Шел 2022 год, морозы рисовали на московских стеклах чудные узоры. Крыши все были под снегом, будто город, одолеваемый холодами, накрылся и дремал. Никто не спешил, и жизнь на мгновение стала размереннее, спокойнее; лишь гул машин нарушал тишину.

Группы ребятишек бегали по тесным улочкам, развлекаясь снежками и догонялками; ну как же тут усидеть на месте. Дети не мерзнут, в том состоит странная их особенность. А бедные таксисты бесконечно долго сидят на холоде, и единственный источник тепла для них хлипкая печка «Хендай Соляриса». Моторы в морозный день рычат, клиенты бранятся, отзыв плохой. Так вот и существуют ямщики — бедный, но такой нужный столице народец.

— Да, кто-то сейчас в тепле, а мне здесь, — причитал таксист Петька, пытаясь тщетно согреть руки.

Двадцатилетний сын заводского мастера, отправленный из поселка под Саратовом искать лучшей жизни в Москву, знающий металлургический промысел как «Отче наш», он был вынужден таксовать за неимением средств и нежеланием начальников брать «деревню» без опыта. Не всем ведь везет попасть в стартап или на производство.

«Знакомься там, обрастай! Язык до Киева доведет», — всегда говорил Петьке отец. Так юноша и приехал пытать счастья в столице.

— А ну, пошли, чертенята! — закричал наш новый знакомый вслед убегающим детям, которые любили покидаться рядом с машиной снежками да ледышками. На лице его, замерзшем, проступила улыбка. «Хорошо сейчас, наверное, на селе», — подумал он и кинулся в омут детских воспоминаний, какие есть у каждого.

Через секунду раздался гулкий стук, прервавший его размышление. Молодой таксист вышел из салона и отряхнул заношенный длинный пуховик, в котором удалого красавца можно было спутать со стариком.

Петька подошел к капоту и, мягко положив руку, сказал: «Ну что ты, милый, потерпи. Сейчас кой-кого подбросим и сразу домой, а там я тебя обслужу. Металл ласку любит…»

Петька экономил бензин и включал печку урывками. Нужно было как-то жить; свободные таксисты получают копейки, но зато им предоставлялась халупа, называемая хостелом. Великая корпорация извозчиков немилостиво поступила с Петькой. Чтобы устроиться таксистом, на него открыли ИП, а еще подсказали взять кредит; так что по временам приходилось влезать в долги. Но он все равно не забывал посылать деньги домой и крутился, хоть был его «Солярис» одно дырявое корыто, а предоставленный хостел — койка с клопами в мигрантской ночлежке.

— Петька! — послышалось издали призывное обращение.

— Дмитрий Евгеньевич, — ответил Петька, радостно снимая шапку. Пристально вглядевшись в приближающийся силуэт, он помахал как ребенок.

То было 23 февраля, весь московский свет спешил на праздничный бал.

Все верно, на бал. В год 2022-й министрам и чиновникам показалось забавным воссоздать ко Дню защитника Отечества давнюю традицию, причем воссоздать со всей пышностью и рьяным вниманием. По странной прихоти сделали вечер в стиле XIX века, в духе балов и принцев, как делают вечера по «Великому Гэтсби» или «Крестному отцу», где костюмы и манеры подгоняют под условленную эпоху. И затею эту осуществили хозяева дома на Рублевском шоссе, куда нас и ведет повесть, и мчит таксист Петька со своим пассажиром.

Пока они еще далеко, мы минуем смутные силуэты огромных кованых ворот и широкий дворянский подъезд, точно в старых усадьбах. Лишь мельком рассмотрим белую мраморную лестницу, уходящую под греческим фронтоном в самый верх. Увидим подъехавшие к лестнице по круговой черные «мерседесы», «бентли», «мазерати» и прочих заморских скакунов. И швейцаров, провожающих гостей или собирающих ключи у тех, кто прибыл за рулем самолично — без водителя, дабы припарковать их роскошные колесницы.

Был вечер, и зимняя тьма бушевала. Огромные фонари размещались по периметру, и прожекторы били прямо в стены, до мелочей освещая усадьбу. Современное это здание было построено недавно, но образовало странную смесь классических архитектур, походя лепниной и пышностью на дом Румянцева на Маросейке, а простором и грацией — на дворец в Кусково. И притом все оно состояло из причудливых изваяний, витражей, барельефов и капителей, самых разных и порой несочетаемых.

Двинемся по лестнице, укрытой красным парадным сукном, где в дверь проходит дамская шуба чистого соболя и мужской драпированный султан. Мы их пока оставим, а прогуляемся в залитую светом залу. Как водится, на вечер гости подъезжают постепенно, поэтому у нас еще есть время осмотреться.

У входа на постаменте непременно стоят хозяева бала, дабы соблюсти обычай века девятнадцатого. Сегодня таковыми были супруги Ка́рдовы: Алексей Юревич — генерал-лейтенант полиции, заместитель министра внутренних дел Российской Федерации — и Елена Валерьяновна, скромная молодая особа.

Оба были одеты по последней моде века балов и карет. На нем строгий белый мундир царских времен с орденами современными российскими; кожаные ботинки цены баснословной, заказанные из далекой Италии, блестящие. На супруге кружевное воздушное платье с корсетом и многими, многими этажами ткани, ниспадающими к ногам.

Гармоничная пара, надо сказать. Невысокая девушка с волосами русыми, темными и приятным лицом, ей только исполнилось двадцать два. Во всех движениях была видна еще та юная неопытность, которой восхищались писатели всех времен.

И он высокий брюнет с военной выправкой и аристократичной улыбкой, ему было более сорока, однако выглядел он свежо и молодо; и даже небольшая седина придавала лицу его некоторую оригинальную ясность.

Детей у них не было, но лишь потому, что брак заключен недавно.

Стояли хозяева вечера при входе в бальную. Там встречали они гостей только что прибывших и приветствовали их. Зал сиял. Тысячи свечей горели в огромном, кажущемся целым куском мрамора помещении. Большая лестница в дальнем конце уходила на второй гостевой этаж. А люстра, что за люстра, — такие, пожалуй, отыщите только во дворцах. Пол лакирован до блеска, а кругом одни картины, картины и картины. И слева от лестницы — буквально в углу — отсек, где притаился небольшой оркестр, являющий господам шедевры музыкального искусства.

Просто лихорадка роскоши, даже колонны были скромно инкрустированы драгоценными камнями Сваровски, которые, отражая свет, создавали некое подобие солнечных лучей.

И как же на таком рауте без прислуги. Одетые в шикарные камзолы и белоснежные гольфы официанты щеголяли по залу, разнося шампанское и всякого рода вкусности. На входе в гардероб дворецкие обслуживали гостей, оставляя их без «верха». А на кухне, не видимой ни разу даже самими хозяевами, десяток поваров корпели над закусками. Жизнь в доме кипела как никогда. Все в нем напряженно ожидало; оставался последний штрих.

Гости были здесь разных мастей и рамок. Вот представители топ-менеджмента сырьевых корпораций: Равиль Сага́нов, Александр Тюфяко́в, Алексей Суббо́тин — стоят в отдельном кружке со своими молодыми спутницами. А в другом конце зала скромный заместитель одного из департаментов Минэка Егор Кисли́цын. Рядом и повсюду десяток чиновников, родственников, олигархов, а сколько еще было на подходе! Разношерстная, но интеллигентная и, несомненно, знатная компания образовывалась в этих стенах. Случайных людей в собрании не любят.

Вот вошли в зал три офицера. На всех дорогие зеленые мундиры под старину с красными воротниками и эполетами, вышитыми золотом.

— Мое почтенье и признательность вам, Алексей Юрьевич, и вам, Елена Валерьяновна… — произнес один из них напористо.

— И вам всех благ, Андрей Максимович, — ответил Алексей Юрьевич Кардов.

— Благодарю за приглашение, мы очень польщены… — говорил второй, при этом пожимая хозяину руку.

— Чудесный дом, Алексей Юрьевич, — вступил последний из офицеров.

— Трижды благодарю, господа, и трижды приглашаю! — Алексей Юрьевич указал рукой в направлении залы.

Всем сделалось неловко изъясняться на манер XIX века, что было обязательно, потому господа и Елена Кардова молча раскланялись. Три офицера, минуя приветственную часть, прошли наконец далее. Взяв у пробегавшего официанта по бокалу, они встали чуть отстраненно и начали осматриваться.

Имеем время, чтобы представить их. Это три закадычных друга: Василе́вский, Бе́ликов и Не́мов. Все они служат в Федеральной службе безопасности, в званиях и должностях, которых я не стану называть, а для простоты буду величать их обобщенно «офицерами».

Первый — Андрей Максимович Василе́вский, высокий худощавый мужчина с тоненькими, едва заметными усиками на лице и длинными, зачесанными к верху волосами. Что выделяло его из троих? Медаль президентской канцелярии (администрации) за отличие в службе, кричащая о его кадровой ценности.

Василевский, впрочем, как и два друга, по большей части занимался кабинетной работой, а не вел войска и не учреждал тайных операций, как это делают те, кого прежде других принято называть офицерами.

Второй — Василий Робертович Бе́ликов, хорошо сложенный мужчина средней наружности, гладковыбритый, державшийся всегда высокомерно, так как по положению и званию почитал себя полноправным дворянином. И это, пожалуй, справедливо, ведь в наше время новое дворянство даруется погонами ФСБ или порядочным чином.

По мнению одних, он был ценный человек для государства российского. По мнению других — неприятнейший тип. Я лишь пересказываю вам их, дабы вы могли, по крайней мере, составить собственное. А пока добавим, что персона он светская и часто всюду приглашаемая.

Третий из них — Владислав Архипович Не́мов — имел густые усы и несколько грубое лицо, впрочем, как большинство русских мужчин. Широкоплечий, даже военный мундир не мог скрыть его недюжинных сил. Приятный, правда, не высокий по чину, но исполнительный и честный. Плохого про него никто не слыхал.

Эти трое еще со школьной скамьи были друзьями и поровну делили все радости и горести лицейского быта. Все обучались как один и после отправились в командное училище, опять же в единое. Там их успехи были вновь схожи, но после в службе у Василевского вдруг сделался высокий чин. Беликов стал поменьше званием, но свободнее в обращении с начальством. И все ж высок в сравнении с Немовым, который считался рабочей лошадкой. По счастью, звания их засекречены, и недавно они лично были приглашены Кардовым, что говорит об их принадлежности.

Немов, осматриваясь, наконец произнес низким голосом:

— Это не поместье, а целая крепость!

Беликов, ухмыльнувшись и похлопав друга по плечу, отвечал:

— Со своим жалованьем нам такое не снилось…

Василевский, бегая глазами, произнес тихо:

— Что за дамы! Жаль, замужние, с ними много хлопот. Уж я бы…

— Куда тебе! — изъявил Беликов.

Все трое, выпив по глотку шампанского, принялись за разговор.

Убедившись, что никто не подслушивает, Беликов продолжил:

— Вот хороша эта Елена. Двадцать лет, а такой домище. Столько бабла! Кардов скоро в министры прыгнет, ручаюсь. А она в платье, грудь наружу, бедра… да так на всех смотрит. Есть что-то в этом взгляде.

— Хороша она, это конечно. Да замужем за тем, кого бы лучше уважать… — прервал Немов.

— А я уважаю, пока он слышит, — сказал Беликов, и все незаметно улыбнулись.

После Василевский принял вид весьма серьезный:

— Ты что ни говори, а Кардов как железный. Всех держит по внутрянке! Сам Владимир Владимирович, по слухам, к нему благоволит…

— Не для того ли такой дворец отгрохал, чтоб государь в гости заезжал? — рассуждал Немов все о том же.

Беликов скривился, но не от толков про дворец, а от недоверчивой осторожности Василевского, который говорил так, будто их и сейчас прослушивают. Уставший с некоторых пор от недомолвок, он только вопросил:

— При чем тут дом, ты знаешь, сколько у него таких?

И тут уж Андрей Василевский не выдержал и возразил искренне следующее:

— Все врут! Да и вообще ты бы потише с такими шутками.

— Согласен, — поддержал Немов, — вот бы была нелепость, если бы Кардов слышал…

Беликов потрепал свои золотые эполеты на мундире.

— Не каркай, обычно это мы их ведомство слушаем, а не наоборот.

— В каком таком смысле? — оскалился Василевский.

— Во всех, — холодно ответил Беликов. — А все же мы угодили хозяйке Елене своими костюмами. И это многое обещает, — Гости все прибывали, заполняя огромный зал, который от блеска платьев и украшений, казалось, превратился в большую кружевную снежинку.

Вокруг ходили новые люди. Дамы в нарядах откровенных и не подходивших историчности реконструкции привлекли внимание офицеров, от них не ускользнул недовольный взгляд Елены, обращенный к этим самым дамам. Так долго она готовила этот вечер. Так долго согласовывала платья. Юная жена уже входила в роль властной и требовательной хозяйки.

Василевский также потрепал свои эполеты.

— Чего мы стоим? Выбрались в общество, так пойдемте шалить! — сказал он.

— И впрямь, — поддержал Беликов.

Трио направилось к даме и мужчине, стоявшим напротив и окруженным большим количеством народа.

— Здравия желаю, господа, — игриво заговорил полненький престарелый мужчина небольшого роста с густыми глазками и волосами, укрывающими лысый затылок. Нос у него был смешной картошкой. Щеки дряблые от сытой лени. Но он обладал невероятно достоверным костюмом эпохи, что отличало его от окружавших. А помимо того, на груди его размещалась блистательная батарея медалей и лент.

— Добрый вечер, мальчики, ах, что за чудо у вас мундиры… — прибавила жена его, стоящая рядом. Она не слишком отличалась от мужа, за исключением зачесанных редеющих волос. И если бы на ней был мундир супруга, а на нем ее синее бальное платье, их с легкостью можно было бы спутать.

— Чрезвычайно рад, — Василевский уже хотел подать руку, но Беликов оттолкнул его в сторону и с приветственной улыбочкой сделал рукопожатие со словами: «Как приятно, Леон Соломонович, счастлив вашей компании». Затем подошел и господин Василевский, ну а потом, как по схеме, пожаловал Немов, неловко стоявший поблизости.

Этот полный дяденька вызывал не меньше интереса у присутствующих, чем хозяева. Все ежесекундно подходили с ним лобызаться. Простите за такое неудачное слово.

Чем же вызвано такое внимание? Ну разумеется, службой, ведь он советник президента. Зовут его Леон, он Соломона сын, откуда отчество, а фамилия Комки́н. Много государственных тайн слышали его маленькие ушки, оттого так высоко ценились везде, где бы ни появлялись.

— Как ваша служба, Василевский? — вдруг спросил Леон Соломонович.

— Все хорошо, — растерянно произнес Андрей. Из троих почтенных друзей он единственный не понаслышке знал Комкина, потому как именно Леон Соломонович вручал Андрею Максимовичу ту самую медаль президентской администрации.

— Нам на службу грех жаловаться! — резво вступил Беликов. Василий Робертович очень любил вступать резко, иногда вовсе не являясь участником разговора или не подозревая о его теме.

— Нет ничего идеального, всегда есть что поправить, — возвышенно, будто играл Гамлета, возразил советник президента; да сладенько ухмыльнулся, радуясь чудному экспромту, навестившему ему голову.

Вокруг Леона Соломоновича собралась приличная толпа народу, поэтому его философское дарование не осталось незамеченным, вызвав поохивания и шушуканья, кои разлетелись от середины сферы, где стояли три офицера и Комкин с женой, до самых ее краев.

И что за люди всегда обретаются у краев таких сборищ. Ничего не слышно, а ждут! Может быть, это как раз тот самый первобытный инстинкт, который теперь уже принято называть социальной сплоченностью.

Здесь, однако, удобно проследить устный пересказ дел государственных. Наверняка какой-нибудь бизнесмен, стоявший с краю и не слышавший ни крохи (из-за прелестной оркестровой музыки и побочных шумов), спросил у тех, кто поближе: «О чем идет беседа?». И обязательно как можно вежливей, чтобы не выглядеть болваном. Получив ответ: «кажется Леон Соломонович сказал: нет, ничего нельзя поправить! Видимо, обругивал этих троих» — Бизнесмен поблагодарит и остроумно заметит: эдакие дикари, уже и на праздниках увольняют да подсиживают друг друга в своих ведомствах. Бедные офицеры!

Преимущество же книжного слова во власти над временем. Поэтому вернемся к моменту, когда Комкин ухмыльнулся.

Ухмылка его была настолько загадочной, что Беликов растерялся. Еще секунду назад уверенный и энергичный, сейчас он был совершенно оконфужен. Попросту не представляя возможности ответа, Василий Робертович потупил взгляд и смиренно ждал выговор.

Положение спасла жена Комкина — Анетта Степановна, вступившая в разговор со словами: «Не переживайте, это Леон так дурачится», — при этом подталкивая мужа в бок.

— Всего лишь игра слов, молодой человек. Ведь если бы идеала не существовало, в каком государстве мы тогда бы жили? — патетически оправдывался советник.

— Вы правы… Кто является лучшим примером идеала, если не наша страна, — протяжно выговорил Василий Робертович, утерев холодный пот. В этот миг он казался честен, как херувим.

Подняв бокал, Леон Соломонович огласил: «Выпьем за эту светлую мысль».

Все, кто был рядом, подняли бокалы, хоть некоторые вообще не представляли, за что пьют.

— Вынужден на время покинуть вас, друзья мои молодые. Так как много приятелей… — И с этими словами Леон Соломонович прекратил оказывать трем товарищам всякое внимание и переключился на столпившихся вокруг него «приветствующих».

Я думаю, именно тогда трио офицеров усвоило первый сегодняшний урок об устроении общества: обдумывай слово, прежде чем молвить. Урок обманчивый в своей простоте.

Они, пройдя через толпу, опять встали чуть отстраненнее, вблизи белоснежной колонны.

— Вот старый черт! — задыхался Беликов от злости.

— Ловко он тебя поддел, — вполголоса выразился Василевский, быть может, совсем наугад.

— А потом, потом, я не отвечал, думал, все пропало, хорошо… у-ух, слава богу… — Беликов схватил бокал у проходящего слуги и сию же секунду осушил.

— Не переживай ты! Старичок просто любит поиграть словами. Такой грешок у многих к его годам водится, — делая доброе лицо, утешал Беликова Немов.

— Играют словами в компании друзей. А это общество! Тут запросто ничего не скажут. Мало ли что обо мне подумают… — уже успокоившись и отдышавшись, возразил Беликов. Выбритые щеки его посинели.

Василевский обратился к Немову, весьма цинично высказав следующее:

— Ты придаешь безбожно малую силу молве, и оттого медлишь по службе…

— Воистину! — поддержал Беликов, еще задыхаясь.

— Ах так! — улыбаясь, отвечал Немов. Вообще для него было крайне неприятно любое посягательство на чин, заработанный честно. Как правило, он не брезговал силой призвать к ответу. Однако от своих друзей офицер готов был слышать многое.

— Я хоть не был оконфужен маразматичным старикашкой, — сказал Немов, предвкушая победу и потирая свои черные блестящие как крахмал усы.

— Воистину! — поддержал теперь Василевский.

Смех пронзил обоих, задорный и детский.

Василий встряхнул головой:

— Оконфужен… Слово-то какое! Где вычитал? — энергия и сила вернулись к нему.

— Сегодня у нас девятнадцатый век, — паясничал Немов, — надобно соответствовать, Василий Робертович.

— Вы друзья мне? Таких врагу не пожелаешь, — сдерживая улыбку, парировал Беликов. — Ну, будет, будет. Лучше посмотрим на дам.

Немов, усмехнувшись, отмахнулся:

— Не мне женатому за юбкой волочиться. А вам бы двум придаткам не мешало.

Василевский, следя за толпой юных дам, заметил тихо:

— Зачем, по-твоему, придуманы любовницы, Владислав?

— На что намекаешь? — покачав головой, гордо отвечал Немов.

— Очень просто завести, как рыбку… — улыбнувшись, прошептал Василевский.

— Фу… — с явным притворством издал Немов.

Беликов глазел откровенно, согласно кивая словам Василевского. Они оба радовались многообразию красавиц, которые сами были не прочь пококетничать, завлекая мужские сердца все дальше и дальше от разума и здравого смысла. В этом есть ослепляющий аффект красоты.

Плавные мотивы вальса ласкали уши. Немов ощутил прохладное спокойствие и сделал победный глоток.

После все трое направились к месту, где собрались незамужние дамы. Место это было никем не условлено, но тайный инстинкт неодолимо влек туда всех мужчин. Прелестницы стояли на втором гостевом этаже, что вынуждало кавалеров подниматься по лестнице. Как в древних мифах избранные восходили на Олимп, три друга восходили вверх, чувствуя смущенные взгляды и невольно меняясь сами. Походка их становилась грациознее, лица безразличнее, а взоры… Они уже не те, что были на первой ступеньке. Бьюсь об заклад, вы бы не угадали в этих самоуверенных львах ни инфантильности, ни стеснения. Но даже Немов, убеждавший в своей безразличности к «юбкам», переменился. Что уж говорить о Василевском и Беликове.

Перед глазами показался второй гостевой этаж. Он напоминал нечто вроде зимнего сада или ВИП-ложи театра, потому как с него был виден весь остальной зал от начала до конца. Смелая задумка архитектора наверняка дорого обошлась хозяину. Зал превращался в огромную сцену, на которой, собственно, и должно было происходить действие.

Этот этаж был довольно просторен, на нем с легкостью поместились бы все, кто уже прибыл. Панорамные, большие, как и все в доме, окна, выходившие на сад, невозможно было не приметить. Повсюду экзотические растения, увивающие стены, вдоль которых было расставлено множество столов и кресел, но мало кто сидел — в основном неудачливые кавалеры и уж совсем ветхие старики. Остальные же ходили по зале, отыскивая знакомых, веселясь и наблюдая причудливый этот бал.

Офицеры, подойдя к дамам, дали им время осмотреть себя. Что происходило у девиц в головах, мы не знаем. А эти трое были все восхищение. Наряды более изящного века, все эти перчатки, корсеты, туфельки хрустальные, шляпки и ленты в локонах, неизменно волнуют современных мужчин. Их воображение, как бы перешедшее по наследству от предков, обещает им в бальных одеждах самую страстную, самую искушенную любовь.

И по прошествии времени донжуаны чинно принялись целовать ручки девушкам, при этом приговаривая: «Вы сегодня прекрасны», — и совершенно не заботясь об окружающих. Что делать, обычай! Так, собственно, и выразился Беликов, когда смущенная белоснежная нимфа сначала не подала ему руки.

«Обычай», — повторил он. И фарфоровая кисть покорно упала ему в руку. Он прижал ее к губам, а сапфир на цепочке коснулся щеки его.

Этот полушутливый реверанс был запланирован офицерами, и им они привлекли всеобщее внимание и аплодисменты. Иные франты так же хотели повторить за ними, да только насмешили девиц и зрителей. Друзья знали коренной закон общества, что в момент изначальной скуки, когда гости не заняты, нужно поразить их выдумкой, и это сулит самые блестящие знакомства.

Среди этих многих мисс стояли и их матери, которых также не следует обходить вниманием, но которых не так-то просто пронять красивым словцом. Такие скептически настроенные тещи то и дело встречаются на каждом балу. Однако этот факт никогда особо не мешал мужчинам, ни раньше, ни тем более теперь.

