомобильное турне вместе с друзьями детства, Гутманами: из Вены — в Париж, долгим кружным путем через Северную Италию и Ривьеры, на «испано-сюизе» — огромной, баснословно дорогой машине. Вот на каком-то холодном, солнечном перевале трое юнцов сидят на заднем сиденье с опущенным верхом, укутанные в дорожные плащи, в защитных очках поверх дорожных шлемов автомобилистов. Впереди громоздится их багаж. Рука шофера замерла над рулем. Капот машины исчезает за левым краем фотографии, а багажник — за правым. Такое ощущение, что машина едва удерживает равновесие на точке опоры, едва не паря между двумя резкими понижениями.

Было бы нелегко иметь старшей сестрой Элизабет, если бы Игги сам занимался науками, но он вовсе не был книжником. Семейные финансы в ту пору уже не столь шатки (Эмми, элегантная сорокапятилетняя дама, опять покупает новые платья), но Игги необходимо сосредоточиться на чем-то, а не просто развлекаться и смотреть каждый день бесконечные фильмы в кинотеатрах. У Виктора и Эмми нет никаких сомнений относительно его будущего. Игги должен работать в банке, должен снова каждое утро поворачивать вместе с отцом направо, а потом налево, должен сидеть за столом под щитом с девизом Quod honestum, с корабликом, отважно плывущим от Иоахима к Игнацу и Леону, потом к Виктору и Жюлю, а теперь вот доплывшим до Игги. Он теперь единственный молодой мужчина во всем обширном семействе Эфрусси, не считая обворожительного семилетнего Рудольфа.

То, что Игги никогда не был в ладах с математикой, препятствием не сочли. Уже готов был план: Игги должен изучить финансы в Кёльнском университете. План этот имел еще и дополнительное преимущество: за ним мог присматривать Пипс, который к тому времени женился вторично (на сей раз на известной киноактрисе). Игги получил в подарок маленький автомобиль — как знак первого шага к самостоятельному существованию. Он выдержал эту пытку — три года немецких лекций, — а потом начал работать во франкфуртском банке. «Это дало мне возможность ознакомиться со всеми аспектами банковского дела», — как он сухо выразился спустя много лет в одном из писем.

Игги не любил говорить о тех годах. Лишь сказал мне однажды, что, будучи евреем, работать банкиром в Германии в пору Великой депрессии было неблагоразумно. Это были те самые годы, когда приобретали влияние нацисты, когда Гитлер с небывалой быстротой набирал голоса, когда штурмовые отряды удвоили свою численность (до четырехсот тысяч человек), когда уличные бои стали обычной приметой городской жизни. 30 января 1933 года Гитлер был назначен канцлером, а месяц спустя, после пожара в рейхстаге, тысячи людей попали в «превентивное заключение». Крупнейший из новых лагерей для заключенных находился в Баварии, в Дахау.

В июле 1933 года Игги ждали в Вене: он должен был приступить к работе в банке.

Оставаться в Германии было неблагоразумно, однако и для возвращения в Австрию время было далеко не благоприятное. Вена бесновалась. Перед лицом нацистской угрозы канцлер Энгельберт Дольфус приостановил действие конституции. Между полицией и демонстрантами шли ожесточенные схватки, и бывали дни, когда Виктор даже не ходил в банк, а целый день с нетерпением дожидался, когда ему в библиотеку принесут вечерние газеты.

А Игги так и не вернулся домой. Он удрал. Многочисленные причины, которые вызвали это бегство, начинались с банка (например, с усмешки, с какой всегда глядел на него привратник), однако все они в конечном счете вели назад, в Вену. А еще точнее — к семье: к папе, старой кухарке Кларе и ее уютному пирогу с телятиной и картофельному салату, к Анне, которая возилась с его рубашками, к его комнате с кроватью в стиле бидермайер, со стеганым покрывалом, отворачивавшимся ровно в шесть.

Игги сбежал в Париж. Он поступил на работу в «третьеразрядный дом моды» и взялся рисовать эскизы нарядных женских платьев. Ночи он проводил в ателье, учась кроить и начиная чувствовать, как скользят ножницы по волнующемуся полю зеленого переливчатого шелка. Четыре часа сна на полу в квартире приятеля, затем кофе — и снова за рисование. Пятнадцать минут перерыва на обед, кофе — и снова за работу.

Он беден и потому прибегает к разным уловкам, чтобы одежда оставалась чистой и аккуратной, учится подгибать и подрубать края манжет. Он получает небольшое денежное пособие из Вены, которое молча, без слова упрека, продолжают присылать родители. И хотя Виктор, должно быть, чувствует унижение, когда ему приходится объяснять друзьям, что Игги не собирается продолжать семейное дело (а может быть, он что-то невнятно бормочет, когда его спрашивают, чем же все-таки занимается Игги в Париже), мне непонятно, испытывает ли он все-таки сочувствие к сыну. Виктор должен хорошо понимать, что такое бегство и отказ от бегства, точно так же как Эмми понимает, что такое необходимость оставаться с семьей.

Игги двадцать восемь лет. Для него, как и для Эмми, одежда — призвание. Все эти вечера в гардеробной с нэцке, с Анной и матерью, которые разглаживали платья, сравнивали кружевные детали — манжеты, воротнички. Все эти игры в переодевание с Гизелой, сундук со старой одеждой, стоявший в дальнем углу кладовой. Старые номера «Винер моде», разглядывавшиеся на паркетном полу гостиной. Игги мог рассказать, например, какими особенностями кроя отличались форменные брюки одного полка от брюк другого. И вот теперь наконец он обнаруживает, что не так уж и хорошо во всем этом разбирается, но он уже встал на этот путь.

А потом, после девяти трудных месяцев, он совершает новый побег — на этот раз в Нью-Йорк, мир моды. Это была троица столь удивительно выдержанная, что потом, в глубокой старости, Игги невольно улыбался и называл свое тогдашнее плавание в Нью-Йорк чем-то вроде обряда крещения водой, который ознаменовал его переход от одной жизни к другой, в каком-то смысле путешествие навстречу себе самому.

Я кое-что знаю об этом благодаря его неуклюжим попыткам научить меня лучше одеваться, когда я в первый раз останавливался у него в Токио. Именно тогда, в жарком влажном июне, приехав в квартиру Игги, будучи серьезным и сентиментальным юношей, к тому же довольно неопрятным на вид после долгого путешествия, я впервые понял: важна не одежда сама по себе — важно, какой смысл она несет. Игги и Дзиро, его друг, живший в смежной квартире, отвели меня в «Мицукоси», большой универсальный магазин в центре Гинзы, чтобы купить какую-нибудь приличную одежду: льняные пиджаки на лето и несколько рубашек с воротниками. Мои джинсы и рубашки без воротников забрала их домработница, госпожа Накано, а потом вернула с заново подогнутыми краями — с булавками вдоль манжет и всеми полагавшимися пуговицами. Некоторые предметы одежды я обратно так и не получил.

В другой мой визит в Токио, гораздо позднее, Дзиро передал мне найденную им маленькую карточку: «Барон И. Лео Эфрусси сообщает о своем партнерстве с корпорацией “Дороти Кутор”, ранее находившейся в Париже, Молине». Указан и адрес: Пятая авеню, 695, и телефонный номер: Эльдорадо 5-0050. Это кажется очень уместным. Мода стала для Игги его Эльдорадо: он опустил свое первое имя, Игнац, предпочтя назваться Лео, зато оставил баронский титул.

Для корпорации «Дороти Кутор» (Couteaur — кажется, будто это имя подсмотрено у Набокова: так в нем и слышится намеренно и насмешливо искаженное couture) Игги придумал «пальто свободного силуэта», демонстрируемое «изящно наброшенным поверх диагонально присборенного бежевого платья из чистого крепа; бежевый цвет выбран фоном и для новой модели шелкового крепового пальто с узором из коричневых ласточек». Рисунок и в самом деле очень коричневый. Игги конструировал в основном «замысловатые наряды для изящной американки», хотя среди моих находок есть и такая реклама: «Изящные аксессуары, впервые демонстрируемые в Калифорнии. Пояса, сумки, керамические украшения и косметички», что свидетельствует либо о его финансовых затруднениях, либо о дальновидности. В ежедневнике «Женская одежда» (Women’s Wear Daily) от 11 марта 1937 года был показан «важный тип вечернего ансамбля, изюминкой которого является любопытный союз тканей: платье, отражающее греческое влияние, из перламутрового атласного джерси и жакет из ярко-красного шифона с декоративными мелкими складками. Шарф можно носить и вместо пояса к жакету, что должно вызывать ассоциации с рединготом».

«Любопытный союз тканей» — чудесное выражение. Я долго смотрю на иллюстрацию, пытаясь уловить «ассоциации с рединготом».

И только когда я нашел придуманные Игги круизные костюмы, созданные по мотивам сигнальных флажков флота США, я понял, как все это забавляло его. Там изображены девушки в шортах и рубашках, буквально осаждаемые прекрасно сложенными смуглыми моряками, а сопроводительная расшифровка сообщает нам, что одежда девушек подает следующие сигналы: «Мне необходимо личное общение с вами», «Вам не грозит опасность», «Я в огне» и «Не могу больше держаться».

В Нью-Йорке было полно недавно обедневших русских, австрийцев и немцев, бежавших из Европы, и Игги был одним из этого множества. Его скудное пособие из Вены в итоге сошло на нет, дизайнерской работой он зарабатывал мало, но все равно он был счастлив. Он встретил Робина Кертиса, торговца антиквариатом. Это был стройный, светловолосый молодой человек немного младше Игги. Есть домашнее фото, снятое в их квартире в Верхнем Ист-Сайде, где жила еще сестра Робина: на обоих мужчинах костюмы в тонкую полоску, Игги сидит на подлокотнике кресла. На каминной полке позади них — общие семейные фотографии. На других снимках они резвятся на пляже в плавках — в Мексике, в Лос-Анджелесе: счастливая парочка.

Игги в самом деле вырвался на волю.

Элизабет не желала возвращаться в Вену. Но когда финансовое положение сделалось невыносимым (клиенты подводили Хенка, обещания не выполнялись и так далее), она уехала с сыновьями в Обербоцен (Сопрабольцано) — красивую деревушку в итальянском Тироле. В этой деревне был собственный барабанный оркестр, по праздничным дням наводнявший окрестности какофонией, а вокруг простирались луга с горечавкой. Там было очень красиво, и свежий воздух шел на пользу детям, а самое главное — там все было очень, очень дешево, что резко разнилось с парижскими расходами. Дети некоторое время ходили в местную школу, но потом Элизабет решила обучать их сама. Хенк оставался в Париже и Лондоне, пытаясь возместить убытки, понесенные компанией. «Когда он приезжал к нам погостить, — вспоминал мой отец, — нам велели вести себя тихо-тихо, потому что папа очень-очень устал».

Иногда Элизабет возила детей в Вену, чтобы они повидались с дедушкой, бабушкой и дядей Рудольфом, уже подростком. Виктора с внуками возил шофер, и они сидели на задних креслах длинного черного автомобиля.

Эмми чувствовала себя неважно — пошаливало сердце. Она начала принимать таблетки. На немногочисленных фотографиях тех лет видно, что она выглядит гораздо старше. Преклонный возраст, похоже, застиг ее врасплох, но она по-прежнему красиво одевается: черный плащ с белым воротником, шляпка, приколотая чуть набок к седым прядям. Одной рукой она касается моего отца, а другой — плеча моего дяди. Должно быть, Анна по-прежнему хорошо за ней ухаживает. Она по-прежнему влюбляется.

Эмми говорит, что еще не готова к роли бабушки, однако присылает моему отцу целую серию ярких почтовых открыток, иллюстрирующих сказки Ганса Христиана Андерсена: «Свинопаса» и «Принцессу на горошине». Десятки открыток, и на каждой коротенькое письмо, по одной в неделю, бесперебойно. И на каждой — подпись: «С тысячей поцелуев от бабушки». Эмми по-прежнему нравится рассказывать сказки.

Рудольф растет дома один, годами не видя сестер и брата. Он высокий и красивый. На одной фотографии он стоит в дверном проеме гостиной, на нем бриджи для верховой езды и армейская шинель. Он играет на саксофоне. Наверное, звуки этого инструмента отдавались отличным эхом в опустевших комнатах дворца.

В июле 1934 года Элизабет с мальчиками провела в Вене две недели. Это были как раз те недели, когда австрийские эсэсовцы совершили попытку переворота: канцлер Дольфус был убит в собственном кабинете и это послужило сигналом к нацистскому путчу. Мятеж подавили, было множество жертв, и новый канцлер Курт Шушниг принимал присягу в условиях угрозы гражданской войны. Мой отец помнит, как однажды он проснулся в детской венского дворца, подбежал к окну и увидел пожарную машину, с грохотом и воющей сиреной проезжавшую по Рингу. Я задавал отцу наводящие вопросы, надеясь, что он вспомнит еще что-нибудь (демонстрации нацистов? вооруженная полиция? кризис?), но безуспешно. Та пожарная машина так и осталась «альфой и омегой» его Вены 1934 года.

Виктор почти перестал притворяться банкиром. Возможно, именно поэтому, а может быть, благодаря компетентности его заместителя, герра Штейнхаусера, дела в банке идут хорошо. Виктор по-прежнему ежедневно ходит в банк и изучает там обширные, напечатанные мелким шрифтом каталоги из Лейпцига и Гейдельберга. Он начал коллекционировать инкунабулы — самые ранние печатные книги, а предмет его острейшего (и лишь усилившегося со времени крушения империи) интереса — древнеримская история. Книги хранятся в библиотеке, выходящей на Шоттенгассе, в высоком книжном шкафу с сетчатой дверцей, а ключ Виктор всегда носит на цепочке от часов. Первопечатные издания латинских историков — более чем странный (к тому же весьма дорогостоящий) предмет коллекционирования, но Виктора интересуют империи.

Супруги вместе ездят отдыхать в Кевечеш, но после смерти родителей Эмми это имение как будто сжалось: в конюшнях осталось только две лошади, егерей стало меньше и никто больше не устраивает шумную еженедельную охоту. Эмми прогуливается пешком до излучины реки, мимо ив, где всегда дует ветерок, и возвращается к обеду, как всегда раньше делала с детьми. Только теперь, когда у нее забарахлило сердце, она ходит совсем медленно. Купальня на озере пришла в запустение, берега заросли шелестящим камышом.

Дети Эфрусси рассеяны по миру. Элизабет по-прежнему в Альпах — теперь она живет в Швейцарии, в Асконе, — и приезжает, когда может вырваться, с сыновьями в Вену, и тогда Анна всячески заботится о них. Игги проектирует одежду для круизов в Голливуде. А Гизеле с семьей из-за разразившейся в Испании гражданской войны пришлось уехать из Мадрида в Мексику.

В 1938 году Эмми исполнилось пятьдесят восемь. Она все еще очень хороша собой. Жизнь в Вене сделалась суматошной, зато в доме она как будто замерла. Восемь слуг идеально справляются с механизмом застывшего дворца. Ничего не происходит, только в столовой накрывают стол к часу дня, а потом к ужину, к восьми. Теперь за столом не появляется уже Рудольф. Он вечно где-то пропадает, дома его почти не видно.

Виктору семьдесят восемь лет, и он выглядит точь-в-точь как его отец в этом возрасте и как кузен Шарль на портрете, помещенном рядом с некрологом. Я пытаюсь представить себе Шарля в старости, когда черты его лица укрупнились: особенно великолепен семейный нос Эфрусси. Я смотрю на фотографию Виктора, на его аккуратно подстриженную бородку и вдруг сознаю, что он очень похож на моего отца, каким он стал сейчас, и задумываюсь: а много ли пройдет лет, прежде чем я сам сделаюсь их копией?

Виктор встревожен, он каждый день прочитывает несколько газет. И для тревоги есть все основания. На протяжении многих лет Германия открыто давила на австрийских национал-социалистов и тайно финансировала их. И вот теперь Гитлер требовал, чтобы австрийский канцлер Шушниг освободил членов нацистской партии из тюрьмы и допустил их в правительство. Шушниг уступил. Давление слишком возросло, он уже устал сопротивляться. Он решил провести 13 марта плебисцит по вопросу о независимости Австрии от нацистского Рейха.

10 марта, когда Виктор идет в Винер-клуб на Кернтнерштрассе, чтобы пообедать с друзьями-евреями (нужно выйти из дома, повернуть налево, пройти 460 метров влево); день потонул в дымных спорах о том, что творится вокруг. Знание истории нисколько не помогло Виктору.

Десятое марта 1938 года. На плебисцит возлагают большие надежды. Накануне вечером в Инсбруке австрийский канцлер произнес пламенную речь, вспоминая клич старинного тирольского героя: «Люди! Час пробил!» Стояла великолепная зимняя погода, небо было ясным и безоблачным. С грузовиков разбрасывали листовки, всюду висели плакаты с решительным Ja!. «С Шушнигом — за свободную Австрию!» На стенах и тротуарах были нарисованы белой краской кресты Отечественного фронта. На улицах собрались толпы, колонны молодежи скандировали: «Да здравствует Шушниг! Да здравствует свобода!» и «Красно-бело-красный — до самой смерти!». «Израэлитише культусгемайнде» удалось собрать для этой кампании огромные деньги — пятьсот тысяч шиллингов (восемьдесят тысяч нынешних долларов): планировавшийся плебисцит был бастионом для венских евреев.

В пятницу, 11 марта, еще до рассвета, начальник венской полиции разбудил Шушнига: на границе с Германией наблюдается передислокация войск. Поезда встали. Наступило очередное ясное, солнечное утро. Это был последний день Австрии — день ультиматума Берлина. Вена отчаянно пыталась понять, собирается ли Лондон, или Париж, или Рим поддержать Австрию, которой Германия выставила еще более жесткие требования: сместить канцлера и поставить на его место прогитлеровского министра Артура фон Зейсс-Инкварта.

11 марта «Израэлитише культусгемайнде» ассигнует на кампанию Шушнига еще триста тысяч шиллингов. По слухам, армейские колонны уже перешли границу. Поговаривают, что плебисцит могут отложить.

Радио (огромный английский приемник, коричневый и нарядный, с круговой шкалой с названиями мировых столиц) стоит в библиотеке, и Виктор с Эмми, ловя новости, проводят весь день там. Даже Рудольф слушает вместе с ними. В половине пятого Анна приносит Виктору чай в стакане и фарфоровое блюдце с ломтиком лимона и сахаром, а Эмми — чай по-английски и голубую мейсенскую шкатулку с таблетками от сердца. Рудольфу — кофе: ему девятнадцать и он все делает наоборот. Анна ставит поднос на библиотечный стол с книжной подставкой. В семь часов «Радио Вена» объявляет, что плебисцит откладывается, а через несколько минут сообщает об отставке всех министров, кроме Зейсс-Инкварта, симпатизирующего нацистам. Он остается в должности министра внутренних дел.

Без десяти восемь по радио выступает Шушниг: «Австрийцы и австрийки! Сегодняшний день поставил нас перед очень серьезным, перед решающим выбором… Правительство Рейха предъявило ультиматум федеральному президенту, чтобы он назначил канцлером кандидата, указанного правительством Рейха… иначе… германские войска немедленно, сей же час, перейдут нашу границу… Поскольку даже в этот священный час мы не желаем проливать германскую кровь, мы отдали армии приказ: в случае, если вторжение действительно произойдет, отступить, не оказывая существенного сопротивления, и ждать решений, которые будут приняты в течение следующих нескольких часов. А теперь я расстаюсь с австрийским народом и прощаюсь с вами по-немецки и от всей души желаю: да защитит Господь Австрию». Gott schütze Österreich. А затем звучит музыка: Gott erhalte[73] — мотив бывшего государственного гимна.

И возникло ощущение, будто щелкнули переключателем. По улицам потекли ручейки шума, с Шоттенгассе послышались голоса. Люди выкрикивали: Ein Volk, ein Reich, ein Führer и Heil Hitler, Sieg Heil[74]. А еще они кричали: Jude verrecken! — «Конец Иуде! Смерть евреям!»

Движется поток коричневорубашечников. Такси гудят в рожки, на улицах появляются вооруженные люди, и почему-то у полицейских уже нарукавные повязки со свастиками. По Рингу — мимо дома, мимо университета, к Ратуше — проносятся грузовики. На них намалеваны свастики, на трамваях тоже свастики, а еще на трамваях висят молодые мужчины и мальчишки, они кричат и машут руками.

И кто-то гасит свет в библиотеке — как будто, сидя в темноте, можно стать невидимкой, — но шум все равно проникает в дом, в комнату, в самые легкие. Внизу, на улице, кого-то бьют. Что же теперь делать? Сколько можно делать вид, будто ничего не происходит?

Кто-то из друзей, уложив чемодан, выходит на улицу, проталкивается через эти бурлящие, волнующиеся толпы восторженных граждан Вены, направляясь на вокзал Вестбанхоф. Поезд в Прагу отходит в 23:15, но уже к девяти он набит битком. По вагонам шныряют люди в форме и выволакивают людей на перрон.

К 23:15 нацистские флаги уже развеваются на парапетах правительственных зданий. В половине первого ночи президент Вильгельм Миклас признает новый кабинет министров. В 1:08 Клаузнер объявляет с балкона «с великим волнением в этот торжественный час о том, что Австрия свободна, что в Австрии одержали победу национал-социалисты».

На чешской границе — очередь из пешеходов и автомобилистов. По радио уже играют «Баденвейлер» и «Хофенфридбергер» — немецкие военные марши. Они перемежаются с лозунгами. Разбивают первые витрины еврейских магазинов.

И в ту же самую первую ночь уличные звуки становятся криками во внутреннем дворе дома Эфрусси, отдающимися эхом от стен и от крыши. Вот уже чьи-то ноги топочут по лестнице — по тридцати трем низким ступенькам, ведущим в квартиру на втором этаже.

Чьи-то кулаки молотят в дверь, кто-то давит на звонок. Их восемь или десять человек — целая шайка. На них подобие формы, нарукавники со свастиками. Среди них есть и знакомые лица. Некоторые еще совсем мальчишки. Час ночи, но никто не спит, все одеты. Виктора, Эмми и Рудольфа заталкивают в библиотеку.

В ту первую ночь они шныряют по всей квартире. Через двор летят крики: кто-то обнаружил салон с французскими мебельными гарнитурами, с фарфором. Кто-то смеется, обыскивая шкаф Эмми. Кто-то жмет на клавиши пианино, извлекая мотив. Другие роются в кабинете: выдвигают ящики, обшаривают письменные столы, сталкивают большие книги с подставки в углу. Они забираются в библиотеку — и сбивают глобусы с подставок. Эти судорожные попытки причинить беспокойство, нарушить привычный порядок, перевернуть все вверх дном нельзя даже назвать грабежом: это, скорее, поигрывание мускулами, потрескивание костяшками, разминка. Люди в коридорах что-то выискивают, высматривают, подглядывают, пытаясь понять: что же здесь есть?

Они забирают из столовой серебряные подсвечники, поддерживаемые слегка захмелевшими фавнами, малахитовые фигурки животных с каминных полок, серебряные портсигары, деньги, перехваченные зажимом, из письменного стола в кабинете Виктора. Маленькие русские часы с розовой эмалью и золотом из гостиной. И большие часы из библиотеки — с золотым куполом на колоннах.

Они много лет ходили мимо этого дома, мельком видели лица в окнах, заглядывали во двор, когда привратник, пропуская фиакр, ненадолго распахивал ворота. И вот теперь они здесь, внутри. Вот, значит, как живут евреи, вот как евреи тратят наши деньги: комнаты ломятся от всякого добра. То, что они сейчас взяли, лишь сувениры, небольшое воздаяние. Это только начало.

Последняя дверь, до которой они доходят, ведет в гардеробную Эмми в углу — в комнату, где стоит витрина с нэцке. Незваные гости смахивают все с письменного стола, который Эмми использовала в качестве туалетного столика: маленькое зеркало, фарфор, серебряные шкатулки и цветы, которые присылают с лугов Кевечеша, а Анна потом собирает в букет и ставит в вазу. Стол вытаскивают в коридор.