Девушек стояло около пятнадцати, и все они были крайне притягательной наружности. Каждое платье в этом строю отбрасывало совершенно отличные блики света. Василевский, целуя очередную ручку, говорит громко, чтобы все услышали: «Такое яркое свечение, мы будто забрались на небеса… Вы будто ангелы».

Девушки уж было начали смущаться, но их опекунши, стоявшие неподалеку, быстро отреагировали и подошли тоже приветствовать кавалеров.

Одна из только пришедших женщин громко, да так чтобы все слышали, обратилась к Немову: «Владислав, а где ваша жена Светлана Семеновна?»

Девицы зашептались.

Огромный и жилистый Немов, в это время целующий чью-то ручку, тут же отступил. Выпрямившись, он пристально посмотрел на даму. Насилу узнал он в знакомых чертах тетушку своей супруги. Перед ним стояла женщина уже преклонных лет, по манерам и движениям которой можно было судить о том, что вся жизнь ее прошла в свете.

— Как приятно вас видеть, дорогая Мария Антоновна, — сказал он, поправляя мундир, не знаю, из каких побуждений. Быть может, мундир становился ему слишком тесен. Но Немов продолжал стоически:

— Моя Светочка у родителей в Петербурге, а мне по долгу службы не пристало уезжать…

— Но никакая служба не обяжет вас целовать руки других девушек, — насмешливо медленно произнесла Мария Антоновна.

Отступив назад, Немов непритворно, но наивно до крайности отвечал:

— Это всего лишь вежливость, ничего более.

Нимфа, которой руку он только что целовал, одарила его «таким» взглядом. А после шептала подруге на ухо:

— Что за вздор? Так нагло целовал, будто сейчас прожжет.

Вторая тоже шептала:

— И комплименты! А еще женат, подлец. Поделом!..

И далее, далее.

Слышала ли Мария Антоновна шепот, но лицо ее резко приобрело апокалиптический вид. Узрев который, Немов провалился в темную бездну и не мог продолжить речи своей.

А между тем девушки смеялись все громче. И строгий взгляд Марии Антоновны поразил пересмешниц; вмиг они осеклись и отвернулись, только бы не видеть этих укоряющих старых глаз.

— Как вы считаете, Владислав, пристало ли честному мужчине в высоком чине изменять собственной жене? — Спросила Мария Антоновна, смотря на Немова тем же прожигающим взглядом.

У него даже ком встал в горле. Выдавить из себя ничего порядочного, кроме «Нет», Владислав не сумел.

Мария Антоновна улыбнулась и тихим голосом заметила ему:

— Рада услышать такой ответ, но вынуждена напомнить, люди могут не так понять ваши действия, своим поведением вы рискуете опозорить не только себя, но и всю нашу семью. Вы должны избегать подобных инцидентов, а иначе…

— Но… но… я же ничего…

— Владислав, ничего — это уже много, — таков был ответ.

Немов чувствовал себя мальчишкой, распекаемым училкой. Но Мария Антоновна и вправду обладала особым даром убеждать человека в том, что он виноват, даже когда того не бывало вовсе. Впрочем, как многие старушки.

Мария Антоновна пристально всматривалась в карие глаза Владислава Архиповича, хватая нотки смятения, как снежинки на ветру. Воздух вскипал.

«Как бы наша слава не стала для Влада посмертной, надобно спасать», — решились Василевский и Беликов.

Незаметно из-за Немова вынырнули они и почтительно заговорили.

— Владислав, не познакомишь ли нас с этой чарующей дамой, — сказал Беликов, наклоняясь, и подал свою руку, ожидая приветствий. Но Мария Антоновна руки не подала, а только презрительно поправила свою перчатку. Василевский имел неосторожность и злорадно хихикнул над другом.

В тот же миг на него посмотрели глаза пугающей старушки. Василевский поперхнулся и стал тихонько покашливать. Мария Антоновна, повернувшись к девушкам, сказала: «Нам пора, здесь нет хорошей беседы», — взяла нескольких самых юных за руки и увела в сторону. Девушки, уходя, оглянулись было на Беликова и Василевского, но дама одернула их, и они так же смиренно отвернулись.

Андрей Максимович произнес:

— А все же… кто это?

Вытирая пот со лба, Немов отвечал вкрадчиво:

— Это тетушка моей жены Мария Антоновна, дал же бог!

Беликов с удивленным видом так и смотрел вслед девушкам, а затем добавил:

— Ну ничего себе родственнички.

— Чего она пристала?

— Сам не пойму. Я к ней с приветствием, а тут, дескать, вы не должны целовать руки. Про приличия там какие-то объяснялась, мол я позорю семью. В общем, отчитала по полной. А за что? Разве я виноват?

— Прямой вины, конечно, не окажется, а вот косвенной… это вопрос, — заключил Василевский.

— Бред! Косвенная? — Немов презрительно посмотрел на Василевского, абсолютно не взяв в толк, что такое эта самая «косвенная».

— Вспомни уголовку в институте, Влад! Когда ты целовал девушке ручку, то допускал ведь возможность, что это кто-то увидит, но самонадеянно решил, что все поймут тебя правильно. Вот и преступная неосторожность как минимум, — отвечал уже Беликов как на экзамене.

Честный офицер честно поморщился:

— Зря мы затеяли эту шутку. Послушаешь вас! Весело будет! А вот как…

Именно тогда второй жизненный урок подоспел в умы офицеров: «неважно, прав ты или нет, ценность скрыта лишь в общественном. А как думает большинство, так и есть».

— Глупая шутка, — Немов жестом подманил официанта, взяв бокал с равнодушным лицом, мгновенно опустошил его.

Беликов хлопнул по плечу Василевского и указал головой на общего их друга:

— Как разволновался, даже к «шампе» приложился.

Скуластое лицо Василевского удлинилось в лисьей улыбке, тонкие усики дрогнули:

— Ага, Влад, ты лучше расскажи, откуда у тебя родственница, которая по таким вечерам расхаживает, как дома у себя.

Немов, вернув пустой бокал и видя их улыбающиеся лица, рявкнул:

— Да с ней и не общается никто! Там муж крупный банкир, но все сложно…

Ее муж был действительно владелец одного из нескольких крупнейших банков, любивший, кажется, мужчин. Да, впрочем, о ком из успешных людей в России нет такого слуха.

— Ну да, ну да, а сам молчал, от друзей таился…

— Будет вам… — сказал Немов, но был перебит неким человеком, зашедшим ему со спины: «А вы что здесь, господа?»

Все трое переглянулись. Перебившим оказался главный редактор нескольких столичных газет Лука Фомич Пальцев.

— Всех просят вниз, дабы принять речь хозяев, — добавил он.

Вправду, большинство гостей уже спускалось, образовав круг человек в пятьдесят.

Беликов вышел вперед, подавая руку:

— Простите, что не добрался до вас, Лука Фомич. Искал встречи, хотел первым…

— Ах, ничего, ничего, вы веселитесь, это для того и предназначено. — Пальцев был уже седовлас, глаза, окруженные морщинами, смотрели на все вяло, но пристально, а на тонком носу держались маленькие кругленькие очки. Слабое зрение было профессиональной травмой. Поэтому, знакомясь с новыми людьми, он подолгу вглядывался в лица. Так случилось и теперь. Когда Василевский, подойдя, подал руку, Лука Фомич подтянул его к себе и, подвинувшись ближе к его лицу, начал пристальный осмотр, щурясь и приговаривая: «Андрей, Андрей…» Наконец он пробормотал: «Будем знакомы», — это значило, что ритуал кончен.

Затем подошел Немов и вскоре тоже стал знаком с Пальцевым.

— Господа, прошу со мной, вас нужно представить… — Лука Фомич прожевал фразу, подошел к лестнице и осторожно-медлительными шагами начал спускаться. Молодые люди устремились вслед, а затем пошли вправо. Наконец, Пальцев отыскал трех мужчин, стоявших возле колонны, и достаточно громко объявил: «Друзья, позвольте представить вам сына моего хорошего друга, известного вам Роберта Алексеевича Беликова», — указав пальцем на Василия Робертовича. Тот как подобает начал подавать руку, представляясь уверенно и чисто собственным именем. Не сразу он понял, с кем его решил познакомить друг отца. Лицо Василия слегка исказилось, когда он услышал взволнованный шепот за спиной.

Трое этих мужчин были противоположны друг другу по росту, комплекции и даже наружности. Но все они стояли в шикарных черных фраках под старину с двумя длинными бортами и всех их объединяло одно — власть.

К Луке Фомичу Пальцеву бесцеремонно подлез дворецкий и негромко молвил: «Алексей Юрьевич желает приватной беседы и просит вас».

Лука Фомич замер на десять секунд, как бы вспоминая, а потом быстро удалился вслед за дворецким.

Первым к Беликову подошел Николай Германович Золотаре́в, невысокий лысый мужчина, который состоял в должности главы Министерства финансов. Рука его была изнежена, а рукопожатие слабо, он представился на удивление громким голосом и отошел в сторону.

Вторым был Аркадий Сергеевич Ковро́в. Самый старший из всех троих, ему было более семидесяти; состоял в должности министра иностранных дел. Высокий, худощавый, смотревший на всех свысока. Фрак его был отличен, и как он сам уверял, такие носили еще при Александре Третьем. Голос у него был хриплый, но громкий, как набат.

Третий — Сергей Афанасиевич Борви́нский, министр просвещения. Человек непонятной наружности, вроде и низок, а вроде высок. Вроде толст, но странная худоба в ногах и руках. Лицо было того же свойства: в нем поразительно равно сочеталась красота и безобразность. Густая черная бровь подпирала лоб единой линией, и длинные зачесанные налево волосы упадали за ухо. После рукопожатия он вытер ладонь о платок.

Беликов сделал наивнимательнейшее лицо, будто приготовился выслушать целую нотацию. Но вовремя вспомнил про друзей и поспешил также их представить. «Три титана», назову их так, с еще более равнодушными лицами поприветствовали Василевского и Немова, и, наконец, все официально познакомились.

— Вы трое, пожалуй, самые дельные из всех молодых людей, которых я встречал за свою жизнь, потрясающе… — восторгался министр просвещения Борвинский с безучастным видом, притом отирая руку платком.

— Благодарю, я не рассчитывал сегодня слышать похвал, — ответил Андрей Василевский.

— Хм-м, федеральная служба, — произнес Ковров, опираясь на трость из слоновой кости, — а какие звания у вас, господа?

Те назвались.

Борвинский прикрыл лицо платком, как будто бы собираясь чихнуть. Выражение его тут же сделалось серьезным, и он поспешил убрать платок в карман. Василевский натянул улыбку, в то время его глаза бегали. Повисло звонкое молчание. Беликов, посматривая на Василевского, хотел начать разговор, но не знал с чего, поэтому решил подождать. Немов, уставившись в свои ботинки, казалось, впал в спячку, будто русский медведь.

Золотарев испытующе взглянул вдаль. Там Леон Соломонович Комкин все так же стоял со своей женой и с кем-то любезничал.

— Ах этот Леон, любит он быть в центре внимания! — выказал министр финансов.

Ковров, ухмыльнувшись, сделал странный жест и пожелтел. А после сказал:

— При его-то должности не следует. Он так глуп. Может подойти и запросто начать разговор с каким-нибудь почтмейстером или официантом. Не удивлюсь, что его парикмахер ведает все государственные тайны. А как он любит кидать умные фразы! О, это просто невыносимо…

Золотарев поправил белый жилет свой и жемчужную запонку.

— Да, да, его поведение рушит все границы субординации.

— Глупый человек любит выглядеть умно, — театрально вмешался Борвинский. — А как считают наши новые друзья? — добавил он, указывая на тройку офицеров, как будто напоминая об их присутствии.

У Золотарева в эту секунду был взгляд десятилетнего мальчишки, который играет в солдатики.

— И вправду, вы, молодые люди, уже имели «удовольствие» общаться с Комкиным? — улыбался Ковров страшно и нервически.

Три моих подопечных были в абсолютном ступоре: посматривая друг на друга, ища ответы в глазах, стояли они молча.

Борвинский гладил длинные свои волосы, и все три министра не без удовольствия наблюдали за юнцами, будто делая их похожими на себя, укрепляя молодые умы и готовя их к главным заговорам закулисья.

Молчание скоро было нарушено. Комкин, учуяв оживленную беседу, решил сам подкрасться к товарищам министрам. Он показался сзади Борвинского, уже один — без сопровождающих, и громко обратился: «Кого я вижу, Сергей Афанасиевич, — хлопнув того по плечу, — Аркадий Сергеевич, Николай Германович. Несказанно рад вашему обществу. Нашли время! Выбрались! Только почему же вы меня избегаете?»

Три офицера еще больше просели в землю. Они будто стали соучастниками. Спорю на платок Борвинского, которым он всегда закрывает лицо, что и министры были удивлены неожиданному появлению не меньше.

Немного побегав глазами, Борвинский обратился к Комкину, одной рукой вытирая платочком плечо, а другую подавая для пожатия: «Простите мою неосмотрительность, но я был уверен, что уже поздоровался с вами! Оно и понятно, вы в центре внимания. Даже те, кто просто видит вас вдалеке, думают, будто уже насладились вашим чудесным обществом».

Комкин был удовлетворен столь прилежным реверансом и, поздоровавшись с министрами, встал в круг, который невольно образовался близ колонны. Думаю, офицеры уже вынесли третий урок: лесть — лучшее удобрение карьере. И если даже министры льстят, то куда уж другим. (Уточню, что Комкин хоть и не министр, а в равных возможностях с Ковровым и прочими).

Ковров тем временем, подавая руку Комкину, спросил: «А где ваша очаровательная Анетта Степановна?» И получил ответ: «Отошла поболтать с подругами».

Когда все приветствия были пройдены, Леон Соломонович наконец обратился к офицерам. Вокруг теснилось множество лиц, но никто не смел без приглашения подойти к колонне, подле которой они стояли.

— Все как и прежде, — сказал Комкин офицерам едва слышно. Читатели могут задаться вопросом, что имелось в виду. А дело в том, что древний Ковров спелся уж давненько с Золотаревым, и они обыкновенно брали к себе кого-то третьего из тех, кто помоложе, в зависимости от кадровых перестановок, проводимых в наше время частенько. Все-таки им третьим всегда нужен был именно министр. И выбрав себе Борвинского, они являлись теперь втроем и делали то скандалы, то высокомерные насмешки. Делали непременно с чиновниками и средненькими бизнесменами.

Далее следовал весьма скучный разговор, содержание которого я не считаю нужным передавать. В процессе к ним присоединились отлучившиеся Лука Фомич Пальцев и Анетта Степановна Комкина. Время летело незаметно, музыканты играли, официанты шаркали, а гости прибывали.

Наконец из толпы вышли Елена и Алексей Кардовы. Публика, увидав условный знак, собралась в большой круг. Хозяева бала стояли в центре, а гости окружали их. Официанты засуетились колоссально, разом наполнив полсотни бокалов самых разных, раздав закуски и вылетев мигом из залы или к стенам, где их не заметят.

Музыканты начали играть тише, но искуснее, и как бы вещь заготовленную. Алексей Юрьевич сделал покровительственный жест рукой, поправил русые волосы и огласил: «Здравствуйте, мои дорогие, очень рад всех вас видеть. Сегодня, возвращаясь к благородным традициям золотого века, мы даем этот бал в честь государственного праздника — Дня защитника Отечества. И первый бокал мне хотелось бы поднять за спокойствие границ наших, за тех, кто сейчас на страже закона. За честь и доблесть, неиссякаемые на Руси, и всех, кто носит российскую форму, служит России и будет служить ей во веки веков», — дальше последовали аплодисменты. Кардов, осушив бокал, звучно провозгласил: «Да начнется торжество!» И тысячи фотовспышек осветили залу. Бал начался.

Было уже около восьми вечера. Одинокий «Солярис» гнал по заснеженным, опустевшим дорогам. Едкий ветер подвывал на Рублевском шоссе. На улицах почти никого не было. К тому же праздник, и кому было где его встречать, там и находились. С неба еще падал почти незаметный снежок. Короткий зимний день быстро улетучился.

Уличные фонари напоминали маленькие островки, редкие прохожие — призраков. Машина замедлилась и пропищала таким звуком, каким стонет скрипка, когда на ней играет неумеха ученик.

«Кажется сюда», — проговорил таксист Петька, глядя в навигатор.

— Как думаешь, Петр, будут ли хозяева злы на мое опоздание? — спросил голос с заднего сиденья.

— Смотря как вам хочется, — строго заметил Петька.

— Прости, я опять задумался, у тебя волшебная кибитка. Под эти колыбельные можно хоть на край света, — молодой мужчина глядел в окно, как бы стремясь говорить, чтобы очнутся от размышлений.

Машина свернула к кованым воротам в пять метров, где охрана, услышав заветные слова, разблокировала проезд. Зачарованный таксист любовался горящим во тьме бриллиантом особняка.

— Вот это да! Смотрите, там «теслы» стоят, штук десять, не меньше! — с восторгом указывал он на обочину, где от самого дома тянулись транспорты гостей.

«Карета» остановилась возле парадного.

— Прибыли! — сказал «ямщик», но дверь не открывалась. — Эй, Дмитрий Евгеньевич, прибыли… — повторил он. Наверху забегала пара швейцаров. Приосанившийся лакей подошел к машине и с ухмылкой посмотрел на белый дряхлый «Солярис» с надписями небезызвестной корпорации «Я».

Из дома уже слышались звуки давно начавшегося бала.

Мужчина на заднем сиденье казалось, не торопился выходить и мягко ответил:

— Я же говорил, перестань называть меня по отчеству. Называй Дмитрий, Дима, да хоть Димон.

Петька повернулся в кресле своей огромной фигурой и улыбнулся:

— Я ж так воспитан! Бывает, ужасный человек, а сквозь зубы по отчеству. Да вы человек отлишный…

Они познакомились полгода назад, и теперь Петька втихую, то есть без приложения и заказов, возит его туда-сюда, получая за это наличными честную плату.

Признаюсь, сначала я хотел установить интригу с появлением этого Дмитрия Евгеньевича, но, право, она оказалась лишней. Потому — карты на стол. Герой наш — Дмитрий Евгеньевич Кавалерга́рдов, молодой человек двадцати восьми лет. Лишенный чувства пунктуальности шатен невысокого роста, с голубыми глазами, высоким челом и несколько глубокой морщиной, что делало его старше своих лет.

Видя его перед собой, вы бы непременно сказали, что его внешность неблагородна. Но спешить не стоит, и обрисуем характер; он был своеобразен: иногда простодушен и доверчив, как дитя, а иногда высокомерен и подозрителен. Нельзя сказать, чтобы он любил людей, однако также нельзя сказать, чтобы он их презирал. Сам он твердил: «Отношусь к людям так, как они того заслуживают». А способен ли человек на справедливость или его всегда ограничивают собственные убеждения, обиды, симпатии — этого я не знаю, поэтому давайте просто ему поверим.

В любом случае Кавалергардов был неплохим бизнесменом, держал небольшую IT-компанию и еще пару «бизнесов», что несколько украсит его облик в глазах читательниц. По отзывам товарищей, он бывал чрезмерно честен, и даже враги у него имелись, что для нашего толерантного времени звучит как полнейшая дикость.

Надобно осведомиться, откуда вообще взялась фамилия Кавалерга́рдов — бьюсь об заклад, весьма редкая. Предок Дмитрия Евгеньевича — Тарас — был безродным казаком, но за свою недюжинную удаль и ратное мастерство зачислен в кавалергарды — личную охрану Екатерины Первой, которая, по свидетельствам, была сформирована в 1726 году и состояла в основном из дворян. За долгую службу Тарасу присвоили титул и фамилию Кавалергардов, а также одарили поместьем и прочим.

Потомки Тараса поставили себе цель растратить фамильные богатства. Весь XVIII век Кавалергардовы жили на широкую ногу, давали балы, занимали денег, и цепь расточительства прервалась на Александре Семеновиче Кавалергардове, который окончательно промотал состояние и был еще замечательным наездником. Так род их обеднел, но не утратил силы и продолжился в разночинстве, литераторстве и даже политике. Кто-то из тех многих даже стал промышленником и перед революцией улучшил финансовое положение семьи. А когда «окаянные дни» раскинулись за окнами, Кавалергардовы и тут отличились. Сначала поддержали революцию, а затем, в ней разочаровавшись, прямо в лицо обругали, за что выехали на некоторое время в изгнание, но не за границу, как иные, а вглубь нашей необъятной родины с полным изъятием имущества. Тем не менее всегда кто-то из широкого семейства оставался в столицах. Иные часто возвращались. И предания эти рассказывались чопорными аристократичными бабушками с гордостью и благоговением. Так что всякий сын заучивал длинную родовую цепь наизусть. Я вам вкратце ее передал, чтобы лучше понять этого человека.

А мы постепенно подойдем к нашему времени, где в 90-е годы Евгений Егорович Кавалергардов решил стать великим бизнесменом. Также он не жалел денег за карточным столом, и дела его не шли. Теперь Евгения Егоровича не стало, обширное, но запущенное предприятие было распродано за бесценок и разделено между наследниками, большинство из которых имело разных матерей. Дмитрию Евгеньевичу в восемнадцать лет достались несколько миллионов рублей, квартира в Москве и парадный костюм отца, в котором оный любил щеголять.

После наш герой учился и отдал несколько лет научному институту при министерстве. Быстро разочаровался, увидев науку нашу со всех сторон. И далее с приятелями устроил IT-проекты, разработку, хоть и мало в этом, в сущности, смыслил, но имел стартовый капитал и знакомства с института. Деньги пошли. Далее потихоньку инвестировал в вещи простые и полезные, вроде кофеен да барбершопов.

Это пока вся его биография. Итак, он сидел на заднем сиденье и говорил:

— Что это на тебе такая шинель дырявая? — будто отчитывая Петьку напоследок.

— Какая есть, вроде не жалуюсь, — гордо, но без злобы отвечал тот.

— Вот, держи, ты меня славно возишь, поэтому поощряю, — протянул таксисту двадцать тысяч рублей.

Петька, смущаясь, отклонился и затараторил:

— Да что вы… не стану… много… — Но вдруг слова отца зазвучали у Петьки в голове: «Знакомься! Обрастай связями» — и он взял.

Они познакомились полгода назад, как уже сказано. Петька только осваивался, а Дмитрий ехал куда-то и удивился, что такой молодой, здоровенный русский парень таксует, хотя он привык видеть на месте водителя в «Экономе» мигранта из Азии. Не то чтобы он имел какие-то предубеждения против мигрантов, но, знаете, внимательность вечно подскажет неудобные, непечатные истины, которые можно толковать двояко. А словом, Дмитрий разговорился с Петькой и, узнав, что парень после армии пытает счастья здесь, решил ему помочь. Уговорились, что Дмитрий, если ему куда-то нужно, не станет вызывать в приложении, а позвонит Петьке, и тот, если будет свободен, подберет его. Уговорились хитростью, как нередко бывает в наших широтах. С тех пор Дмитрий подкидывал ему работу; у него был младший брат, ровесник Петьки, и как бы невольная склонность к нему заставляла его помогать молодцу.