Эмми, Виктора и Рудольфа ставят к стене, трое нацистов поднимают стол и с грохотом перекидывают его через перила, и вскоре слышно, как дерево с позолотой и маркетри вдребезги разбивается о плиты двора.

Казалось, этот стол — свадебный подарок от Жюля и Фанни, присланный из Парижа, — летел очень долго. Звуки рикошетом отскакивают от стеклянной крыши. Из расколовшихся ящиков высыпаются письма.

Значит, вы — инородцы, сволочи — себя считаете нашими хозяевами, да? В следующий раз отсюда вы сами вылетите, сволочи вонючие, вонючие евреи.

Это неорганизованная, несанкционированная «арианизация». Никакой санкции и не требуется.

Грохот ломаемых вещей — награда за долгое ожидание. Эта ночь полна таких наград. О ней давно уже мечтали. Эту ночь предвкушали давным-давно, когда деды рассказывали внукам сказку о том, что однажды ночью всем евреям наконец придется держать ответ за все, что они натворили, придется отдать все, что они награбили, отняли у бедняков. О том, как все улицы очистят, как во всех темных местах засияет свет. Потому что, рассказывали они, имперский город запачкали евреи, явившиеся сюда из своих зловонных хибар, они захватили все, что раньше было нашим.

По всей Вене взламывают двери, и дети прячутся за родителей, под кровати, в шкафы — куда угодно, лишь бы укрыться от шума и не слышать, как арестовывают, бьют и заталкивают в грузовики отцов и братьев, как оскорбляют матерей и сестер. И по всей Вене люди завладевают тем, что должно принадлежать им, что принадлежит им по праву.

Невозможно не просто уснуть. Невозможно пойти спать. Когда эти люди уходят, когда эти молодые мужчины и мальчишки наконец уходят, они говорят, что еще вернутся, — и совершенно ясно, что они сдержат слово. На Эмми было жемчужное ожерелье — они снимают его. Забирают ее кольца. Кто-то останавливается и смачно сплевывает под ноги хозяевам дома. А потом они с топотом сбегают по лестнице, их крики долетают со двора. Один подбегает пнуть обломок стола, и вот они уже выходят через ворота на Ринг, унося большие часы, в последний раз сверкнувшие под сукном шинели.

Снегопад.

На рассвете серого воскресного утра 13 марта — дня, на который был назначен плебисцит для голосования за свободную, германскую, независимую, социалистическую, христианскую и объединенную Австрию, жители соседних домов, стоя на четвереньках, скребут и чистят улицы Вены. Туда согнали детей и взрослых, ортодоксов и радикалов, набожных и либералов, стариков, знавших чуть ли не наизусть Гёте и веривших в Bildung. Там оказались и учитель-скрипач с матерью, и владелец газетного киоска на Ринге. Их окружили эсэсовцы, гестаповцы и члены Национал-социалистической немецкой рабочей партии (Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei, NSDAP — НСДАП), полицейские и те люди, с которыми они жили бок о бок много лет. Над ними издеваются, в них плюют, на них кричат, их бьют до синяков. Их заставляют соскребать остатки лозунгов, призывавших к проведению плебисцита, заставляют чистить Вену, приводить Вену в состояние готовности. Мы благодарим нашего фюрера. Он обеспечил евреев работой.

На одной фотографии молодой человек в блестящей куртке надзирает за пожилыми женщинами, стоящими на коленях в мыльной воде. Он закатал штанины повыше, чтобы не замочить их. Очень наглядная иллюстрация того, что есть грязное, а что есть чистое.

Дом оправляется от вторжения. И в то утро, пока мои прабабушка и прадедушка в молчании сидят в библиотеке, Анна подбирает с пола фотографии, сметает осколки фарфора и маркетри, поправляет перекошенные картины, пытается вычистить ковры, пытается закрыть распахнутую силой дверь.

Весь день эскадрильи люфтваффе кружат над Веной. Виктор и Эмми не знают, что им делать. Они не знают, куда бежать: в то воскресное утро германские войска переходят границу, и их встречают цветами. Рассказывают, будто Гитлер возвращается домой, чтобы посетить могилу матери.

Весь день производятся аресты: забирают тех, кто поддерживал другие политические партии, видных журналистов, финансистов, чиновников, евреев. Шушниг помещен в одиночную камеру. Вечером по городу проходит факельное шествие, возглавляемое НСДАП. Из баров долетает слитный гул: Deutschland, Deutschland über alles. На то, чтобы добраться из Линца в Вену, у Гитлера уходит шесть часов: мешают восторженные толпы.

В понедельник, 14 марта, приезжает Гитлер. «До того как на Вену легли вечерние тени, когда стих ветер и множество флагов умолкли и застыли в праздничном ожидании, этот великий час наступил: вождь воссоединившегося германского народа вступил в столицу Остмарка».

Кардинал Вены заранее распорядился, чтобы по всей Австрии зазвонили колокола, и вот во второй половине дня заливаются звоном колокола Вотивкирхе — церкви напротив дворца Эфрусси, а от шума парада вермахта сотрясается весь дом. Развеваются флаги: нацистские и старые австрийские, но с намалеванными свастиками. На липы лезут дети. В витринах книжных магазинов уже выставлены карты, показывающие новую Европу: единое германское государство протянулось от Эльзаса и Лотарингии через Судеты до Балтики и Тироля. На этой новой карте Германия занимает половину Европы.

Во вторник, 15 марта, ранним утром толпы начинают двигаться по Шоттенгассе, мимо дворца Эфрусси, по Рингу, стекаясь со всех сторон на Хельденплац, площадь Героев, — огромное пространство перед Хофбургом. На площадь и прилегающие улицы набивается двести тысяч человек. Они цепляются за статуи, за ветви деревьев, за прутья ограды. Кое-где на фоне неба выделяются силуэты людей, забравшихся на высоту, на парапеты зданий. В одиннадцать на балкон выходит Гитлер. Его голос едва слышен. Шум мешает ему говорить. Этот шум доносится с площади до самой Шоттенгассе. Наконец Гитлер произносит: «В этот час я могу сообщить германскому народу о величайшем свершении в своей жизни: как фюрер и канцлер германского государства и Рейха, я могу перед лицом истории провозгласить, что моя родина вошла в Германский рейх». «Картины ликования при появлении Гитлера не поддаются описанию», — сообщала «Нойе баслер цайтунг».

Ринг и предназначался для шествий, он всегда служил площадкой для парадов с их бурными чувствами, для маршей людей в военной форме. В 1908 году, будучи студентом, Гитлер нарисовал две огромные арки, которые довершили бы облик Хельденплац: «Идеальное место для шествий масс». Когда-то давно он любовался пышными габсбургскими зрелищами. И вот теперь Рингштрассе вновь становится «волшебной картиной из “Тысячи и одной ночи”» — но только из такой сказки, где кто-то на твоих глазах превращается в страшное чудовище, уже не подчиняющееся твоей власти, из-за того, что ты неверно произнес слова заклинания.

В половине первого Гитлер возвращается, чтобы понаблюдать за парадом: по площади маршируют солдаты и проезжают грузовики, а над ними пролетают четыреста самолетов. Сообщается о том, что плебисцит все-таки будет проведен, но другой плебисцит — законный. Вопросы такие: «Признаете ли вы Адольфа Гитлера нашим вождем? Признаете ли вы произошедшее 13 марта 1938 года воссоединение Австрии с Германским рейхом?» На светло-розовом листке бюллетеня напечатан большой кружок для Ja и крохотный — для Nein. А для того, чтобы Вена хорошенько призадумалась, трамваи драпируют красной тканью, из какой шьют флаги, и собор Святого Стефана тоже, а Леопольдштадт, старый еврейский квартал, утопает в нацистских флагах. Это будет настоящий плебисцит — евреи голосовать неправомочны.

Террор. Людей хватают на улицах и бросают в грузовики. Несколько тысяч активистов, евреев, смутьянов отправляют в Дахау. В те первые дни дают о себе знать друзья, собравшиеся уезжать, кто-то звонит, в отчаянии пытаясь узнать хоть что-то об арестованных. Франк и Митци Вустеры, родственники Эмми, уже уехали. Ближайшие друзья семьи, Гутманы, уехали еще 13 марта. Ротшильды уехали. Бернхардт Альтман, деловой партнер Виктора, его друг по бесчисленным званым обедам, тоже уехал. Этот шаг — покинуть дом, бросить все — тоже требует определенного мужества.

Иногда оказывается возможным вызволить людей из полицейского участка за деньги. Виктор помогает кое-кому из родственников, которым необходимо перебраться через границу в Чехословакию, но Эмми и он сам, похоже, не в состоянии принять решение. Друзья советуют уезжать. Виктор как будто в оцепенении. Он не в силах покинуть этот дом — дом своего отца и деда. Не в силах бросить банк. Не в силах расстаться со своей библиотекой.

Другие уже покинули этот дом. Кому охота иметь дело с евреями? Из прислуги осталось всего три человека. Кухарка и Анна, которая заботится о том, чтобы у барона и баронессы по-прежнему был кофе, да привратник, герр Кирхнер, у которого маленькая комнатка рядом с воротами и нет родни.

Город преображается с каждым часом: появляется все больше германских солдат, люди в форме уже на каждом перекрестке. В ходу новая валюта — рейхсмарка. На принадлежащих евреям магазинах пишут слово Jude, и людей, которые входят туда или выходят, бьют. Огромный универсальный магазин «Шифман», принадлежавший четырем братьям-евреям, методично опустошают штурмовики, толпа безучастно наблюдает.

Люди начинают пропадать. Становится все труднее выяснить, кто где. В среду, 16 марта, старый друг Пипса, писатель Эгон Фридель, выпрыгивает из окна квартиры, когда видит, как к его дому подходят штурмовики и заговаривают с портье. В марте и апреле — сто шестьдесят самоубийств среди евреев. Евреи исчезают из театров и оркестров. Все, кто работал на государственных и муниципальных должностях, уволены. Лишились работы 183 учителя-еврея. Все адвокаты-евреи и прокуроры-евреи освобождены от своих обязанностей.

В те дни бурная волна таких увольнений, необузданное расхищение еврейской собственности и стихийные избиения евреев на улицах перерастают в нечто более страшное. Становится ясно, что все это планировалось уже давно и что отданы соответствующие приказы. В пятницу, 18 марта, через два дня после прибытия в Вену, молодой лейтенант СС Адольф Эйхман принимается за дело и лично участвует в рейде на «Израэлитише культусгемайнде» на Зайтенштетгассе. В ходе обыска конфискуются документы, связывающие еврейскую общину с кампанией Шушнига в поддержку плебисцита. За этим следует конфискация библиотеки «Израэлитише культусгемайнде» и архива общины. Эйхман следит за тем, чтобы лучшие материалы по иудаике и гебраистике попали в распоряжение Института изучения еврейского вопроса, который вскоре должен быть организован.

Становится ясно, что в отношении венских евреев существуют некие планы; 31 марта государство перестает признавать еврейские организации. Капеллан маленькой англиканской церкви крестит иудеев: если переменишь веру, может, легче будет спастись. У церкви очередь. Капеллан сокращает время, отведенное для посвящения в тонкости христианской веры, до десяти минут, чтобы помочь как можно большему числу отчаявшихся людей.

9 апреля Гитлер возвращается в Вену. Его кортеж проезжает через весь город и въезжает на Ринг. В полдень на балкон Ратхауса — здания Ратуши, которое теперь уже стоит на Адольф-Гитлер-плац, — выходит Геббельс, чтобы огласить результаты плебисцита. «Я объявляю этот день днем великого Германского рейха»: 99,77 % австрийцев проголосовали за признание аншлюса.

23 апреля объявляют бойкот еврейских магазинов. В тот же день во дворец Эфрусси являются гестаповцы.

Как я могу писать о том времени? Я читаю мемуары, дневники Музиля, смотрю на фотоснимки улиц, сделанные в тот самый день, на следующий день, днем позже. И читаю венские газеты. Во вторник пекарня «Хермански» начала выпекать «арийский» хлеб. В среду увольняют адвокатов-евреев. В четверг неарийцев исключают из футбольного клуба «Шварц-Рот». В пятницу Геббельс раздает бесплатные радиоприемники. Появляются в продаже «арийские» бритвенные лезвия.

У меня есть паспорт Виктора со всеми штампами и тонкая пачка писем, которыми обменивались тогда члены семьи. Я раскладываю все это перед собой на длинном столе. Я перечитываю их снова и снова, мне хочется, чтобы они рассказали мне, как все это было, что чувствовали тогда Виктор и Эмми, сидя в доме на Ринге. У меня есть папки с выписками из архивов. Но я понимаю, что не смогу собраться с мыслями, оставаясь в Лондоне, сидя в библиотеке. Поэтому я снова еду в Вену, во дворец.

Я стою на балконе третьего этажа. Я привез с собой нэцке (на этот раз светло-коричневый каштан из слоновой кости, один из трех, с небольшим белым пятнышком) и ловлю себя на том, что постоянно тереблю его в кармане, верчу пальцами. Я крепко хватаюсь за перила балконной ограды, гляжу вниз, на мраморный пол, и думаю о туалетном столике Эмми, который когда-то полетел туда. И думаю о нэцке, оставшихся непотревоженными в своей витрине.

Я слышу, как с Рингштрассе в арку входит группа бизнесменов (они идут сюда на деловую встречу), доносятся обрывки их разговора и смех, и я слышу, как вместе с ними внутрь проникают отголоски уличного шума. И эти голоса вдруг напоминают мне рассказ Игги. Он говорил, что старый привратник, герр Кирхнер, который распахивал ворота и отвешивал низкий поклон, чтобы позабавить детей, в день прихода нацистов просто ушел и оставил ворота на Рингштрассе широко открытыми.

В них решительно входят шестеро гестаповцев в безукоризненной форме.

Вначале они ведут себя довольно вежливо. У них приказ обыскать помещение, так как есть основания подозревать, что еврей Эфрусси поддерживал кампанию Шушнига.

Начинается обыск. Обыскивают все: выдвигаются все до одного ящики, извлекается содержимое всех шкафов, каждое украшение внимательно осматривается. А знаете, сколько там добра, в этом доме, сколько ящиков и в скольких комнатах? Гестаповцы очень методичны. Они не спешат. В этот раз никакой неорганизованности. Они роются в ящиках маленьких столов в салоне, просматривают бумаги. Кабинет подвергается детальному осмотру. В поисках улик просматриваются все каталоги инкунабул, просеиваются письма. Прощупывается каждый ящик итальянского шкафа. Книги снимают с библиотечных полок, просматривают и бросают. Лезут в бельевые шкафы. Снимают со стен картины и проверяют подрамники. В столовой сдергивают со стен гобелены, за которыми когда-то любили прятаться дети.

Обыскав все двадцать четыре комнаты семейной квартиры, кухни и столовую для слуг, гестаповцы требуют ключи от сейфа, от комнаты для серебра и от кладовой с фарфором, где высятся целые колонны тарелок, сервиз к сервизу. Еще им нужен ключ от чулана в углу, где лежат коробки со шляпами, чемоданы, ящики с детскими игрушками, детские книжки, сказки в издании Эндрю Лэнга. Им нужен ключ от шкафа в гардеробной Виктора, где он хранит письма от Эмми, от отца, от своего старого наставника, герра Весселя, этого доброго пруссака, который прививал ему любовь к немецким ценностям, читал с ним Шиллера. Гестаповцы забирают и ключи от банковского кабинета Виктора.

И все эти вещи, весь этот мир вещей — а это целая семейная география, это напоминания об Одессе, о каникулах в Петербурге, в Швейцарии, на юге Франции, в Париже, Кевечеше, Лондоне — просматривается и подвергается описи. Каждый предмет, каждый эпизод вызывает подозрения. Тому же испытанию подвергаются все еврейские семьи в Вене.

В конце многочасового обыска гестаповцы быстро совещаются, а затем объявляют: еврей Виктор Эфрусси обвиняется в том, что он оказал кампании Шушнига денежную помощь в размере пяти тысяч шиллингов, а потому является врагом государства. Его и Рудольфа арестовывают и уводят.

Эмми позволяют занимать две комнаты в задней части дома. Я захожу в эти комнаты. Они маленькие и очень темные — там высокие потолки, и лишь немного света со двора проникает внутрь сквозь мутное окно над дверью. Ей не разрешается пользоваться главной лестницей, не разрешается входить в свои прежние комнаты. У нее нет прислуги. Теперь у нее есть только та одежда, что на ней.

Я не знаю, куда именно увели Виктора и Рудольфа. Я не смог найти никаких записей об этом. И никогда не спрашивал об этом ни Элизабет, ни Игги.

Вполне возможно, их увели в «Метрополь», который был реквизирован и превращен в штаб-квартиру гестапо. Было создано и много других арестных домов для евреев. Разумеется, их избивают. Еще запрещают бриться и мыться, чтобы они выглядели еще более жалко: важно наказать евреев за их давнюю провинность — за то, что вздумали выглядеть не как евреи. А здесь, лишившись былой почтенной наружности, лишившись цепочки от часов, или башмаков, или ремня, так что приходится ходить, спотыкаясь и поддерживая брюки одной рукой, — все возвращаются в штетл, в местечко, и снова обретают исконный вид: небритые скитальцы, согнувшиеся под тяжестью своих пожитков. В итоге они станут похожи на карикатуры из «Штурмовика» (Die Stürmer) — бульварной газетки Штрейхера, которая теперь продается в Вене на каждом углу. А еще гестаповцы отбирают очки для чтения.

Три дня отец с сыном содержатся в какой-то венской тюрьме. Гестаповцы требуют подписи: вот документ — и либо ты подписываешь его, либо тебя и сына отправляют в Дахау. Виктор ставит подпись и тем самым отказывается от своего дворца и всего его содержимого, от прочей собственности в Вене, от всего добра, накопленного стараниями его предков за сто лет. После этого им разрешают вернуться во дворец Эфрусси, войти туда через распахнутые ворота, пройти по внутреннему двору к лестнице для прислуги в дальнем углу и подняться на третий этаж, в те две комнатки, которые им оставили.

А 27 апреля объявляется, что собственность по адресу Вена 2, Карл-Люгер-Ринг, 14, бывший дворец Эфрусси, полностью «арианизирована». Это один из первых домов, удостоившийся такой «чести».

Когда я стою возле этих комнаток, на другой стороне двора, гардеробная и библиотека кажутся невероятно близкими. И тут я понимаю, что именно тогда началось их изгнание — в тот миг, когда дом еще рядом и одновременно оказался уже очень, очень далеко.

Дом больше им не принадлежал. В нем толпились чужие люди — и в форме, и в штатском. Они пересчитывали комнаты, составляли списки предметов и картин, забирали, уносили вещи. Анна оставалась в доме. Ей приказали помогать с упаковкой ящиков и коробок, а заодно пристыдили за то, что она работала на евреев.

Забирают не только произведения искусства, не только безделушки — все эти позолоченные вещицы со столов и каминных полок, — но и одежду, зимние пальто Эмми, коробку с фарфоровой утварью, лампу, зонтики и трости. Все, что на протяжении десятилетий вносилось в этот дом, оседало по ящикам, витринам и чемоданам, — все эти свадебные подарки, подарки к дням рождения, сувениры — выносится вон. Вот так странно разбирается на части, ликвидируется коллекция, а заодно дом и семья. Это миг надлома, когда отбирают главное, когда семейные реликвии, давно знакомые, любимые и лелеемые, вдруг превращаются в безликое «добро».

Чтобы определить ценность произведений искусства, принадлежавших евреям, Управление по передаче собственности назначает специалистов-оценщиков, которые должны способствовать отчуждению у евреев их картин, книг, мебели и прочего. Оценка возлагается на музейных экспертов. В первые недели после аншлюса в музеях и галереях стоит гул, всюду кипит работа: пишутся и копируются письма, составляются списки, поступают запросы о происхождении или подлинности, и все картины, все предметы мебели, все objets d’art ранжируются. Каждый предмет может представлять интерес сразу в нескольких отношениях.

Читая эти документы, я думаю о Шарле — парижском amateur d’art, любителе искусства, страстном и усердном в научных поисках и составлении списков, — о его жизни, отданной ученым изысканиям, о его «скитаниях», предпринимавшихся для того, чтобы собрать воедино знания о любимых живописцах, о его коллекции лакированных шкатулок, а потом и нэцке.

Никогда еще так высоко не ценились историки, никогда еще к их мнению не прислушивались так внимательно, как в Вене весной 1938 года. А поскольку в результате аншлюса все евреи лишились работы в официальных учреждениях, сразу же возникли волнующие новые возможности для «правильных» кандидатов. Спустя два дня после аншлюса директором Венского музея истории искусств стал Фриц Дворжак, прежде — хранитель кабинета медалей. Он объявил, что распределение захваченных у евреев произведений искусства — «уникальная, неповторимая возможность экспансии… сразу во множестве областей».

Он прав. Большинство предметов искусства будут проданы или выставлены на торги с целью сбора средств для Рейха. Некоторые произведения обменяют у торговцев на другие экспонаты, часть передадут фюреру для нового музея, строительство которого планируется в его родном Линце, остальные отправят в государственные музеи. Берлин пристально следит за ситуацией: «Фюрер планирует лично решать, как распорядиться захваченным имуществом. Он считает, что произведения искусства должны прежде всего пополнить коллекции маленьких австрийских городов». Некоторые картины, книги и предметы мебели отбираются для партийного руководства нацистов.

Во дворец Эфрусси тоже пришли оценщики. Все в этой огромной сокровищнице подносится к свету и внимательно осматривается. Именно этим занимаются коллекционеры. В сером свете, льющемся сюда сквозь застекленный двор, все эти предметы, принадлежавшие еврейской семье, предстают перед судом знатоков.

В гестаповских записях довольно язвительно написано о вкусе, с каким составлялись эти коллекции, однако тридцать картин из собрания Эфрусси помечены как «готовые для отправки в музеи». Три картины старых мастеров передаются в галерею живописи Музея истории искусств, шесть — в Австрийскую галерею, одну картину кисти старого мастера продают посреднику, две терракотовые статуэтки и три картины — некоему коллекционеру, десять — еще одному посреднику на Михаэльплац за десять тысяч шиллингов. И так далее и тому подобное.

Множество «художественных и высококачественных образцов, не подходящих для деловых помещений», направляют в Kunsthistorisches Museum (Музей истории искусств) и в Naturhistorisches Museum (Музей естествознания). Все остальные «неподходящие» предметы отвозят на «склад движимого имущества»: огромное помещение, куда могут являться за «добычей» другие организации.

Лучшие картины, обнаруженные в Вене, фотографируют, снимки вклеивают в десять фотоальбомов в кожаных переплетах и отправляют в Берлин, чтобы Гитлер просмотрел их лично.

И в письме (инициалы неразборчивы) RK 19694 В из Берлина от 13 октября 1938 года упомянуто: «Рейхсфюрер СС и вождь германцев прилагает вместе с письмом от 10 августа 1938 года, полученным здесь 26 сентября 1938 года, 7 реестров с перечнем собственности и предметов искусства, конфискованных и секвестрированных в указанном порядке в Австрии. Кроме того, в конторе имеются 10 альбомов с фотографиями и каталогами. Реестры и свидетельство прилагаются». И, помимо «дворца с прилегающими землями и лесом, принадлежавшего еврею Рудольфу Гутману», и «7 родовых поместий дома Габсбургов и Лотарингского дома, а также 4 вилл и 1 дворца Отто ф. Габсбурга», перечисляются произведения искусства, конфискованные в Вене, в частности собственность «Виктора ф. Эфрусси, № 57, 71, 81–87, 116–118 и 120–122… Конфискация произведена в пользу различных ведомств: Австрии, рейхсфюрера СС, НСДАП, Вооруженных сил, Лебенсборна и др.».