Петьке же это было странно; тот поначалу не верил и подозревал его. Но сойдясь ближе, юный таксист понял своего товарища. Дмитрий жил детство и юность в столице. И как человек, рано изведавший все возможные наслаждения, быстро усвоил их истинную ценность, а именно то, что к ним совершенно не стоит стремиться. Счастливый урок, недоступный нам, милым провинциалам России. Урок, который мы учим много позже — уже во взрослой жизни. И оттого на первых ступенях обыкновенно встречаются наивные «деревенщины» и пресыщенные «мажоры».

Однако если разум не покидает юношу, то он и в богатстве, и в надменности московской не сделается плох. А разум у Дмитрия был. Потому он избежал многих легких заблуждений его соплеменников. И Петька его полюбил.

Пожав ему руку, Кавалергардов проговорил: «Ладно, давай удачи!» — и побежал к дому.

Таксист еще с полминуты постоял, смотря вслед убегающему. Да ощутив на себе недобрые взгляды трех охранников, ударил по газам, и «Солярис» скрылся во тьме.

Дмитрий, подбежав к крыльцу, поправил наряд, и навстречу ему выступил напудренный швейцар. «Прошу, господин», — поклонился он, отворив тяжелые двери.

Мужчина прошел в приемную, где стояло несколько диванов, шкафы и прочее. Шептались два дворецких, их речь была больше похожа на ругань. Один из них церемонно полюбопытствовал: «Кто вы?» Дмитрий назвался и легким движением достал приглашение, после у него приняли пальто и открыли дверь в зал торжества.

Он был одет в смокинг, по которому нельзя угадать эпоху и время, но простой и со вкусом. Ни галстука, ни бабочки не было; элегантно расстегнутая рубаха открывала его шею. Перед ним предстал белоснежный зал с колоннами и дальней лестницей. Музыка беспечно лилась, а посередине вальсировали несколько пар. Осмотревшись, Кавалергардов прошел в зал, пытаясь не привлекать внимания, и оттого сутулясь.

«А народу! Все самодовольны и явственно уверены в своей нужности. Не терплю эти светскости, а тут еще опоздал. Беда, беда…» — думал он. Вообще Кавалергардов боялся незнакомцев и даже просто не умел сходиться, поэтому в чуждом обществе предпочитал не заявлять о себе. Хоть и жил в Москве менее полугода после своих недавних путешествий, это был его первый выход. Да какой! На этот бал некоторых министров не позвали, а Кавалергардов здесь. Знакомства, заведенные сегодня, могли помочь в дальнейшей карьере, бизнесе, могли сделать имя и укрепить славу; однако Дмитрий думал об этом в последнюю очередь. Его светлые голубые глаза без устали бегали по лицам. Люди, стоящие у дверей, все-таки обратили на него внимание, повернув головы, а притом продолжая говорить.

«Роскошь, конечно, необоснованная, драгоценные камни в колоннах; я надеялся, такие приметы исчезли из современной архитектуры. Может, хозяева кичились своим достатком? Гостевой этаж с балконом? Нет, это не в ЕЕ стиле. Наверное, дом был построен до свадьбы… — отмечал Кавалергардов, осматриваясь, — а так, один из многих домов на Рублевке».

Зал, заполненный нескончаемой болтовней, сливавшейся с музыкой и топотом бегающих официантов, чрезмерно освещенный, путал его. Дмитрий встал подальше и начал всматриваться в толпу. Как-то неожиданно преодолев порог бдительности, он провалился в задумчивость, совершенно забыв обо всем. О чем он думал? О девушке, разумеется.

Но вдруг мысли его прервала рука, которая фамильярно и мощно хлопнула его по плечу. Кавалергардов вздрогнул и, внезапно смутившись, выдернул плечо силой. Повернувшись, он скривил физиономию: перед ним стоял Немов, а позади Василевский и Беликов показывали на него пальцем.

— Дима, ты что ли? Здоров! Ты как здесь? Неожиданно рад, — отзывался Немов, слегка потрясая его сильными своими ручищами.

Дмитрий сразу узнал в нем старого знакомого, но не ободрился, а наоборот.

— Здравствуй, Влад, — неуверенно проговорил он, сделав шаг назад. Через секунду, окончательно придя в себя, наконец состряпал приветливую мину и с чувством пожал руку Немова. Без лишних слов они прошли к Василевскому и Беликову.

Здороваясь с ними, Кавалергардов также был немногословен, а в мыслях соображал: «После этого и говори, что мир огромный. Мы ведь с ними в гимназии учились и, как ни странно, я помню многое из тех времен. Вот, например, Василевский Андрей: умен, считался лучшим в классе учеником, ходил в любимчиках. Как только понял свое положение, тут же стал с учителями на «ты», хоть и редкостный подлиза. Васька Беликов самый хитрый из троих, все время пакостил, но почти никогда не попадался, да и в учебе был не из глупых. А вот язык у него был острее бритвы. Немов же был местным забиякой, и все шишки летели на него. Ведь Василевский отличник, а Беликов умел выкрутиться. Он всегда стойко принимал наказания, и этим мне нравился. А я-то был тем еще… родителей в школу, «хвалебные грамоты», угрозы — чего только не было, сейчас и вспомнить смешно. Но это мои однокашники, и когда-то я был с ними дружен».

Такое он имел соображение и, пожав руки, молвил:

— Вы, как я вижу, времени даром не теряли. Еще со школы говорили про военку.

Василевский, потирая старинные эполеты отвечал:

— Да, смотри, какие костюмчики выдают. А ты давно в городе?

— Полгода примерно…

— Удивительное дело, и ни слуху ни духу.

— Так что же. Не люблю светиться. Особенно перед вашим братом.

Беликов улыбнулся:

— Что тебя сюда привело в таком случае?

— Тут засветишься хоть куда, — смеялся Немов.

— Меня? — задумавшись, проговорил Кавалергардов. — Пожалуй, любопытство.

— А что после гимназии делал, карьера как? — достаточно развязно вопрошал Беликов.

— Помаленьку, работал в науке, потом где придется. Сейчас вот бизнес мучу по компам.

— А что сразу в коммерсы не подался? Голова у тебя всегда варила!

— Да… — отвечал Кавалергардов. — Карьера, карьера, а сами-то вы как? Женились? — продолжил он, стараясь разбавить разговор и не зная, что спрашивать.

— Только я, — отвечал Немов. — Эти два «Дон Жуана» так и умрут в безбрачии.

— Просто ты у нас слишком романтик, — ехидно заметил Беликов.

— Старая песня, — произнес Василевский, указывая Кавалергардову на этих двух.

Они стояли, городя вздор, пока воспоминания их неминуемо уходили к детству. Так люди, давно позабывшиеся, затрагивают друг в друге старые струны. А после Кавалергардов учтиво произнес:

— Ладно, парни, мне нужно сначала поприветствовать хозяев. Вы не знаете где они?

— А ты их не приветствовал? — удивленно спросил Василевский.

— Нет, я опоздал. Вы первые, кого я сегодня вижу, — спокойно как удав ответил Кавалергардов. Офицеры удивились: «Как же опаздывать к таким хозяевам!». Это ему польстило. «Вот франты, поди, за час приехали», — думал он.

Немного погодя, все четверо отправились по залу сквозь бесконечные женские платья и мужские фраки. Кавалергардов шел аккуратно, стараясь никого не задеть. Чем дальше они отходили, тем больше в чертах Дмитрия начинало показываться волнение. Во взгляде таилась неуверенность, он это чувствовал и пытался бороться.

Четверка подошла к колонне в левой части зала. Кавалергардов наблюдал малый кружок из шести мужчин и женщины. Три офицера уж хотели подойти, но все не решались. Дмитрий быстрым шагом двинулся в сторону колонны, они растерянно последовали за ним, считая своим долгом представить его хозяевам.

Кавалергардов прошел в круг и громовым голосом произнёс: «Извините, позвольте прервать вашу беседу. Я бы хотел поприветствовать хозяев вечера». Три офицера, идущие за ним, оцепенели, будто вблизи летал огромный шмель. К Кавалергардову повернулись все участники круга, а Кардов с легким недоумением попытался продолжить беседу. Однако общее внимание уже было у Дмитрия, и он вынужден был снисходительно обратиться к нему.

На этом, пожалуй, надобно отдышаться. Перед тем как продолжить, я обязан рассказать вам одну историю. Пять лет тому назад, то есть в 2017, Кавалергардов гостил в доме у неких Абрамовых; он не любил гостить, но обстоятельства принудили. Валерьян Павлович Абрамов — друг отца его, Евгения Егоровича, — так живо настаивал, что вежливость торжествовала. Валерьян Павлович был главой регионального отделения Единой России и покровителем нынешнего губернатора. В 90-е ему удалось отлично «подняться», и теперь он жил на широкую ногу. Они с отцом Дмитрия были друзьями детства, и по коренному закону жизни один прогорел, а другой сделался богат; но также они, помня былое, остались неразлучны. И даже после смерти друга Валерьян Павлович принимал участие в его сыновьях, почитая долгом «поднять» их.

Словом, Дмитрий гостил. Там познакомился он с только вернувшейся из Парижа Еленой Валерьяновной Абрамовой, фамилия которой теперь Кардова, — дочерью Валерьяна Павловича.

Дмитрий неожиданно для себя влюбился и остался на срок гораздо больший, чем планировал. Елене было семнадцать, она обладала философским умом, неплохо пела и при этом была чертовски хороша. Сам Кавалергардов писал о ней так: «В ней поразительно сочетаются кокетство и искренность, коварство и простодушие; это единственная женщина, чувства которой я не могу распознать». Кстати, это была его первая настоящая любовь, ему было уже двадцать три.

Они гуляли в садах ее отца, катались на лошадях, вели беседы, иногда молчали, но только потому, что надо было молчать. Дмитрий действовал обдуманно. Но все это было не сразу.

Когда Дмитрий приехал погостить по личной просьбе Валерьяна Павловича, в имении уже находилось четыре так называемых «кавалера» и несколько подруг, которых она привезла с собой из Парижа и Москвы, чтобы было веселее «в русской деревне». Казалось, все это были дети богатых родителей: свободные, обаятельные, одетые по последней моде и скучающие в своих айфонах.

Знакомство Елены и Дмитрия прошло весьма холодно, единственное, что было примечательного, — это его неудачная шутка. Также выделялась подруга Елены, Алиса, которая приехала максимум на недельку. Первые дни Кавалергардов сторонился общества; изредка заговаривал сам, но чаще молчал. Откушивал с семьей обед и ужин и никогда не завтракал. Проводил время либо в саду, либо у себя в комнате; один раз долго беседовал с Валерьяном Павловичем, который принимал в нем живое участие и все приговаривал: «Вылитый Женя».

Но как это бывает после случайности и некоторой неловкости, Дмитрий и Елена нашли беседу интересной. А тем временем друзья и кавалеры предпринимали отчаянные попытки добиться ее расположения. Таскались за ней всюду, ребячились; кстати, Алису, подругу, также не обделяли вниманием. Хоть ее дарования выглядели скромнее по всем пунктам, но она тоже была хороша. В целом Елена предпочитала Кавалергардова, и он, видя это, не мог не воспрянуть. Все же как только Дмитрий сам в себе решил, что влюблен, она как-то кокетливо охладела к нему. Но вместо того чтобы бегать за ней, он вспомнил наставление Пушкина и тут же перестал выказывать ей хоть малейшее внимание. Через два дня она сдалась.

Всякий вечер проходили они вместе в беззаботной неге, однако Кавалергардов боялся открыто признаваться в своих чувствах. Тому было несколько причин. Первая: Валерьян Павлович неоднократно упоминал в личной беседе, что хочет заполучить себе в зятья «кошелек», богача, а зная о долгах его отца и неустроенности его самого, он не позволил бы свадьбе состояться. Вторая: Дмитрий, по натуре человек осторожный, будучи неуверенным в ответных чувствах Елены, не хотел «попасть в ситуацию». Некоторые мужчины бывают слишком осторожны в амурных делах.

На третью неделю к Елене приехал друг из Парижа, который забрал на себя все ее внимание. Кавалеры потеряли надежду и переключились на Алису, которая, как и Дмитрий, задержалась в имении на срок больший, чем планировала. В то время как Елена проводила часы с парижским другом, Кавалергардов вел свой прежний меланхоличный образ жизни или беседовал с Алисой.

И вот настал день, Елена сообщила, что в скором времени отбывает в Москву. Нетрудно представить, как девушке богатой и почти совершеннолетней ей было многое позволено. Он не стал уговаривать ее остаться или беспокоить признанием. Разве что объяснял себе: «Зачем предавать Валерьяна Петровича! Он так мне помогал и как бы меня ни любил, а дочь не отдаст. Бедность для него порок страшный».

В итоге он вернулся и продолжил работать. Однако Дмитрий не мог и не хотел упускать шанса на счастье, поэтому, выдержав месяц паузы, стал писать ей в «Инсте». Получив ответ, он обнаружил в себе детскую, даже младенческую радость. Странно, как люди, имея самую маленькую надежду, сразу предвосхищают счастливый финал. Следующие два месяца для Дмитрия прошли в состоянии сродни лихорадке, началась его упорная переписка с Еленой. Он понял, что уважение к ее отцу не способно его сдержать и было лишь оправданием бездействию.

Вот, наконец, он решился. Раз уж нужны деньги, так будут! И со страшной силой принялся регистрировать предприятия, брать кредиты, искать инвесторов, собирать и организовывать друзей программистов. И в этой буре провел около года. Наверняка он тайно винил Валерьяна Павловича. Вот и решил доказать, что сам может всего достичь.

Открыв офис в Питере, он так много отдавал работе, что их переписка с Еленой сошла на нет. Она поступила в МГУ, вступила в столичную жизнь. И лишь иногда он видел новые оповещения в «Инсте».

Еще через год Дмитрий как бы случайно заехал к Абрамовым и после радушного приема рассказал о своих успехах Валерьяну Павловичу.

«Теперь я богат», — не мог не думать Дмитрий, хоть и считал себя врагом всяческих предрассудков (и был не богат, а всего лишь состоятелен). Приехав в столицу, он возобновил общение с Еленой, и произошла желанная встреча. Она рассказала, что выходит замуж за генерал-лейтенанта Кардова. Крайне удачная партия; заместитель министра еще вполне молод. Дмитрий из несчастной гордости не посмел вмешаться и уехал путешествовать по России. Только недавно возвратился, менее полугода назад.

И вот он здесь. История миновала, и, кажется, забыли о ней и Валерьян Абрамов, и Алиса, и даже сама Елена, но был один человек, который все помнил.

Вернемся на бал. Гости обернулись к Дмитрию; он, стараясь не смотреть на Елену, подал руку Кардову. Алексей Юрьевич отвечал, пристально глядя ему в глаза.

— Здравствуйте, — заговорил Дмитрий неуверенно, — я опоздал, и, право, мне очень неловко.

Алексей Юрьевич странно посмотрел на Елену, будто упрекая ее в манерах Дмитрия, и равнодушно отвечал:

— Полагаю, у вас была веская причина и не стану о ней уточнять.

— Безусловно, — бросил Дмитрий и осторожно взглянул на неё. «Нет, нужно сделать непринужденную мину…» — подумалось; он тут же встрепенулся и поцеловал ей ручку. Хотел что-то сказать, да не придумал. Она улыбнулась. Всего на секунду, но он забылся.

— Ты все еще пренебрегаешь манерами, — добродушно укоряла Елена. Звук ее голоса будто разбудил Дмитрия. Он не нашел лучшего ответа, чем «Как можно». При этом улыбнулся, а лицо у него было такое, что каждая улыбка на нем выглядела насмешливо или ехидно. Поэтому выражение имело для всех привкус иронии. Она негромко хихикнула, а Кардов нахмурился.

— Рада, что пришел. Ты такой нелюдимый, — продолжила Елена с резким равнодушием в лице.

— Нужно выбираться почаще, а то совсем дикий стану. Того и гляди, укушу министра за ягодицу, — услышав это стоящие рядом мужчины переглянулись.

Елена с воздушностью пара обратилась к мужчинам, стоявшим сзади: «В таком случае вам придется поберечься моего друга», — а после рассмеялась.

Дмитрий сначала не понял. Но потом, смекнув, что надо познакомиться, подал руку высокому старику во фраке. В ответ он услышал имя Аркадий Сергеевич Ковров. «Теперь понятно, над чем потешается Лена». Не растерявшись, он подал руку второму мужчине, полному и приземистому, и услышал: Николай Германович Золотарев. Третьим был, естественно, Борвинский. Елена и Алексей Юрьевич с интересом наблюдали за неловким приветствием Кавалергардова, хотя Кардов и делал равнодушный вид. Затем были Комкин с женой и Пальцев.

Естественно, Дмитрий знал кто они, и в мыслях благодарил судьбу, что не изволил изъясниться покрепче.

Как-то неожиданно подошли офицеры, на них не обратил внимания никто, кроме жены Комкина — Анетты Степановны. Престарелым женщинам бывает свойственно чрезмерное внимание к молодым. Возможно, так они хотят воскресить прошедшее, но вернемся.

Василевский робко, с наигранным донельзя весельем вопрошал:

— Господа, вы уже знакомы с Дмитрием?

— Его пригласила моя супруга, до этого никто с ним знакомства не имел. Вот буквально секунду назад посчастливилось, — раздраженно произнёс Кардов, уставший от всеобщего внимания к персоне Дмитрия.

Все напряглись, будто ворон крикнул над могилой; один из гостей одернул Алексея Юрьевича за мундир и что-то прошептал ему на ухо. Тот со словами: «Вынужден на минутку отлучиться» — удалился.

— Простите, Дмитрий Евгеньевич… — смущенно проговорила Елена.

— За что вы извиняетесь? — резко прервал Дмитрий. «Ишь, чего вздумала, за этого осла! Слышал, что высокомерья многовато. Уж что-что, а трио Министров вполне пристойно ведет. А этот…» — такие мысли блуждали у него.

Елена в ответ посмотрела умилительно, будто поняла, и обратилась к офицерам:

— А вы как знакомы с Дмитрием?

Василевский было начал говорить и даже успел произнести пару звуков, но Беликов по обыкновению перехватил инициативу:

— Да учились вместе в гимназии…

— Ну ты и франт, Василий! Заведение, где мы учились, даже школой-то назвать тяжело, а ты — гимназия…» — шутя перебил Беликова уже Кавалергардов.

Елена и Анетта Степановна непринужденно переглянулись, даже кто-то из министров улыбнулся, а Василий Робертович растерялся.

Ковров, повернувшись вполоборота, молвил: «О чем, господа, мы говорили?»

И далее министры начали повторяться о «важных» предметах. Офицеры с участием внимали и иногда даже что-то добавляли. Редактор Пальцев молча стоял рядом и уточнял, только когда его спрашивали.

Елена и Анетта Степановна спокойно кивали, но явно не слушали, а у Дмитрия все плыло мимо ушей. Эта беседа оказывала на него убаюкивающее воздействие, к тому же классическая музыка. Он был убежден, что Моцарта надо слушать в одиночестве, сосредоточившись, только тогда он пробудит воображение, а в сочетании с беседой, тем более скучной, классика способна привести лишь в объятья Морфея.

Неудивительно, что Кавалергардов, как ни старался, но все же начал разглядывать Елену Валерьяновну.

«И опять, я не могу ее понять. Что для нее этот брак? — сонно размышлял Дмитрий. — В один момент она к нему льнет, а в другой будто несчастнее всех на свете. Любит она его или нет? В любом случае Я любил бы ее гораздо больше, гораздо лучше, чем Кардов… Хотя нет, сам себя обманываю… Невозможно любить больше. Я бы любил по-другому, как все люди разные».

Пока он находился в раздумьях весьма прозаических, прошло несколько минут. Вечер выходил скучный, несмотря на все старания музыкантов и прислуги, впрочем, в свете скучные вечера, увы, не редкость.

Мероприятие было декларировано как бал, но мало кто танцевал. Ушли времена мазурки и вальсов. Гости или не умели, или стеснялись.

Многие уже начали скучать. Барышни доставали телефоны и принимались запечатлевать друг друга в чудесных декорациях и затем выкладывать. Ах, свободный «Инстаграм»! Как давно это было…

Тут же хотелось гостям поговорить о чем-нибудь блестящем, но о чем? И принялись обсуждать службы да новости.

К нашему кругу порхнула девушка. Вся изящная, быстрая. Она притворно обняла Елену, и та представила ее Дмитрию. Это Алена Павленкова в открытом черном платье с декольте. Лицо ее было гладко, как у фарфоровой куклы, и черные глаза сияли. Она обольстительно стряхнула темные локоны с плеч, и губы ее увеличенные прошептали приветствие.

Она была помощницей сенатора Совета Федерации. Ей было восемнадцать лет. Ее сопровождали пожилой мужчина — отец ее, крупный бизнесмен, и дама, стянутая корсетом, изрядно омоложенная процедурами, — ее мать. Они немного разбавили общество, но все время молчали, присматриваясь.

Елена видела, что гости либо вкушают закуски, либо смотрят в телефоны, а ее главным правилом на этот вечер было погружение в эпоху — то есть использовать гаджеты не слишком открыто. Потому на правах хозяйки она взяла с собой Анетту Степановну Комкину и отлучилась. Тут и Кардов воротился, присоединяясь к министрам.

Дмитрий прислушался к разговору.

— Современное поколение совсем не знает, как потешиться, — декламировал Ковров с интонацией.

— Уж и романтизм бесполезен, и бога-то нет, много всякого вздора! А на западе-то на западе, оттуда все, — поддерживал Золотарев. — Вот я говорю, в Лондоне у них там жуть, так просто жуть. Ведь я у нас в России, скажем, за пятьсот тысяч рублей скромно живу. Ну а там это только покушать, знаете ли.

Дмитрий задумался: «Иной человек за год такой суммы не заработал, а он… Впрочем, растратчик. Даже Комкин злорадно подмигнул Борвинскому. Думали, не замечу, проказники. А Ковров сам-то тихонько подсмеивается, похоже уж очень Золотарев цифры уменьшил. Привык по долгу службы».

— Да-да, мы поняли вашу мысль, Николай Германович, — прервал Золотарева Борвинский.

Неожиданно музыка сделалась громче и заиграл вальс. Из коридоров и дверей появились чудно одетые пары: стройные девы в прозрачных платьях и высокие юноши в подпоясанных камзолах. Они вышли к центру и начали кружить прямо возле гостей, никого не задевая. То были профессиональные танцовщики, которых наняла Елена для атмосферы. Гости ободрились, кто-то даже снимал сторис. И все невольно замолчали, любуясь пируэтами старинного танца.

Елена и Анетта Степановна вернулись, и с ними была третья дама в скромном, но изящном зеленом платье, которая взглянула на Дмитрия, и он тут же узнал в ней Алису, подругу Елены из тех времен, когда они только познакомились.

— Позвольте представить вам, — обратилась Елена к гостям, — мою лучшую подругу Алису, это она помогает мне с организацией вечера. Ее нужно благодарить и за этот прелестный танец.

Гости рассыпались в комплементах. Алиса была невысокая блондинка с голубыми глазами, правильным тонким носом и обольстительной улыбкой, которой тут же воспользовалась.

— Я вас помню, — обратилась она к Дмитрию, и грудь ее под платьем взволновалась.

— Очень рад встретить знакомое личико, особенно ваше, — вступил он, взяв ее руку и поднеся к губам.

Она была не из богатой семьи, скорее, из интеллигенции. У нее не было ни денег, ни красоты Елены, а все же они были подруги. Учась в одной школе, стали неразлучны, вместе поступили в МГУ и теперь, отучившись, Алиса сделалась организатором празднеств и зарабатывала сама, а Елена — женой чиновного миллионера и только тратила. Но ввиду их молодости меж ними еще не разошлась классовая пропасть проблем и возможностей, которая нередко изводит самую чистую женскую дружбу.

Министры чинно поклонились. Офицеры также задали тон приятный, и, кажется, Беликов даже оставил свою привычку перебивать друзей. Комкин опять привлек к себе внимание, и седовласый редактор Пальцев, вторя ему, высказал длинную хвалебную оду талантам Алисы. Так продолжали гости меж собой три вальсовых тура, пока танцоры, на которых мало кто теперь смотрел, отрабатывали сложнейшие движения, отточенные годами тренировок.

Дмитрий был оттеснен, но, не смущаясь, продолжал вариться в общей массе. Елена порхнула к мужу и едва заметно прижалась. Лицо ее было полно удовольствия. Она гордилась тем, как организовала всех этих первых лиц, как воссоздала дивную старину и как смогла вытащить сюда Дмитрия; найдя его глазами, посмотрела она затем на Алису, гордясь кое-чем еще. Но этого объяснить я не в силах.

Тут Леону Соломоновичу пришло на ум обсудить дела сердечные. Яркий вечер, красивые дамы, вальсы, Шампань — все это веселило советника президента, и он был беззаботен, как дитя. Так, старик принялся рассуждать о том, что современная молодежь совершенно не ценит брак как институт общества и морали, да притом расспрашивать всех вокруг на эту тему.

Офицеры отвечали много и искусственно: Беликов отметил божественное происхождение брака, Василевский почерпнул в нем благо для государства российского, а Немов был вовсе не многословен, потому как перед ним уже все сказали. К тому же Владислав крайне робел перед людьми высшего чину. А еще внутри смеялся над резкой переменой друзей своих и уже готовил шутку в эту честь.

— Я женат, — только и смог придумать он. Все ждали продолжения, но его не последовало. Владислав молчал.

Его выручил Беликов, добавив:

— Ничто не подтверждает мнение, как поступок!

— Действительно, — согласилась Анетта Степановна. И все слабо покивали.

Кардов, придумавший уже новую тему, вступил:

— Вот и прекрасно…

Однако Комкин, указав на Кавалергардова, стоявшего слегка отстраненно, перебил его:

— Мы забыли узнать мнение этого… Кавалергардина.

Лицо Алексея Юрьевича едва заметно исказилось, он обратил взор к Дмитрию.

И тот, проглотив досаду, по-ораторски отвечал, что брак играет роль маловажную. Кто-то из присутствующих охнул от неожиданности, но он продолжал, что чувство важнее формальности, и любить важно без предрассудков.

На мгновение повисло молчание, мало того, оркестр предательски закончил играть мелодию.

Ковров прыснул: «Интересное мнение… А если дама замужем, чувства важнее?»

Всех женатых мужчин сразу же передернуло. Мужчинам, как вы знаете, отвратительна даже сама мысль об измене. Кардов поменялся в лице более остальных.

Дмитрий в мыслях отметил: «Старичок-то не промах, если бы это было не у Лены, я бы даже глазом не повел, а теперь надо подумать…»

Вслух он отвечал так:

— Все зависит от многих факторов… Любит ли жена мужа, любит ли любовника, кто из них состоятельнее, есть ли дети и так далее. Мне кажется, в любом случае исходить нужно из принципов женщины, так как в большинстве своем мужчины не против.

— Это несправедливо — все возлагать на женщину, — Анетта Степановна замахала веером, и тон ее был как у дамы в возрасте, которая учит жизни неоперившихся птенцов.

— Как раз наоборот, я возложу все на мужчину, — отвечал Кавалергардов без улыбки.

Дмитрий выставлял суждения напоказ, имея точное намерение поглумиться над Кардовым. Тот вызвал к себе неприязнь высокомерием, хотя, на мой строгий взгляд, вел себя очень сдержанно в сравнении с тем, как умел и мог бы повести. Однако Дмитрий все-таки осудил его. Когда дело касается любви, трудно быть объективным. Да и Кардов питал к Кавалергардову схожие чувства. За внешней его улыбкой сейчас скрывалась следующая мысль: «Так открыто демонстрировать свои мнения. А попробовал бы ты во времена наших отцов, когда была линия партии, а если не в партии, то на обочину! Попробовал бы в нашу молодость, когда ни партий не стало, ни линий… Сопляк! Так гордишься своей независимостью, бизнесом; тем, что не привязан к должности. Знал бы ты, как легко можно это забрать». Но если бы вы смотрели на него, то вряд ли бы угадали подобную мысль. Лицо генерал-лейтенанта было приветливо и спокойно.

— Весьма цинично, — прокашлялся Ковров, желтея.

— Вы же так еще молоды, а уже набрались невесть чего, — поддерживала Анетта Степановна с беспокойством светской маменьки.

Дмитрий, улыбнувшись, сказал:

— Когда же набираться, как не в молодости? В старости мозг усыхает, там теряешь волей не волей…

— Где вы отыскали этого дикаря? — обращался к Елене окончательно пожелтевший Ковров (он был самым старшим, семьдесят лет). У девы перехватило дыхание.

Все-таки она, явив милейшее личико, вымолвила:

— Наши отцы были дружны.

И подруга ее Алиса искусно увела разговор к их детству, ранней юности и нежным женским воспоминаниям. Кавалергардов тем временем стоял с равнодушным лицом.

Пока девы, не переставая, щебетали, Алексей Кардов улыбнулся и кивнул министрам. Благостно дослушав жену, он выпрямился почти до состояния натянутой струны и огласил:

— Может быть, вам, Дмитрий, стоит пойти и пообщаться с кем-нибудь еще! Мы здесь не одни, к тому же невежливо злоупотреблять нашей добротой. — Каждое слово, каждая пауза намеренно выражала небрежение. Всем на мгновение показалось, что сейчас Дмитрий просто вынужден будет уйти.

Елена наклонилась и помрачнела, но молчала, как бы покоряясь мужу. Ответ со стороны Дмитрия был следующий:

— Злоупотреблять добротой — это, конечно, опасно, но здесь, кроме вас, я никого не знаю. Да и желания знакомиться с кем-либо не имею. Поэтому я останусь. А если мой ум сковывает ваши мысли, я могу помолчать.

Это был достойный ответ, по мнению министров, и они снисходительно отворотились. Кардов состряпал равнодушную мину и сменил тему. Начался продолжительный скучный разговор, в котором Дмитрий не принимал никакого участия. Вместо этого он рисовал у себя в голове карикатуры на гостей:

«Золотарев — растратчик каких мало, все знают. Еще при Советах в Минфине отсиживался, а как развалили, так пошел вверх. Толстый, изнеженный, молчит и молчит, а что сказал — то глупость».

«Ковров — старая закалка, что у бабки скалка. Консерватор и бюрократ от головы до пят. А сам советский дипломат. Высшая, говорят, выучка».

«Борвинский — министр просвещения, сначала бы книгу открыл! Подмазался к старшим и сидит ручки потирает. А сам шестерка! И только за кивки его и держат».

«Уж молчу про Комкина — советник, который ничего делать не умеет и нигде не сведущ. Ни черта не понимает и катится, куда его покатят. Зато уважают как святого».

«И Кардов ничего сам не добился, всю жизнь на подкормке, папа видный коммунист, дачи, институты, потом в МВД пошел — военный! А сейчас хотят биографию издавать! Все сам! Все для России…»

«Еще Пальцев — редактор, да о нем и сказать нечего. Свободы слова у нас отродясь не было. У какой из стран была? Печатает, прославляет таких вот государственных деятелей».

Дмитрий сам с собой обсудил присутствующих и так еще бы стоял и обдумывал пасквили, но две вновь подошедшие женщины лишили его этого удовольствия. Одна из них была в преклонных годах, вторая — значительно моложе и красивее.

Немов, увидав их, подавился; одной была та самая тетушка его жены, Мария Антоновна, строгая надзирательница, что его отчитала. Он хотел уйти, убежать, спрятаться. Женщины — самый большой страх мужчин, в этом-то Немов точно не сомневался.

— Добрый вечер, — заговорила Мария Антоновна.

Послышались ответы со всех сторон.

— Это Мари Карме, известная французская певица, — властно отмечала Мария Антоновна.

Затем заговорила и сама Мари не без труда и с сильным французским акцентом.

Кавалергардов, посмотрев на нее, отбросил несколько пошлых мыслей, которые обыкновенно приходят на ум мужчинам при виде прекрасной женщины. Она была восклицательно красива, хоть и не молода, сорок восемь лет; но что в наше время возраст. Белоснежное лицо, сонно-карие глаза, грациозная кисть руки, держащая бокал. К тому же одежда, подобранная со вкусом XIX века, и жемчужные бусы, и фантазийное белое перо в локонах. Гармония.

Василевский и Беликов были очарованы. Немов специально смотрел в противоположную сторону, не отводя взгляда, дабы не злить Марию Антоновну.

Министры тоже уставились на певицу, но быстро оправились; сказывается возраст. И каждый стал изъясняться с ней кто на английском, кто на французском.

— Сколько вы живете в России? — спросил Ковров, обращаясь к ней непривычно мягким для него тоном французского идеального акцента.

— Я? — кокетливо и мягко произнесла Мари, — чуть более двух лет, — сделав глоток, продолжила, — мне здесь сносно, климат очень тяжел, но сносно… — Отрывистость речи придавала ей шарма.

— А где изволите работать? — поглаживая лацкан пиджака, вступил Золотарев.

— В бо-бол-большой театр. Простите, никогда не могу говорить правильно.

— Это ничего, великий и могучий русский язык, — улыбаясь до ушей, пропел Борвинский.

— А где сейчас ваши жены, господа мои, и почему не здесь? — рыкнула Мария Антоновна на гарцующих министров.

Борвинский раскашлялся, прикрывшись платком. Золотарев непритворно нахмурился, а Ковров посмотрел прямо в глаза Марии Антоновне и сказал:

— Супруги наши на водах вместе, чтобы было веселей. Вы же знаете, как губителен столичный холод.

Мария Антоновна покачала головой осудительно. Ковров продолжил:

— Где же ваш муж, Мария Антоновна? Опять предпочел кого-то другого? — насмешливая его интонация была неоспорима.

Она на секунду изменилась в лице. Высшее общество знало, что ее муж всечасно изменял. Знало о его нестандартных предпочтениях. Но благородная дама мирилась и отдавала всю себя к устройству счастья молодых девушек, за которыми присматривала, считая своим долгом из собственных ошибок преподать урок другим.

Комкин с женой немного поморщились, Елена слегка и очень мило нахмурилась. Офицеры предпочли сделать вид, что не слышали этого, — лучшая тактика. Пальцев, как и следовало, опустил голову и поправил очки. Кавалергардов, не знавший обстоятельств, но почувствовавший неистовую враждебность, ждал. Все они ждали.

— Опять… — равнодушно ответила Мария Антоновна.

Министры разочаровались ее самообладанием. Повисло кислое молчание. Неожиданно подскочил какой-то мужчина, сжимаясь и дергаясь, начал подавать руку всем подряд, бубня и кланяясь. Этим он снизил напряжение. И был это импресарио Мари — Антон Шилов. Невысокого роста, в костюме несколько нелепом и смешном. Он стал подавать руку со словами: «Да, да, это я, Шилов, имею честь», — почитая возможным рекламировать свои услуги так неловко, как умел, может быть, только он один.

Мало-помалу напряжение таяло. Только Мария Антоновна чинно отошла от сборища, чтобы весь вечер игнорировать теперь Коврова за эту пошлую шутку. Кардов посмотрел на часы, а потом по сторонам. Улыбнувшись Мари, он молвил: «Мы очень рады, что вы почтили нас своим визитом. Такая честь…»

Глаза его блестели.

Дмитрий и Елена стояли рядом с Алисой, как будто в стороне; он смотрел на Елену, не упуская возможности как будто остаться с ней наедине. В нем все еще жило чувство, по временам мерцая, как гаснущая свеча. Весь этот вздор, вся эта ситуация были для него лишь шансом просто увидеть ее. Только в тот момент он явственно это понял. Свеча разгоралась.

А вокруг сновали официанты, поднося уже десятое блюдо молекулярной кухни. И музыка звучала, и повсюду раздавался женский смех. Как раз сейчас Дмитрий отступил, и Кардов подошел, с нежностью глядя на жену. Она показалась ему печальной. Он был отходчивый, и отнес это на свою грубую выходку к Дмитрию. Он хотел извиниться, но так, чтобы не отвлекаться на гостей и чтобы это было непременно красиво. Потому он вышел в центр зала и постучал по бокалу. Музыка по волшебству затихла, танцоры, все еще кружащие в середине, замерли, словно статуи.

Высокий и статный Кардов прошел меж ними, повелительно кивнул, и танцоры скрылись. Он распрямился и произнес следующую речь:

— Я хочу поднять бокал за женщин! Они наше достояние. Те, кого мы, защитники Отечества, обязаны чтить и беречь. А особенно хочу поблагодарить бога за Елену Валерьяновну, супругу мою. Она организовала наш вечер. Она так переживала. Поверите ли, сама связывалась с помощниками министров, чтоб предоставить им эскизы костюмов, выбирала, хлопотала. Словом, всем наслаждением этого вечера мы обязаны ей. А самое главное, ведь это первое мероприятие в нашем доме! Его достроили в прошлом году, и Елена лично проектировала здесь каждый сантиметр».

Прозвучали аплодисменты. Елена выпорхнула к мужу, будто на сцену, и, сделав реверанс, подняла бокал.

«Лично проектировала… — мысленно повторил Дмитрий, выпивая шампанское, — а я-то решил, это все он». Молодой человек был в задумчивости, но картинно салютовал с Алисой бокалами. Эта маленькая блондиночка, казалось, не хотела смотреть на него, но все-таки украдкой взглядывала. Ее зеленое платье с воротником под горло обтягивало весь гибкий женский стан и блестело старинной вышивкой. Василий Беликов необычайно оглядывал ее, а после тоста подошел салютовать и улыбнулся, она отвечала тем же.

Полная Анетта Степановна Комкина поправляла просторный свой капот. Ей помогал Пальцев. Мария Антоновна ушла в круг молодых воспитанниц. Комкин и министры радостно вторили хозяину дома и выпивали. Василевский и Немов беседовали с Мари Карме и Шиловым. Все уже разошлись на малые компании, как обыкновенно бывает. Но хозяева вновь вернулись к колонне, будто сбирая всех первых лиц вокруг себя. Пусть это и не самые влиятельные люди России. Но за неимением первых лиц их обыкновенно заменяют вторые. Если нет вторых — третьи. И так далее.

А меж супругами после тоста вновь воцарилась гармония. Они нежно смотрели друг на друга, когда все гости принялись вновь хвалить таланты Елены и удивляться, что она сама спроектировала весь этот огромный особняк.

Хозяйка бойко отвечала, что это было «ее дипломной работой», которую она по выпуску из МГУ защитила с блеском. А после из скромности Елена навязала гостям разговоры об Алисе, которую всячески расхваливала, говоря, что это ее лучшая подруга от самой школы. Алиса принимала комплименты и так же благодарила. А после, как по заранее заготовленному сценарию, Елена начала говорить о Дмитрии, как бы невзначай. Описала его биографию, сколь знала. Он сам дополнил, что да, сейчас с друзьями открыл IT-компанию, они программисты, а он «так». Открыл пару кофеен, где-то проинвестировал, где-то помайнил. «Но сейчас, — заканчивал он вынужденное объяснение, — живу в съемной однушке и езжу на такси».

— А что же? — без иронии вопросил Кардов, стремясь угодить супруге.

— Все в деле.

— Похвально.

Елена расцвела и говорила теперь так просто, так свободно, что всем от этого становилось легче и веселее. И министры, и офицеры, и Комкин с дамами уж готовы были посвятить ей целый вечер.

— Вы же еще недавно путешествовали, Дмитрий! Почему молчите? — смеялась Елена. — С ним вечно случаются необыкновенные истории, — произнесла она, стремясь вызвать у гостей живой интерес и тем ввести его в круг. — Расскажите нам что-нибудь, — попросила она обворожительно.

Кавалергардов стал отнекиваться. Да тут Елена подтолкнула Алису, и она также принялась упрашивать. К ним из женской солидарности присоединились и Алена, помощница сенатора, и Мари Карме. Остальным, пожалуй, было все равно.

Наконец Дмитрий сдался.

— Извольте. Недавно я действительно путешествовал. Есть случай из Республики Тыва, края необычайного.

— Это где-то в Азии? — с интересом вопрошал Леон Соломонович. — Рядом с Узбекистаном?

Дмитрий усмехнулся:

— Рядом с Хакасией.

В глазах чиновника ничего не прояснилось.

— Это Сибирь, Россия. На границе с Монголией.

Леон Соломонович принуждено улыбнулся:

— Вот какая Россия великая. Столько места…

— Родина министра обороны, может быть понятнее?

И все служащие тут же приосанились. А Леон Соломонович добавил:

— Ах да! Сережа рассказывал.

— Край совершенно дикий… — продолжал Дмитрий и глаза его блестели. — Огромная республика, а железной дороги к ней нет. Столица — маленький городишко. А местные тувинцы — азиатской наружности, и все голодранцы. Причем русских на улицах не отыскать. А меж тем географический центр Азии, и поверите ли, чище воздуха и природы…

От этой нелестной рецензии чиновники предпочли сделать вид, что не слушают Дмитрия, а дамы же наоборот прильнули к нему и во всю историю не отрывались.

— Так вот, я приехал в Кызыл и нанял себе провожатого. Мы отправились по бездорожью и вскоре сдружились…»

Дмитрий рассказывал…

Когда я посмотрел все буддистские храмы и шаманов, то решил найти нечто диковинное, нетуристическое. Поплыли в Тоджу. Паром назывался «Заря». У них все паромы так называются.

Мы в шесть утра приехали на условленное место, к берегу бурной речки. В те края добираются только по воде. Уже стояло несколько машин с семьями, а посудины еще не было.

Тут видим, несется по степи всадник во весь опор. И знаете, так что пыль столбом. А степь плоская, как блюдце, и все видно на километры. Чуть менее получаса ему понадобилось на дорогу двухчасовую, и он подъехал. Вообразите, азиат лет пятидесяти в кирзовых сапогах, дырявых спортивных штанах и армейском зимнем тулупе цвета камуфляжа с воротом. Это был июнь месяц, и жара стояла приличная. Утреннее солнце жгло нас, как в пустыне.

Он подъехал к месту посадки на паром, но стал поворачиваться и гарцевать. Седла у него считай что не было. Поводья гнилые. Но сам скакун, видимо, был породистый: черный и в яблоках, с такой же темной гривой.

Мой провожатый, которого звали Ай-Херел, подтвердил это. Он был местный тувинец.

— Смотри, — сказал он, — как этот чабан (то есть пастух) гордится. Сейчас к нам подъедет.

И точно, он проскакал мимо семей в машинах и пристроился к нам. Что-то спросил у Ай-Херела на тувинском. Потом обратился ко мне на русском очень плохом, видимо, из вежливости. Я отвечал, и всадник спешился, встав рядом. Заметил, что зимний тулуп был у него на голое тело, и для своих лет он был в прекрасной форме. Похоже, кочевая жизнь имеет свою пользу.

Пока мы ожидали, медленно пошел меж Ай-Херелом и им разговор, конечно на тувинском. Я не стал вмешиваться. Чабан стремился похвастаться скакуном и рассказывал, что едет со свадьбы дочери, где новый зять неожиданно сделал ему такой вот подарок. Мне потом это сказал Ай-Херел, добавив, что русский язык чабан знал неплохо, но если районовского попросить говорить на нем, он ответит: «Тува земля, Тува язык», — и озлобится. Поэтому я хорошо сделал, что не стал докучать, а молча любовался огромным жилистым скакуном с живыми и умными глазами.

«Чараш аыт, чараш, — повторял чабан, нахваливая жеребца и теребя его гриву. — Только мало учили, мало дрессировали! Ну ничего. Я тебя вышколю, я тебе дам науку…» И много подобного чабан говорил на наречии, лаская коня, как ребенка.

Тут подплыл паром ветхий, на моторе. Из рубки показался капитан — русский мужик с загорелым лицом и глубокими морщинами. Помощники навели доски к причалу, и первые машины начали проезжать. Мы с Ай-Херелом запрыгнули на палубу, составлявшую место на пять или шесть машин, капитанский мостик из кривых досок у самого носа и, пожалуй, все.

Наконец все поместились в хрупкую посудину. Енисей глубок и течение резвое. Я слегка не доверял этой конструкции, но Ай-Херел успокоил, что местные плавают по два раза в неделю и ничего.

Настала очередь всадника подниматься. Он вскочил в седло, дал круга и хотел заскочить по трапу, но конь резко встал в дыбы прямо перед ним и врос в землю. Как ни сжимал ему бока чабан, как ни ругался, а скотина не шла.

— Смотри, — сказал Ай-Херел, — сейчас чабан будет его обуздать.

И точно. Старик слез на землю и потянул жеребца, но тот не поддался. Затем он завязал ему глаза тряпкой. Погладил. Поводил по кругу. Опять неудача. Скакун не шел. Тогда он снял тряпку, схватил плеть и принялся стегать его нещадно. Конь заржал, а все-таки вперед не двинулся. Град ударов налетел со всех сторон, так что они сделались громкие, как сигналы машин. Уже эхом раздавались эти хлопки над нашими головами. И все, кто был на пароме, невольно подошли к борту — посмотреть. Дети с мамами встали тут и там и спрашивали, что же происходит. Матери отвечали, что конек не хочет плыть. И дети простодушно просили отпустить его в поле.

А чабан все тянул сбрую да со всего размаху бил прямо в зубы и морду, так что конь фыркал и слезы стояли у него в глазах. Так длилось минут пять. Уже матери начали отворачивать детей, но малыши не поддавались, им было любопытно. Кто-то из них давай плакать; матери возмутились. Мужья их занервничали. Тут чабан в последний раз замахнулся, как Ай-Херел не выдержал и с гневом крикнул ему:

«Не пойдет!» — и много еще на тувинском, чего не следует переводить.

Чабан уже стоял взъерошенный. Пот катился у него из-под бушлата, волосы на лбу слиплись — так он запыхался бить беззащитное животное. Тяжело дыша, он твердил всем нам: «Пойдет! Пойдет! Молодой еще… слабо учили… пойдет!» — и слова его отзывались злобой обещания.

Мы с Ай-Херелом спрыгнули с парома, с нами несколько мужиков. Обступили коня. Этот могучий, мускулистый жеребец весь дрожал как лист, когда я дотронулся. Он не встал на дыбы, не ударил никого из нас копытом как незнакомых. Он был смирен. И все мы могли его гладить. А тем не менее он не шел. Так мы со всех сил уперлись и начали толкать его вперед, как легковой автомобиль. Пробовали обвязать веревкой. Тщетно.