Пока Гитлер просматривает альбомы и выбирает то, что ему по вкусу, пока обсуждают тонкие различия между принудительным изъятием и конфискацией имущества, увозят библиотеку Виктора: его книги по истории, тома греческой и латинской поэзии, его Овидия и Вергилия, Тацита, ряды английских, немецких и французских романов, фолиант Данте в сафьяновом переплете с иллюстрациями Доре, которые когда-то так пугали детей, словари и атласы, книги, которые присылал из Парижа Шарль, инкунабулы. Книги, купленные в Одессе и Вене, присланные торговцами из Лондона и Цюриха, — книги, читавшиеся всю жизнь, — снимают с полок, сортируют и укладывают в деревянные ящики, а ящики заколачивают гвоздями, сносят по лестнице во двор, загружают в кузов. Кто-то (инициалы неразборчивы) небрежно подписывает документ. Грузовик чихает, заводится, выезжает из дубовых ворот на Ринг и пропадает.

Создается специальная организация, которая ведает библиотеками, принадлежавшими евреям. Я просматриваю брошюру Винер-клуба 1935 года со списком членов (председатель — Виктор фон Эфрусси) и вижу имена одиннадцати друзей Виктора, у которых тоже конфисковали библиотеки.

Некоторые ящики попадают в Национальную библиотеку. Здесь книги осматривают библиотекари и специалисты, а затем они растворяются в фондах. В эти дни у библиотекарей и ученых работы не меньше, чем у искусствоведов. Одни книги останутся в Вене, другие отправятся в Берлин. Некоторые предназначаются для Führerbibliotek, которую собираются строить в Линце, и для личной библиотеки Гитлера. А некоторые откладываются для Центра Альфреда Розенберга. Розенберг, ранний идеолог нацизма, — влиятельная персона в Рейхе. «Сущность нынешней мировой революции заключается в пробуждении расового типа, — рассуждал Розенберг. — Для Германии еврейский вопрос решится только тогда, когда последний еврей покинет пределы Великого Германского пространства». Его книги расходились сотнями тысяч экземпляров и по своей популярности уступали лишь «Майн кампф». Одной из задач учреждения Розенберга стала конфискация материалов для научных исследований из «бесхозного еврейского имущества» во Франции, Бельгии и Голландии.

То же самое происходит и в Вене. Иногда евреев вынуждают распродать свое имущество за бесценок, чтобы собрать средства на налог за Reichsflucht, «бегство из Рейха», то есть за разрешение на выезд. Иногда имущество отбирают просто так. Иногда отбирают силой, иногда без, но все это неизменно сопровождается туманными формулировками на официальном языке, какими-то бумажками, требующими подписи, признанием собственной виновности, причастности к некоей деятельности, которая идет вразрез с законами Рейха. Появляется целое море документов: список предметов из коллекции Гутманов занимает множество страниц. Гестапо забирает одиннадцать нэцке, принадлежавших Марианне: играющего мальчика, собаку, обезьяну и черепаху, — те нэцке, которые она когда-то, целую жизнь назад, показывала Эмми.

Сколько времени уходит на то, чтобы разлучить людей с вещами, среди которых они жили? В «Доротеуме», венском аукционном доме, непрерывно идут торги. Каждый день выставляется на продажу конфискованная собственность. Каждый день туда приходят люди, стремящиеся купить эти вещи задешево, коллекционеры, желающие пополнить свои коллекции. На распродажу коллекции Альтманов уходит пять дней. Она начинается в пятницу, 17 июня 1938 года, в три часа дня, с английских напольных часов, которые, отбивая время, воспроизводят звон вестминстерских колоколов. Они уходят с молотка всего за тридцать рейхсмарок. Дни аккуратно расписаны так, что на каждый назначена продажа двухсот пятидесяти лотов — впечатляющая цифра.

Вот, значит, как все нужно делать. Теперь уже ясно, что в Остмарке — в Восточной марке Германского рейха — с вещами следует обращаться бережно. Взвешивать каждый подсвечник. Пересчитывать все до одной вилки и ложки. Открывать все витрины. Не избегнут внимания и клейма на каждой фарфоровой статуэтке. Описание рисунка работы старого мастера будет сопровождаться ученым вопросительным знаком. Каждую картину ждет точный обмер. Ну а пока эксперты изучают вещи, их прежним владельцам ломают ребра и выбивают зубы.

Евреи теперь стоят меньше, чем их бывшая собственность. Цель — продемонстрировать, как нужно обращаться с вещами, как заботиться о них, а затем подыскать им подходящих германских хозяев. Цель — показать, как управлять обществом без евреев. Вена снова становится «опытной станцией подготовки к концу света».

Через три дня после того, как Виктор с Рудольфом выходят из тюрьмы, гестапо передает квартиру семьи Эфрусси в распоряжение Amt für Wildbach und Lawineverbauung — ведомства по борьбе с наводнениями и лавинами. Спальни превращаются в конторы. «Благородный этаж» дворца — апартаменты Игнаца с их позолоченными и мраморными потолками — передается в пользование Amt Rosenberg — ведомства Альфреда Розенберга, полномочного представителя фюрера по контролю над общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП.

Я представляю себе, как Розенберг — ухоженный, хорошо одетый — опирается на стол в стиле буль в выходящем на Ринг салоне Игнаца. Перед ним разложены бумаги. Его ведомство отвечает за координацию интеллектуальной деятельности в Рейхе, и работы у него невпроворот. Археологи, литераторы, ученые — все нуждаются в его разрешении. На дворе апрель. На липах листочки. Из трех его окон, за свежей листвой, видны флаги со свастикой на здании университета и на флагштоке, недавно установленном перед Вотивкирхе.

Когда Розенберг обосновался в своем венском офисе, у него над головой оказался тщательно зашифрованный Игнацем гимн сионскому торжеству евреев, символизировавший успех его долгой жизни, отданной ассимиляции: пышная, раззолоченная потолочная роспись, изображавшая увенчание Эсфири короной Персии. Над ним, слева, изображено уничтожение врагов Сиона. Но евреям на «Ционштрассе» жить уже не суждено.

25 апреля повторно открывают университет. По обеим сторонам лестницы, ведущей к главному входу, стоят студенты в кожаных шортах, ждущие прибытия гауляйтера Йозефа Бюркеля. Введена новая система квот: среди студентов и преподавателей университета евреев не должно быть более 2 %, студентам-евреям разрешается входить в здание лишь по специальным пропускам, из 197 преподавателей медицинского факультета 153 уволены.

26 апреля Герман Геринг объявляет о начале кампании по «передаче богатств». Каждый еврей, имеющий более пяти тысяч рейхсмарок, обязан под угрозой ареста сообщить об этом властям.

На следующее утро гестаповцы приходят в банк Эфрусси. Они три дня изучают документацию. Согласно новым правилам (установленным тридцать шесть часов назад), бизнес для начала должен быть продан любым акционерам-арийцам. Кроме того, его следует продать со скидкой. Герру Штейнхаусеру, коллеге Виктора на протяжении двадцати восьми лет, задают вопрос: желает ли он выкупить доли евреев?

Со дня несостоявшегося плебисцита прошло всего шесть недель.

Да, говорит он в послевоенном интервью, рассказывая о своей роли в банке, разумеется, он выкупил эти доли. «Им ведь нужны были наличные для уплаты Reichsfluchtsteuer, налога на бегство из Рейха… Они предложили мне срочно выкупить свои доли, потому что это был самый быстрый способ получить наличные. А цена, которую Эфрусси и Винер получили за выход из бизнеса, была “совершенно адекватна”… Она составила 508 тысяч рейхсмарок… плюс, разумеется, 40 тысяч арианизационного налога».

Итак, 12 августа 1938 года «Эфрусси и компания» вычеркивается из реестра юридических лиц. В записях стоит одно-единственное слово: УНИЧТОЖЕНА. Спустя три месяца ее название меняется на Bankbaus СА Steinbausser. Под этим новым названием активы компании заново оцениваются, и на сей раз, при владельце-нееврее, стоимость их оказывается в шесть раз выше, чем была при евреях.

В Вене нет больше ни дворца Эфрусси, ни банка Эфрусси. Сама фамилия Эфрусси словно стерта из истории города.

Как раз в этот приезд я отправляюсь в венский еврейский архив — тот, что попал в руки Эйхмана, — чтобы уточнить кое-какие подробности одной записи о браке. Я пролистываю гроссбух в поисках Виктора — и вижу красный оттиск поверх его имени. На печати новое имя — «Израиль». Один из указов предписал всем евреям взять новые имена. И кто-то проделал немалую работу, прикладывая к каждому имени в списках венских евреев эти печати: поверх мужских имен ставилось «Израиль», поверх женских — «Сара».

Я ошибался: семья не вычеркнута из истории, а переименована. И почему-то именно это вдруг вызывает у меня слезы.

Что нужно Виктору, Эмми и Рудольфу, чтобы покинуть Остмарк, Восточную марку Рейха? Они могут сколько угодно стоять в очередях, выстроившихся к многочисленным посольствам или консульствам, — ответ всюду один: квоты закончились. В Англии уже столько беженцев, эмигрантов, попавших в нужду евреев, что она еще много лет не намерена выдавать разрешений на въезд. Эти очереди становятся опасными, потому что их патрулируют эсэсовцы и полиция и настроены они далеко не дружелюбно. Стоящие в очередях ощущают постоянный страх: а вдруг их затолкают в один из этих полицейских грузовиков и увезут в Дахау?

Им нужно достаточно много денег, чтобы выплачивать возникающие невесть откуда новые налоги, платить за многочисленные карательные разрешения на эмиграцию. Им нужно иметь декларацию о собственности, которой они владели 27 апреля 1938 года. Такой документ выдает особое ведомство, оформляющее декларации о еврейской собственности. От них требуется задекларировать свой отечественный и заграничный капитал, все объекты недвижимости, активы, сбережения, доходы, пенсии, ценности, предметы искусства. Затем нужно пойти в министерство финансов, чтобы доказать, что за семьей не числится никаких невыплаченных налогов на наследство или строительство, а затем предъявить свидетельства о доходах, о коммерческом обороте и пенсии.

И вот семидесятивосьмилетний Виктор пускается в тур по исторической Вене: он посещает одну контору за другой, получает отказ в одном месте, не может попасть в другое, стоит в очереди, чтобы попасть в другие конторы, где ему предстоит снова занимать очередь. Ему приходится стоять перед множеством столов, отвечать на вопросы рявкающих чиновников, смотреть на печать, лежащую на пропитанной красными чернилами подушечке, — печать, от которой зависит, позволят ему уехать или нет, и вникать в смысл всех этих налогов, указов и протоколов. Прошло всего шесть недель со дня аншлюса, и с появлением всех этих новых законов и севших за чиновничьи столы новых людей, которым не терпится быть замеченными, не терпится хорошо зарекомендовать себя в Восточной марке, жизнь превратилась в хаос.

Эйхман создает Центральное бюро еврейской эмиграции в арианизированном дворце Ротшильда на Принц-Ойген-штрассе, чтобы быстрее обрабатывать данные евреев. Он умело организует процесс. Его начальство приятно удивлено. Это новое ведомство демонстрирует, что, оказывается, в его стены человек вполне может войти, имея богатство и гражданство, а выйти несколько часов спустя с одним только разрешением на выезд.

Люди превращаются в тени собственных документов. Они ждут заверения бумаг, ждут писем с поддержкой из-за океана, ждут обещаний рабочего места. У людей, которые уже выехали из страны, просят одолжения, денег, свидетельств о родственных узах, каких-то несуществующих фирмах, чего угодно, написанного на какой угодно гербовой бумаге.

1 мая девятнадцатилетний Рудольф получает разрешение на эмиграцию в США: какой-то друг подыскал ему работу в хлопкоперерабатывающей компании «Бертиг бразерс» в Парагулде, штат Арканзас. Виктор и Эмми остаются в старом доме одни. Все слуги, кроме Анны, покинули их. Эти три человека не движутся в сторону полного застоя: они давно уже оцепенели. Виктор спускается по непривычным ступенькам во двор, проходит мимо статуи Аполлона, избегая встречаться взглядом и с новыми чиновниками, и со старыми жильцами, проходит сквозь ворота, мимо дежурного охранника-штурмовика, выходит на Ринг. И куда он может теперь пойти?

Он не может пойти ни в кафе, ни на работу, ни в клуб, ни к родственникам. У него нет больше ни кафе, ни работы, ни клуба, ни родственников. Он не может присесть на скамейку: на всех скамейках в парке вокруг Вотивкирхе — трафаретные надписи: Juden verboten[75]. Он не может пойти в «Захер», не может пойти в «Гринштайдль», в «Централь», в Пратер, в книжный магазин, к парикмахеру, не может пройти через парк. Он не может сесть в трамвай: евреев и людей с еврейской внешностью туда не пускают. Он не может пойти в кино. И в Оперу. И даже если бы он мог пойти в Оперу, то больше не услышал бы там музыки, написанной или исполняемой евреями. Малер и Мендельсон изгнаны: Опера тоже подверглась арианизации. На конечной остановке трамвая (Нойвальдег) стоят штурмовики, поставленные следить за тем, чтобы евреи больше не гуляли по Венскому Лесу.

Куда ему остается идти? И как им отсюда выбраться?

И вот, когда все рвутся уехать отсюда, Элизабет, наоборот, возвращается. У нее голландский паспорт, который способен оградить ее от ареста в качестве еврейки-интеллектуалки и нежелательной персоны, и все же это очень рискованный шаг. Она неутомима: выправляет родителям разрешение на выезд, притворяется сотрудницей гестапо, чтобы добиться собеседования с одним чиновником, находит способы уплатить налог на Reichsflucht, ведет переговоры с различными департаментами. Она не дает запугать себя языком этих новых законодателей: она ведь сама юрист и хочет добиться своего. Хотите официально? Хорошо, я тоже буду держаться официально.

Паспорт Виктора — наглядное свидетельство того, как он приближался к отъезду: 13 мая проставлена печать «Держатель паспорта является эмигрантом» (Paßinhaber ist Auswanderer), заверена подписью доктора Раффергерста; пятью днями позже, 18 мая, проставлена печать: «Годен для одной поездки в ЧСР» (Einmalige Ausreise nach CSR). В ту же ночь появляются сообщения о передислокации германских войск на границе и о частичной мобилизации чехословацкой армии. 20 мая в Австрии вступают в силу Нюрнбергские законы. Эти законы, уже три года действовавшие в Германии, определяют, что такое еврейство. Если трое из твоих дедушек и бабушек — евреи, значит, ты еврей. Тебе запрещается вступать в брак или в половые связи с неевреями, а также вывешивать флаг Рейха. Тебе запрещается держать нееврейскую прислугу моложе сорока пяти лет.

Анна — служанка-нееврейка средних лет, она с четырнадцати лет работала на евреев — на Эмми, Виктора и их четверых детей. Она должна остаться в Вене. Она должна искать новых нанимателей.

20 мая «Гренцполицайкоммиссариат Вин» — пограничный контроль — дает Виктору и Эмми выездную визу.

Утром 21 мая Элизабет и ее родители выходят из дубовых ворот и сворачивают влево, на Ринг. На вокзал приходится идти пешком. Каждый несет чемодан. «Нойе фрайе прессе» докладывает, что температура воздуха в тот день щадящая: 14°C. Они идут по Рингу, как ходили тысячи раз. На вокзале Элизабет прощается с родителями. Ей нужно к детям, в Швейцарию.

Когда Виктор и Эмми доезжают до границы, оказывается, что попасть в Чехословакию почти невозможно: там ждут неминуемого вторжения Германии. Их задерживают: снимают с поезда и держат несколько часов на ногах в зале ожидания, пока кто-то куда-то звонит и проверяет подлинность бумаг. Затем у них отбирают сто пятьдесят швейцарских франков и один из чемоданов. И после этого разрешают ехать дальше. В тот же день Виктор и Эмми приезжают в Кевечеш.

Вблизи проходят многие границы. В этом заключалась одна из привлекательных черт Кевечеша: он служил удобным местом встреч для друзей и родственников из разных стран Европы, охотничьим домиком, «свободной территорией» для писателей и музыкантов.

Летом 1938 года Кевечеш выглядит так же, как и всегда: роскошь и непринужденность. Над равнинами видно приближение летних гроз, над рекой ветер гнет ивы. Розы запущены: это заметно на фотографии, снятой тем летом, где Эмми держит за руку Виктора. Это единственное фото из тех, что у меня есть, где они касаются друг друга.

В доме теперь почти совсем пусто. Четверо детей разъехались по свету: Элизабет в Швейцарии, Гизела в Мексике, а Игги и Рудольф — в Америке. Остается только каждый день ждать почты, ждать газет, ждать чего-нибудь.

Границы находятся под наблюдением, Чехословакия на грани раскола, и Кевечеш становится опасным местом. То лето отмечено Судетским кризисом. Гитлер требует, чтобы немецкому населению области в западной части страны позволили «самоопределиться» и войти в Рейх. Напряжение нарастает, вот-вот произойдет разрыв, нависает угроза войны. В Лондоне Чемберлен пытается смягчить ситуацию, проявить тактичность и убедить Гитлера в том, что его желания будут удовлетворены.

В июле проходит девятидневная международная конференция в Эвиане, посвященная проблемам беженцев: представители тридцати двух стран, включая Соединенные Штаты, встречаются, но так и не могут принять резолюцию, осуждающую Германию. Швейцарская полиция, желая сдержать поток беженцев из Австрии, попросила правительство Германии ввести какой-нибудь специальный знак, чтобы на пограничных пунктах сразу можно было опознать евреев. Немцы с этим согласились. Паспорта евреев объявили недействительными. Их следовало сдавать в полицейские участки, чтобы получить обратно заклейменными литерой «J».

Ранним утром 30 сентября Чемберлен, Муссолини и премьер-министр Франции Эдуард Даладье подписывают в Мюнхене соглашение с Гитлером: войну удалось предотвратить. К 1 октября области на карте Чехословакии, отмеченные легкой штриховкой, должны быть переданы Германии, а в областях, заштрихованных более густо, следует провести плебисцит. Правительство удалилось из Праги: страну заживо расчленяют. В тот же день чешские пограничники уходят со своих постов, а беженцы из Австрии и Германии получают приказ покинуть страну. Начинаются преследования евреев. Хаос. Два дня спустя Гитлер триумфально входит в Судеты; 6 октября формируется прогитлеровское словацкое правительство. Новая граница проходит всего в тридцати пяти километрах от дома; 10 октября Германия завершает аннексию.

Прошло всего четыре месяца с тех пор, как они вышли на Ринг и явились на вокзал. И вот теперь немецкие солдаты совсем рядом — на всех границах.

12 октября Эмми умирает.

Ни Элизабет, ни Игги не произносили при мне слово «самоубийство», но оба говорили, что она больше так не могла, что ей больше ничего не хотелось. Эмми скончалась ночью. Она приняла смертельную дозу таблеток от сердца — тех, что хранились в зеленовато-голубой фарфоровой шкатулке.

В папке с документами лежит ее свидетельство о смерти, сложенное вчетверо. На нем темно-бордовая печать Чехословацкой Республики со стоящим на задних лапах львом, хотя в тот день — в день заполнения этого самого бланка — Чехословакии уже не существовало. Там написано по-словацки, что 12 октября 1938 года Эмми Эфрусси фон Шей, жена Виктора Эфрусси, дочь Пауля Шея и Эвелины Ландауэр, умерла в возрасте пятидесяти девяти лет. Причина смерти — сердечная недостаточность. И подпись: «Фредерик Скипса, matrikár[76]». А в левом нижнем углу приписано: умершая была гражданкой Рейха, запись сделана в соответствии с законами Рейха.

Я размышляю о самоубийстве Эмми. Мне кажется, она не хотела быть гражданкой Рейха и жить в Рейхе. И я задаюсь вопросом: быть может, последней каплей для Эмми — для этой красивой, странной, сердитой женщины — оказалось то, что единственное в ее жизни место, где она всегда могла наслаждаться свободой, внезапно превратилось в западню?

Элизабет получила телеграмму о смерти матери два дня спустя. Игги и Рудольф в Америке узнали спустя еще три дня. Эмми похоронили на церковном кладбище в деревушке неподалеку от Кевечеша. И мой прадед Виктор остался совсем один.

Я раскладываю на длинном столе в мастерской тонкую цепочку из синих конвертов с письмами 1938 года. Их около восемнадцати — совсем немного для долгой зимы. В основном это переписка между Элизабет, ее дядей Пипсом и парижскими родственниками: они пытались выяснить, кто где, как добыть для разных людей разрешения на выезд, и советовались, как собрать деньги на всякий случай. Как вызволить Виктора из Словакии? У него отобрали все, и он остался в глуши со своим австрийским паспортом, который оставался бы действительным еще до 1940 года, однако бесполезен, так как Австрии как государства больше не существует. Поскольку Виктор был выслан из страны, он не мог обратиться в германское консульство за немецким паспортом. Он уже подал документы на оформление чехословацкого гражданства, но и эта страна исчезла с карты. Все, что у него есть, — документ, где говорится, что он житель Вены, и еще один документ об его отказе в 1914 году от российского подданства и принятии австрийского. Но это было еще при Габсбургах.

7 ноября молодой еврей вошел в здание немецкого посольства в Париже и выстрелил в немецкого дипломата Эрнста фон Рата; 8 ноября объявлено о карательных мерах: отныне еврейским детям запрещается посещать арийские школы, еврейские газеты закрываются. Вечером 9 ноября в Париже фон Рат скончался. Гитлер постановил, что полиция не должна чинить препятствий стихийным народным выступлениям.

«Хрустальная ночь» стала ночью необузданного террора: в Вене покончили с собой 680 евреев, 27 убиты. По всей Австрии и Германии поджигают синагоги, грабят магазины. Евреев избивают, бросают в тюрьмы и отправляют в концлагеря.

Письма — хрупкие весточки, переносимые аэропочтой, — звучат все отчаяннее. Пипс пишет из Швейцарии: «Моя корреспонденция превратилась в нечто вроде информационного центра для друзей и родственников, которые лишены возможности писать друг другу… Меня страшно тревожит их судьба, так как из надежных источников я слышал, что рано или поздно всех евреев отправят в так называемый “заказник” в Польше». Он просит разных друзей вступиться за Виктора, чтобы ему дали разрешение на въезд в Англию. Тем временем Элизабет пишет британским властям:

1 марта 1939 года Виктор получает визу — снова «годную для одной поездки» — от британской службы паспортного контроля в Праге. В тот же день Элизабет с сыновьями покидают Швейцарию. Они едут на поезде в Кале, а оттуда на пароме в Дувр; 4 марта Виктор прибывает в Кройдонский аэропорт на юге Лондона. Элизабет встречает его и отвозит в отель «Сент-Эрминс» в Мадейра-Парке, в Танбридж-Уэллсе, где Хенк забронировал номера.

У Виктора всего один чемодан. На нем тот же самый костюм, в котором Элизабет видела его в последний раз, на вокзале в Вене. Она замечает, что на цепочке от часов он по-прежнему носит ключ от шкафа, стоявшего в его библиотеке в Вене, — от того шкафа, где хранились первопечатные книги по истории.

Он эмигрант. Его страна Dichter und Denker — поэтов и мыслителей — превратилась в страну Richter und Henker — судей и палачей.

Виктор поселился в Танбридж-Уэллсе вместе с моими бабушкой и дедушкой, моим отцом и дядьями в арендованном пригородном доме, носившем название Сент-Дэвидс. Кирпичная дорожка «в елочку» вела к крыльцу от калитки между живыми изгородями из бирючины. Это был крепкий дом. На клумбах росли розы, в огороде — зелень и овощи. Это был самый обычный дом в обычном кентском городке в тридцати милях к югу от Лондона, надежный и даже по-своему степенный.