Минут сорок мы упирались. Знаете, и так и этак… И даже Ай-Херел, очевидно, сведущий в этом деле, не смог ничего придумать.

Капитан «Зари» крикнул, что сейчас отправляемся. «Больше нельзя?» — с акцентом спросил чабан на русском. «Нет», — был ответ. И мужики потихоньку стали возвращаться на борт. «Ладно», — отвечал Чабан спокойно и деловито. Он снял с коня стремена и седло, похожее на пыльный коврик. Достал из сумки длинную веревку, по виду обычную серую, накинул на шею животному и сделал три странных, но очень крепких узла. Тут ловкий чабан прыгнул к капитану, что-то ему шепнул, что-то дал и привязал другой конец этой веревки к парому, где была крепкая арматурина.

Спустился опять, взял коня под морду, прошептал ему что-то на тувинском и свел по берегу в воду. Мы с провожатым взошли на палубу, наблюдая. И чабан с улыбкой запрыгнул на паром.

— Поехали, — выразился он. — Пусть плывет, непокорный!

— Как же аыт? — забеспокоился Ай-Херел и принялся на тувинском убеждать чабана. Но тот в свою очередь не соглашался и отвечал, что конь молодой, сильный, что нынче Енисей неглубок и доплывет нормально (я перевод узнал после). Нам было жаль, и мы отправились к капитану, но тот только пожал плечами да сморщил загорелую свою физиономию. «Все будет нормально, Дмитрий, — равнодушно отвечал он мне, — с этими лошадьми в юртах живут. Они их знают, как себя, этот народ! Раз он сказал, что его конь доплывет! Значит, доплывет! Это ведь ЕГО конь!» Ай-Херел нахмурился, но промолчал. Я смирился. И впрямь, что за дело? Прошли да сели к себе в носовой части. Паром поплыл.

Скоро мы были уже далеко от берега, на средине бурного потока. Я любовался красотой степи. Вдали синели Саяны. Делал пометки. Смотрю, компаньон мой исчез. Конечно, я пошел в конец парома. Там вижу стоит Ай-Херел над прозрачной волной.

«Ну как? — говорю. — Все хорошо, Херел?»

«Да, плывет», — отвечает.

Подошел я к борту. И впрямь, на конце веревки деловито болтался наш знакомый. Он перебирал копытами, и привязь, казалось, не слишком тащила его. Она была не натянута; судно шло не быстро. Рядом у борта прилег на тулуп свой чабан; натянув шапку на лицо, он спал беззаботно.

Мальчишки прознали, что конь поплыл и привязан в конце баржи. Ребятня бегала туда-сюда и с интересом глазела, как животное гребет позади и фыркает. Я вдыхал свежий зной степи. По берегу иногда встречались деревья густые, но в основе своей только каменистый солончак.

Мы начали было о чем-то говорить. Я расспрашивал про местные обычаи. До деревни плыть два часа, времени много. Гуляли по барже. Везде люди греются на солнышке. Так прошло больше часа, и мы забылись. Тут слышим, какой-то всхлип. Гулкий, громкий и вместе с тем ни на что не похожий. Азиатское небо просторное, бирюзовое, и ни облачка на целый свод. Опять всхлип. И ржание. Мы посмотрели друг на друга, угадав мысль.

Глядим, чабан проснулся — ходит из стороны в сторону и курит. Опять всхлип. Смотрим, а конь плывет к косе, стремясь к берегу, но веревка его не пускает; и он вскрикивает, ржет, но не может перегрызть веревки, потому что все силы уходят на то, чтобы не потонуть. Теперь его морда не торчала из воды на полметра и была почти под волной.

Ай-Херел подошел к веревке и пустился расспрашивать чабана, а тот приметил это, раз, и за нож держится. Иди, говорит, пока жив, это мой конь, и я с ним буду делать то, что пожелаю. А сам я рядом стоял и хоть не понял слов, смысл дошел сразу. Они народ вольный, у них нож в сапоге не просто так. Мой соратник как мог успокоил его и говорит, будто бы мне: «Смотри, волна поднимается и бьет жеребца в грудь. Плохо ему. Вот если б отрезать веревку, отпустить. Он выплыл бы на берег и пошел. Его нетрудно было бы поймать на берегу. Он умный конь, дорогой аыт! Жаль будет… жаль», — повторял Ай-Херел.

Момент и впрямь был решающий. Мы шли против течения; наш паром на моторе, от него по Енисею волны становились выше. И конь, видимо, совсем изнемог от долгих усилий. Он начал кричать, и знаете, прямо выть, так громко, так отчаянно, как человек. В природной тишине любой звук усиливается. И скоро всю округу прошил дикий вопль. Тут же гражданские прибежали смотреть. Опять с детьми. Обступили чабана, охают, пальцем тычут.

И капитан вышел.

Морда коня уже начала пропадать под толщей воды по несколько минут. Потом он выплывал и кричал с новой силой так, что на берегу с деревьев летели птицы. От этого звука сердце сжималось. И поверите ли, все дети лет до пятнадцати зарыдали в секунду. Может, инстинкт, а может, напряжение, не знаю. Но за ними пустились их матери. Все как одна стали упрашивать капитана заглушить мотор, чтобы коня не хлестало волной. Но тот лишь отвечал, что тогда нас снесет течением. Тут конь зарычал так истошно, что все обессилили, упали на палубу, и началась истерика.

Мне от этого казалось, что я и сам тону. Что я вместе с ним привязан к веревке, и нас тащат, тащат куда-то. И вода смыкается над нами. И так жалобно он выл… Есть такие страдания, которые понятны всем существам; выражаются они обыкновенно звуками, а не словами.

Тут уж все стали кричать на чабана, чтобы резал веревку; а он мял в руках новую сигарету да закуривал. «Доплывет, доплывет», — повторял он по-русски, видимо, чтобы поняли все, и закрывал собой арматурину, где была привязь. Его резон был в том, что нам оставалось не более десяти минут. Об этом неоднократно говорил капитан, как бы защищая чабана.

«Да что вы делаете, это же живое существо!» — не выдержала женщина с маленькой девочкой в первом ряду. И конь захрипел, ударился о воду и исчез. Веревка натянулась. А дети как заорут!

Я взглянул на Ай-Херела, губы у него были синие, он бросился на чабана и взял его за грудки. Тот хотел было сопротивляться, но отцы плачущих детей также сбежались к нему и собирались было рвать чабана на куски. Такой себе самосуд. У всех помрачилось в голове. Я, кажется, отстранил нескольких от чабана и крикнул ему: «Режь!»

Он прохрипел: «Чааа», — выхватил нож и бросился к веревке. Ловким ударом разбил он серую змею. Она уползла с палубы в воду. И долго еще мы смотрели на берег, ожидая, что конь выплывет.

Но каменный берег был пуст.

Вода мерно покачивалась, и плеск ее звучал в тишине. Все разошлись. Мы с Ай-Херелом наблюдали, как чабан курил, смотря вдаль. «Эх, немного, совсем немного не дотерпел… Ай, ладно!» — причитал он сам себе.

А я думал, что нам, людям, легче убить, чем даровать свободу. Хотим повелевать… считать себя хозяевами…

Минут через пять «Заря» пришвартовалась. Кинули доски. Уж пара машин проехала. Я сидел как убитый.

Чабан спокойно вышел на берег, размял спину, накинул тулуп и ходил из стороны в сторону, соображая. Тут волна Енисея бросила на камни огромное бездвижное тело. Это был труп скакуна.

Мужики быстро дали по газам, чтоб дети не увидели, и откуда-то донеслись возгласы. На палубе сделалась суматоха, чабан подошел к телу, схватил маленький кнопочный телефон из тулупа и с кем-то разговаривал.

Уж нам было пора, а я не шел. Смотрел на пену реки. Все разъехались. Оставались только я, капитан и Ай-Херел. Он тянул меня, тянул, будто торопился скрыться. Я поддался. Когда мы проходили мимо, чабан закончил говорить, скинул тулуп на землю, достал нож и склонился над черным конем.

Я ничего не понял и спрашивал растерянно: «Что это он?»

«Мясо», — отвечал Ай-Херел, глядя в сторону.

Мы ушли. По дороге я тогда подумал: «Это ведь совершенно чужой край, у них свои порядки». А поймав себя на этой мысли, тут же вспомнил, что был-то я в России. Да уж… мы, русские, удивительно легко миримся со злом. Особенно когда оно нас не касается.

Все стояли завороженные. Дмитрий закончил рассказ.

Он говорил минут десять. Никто его не прерывал. Новые гости собирались вокруг на звук уверенного голоса, в котором можно было услыхать и степной ветер, и плеск Енисея. И те, кто были сначала, и те, кто подошел в середине, теперь рассыпались по зале с лицами растерянными.

Министры нависли над колоннами мрачно, и дамы молчали. В глазах Елены была влага, и она заговорила невольно, как в трансе:

— Неужели в мире есть такие варвары…

Полная Анетта Степановна взволновалась, и Лука Пальцев взял ее за руку, пока никто не видал. А муж ее Леон Соломонович тем временем кинулся всех успокаивать: «Ну что вы, что вы, это же только история. Может, этого и не было никогда. А если и было, так что ж, Россия вон какая большая, великая страна!..»

Всем сделалось от этого неловко.

Видя смятение жены, Кардов встал напротив Дмитрия, скрестив руки.

— Вы могли бы и не рассказывать такую злую выдумку, — не в силах сдержать злости прошипел он.

— Меня просили что-то необычное… — отвечал тот спокойно.

— Всякой вещи свое время! Ваша история неуместна, Дмитрий! Дамы погрустнели, а этого не пристало! — поправляя белый мундир, выговорил Кардов жестко.

Ненависть прошла электрической искрой по телу Дмитрия.

— Эта история прежде всего выставляет в невыгодном свете меня. А все же я рассказал ее. Быть может, послушаем вашу невыгодную историю, Кардов? Скорее, она окажется полна веселья и дамы будут хохотать.

Кардов закусил губу:

— У меня нет невыгодных историй, юноша! И впредь прошу сменить тон… — начал он было, расправив спину и будто нависая над Дмитрием. Но тот громко захохотал, и смех этот был не истерический, не приятельский, а самый что ни на есть злобный. Все, пораженные, уставились на Дмитрия.

— Вы ведь не на службе, чтоб приказывать, — прорычал Дмитрий, смеясь. — И я бы предпочел слушать истории, чем ваш пустой треп!

— Господа, господа! — беспокойно вмешалась Елена, мягко взяв Алексея Юрьевича за локоть, отчего он оглянулся. Дмитрий также осекся. Искра вражды сверкнула, но тут же была поймана и погашена заботливыми женскими руками.

— Мне нужно позвонить, — грубо сказал Дмитрий и направился к выходу. Он резко достал «Сяоми» из внутреннего кармана, как бы показывая, что важный звонок отвлек его. Ему никто не звонил, но в нем было бешенство, которое все сосредоточилось в голубых, прозрачных глазах. Он поднялся на второй этаж, встал там в отдалении, где сидели какие-то чиновники. Долго он крутил телефон, будто переписывается. Потом увидел номер Петьки, и мысль уехать пришла на ум. Что ему здесь? Что его держит? Все решено и давно известно… а все же.

Зеленое платье скользнуло меж гостей, это была Алиса. Она с грацией прошла мимо пары бизнесменов и встала рядом. Лицо Дмитрия, бледное и печальное, показалось ей прекрасным.

— Почему вы ушли от нас?

— Вы знаете, Алиса.

— Да, — она наклонилась к стене и посмотрела вверх на чудную гирлянду настоящих свечей под потолком. В глазах ее пробежал блеск живого огня.

— Но мне вовсе не хотелось портить праздник. Тем более что его организовали вы… — Дмитрий точно оправдывался.

— Зачем же вы так?.. — заговорила Алиса, будто сама с собой.

— Я плохо создан. Когда всем весело, мне грустно, а когда толпа грустит, я некстати шучу.

— Неправда.

— Такова была моя участь с самого детства, — улыбнувшись, произнес он.

— Цитировать Печорина… вам это не идет, — трунила Алиса, наклонив головку.

В первой молодости он грезил литературой и даже вел телеграмм-канал. Оттого иногда любил отвечать словами персонажей; у них с Алисой раньше была такая игра. Она это помнила. Оба они улыбнулись. Меж ними возвращалась откровенность, как меж людьми давно знакомыми, слишком знающими друг друга.

Дмитрий облокотился о стену и показал рукой на людей: «Вы правы, Алиса, сейчас другое время. И героев нет… одни зрители».

Вокруг смеялись, пили, ели и неизменно болтали. А они стояли у стены под сводом растений, будто скрытые ото всех.

Она беспокойно двигала рукой, будто ища чьей-то руки…

— Вы так их презираете?

Дмитрий вздохнул:

— Судя о других, я, прежде всего, отзываюсь о себе.

Девушка дрогнула:

— Так у каждого из нас.

— Быть может, — был ответ.

Еще давно, при их раннем знакомстве Дмитрий и Алиса были очень дружны. Ему сначала было сложно говорить с Еленой из-за народившихся чувств, а с ней легко и свободно; так они болтали обо всем. Тогда она осталась дольше, чем планировала. И после отъезда Елены, прощаясь с Дмитрием, едва не упала в обморок. А теперь они стоят рядом. И ей хотелось опять говорить с ним, но вдруг она заметила объемное белое платье подруги, надвигающееся на них, как цунами.

Елена подошла с видом крайней решимости.

— Вы же не уедете? — сразу выпалила она и покраснела.

— Я, кажется, в чем-то виноват. Простите, что испортил ваше сытое веселье, — тихо отвечал Кавалергардов. И Елена сжала руку в кулак.

— Не нужно, Дмитрий! Это ведь я вас просила. И, признаться, знала, что вы расскажете нечто в таком духе…

«Я угадал», — подумал он.

— И мне было бы ужасно скучно, если бы не ваша история. Я… я еще не привыкла к свету, к его пустоте! — и глаза ее засияли, как у ангела; но не светлого херувима, а ангела мрака. Мягкая женская рука схватила его руку у всех на глазах. И Алиса с укором взглянула на подругу, такую обворожительную, такую уверенную, но такую сейчас невнимательную.

— Вот мы опять втроем. Как тогда в семнадцать, помните? Вы рассказывали нам истории самые разные. И мы могли часами рассуждать на любые в мире темы.

— Я глупо создан: ничего не забываю, — говорил Дмитрий дрожащим голосом. И Елена не поняла его слов. Лишь отвернувшаяся Алиса, светлые волосы которой закрыли ее прекрасное лицо, узнала опять слова Печорина. Она, быть может, так же любила читать.

Елена опомнилась, отпустила его руку и, зардевшись, стала поправлять волосы. Дмитрий глядел на собственную ладонь. Над их головами свечи дрожали частым пламенем, как звезды, бывает, мерцают в холодную ночь.

Мрамор, роскошь и все эти люди, среди которых отделились Беликов, Немов и Мари Карме с импресарио, неслись перед Дмитрием как водоворот. К ним подошли офицеры, и Василий Робертович указал, что они ищут Елену по поручению мужа.

— Что же… я здесь, — недовольно отозвалась она, глядя на офицера. Тот же, в свою очередь, смотрел на Алису и, кажется, не заботился более довольством хозяйки.

Мари Карме обворожительно и властно вступила на плохом русском:

— Нам просто было ужасно скучно. И мы решили искать вас!

Шилов кивал и в подтверждение слов своей дражайшей клиентки бегло пересказывал все занудные диалоги, глупо кривляясь.

Дмитрий опять был зол. «Так решительно нельзя! Вся эта доблестная компания не даст нам нормально поговорить».

Он галопом прыгнул к Мари, грациозно наклонился, обнял ее за тонкую талию и страстно поцеловал в шею. Гости стали показывать на них пальцами.

Все чего-то ждали: пощечины или толчка. Но ни того ни другого не последовало. Образовалось секундное затишье, точащее воображение мужчин и некоторых женщин. Какая-то артистическая натура захлопала в ладоши, увидев действие Кавалергардова.

— Что вы делаете? — вопросила Мари по-русски, но не отступила ни на шаг.

— Развлекаю вас, чтобы не было скучно, — громко отвечал Дмитрий.

— На этом, пожалуй, остановимся, — улыбнулась она нежно. — Пока…

— К вашим услугам, — отвечал он и медленно поклонился.

Беликов одобрительно кивнул и тут же обратился к Алисе, стремясь говорить с ней без церемоний. На что она с рвением отвечала, поддерживая его всячески и некстати громко хихикая.

— Вам необычайно удался праздник! Сложно, наверное, быть организатором таких масштабных вечеров, но лучшего я за всю жизнь не видал, — придвигаясь, спрашивал офицер и как бы на подмогу звал Немова, который только кивал, стремясь подтвердить мысль друга.

— Да, спасибо, — хлопала Алиса ресничками, — когда все планировалось, мы не хотели приглашать звезд и прочих знаменитостей: старались избежать неуместности, чтобы высоким гостям было комфортно.

— Вам удалось… — благозвучно подтверждал Василий Робертович.

— Не все! — возражала Алиса, так чтоб все слышали, взглянув на Мари Карме.

Елена улыбнулась выходке подруги. Дмитрий чуть не захохотал и обратился наигранно:

— А вы, Елена, разве не спешите к своему мужу?

— Еще не решила.

— Вы не находите, — продолжал он, говоря уже с Мари, и притом очень громко, — что муж Елены Валерьяновны ужасная устрица?

— Простите, плохо поняла, — отозвалась француженка. Немов и Беликов притом покраснели, оглядываясь по сторонам, как раки на пляже.

— Устрица — морепродукт! — уточнял Дмитрий, видя, что у Елены морщится носик.

Шилов без церемоний перевел.

— Отчего же? — отвечала певица после объяснений, обнажая белые зубки.

Дмитрий подмигнул Елене.

— Оттого, что проглотил прекрасную жемчужину и не дает другим наслаждаться ее красотой.

Елена подтолкнула его в бок.

Отдыхавшие на втором этаже островки молодых людей, видя такое свободное обращение и зная Елену как хозяйку вечера, сами начали больше шутить и смеяться.

Тут к ней подошли два мужчины.

Первый, худой и высокий, как щепка, звался Виктор Загурский. Он сразу представился руководителем одного из многочисленных подразделений «Сколково» и далее все время молчал, только по временам вставляя пару слов. С ним был второй — тридцати восьми лет в смокинге и с бабочкой; лицо его, несколько полноватое, оттеняла короткая коричневая бородка. Это заместитель департамента Министерства экономического развития Егор Борисович Кисли́цын. Он был человек деловой и хваткий как сын судьи Московского суда и москвич в десятом поколении. Несмотря на свой непримечательный чин, лично приятельствовал с дочкой нашего президента. Об этом, конечно, всем было известно.

Походка Кисли́цына была уверенная и тяжелая. Живот несколько выступал из расстегнутого смокинга. Обращение было у него со всеми на «ты». И он тут же за краткий срок освоился, переведя тему на себя.

Дмитрий так и не понял, с чего бы ему слушать этого павлина. Но Елена как хозяйка должна была уделять время гостям. А потому он, пожав руку Кислицыну, стоически выслушивал следующую речь:

— Мы в Минэке сейчас, знаете, сконцентрированы на инновациях. Сколково, Национальные чемпионы и даже оборонка не могут без интеллектуальной собственности. Это перспектива номер один. Во-первых, инструмент мягкой дипломатии. Мы можем с помощью этих рычагов воздействовать на партнеров. Через ученых, например. А ведь интеллектуалка — это триллионы долларов! Ведь от российских ученых в восторге весь мир…

И все оказались им тут же очарованы. Елена невольно склонилась к Егору и прямо посмотрела в глаза ему.

— Я, Егор, не совсем понимаю, что такое интеллектуальная собственность, — просто, без всякого смущения произнесла она.

— Стыдно сказать, и я тоже, — подтвердила Алиса со смехом. И Мари Карме и Шилов также.

Кисли́цын расцвел, а коричневые глаза его впились в прекрасную Елену. Он указал на ее руку, в которой сейчас же блестело стекло смартфона:

— Вот у вас айфон, яблочко нарисовано на корпусе. И у компании Apple таких товарных знаков более сотни по всему миру. А если вы разместите вот этот рисуночек на вашем продукте или используете его, то вам штраф, а может, и чего похуже.

Елена только отвечала:

— Поняла. Ловко придумано…

— Да. А в айфоне у вас устройства, камеры, чипы… Это все патенты, лицензии, продажи. Еще внутри у вас приложения, это программы, которые также охраняются. Фотографии, музыка — это тоже охраняется! Таким образом, вы держите в руке физический объект, но весь он состоит из интеллектуальной собственности на триллионы долларов.

— Браво! — зааплодировал Шилов, удивленный такому глобальному открытию.

Дамы переглянулись. Кисли́цын продолжил опять объяснять, не останавливаясь и будто гипнотизируя всех вокруг. Елена улыбалась его шуткам; одновременно он показался ей дельным и умным человеком. Беликов и Немов деловито соглашались, в такт им соглашался Загурский. Лишь Дмитрий был как-то растерян, глядя на ее приветливость и внимательность. Есть души, которые со всеми людьми равно открыты, и их не понять таким, как Дмитрий. Ему было грустно, что минуту назад они с Еленой так же стояли рядом и смеялись, а теперь на его месте другой, и она той же улыбкой одаривает теперь его.

Кавалергардов уличил момент, когда Егор Борисович перешел к «важным» и «нужным» мыслям о развитии инновационной экономики, и тут же обратился к нему:

— А как вы, Егор, относитесь к нотификации ФСБ? И не кажется ли вам такая мера тормозящей развитие производств и IT? Как следствие, и интеллектуальной собственности?

Кислицын пригладил свою бородку и приятельски, как старому другу, отвечал:

— Я, признаться, понимаю, как это все работает, и считаю, что нотификация полностью необходима и оправданна. Но, чтобы не быть нудным и дамы не скучали, честно скажу: лично мое мнение здесь роли не играет, я не эксперт… Все, что касается безопасности: у нас этим занимается целый отдел и, собственно, сама ФСБ, которая вам грамотно обоснует…

Дмитрий улыбнулся.

— Как удобно, что у нас сейчас есть чины прямо из ФСБ, может, спросим у них?

Кислицын явно не знал занятий Беликова и Немова, оттого он замялся на месте и неловко поправлял смокинг. Беликов, поглощенный Алисой, отвечал с выражением.

— Эта мера охранительная и служит безопасности. Нотификация — проверка любого электронного устройства на возможность терроризма или шпионства, если говорить кратко. Каждое устройство, которое может быть опасно, мы не допускаем к ввозу или вывозу из страны…

— Тогда, Василий, пояснишь мне без деталей, что считать устройством, подходящим под нотификацию? — продолжал Кавалергардов.

— Долго, Дмитрий!

— Ну в двух словах. Это ведь сфера безопасности. А нам всем бы хотелось узнать… раз Егор не хочет рассказывать…

И Беликов снисходительно отвечал:

— У нас этим тоже целый отдел занимается. Поэтому я лишь в общих чертах знаю, что да как.

— Удобно, что работники ваших отделов не ходят по балам. Но я не боюсь уморить дам, как господин Кисли́цын, и расскажу. Единого мнения, что подлежит нотификации, нет в природе! Всякий эксперт вам скажет разное, а таможня может вдруг признать, что вам нужно нотифицироваться, и вы с этим ничего не сделаете. Мало того, таможня руководствуется следующим негласным правилом: если устройство может подключаться к сети Вай-Фай, оно подлежит нотификации. Представьте, Елена, мой умный холодильник угрожает безопасности России, может быть использован в качестве шифровального оборудования! Это ведь терроризм! А значит, пора обратиться за разрешением к ФСБ. Обязательно заранее. К тому же на каждую партию. Вас утомило? Но представьте, как это утомило, например, маленьких производителей инновационной электроники. Для больших-то нет проблемы с юристами, бумагой, волокитой. Поэтому у нас почти все дельные стартапы открывают производство в Китае. Сделал продукт и отправил по почте в Европу спокойно без всяких разрешений. И у ВАС в "Сколково", — обращался он к Загурскому, — также с Китаем советуют: открывайтесь там, там легче. Может, вам этим заняться, Егор?

Кавалергардов закончил. Глаза его горели, а на лице Елены проступила печаль, которую можно видеть у русских барышень при патриотических разговорах.

— Вы сгущаете краски, Дмитрий, — игриво отвечал Кислицин. — Я вот был на производствах в Китае, у них там тоже свои проблемы, мы с министром командировались. Тоже, знаете ли, и сырье не то, что у нас, и ограничения присутствуют. А вот в США, вы знаете, как строго?

Кавалергардов вспыхнул и грозно перебил его:

— Вы же сейчас не в министерстве, а все общие фразы! Похоже, что вы проиграли…

— А мы играли разве? — вопросил Кислицин. — Ведь я работаю на благо родины. И это вовсе не игра.

— Уступаю вам, — небрежно ответил Кавалергардов, — но только за тем, что не хочу слышать о Зимбабве вместо России. Лучше сразу оставить.

Кислицын что-то отвечал по-доброму, и все засмеялись. После два этих джентльмена отошли и вернулись в привычный круг министерских чинов. Дмитрий напряженно молчал.

Беликов, чтоб о чем-то говорить, начал наводить досье Кислицына:

— Да этот Егор уже и помощником депутата побыл, и директором ассоциации какой-то модной. Так что он как будто только и ждет теплое место. Как будто для него уже все схвачено.

— Туда ему и дорога, — едко заметил Кавалергардов, — несет ерунду, и сам не знает о чем.

Елена начинала дуться.

— По-моему, — перебила она строго, — Егор Борисович прекрасный специалист.

— Обычный индюк… — отвечал Дмитрий с досадой.

— Вы несносны сегодня! — вскрикнула она непритворно. — Разве вам так хочется со всеми ссориться?

— А вы сегодня всех защищаете, — спокойно возражал он. — У вас инстинкт такой. Вы и меня, наверное, защищали просто от скуки, а не оттого, что я прав.

Воздух плавился, вся компания наэлектризована. Офицеры поглядывали то на Дмитрия, то на Елену. Мари Карме была очень оживлена и рада, что пришла сегодня именно сюда. Только Алиса выглядела взволнованно печальной.

— Я защищаю правду… — с жаром повторяла Елена, — и в моем доме никогда не будут незаслуженно оскорблять людей!

Дмитрий прыснул:

— В твоем доме! — и его интонация была будто вопросительной. Будто это не совсем ее дом. Будто все это она получила неправильно, нечестно. Будто это упрек. Он тут же осекся. Она, кажется, поняла его и чуть не расплакалась на месте. Лицо его выразило болезненное сожаление. Меж ними происходил разговор немой, но выразительный, кажется, совершенно непонятный для остальных.

— Вы предубеждены, признайтесь… — произнесла Алиса, чтобы заполнить паузу, глядя на Кавалергардова. — На это и указывает Леночка, только и всего. Но… если честно, мне этот Кислицын тоже показался невнятным…

Дмитрий пожал плечами.

— Ладно. Я отлучусь ненадолго. Где здесь гостевая?

После этих слов, сказанных рассеянно, не глядя ни на кого, он прошел по лестнице и свернул в длинный гостевой коридор. Он ушел. Елена смотрела ему вслед.

Тем временем в зале на первом этаже стояли министры, а с ними Кардов, Комкин, Андрей Василевский и прочие. Они не знали, чем себя занять. Без Дмитрия им сделалось скучно. Анетта Степановна отлучилась в уборную. Редактор Лука Пальцев ушел искать какого-то старого знакомого. И вокруг царило полное раболепие.

Теперь Василевский беседовал украдкой с Аленой Павленковой, восемнадцатилетней помощницей сенатора. Она ему рассказывала, что занимается гимнастикой и любит Картье. Он благодушно кивал и тихо делал комплемент; а после возвращался к министрам.

Аркадий Сергеевич Ковров стоял неподвижно, и глаза его бегали как у тигровой акулы перед ударом. Он нападал на манеры Дмитрия. После Кардов с досадой оправдывался и повторял: «Где Лена? Я же за ней послал… Надеюсь, не бунтует. Откуда взялся этот повеса Кавалергардов, мне решительно неясно!»

Ковров вытянулся:

— Славно одно, что скоро в нашей стране будет меньше таких вот повес!

Фраза не была услышана посторонними.

— Вы имеете в виду… — боязливо оглянулся Кардов.

— Конечно! А вы не знаете? — самодовольно отвечал старик.

— Слышал по долгу службы. Но сам, как понимаете, не касался.

— Что ж, Алексей, — многозначительно взглянул дипломат, — все всё понимают.

— Верно, верно, — бесстрастно отозвался хозяин дома.

Это был один из многих вечеров — 23 февраля 2022 года. И вокруг царило светское московское веселье.

Наконец, с видом святого понтифика вступил Золотарев:

— А вам бы лучше приглядеться к этому юнцу, Алексей Юрьевич, — прошипел он, — дело ведь, сами знаете, молодое. Надо бы его отдалить от вашего дома… Тут и до греха недалеко.

Кардов неприятно поморщился, и в голове своей дал министру финансов кулаком в зубы, но в реальности только потер руку.

— Учту… — отвечал он.

Слышавший все это Комкин начал живенько шутить и сам же смеяться своим шуточкам. Его щеки вибрировали от задорного старческого смеха. Волосы на его макушке растрепались. Он подталкивал товарищей в бока, пока самый молодой из министров, Борвинский, уткнувшись в носовой платочек, презрительно не обратился к нему:

— Что же вы все время веселитесь, Леон Соломонович? Как вам удается при вашем положении?

Другие министры самодовольно потянулись. Кардов нахмурился. А Комкин твердо, без притворства, взглянул теперь на Борвинского и, положив ему руку на плечо, сжал ее так, что у того дыхание сперло. Не шутовство теперь было у старика на уме, а нечто совсем иное.

— К такой работе, как у нас, нельзя относиться серьезно, иначе можно сойти с ума. Мы ведь, бывает, такое делаем… — выразил он хриплым голосом, — и такое еще можем сделать с вами…

От его вида мурашки побежали у Борвинского; и сам он начал смеяться и шутить, поглаживая лацкан фрака. После и Комкин вернулся к привычной манере. Далее продолжался бессодержательный диалог, который мы оставим.

Дмитрий прогуливался по просторным коридорам. Множество дверей уходило по обе стороны. Идя без цели, он невольно представлял, как здесь живут супруги, как они передвигаются по огромному дому; что делают тут и там в обычной повседневности. Это его взволновало. И потому, стремясь победить волнение шагами, он не заметил, как прошел в отдаленное крыло, где не было прислуги. Два поворота назад миновали красные стоп-ленты.

Казалось, он свободно может открывать двери, и действительно, одна из них была не заперта. Музыки слышно не было; стояла тишина. И свет был несколько приглушенный, не яркий, как в гостевых коридорах.

Прошел в длинную комнату наподобие галереи. Повсюду ароматический воздух. Предметы роскоши под старину с коричневыми деревянными вставками, серебряными массивными ручками. Картины в огромных золотых рамах, пестрая лепнина по краям.

Тут внимание Дмитрия остановилось на старинном изображении, довольно посредственном, но ценном от времени и блеклости красок на холсте.

На нем были три фигуры: седой мужчина, сидя на бархатных креслах, обнимал рукою молодую женщину, в другой держал бокал с вином; он с глупой улыбкой тянул свои губы к нежной щеке этой женщины и проливал вино ей на платье. Она, как бы нехотя повинуясь его грубым ласкам, перегнувшись через ручку кресла, отворачивалась в сторону, прижимая палец к устам и устремив глаза на полуотворенную дверь, из-за которой во мраке сверкали два яркие глаза и кинжал.

Сюжет был явно незаконченной пробой пера какого-то знаменитого мастера; быть может, первой серьезной работой. И теперь холст бы с легкостью затерялся в длинной россыпи дорогих полотен, если бы Дмитрий, ведомый тайным инстинктом, не остановился прямо напротив него.

Несколько минут он со вниманием разглядывал холст. Весь этот вечер, весь глупый маскарад, устроенный Еленой, представал пред его взором, как такое же незаконченное полотно. Он ее не понимал. «Если ей действительно нравится вся эта пошлость вокруг: гости, разговоры, жеманная роскошь, то…» — он не закончил фразы и обернулся. Ему показалось, что за ним следят. Что он видел некую тень за углом, слышал шорох платья. Галерея была длинной и венчалась двумя дубовыми дверьми по разным сторонам в конце зала. Дмитрий стоял в середине зала; оборачиваясь назад к входу, он хотел вернуться. Там никого не было. Показалось — решил внутри себя и, пройдя к двери, уже выходил, закрывая ее, как вдруг две бархатные ручки с силой втолкнули мужчину назад.

Он покорился, так как увидел, что это Елена толкала его обратно в галерею, не закрыв двери и прижимая его к стене. Она была чуть меньше ростом и, подняв голову вверх, смотрела испуганно, точно сама не понимая, что делает.

— Я на вас зла! — произнесла она, тяжело дыша, и два крупных локона упали ей на лицо.

— И все же, вы здесь… — тихо отвечал Дмитрий, привлекая ее к себе.

Руки ее остались на груди молодого человека. Запах ее духов пленил. Они стояли на расстоянии поцелуя или выстрела — когда одна пуля, попав в одного, непременно убивает другого.

— Мне нужно тебе сказать… — запыхалась она, — мне бы очень не хотелось, чтобы ты презирал меня, — узкие плечи ее вздымались, как волны, и в глазах была влага, — мне бы хотелось, чтобы мы были как раньше… друзьями…

На последнем слове она запнулась, потупилась и прижалась к нему всем телом. Но Дмитрий, услышав это самое слово, отстранил ее и пошел ходить взад-вперед, как тигр ходит по своей клетке. И поразительны, истинно поразительны были ее глаза в этом свете, исчерна-серые в отливе голубого — как морская глубина.

— К чему вам непременно нужно остаться со мной друзьями? — вопросил он шепотом полным сомнений и в мыслях утвердил: «Я точно ее не понимаю».

Внимательно и задумчиво взглянула она и честно отвечала:

— Сама не знаю…

Сердце в нем растаяло. Он запылал.

— Дмитрий, скажите честно… — решаясь на нечто странное, она уж хотела говорить далее, ее нежные губы сложились в трубочку, но! Она недосказала и, оглянувшись по сторонам, шепнула:

— Вы слышите?

Дмитрий нахмурился.

До слуха донеслись какие-то вздохи, а затем быстрые путаные слова. Они доносились из-за дубовой двери на той стороне галереи; будучи сказаны в полный голос. Он быстро, но тихо прошел к двери и прислушался. На той стороне два голоса продолжали свой тайный разговор. Кажется, они были здесь все время. И как он не расслышал их ранее в задумчивости?

Елена смотрела на него вопросительно с другого конца комнаты. Он прислонил палец к губам и жестом позвал к себе. Девушка очень медленно прошла по зале, очаровательно таясь и щурясь.

Наконец, она расслышала за дверью голос Анетты Степановны Комкиной, который произнес: «Я люблю тебя, Лукаша…», и ответ другого голоса: «Ах, Аннушка, и я…», узнанного ею как редактор Лука Фомич Пальцев. Она прикрыла рот рукой, чтобы не вскрикнуть от удивления. Но нечаянно прислонилась к двери, и от неловкого движения ее дверь приоткрылась без скрипа. Дмитрий задвигал руками, как пловцы в воде, и когда госпожа Кардова, выпучив глазки, потянулась к ручке чтобы закрыть дверь, он ее остановил, боясь, что доска все же скрипнет. Теперь им было видно другую комнату, уединенную обстановку ее и в конце два кресла против камина, в которых сидели старички. Руки их сплетены были в робком пожатии. Их умильные взгляды были полны того чувства, которое несут через всю жизнь. Дмитрий видел, как Анетта Степановна вздрогнула и на толстом некрасивом лице ее отобразилась улыбка. «Пойдем, Лукаша, меня уж Леон скоро хватится… не надо так рисковать…». Пальцев встряхивал седыми волосами. «Твой муж увлечен шутками и вздором, — возражал он смело и пылко, как юнец, — а мы еще посидим, Аннушка… так давно я тебя не видел… так давно…»

И дама с грустью вздохнула, двинулась вперед, склоняясь редактору на плечо. После они говорили уже на темы своего прошлого с приставкой «А помнишь», и Дмитрий не слушал, а только глядел да думал: пусть тела их подряхлели, но души по-прежнему влюблены и прекрасны.

Он взглянул на Елену, которая с женским трепетом хватала каждое слово стариков. Грудь ее волновалась. И она была как ангел в этом полумраке; подслушивающий смертных ангел.

«Оставим их», — шепнул он, склонившись и коснувшись носом ее локонов.

Она обратилась к нему и медленно и тихо отошла. Он взял ее руку нежно; Елена отвечала пожатием — ничто не сближает людей, как некая тайна. Взгляды их соединились, и они побрели к выходу из галереи, где тускнел коридор. Лампы на стенах едва светили. Вдаль расстилалось красное сукно и множество дверей.

Герои уже выходили, как вдруг увидели… Кардов идет с другого конца коридора быстрыми шагами. Раскрывая то одну, то другую двери, он, кажется, искал кого-то. Его движения были нервно короткими; выглядел он озабоченно, стараясь напустить на себя полную беспечность, как ревнивец, который боится показать собственную ревность. Елена, взглянув лишь раз, сразу взглядом женщины все прочла. Она не отдала себе в том отчета. Но дело было ясное: если их с Дмитрием сейчас застигнут, сцена будет разрушительной.

Да, это несправедливо! В помыслах Елены, я говорю это прямо, не было ничего предосудительного. Но, как часто бывает меж супругами, за гордость одного безвинно страдает другая.

И девушка, схватив руку Дмитрия, потянула его из коридора назад в галерею. Он тоже видел Кардова и догадался о ее опасениях. И они пробежали в конец галереи, быстро открыв правую дверь, что была напротив той, где сидели старички. Перед ними предстала темная уединенная комната со стеллажами книг, журнальным столиком и диваном. Он мельком взглянул — выхода отсюда не было. Елена потушила свет. Дмитрий приоткрыл дверь и в щелку следил за галереей. Там в дверях показался Кардов. Он осмотрел длинное помещение и вышел, казалось, уйдя дальше. Но через секунду нечто заставило его воротиться. И медленно, будто борясь с собой, генерал-лейтенант стал продвигаться к двум дверям, за одной из которых были наши герои, а за другой — Пальцев и Комкина.

Весь поглощенный этим зрелищем, Дмитрий не глядел назад в комнату. Он уж знал, что миновать встречи нельзя, и им придется столкнуться. Елена во тьме что-то делала у книжных стеллажей, затем молча прокралась к Дмитрию и посмотрела в щелку. В этот миг дева едва не закричала от ужаса. Ее муж уже почти прошел галерею и разглядывал обе двери, выбирая, в какую зайти. В галерее стояла полутьма, и слабый свет от картинных ламп освещал его лицо, искаженное гримасой неизъяснимого гнева.

Дмитрий соображал. Его мысли сделались быстрыми от опасности. Целый клубок разных вариантов предстояло распутать ему. Тем временем Елена потянула его за рукав, как бы стремясь отстранить от двери, заслонить, увести друга. Он мыслил, что это просто инстинкт: как люди закрываются от пуль руками, хотя знают, что не поможет. Знает и она, что спрятаться в этой небольшой комнате негде. Что другой двери нет. И что отход в угол комнаты ничего не решит. Кардов включит свет, обнаружит… и все!

А Елена все-таки сильнее потянула рукав его и начала что-то шептать. Он не слыхал. Он думал о том, что если Комкина и Пальцев не расслышали их в галерее, то и сейчас тихий шаг Кардова останется для них не замечен. И если в этот миг хозяин откроет вторую дверь, он обнаружит любовно обнявшихся старичков. Эта неловкая ситуация, пожалуй, спасет их с Еленой, принудив Кардова ретироваться. Но Дмитрию того не хотелось.

Оглянувшись на Елену, он увидел застывший ужас на прекрасном лице; выдернул руку из ее теплой руки, мягко толкнул ее в глубь комнаты; и не дожидаясь, когда Алексей Юрьевич дойдет до конца, открыл дверь, выйдя к нему навстречу.

— Алексей Юрьевич, какая удача! — закричал Дмитрий, чтоб в другой комнате расслышали этот крик и приняли меры. — Я заблудился в вашем прекрасном доме… — спокойно, сколько мог, говорил он, закрывая дверь за спиной.

Кардов от неожиданности застыл на месте. Лицо его побелело, став цвета его парадного мундира.

— Вы проводите меня в зал? — продолжал наш герой. — А то я боюсь снова заплутать…

Недоверчиво, сквозь зубы Кардов отвечал:

— Что вы здесь делаете один? Это неприлично…

Дмитрий взглянул ему в глаза, стремясь придать тону доброжелательности:

— Простите, простите от всей души. Я шел в туалет, задумался и вот… не знал, куда идти. Начал открывать все двери. Как мне стыдно… а у вас тут изрядная галерея…

Губы генерал-лейтенанта дрогнули.

— Оставьте… — властно сказал он, — и дайте пройти! — в голосе его были сила и воля человека, который всю жизнь делал что хотел. Кардов двинулся к двери, за коей была теперь Елена, но молодой человек стоял на месте, преграждая ему путь.

— Я настаиваю, чтоб вы проводили меня к гостям… — медленно произнес Дмитрий.

— Так и сделаю, когда зайду в комнату… — отвечал Кардов, сверкая глазами. — Пустите…

Они стали лицом к лицу напротив двери. Ни один не уступал.

— Я сказал дайте пройти… — грозно повторил муж.

— Что вам нужно? Там же ничего особенного нет…

— Не ваше дело…

И Кардов, уязвленный вопросом этим, как насмешкой, стремглав бросился вперед, но Дмитрий бросился туда же. Тогда Кардов со всей силы рванул его двумя руками. Тот не поддался и схватил его за мундир, чтоб устоять. После генерал-лейтенант уперся всем весом, надавил локтем и навалился на невысокого Кавалергардова. Руки его подогнулись. Он захрипел и наклонился вперед, тесня другого. Кардов поймал, что центр тяжести соперника направлен в него, сделал усилие и в следующий момент шагнул назад, ловко потянув Дмитрия на себя. Тот, не успев среагировать, попросту пролетел мимо, освободив Кардову на секунду проход. Этим Алексей Юрьевич и воспользовался, дернув за дверь так, что она ударилась о стену с грохотом.

Муж пристально взглянул во тьму и разочарованно ахнул, и тут же на него накинулся Дмитрий, разгоряченный схваткой или же своим проигрышем. Они оба повалились в комнату. И вмиг подпрыгнули на ноги готовые, кажется, продолжать. Но Дмитрий оглянулся, в комнате никого не было. У Алексея Юрьевича также было время осмотреться. Оба не двигались.

— Что это вы? — прохрипел юноша, отряхиваясь и чувствуя, как ярость в нем сменяется недоумением.

— А вы… — отвечал Кардов, не найдясь и ощущая то же самое.

Они поправили одежду. Кардов дернул мундир за подол и, подойдя к стене, включил свет. Дмитрий молчал. Хозяин дома прошелся по комнате несколько раз. Она была ему хорошо известна. Он здесь частенько курил, а Елена не любила табачного дыма. Окно было закрыто, шторы задернуты. Прозрачные шкафы с книгами и различными статуями стояли полные. Диваны были без отсеков. Прятаться негде. «Как глупо», — думал Алексей Юрьевич, открывая тумбочку, сам не зная зачем. Быть может, в ней он надеялся отыскать кого-то.

Наблюдая растерянный взгляд Кардова, похожий на взгляд безумца, Дмитрий и сам невольно чувствовал всю нелепость такой потасовки. Это на время заглушило в нем любопытство, но не смогло заглушить дерзости…

— И что же вы ищите? — иронически вопросил он как раз в тот момент, когда смущенный генерал-лейтенант смотрел внутрь маленькой тумбочки, очевидно убеждаясь, что там никого нет.

— Я ищу… — вспыхнул тот, — где же она…

Немного погодя Алексей Юрьевич вытащил из тумбочки серебряный портсигар и зажигалку, демонстрируя их собеседнику и с деловитостью и расстановкой убирая во внутренний карман.

— Вы изрядно любите курить, — с трагической интонацией отвечал Дмитрий. — И все же прошу, проводите меня до гостей, чтобы я не заблудился.

Кардов был не в своей тарелке. Он кивнул, хотел уже выйти, но, будто вспомнив, нащупал айфон в кармане мундира и набрал контакт «Любимая». С минуту стояла тишина, и затем послышался ответ. Алексей Юрьевич напряженно прислушивался к звукам и вибрациям, после спросил в трубку и замолчал. Дмитрий наблюдал за этой магической сценой, прислонившись плечом к стене и думая: «Странная выходит история… Где же она?» Глаза их встретились. Молния сверкнула.

— Пройдемте, Дмитрий, — уставшим, тяжелым голосом произнес Кардов, и они оба одновременно вышли в галерею.

Хозяин дома взглянул с подозрением на вторую дверь, что в десяти шагах напротив первой. За ней были Комкина с Пальцевым и стояла теперь гробовая тишина. Он занес руку над ручкой, но ему стало совестно перед Дмитрием; не хотелось опять показывать «слабости».

Да если что-то и было за этой дверью, то Алексей Юрьевич уже понял для себя, что знать об этом он не хочет. Вот так человек, пережив самые страшные подозрения в голове своей и дойдя понапрасну до предела, вдруг останавливается у барьера истины и более не желает знать ее, потому как не хочет повторно испытывать такое же ужасающее страдание.

Оба мужчины вышли в коридор. И далее шли нога в ногу. Молчали.

«Не говорите Елене…» — хотел просить Кардов, но из себялюбия не заговорил более с Дмитрием.

Они вернулись.

В центре залы они сразу увидели Елену, стоявшую с Алисой и Аленой Павленковой. Вокруг толпились все иные наши знакомые и много новых лиц, беседуя оживленно. Елена была безмятежна. И заметив их, тут же подбежала к мужу уточнить о «странном звонке». Он пристально посмотрел ей в глаза. На красивом лице его изобразилось раскаяние, и он обнял жену крепко, поцеловав в лоб так нежно, так легко, будто боялся коснуться.