По воскресеньям они посещали утреннюю службу в церкви Короля-мученика Карла I. Мальчики (восьми, десяти и четырнадцати лет) ходили в школу, где, повинуясь строгому внушению директора, местные дети не дразнили их за акцент. Они коллекционировали осколки снарядов и солдатские пуговицы и строили замысловатые замки и корабли из картона. По выходным они гуляли по окрестным буковым лесам.

Элизабет, которой сроду не приходилось возиться на кухне, теперь училась готовить. Ее бывшая кухарка, тоже перебравшаяся в Англию, присылала ей многостраничные письма с рецептами, например Salzburger Nockerln, зальцбургских клецок, и шницелей, а также подробными наставлениями: «Благородная дама медленно наклоняет сковородку».

Она давала уроки латыни соседским детям, чтобы хватало денег на домашнее хозяйство, а еще брала переводы, чтобы у мальчиков были велосипеды: каждый стоил восемь фунтов стерлингов. Она снова пыталась писать стихи, но поняла, что ничего не выходит. В 1940 году она написала эссе о Сократе и нацизме — три страницы, полные ярости, — и послала его в Америку своему другу, философу Эрику Фегелину. Она продолжала вести переписку с рассеявшимися по всему свету родственниками. Гизела с Альфредо и сыновьями теперь жили в Мексике. Рудольф — в арканзасском городке. Однажды он прислал ей вырезку из «Парагулд солифоун» со статьей, где говорилось, что «Рудольф Эфрусси, барон Эфрусси, как называли бы его в Старом Свете, высокий, симпатичный парень, извлекает из своего саксофона новейшие мелодии». Пипс и Ольга находились в Швейцарии. Тете Герти удалось вырваться из Чехословакии, теперь она жила в Лондоне, но по-прежнему не было никаких вестей о тете Элизабет Еве и дяде Енэ, которых последний раз видели в Кевечеше.

Хенк, мой дед, ездил на работу в Лондон на утреннем поезде, отходившем в 8:18. Работа его состояла в том, что он помогал выяснять местонахождение голландских торговых судов и заниматься корректировкой их маршрута.

А Виктор сидел в кресле возле кухонной плиты — это было единственное теплое место во всем доме. Он каждый день следил за военной хроникой в «Таймс», а по четвергам получал «Кентиш газетт». Он читал Овидия, особенно «Тристии» — скорбные элегии, написанные в ссылке. Читая их, он проводил ладонью по лицу, чтобы дети не видели, как действует на него поэзия. За чтением он проводил почти весь день, не считая короткой прогулки по Блатчингтон-роуд и сна. Изредка он доходил до самого центра города, до лавки букиниста возле здания муниципалитета. Книготорговец, мистер Прэтли, был особенно любезен с Виктором, который пробегал пальцами по полкам, где стояли издания Голсуорси, Синклера Льюиса и Герберта Уэллса.

Иногда, когда мальчики возвращались из школы, он рассказывал им об Энее: как тот приплыл в Карфаген и там, на стенах дворца, увидел росписи, изображавшие Трою. И лишь тогда, увидев свою потерянную родину на картине, Эней заплакал. Sunt lacrimae rerum. «Слезы — в природе вещей»[77], — читает Виктор за кухонным столом, пока мальчики корпят над задачками по алгебре или пишут сочинения: «Закрытие монастырей: триумф или трагедия?» или «День из жизни карандаша».

Виктору недоставало тех плоских спичечных коробков, которые продавались в Вене: они отлично помещались в жилетном кармане. Ему недоставало маленьких сигар, к которым он привык. Он по-прежнему пил черный чай на русский манер, из стакана. И сыпал в него сахар. Однажды он положил в чай сразу весь сахар, предназначенный всей семье на неделю, и размешал ложечкой, а все смотрели с изумлением.

В феврале 1944 года, к всеобщей радости, в Танбридж-Уэллс приехал Игги. На нем была американская форма. Он служил офицером разведки в штабе 7-го корпуса. То обстоятельство, что он с детства легко переходил с английского на французский и немецкий, сделало его ценным кадром. Оба брата приняли американское гражданство, чтобы записаться в армию: Рудольф — в Виргинии, в июле 1941 года, а Игги — в Калифорнии, в январе 1942 года, через месяц после Перл-Харбора.

А следующая весточка, которую они получают от Игги, — это фотография на первой полосе «Таймс» от 27 июня 1944 года, через три недели после высадки союзников во Франции. Там запечатлена капитуляция немецкого адмирала и немецкого генерала в Шербуре. Они стоят в промокших шинелях напротив уже слегка лысеющего капитана И. Л. Эфрусси и щеголеватого американского генерал-майора Дж. Лоутона Коллинза. Над опрятным столом к стене прикреплены карты Нормандии. И все слегка наклонились вперед, чтобы лучше слышать, как Игги переводит слова Коллинза, диктующего немцам условия.

Виктор умер 12 марта 1945 года, за месяц до того, как русские освободили Вену, и за два месяца до безоговорочной капитуляции Германии. Ему было восемьдесят четыре. «Родился в Одессе, умер в Танбридж-Уэллсе», — говорится в его свидетельстве о смерти. Жил, — добавляю я мысленно, читая эти слова, — в Вене, в центре Европы. Его могила на городском кладбище в Чаринге находится далеко от могилы его матери в Виши. И далеко от могил отца и деда — от мавзолея с дорическими колоннами в Вене, строившегося с полнейшей уверенностью в том, что она станет посмертным пристанищем для всего клана Эфрусси, навечно обретшего новую родину в Австро-Венгерской империи. Дальше всего она от Кевечеша.

Вскоре после окончания войны Элизабет получила длинное письмо от дяди Тибора — на немецком языке, отпечатанное на машинке. Его переслал в октябре Пипс из Швейцарии. Это письмо на почти прозрачной бумаге содержало ужасные известия:

Ева, как еврейка, была отправлена в Терезиенштадт, где умерла от тифа, а Енэ, как нееврея, послали в трудовой лагерь. Он умер там от истощения.

Потом Тибор рассказывает о соседях по Кевечешу, перечисляя имена друзей семьи и родственников, о которых мне ничего не известно: Саму, герр Зиберт, все семейство Эрвина Штрассера, вдова Яноша Туроци — «второго сына, который до сих пор не объявился», — все они были депортированы во время войны или сгинули в лагерях. Он пишет о запустении, которое увидел вокруг, о сожженных деревнях, о голоде, об инфляции. В лесах совсем не осталось оленей. Имение по соседству с Кевечешем, Таварнок, «опустошено и сожжено. Все уехали отсюда, кроме одной старушки в Топольчанах. Из имущества у меня осталось лишь то, что на мне надето».

Тибор побывал в Вене, во дворце Эфрусси: «В Вене кое-что сохранилось… Там остается портрет Анны Херц (работы Макарта), портрет Эмми (Анджели) и портрет матери Таши (думаю, тоже работы Анджели), кое-что из мебели, вазы и т. д. Почти все книги твоего отца и мои книги пропали, мы нашли всего несколько, некоторые — с посвящениями от Вассермана». Несколько семейных портретов, несколько книг с дарственными надписями и немного мебели. О том, кто сейчас там, в доме, ни словом не говорится.

В декабре 1945 года Элизабет решает съездить в Вену, чтобы выяснить, кто там остался и что. И заодно забрать портрет матери и увезти его домой.

Элизабет написала роман об этой своей поездке. Он не опубликован. И вряд ли может быть опубликован, думаю я, оценивая этот машинописный текст объемом в 261 страницу, со старательными исправлениями поверх слов, замазанных «штрихом». Оттого что эту машинопись неудобно читать, эмоции автора предстают еще более «сырыми», болезненными. В романе Элизабет вывела себя под маской вымышленного профессора-еврея, Куно Адлера, который приезжает из Америки в Вену впервые после того, как покинул ее в дни аншлюса.

В этой книге рассказывается о разных встречах. Бабушка пишет о том, как ее главный герой всем нутром реагирует на появление в поезде пограничника, который просит его предъявить паспорт:

Профессор-изгнанник приезжает на разбомбленный вокзал и блуждает по городу, силясь свыкнуться с этим запустением, с алчностью обнищавших жителей и с видом развалин, некогда бывших знакомыми зданиями. Опера, Биржа, Академия художеств — все разгромлено. От собора Святого Стефана остался обугленный остов.

Профессор останавливается напротив дворца Эфрусси:

Все детские годы Элизабет глядела на ветви лип перед домом. В июне ее комната наполнялась ароматом липового цвета.

8 декабря 1945 года Элизабет вошла в свой прежний дом. Прошло шесть с половиной лет с тех пор, как она там была в последний раз. Створки огромных ворот болтались на покосившихся петлях. Теперь там размещались американские оккупационные власти: американская штаб-квартира и подсекция Юридического совета по контролю над имуществом. Почти все стекла крыши над внутренним двором были выбиты: однажды бомба упала на соседнее здание, уничтожив почти весь фасад и заодно лишив дворец его кариатид, за которыми когда-то прятались дети Эфрусси. Вымостка двора — вся в лужах. Аполлон с лирой в руках по-прежнему на своем цоколе.

И вот Элизабет поднимается по семейной лестнице, преодолевая тридцать три ступеньки, к своей бывшей квартире, и стучит. Ее впускает обаятельный лейтенант из Виргинии.

Квартира теперь представляет целый ряд контор: в каждой комнате стоят письменные столы, шкафы с папками документов, сидят стенографистки. К стенам прикреплены какие-то списки и меморандумы. В библиотеке над камином висит огромная карта оккупированной Вены, на которой разными цветами обозначены зоны оккупации, контролируемые русскими, американцами и союзниками. Густая завеса сигаретного дыма. Слышен шум разговоров и стук пишущих машинок. Элизабет проводят по конторам, проявляя интерес и сочувствие, к которым, похоже, примешивается капелька недоверия: неужели это — это все — могло принадлежать одной семье? Американские конторы просто въехали на место нацистского ведомства, размещавшегося здесь до недавнего времени.

На стенах по-прежнему висят кое-какие картины: несколько junge Frau в тяжелых позолоченных рамах, несколько австрийских пейзажей в тумане и три портрета — Эмми, бабушки и двоюродной бабушки. Самая тяжелая мебель стоит на прежних местах: обеденный стол со стульями, секретер, платяные шкафы, кровати и широкие кресла. Несколько ваз. То, что здесь осталось, производит впечатление случайно отобранных предметов. Отцовский стол по-прежнему в библиотеке. Кое-где на полу остались даже ковры. Но все равно это пустой дом. Точнее — опустошенный дом.

Кладовая пуста. Каминные полки пусты. Комната для столового серебра пуста, и пуст сейф. Пианино исчезло. Итальянский старинный шкаф исчез. Нет и маленьких столиков, инкрустированных мозаикой. В библиотеке книжные полки зияют пустотой. Глобусы пропали, часы пропали, французские стулья пропали. Гардеробная матери вся в пыли. Теперь там стоит шкаф для документов.

Там уже нет ни стола, ни зеркала, но по-прежнему стоит черная лакированная витрина. Она тоже пуста.

Добрый лейтенант хочет как-то помочь ей, он делается словоохотлив, когда узнает о том, что Элизабет некоторое время училась в Нью-Йорке. Не торопитесь, говорит он ей, осмотритесь как следует, может быть, вы что-нибудь найдете. Я даже не знаю, что мы можем для вас сделать. Очень холодно. Он предлагает ей сигарету, а потом упоминает, что тут неподалеку (он машет рукой) живет одна старушка. Может, она знает больше. Он посылает капрала за этой старушкой.

Ее зовут Анна.

Две женщины, одна значительно старше второй. Та, что моложе, достигла среднего возраста, у нее седина.

Они встретились после войны. Со времени их последней встречи прошло восемь лет.

Они встретились в одной из старых комнат, где теперь располагается какая-то контора и все загромождено папками с документами. Или в сыром дворе. Я не знаю точно. Я вижу только двух женщин, и каждой есть что рассказать.

27 апреля, шесть недель после аншлюса. В тот день Отто Кирхнер оставил ворота на Ринг открытыми, и в них вошли гестаповцы. То было начало «арианизации». Анне объявили, что она больше не будет работать на евреев: пора ей потрудиться на благо страны. И поручили разбирать вещи прежних жильцов и упаковывать в деревянные ящики. Работы много. Пусть начнет со столового серебра — оно занимает целую комнату.

Все заполонили коробки и ящики, и гестаповцы принялись переписывать вещи. Когда Анна запаковывала очередной ящик, в списке ставилась отметка. После серебра пришел черед фарфора. Вокруг кипела работа: разбирали содержимое квартиры. Это было в тот самый день, когда увели Виктора и Рудольфа, а Эмми прогнали из квартиры и отправили в дальние комнаты с другой стороны двора.

Забрали серебро. «И фарфор, и драгоценности вашей матушки, и ее одежду». И часы, которые Анна раньше заводила регулярно, раз в неделю (в библиотеке, в прихожей, в салоне, в гардеробной барона), и книги из библиотеки, и симпатичные фарфоровые статуэтки шутов из салона. Забрали все. Анна начала присматриваться, не может ли она спасти хоть что-нибудь для Эмми и ее детей?

«Из ценных вещей мне бы ничего не удалось для вас спасти. И я стала потихоньку забирать по три или четыре фигурки из тех игрушек, которыми вы играли в гардеробной баронессы, когда были детьми, помните? Всякий раз, проходя там, я клала их в карман своего передника, а потом уносила в свою комнату. Я прятала их в матрасе. У меня ушло целых две недели на то, чтобы перенести их все из того большого стеклянного шкафа. Помните, как много их там было?

А они ничего не заметили. Они были слишком заняты. Они были заняты другими, более важными вещами: их интересовали картины барона, золотой сервиз из сейфа, шкафы из гостиной, статуи и все драгоценности вашей матушки. А еще — все старинные книги барона, которые он так любил. Они даже внимания не обратили на те маленькие фигурки.

Поэтому мне удалось забрать их. Я зашила их в свой матрас и спала на них. А теперь, когда вы вернулись, я наконец могу отдать их вам».

Элизабет увезла маленький дипломат с нэцке домой. Домом была теперь Англия: о том, чтобы вернуться с семьей в Вену, даже речи не могло быть. Игги, демобилизовавшийся из американской армии и искавший работу, испытывал сходные чувства. На возвращение в Вену решились очень немногие евреи. Ко времени аншлюса в Австрии проживало 185 тысяч евреев. После войны вернулись четыре с половиной тысячи, а 65 459 австрийских евреев погибли.

К ответу никого не призвали. Новая демократическая Австрийская Республика, учрежденная после войны, в 1948 году амнистировала 90 % бывших членов нацистской партии, а к 1957 году — всех бывших эсэсовцев и гестаповцев.

Возвращение эмигрантов явно вызывало беспокойство у тех, кто никуда не уезжал. Роман, написанный моей бабушкой о приезде в Вену, помог мне понять ее тогдашние чувства. В романе Элизабет есть один особенно красноречивый эпизод «очной ставки». У профессора-еврея спрашивают, зачем он вернулся, чего он ждет теперь от Австрии: «Вы сами поспешили уехать пораньше. Я хочу сказать, вы удалились еще до того, как вас могли изгнать». Это и есть ключевой, главный вопрос: чего вы хотите добиться, вернувшись сюда? Не вернулись ли вы, чтобы отобрать у нас что-нибудь? Не вернулись ли вы сюда как обвинитель? Не вернулись ли вы затем, чтобы разоблачать нас? И под всеми этими вопросами угадывается какая-то дрожь: уж не думаете ли вы, что ваша война была страшнее нашей?

Реституция оказалась очень трудным делом для тех, кому повезло уцелеть. Элизабет рассказывает об этом в одном из самых странных мест романа, где вымышленный персонаж, коллекционер Канакис, замечает «две темные картины в тяжелых рамах, висевшие на стене напротив. И уголки его глаз покрылись морщинками от легкой усмешки».

«Неужели вы узнали эти картины? — восклицает их новый владелец. — Действительно, они принадлежали одному господину, которого ваша семья наверняка знала, — барону Э. Возможно, вы видели их у него дома. К сожалению, барон Э. скончался за границей, кажется в Англии. Его наследники, забрав из его имущества все, что можно было найти, распродали все на аукционе — наверное, потому, что все это старомодное барахло не годилось для их современных домов. Я приобрел эти картины на торгах, как и почти все остальное, что вы видите в этой комнате. Приобрел совершенно открыто, публично и законно, как вы понимаете. Произведения этой эпохи не пользуются особым спросом».

«Не стоит оправдываться, герр доктор, — отвечает Канакис. — Могу лишь поздравить с удачным приобретением».

«Совершенно открыто, публично и законно»: именно эти слова постоянно слышала ото всех Элизабет. Она обнаружила, что в списке приоритетов расколотого общества реституция стоит едва ли не на последнем месте. Многие из тех, кто когда-то по дешевке скупал еврейское имущество, теперь являлись почтенными гражданами новой Австрийской Республики. А еще правительство отвергало репарации, потому что, по его мнению, между 1938 и 1945 годами Австрия сама являлась оккупированной страной: таким образом, она была не одним из активных участников войны, а ее «первой жертвой».

И, будучи «первой жертвой», Австрия должна была защищаться от тех, кто мог нанести ей урон. Доктор Карл Реннер, адвокат и послевоенный президент Австрии, ясно дал это понять. В апреле 1945 года он написал:

Когда 15 мая 1946 года Австрийская Республика приняла закон, объявлявший все сделки, заключенные с применением дискриминационной нацистской идеологии, недействительными, казалось бы, дорога открылась. Но — странное дело — на основании этого закона невозможно было подать иск. Если твоя собственность была «арианизирована», тебя могли попросить выкупить ее. Если тебе возвращалось какое-либо произведение искусства, представлявшее ценность для культурного наследия Австрии, вывозить его за пределы страны запрещалось. Но если ты безвозмездно передавал подобные произведения в музей, тогда тебе могли выдать разрешение на вывоз других, менее ценных, произведений искусства.

Принимая решение, что возвращать, а что нет, правительственные органы ссылались на документы, имевшие наибольший вес. И это были те самые документы, которые составили прославившиеся своей аккуратностью гестаповцы.

В одной папке с документацией, касавшейся присвоения библиотеки Виктора, отмечалось, что в руки гестапо попала коллекция книг, однако «нет реестра, где полностью описывается ее содержание. Впрочем, наверное, речь может идти только о незначительном количестве книг, так как в документе, подтверждающем изъятие, упомянуто содержимое двух больших и двух маленьких коробок, а также вращающегося стеллажа».

И вот 31 марта 1948 года Австрийская национальная библиотека возвратила наследникам Виктора Эфрусси 191 книгу. Эти книги заполнили бы пару полок — а ведь таких полок в его библиотеке насчитывались сотни!

Вот так все и делается. Где же герр Эфрусси хранил опись своих книг? Его как будто в чем-то обвиняют — даже после смерти. Библиотека, которую Виктор собирал всю жизнь, была утрачена из-за документа с неразборчивыми инициалами.

В другой папке, касающейся присвоения художественной коллекции, лежит письмо, написанное директором одного музея директору другого. В их распоряжении имеется инвентарная опись, составленная гестапо, и им нужно выяснить, что стало с картинами «банкира Эфрусси, Вена 1, Люгерринг, 14. Произведения, перечисленные в описи, не образуют сколько-нибудь ценной художественной коллекции, а скорее являются настенными украшениями из квартиры состоятельного человека. Судя по стилю, собрание составлялось в соответствии со вкусами 70-х годов XIX века».

Расписок нет, но «проданы не были только те картины, что совсем не годились для продажи»: ничего не поделаешь.

Читая эту переписку, я ловлю себя на дурацком чувстве злости. И дело даже не в том, что эти искусствоведы не разделяли вкусов «банкира Эфрусси», хотя это выражение слишком уж созвучно гестаповскому обороту «еврей Эфрусси». Больше всего злит то, что архивы используются для того, чтобы опустить над прошлым завесу: здесь не сохранилось расписки, а вот здесь мы не можем разобрать подпись. Я думаю: да ведь прошло всего девять лет и все эти сделки оформляли ваши же коллеги! Вена — город маленький. Сколько понадобилось бы телефонных звонков, чтобы все выяснить?

Пока мой отец был ребенком, Элизабет беспрестанно писала письма австрийским чиновникам, а надежды на то, что семье вернут расхищенное имущество, постепенно таяли. Она упорно продолжала писать — отчасти от злости, которую вызывало у нее то, что все эти псевдозаконные меры используются для разубеждения истцов. Она как-никак сама была правоведом. Но главный побудительный мотив был другой: обе сестры и оба брата Эфрусси остро нуждались в деньгах, а из них всех только Элизабет жила в Европе.

Всякий раз, когда удавалось вернуть какую-нибудь картину, ее продавали, а деньги делили поровну между всеми наследниками. Гобелены были возвращены в 1949 году и проданы, а вырученные деньги ушли на оплату школы. Через пять лет после окончания войны Элизабет вернули дворец Эфрусси. Время для продажи поврежденного войной дворца в городе, остававшемся под контролем четырех армий, было неблагоприятным, и дворец ушел всего за тридцать тысяч долларов. После этого Элизабет сдалась.

В 1952 году герра Штейнхаусера, бывшего делового партнера Виктора, который позже стал председателем Ассоциации австрийских банков, спросили, знает ли он что-либо об истории банка Эфрусси, который он «арианизировал». Считалось, что в следующем, 53-м, году исполнится сто лет с его основания. «Ничего не знаю, — отвечает тот. — Празднований не будет».

Законные наследники Эфрусси получили пятьдесят тысяч шиллингов в обмен на отказ от каких-либо дальнейших притязаний. Тогда эта сумма приблизительно соответствовала сегодняшним пяти тысячам долларов.

Все эти истории кажутся мне изнурительными. Легко представить себе, что можно провести всю жизнь в попытках вернуть еще что-нибудь, а все эти правила, письма и крючкотворство будут постепенно съедать твои жизненные силы. Тебе известно, что где-то на чужой каминной полке бьют часы, когда-то стоявшие в твоей гостиной, — часы с русалками, обвившими основание влажными хвостами. Ты раскрываешь торговый каталог и видишь картину с двумя кораблями, застигнутыми бурей, — и вдруг мысленно оказываешься возле двери, выходящей на лестницу, а няня повязывает тебе на шею теплый шарф перед прогулкой по Рингу. И на один миг ты вдруг собираешь воедино осколки разбившейся жизни, рассеявшиеся вместе с членами семьи по всему миру.

Семье уже не суждено было воссоединиться. Элизабет в Танбридж-Уэллсе выступала своего рода коммуникационным центром между родственниками, посылала фотографии племянников и племянниц. После войны Хенк получил в Лондоне хорошую работу в одной из служб ООН, занимавшейся оказанием помощи, и в семье появился относительный достаток. Гизела жила в Мексике. Им приходилось туго, и, чтобы как-то поддержать семью, она работала уборщицей. Рудольф демобилизовался и жил в Виргинии. Мир моды «поставил крест» на Игги — так он выразился. Он больше не мог придумывать новые фасоны платьев: нить, тянувшуюся от Вены через Париж в Нью-Йорк, оборвал в 1944 году его военный опыт.

Теперь он работал на «Бунге» — международную компанию, занимавшуюся экспортом зерна: вот так, непреднамеренно, он вернулся к истокам — к поприщу патриарха семьи из Одессы. Первая командировка представляла собой долгий год в Леопольдвиле в Бельгийском Конго — городе, всеми ненавидимом за жару и жестокость нравов.

В октябре 1947 года, перед новым назначением, Игги приехал в Англию. Ему предлагали снова отправиться в Конго — или ехать в Японию. Ни то, ни другое ему не нравилось. Он приехал в Танбридж-Уэллс, чтобы повидаться с Элизабет, Хенком и племянниками и чтобы впервые посетить могилу отца. И уже после этого он собирался принять решение о своем будущем.

Семья уже поужинала. Мальчики сделали домашнее задание и легли спать. И тогда Элизабет раскрыла дипломат и показала брату нэцке.