Сцена этого примирения была отнесена всеми к тому, что супруга, защищая друга детства — Дмитрия, убежала полчаса назад на второй этаж. Зрители действа умилились, видя, что Дмитрий и Алексей Юрьевич пришли вместе из коридора; обществом предполагалось решение разногласий. И только наш герой, будучи теперь рядом, удерживал в себе печаль и злое любопытство. Спрашивать у Елены он ничего сейчас не мог. Но, не будучи суеверен, не отнес волшебную телепортацию к явлениям мистическим.

Кардов к тому же все еще что-то подозревал. Уличив потом минуту, спрашивал у Беликова, где была его супруга все это время. Василий Робертович подробно отвечал, что они с Алисой спустились в зал сразу после его ухода, а затем со второго этажа сошла Елена вместе с Марией Антоновной, родственницей Немова. «Видимо, она там и была», — заключил офицер, который, кстати, в отсутствие Дмитрия и Елены повстречал Кардова и пересказал их непонятную ссору, а также то, что Дмитрий исчез, а за ним и она. С того-то Алексей Юрьевич и пошел тогда искать их по всему дому. С того же и сейчас украдкой пользовался услугами кадрового офицера, которому врать не полагается.

Отношение же его теперь к Дмитрию вследствие всего можете себе вообразить.

Однако обратимся к гостям. Здесь добавились несколько послов различных государств. А помимо них, целая россыпь топ-менеджеров сырьевых корпораций, РЖД и прочее. Так что Дмитрий решил познакомиться со всеми, дабы не стоять истуканом, обдумывая недавние события.

Равиль Саганов, Александр Тюфяков, Алексей Субботин, прочие имена слышал он. И все они так же толпились вокруг трех министров и Комкина, которые сияли довольством и властью. А тем временем Василевский поглаживал тонкие усики свои и держался среди министров как свой. Быстро случаются подобные перемены. Вот вроде и Немов одновременно с ним пришел в этот круг, но стоял он неловко, и разговаривать с Владиславом у небожителей желания не возникало. Зато Василевский высказывался свободно и очень близко стоял к Алене Павленковой — восемнадцатилетней помощнице сенатора, платье которой едва скрывало соблазнительные перси и точеную фигуру гимнастки.

Удивительно, но говорила также одна Алена. Она магнетически забрала все внимание министров, и прочие, соблюдая иерархию, покорились ей сразу. Девушка явно продолжала чью-то мысль, сказанную ранее, и Дмитрий пришел на средине.

— Нашему поколению лишь бы бунтовать, — повторяла она, — их решительно нельзя простить! У нас в стране есть все условия: вузы, стажировки, работа. Если ты чего-то хочешь, то нужно только потрудиться. А им лишь бы жаловаться. Лишь бы найти виноватых и сидеть самим без дела.

Ковров одобрительно кивал:

— Верно, верно, такие русские люди. Сидят на печи да едят калачи… — и от этой «шутки» уголки губ его приподнялись в подобии усмешки.

— Им просто нужно кого-то винить… — не унималась Алена, расправив плечи, будто в танце, — они не умеют строить свою жизнь. Не умеют зарабатывать. А умеют только жаловаться. И ведь это было и в вашем поколении?

— Да, да, и у нас много было бестолковых, которые за все хорошее… — соглашался Комкин, игриво поглядывая на платье молодой особы, — да только они забыты давно! Кому до них теперь дело… на свалке истории, — заключил он, невольно облизнув губы.

— Так и эти протесты забудутся… — поймав момент, продолжала мысль Алена, — рассеются! А мы останемся здесь и продолжим делать свое дело во благо России! Нам нужны традиции, нужны ориентиры! И сильные наставники! А государство должно подавить протесты в зародыше! Обязано защитить наше будущее от посягательств извне! Общество должно понять!

В конце она запищала нежным и жалобным голосом и будто утерла слезу на щеке. А все вокруг одобрительно захлопали столь пламенной речи. Послышались восторги.

Дмитрий невольно отвернулся. Только украдкой взглянул на Елену, внимающую этой речи безучастно.

Он взял телефон и кликом зашел в «Инсту». Прошел в профиль Елены, и там через поиск нашел страницу Алены Павленковой. Забавно, что она считает себя феминисткой и борется за права женщин в Совете Федерации. По крайней мере, так написано в ее профиле, который он не помедлил пролистать и насладиться фото в различных официальных залах, а также в залах тренажерных в соответствующих ракурсах.

Что уж тут! Она была москвичка, а во всем, что касается свобод и запретов, московские дамы совершенные феминистки. Вот только в том, что касается их личного комфорта, они — жесткие консерваторы. «Общество должно! Государство обязано!» — поминутно произносят они. И если кто-то не согласен с их мнением, то его непременно нужно подавить. Комфорт здесь должен охраняться традициями и дубинками. Притом, что такой род барышень — всегда ярые патриотки, и вечно от них слышишь про козни Запада и то, что кто-то нас не любит. А меж тем ни одна из них не была в России дальше Люберец; и Татарстан или Тува для них обыкновенно государства иностранные.

Посему не берусь объяснять причудливую смесь взглядов, старых и новых понятий, царящих в наше время в головах у московских барышень. Особенно тех, которые осаждают ЦУМы, раз в месяц меняя гардероб, или ежедневно восседают в заведениях на Патриарших… Я попросту продолжаю…

Разглядывая эту толпу, можно было наблюдать чиновников с их женами миллионершами. Были чины двух видов: первые во фраках и черных смокингах вышагивали по центру и прыгали, как кузнечики, от круга к кругу — это был федеральный аппарат. Другие были в костюмах блестящих и синих, на манер официальных, и оттого будто стеснялись и жались к стенам хуже официантов — это субъекты и местное самоуправление.

Кавалергардов погуглил пару лиц, с которыми только познакомился, и ясно ощутил, что вокруг него сосредоточено до четверти национальных богатств. Этим людям, так или иначе, принадлежали компании, корпорации, месторождения, техника, а из всей их совокупной недвижимости вышел бы целый город. И все они сейчас пресмыкались друг пред другом, глянцево аплодируя патриотическим речам и гаденько улыбаясь. А на вершине этой пирамиды устроились министры и советник, одобрительно кивая.

Странное горькое чувство родилось в молодом человеке: обида или печаль. Этого чувства нельзя назвать, а можно только указывать, что оно имеется. И Дмитрий, устроившись рядом со своими товарищами офицерами, напряженно наблюдал эту торжественную процессию бесконечных разговоров. С каждой минутой лик его тускнел. Он словно чах под зноем пустынным, в то время как остальные вокруг расцветали и распускались. Стало ясно, что здесь собралось общество однородное, и можно было высказывать идеи самые банальные, получая за них искренние похвалы, сердечное участие и, конечно, чины.

Когда звучала очередная реплика, по временам Дмитрий беспокойно оглядывался, ища в лицах насмешку, или тайный протест, или хотя бы смущение. Но не находил и вновь только напряженно слушал.

За ним внимательно следил Кардов, прижимая жену к себе, как собственность, и наслаждаясь. Самодовольно выслушивал он речи, которые были ему приятней самых вкусных угощений и дороже самых дорогих интерьеров. Всякий политический разговор давал ему непременно почувствовать себя на вершине огромной горы, смотрящим вниз в пропасть и тьму. Он и сейчас в своем белом мундире чувствовал себя средь снегов Эвереста, обдуваемым порывистым ветром; и высоко держал голову, глядя, как солнечные лучи гладко отражаются от ледяных вершин. Он чувствовал себя на мировом пьедестале. И оттуда взирал на Дмитрия, казавшегося ему теперь маленьким деревцем у подножья.

Подходили очередные смокинги и с участием подносили те же речи, что произнесла Алена. Толковали о промышленности, энергетике, бирже, но все об одном. Будучи похожи на жрецов тайного ордена, самые влиятельные переглядывались и обменивались туманными замечаниями. «Только у жрецов этих нет ни веры, ни принципов», — думал Дмитрий.

Затем была Мари Карме, спрятавшая своего импресарио от греха и сама теперь укреплявшая в кругу господ новую славу. Певица знала, к чему идет разговор: печальное следствие женской опытности. Знала, что требуется от нее. Потому ругала свое отечество, политику Макрона, «малодушие Европы» и непременно обещалась получить русский паспорт, если ей в этом немного посодействуют.

Помощники нашлись. Толпа ликовала.

Шампанское, холодное и очень дорогое — настоящая Шампань, разливалось поминутно. Дмитрий видел, как французскую диву окружили топ-менеджеры, забывшие молодых подруг своих.

Мысль судорогой дрожала на его щеках, рисуя морщины в углах рта. Мысль следующая: «Стоит какой постаревшей и забытой звезде приехать в Россию, как она тут же становится “примой”. У нас разве своих талантов нет?.. Своим пренебрегаем, а чужим… Разве нужно платить за тускнеющий цветок, когда у нас они под ногами тысячами. Может, от того и прельщает чужое».

Принесли роскошных лобстеров, крабов дальневосточных, рыбу и прочее. Вечер развернулся на широкую ногу. Кто-то в другом углу уже заключал выгодную сделку. В общий строй вернулись Анетта Комкина и редактор Пальцев, отсутствие коих оставалось незамеченным. Старый Лука Фомич взглянул на Дмитрия, и во взгляде его билось беспокойство. Анетта Степановна чинно обняла мужа Леона Соломоновича, взяв его руку. И так они остались недвижимы; Кавалергардов старался не беспокоить их лишним своим вниманием. Тайна их была в безопасности. Он теперь молчал и был один. Каждый занимался самим собой, и даже Елена теперь не обращала на него никакого внимания. Ее мотив был ясен: сберечь друга и успокоить мужа. Но, кажется, этим она только раздражала и того и другого.

Политическая разминка продолжалась, когда со второго этажа явился Егор Кисли́цын и грузной походкой прошел меж гостей. Его бородатое лицо было так благодушно, манеры безупречны; министры его приняли. Он стал к разговору и после прелюдии нёс следующее:

— Сколково, Национальные чемпионы и даже оборонка не могут без интеллектуальной собственности. Это сейчас основа Минэка! Во-первых, это инструмент мягкой дипломатии, вы же согласитесь со мной, Аркадий Сергеевич?

Ковров, опираясь на трость, благодушно кивнул. А Кислицын объяснился:

— Мы производим инновации, их везут на наш рынок из других государств. Мы можем с помощью этих рычагов воздействовать на партнеров. Через ученых, например… А еще интеллектуалка — это триллионы долларов! Или я не прав, Николай Германович?

Глазки Золотарева вспыхнули при слове «доллар», и он также подтвердил кивком, не перебивая.

— А уж наше просвещение, — заканчивал Кислицын, — это исток, из которого происходит и к которому возвращается вся интеллектуальная собственность. От российских ученых в восторге весь мир! Верно так, Сергей Афанасиевич?

Борвинский статно отвечал «Да-с», начитавшись, по-видимому, на ночь Гоголя. И все зааплодировали.

«Ах, какая у нас молодежь!» — блаженствовал Ковров, указуя на Кислицына и Алену Павленкову.

Все соглашались.

Дмитрий кусал губы с одной единственной мыслью: «И как ему не совестно повторять ту же самую тираду и теми же самыми словами?» Но окружающих это не смущало.

Кислицын твердил одну заученную речь. Всегда. Везде. Все сводил к ней. Все из нее взращивал. И только за нее двигался далее. Правда, было у него еще две темы: машины и гитары, но это не подходило к тону вечера (и если бы сейчас спросили его о бессмертной душе или о грехе, он бы и тут все свел к интеллектуальной собственности и Минэку).

Уже становилось скучно; и Алиса, подошедшая к Дмитрию, спрашивала что-то. Он был задумчив; стараясь отвечать ей, размышлял, отчего все-таки решил, что любит Елену. Раз она слушает весь этот вздор с такой легкостью, раз знается с этими глупцами, значит, ей нет места в его сердце. Но Алиса, видя его увядание, взяла руку Дмитрия дружески… или больше. Мягкая женская ладонь, прикосновение ее ничего в нем не пробудило. Беликов, бывший рядом, отвернулся.

Дмитрия привлек вид супругов Комкиных, чинно рассевшихся в креслах, и Анетта Степановна, произносящая следующее:

— Как прекрасно вы все устроили, Леночка!

— Ручаюсь! — повторял Комкин за женой.

— Это время, право, волшебное время, и наряды, и свечи, и будто мы сами преобразились…

— Благодарю вас, — отвечала хозяйка бала смущенно, точно что-то зная о собеседнице.

— В следующем году мы обязаны разыграть сталинские времена. Устроить, что-то вроде Кремлевского вечера.

— Право, это уж лишнее, — выдал Дмитрий из другого конца. И все поворотились к нему, досель молчавшему.

— Отчего? — недоумевая, заморгала Анетта Степановна, боясь теперь глядеть на Дмитрия.

«Как бы вам не пришлось разыграть сталинские отъезды!» — подумал Дмитрий, а вслух сказал:

— Оттого, что тогда мы сделаем круг и вскоре вернемся в наше прозаически скучное время.

Анетта Степановна ничего не поняла. Муж ее многозначительно кивнул, ведь ему послышалось, что ругают нынешний век, а с этим всегда он рад был согласиться.

Эта, казалось бы, незначительная реплика сдетонировала министров, и Золотарев завел тираду о нравственности, Ковров — о морали, а Борвинский — о разуме. Всякий любит говорить о том, в чем не разбирается. И они с удовольствием перемывали косточки нынешним временам, сводя все, естественно, к политике. По их соображениям, политик есть самый выдающийся человек своего времени, и каждый из них решает судьбы народов. Такие толки можно слыхать и в поликлинике, и в маршрутке, но странно, пожалуй, воспринимать их в кругу первых лиц государства.

Зал был в движении, но полном молчании. Министры оглашали, словно римские авгуры дают предсказания. А у Дмитрия притом сводило скулы. И после, когда было позволено, все вокруг принялись соглашаться.

Наконец, как по заговору, Ковров указал на Кавалергардова и спросил:

— А вы что думаете, молодой человек? Я спорю, будет оригинально! — медленно смаковал он каждое слово.

Елена с Алисой выпрямились, и кто-то из них смотрел умоляюще. Кардов побледнел.

Дмитрий же не переменил положения и остался стоять, опустив голову, будто сейчас заснет…

— Вам действительно интересно? Или мне просто нужно согласиться? — расслабленно сказал он.

— Весьма, — неопределенно отвечал дипломат. И министры презрительно засмеялись.

— Я думаю, что политика — это изобретение греков, которое в наших краях не прижилось. Она русским чужда и неинтересна! — с вызовом отвечал молодой человек. — Но если раньше приходилось в нее играть, выставляя некие симулякры, чтобы казаться всему миру «цивилизованными», то теперь и во всем мире политика неинтересна. Народу подавай блогеров, рэперов, кинозвезд. Занимаются переливанием внимания, делают их фигурами политическими и уже давно — Рейган, Шварценеггер, Зеленский. Но толку нет. А все потому, что политика мертва, и нужно от ее трупа избавиться!

— У вас примитивное клиповое мышление… — скрипел Ковров.

— Конечно! Но разве политики сейчас не пытаются казаться блогерами? Тот же Трамп с «Твиттером». У нас Жириновский, Зюганов, Собянин и много кто ведут свои блоги. Но от этого только смешно и стыдно…

— Это все от денег… — перебил Золотарев, но Дмитрий возвысил голос и продолжал, — Разве не закупаете вы рекламу выборов, референдумов, всего и вся? Уже какие-то розыгрыши, лотереи устраиваете, чтобы заманить людей…

— Мы так повышаем правосознание! — не выдержал Борвинский.

— Уверен, скоро захотите сделать и блогеров политиками, чтобы хоть как-то убедить народ в том, что вся эта игра нам так необходима! Но я говорю «нет».

— Поразительно, и вы серьезно? — не выдержал Кардов, сделав шаг вперед.

— Если я не прав, исправьте, — заявил Дмитрий, — только подумайте вот над чем. Где-то в Древней Греции пару тысяч лет назад придумывают идею политики. Там ограниченно малая территория и небольшое население полиса. Представим эту идею как вашу бальную залу. В ней стоят вещи, и у каждой есть свое название и назначение. Затем в течение сотен лет в эту залу вносятся все новые и новые предметы: образуются концепции, разрабатываются теории, идеи. И притом старые вещи остаются на своих местах и вскоре начинают громоздиться друг на друге. В эту залу получают доступ новые народы, которые вносят сюда и религиозный, и национальный, и всякий иной подтексты. И вот наступает научно-техническая революция. Информация перемещается теперь по земному шару в сотни раз быстрее. И зала наполняется окончательно. Теперь в нее невозможно зайти. Вещи набросаны друг на друге до самого потолка. Нельзя взять ни одной, не обрушив притом сотни других, громоздящихся на ней. Все понятия утратили первоначальное значение и теперь используются только как символы в качестве манипуляций, когда политики, не доставая вещь из залы, просто указывают, что она в ней есть. И мы подходим к настоящему. Проблема даже не в том, что политика уже не интересна. Люди не верят ей. Чувствуют, что зала полна, что повсюду ложь… правды не сыскать. Ведь в любой политической дискуссии уже не опровергаются идеи соперников, а их просто обвиняют в продажности, либеральстве, кремлеботстве и прочей ерунде… Разве вы хотите играть в обман?

Все вдруг замолчали. Оглядывались. Эта блестящая, полная светом зала казалась им сейчас действительно тесной и темной коморкой, забитой доверху хламом.

Отвечать на такое размышление можно было только размышлением. А для окружающих сейчас не было ничего опаснее, чем размышлять. Потому и министры, и офицеры, и Кардов, пылающий от гнева, застыли, как древние статуи погибшей цивилизации.

Молодые девы взволновались, и были оттого прекрасны. Полные прелести. Тонкие. Они подняли в молчании руки, будто заслоняясь от слепящего света. И пылкая Алена Павленкова, как нимфа, вполне сознавшая собственное преимущество, даруемое ее особенною красотой, решилась отвечать.

— А как же политики? Неужели мы все, по-вашему, занимаемся давно мертвым и пустым делом? Ведь мы, молодые политики России, как никто понимаем необходимость этой сферы! Мы чувствуем, что без этого не будет ни цивилизации, ни права! Как вы объясните молодых, таких как я, которым политика интереснее блогеров и реперов?

Она говорила с чувством. Голос ее дрожал в начале, но после окреп, сделавшись властным и твердым в своей претензии.

«К трупу всегда слетаются мухи», — подумал Дмитрий, а вслух ответил:

— Вы сами недавно говорили, что вам, Алена, нужны традиции. Вот политика и есть такая традиция. Лично вы выбрали ее из-за вашего окружения. А, как правило, все традиции вредны для одних социальных групп и полезны для других…

Алена хотела что-то возразить, но Дмитрий не закончил:

— Например, женское обрезание — как, по-вашему? Если его делают в некоторых странах, значит, и правильно? Значит, там оно является столпом цивилизации и права мужчины на власть над женщиной…

Девушка раскраснелась. Теперь аргумент, что она хотела возражать, показался ей неуместным и странным. Ее феминистические взгляды призывали отвечать на прямой вопрос Дмитрия: «Нет — это зло», но ее взгляды помощницы сенатора видели в этом вопросе логическую ловушку, клевету на здравый смысл и даже гнусную манипуляцию; хотя в чем заключалась манипуляция, Алена ответить была не в силах.

В этот миг на помощь пришел Василевский, спросив Дмитрия про правопорядок и безопасность, которые без политики, естественно, невозможны. «Как быть здесь?» — лукаво уточнил офицер, поглаживая тонкие усики свои. И Кавалергардов начал отвечать…

Но все будто очнулись, и кто-то из топ-менеджеров, которых Дмитрий не различал, начал спрашивать, не шутя, про мировую валюту, про экономику и систему, кои рухнут под натиском речи Дмитрия. Далее некто назвал все это примитивизмом молодого ума. И уже следующие спрашивали и спрашивали Дмитрия о разных аспектах того или иного. Он всерьез и честно пытался размыслить, в то время как на него сыпались следующие вопросы из другого конца залы. И каждый неотвеченный вопрос мыслился гостями как подтверждение глупости Дмитрия и несостоятельности его слов. Через пять минут его чуть не почитали юродивым придворным шутом, которого Елена выкупила на бал, чтобы позабавить гостей. И гости окружили его, видя долгом своим бросать в него насмешливые вопросы, как гнилые помидоры. Молодой человек скоро истощился и стоял против всех, как загнанный зверь, кутаясь в смокинг с широкими бортами.

Волосы его темные упали на высокий лоб. И только яркие черные глаза, хоть обыкновенно были они голубые, сверкали. Сейчас он был похож на злого горбуна, в коем видимый недостаток вызывает общее недоброе внимание. И внимание такое в высшем свете убивает репутацию… и состояние… за минуту.

Если помните, офицеры наши в начале бала выносили уроки из вечера. И они вынесли сейчас свой последний урок на сегодня: если твоя точка зрения отличается — тебя растопчут. Эти уроки учил каждый, кто гнулся перед чинами, и неважно, будь то юрист низшего ранга или толстый начальник. Таковые уроки знают все, но не все убеждаются в их действии на современное общество так живо, так близко, как это сделали три друга. Немов только сочувственно глядел на старого товарища, накручивая черные свои усы.

— Довольно спорить, господа! Я хотел показать вам кое-что… — торжественно и величаво произнес Кардов, как человек, подающий милостыню врагу.

Несколько лакеев внесли в зал огромную картину, где изображались Мадонна и Христос. Общее внимание отвлеклось от Дмитрия; он был полностью забыт. Пошли менторские объяснения Кардова о ценности и дате полотна. Гости поспешили приблизиться. И еще несколько предметов были принесены туда же. Так люди, чтобы уважить хозяина, окружили центр зала, где были реликвии, и лишь Дмитрий остался в стороне, отвернувшись и скрестив руки на груди.

Уже стрелка циферблата миновала девять, и некоторые гости сделались по-вечернему ленивы и сонны. Потому управлять обществом было крайне легко. Неожиданно Лука Пальцев окликнул Дмитрия со спины. Его серый странный костюм отдавал безысходностью, и сам он смотрел на молодого человека, как виноватый родитель.

— Вы хорошо говорили, Дмитрий, — шепотом сказал он, будучи уверен, что до них никому нет дела.

— Не стоит, Лука Фомич. Ваша тайна в безопасности. Я в чужие дела не лезу.

— Нет… — ужасно испугавшись, отвечал редактор, — искренне говорю. И не потому, — губы его сжались смущенно, — не потому, что мы были беспечны… а вы видали…

— Верю вам, — соглашался Дмитрий, еще держа руки скрещенными на груди и глядя на Елену, блиставшую среди гостей.

— Я с вами согласен, — уверенно проговорил Пальцев, взглянув из-под седых бровей в сторону четы Комкиных… — Вы выразили совершенно верно! Но допустили непростительную ошибку…

— Какую? — без интереса вопрошал юноша у старца…

— Не смешно ли обвинять лжецов во лжи при их же толпе? И не странно ли объявлять им истину, надеясь на согласие и вразумление?

— Так сказали бы свое слово, раз вы такой умный и профессиональный журналист! У меня были бы сторонники.