Сцепившиеся крысы. Лиса с инкрустированными глазами. Обезьяна, обхватившая тыкву-горлянку. Его любимый пятнистый волк. Они вынули несколько фигурок и расставили их на кухонном столе.

Мы не проронили ни слова, рассказывал мне Игги. В последний раз мы рассматривали их вместе в гардеробной нашей матери, сидя на желтом ковре, лет за тридцать до этого.

Решено: Япония, сказал он. Верну их на родину.

1 декабря 1947 года Игги получил у военных разрешение номер 4351, GI GHQ FEC на въезд в Токио. И через шесть дней прилетел в оккупированный город.

По пути из аэропорта Ханэда такси виляло из стороны в сторону, объезжая то самые опасные выбоины, то детей, велосипедистов и тащившихся в сторону города женщин в мешковатых узорных штанах. Токио являл собой очень странное зрелище. Первое, что бросалось в глаза, — причудливо переплетенные телефонные и электрические провода, тянувшиеся во все стороны над рыжими от ржавчины крышами лачуг. А потом на юго-западе показалась в зимнем свете гора Фудзи.

Американцы бомбили Токио три года, но самыми разрушительными оказались налеты 10 марта 1945 года. В тот день в пожарах, вызванных зажигательными бомбами, погибли сто тысяч человек. Около сорока квадратных километров городской территории превратились в руины.

Обратились в прах и пепел почти все постройки, кроме горстки зданий. В их числе был Императорский дворец за серыми стенами из валунов и широкими рвами, несколько зданий из камня или бетона, несколько кура — складов, где семьи купцов хранили свои сокровища, и отель «Империал». Его спроектировал в 1923 году Фрэнк Ллойд Райт: это было фантастическое, дерзкое скопление бетонных храмов вокруг множества прудов — «японизм» в слегка ацтекской трактовке. Этот комплекс пережил и землетрясение 1923 года — его лишь слегка задело. Уцелели также здание японского парламента, несколько ведомств, американское посольство и офисные здания в деловом квартале Маруноути напротив дворца.

Все это было реквизировано для нужд оккупационных властей. Журналист Джеймс Моррис (впоследствии — Джанет Моррис) писал об этом странном районе в своем травелоге 1947 года «Чаша Феникса»: «Маруноути — маленький американский островок, окруженный японским морем пепла, щебня и ржавых жестянок. Когда проходишь мимо домов, по барабанным перепонкам ударяет диссонирующая музыка армейского радио, а отдыхающие после дежурства джи-ай стоят, прислонившись к ближайшей удобной стене… Можно подумать, находишься где-нибудь в Денвере».

И вот здесь, в самом парадном из этих зданий, Дайити (№ 1), размещалась штаб-квартира генерала Макартура, верховного командующего союзных держав (ВКСД), даймё-янки.

Игги попал в Японию через два года после того, как император фальцетом объявил по радио о поражении в войне, используя манеру речи и обороты, остававшиеся неизвестными за пределами императорского двора. Он предупредил, что «лишения и страдания, которым подвергнется наш народ, наша страна, будут велики…». За месяцы, которые протекли с тех пор, Токио вполне привык к своим оккупантам. Американцы провозгласили, что будут править, проявляя чуткость.

На фотографии, запечатлевшей генерала и императора в американском посольстве в Токио, их отношения прочитываются очень ясно. На Макартуре форма цвета хаки, рубашка с расстегнутым воротом и ботинки. Он стоит, уперев руки в поясницу: это «американский солдат, не любящий мишуры», как выразился репортер «Лайф». Рядом — император. Он хрупкий, безукоризненно опрятный (черный костюм, рубашка с воротником-стойкой, полосатый галстук), неотступно верный традициям. Эта фотография как бы сообщает: чуткость и хорошие манеры встретились для переговоров. Японская пресса отказывается печатать фото. ВКСД распоряжается опубликовать его. На следующий день после того, как был сделан этот снимок, императрица присылает Макартуру букет цветов, выращенных в дворцовых садах. А еще через несколько дней — лакированную шкатулку с императорским гербом. Осторожное общение начинается с подарков.

Таксист привез Игги в гостиницу «Тейто» напротив дворца. Тогда было сложно не только оформить разрешение на въезд в Японию и проживание там. Трудно было найти и жилье: «Тейто» была одной из двух уцелевших гостиниц. Община экспатриантов из штатских была крошечной. Помимо дипломатического корпуса и журналистов, в Токио находилась горстка бизнесменов вроде Игги да несколько ученых. Игги приехал как раз тогда, когда Международный военный трибунал для Дальнего Востока начал судить военных преступников, в том числе Хидэки Тодзио и Рюкити Танака, главу тайной полиции. По отзывам западной прессы, Тодзио обладал «неземным самодовольством самурая».

ВКСД постоянно издавал приказы, имевшие отношение буквально ко всему: от мелочей гражданской жизни до принципов управления Японией, и часто в этих приказах находила отражение американская чуткость. Макартур решил, что необходимо отделить от государства синтоистскую религию — тесно связанную с подъемом национализма, который произошел в последние пятнадцать лет. А еще ему хотелось разрушить гигантские промышленно-торговые конгломераты:

Кроме того, Макартур решил, что женщины — впервые в истории Японии — должны получить право голоса на выборах, а двенадцатичасовой рабочий день на заводах и фабриках следует сократить до восьми часов. В Японию пришла демократия, объявил ВКСД. Местная и иностранная пресса подвергались цензуре.

У американской армии в Токио имелись свои газеты и журналы, а из будок часовых разносились громогласные звуки радио. Имелись у американцев и свои бордели (АОР — Ассоциация отдыха и развлечений), и санкционированные места для завязывания уличных знакомств («Оазис» в Гинзе, где мужчин поджидали девушки, одетые в «дешевые подделки под вечерние платья», как заметил один американец). В поездах имелись особые вагоны для солдат оккупационной армии. Реквизированный театр был превращен в центр «Эрни Пайл», где солдаты могли смотреть фильмы и киножурналы, пользоваться библиотекой или одним из «нескольких просторных холлов». А еще существовали магазины «только для оккупантов» — сеть МЗТ (магазинов заграничных товаров) и гарнизонные лавки, где продавались американские или европейские продукты, сигареты, домашняя утварь и спиртные напитки. Там принимали только доллары или военные платежные сертификаты (ВПС), военные чеки.

Поскольку здесь теперь была военная территория, почти для всего изобретались аббревиатуры, непонятные как для побежденного народа, так и для новоприбывших иностранцев.

В этом странном разгромленном городе прежние названия улиц исчезли, а на их месте возникли новые, например проспект «А» и Десятая улица. Кроме армейских джипов и черного кадиллака 1941 года выпуска, принадлежавшего генералу Макартуру, с мастером-сержантом за рулем и эскортом белых джипов военной полиции, проносившихся по улицам к штаб-квартире, — по городу разъезжали японские фургоны и грузовики на угле или дровах, изрыгавшие столбы дыма, и трехколесные такси бата-бата, застревавшие в выбоинах. Рядом со станцией Уэно еще висели объявления о розыске пропавших родственников или солдат, вернувшихся из-за границы.

Нищета в те годы царила страшная. Разрушено было 60 % городской застройки, потому жители ютились в крайней тесноте в лачугах, наспех сооруженных из первых попавшихся подручных материалов. Большинство стройматериалов американская армия реквизировала в первые полтора года. Кроме того, рабочим приходилось часами штурмовать ужасные поезда, чтобы добраться в город из своих предместных трущоб. Купить новую одежду было практически невозможно, и еще много лет после окончания войны можно было видеть отставников, донашивавших военную форму с отпоротыми знаками отличия, и женщин в момпей — мешковатых штанах, которые обычно надевали, отправляясь работать в поле.

Не хватало топлива. Все мерзли. В банях за первый час купания заламывали цены как на черном рынке: потом температура резко падала. Конторы еле отапливались, но служащие «не спешили уходить домой по вечерам, потому что многим почти нечем было заняться. В большинстве контор зимой хоть чуть-чуть топили, и людям хотелось оставаться в тепле как можно дольше». В одну такую неблагополучную зиму железнодорожные чиновники объявили, что временно заглушат паровозные свистки, чтобы сэкономить уголь.

А главное, не хватало еды. Поэтому горожане еще до рассвета толпами набивались в поезда: они ездили в деревни обменивать вещи на рис. (Поговаривали, будто крестьянские дома забиты деньгами.) А еще ходили на дешевые стихийные рынки, которые выросли как грибы возле железнодорожных станций в Токио: там, под открытым небом и под равнодушными взглядами солдат, можно было купить, продать или выменять что угодно. На рынке возле станции Уэно был Американский переулок, где торговали товарами, присвоенными или выменянными у оккупационных войск. Особенно ценились армейские одеяла. «Как деревья сбрасывают листья, так японцы сбрасывали свои кимоно, одно за другим, и продавали их, чтобы купить еду. Они даже придумали ироничное название своему злополучному существованию: такеноко — по имени бамбукового ростка, который слой за слоем сбрасывает с себя шелуху». В ту пору лишений у всех на устах была фраза: сиката-га най. Она означает приблизительно: «Ничего не поделаешь» (с подтекстом: ну и не жалуйся).

Многие из американских товаров — мясные консервы «Спам», крекеры «Риц» и сигареты «Лаки страйк» — поставляли на черный рынок панпан — «жалкое племя гарпий… девицы, готовые гулять с солдатами за еду… Днем они прохаживались в дешевых нарядных платьях из гарнизонных лавок, громко разговаривая, смеясь и почти непременно жуя резинку, или злили голодных горожан в поездах или в автобусах, выставляя напоказ свое неправедно добытое добро».

Велось множество споров об этих девушках и о том, что они значат для Японии. Американские военные поначалу вызывали такой страх, что в поведении панпан видели своего рода самопожертвование, благодаря которому большинству японок удавалось уберечь свою честь. К этому прибавлялся ужас при виде их напомаженных губ, их одежды и манеры прилюдно целоваться. Эти поцелуи на улице сделались символом освобождения от старых обычаев, которое принесла с собой оккупация.

Появились и бары для геев. Юкио Мисима в своем романе «Запретные удовольствия», по которому в начале 1950-x годов сняли сериал, называет их «гей-пати». Слово «гей» было написано у него латиницей. Это говорит о том, что тогда это слово уже было в ходу. Популярным местом встреч у геев был парк Хибия. Здесь в качестве гида я могу положиться только на ненадежного Мисиму: «Юити вошел в мутный, липкий свет туалета и увидел “офис”, называемый так в среде посвященных. (В Токио таких важных мест было несколько.) Происходящая здесь молчаливая официальная процедура основывалась на подмигиваниях вместо документов, едва уловимых жестах вместо печатей, зашифрованных сообщениях вместо телефонов»[79].

Молодым необходимо было проявлять предприимчивость. Это поколение называли словцом апурэ — от французского après-guerre («послевоенное»). Апурэ — это «студент колледжа, который посещает танцзалы, сдает экзамены, нанимая вместо себя доверенное лицо, и, скорее всего, зарабатывает деньги каким-нибудь нетрадиционным способом». Главным для этой молодежи были именно нетрадиционные заработки, потому что они стремились к американским стандартам жизни. Им удалось разрушить традиции, определявшие отношение к работе. «После войны нормой стали опоздания», — писал один японец, рассуждая об апурэ. Эти люди могли опаздывать на работу, жульничать на экзаменах, а еще их называли мошенниками, способными делать деньги из ничего. Они носили гавайские рубашки, нейлоновые пояса или даже башмаки на каучуковой подошве: «три священных сокровища», как их иронично окрестили, намекая на символы императорской власти. В первые послевоенные годы появилось море журналов для молодежи, публиковавших статьи вроде «Как скопить миллион йен» или «Как стать миллионером с нуля».

Летом 1948 года в Токио хитом была песня «Токийское буги-вуги». Она доносилась из уличных громкоговорителей и из ночных клубов: «Токио буги-вуги / Ритм уки-уки / Кокоро зуки-зуки / Ваку-ваку». Это начало касутори, низкопробной поп-культуры, — била тревогу пресса, — и она еще захлестнет нас с головой. Это вульгарная и наглая, гедонистическая, не ведающая границ стихия.

Торговля выплескивается на улицы. На улице попрошайничают ветераны в белом, отстегнув и выставив вперед свои жестяные протезы вместе со списком кампаний, в которых им довелось повоевать. Повсюду слоняются дети, которых война оставила сиротами. Они рассказывают, что их родители умерли от тифа в Маньчжурии, они просят милостыню, воруют, живут беспризорниками. Школьники клянчат у американцев чокоретто, сигареты, или повторяют фразы с первой страницы разговорника: «Спасибо! Спасибо огромное! Как поживаете?» Точнее, они произносят их так, как запомнили, в фонетической передаче: «Сан кью! Сан кью офури! Хау дей ду?»[80]

Доносится шум из салонов для игры в патинко, этот какофонический гул от маленьких металлических шариков, рикошетом стукающихся о стенки автоматов. На шиллинг можно купить двадцать пять таких шариков и — если, конечно, иметь определенные навыки — часами скармливать их автомату, сидя под светом длинных ламп. Выигранные призы — сигареты, бритвенные лезвия, мыло и консервы — можно выменять у владельца игрового салона на очередную порцию шариков, еще на несколько часов самозабвенной игры.

Уличная жизнь — это и валяющиеся на тротуаре перед баром пьяные клерки в черных костюмах, узких галстуках и шерстяных блузах. Люди мочатся прямо на улице, плюют под ноги. Кто-то отпускает замечания по поводу твоего роста, твоего цвета волос. Вослед летит: «Гайдзин, гайдзин» — «Иностранец, иностранец». Существует и другая токийская жизнь: слепые массажисты, плетельщики татами, продавцы маринованных овощей, старухи-калеки, монахи. А еще уличные торговцы, продающие свинину с перцем на шпажках, охристого цвета чай, жирные сладости из каштана, соленую рыбу и закуски из морских водорослей, и витающие в воздухе запахи рыбы, пекущейся на угольных жаровнях. Уличная жизнь — это постоянные приставания мальчишек-чистильщиков обуви, цветочных торговцев, странствующих художников, зазывал из баров, это многоголосье запахов и шумов.

Если ты иностранец, тебе не положено вступать с местными в неформальные отношения — «брататься» с ними. Тебе нельзя входить в дома японцев или в японские рестораны. Но на улице ты сливаешься с толпой, становишься частью этого шумного, суетливого мира.

Игги привез с собой дипломат, полный монахов, ремесленников и нищих из слоновой кости, но он не знал ничего об этой стране.

Игги рассказывал мне, что до приезда в Японию он прочел о ней всего одну книгу — «Хризантема и меч: модели японской культуры», которую купил по пути в Гонолулу. Книгу по заказу американского Управления военной информации написала Рут Бенедикт — на основе исторических сведений, сообщений прессы, переводной литературы и бесед с интернированными японцами. Ее ясность и доходчивость объясняются, возможно, тем, что Бенедикт непосредственно не соприкасалась с Японией. В книге подчеркивается приятная в своей простоте полярность между самурайским мечом, означающим ответственность за свои действия, и хризантемой. Ее знаменитый тезис о том, что японцам присуща скорее культура стыда, нежели культура вины, очень впечатлил американских чиновников, работавших в Токио над планированием новой системы образования, правовой и политической жизни в Японии. В 1948 году книга Бенедикт была переведена на японский язык и стала крайне популярной. Еще бы! Ведь японцам было очень интересно узнать, какой увидели Японию американцы. Уж тем более какой увидела Японию женщина.

Сейчас передо мной лежит экземпляр книги Бенедикт, принадлежавший Игги. Его педантичные карандашные пометки на полях (по большей части восклицательные знаки) заканчиваются за семьдесят страниц до конца книги — до глав о самодисциплине и детстве. Наверное, самолет приземлился, и чтение пришлось прервать.

Первая контора, где работал Игги, находилась в квартале Маруноути с его скучными широкими улицами. Летом там стояла невыносимая духота, но ему запомнился и холод той первой зимы 1947 года. В каждой конторе имелась хибати, переносная печка, но она давала лишь слабый намек на тепло. Эти жаровни не грели как следует, а лишь манили возможностью тепла. Чтобы по-настоящему согреться, нужно было бы засунуть такую печку себе за пазуху.

Вечер. Помещения конторы освещены со стороны пожарной лестницы. Служащие склонились над пишущими машинками, рукава белых рубашек высоко закатаны: эти молодые люди заняты — они творят «японское чудо». Среди бумаг — сигареты и счеты. Сидят они на вращающихся стульях. Игги почти не виден: он стоит, держа стопку бумаг, в кабинете с непрозрачным стеклом и телефоном (вещь редкая).

Сотрудники узнают о том, что рабочий день подходит к концу, когда Игги исчезает в коридоре (незадолго до пяти вечера). Для бритья нужна горячая вода — а вскипятить чайник Игги может здесь, на служебной хибати. Перед выходом ему необходимо побриться.

Игги очень не понравилось в гостинице в той части Токио, которая напоминала Денвер, и через несколько недель он нашел себе дом. Он стоял на краю озера Сэндзоку, на юго-востоке Токио. Это был скорее пруд, объяснял Игги и, чтобы не было путаницы, уточнял: не какой-нибудь английский прудишко, а настоящий пруд вроде Уолденского, где жил Торо[81]. Он въехал туда зимой. Хозяева предупредили Игги о вишневых деревьях в саду и вокруг водоема, но весна все равно застигла его врасплох. Несколько недель длилось это удивительное зрелище — цветение сакуры. Потом цветов стало столько, что, по его словам, казалось, будто сетчатку облепило слепящее белое облако. Глядя на это буйство, ты переставал различать передний и задний план, терял ощущение расстояния: глаз просто утопал в белизне.

После многих лет кочевой жизни, когда все имущество умещалось в паре чемоданов, Игги обрел дом. Ему было сорок два года, он успел пожить в Вене, Франкфурте, Париже, Нью-Йорке и Голливуде, а потом в казармах во Франции и Германии — и еще в Леопольдвиле, — но до той самой пьяняще-свободной весны в Японии у него еще никогда не было возможности запереть дверь своего дома.

Этот дом был построен в 1920-х годах. В нем имелась восьмиугольная столовая с балконом, откуда открывался вид на озеро, — идеальное место для вечеринок с коктейлями. Из гостиной можно было выйти прямо на большой плоский валун, а с него спуститься в сад с подстриженными соснами и азалиями, к террасе, сложенной из камней в умышленном, аккуратном беспорядке, и к саду мхов. Как раз о таких домах писал молодой японский дипломат Итиро Кавасаки: «До войны такой дом вполне мог построить себе какой-нибудь университетский профессор или армейский полковник. Сегодня же содержание таких домов обходится владельцам так дорого, что они вынуждены продавать их либо сдавать иностранцам».

Я разглядываю пачку маленьких фотоснимков с закругленными уголками, снятых на «Кодахром», где изображен этот первый дом Игги в Токио. «Зонирование — вот задача, которой японские градостроители уделяют ничтожно малое внимание. Самое тесное соседство трущобных дощатых бараков, где живут рабочие, и пышных миллионерских хором — совершенно обычное зрелище». То же самое наблюдается и тут, хотя хибары, вырастающие справа и слева от дома Игги, не из досок и картона, а из бетона. Квартал возрождается: здесь храмы и святилища, рынок, велосипедная мастерская и торговые лавочки в конце улицы (скорее дорожки, чем улицы), где продается выложенная рядами толстая белая редька-дайкон, капуста, кое-что еще.

Начнем с порога: вот Игги стоит, положив руку в карман. В зеленом шелковом галстуке поблескивает булавка. Он раздался вширь, у него появилась привычка носить носовой платок в кармашке пиджака. Этой привычке начали подражать и юнцы в его конторе, подбирая платок под цвет галстука. Игги обут в броги и похож на какого-нибудь сквайра. Можно было бы подумать, что снимок сделан где-нибудь в английском Котсуолде, — если бы не подстриженные сосны, растущие с обеих сторон, и зеленая черепица на крыше. Мы проходим внутрь дома и поворачиваем налево, где в белом халате, в поварском колпаке, небрежно сдвинутом на затылок, опирается на новую кухонную плиту и щурится от вспышки повар, господин Ханэда. Из съестного в кадр попала только бутылка кетчупа «Хайнц» — единственное алое «кодахромное» пятно на фоне ослепительной эмалевой белизны.

Вернувшись в коридор, через открытый дверной проем под маской актера но мы попадаем в гостиную. Там деревянный реечный потолок. Все лампы включены. Вещицы расставлены на скромных темных — корейских и китайских — полках и шкафах, рядом с удобными низкими диванами. Кое-где случайные столики и светильники, пепельницы и сигаретные пачки. На корейском сундуке — деревянный Будда из Киото поднял благословляющую руку.

В бамбуковом баре — внушительное количество спиртного, хотя я не могу опознать ни одну этикетку. Этот дом создан для вечеринок. Для вечеринок с маленькими детьми, женщинами в кимоно, с подношением подарков. Для вечеринок, на которых виски развязывает языки мужчинам в темных костюмах, сидящих вокруг маленьких столиков. Для новогодних вечеринок, когда с потолка свисают срезанные сосновые ветки, и для вечеринок под вишневыми деревьями. А однажды была устроена вечеринка в поэтическом духе — с любованием светлячками.

Тут активно идет «братание»: встречаются японские, американские и европейские друзья, которым подает суши и пиво госпожа Канэко, горничная. Это новая «свободная территория».

И очень своеобразный дом. Здесь нет ничего даже близко похожего на сумбур, царивший в детские годы Игги в венском дворце: театральный интерьер с золотистыми ширмами и свитками, с картинами и китайскими вазами, — таково это новое пристанище для нэцке.

Потому что в центре этого дома, в самом центре жизни Игги, помещены нэцке. Игги сам спроектировал для них стеклянный шкаф. Стена за ним оклеена бумагой с рисунком из бледно-голубых хризантем; 264 нэцке не просто вернулись в Японию: они снова выставлены в гостиной. Игги разместил их на трех длинных стеклянных полках. В шкаф вмонтированы лампы, так что в сумерках витрина начинает светиться всеми оттенками сливочного и бежевого. Ночью они могут освещать всю комнату.

Здесь к нэцке вернулась их японская сущность.

Они перестают быть диковинками. Они становятся поразительно правдивыми изображениями здешней еды: моллюсков, осьминога, персиков, хурмы, бамбуковых побегов. Вязанка хвороста, лежащая возле кухонной двери, в точности такая же, как и это нэцке работы Соко. Медлительные черепахи, карабкающиеся друг другу на спину у пруда возле храма, напоминают нэцке работы Томокадзу. Пусть теперь по пути на работу, в Маруноути, уже не встретишь монахов, бродячих торговцев и рыбаков, а уж тигров и подавно, зато гримаса продавца рисовой лапши на вокзале очень похожа на недовольное лицо вот этого крысолова.

В нэцке использованы те же образы, что на свитках и золоченых ширмах. Им есть с чем побеседовать в этой комнате — в отличие, например, от картин Моро и Ренуара, оказавшихся в комнате Шарля, или от серебряных и стеклянных флакончиков для духов на туалетном столике в гардеробной Эмми. Нэцке изначально были предметами, которые нужно трогать, вертеть в руках, — и вот теперь они влились в мир других вещей, тоже нуждавшихся в прикосновении. Их объединяет родство материалов (в Японии из слоновой кости и самшита делают палочки для еды), а еще формы некоторых фигурок восходят к здешним реалиям. Есть целый тип нэцке, мандзю, названных так по имени маленьких круглых сладких пирожков, которые едят с чаем или преподносят в качестве омияге — скромных лакомств-сувениров, которые в Японии дарят буквально все и повсюду. Мандзю плотные и на удивление тяжелые, но от прикосновения пальцев они слегка пружинят. Поэтому, когда берешь в руки мандзю, большой палец невольно ожидает такого же пружинящего эффекта.

Многие из японских друзей Игги никогда раньше не видели нэцке и уж тем более не прикасались к ним. Дзиро лишь помнил, что его дедушка, предприниматель, надевал на свадьбы и похороны темно-серое кимоно (между лопаток, на груди и на рукавах — пять геральдических знаков). На ноги надевались носки с раздвоенными мысками и деревянные гэта, вокруг талии повязывался широкий пояс-оби с плотным узлом, а с него на шнурке свисало нэцке. Кажется, какое-то животное. Может быть, крыса? Но нэцке исчезли из обихода еще восемьдесят лет назад, в начале периода Мэйдзи, когда ношение кимоно мужчинами стало порицаться. На вечеринках у Игги, когда на столах расставлены стаканы с виски и тарелки с эдамаме — хрустящими зелеными бобовыми стручками, — витрину открывают. Нэцке снова по очереди берут в руки, вертят, рассматривают и восхищенно комментируют. Иногда гости разъясняют хозяину их значение. На дворе 1951 год, год Зайца, и в руках у Игги нэцке из слоновой кости самого светлого оттенка во всей коллекции. Друзья объясняют: это ведь лунный заяц, потому он такой светлый. Мчится по волнам в лунном свете.

В последний раз нэцке вот так разглядывали и передавали друг другу в Париже — например, Эдмон де Гонкур или Дега и Ренуар в гостиной Шарля, служившей образцом тогдашнего хорошего вкуса: это был диалог между эротизированной экзотикой и новым искусством.

Теперь же, оказавшись на родине, в Японии, нэцке сделались напоминанием о беседах с дедушками или бабушками о каллиграфии, о поэзии или о сямисэне. Для японцев, гостей Игги, они были частью утраченного мира, который вызывал у них ностальгию еще и из-за убогой серости послевоенной жизни. Глядите-ка, будто укоризненно говорили нэцке, какие роскошные были времена.

А еще они сделались здесь частью новой разновидности «японизма». Аналоги дому Игги можно найти в журналах 1950-х годов, посвященных дизайну: там подчеркивается мода на японское в интерьере. Намеком на Японию может служить характерная фигурка Будды, ширма, грубый деревенский кувшин. «Архитектурный дайджест» пестрит статьями об американских домах со всеми этими предметами, которые соседствуют с золотой фольгой в холле, с зеркальной стеной, с тканями из шелка-сырца на стенах, окнами от пола до потолка и картинами абстракционистов.

В этом токийском доме американца, поселившегося в Японии, имеется токонома — ниша, играющая важную роль в традиционных домах. Это пространство, отделенное от остального дома необработанным стволом дерева. Рядом с картиной-свитком и японской чашей стоит корзина с деревенскими травами. На стенах висят современные японские картины модного молодого художника Фукуи, изображающие бесцветные, чахлые фигуры людей и лошадей. На полках выстроилось разностороннее собрание книг Игги: японское искусство, Пруст рядышком с Джеймсом Тербером, множество американских детективов.

Но здесь же, среди предметов японского искусства, висят и несколько картин из венского дворца Эфрусси, купленных дедом Игги, Игнацем, в годы головокружительного взлета, который пережила семья в 70-е годы XIX века. Портрет мальчика-араба работы художника, которого Игнац поддерживал материально, пока тот путешествовал по Ближнему Востоку. Парочка австрийских пейзажей. Небольшой голландский пейзаж с несколькими довольными коровами, когда-то висевший в дальнем коридоре. В столовой, над сервантом, висит меланхоличная картина, изображающая солдата с мушкетом в сумрачном лесу, некогда висевшая в гардеробной отца Игги, в конце коридора, рядом с большим полотном «Леда и лебедь» и бюстом герра Весселя.

Это те крохи, что удалось вернуть Элизабет в Вене в рамках реституции. Теперь они соседствуют с японскими свитками Игги. Это тоже в некотором роде «братание»: Рингштрассештиль угодил в Японию.

Все эти фотографии очень живые: они лучатся счастьем. Игги обладал способностью быстро завязывать дружбу, где бы он ни оказывался. Есть даже снимки, сделанные во время войны, где он с приятелями-солдатами играет с приблудившимся щенком в разрушенном бункере. В Японии он часто и охотно принимает японских и европейских друзей.

Его счастье обострилось, когда он переехал в другой красивый дом с садом, в еще более удобном районе Токио — Адзабу. Сама идея этого квартала — гайдзинской колонии, населенной дипломатами, — была ему неприятна, но дом располагался на холме. Там была вереница смежных комнат, а под окнами расстилался сад, полный белых камелий.

Дом этот был достаточно велик, чтобы Игги мог обустроить там отдельную квартиру для своего молодого друга Дзиро Сугияма. Они познакомились в июле 1952 года. «Я случайно встретил в Маруноути бывшего одноклассника, и тот представил меня своему боссу Лео Эфрусси… Две недели спустя Лео (я всегда называл его Лео) позвонил мне и пригласил поужинать с ним. Мы ели лобстера “термидор” в саду на крыше “Токио-Кайкана”… И с его помощью я получил работу в старой компании “Сумитомо-Мицуи”». Им предстояло прожить вместе сорок один год.

Когда они с Игги познакомились, Дзиро было двадцать шесть лет, он был строен и красив, бегло говорил по-английски, любил Фэтса Уоллера и Брамса. В то лето он только вернулся из Америки, где три года проучился в университете, получая стипендию. Его паспорт, выданный оккупационной администрацией, имел номер 19. Дзиро помнил, с каким волнением он думал о том, как примут его в Америке, и как о нем написали в газетах: «Юноша-японец, отбывающий в Америку в сером фланелевом костюме и белой оксфордской рубашке».

Дзиро был средним из пятерых детей в семье торговцев, которая занималась изготовлением деревянной лакированной обуви в Сидзуоке — городе, лежащем между Токио и Нагоей: «Наша семья делала лучшие гэта, покрытые лаком уруси. Мой дед Токудзиро разбогател на этих гэта… У нас был большой традиционный дом с мастерской, где работало десять человек, и все они жили там же». Это было преуспевающее, предприимчивое семейство. В 1944 году восемнадцатилетнего Дзиро отправили в подготовительную школу при токийском Университете Васэда, а затем и в сам университет. Он был слишком юн, чтобы участвовать в войне, но своими глазами видел, как Токио превращается в руины.

Дзиро, мой японский дядя, был частью моей жизни столько же лет, что и сам Игги. Мы сидели с ним в его токийской квартире, и он рассказывал о той ранней поре их знакомства. По пятницам они уезжали из города вечером и «проводили выходные в окрестностях Токио — в Хаконэ, Исэ, Киото, Никко, или останавливались в реканах и онсэнах и вкусно ели. У Лео был желтый “Де Сото” с черным откидным верхом. Оставив багаж в рекане, Лео первым делом спешил заглянуть в местные антикварные лавки с китайскими и японскими вазами, мебелью…» А в будни они обычно встречались после работы. «Он говорил: “Давай встретимся в ресторане ʽСисейдоʼ, съедим говядину с рисом под соусом карри или крабовые крокеты”. А иногда мы встречались в баре “Империала”. А еще он часто устраивал вечеринки у себя дома. После того как гости поздно ночью расходились, мы пили виски, включали граммофон и слушали оперу».

Их жизнь была выдержана в красках «Кодахрома»: я без труда вижу ту желто-черную, как шершень, машину, поблескивающую на пыльной горной дороге, а на белом фоне розовеет кружок крабового крокета.

Они вместе исследовали Японию, посвящая выходные то харчевне, специализировавшейся на речной форели, то городку на морском побережье, где осенью устраивался мацури — парад-соревнование праздничных красно-золотых плоскодонок. Они вместе ходили на выставки японского искусства в музеях Уэно. И на первые передвижные выставки импрессионизма из европейских музеев, на которые выстраивались очереди от входа до ворот. Они выходили на улицу с выставки Писcарро, и Токио казался им похожим на Париж под дождем.

Но ближе всего их совместной жизни была музыка. Во время войны приобрела чрезвычайную популярность Девятая симфония Бетховена. Девятая (в обиходе — Дай-ку) сделалась традиционным произведением, исполнявшимся в конце года, и «Оду к радости» исполнял гигантский хор. В годы оккупации Токийский симфонический оркестр частично спонсировался властями, а программы составлялись в соответствии с просьбами слушателей-солдат. И теперь, в начале 1950-х годов, по всей Японии появились региональные оркестры. Школьники, помимо ранца на спине, держали в руках еще и футляр со скрипкой. Начали приезжать с выступлениями иностранные оркестры, и Дзиро с Игги ходили на один концерт за другим, слушали Россини, Вагнера и Брамса. Они вместе смотрели «Риголетто», и Игги вспоминал, что это была та самая первая опера, на которую он ходил вместе с матерью в Вене, во время Первой мировой войны, и что мама плакала, когда опустился занавес.

Итак, четвертое пристанище нэцке — это витрина в гостиной в послевоенном Токио, выходящей окнами на клумбу с подстриженными камелиями, и поздним вечером нэцке омываются волнами «Фауста» Гуно, включенного на большую громкость.

Приход американцев означал, что Япония в очередной раз была отдана на разграбление. Эта страна полна привлекательных вещей: парных ваз Сацума, кимоно, лаковых изделий и позолоченных мечей, ширм с пионами, сундуков с бронзовыми ручками. Японские вещи были так дешевы и их было столько! Первый репортаж в «Ньюсуик» из оккупированной Японии, напечатанный 24 сентября 1945 года, назывался так: «Янки начинают охоту за кимоно и узнают, чего не делают гейши». Такой грубоватый и загадочный заголовок, объединявший сувениры и девушек, подытоживает суть оккупации. В том же году «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью «Моряки с азартом делают покупки». Кроме сувениров, джи-ай почти не на что было тратить деньги, остававшиеся после расходов на сигареты, пиво и девушек.

Успешный après-guerre открывал обменную будку на пирсе в Йокогаме и обменивал у первых американских солдат йены на доллары. А еще он скупал и перепродавал американские сигареты. Но третьей и главной составляющей его бизнеса была торговля «дешевыми японскими безделушками вроде бронзовых статуэток Будды. Или латунных подсвечников и курильниц для благовоний, которые ему удалось вынести из разбомбленных районов. В те дни, будучи в новинку иностранцам, эти антикварные вещи расходились быстро, как пресловутые горячие пирожки».

А как можно было узнать, что именно покупать? Всем солдатам «приходилось выслушать целую лекцию на военную тему, например о японском искусстве расстановки цветов в букеты, о воскурениях, браке, одежде, чайной церемонии и о рыбной ловле с бакланами», — язвительно писал Джон Ласерда в своей книге «Завоеватель является к чаю: Япония при Макартуре» (1946). Для более серьезных читателей есть новые путеводители по японским искусствам и ремеслам, отпечатанные на серой бумаге, на ощупь напоминающей ткань. Японское бюро путешествий выпускало собственные путеводители, которые должны были «дать туристам, приезжающим на короткое время, и прочим иностранцам, интересующимся Японией, основные знания о различных сторонах японской культуры». Среди прочих тем они охватывали такие: «Японская флористика», «Хиросигэ», «Кимоно (японская одежда)», «Культ чая в Японии», «Бонсай (карликовые растения в горшках)». И конечно же, «Нэцке: японское искусство миниатюры».

После торговца сувенирами на пирсе в Йокогаме на глаза попадался человек с набором лакированных шкатулок на белой ткани, сидевший перед храмом: кусочки Японии чуть ли не на каждом углу выставлялись на продажу. И все эти вещи были старинными или выдавались за старину. Можно было купить пепельницу, зажигалку или чайное полотенце с изображением гейши, Фудзи, глицинии. Япония превращалась в череду фотоснимков, открыток, расцвеченных, будто парча, вишен в цвету — розовых, как сахарная вата. Мадам Баттерфляй и Пинкертон — одно клише громоздилось на другое. Но с той же легкостью можно было приобрести и «диковинки, оставшиеся от эпохи даймё». В журнале «Тайм» была напечатана статья «Иены в обмен на искусство», рассказывавшая о братьях Хейг, которые собрали исключительную коллекцию предметов японского искусства:

Луковая шелуха, бамбуковые побеги: образы ранимости, нежности и слез. А еще это образы раздевания. Этот рассказ очень похож на истории, которые так жадно рассказывали и пересказывали Филипп Сишель и де Гонкуры в Париже в годы первой лихорадочной моды на все японское, — истории о том, как легко тут купить что угодно и даже кого угодно.

Пускай Игги был экспатом, он все равно оставался Эфрусси. И потому он тоже принялся собирать коллекцию. Во время поездок с Дзиро он покупал китайскую керамику: пару выгибающих спины лошадей эпохи Тан, серовато-зеленые блюда с плавающими рыбами, бело-голубой фарфор XV века. Он купил японские золоченые ширмы с алыми пионами, свитки с туманными пейзажами, раннюю буддистскую скульптуру. Чашу эпохи Мин можно было обменять на пачку «Лаки страйк», виновато говорил мне Игги. Он показал мне эту чашу. Если слегка постучать по ней, она издавала превосходный тонкий звон. Она была расписана голубыми пионами и покрыта молочной глазурью. Интересно, кто был тот человек, что продал ее?

Именно в годы оккупации нэцке стали объектами коллекционирования. В путеводителе по нэцке японского Бюро путешествий, выпущенном в 1951 году, упоминается о «помощи, оказанной контр-адмиралом Битоном Деккером, бывшим командующим базы ВМФ США в Йокосуке и тонким ценителем нэцке». Авторы этого путеводителя, переиздававшегося в течение тридцати лет, предельно ясно излагали свои взгляды на нэцке:

Манера рассуждать о японских произведениях нисколько не изменилась с тех времен, когда Шарль покупал их в Париже. По-прежнему считалось, что нэцке следует восхищаться в силу всех тех качеств, которые приписываются рано развившимся детям, вроде усердия и тщательности в проработке деталей.

Это сравнение с детьми было очень обидным. Оно задевало еще сильнее, когда подобные мысли публично высказывал генерал Макартур. Отправленный в отставку президентом Труменом из-за неповиновения генерал 16 апреля 1951 года покинул Токио и направился в аэропорт Ханэда, «сопровождаемый целой кавалькадой военной полиции на мотоциклах… Вдоль дороги выстроились американские войска, японская полиция и простые японцы. Детей отпустили из школ, чтобы они смогли тоже встать у дороги. Служащим почтовых отделений, больниц и разных организаций тоже предоставили возможность присутствовать на проводах. По данным токийской полиции, свидетелями отъезда Макартура стали около 230 тысяч человек. Это была тихая толпа, — писали в “Нью-Йорк таймс”, — почти не проявлявшая эмоций». Когда по возвращении генерала состоялись сенатские слушания, Макартур заявил, что средний японец, если сравнивать его со средним сорокапятилетним англосаксом, напоминает двенадцатилетнего мальчика: «В их головы можно вложить основные понятия. Они так близки к детям, что их сознание остается гибким и восприимчивым к новым понятиям».

Это прозвучало как публичное, на весь мир, оскорбление страны, освободившейся после семилетнего периода оккупации. После войны Япония в значительной степени восстановилась — отчасти благодаря американским субсидиям, но все-таки в основном благодаря предпринимательской активности самих японцев. Например, корпорация Sony началась с мастерской по ремонту радиоприемников в разбомбленном универсальном магазине в Нихонбаси в 1945 году. Нанимая на работу молодых ученых и покупая материалы на черном рынке, компания начала производить один новый товар за другим: в 1946 году появились подушки с электрическим обогревом, годом позже — первый японский магнитофон.

Если бы вы прогулялись летом 1951 года по Гинзе — центральной торговой улице Токио, — то увидели бы целые ряды лавок, заполненных товарами: Япония не хотела отставать ни на шаг от мира. А еще вы прошли бы мимо «Такуми» — длинного узкого магазина, где на полках стояли темные миски и чашки и лежали рулоны окрашенных индиго тканей, вытканных ремесленниками. В 1950 году японское правительство учредило институт «живого достояния нации», и объявленный таковым мастер — лакировщик, красильщик или гончар, как правило, человек уже пожилой, — получал почетную пенсию и славу.

Вкусы неожиданно переметнулись в сторону непосредственного, интуитивного, невыразимого. Все, сделанное вручную где-нибудь в глухой деревушке, объявлялось «традиционным» и на рынке получало ярлык типично японского. В эти годы началось развитие японского туризма, и железнодорожное ведомство выпускало брошюры «Советы охотникам за сувенирами», где сообщалось: «Любое путешествие останется незавершенным, если вы не купили сувениры». Возвращаться домой нужно с правильным омияге (небольшим подарком). Им могли стать цукаты, или какое-нибудь печенье, или клецки, типичные для какой-то одной деревни, или коробка чая, или маринованная рыба. Однако это могло быть и какое-нибудь ремесленное изделие, пачка бумаги, чайная чашка из деревенской гончарной печи, вышивка. Но этот предмет обязательно должен нести на себе какой-либо характерный региональный отпечаток: можно было бы составить особую карту Японии, посвященную, так сказать, географии правильных подарков. А вернуться без омияге значило бы нанести оскорбление самой идее путешествия.

Нэцке относились к эпохе Мэйдзи, когда Япония сделалась открытой страной. И согласно теперешней научной иерархии, нэцке заслуживали взгляда несколько свысока — как чересчур отточенные: в них улавливались следы слегка устаревшего «японизма», следы того времени, когда Японию пытались преподнести Западу будто товар. Они были слишком хороши.

Сколько бы ни показывали иностранцам образцов каллиграфии (одно размашистое движение кисти, линия, выведенная рукой монаха: целые десятилетия упражнений умещались в одно четырехсекундное движение), стоило показать им какую-нибудь мелочь из слоновой кости, «фигурку Киехимэ-дракона, обвившегося вокруг храмового колокола, внутри которого спрятался монах Андзин», — и все ахали от восторга. Причем восторгались не замыслом, не композицией, а самой способностью сосредоточенно трудиться над столь малой вещицей столь долгое время. Как это Минко Танака удалось вырезать фигурку монаха внутри колокола через такую малюсенькую дырочку? У американцев нэцке пользовались бешеным успехом.

Игги написал о своих нэцке статью, которая затем вышла по-японски в «Нихон кэйдзай симбун» — токийском аналоге «Уолл-стрит джорнал». Он рассказал, как играл ими в детстве, как их спасла служанка, вынеся из дворца из-под носа у нацистов. И о том, как потом он привез их обратно в Японию. Проведя в Европе столько времени, что успело смениться три поколения, благодаря счастливой случайности они вернулись назад в Японию. Игги рассказывал, что однажды пригласил господина Юдзуру Окада из Токийского национального музея в Уэно, специалиста по нэцке, осмотреть его коллекцию. Бедный господин Окада! С какой неохотой, должно быть, он плелся в дом гайдзина, чтобы в очередной раз поулыбаться над очередной коллекцией безделушек, какие имелись у многих европейцев.

«Он пришел с явной неохотой — я не понимал почему — и вначале поглядел на почти три сотни нэцке, разложенные перед ним на столе, едва ли не с досадой… Потом господин Окада взял в руки одно из моих нэцке. Затем он принялся довольно внимательно — с лупой — изучать второе. Наконец, после длительного осмотра третьего нэцке, он вдруг поднялся и спросил, откуда они у меня».

Оказалось, это превосходные образцы японского искусства. Пусть они не находились в данный момент в струе моды (в музее со множеством прохладных залов, увешанных рисунками тушью, где работал Окада, посетитель мог увидеть всего одну витрину с нэцке), зато это была подлинная миниатюрная скульптура.

И вот, спустя девяносто лет после того, как эти нэцке увезли из Йокогамы, кто-то снова может взять их в руки — и узнать, кто их вырезал.

К началу 1960-х годов Игги был уже «долгосрочным резидентом». Его друзья из Европы и Америки приезжали в командировку на три года, а потом уезжали. Игги застал окончание оккупации. И остался в Токио.

Он брал частные уроки японского и теперь прекрасно говорил на этом языке — и бегло, и утонченно. Любого иностранца, который сумеет кое-как произнести несколько извиняющихся фраз по-японски, уже расхваливают за необыкновенное владение языком. Ёдзу дэсу нэ: ну и ну, как здорово у вас получается! Мой японский, безнадежно неуклюжий, полный странных долгот и неправильностей произношения, хвалили так часто, что я прекрасно знаю, чего стоят эти похвалы. Но я слышал, как Игги вел серьезные беседы на японском, и знаю, что уж он-то говорил на этом языке прекрасно.

Он любил Токио. Ему нравилось, как меняется силуэт городского горизонта, нравилась Токийская башня цвета ржавчины, выстроенная в конце 1950-х годов в подражание Эйфелевой, и очертания новых жилых кварталов, выделявшиеся над киосками с дымящимися якитори. Он ощущал свое родство с этим городом, способным творить себя заново. Возможность сотворить себя заново казалась ему настоящим даром судьбы. Игги говорил, что между Веной в 1919 году и Токио в 1947 году наблюдалось странное соответствие. Если тебе не довелось пережить падения, ты не узнаешь, как можно выстроить что-то с нуля, и не сможешь измерить то, что ты выстроил. Тебе всегда будет казаться, что все это сделано кем-то другим — не тобой.

Как ты можешь оставаться здесь так долго? Этот вопрос часто задавали Игги другие экспаты. Неужели не надоедает заниматься одним и тем же?

Игги рассказывал мне, какой была обычная жизнь экспатрианта в Токио — те восемь нервных часов, что протекали после того, как ты отдавал распоряжения горничной и повару сразу после завтрака, и до первого коктейля в половине шестого вечера. Если ты был деловым человеком, то вначале сидел в офисе, а потом общался с друзьями и знакомыми. Иногда устраивались вечеринки с гейшами — настолько продолжительные, утомительные и дорогостоящие, что Игги даже проклинал себя за то, что уехал из Леопольдвиля. Каждый вечер, чисто выбрившись, он шел выпить куда-нибудь со своими клиентами. Первый бар — при гостинице «Империал»: красное дерево и бархат, коктейли из виски с лимонным соком, пианист. Выпить можно было в Американском клубе, в Пресс-клубе, в Международном доме. Потом, пожалуй, пора было переместиться в другой бар. Д. Дж. Энрайт, заезжий английский поэт, перечислял любимые бары: «Ренуар», «Рембо», La Vie еn Rose[83], Sous les Toits de Tokyo[84], и лучший — La Peste[85].

Если же работы не было, то нужно было чем-то заполнять эти самые восемь часов. Чем можно было заняться? Может быть, отправиться по книжным магазинам? В «Кинокуния» в Синдзюку проверить, не завезли ли новые западные романы и журналы, или в «Марудзэн», где имелись еще довоенные запасы биографий клириков, которые так и простояли на полках тридцать лет. Или пойти в одно из тех кафе, что располагались на верхних этажах универмагов?

К тебе приезжают гости. Но сколько раз можно показывать гостям Большого Будду в Камакуре или святилище сёгунов Токугава в Никко — эти красно-золотые шкатулки, карабкающиеся по поросшим криптомериями горным склонам? Рядом с храмами в Киото, со святилищем в Никко, около Будды в Камакуре стоят сувенирные киоски, ходят торговцы молитвами и нахальные «толкачи» с омияге. Люди, предлагающие вам сфотографироваться, сидят под красным зонтиком возле лакового моста, рядом с Золотым храмом, возле хнычущей девочки, одетой в фальшивый традиционный наряд, с выбеленным лицом и гребнем в волосах.

Сколько раз можно выдержать посещение спектакля кабуки? Или, хуже того, трехчасовые представления театра но? Сколько раз нужно посетить онсэн — горячие источники, — прежде чем мысль о сидении по грудь в бассейне превратится в кошмар?

Можно сходить в Британский совет, где читают лекции заезжие поэты, или на выставку в магазин керамики, а еще можно пойти на курсы, где учат искусству икебаны. Быть женщиной в среде экспатриантов — значит столкнуться с осознанием собственного хрупкого положения. Вас будут всячески подталкивать к овладению тем, что Энрайт назвал «унизительно “упрощенными” кустарно-ремесленными культами» вроде чайной церемонии, недавно возродившейся в Японии.

Потому что все сводится к одному: к попыткам пробиться к «настоящей Японии». «Я должен попытаться увидеть в этой стране хоть что-нибудь, что еще осталось целым и нетронутым», — пишет в 1955 году один отчаявшийся путешественник после месяца, проведенного в Токио. А пробиться к чему-нибудь целому и нетронутому — значит выбраться из Токио. Япония начинается там, где заканчивается территория этого города. В идеале нужно отправиться куда-то в такое место, где еще не ступала нога западного человека. А это создает условия жесткой конкуренции между видами традиционного опыта, к знакомству с которыми стоит стремиться. Речь идет о стремлении к культурному превосходству — к повышенной, по сравнению с остальными, чуткости к миру. Сочиняешь хайку? Рисуешь тушью? Делаешь посуду? Медитируешь? Предпочитаешь зеленый чай?

Знакомство с настоящей Японией зависит от твоего графика. Если в твоем распоряжении две недели, значит, ты успеешь побывать в Киото и съездить на однодневную экскурсию к рыбакам с бакланами, может быть, еще на день — в деревню гончаров, посетить чайную церемонию со всеми ее тягучими ритуалами. Если у тебя есть месяц, значит, успеешь побывать и на острове Кюсю на юге страны. А если год — значит, напишешь книгу. Десятки людей именно так и поступили. Япония: боже мой, что за диковинная страна! Страна, пребывающая в переходной стадии. Исчезающие традиции. Стойкие традиции. Незыблемые ценности. Смена времен года. Близорукость японцев. Их любовь к деталям. Их искусность. Их самодостаточность. Их детскость. Их непроницаемость.

Элизабет Грей Вайнинг — американка, четыре года преподававшая наследному принцу Акихито, автор книги «Окна для принца», писала о «множестве книг о Японии, написанных американцами, которые воспылали любовью к бывшим врагам». Травелоги сочиняли и англичане: Уильям Эмпсон, Сачеверелл Ситуэлл, Бернард Лич, Уильям Плоумер. «Лучше без обуви» — карикатурные зарисовки о том, что же значит жить в Японии. «Японцы вот такие», «Знакомство с Японией», «Эта обжигающая земля», «Гончар в Японии», «Четыре джентльмена из Японии». Существует множество книг с взаимозаменяемыми названиями: «За веером», «За ширмой», «Под маской», «Мост из парчового пояса». Есть еще «Какэмоно: зарисовки послевоенной Японии» Хонора Трейси, которому не по душе «молодые люди с липкими напомаженными волосами и девушки с кричаще-яркой косметикой, кружащиеся в танцевальном зале, с почти тупоумным выражением на лицах». Энрайт едко заметил в предисловии к собственной книге на эту тему — «Мир росы», — что тешит себя мыслью о принадлежности к той малочисленной касте людей, которым довелось пожить в Японии и удалось не написать о ней книгу.

Написать книгу о Японии — значит заявить о том, что тебе не по нутру вид (западной) помады, размазанной по прекрасной (восточной) щеке: иными словами, обезображивающее влияние модернизации. А иногда это попытка рассказать что-нибудь забавное — вроде спецвыпуска журнала «Лайф» от 11 сентября 1964 года, где на обложке изображена гейша в полном «обмундировании» с шаром для боулинга. Эта новая американизированная страна на вкус так же пресна, как пан — рыхлый белый хлеб, который выпекали в Японии с конца XIX века, или как плавленый сыр — на ощупь невероятно мылкий, а цветом желтее календулы. Все это можно сравнить с остротой японских маринадов, редькой, с васаби, поданным к суши. Проводя подобные сравнения, вы вторите путешественникам, высказывавшим сходные мнения за восемьдесят лет до вас. Все вы разделяете лирические жалобы Лафкадио Хирна.

И вот в этом-то Игги отличался от них. Конечно, он мог раскрыть черную лакированную коробку с бэнто, где различные ингредиенты обеда — рис, маринованные сливы и рыба — были тщательно распределены по отсекам. Но вечерами он предпочитал пойти вместе с Дзиро и друзьями-японцами поужинать бифштексом а-ля Шатобриан в ресторане в Гинзе, где переливалась неоновыми огнями реклама Toshiba, Sony, Honda. Затем сходить на фильм Тэсигахары, а потом вернуться домой и выпить виски под граммофонную запись Стэна Гетца, раскрыв витрину с нэцке. Игги и Дзиро, пожалуй, жили совсем в иной — собственной «настоящей Японии».

После двадцатилетия фальстартов и относительных трудностей в Париже, Нью-Йорке, Голливуде и в армии, Игги прожил в Токио дольше, чем когда-то в Вене: он уже сделался здесь своим. Он обладал знанием жизни, он находил применение своим способностям, он зарабатывал достаточно, чтобы обеспечивать себя и поддерживать друзей. Он помогал сестрам и брату, племянникам и племянницам.

К середине 1960-х годов у Рудольфа и его жены было уже пятеро маленьких детей. Гизела преуспевала в Мексике. А Элизабет оставалась в Танбридж-Уэллсе. По воскресеньям она ходила к утренней службе в 9:30 в приходскую церковь и выглядела в своем неброском пальто урожденной англичанкой. Хенк вышел на пенсию и с надеждой читал «Файнэншел таймс». У обоих сыновей все было благополучно. Мой отец стал священником англиканской церкви и служил университетским капелланом в Ноттингеме. У него было четверо сыновей (включая меня). Мой дядя Констант Хендрик (Генри), преуспевающий лондонский барристер, работал в парламенте, у него была жена и двое сыновей. Преподобный Виктор де Вааль и его брат Генри стали «патентованными» англичанами, они говорили дома по-английски, и их континентальное происхождение выдавало лишь раскатистое «р».

Игги превратился в бизнесмена, сделавшись наконец именно таким человеком, которого — как он однажды с горечью заметил — удостоил бы уважения его отец. Возможно, отчасти из-за того, что сам я ничего не понимаю в денежных делах, мне он видится человеком того же склада, что и Виктор — важный деловой человек, укрывшийся за письменным столом, тайком державший среди гроссбухов томик со стихами и с нетерпением дожидавшийся конца рабочего дня. На самом деле, в отличие от своего отца, пережившего ряд катастроф, Игги оказался неплохим финансистом. «Достаточно сказать, — напечатано им в копии письма для служебного пользования гендиректору Швейцарской банковской корпорации, которая лежала в качестве закладки в его экземпляре “Нашего человека в Гаване”, — что я начал в Японии с нуля и со временем сумел создать организацию с годовым оборотом более ста миллионов йен. У нас два отделения в Японии — в Токио и Осаке, сорок пять наемных работников, я — вице-президент и управляющий японским филиалом». Сто миллионов йен — очень неплохой показатель.

Итак, Игги все-таки стал банкиром — спустя сто лет после того, как его дед Игнац открыл банк в Вене на Шоттенгассе. Он стал представителем Швейцарской банковской корпорации в Токио (а это лучший в мире банк, объяснял мне Игги). У него появился просторный офис — уже с секретарем, сидевшим за столом в приемной, с икебаной в кабинете: сосновая ветка с ирисом. Из окон шестого этажа ему открывался вид на запад — на новые городские пейзажи Токио со строительными кранами и антеннами, и на восток — на сосновые рощи вокруг Императорского дворца и на потоки желтых такси ниже, в Отемати. С годами и сам Игги менялся. В 1964 году ему было пятьдесят восемь, он носил темно-серый костюм, туго повязанный галстук и держал руку в кармане, как на школьной венской фотографии своего выпускного класса. Волосы у него заметно поредели, но он слишком хорошо изучил собственную внешность, чтобы прибегать к камуфляжным зачесам.

Дзиро в свои тридцать восемь был все еще очень хорош собой. Он переменил род деятельности и работал теперь в Си-би-эс, занимаясь ведением переговоров о покупке американских телепрограмм. «А еще, — сообщил мне Дзиро, — это я договорился о трансляции в Японии, на Эн-эйч-кей, новогоднего концерта Венского филармонического оркестра. Какой был успех! Вы знаете, что японцы в восторге от венской музыки, от Штрауса? В такси Игги обычно спрашивали: “Откуда вы?” А он отвечал: “Из Австрии, из Вены”. И таксисты принимались напевать мелодию “Голубой Дунай”».

В 1970 году пара купила участок земли на полуострове Ито, в семидесяти милях к югу от Токио, — довольно большой, чтобы построить там дачный дом. На фотографии видна веранда, где вечером можно было уютно посидеть. Впереди заметно понижение склона, а дальше, в обрамлении бамбуков, виден кусочек моря.

А еще они купили участок для могилы на территории храма, где находилась семейная усыпальница одного из их ближайших друзей. Игги намерен был остаться здесь навсегда.

А потом, в 1972 году, они переехали в Таканаву, в квартиры в новом здании, расположенном в удачном месте. «“Хигаси-Гинза”, “Симбаси”, “Даймон”, “Мита”», — певуче объявляет названия станций голос в метро, а потом — «Сэнгакудзи». Там ты выходишь, идешь вверх по склону к дому на тихой улице, по соседству со стенами дворца принца Такамацу. В Токио местами бывает очень тихо. Однажды я сидел там на низенькой зеленой ограде перед домом, дожидаясь возвращения Игги и Дзиро, и за час мимо прошли только две пожилые дамы и проехал один преисполненный надежд таксист.

Это были не слишком большие, но очень удобные квартиры: все было тщательно продумано. В них вели две раздельные входные двери — но внутри квартиры соединялись: дверь из одной гардеробной вела во вторую. В прихожей Игги сделал одну стену полностью зеркальной, а вторую покрыл золотой фольгой. Там стояла маленькая табуретка, на которой можно было разуться, и охранная статуэтка Будды, привезенная в незапамятные времена из Киото. Некоторые из венских картин перекочевали на половину Дзиро, а кое-какой японский фарфор Дзиро, напротив, очутился на полках у Игги. На маленьком домашнем алтаре фотография Эмми стояла рядом с фотографией матери Дзиро. Из гардеробной Игги с его коллекцией пиджаков открывался вид прямо на сады принца. Из гостиной, где стояла витрина, можно было увидеть Токийский залив.

Игги и Дзиро вместе проводили отпуск: Венеция, Флоренция, Париж, Лондон, Гонолулу. А в 1973 году они отправились в Вену. Игги побывал там впервые с 1936 года.

Игги ведет Дзиро к дворцу Эфрусси, они вместе стоят перед домом, где он родился. Они посещают Бургтеатр, «Захер» — отцовское любимое кафе. А по возвращении Игги принимает два важных решения, связанных между собой. Во-первых, он решает усыновить Дзиро. Так Дзиро стал Дзиро Эфрусси-Сугияма. Во-вторых, он решает отказаться от американского гражданства. Я расспрашивал его об этой поездке в Вену и о принятии австрийского гражданства и вспоминал, как Элизабет, приехав в Вену и пройдя от вокзала по Рингу, увидела сломанные, погубленные липы возле дома, где прошло ее детство. «Терпеть не мог Никсона», — вот и все, что отвечал мне Игги, переглядываясь с Дзиро и немедленно меняя тему.

И это заставляет меня задуматься: что же это значит — чувствовать свою принадлежность к какому-то месту? Шарль умер в Париже, оставаясь российским подданным. Виктор считал такое положение вещей неправильным. Пятьдесят лет он жил в Вене с русским паспортом, затем принял австрийское подданство, потом стал гражданином Рейха, а после этого остался вовсе без гражданства. Элизабет прожила пятьдесят лет в Англии, сохраняя голландское подданство. А Игги был австрийцем, затем стал американцем, а потом стал гражданином Австрии, живущим в Японии.

Ассимилируясь, все равно испытываешь потребность уехать куда-то еще. Хранишь паспорт другой страны. Хранишь что-то свое, глубоко личное.

Похоже, уже в 1970-е годы Игги приклеил на нэцке маленькие бумажки с номерами, составил их список и отдал их на экспертизу. Их оценили на удивление высоко. «Звездой» среди них оказался тигр.

Именно тогда резчики этих нэцке заново обрели имена и снова сделались живыми семейными людьми, ремесленниками из конкретных мест. И начали обрастать историей:

Я подхожу к своему шкафу и отыскиваю четырех черепах, карабкающихся друг другу на спину. Проверяю номер по каталогу Игги: да, это Токомадзу. Они вырезаны из древесины самшита цвета кофе с капелькой молока. Это очень маленькое нэцке, оно сделано так, что когда вертишь его в руках, то чувствуешь, какие они скользкие, эти черепахи, как они лезут и скользят, скользят и все равно лезут. Держа в пальцах это нэцке, я точно знаю, что резчик долго наблюдал за черепахами.

Игги делал пометки к вопросам, поставленным учеными и парой торговцев, которые заходили осмотреть коллекцию. Неужели кто-нибудь думает, что наличие подписи на нэцке упрощает дело? Подпись — это только отправная точка для вопросов, уводящих в запутанный лабиринт. Уверенной ли рукой нанесены штрихи? Сколько линий в иероглифе? Заключен ли он в рамку? Если да, то какова форма картуша? А как еще можно прочитать данный иероглиф? И мой любимый вопрос — почти философской глубины: какова связь между великим резчиком и неразборчивой подписью?

Мне с этими вопросами не справиться, поэтому я просматриваю заметки о патине. И читаю:

И вот я вынимаю своего тигра с инкрустированными глазами из желтого рога работы раннего Тоёдзаку из Тамба. Этот резчик работал с отличной, плотной самшитовой древесиной и славился умением живо изображать животных. У моего тигра полосатый хвост, заброшенный, будто ремень кнута, на спину. Я повсюду ношу его с собой — день или два, и однажды по глупой забывчивости оставляю его на листках с выписками в книгохранилище на пятом этаже (биографии, К — S) Лондонской библиотеки, когда ухожу в буфет выпить кофе. Но когда я возвращаюсь, он стоит на прежнем месте, мой совсем не ослепительный тигр с сияющими глазами на сочно-коричневой хмурой морде.

Он сама угроза. Он отпугнул других посетителей.

Я снова в Токио. Я иду от станции метро и прохожу мимо автоматов с изотоническими напитками. Сентябрь. Я не был здесь уже пару лет. Раньше этих автоматов здесь не было. Кое-что в Токио меняется медленно. Бок о бок с серебристыми кондоминиумами сохраняются обветшалые деревянные дома с бельем на веревках. Миссис Икс в ресторане суши моет ступеньки.

Как всегда, я останавливаюсь у Дзиро. Ему немного за восемьдесят, и он очень активен. Конечно, он посещает Оперу и театр. Несколько лет он обучался гончарному делу и теперь сам лепит чайные чашки и маленькие плошки для соевого соуса. За пятнадцать лет, что прошли после смерти Игги, Дзиро ничего не сдвинул с места в его квартире. Ручки по-прежнему в стакане, пресс-папье — посередине письменного стола. Здесь я останавливаюсь.

Я привез магнитофон, и мы некоторое время возимся с ним, а потом бросаем. Смотрим новости, выпиваем, съедаем по тосту с паштетом. Я приехал на три дня, чтобы заново расспросить Дзиро о его жизни с Игги, уточнить кое-что на тот случай, если мне неправильно запомнилось что-то из истории нэцке. Я хочу убедиться в том, что правильно помню, как впервые встретились Игги с Дзиро, и название той улицы, где стоял их первый дом. Это один из тех разговоров, которые непременно должны состояться, но я волнуюсь, как бы он не вышел чересчур формальным.

После долгого перелета у меня расстроены биоритмы, и я просыпаюсь в половине четвертого утра. Варю себе кофе. Пытаясь подыскать себе какое-нибудь чтение, осматриваю книжные полки Игги, где стоят детские книжки из Вены и множество томов Лена Дейтона рядом с Прустом. Я беру несколько старых выпусков «Архитектурного дайджеста» (мне нравится эффектная реклама «Крайслер» и виски «Чивас Ригал») и нахожу между июньским и июльским номерами за 1966 год конверт с очень старыми документами официального вида на русском языке. Я не уверен, что мне под силу справиться с очередными сюрпризами в конвертах.

Я гляжу на картины, спасенные из венского дворца, — те, что когда-то висели в кабинете Виктора в конце коридора, и на золотую ширму с ирисами, купленную Игги в Киото в 1950-х годах. Я беру в руки старинную китайскую чашу с глубоко вырезанными лепестками. Поверх резьбы еще видна зеленая глазурь. Я знаю ее уже тридцать лет — и все не могу налюбоваться.

Эта комната так долго была частью моей жизни, что мне трудно разглядывать ее, как-то дистанцироваться от нее. Я не могу составить ее опись — в отличие от комнат Шарля на рю де Монсо и на авеню д’Иена, в отличие от венской гардеробной Эмми.

Я засыпаю на рассвете.

Дзиро готовит хорошие завтраки. Мы пьем отличный кофе, едим папайю и крошечные pains аu chocolat[86], купленные в одной из пекарен Гинзы. А потом мы собираемся с духом, и он начинает впервые рассказывать о дне окончания войны: 15 августа 1945 года он выздоравливал от легкой формы плеврита и очень скучал. Он приехал в Токио повидаться с другом, а во второй половине дня они возвращались домой в Идзу на поезде: «Купить билеты на поезд было нелегко, а потом мы болтали в вагоне — и вдруг заметили женщин в очень яркой одежде. И глазам не поверили: мы ведь много лет не видели ярких красок. А потом услышали новость — несколько часов назад Япония признала поражение».

Мы говорим обо всех путешествиях, которые я хотел вспомнить в связи с историей нэцке, обо всех этих скитаниях. Мы разглядываем снимки, которые я сделал в Париже и Вене, и я показываю Дзиро вырезку из газеты недельной давности: самым дорогим российским лотом, когда-либо выставлявшимся на аукционе, стало розово-золотое яйцо Фаберже с усыпанным бриллиантами петушком внутри, изготовленное по заказу Беатрис Эфрусси де Ротшильд, двоюродной бабушки Игги. А поскольку мы сидим в бывшей квартире Игги, Дзиро открывает витрину и тянется за нэцке.

А потом он предлагает пойти куда-нибудь вечером. Неподалеку открылся новый ресторан, о котором он слышал хорошие отзывы, — а потом можно посмотреть фильм.

Наступил ноябрь, и мне нужно съездить в Одессу. Вот уже почти два года, как я начал это странствие, и за это время я успел побывать повсюду, кроме родного города семьи Эфрусси. Мне хочется увидеть Черное море и представить себе зернохранилища в морском порту. И, как знать, если я постою перед домом, где родились Шарль и мой прадед Виктор, быть может, я пойму. Что именно пойму — я и сам пока не знаю. Почему они уехали оттуда? И что это значит — уезжать? Похоже, я ищу самое начало.

В Одессе я встречаюсь с Томасом, моим младшим (и самым рослым) братом, который приезжает из Молдавии на такси. Он специалист по кавказским конфликтам. Поездка заняла у него пять часов. Томас, который писал об Одессе и говорит по-русски, искушен в пересечении границ. В пути его задержали. Он смеется, говоря, что всегда встает вопрос: давать взятку или не давать? Я всегда заранее хлопочу насчет виз, а он — нет. Мы с ним не путешествовали вместе вот уже двадцать пять лет — с тех пор, как еще студентами ездили по греческим островам. Таксист, молдаванин Андрей, заводит машину, и мы отправляемся в путь.

Мы едем окраинами, мимо неприглядных жилых домов, мимо разрушающихся фабрик, нас обгоняют огромные черные джипы с тонированными стеклами и старые «фиаты», а потом мы въезжаем на широкие проспекты старой Одессы. Почему мне никто не рассказывал, что это очень красивый город, капризно говорю я Томасу, что тут вдоль тротуаров высажены катальпы, что сквозь распахнутые ворота виднеются внутренние дворики, низкие дубовые ступени, что тут такие балконы? Кое-что в Одессе реставрируется — восстанавливается штукатурка, заново красятся фасады, — а другие здания, будто руины у Пиранези, ветшают в запустении, опутанные кольцами проводов, у них проваливаются крыши, ворота сорваны с петель, а колонны, лишившиеся капителей, кажутся обезглавленными.

Мы останавливаемся около гостиницы «Лондонская» — мраморного с позолотой палаццо XIX века на Приморском бульваре. В фойе негромко играет «Квин». Этот бульвар представляет собой большой променад, вдоль которого выстроились здания в стиле классицизма, бледно-желтые и бледно-голубые. Он тянется по обе стороны от Потемкинской лестницы, ставшей знаменитой благодаря фильму Эйзенштейна. В этой лестнице 192 ступеньки и десять площадок между маршами, причем спланирована она так, что, глядя вниз, видишь только площадки, а глядя вверх — только ступеньки.

Медленно поднимитесь по ступенькам. Дойдя до верха, избегайте хищных продавцов бескозырок, моряка-попрошайку со стихами на шее и человека, выряженного Петром I, который хочет, чтобы вы сфотографировались с ним за деньги. Вы встретитесь лицом к лицу со статуей дюка де Ришелье в тоге: он был выписан сюда из Франции в качестве градостроителя. Пройдите мимо него, между изогнутыми арками золотистых зданий — двух идеальных скобок, — и вы окажетесь возле Екатерины II, окруженной фаворитами. Пятьдесят лет здесь стоял какой-то советский памятник, но теперь Екатерину возвращают на прежнее место — стараниями местного олигарха. У ее ног укладывают гранитную брусчатку.

Поверните от лестницы направо — и променад, тянущийся между двумя рядами каштанов и пыльных клумб, выведет вас прямо к бывшему генерал-губернаторскому дворцу, месту знаменитых балов и пиров. Это суровое здание с портиком в дорическом стиле.

Каждый вид кажется хорошо продуманным. Здесь есть четкие ориентиры, между которыми удобно прогуливаться: памятник Пушкину, увековечивающий его пребывание в Одессе, пушка, захваченная у британцев во время Крымской войны. Вот здесь, надо полагать, и совершалась обычно вечерняя passeggiata[87], «хождение туда-сюда в сумерках, обмен сплетнями и даже… довольно бурный флирт». Выше находится здание Оперы, выстроенное по образцу венской. Там еврейская и греческая партии, поддерживавшие модных итальянских певцов (например, «монтекеллисты» и «карраристы»), затевали драки. Одесса не из тех городов, где жизнь сосредоточена вокруг собора или крепости. Одесса — эллинский полис, город купцов и поэтов, и здесь — его буржуазная агора.

В лавке старьевщика в аркаде я покупаю несколько советских медалей (для своих детей) и парочку почтовых открыток XIX века. На одной из них запечатлен летний, может быть июльский, день в конце столетия. Судя по коротким теням от каштанов, время близко к полудню. На бульваре «даже в полдень, в разгар лета, сохранялась прохлада», как сказал один одесский поэт. Дама под зонтиком идет по бульвару, удаляясь от статуи Пушкина, а возле тротуара няня катит огромную черную детскую коляску. Над домами чуть виднеется купол фуникулера, который перевозит людей из порта наверх и обратно. А ближе к горизонту видна гавань с мачтами.

А если повернуть от лестницы налево, то впереди будет здание старой Биржи — вилла с пилястрами коринфского ордера, где можно вести дела. Сейчас там находится городская дума и вывешен флаг в честь бельгийской делегации. Начало ноября, а погода стоит такая теплая, что мы гуляем по улице в одних рубашках. Мы проходим мимо нескольких особняков, мимо отеля. Еще через три дома — здание, где размещался банк Эфрусси, а семья жила в соседнем доме. Вот здесь и родились Жюль, Игнац и Шарль. И там же родился Виктор. Мы решаем подойти к этому дому с обратной стороны.

Он в жутком состоянии. Штукатурка отваливается пластами, балконы рассыпаются, поголовье амуров явно уменьшилось. Подойдя ближе, я вижу, что и этот дом перелицевали, штукатурка явно новая, да и окна, разумеется, тоже. Но прямо наверху я замечаю один-единственный балкон с сохранившимся семейным вензелем.

Я в нерешительности останавливаюсь, а Томас, которому море по колено, бесстрашно входит через разломанные ворота под аркой во двор позади дома Эфрусси. Там конюшни с вымосткой из темного камня. Это балласт, замечает он через плечо, — лава из Сицилии, ее привозили корабли с зерном. Туда — зерно. Обратно — лаву. Во дворе оказываются люди, пьющие чай, — человек десять. Они внезапно умолкают. На каменных блоках отдыхает «Ситроэн 2CV». Немецкая овчарка, сидящая на цепи, захлебывается лаем. Двор весь в пыли. Три мусорных контейнера доверху заполнены досками, штукатуркой и обломками камня. Томас находит прораба — на нем блестящая кожаная куртка. Да, можете зайти внутрь, говорит прораб: вам повезло, там все только что отремонтировано, все новехонькое, очень красиво получилось, на славу и в срок — отличная работа! Мы только что разместили в подвале лабораторию, установили пожарные двери и оросительную систему. Дальше возьмемся за офисы. Нам пришлось избавиться от всей этой старой рухляди: дом безнадежно обветшал, все прогнило. Видели бы вы его месяц назад!

А я не увидел. Опоздал. К чему же теперь здесь можно прикоснуться, если все уже ободрано до самого скелета? Тут даже потолков нет — только стальные брусья и электрические провода. Пола тоже нет — только бетонная стяжка. Стены свежеоштукатурены, в рамах — новые окна. Торчат металлические каркасы — основы будущих перегородок. Все старые двери сняты — осталась только одна, дубовая, ее вынесут на свалку завтра. Единственное, что сохранилось, — само пространство, сам объем этих комнат почти пятиметровой высоты.

Здесь ничего больше нет.

Томас и блестящий прораб быстро идут вперед, разговаривая по-русски. «После революции в этом доме находилась штаб-квартира пароходной компании. До этого? А бог его знает! Сейчас что? Санитарно-эпидемиологическая станция. Поэтому внизу мы и устраивали лабораторию». Они идут очень быстро. Я стараюсь не отставать.

Мы уже почти вышли через дверь обратно в пыльный двор, но вдруг я разворачиваюсь и иду назад. Я ошибся. Поднимаясь по лестнице, я кладу руку на чугунную кованую балюстраду: каждая колонна увенчана черным пшеничным колосом из герба Эфрусси. Это пшеница с украинских полей, на которой разбогател род Эфрусси. Брат зовет меня снизу, я подхожу к окну и гляжу на променад между рядами каштановых деревьев, на пыльные дорожки и скамейки, уходящие к самому Черному морю.

Мальчики Эфрусси по-прежнему здесь.

Некоторые следы совсем мимолетные. Эфрусси по-прежнему живут в рассказах Исаака Бабеля — еврейского летописца городской жизни, живописавшего быт преступников из трущоб. Кто-то из Эфрусси попадает в гимназию благодаря взятке, оттеснив более способного, но бедного ученика. Они мелькают в написанных на идише рассказах Шолом-Алейхема. Бедняк из местечка отправляется в Одессу просить о помощи банкира Эфрусси. И банкир ему отказывает. В языке идиш есть такое выражение — lebn vi Got in Odes — «жить в Одессе как бог». Вот и Эфрусси живут как боги на здешней «Ционштрассе». И где-то на этой улице, обсаженной катальпами, обретается Стефан — лишенный наследства, изгнанный из Вены, беднеющий с каждым месяцем, но зато живущий со своей женой — бывшей отцовской любовницей.

Другие следы более ощутимы. После одного из погромов братья основали сиротский приют Эфрусси. И была еще школа Эфрусси для еврейских детей, которую в честь отца, патриарха семьи, основал Игнац и которую тридцать лет продолжали материально поддерживать Шарль, Жюль и Виктор. Она существует до сих пор: это два низких здания у трамвайной линии, на краю пыльного сквера, где среди скамеек с оторванными сиденьями бродят одичавшие собаки. В 1892 году эта школа расписывалась в получении 1200 рублей, пожертвованных братьями Эфрусси. Школьные распорядители купили в Санкт-Петербурге астролябию, мензулу, глобус, стальной нож для резки стекла, скелет и разборную модель глаза. В одесской книжной лавке они истратили 533 рубля 64 копейки на 280 книг: Бичер-Стоу, Свифта, Толстого, Купера, Теккерея и Скотта. После этого еще остались деньги на покупку пальто, рубашек и брюк для двадцати пяти еврейских мальчиков из бедных семей, чтобы они не мерзли, читая «Айвенго» или «Ярмарку тщеславия», и меньше страдали от одесской пыли.

Пыль — в Париже, на рю де Монсо, пыль — в Вене, когда строят Рингштрассе; с этой пылью ничто не сравнится. «Повсюду лежит пыль, укутывая все ровным слоем толщиной в пять — семь сантиметров, — пишет в 1854 году Ширли Брукс в книге “Русские на юге”. — Легчайший ветерок взметает ее над городом целыми облаками, от малейших шагов она поднимается густыми клубами. А поскольку, уверяю вас, сотни экипажей носятся здесь на полной скорости… и постоянно мчатся туда-сюда, и постоянно веет бриз с моря, то утверждение, что Одесса витает в облаках, не будет сильным преувеличением». Это был растущий город: как писал Марк Твен, там всюду «деловая суета на улицах и в лавках; торопливые пешеходы; дома и все вокруг новенькое с иголочки, что так привычно нашему глазу»[88]. И вдруг я улавливаю в этом смысл, ведь все дети Эфрусси росли рядом с вездесущей пылью.

Мы с Томасом встречаемся, как было условлено, с Сашей — юрким миниатюрным ученым лет семидесяти с небольшим. На углу он сталкивается со старым другом — профессором, филологом-компаративистом, и мы вместе направляемся к зданию школы. Том с Сашей беседуют по-русски, а мы с профессором говорим по-английски о Шекспировском институте. Когда мы доходим до школы, профессор нас оставляет, а мы втроем садимся пить сладкий кофе в кафе в скверике, где на нас бросают пристальные взгляды из бара три проститутки. Я рассказываю Саше о цели своего приезда и о том, что пишу книгу о… Я уже и сам не знаю, о чем именно: о моей семье, об истории, обо мне самом, о маленьких японских безделушках?

Он вежливо говорит мне, что Горький тоже коллекционировал нэцке. Мы выпиваем еще кофе. Я привез с собой конверт с документами, который нашел в квартире Игги в Токио, между старыми номерами «Архитектурного дайджеста». Саша потрясен тем, что я привез оригиналы, а не копии, но, наблюдая за ним, я замечаю, что он перебирает разные бумаги, точно пианист клавиши.

Там есть документы, свидетельствующие о том, что грозный Игнац, строитель дворца, был в Одессе консулом шведской и норвежской короны, и свидетельство, подписанное царем, о том, что ему позволено носить бессарабскую медаль, и какие-то бумаги из раввината. Это очень старый документ, говорит Саша, с 1870 года они выглядели уже иначе: вот печать, а вот запись об уплате пошлины. Вот подпись губернатора, она всегда очень энергичная — глядите, едва не прорвал бумагу. Поглядите-ка на этот адрес: угол улиц Икс и Игрек! Очень по-одесски. А вот это переписано рукой письмоводителя, почерк очень плохой.

Пока Саша перебирает эти иссушенные записи, возвращая им жизнь, я вдруг впервые всматриваюсь в сам конверт. Адрес надписан рукой Виктора — в сентябре 1938 года он пересылал эти бумаги Элизабет из Кевечеша. Эта пачка безусловно что-то значила для Виктора и Игги. Это был семейный архив. Я бережно кладу бумаги обратно в конверт.

По пути обратно, в гостиницу, мы заходим в синагогу. Говорили, будто одесские евреи были такими безбожниками, что тушили сигареты прямо о стены синагоги. Для них, наверное, устроен особый круг ада. Сейчас тут, внутри, кипит жизнь. Недавно здесь открылась школа, которой заведуют молодые люди из Тель-Авива. Часть здания реставрируют. К нам подходит один из студентов и здоровается с нами по-английски. Мы деликатно заглядываем, не желая тревожить их, и там, в левой части комнаты, впереди, стоит желтое кресло. Это кресло для пасхального седера — кресло для избранного, особое кресло, которое всегда стоит в стороне.

Желтое кресло Шарля оставалось невидимым, стоя на виду. Оно было настолько очевидным, что просто растворялось на фоне картин Дега и Моро, рядом с витриной, полной нэцке, в его парижском салоне. Желтое кресло — это хохма, еврейская шутка.

Стоя перед Археологическим музеем с его статуей борющегося со змеями Лаокоона — того самого, которого Шарль рисовал маленькому Виктору, — я сознаю, насколько я ошибался. Я думал, мальчики уехали из Одессы получать образование в Вене и Париже. Я думал, что Шарль отправился в свое большое турне по югу Европы, чтобы расширить горизонты, чтобы уехать подальше от глуши и узнать побольше о классическом искусстве. А оказалось, что сам этот город, замерший над портом, — частица классического мира. Здесь, в ста метрах от дома Эфрусси на бульваре, находился музей, где множество залов заполнены античными экспонатами, найденными прямо здесь, при строительстве новой Одессы, каждое десятилетие удваивавшейся в размерах. Конечно, в Одессе имелись свои ученые и коллекционеры. Пусть Одесса и была пыльным городом, населенным грузчиками, матросами, кочегарами, рыбаками, ныряльщиками, контрабандистами, авантюристами, мошенниками и торговцами — такими, как их дед Иоахим, отгрохавший дворец, — это вовсе не значило, что здесь нет писателей и художников.

Так, значит, все началось здесь, у моря? Быть может, это все одесское — и легкость на подъем, и дух предпринимательства, и охота за старинными книгами, или за Дюрером, или за любовными приключениями, или за удачными сделками на поприще хлеботорговли? Безусловно, Одесса — отличная отправная точка. Отсюда можно поехать на восток, а можно и на запад. Это язвительный, алчный, многоязыкий город.

Это подходящее место и для перемены имени. «Еврейские имена неприятны на слух»: именно здесь бабушка Бальбина стала Беллой, а дедушка Хаим — Иоахимом, а затем Шарлем Иоахимом. Здесь же Ицхак стал Игнацем, а Лейба стал Леоном. И Ефрусси стали Эфрусси. И здесь же память о Бердичеве — местечке на севере Украины у польской границы, откуда был родом Хаим, оказалась замурована под светло-желтой штукатуркой, покрывшей стены первого семейного дворца на Приморском бульваре.

Именно здесь они и стали теми самыми «Эфрусси из Одессы».

Это подходящее место для того, чтобы, положив что-нибудь в карман, пуститься в путь. Мне хочется съездить посмотреть, какое небо в Бердичеве, но уже пора возвращаться домой. Я брожу под каштанами рядом с домом и пытаюсь отыскать хоть один каштановый орех, чтобы положить его в карман. Я дважды прохожу по бульвару, но, похоже, я опять опоздал на месяц. Каштанов нигде нет. Что ж, надеюсь, их подобрали местные ребятишки.

Я лечу из Одессы домой. Этот год опустошил меня. Точнее, не один год: я уже почти два года изучаю пометки на полях книг, письма, которые использовались как книжные закладки, фотографии родственников XIX века, различные одесские грамоты, конверты из дальних углов выдвижных ящиков, хранящие скупые печальные аэрограммы. Уже почти два года я скитаюсь по разным городам, держа в руке старую карту, и чувствую растерянность.

Мои пальцы сделались липкими от старых бумаг и пыли. Отец продолжает находить что-то новое. Как, интересно, ему удается все время находить что-то новое в своей крошечной квартирке? Недавно он нашел какой-то дневник 70-х годов XIX века на неразборчивом немецком, и нужно, чтобы кто-нибудь мне его перевел. Неделя проходит в архиве, и весь мой улов — список непрочитанных газет, напоминание о том, что надо просмотреть некоторые письма, знак вопроса по поводу Берлина. Моя мастерская завалена романами и книгами о «японизме», я соскучился по своим детям, я уже много месяцев не делал фарфора. Волнуюсь: что получится, когда я наконец усядусь за гончарный круг?

Всего несколько дней в Одессе — а у меня больше вопросов, чем прежде. Где покупал свои нэцке Горький? Какой была библиотека в Одессе в 70-е годы XIX века? Бердичев был разрушен в годы войны, но, может быть, мне все-таки следует съездить туда — взглянуть, какой он. Конрад тоже был родом из Бердичева: может быть, следует почитать Конрада. Писал ли он о пыли?

Тигр из моей коллекции нэцке происходит из Тамба — горной деревни к западу от Киото. Я вспоминаю бесконечную автобусную поездку, которую совершил тридцать лет назад, чтобы навестить одного старого гончара, жившего на пыльной, уходящей в гору улице. Может быть, снова съездить на родину моего тигра? Наверное, должна существовать культурная история пыли.

Моя записная книжка состоит из списков списков. Желтое / золотое / красное / Желтое кресло / Желтая обложка «Газетт» / Желтый дворец / Золотистая лакированная шкатулка / Тициановско-золотые волосы Луизы / «Цыганочка» Ренуара / «Вид Делфта» Вермеера.

Мой многоопытный брат уже дома. В пражском аэропорту, где мне нужно совершить пересадку и как-то убить три часа, я сижу со своими записными книжками и бутылкой пива (а потом еще одной) и беспокойно думаю о Бердичеве. Я вспоминаю, что и его брат Игнац, и денди Робер де Монтескью, большой друг Пруста, называли Шарля, этого грациозного танцора, Le Polonais — поляком. И что Пейнтер, ранний биограф Пруста, похоже, где-то наткнулся на это прозвище и сделал вывод, будто Шарль был неотесанным варваром. Думаю, он все превратно понял. Наверное, думаю я за пивом, Шарль хотел изменить отправную точку: пусть это будет Польша, а не Россия. И до меня доходит, что, упиваясь осязаемыми впечатлениями от Одессы, я как-то упустил из виду ее давнюю репутацию города погромов — города, из которого порой, должно быть, очень хотелось сбежать подальше.

А еще у меня осталось какое-то немного липкое чувство биографии — точнее, ощущение, будто я без разрешения пожил некоторое время на краю чужих жизней. Хватит. Не надо больше. Перестань вглядываться, подбирать все эти клочки, настойчиво говорит мне какой-то голос. Просто езжай домой и оставь все эти истории в покое.

Но так все бросить тоже нелегко. Я вспоминаю, как Игги в старости иногда впадал в нерешительность, когда я разговаривал с ним. Нерешительность перерастала в молчание, которое знаменовало какие-то утраты. Я вспоминаю последнюю болезнь Шарля и смерть Свана — и то, как его сердце раскрывалось, будто витрина, а он вынимал оттуда одно воспоминание за другим. «Когда мы уже чем-нибудь не дорожим, нам все-таки не вполне безразлично, что раньше оно было нам дорого, а другим этого не понять»[89]. Есть в памяти такие закоулки, куда не хочется заглядывать вместе с другими. В 1960-х годах моя бабушка Элизабет — всегда сама прилежно писавшая письма, всегда побуждавшая писать их («Пиши еще, пиши подробнее»), — сожгла сотни писем и записок, которые когда-либо получала от своей бабушки-поэтессы Эвелины.

Не «кому это интересно?» — а «нечего сюда соваться: это личное».

В глубокой старости она совсем не говорила о своей матери. Она рассуждала только о политике и французской поэзии. Она ни словом не упоминала об Эмми — до тех пор, пока однажды случайно из ее молитвенника не выпала какая-то фотография. Мой отец подобрал ее, и бабушка будничным тоном сообщила ему, что это один из любовников ее матери, а потом принялась говорить о сложности всех этих любовных связей, о том, как она всегда чувствовала себя скомпрометированной ими. А затем — снова молчание. Есть в этой истории с сожжением старых писем нечто такое, что заставляет меня задуматься: а зачем пытаться все прояснить и выставить на свет? К чему все хранить, к чему превращать свои сокровенные воспоминания в некий архив? Почему бы просто не обратить в пепел и дым, летящий над Танбридж-Уэллсом, вещественные доказательства бесед, длившихся тридцать лет? Если у тебя что-то хранится, это вовсе не значит, что ты обязан передавать это потомству. Порой, что-то потеряв или от чего-то избавившись, ты обретаешь взамен простор для жизни. Я не скучаю по Вене, не раз говорила Элизабет, и в ее голосе слышалась легкость. Там было очень тесно. И очень темно.

Ей было больше девяноста лет, когда она упомянула, что в детстве изучала еврейские традиции: «Я сама попросила у отца разрешения. Его это удивило». Она обронила это так, между прочим, как будто я и так уже знал.

А два года спустя, когда она умерла, мой отец, священник англиканской церкви, родившийся в Амстердаме, а детство проведший в Европе, стоял в черном, как у бенедиктинца, как у раввина, облачении и читал по своей матери кадиш в приходской церкви недалеко от лечебницы.

Беда в том, что я родился не в том веке, чтобы что-то сжигать. Я родился не в том поколении, чтобы предать все забвению. Я думаю о библиотеке, тщательно упаковываемой в ящики. Я думаю о том, как другие что-то тщательно сжигали, старательно уничтожали чьи-то истории, отлучали людей от их собственности, а затем разлучали людей с семьями, а семьи отрывали от родных мест. А потом изгоняли из родной страны.

И я думаю о том, как некто просматривал список имен, чтобы убедиться в том, что эти люди еще живы и по-прежнему живут в Вене, а потом окунал в красные чернила печать и шлепал на записи об их рождении другие имена — «Сара» или «Израиль». И разумеется, я думаю обо всех этих списках семей в реестрах лиц, подлежащих депортации.

Если уж посторонние люди способны проявлять такое внимание к важным вещам, тогда я должен проявлять особое внимание ко всем этим предметам и их историям. Я должен сам все правильно понять, а потом вернуться и все проверить заново, пройти весь путь с начала.

«А вам не кажется, что этим нэцке место в Японии?» — спрашивает как-то раз моя суровая лондонская соседка. И я чувствую, что весь дрожу, когда отвечаю ей, потому что для меня это важно.

Я объясняю ей, что нэцке во всем мире великое множество, что они стоят на бархатных подставках в шкафах торговцев на Бонд-стрит или Мэдисон-авеню, на Кейзерсграхте или Гинзе. Потом я немного уклоняюсь в сторону — к Великому шелковому пути, а потом к монетам Александра Македонского, которые оставались в обращении в горах Гиндукуша вплоть до XIX века. Я рассказываю ей, как однажды путешествовал по Эфиопии вместе с Сью, и в одном базарном городке мы наткнулись на старинную китайскую вазу, покрытую слоем пыли, и пытались понять, как она могла туда попасть.

Нет, отвечаю я соседке. Вещи всегда переносили с места на место, продавали, обменивали, крали, отыскивали и теряли. Люди всегда дарили друг другу подарки. Важно не это: важно, как об этом рассказано.

Это оборотная сторона другого вопроса, который я часто слышу: «А вам не жалко смотреть, как вещи покидают вашу мастерскую?» Нет, отвечаю, не жалко. Я ведь зарабатываю на жизнь тем, что отпускаю эти вещи на волю. Когда изготавливаешь вещи — так, как я, — просто надеешься на то, что они сумеют как-то пробить себе дорогу и, если им повезет, окажутся долговечны.

И не только вещи несут в себе какие-то истории. Истории тоже в каком-то смысле вещественны. У историй и вещей есть нечто общее — покрывающая их патина. Похоже, я был в этом уверен еще два года назад, до начала этого путешествия, но сейчас я уже сам не понимаю, как именно обстоит дело. Быть может, патина образуется благодаря такому истиранию, когда обнажается суть: подобно тому, как жилковатый камень, падая в реку, чувствует себя несократимым или вот это нэцке-лисица становится всего лишь напоминанием о носе и хвосте. Но присутствует здесь и другой процесс — сложение: достаточно вспомнить, как старинная дубовая мебель за долгие годы полировки приобретает новое качество, как блестят листья моей мушмулы.

Вынимая из кармана вещицу, кладешь ее перед собой и отталкиваешься от нее. Начинаешь рассказывать.

Беря в руки эти нэцке, я почему-то всегда выискиваю следы износа — тонкие продольные трещинки на некоторых фигурках из слоновой кости. Дело не только в том, что мне хочется, чтобы трещинка на этих борцах — безнадежно перепутавшихся руках и ногах из слоновой кости — появилась из-за того, что в восторженную эпоху fin de siècle их уронил на Шарлев золотистый ковер с ветрами кто-нибудь знаменитый (поэт, художник, Пруст). Или чтобы глубоко залегшая пыль под крыльями цикады, сидящей на скорлупке грецкого ореха, объяснялась тем, что нэцке долго пролежали спрятанными в венском матрасе. Наверное, эти догадки не имеют ничего общего с правдой.

Последнее пристанище этой коллекции — в Лондоне. Музей Виктории и Альберта избавляется от некоторых старых витрин, чтобы заменить их новыми. Одну старую витрину покупаю я.

Из-за того, что мои керамические работы — ряды селадоновых серовато-синеватых фарфоровых сосудов — кажутся минималистскими, некоторые, возможно, думают, будто моя жена и трое детей живут в некоем храме минимализма, быть может, с бетонным полом или стеклянной стеной, с какой-нибудь датской мебелью. Нет, это не так. Мы живем в эдвардианском доме на приятной лондонской улице, обсаженной платанами, и вот что находится у нас в прихожей (вернее, находилось сегодня утром): виолончель и валторна, несколько пар резиновых сапог, деревянная крепость (игрушка, которую мои дети уже переросли и которая уже три месяца дожидается, чтобы ее отнесли в какое-нибудь благотворительное заведение), целая куча курток и башмаков и Элла — наша старая и нежно любимая охотничья собака. Дальше, за прихожей, начинается хаос. Но я хочу, чтобы наши трое детей имели возможность получше узнать эти нэцке — как и дети, жившие сто лет назад.

И вот мы с огромным трудом втаскиваем эту уцененную музейную витрину домой. Мы тащим ее вчетвером и все время ругаемся. Она сделана из бронзы, выше двух метров, у нее основание из красного дерева и три стеклянные полки. И лишь когда мы крепим ее к стене, я вспоминаю о собственных детских коллекциях. Я собирал кости, ракушки, у меня были мышиная шкурка, тигриный коготь, сброшенная кожа змеи, глиняные трубки и устричные раковины, викторианские пенни из археологических раскопок, которые я затеял вместе со старшим братом Джоном однажды летом, сорок лет назад, в Линкольне. Мы разметили землю веревками, покопали, а потом нам надоело. Мой отец был ректором собора, и мы жили напротив его огромного восточного окна, в средневековом здании с винтовой лестницей и часовней в конце длинного коридора. Архидьякон подарил нам свою коллекцию окаменелостей, собранных им в Норфолке в детские годы, пришедшиеся на Эдвардианскую эпоху. На некоторых образцах были даже отмечены дата и место находки. Когда мне было семь лет, библиотека собора избавлялась от старых шкафов красного дерева, и мне досталась витрина, занявшая половину моей комнаты, — моя первая витрина, где я мог расставлять и переставлять предметы своей коллекции, запирать шкаф на ключ и открывать его по чьей-нибудь просьбе. Это была моя Wunderkammer[90], мой личный мир вещей, моя тайная летопись прикосновений.

Надеюсь, эта витрина станет хорошим домом для нэцке. Она стоит рядом с пианино. Она не заперта, чтобы дети могли открыть ее, когда пожелают.

Я ставлю на видное место несколько нэцке — волка, мушмулу, зайца с янтарными глазами, еще десяток фигурок, — а в следующий раз, подойдя к шкафу, замечаю, что их двигали. Крыса, свернувшаяся клубком во сне, оказалась впереди. Я открываю стеклянную дверцу и вынимаю ее. Кладу в карман, надеваю на собаку ошейник с поводком и иду на работу. Мне пора приниматься за посуду.

Нэцке снова зажили своей жизнью.