— Вы знаете, я перебитый человек, — без игры или другого притворства отвечал старик. — Как изломанный сустав, я могу с легкостью обратиться в любую сторону. А все оттого… Дмитрий, поймите, впервые в жизни я исповедаюсь… но все же оттого, что в первой молодости стал я бунтовать и все советское презрительно отвергал, и листал «Самиздат», и грезил, знаете ли… Оттого и пошел на журфак. Оттого и стал лезть везде. Думаю, с фигой в кармане пройду, притворюсь, а там, как возможность появится, как дам со всех орудий. Как рубану правду матку! И конец лжи, а будет царство правды. И на обломках самовластия! Да что уж… К 30 годам и правда заимел я успех, колонки в газетах, влияние. Но как-то не к месту бунтовать. Ремонт делать, новую машину только взял, родителей на море свозил. Да и власть теперь уж показалась совершенно обычной, бытовой такой штукой, что без нее уж никак, а по-иному вряд ли выйдет. И тут раз. В один миг все рухнуло. Без меня. Без моей правды. И со всех сторон обличительные тирады, которые я в юности репетировал. И я побежал за паровозом. И сам громче всех стал хаять и блажить. Сам, понимаете ли, разжег внутри ненависть, которой уж больше не было. И десять лет кряду с пеной у рта помоил прошлое и восхвалял настоящее. Эти десять лет принесли мне деньги необычайные. Но знаете, надломилось внутри. От себя-то не скроешь. Ведь смирился, понял, а потом делаешь вид, что боролся всю жизнь. А притом вокруг дефолты, разруха, бандюки — вся каловая грязь на поверхности. Может, лучше оставить как было? С кем я тогда сражался?

Словом, ностальгия началась и сомнение… А на беду, к власти пожаловали другие и начали потихоньку выкручивать мнения о прошлом сначала в нейтральную, а затем и в положительную сторону.

Редакторы и издания, вы сами знаете, за государственный счет кормятся. И быстро все переменилось. Лет за пять. Кто-то ушел в частники. Кого-то смяли. Я вынужден был печатать оды по советской нашей силе. А самое главное, что и сам при этом чувствовал почти тоже.

И теперь вовсе я не знаю, были ли у меня убеждения, да какие они… Я просто стал делать то, что велят. Ругать, что велят. Хвалить, что велят. А кто велит? Публика. Партия. Бизнес. Администрация или бандиты, не одно, так другое. И теперь я сломанный сустав: выверни меня в одну сторону — покорюсь, выверни в другую — хрустну да вывернусь. И в этом смысле все я про себя понял…

Поэтому, Дмитрий, не ищите моей поддержки. Я, может, и понимаю, о чем вы, может, даже согласен, да только если мне скажут… то все газеты, все телеграмм-каналы, боты, агенты и, словом, все, все, все это обрушится на вас. И я равнодушно посмотрю, как вас пожирают. Вам это говорю, как человеку умному.

И Пальцев с умилением глядел на картину с Мадонной и Христом, что стояла в отдалении. Не так он был и близорук.

— Спасибо за предупреждение… — иронически заметил Дмитрий и отошел.

«Только не надо умывать руки! Ты не Пилат, а обычный старик…» — шептал он, опять глядя на Елену, которая, казалось, была всем довольна, жила просто и легко и от этого выглядела еще прекраснее. Разве нет счастья в принятии? Разве покой не лучше? «Пора уходить, — решил Дмитрий, — здесь все потеряно… видимо, так и хотел».

И взгляд его был замечен мужем. Толпа загустилась. Был круг единый. Дмитрий пробирался к выходу и был уж возле передней, минуя строй гостей. Кардов следил за женой исподтишка, и Елена вдруг вышла из роли, со вздохом оглянулась к дверям, локон ее черный отделился, и жемчужная ручка схватила воздух, стремясь задержать друга.

Тогда Кардов постучал вновь по бокалу, а официанты, как лепестки одуванчика, налетели со всех сторон, разливая Шампань.

— Дмитрий, куда же вы? Мне нужно произнести тост! — громко обратился заместитель министра внутренних дел и хозяин бала с видом полной и необычайной победы.

Молодой человек замер, обернулся, и уже в дверях к нему подпрыгнул официант с полным бокалом. Он взял. И вопросительно взглянул на хозяина дома.

— Дамы и господа, — прошелся тот по кругу вальяжно, — мне хотелось бы поднять бокал за наше единство. За нашу родину. За наше богатство. За нашу славу. За Россию! Ведь много есть мнений в мире, что мы не нужны. Уже на Западе хотят внедрять свои радужные ценности. Уже хотят все купить за деньги. Хотят уменьшить личность политика и его роль. Но наше Отечество этого не позволит! Ведь мы сильны прежде всего нашим лидером! Поэтому пьем сейчас за нашего, не побоюсь, государя правителя! Человека великого… во всех отношениях. И за правду, которую мы будем защищать всеми силами. За Владимира Владимировича…

И шепот согласия пробежал по толпе, и радость пошла по лицам, как хмельной туман.

Заблестели все эти старые самодовольные физиономии, которые хотели придать себе некое одухотворенное свойство. Нельзя их зрить без желчи — первые лица России: рассыпающиеся старики и их молодые лакеи. Хозяева жизни — рассуждают о свободе и правде, а все сводят к себе. Как кривое зеркало, которое хочется разбить.

Бальные платья всех цветов и костюмы смешались, закружились, застыли. И в этой благозвучной тишине раздался громкий звук выплеснутого на пол шампанского. Кто-то из последних рядов, из тех самых провинциальных чиновников в синих пиджаках, вдруг закричал. И звон разбившегося бокала прошил залу.

Ряды вмиг расступились. Дмитрий стоял над разбитым бокалом и лужей шампанского.

— Ваше отечество! — закричал он так мощно и яростно, что толпа содрогнулась. — Во-первых, почему же оно все-таки ваше?! Я не понимаю! Объясните мне серьезно! Что вы сделали?! Что создали?! Конкретно вы, Кардов?!

Он кричал и указующе тыкал пальцами в воздух.

— Правопорядок? Знаем мы эти взятки! И гидра, и наркотики, и пытки! Вам не смешно ли, Кардов?

И Дмитрий глядел на Комкина.

— Нравственность? Дети слушают реперов и блогеров, и «Тик-Ток» интереснее, чем политика, экономика, чем вы сами! Это вы защищали? Так я задаю вопрос: что вы сделали за свою жизнь, Кардов? Кроме кумовства и молчания, что вы вспомните?

И Кардов отшатнулся, оглядываясь вокруг, и как бы ища поддержки:

— Как смеете вы! Меня вы не знаете! И мало того, оскорбляете всех этих людей! Да в былые времена… — бледнея и сжимая губы, хрипел он, отмахиваясь.

— Так скажите же! Перед всеми, кто пил вместе с вами. Перед будущим России!

Заместитель министра МВД заметался, не зная, что предпринять. Шум прокатился по зале.

— Или, может быть, кто-то из вас хочет ответить на эти вопросы за хозяина? Что вы сделали в своей жизни? — голос Дмитрия оглушал и ранил. — Не то, что купили! Не сколько продали! Не карьера! Не ваша благотворительность в чеках! Не слова! А лично вы! Вы!

И он устремился к министрам, из которых только Ковров смотрел прямо и со злобою; а остальные отворотились. Дмитрий отвечал ему тем же. Будто бешеная собака, глядел он на гостей, готовый или бежать, или драться.

Минута была решающая Алена Павленкова испуганно жалась к Василевскому. Анетта Степановна густо моргала, молясь, чтоб юнец не сказал лишнего. Алиса, прижав правую руку к груди, шагнула навстречу Дмитрию, отделяясь от толпы в зеленом платье своем. И Беликов уж засучивал рукава, поглядывая на Алексея Юрьевича и ожидая его сигнала. А Елена была смущена, зная, что всему этому причиной, и стараясь забыть собственное знание. Она походила на божество, обращенное в обе стороны мироздания, и, стремясь помочь другу, хотела сохранить собственные статус и репутацию.

Тут медленные единичные хлопки послышались наконец в центре зала.

— Браво! Браво! Вы великолепно сыграли свою роль, — смеялся Кардов без тени злобы, переменившись в лице и пройдя до конца, после чего приятельски обнял Дмитрия за плечо.

Тот не отстранился.

Зрители ничего не понимали. Всеобщее замешательство, шепот.

— Чудесная обличительная речь, и сколько чувства! Вам бы, право, в кино… — Кардов был приветлив необычайно и заговорщицкие его фразы действовали успокаивающе. — Мы заранее с Дмитрием решили разыграть эту шутку в духе Тургенева. Как вам господа? И впрямь отцы и дети, чудесный спектакль, чудесный!

Публика приободрилась в секунду, и кто-то в углу захлопал. Как по волшебству вдруг целые аплодисменты пронеслись под белыми сводами.

Только министры теперь смотрели недоверчиво.

Дмитрий молчал; по лицу его нельзя было отгадать дальнейшего. Елена глядела на него с восторгом, но и с вопросом. И Кардов отгадал этот женский взгляд. Оттеснив Дмитрия, он прошелся по зале…

— А теперь, перед вторым актом этого спектакля, нам с Дмитрием нужно переговорить у меня в кабинете. А вы пока развлекаетесь!

И громкая музыка вступила по тайному знаку. Кавалергардов с Алексеем Юрьевичем уверенными широкими шагами взошли по лестнице в боковой коридор и исчезли.

Офицеры и министры заговорили о чем-то произвольном. А Анетта Степановна, подойдя к Алисе и Елене, только произнесла: «Что же это? Ничего не понимаю». Алиса проницательно посмотрела на Елену: «Не вы одна».

Оба мужчины зашли в кабинет, просторный и дивно обставленный. Дубовые шкафы со множеством раритетных томов размещались вдоль стен, и старинный стол красного дерева располагался в середине. Перед ним стояло несколько диванов и кресел самых современных, но под старину. И резной камин у стены с искусно оклеенным дымоходом.

Дмитрий небрежно сел в кресло, закинув ногу на ногу. Рядом стоял изумрудный торшер, назойливо светящий ему в глаз. Молодой человек от этого нетерпеливо поморщился.

Генерал-лейтенант Кардов встал к огромному столу, оперся на него и стряхнул с белого своего наряда несуществующие пылинки. После молчания он строго молвил:

— Вы поступили дурно… Будучи в гостях, в высшем свете вести себя…

И осекся, не зная, что продолжать, — так бешенство залило ему лицо краской.

— Я выговоров не принимаю, а вас нахожу смешным… И что за театр? Что вы там врали гостям? Мы сговорились? — с расстановкой отвечал Дмитрий.

Хозяин сжал зубы и продолжал:

— Думаете, я мог допустить, чтобы в моем доме всерьез велись такие речи. Я предпочел бы позвать охрану и выкинуть вас взашей.

— Так что же? — дерзко отозвался Дмитрий, откинувшись на спинку кресла.

— Только это уже целая история! А в нашем обществе историй не прощают. Молва объяснит это тем, что я сам ввел вас в свой дом, познакомил со всеми. Придумают еще про ваше знакомство с моей женой, и пойдут небылицы…

Последнее слово он произнес неуверенно, как бы самое себя стремясь убедить.

— Пойдут, — улыбнулся Дмитрий.

— Я этого допустить не могу. Министры и все эти чины потребовали бы действий решительных, а я смог бы только избить вас руками охраны.

— Достойное решение, вам не привыкать к таким приказам. Да у вас возникло другое…

Кардов пока говорил, его визави прошелся в дальний угол, рывком вытащил деревянный ящик, обшитый бархатом и с силой бросил его на красный стол.

— Вы опять хвастаете антиквариатом? — заметил Дмитрий искусную обшивку.

Картинно ударил Кардов по серебряным замкам и отворил крышку.

— Однако, — изумился Дмитрий и голос его сделался тише.

— Честь моя задета, и я требую возмездия! — нетерпеливо выпалил Кардов, полным дрожи голосом. — Я требую дуэли, сегодня, тут же в зале, вы и я… На этих самых пистолетах.

В ящике один против другого лежали дуэльные оружия XIX века. С ними были шомпол, порох, восемь круглых пуль в особых отсеках — все в идеальном состоянии.

Дмитрий наклонился, чтобы оценить их. Задумавшись, повторял: «Отлично придумано… Отлично…»

И на несколько секунд как бы замер, затаился. В кабинете свет был приглушенный, загадочный. Два человека друг против друга обсуждали тайный, но вместе с тем общественный ритуал.

— Я в деле… — прервал тишину Дмитрий. — И, как понимаю, стреляться непременно будем при зрителях?

Заместитель министра зловеще ухмыльнулся:

— Угадали. Так как вы при них оскорбили меня! Скажем, что это представление, инсценировка, реконструкция в духе вечера XIX века…

— А если будут ранения, скажем, что это случайность? Что пуль не было? Ловко это вы Алексей, ловко, — замечал Дмитрий, прикидывая варианты. — И уж с вашими связями не будет проблем в случае чего отмазаться. А как же я?

Кардов сглотнул.

— Вы же не пребываете в заблуждении, что я буду работать мишенью? Я убью вас, — медленно с наслаждением произнес Дмитрий, — и что же? Меня тут же бросят в тюрьму…

— В случае увечий мы друг другу ничего не должны, — выразил Кардов надменно. — А претензии со стороны закона, возьмут на себя господа офицеры ФСБ, ваши товарищи детства.

Дмитрий понял расчет. А генерал продолжал.

— Беликов, Василевский и Немов будут секундантами и поверенными в тайну. Я, если вы боитесь, напишу секретное послание и сделаю пару звонков при вас, чтобы заранее обезопасить любой исход. Но я вам говорю не шутя, Дмитрий, это я убью вас сегодня.

Дмитрий задрожал в нетерпении.

— Василий, Андрей и Владислав, отлично… Раз уж моя жизнь зависит не только от вас. Я в деле, повторяю!

Повисло молчание неловкое. Они уж сказали, что готовы убить друг друга. Теперь им болтать было не о чем.

Кавалергардов хотел притронуться к пистолетам, но одернул себя: по кодексу нельзя дуэлянту касаться оружия соперника. Старый французский документ и теперь прочитывают в нашем отечестве. Хотя и редко.

Но некая остро́та пришла вдруг на ум Дмитрию:

— Скажите, — одернул он Кардова от ступора, — а ведь если вы меня убьете, то непременно станете хвалиться перед министрами и прочими?

Генерал-лейтенант задумался:

— Даже если раню, то непременно. А разве я не достоин похвалы за то, что отстаиваю честь свою, президента, государства, наконец! Ведь глупец бы не углядел политический мотив вашей речи.

Дмитрий без улыбки отвечал:

— Признаюсь, достойны. Но только за изобретательность. Чтоб не беспокоить дам, вы так извернулись, и теперь на глазах у всех два человека рискуют жизнью, а толпа будет умильно на это глядеть, и дамы, пожалуй, восхитятся. Что за забава! Что за обман…

Кардов глядел на стену, на старинные иконы и пожелтевшие оригиналы Петровских документов, но не они влекли его. Ему все казалось, что за ними наблюдают. И это чувство разливалось по его телу, выражаясь прежде остального неловкостью в интонациях и выражениях, как у человека, которого снимает камера. Но камер в кабинете быть не могло, так как конфиденциальность для подобных лиц важнее всего. Никто не мог бы их видеть. И генерал-лейтенант успокаивал себя, что этой оскорбительной речи Кавалергардова никто, кроме него, не слышит.

— Раз уж нам придется прогуляться под дулом пистолета, Алексей, то послушайте… — тихим, но грозным басом повторил Дмитрий. — Вы мизерный человечек и друзья ваши не лучше. Все важное для вас непонятно. И оттого вы желаете присвоить его себе, чтоб обладать, чтоб у других не было права даже говорить об этом. Вы тщеславитесь своими чинами и богатствами, готовые весь мир презреть ради них. А притом толстеете за чужой счет и ровно ничего не хотите сделать. Ваши пышные фразы и лозунги — пыль в глаза. Ваша правда — пустой шифр, которым вы отделяете своих от чужих. И вы обращаете все свои способности на то, чтобы подмечать чужие ошибки и слабости, имея в себе одно или два добрых чувства за всю жизнь.

Кардов покачнулся у стола, и в глазах у него потемнело. Он отвернулся, как бы ища что-то в комнате. И так же тихо отвечал…

— Знаете, почему я все это придумал?.. Министры и прочие попросят вас размазать. И я бы сделал это с величайшим удовольствием! Но Елена… она мне не простит… Я имел несчастье влюбиться.

— Понимаю, — в задумчивости отвечал Дмитрий. «Так вы заложник положения, удобно», — мысленно заключил он, посмотрев в окно, но Кардов не дал ему долго думать, гнев скривил лицо, и он неистово закричал:

— Я вас также разгадал! Вы сказали свое, а теперь дайте мне. Вас много в России и вам вечно не нравится. Вечно вы думаете, что кто-то хуже и глупее занял ваше место…

Дмитрий дрогнул.

— И вечно вы будете готовиться отнять его. Отобрать эту власть! Но в решающий момент, Дмитрий, все вы неизменно выбираете бездействие. Вместо хода к цели вы бросаете, потому что жертвы кажутся вам преступлением. Потому что такие, как вы, не хотят пачкать совесть… Ответьте, Дмитрий, даже самый страшный и противный поступок не будет ли благом, если вы считаете себя правыми, а нас нет? Не будет ли преступление за истину долгом чести? Не нужно ли сражаться за убеждения?

Кардов теперь прогуливался взад и вперед и волком смотрел на собеседника. Он пытался что-то отгадать в глазах Дмитрия и втайне надеялся увидеть там понимание или страх.

— Ведь такие, как вы, только на словах за истину и справедливость, — продолжал он громом. — А на деле… приходите в чужой дом да пытаетесь навязать собственные порядки, потому что своего дома нет у вас. Бандитская ваша сущность, Кавалергардов! Вам непременно надо отобрать и поделить.

Белый лунный свет вдруг упал на стол и мундир Алексея Юрьевича. От эполет его точно побежали искры. И он стоял в левой части кабинета, как рыцарь в жемчужном плаще, а справа в кресле, ежась и противясь, восседал Дмитрий в своем черном как смоль смокинге.

Кавалергардов забылся, соскочил и, в один прыжок оказавшись перед носом Кардова, уперся ему в плечо.

— Нотации в сторону! Мы будем стреляться?.. Или вам хватит моего кулака?

И герой уперся ногами, тесня соперника к столу, но Кардов, физически одаренный, также уперся и оттеснил Дмитрия. Так они с минуту стояли без возможности пересилить один другого.

И далее разошлись опять по разным углам.

Дмитрий запальчиво произнес:

— Я пытался найти хоть одну причину уважать вас и не отыскал…

— Тем лучше…

— Не оттого ли, что уважения вам недостаточно? И того, кто вас уважает, вы, верно, хотите заставить служить себе… служить так или иначе…

— Я вас не пойму!

— Тем хуже…

Молчание.

— Хочется, знаете ли, чтобы перед таким делом тебя поняли, а особенно враг… — закончил Дмитрий и упал в кресло.

Кардов призадумался и взял айфон. Вызвал офицеров; через минуту явились они с лицами мрачными, но делано равнодушно.

Кардов выстроил их в линию перед столом и начал с отвлеченного. Произнес диссертацию про офицерскую честь и перешел наконец к абстрактным конфликтам.

— Мне нужна будет ваша помощь, господа, в охранении тайны. В ней я могу рассчитывать только на вас. На ваши благоразумие и профессионализм.

Офицеры решительно кивнули

— Отлично. Без предисловий. Дмитрий нанес мне, да и всем нам, смертельное оскорбление…

Три друга посмотрели назад, где в кресле за ними молча сидел Кавалергардов.

— За это его следует наказать, — героически продолжал заместитель министра. — Моя честь нашла решение. Я займусь этим лично! У нас с Дмитрием сегодня будет дуэль. В зале. На пистолетах, — он неловко указал на стол. Друзья взглянули на ящик. — И вы должны мне помочь все устроить…

Офицеры ничего не понимали. Немов даже протер глаза, думая, что во сне.

Кавалергардов в углу комнаты поддержал:

— Да, парни, дуэль самая настоящая! Это не шутка. По кодексу право выбора условий у оскорбленной стороны.

Кардов кивнул.

— Благодарю… — произнес он и замялся, не зная, что продолжать.

— Двадцати шагов хватит? — интересовался Дмитрий.

— Вполне…

— Правила классические?

— Я настаиваю.

— Прелестно… — встал Дмитрий из кресла и подошел к офицерам. — Стрелять будем на двадцати шагах. При слове «раз» — целимся, по сигналу «сходитесь» — будем сходиться. Идти можно хоть до барьера. Стреляем в любой момент, когда сами захотим. Барьер на середине, в десяти шагах от каждого. Если будет осечка — стрелять разрешается.

Лицо его выражало спокойный расчет, и оттого выглядело неестественно, как у манекена.

— Вы зарядите при нас здесь, господа, в кабинете, — деловито добавлял Кардов, торопясь не отстать от врага, — и положите в ящик, а уж у барьера мы проверим пули в стволе и вслух подтвердим готовность. Вы будете нашими секундантами. Проследите законность требований в случае ранений или смерти, — обратился он почему-то к Беликову. — Службе безопасности несложно будет уладить формальности. Я же со своей стороны также сделаю пару распоряжений. Позвоню и разошлю друзьям из МВД просьбу. И клянусь, что всем участникам этой схватки ничего не будет.

Беликов и Василевский разом кивнули и хотели что-то спрашивать. Но Кардов предупредил их:

— Господа, я доверяю вам теперь как себе. Никто не должен знать. Мы всем скажем, что это представление, реконструкция XIX века и обычая дуэлей. Что пистолеты не боевые и не заряжены. А порох будет вхолостую. В крайнем случае можно будет провести экспертизу и указать, что часть ствола по старости орудий… например, вылетела и ранила кого-то.

— Вы так все продумываете, — прервал Дмитрий. — Раз уж на карте моя жизнь, то к делу.

Офицеры переглянулись. И согласившись, начали заряжать пистолеты. После все пожали руки. И что-то мельком обсуждали.

— А перенести не худо. Хотя бы в сад… рикошет… — размышлял Василевский.

Немов покрутил ус:

— Пуля старая, круглая, пожалуй, по баллистике застрянет в любой стене и можно не бояться.

— Точно… — заметил Кардов, отойдя теперь к окну и глядя в темный двор. — А все же соберем гостей на втором этаже. Оттуда чудный вид на залу… и все в безопасности.

— Кто будет чьим секундантом? — хладно вопросил Беликов. — Я предлагаю вам себя, Алексей Юрьевич!

— Почту за честь… — был ответ.

— У меня? — безучастно вопрошал Дмитрий, и воцарилась глубокая тишина.

Расчет Беликова был точен. Такие предприятия сближают дуэлянтов с поверенными, и после они могли бы стать друзьями из признательности, что помогло бы ему в чинах. Но стоять на стороне Дмитрия, в сущности, значило быть врагом заместителя министра внутренних дел. А потому выглядело для офицеров странно. Василевский начал дрожать в своем зеленом и тонком мундире, напоминая листок дуба. И Немов сильным голосом произнес:

— Давайте я… — сам не зная, отчего. Только тянущая мысль несправедливости к Дмитрию развеялась после этого сразу.

— Спасибо… — с чувством сказал Дмитрий, прекрасно понимая весь этот расчет.

— Тогда я буду третьим, — быстро вступил Василевский, — и буду у барьера кричать «сходитесь».

Все кивнули.

Вот, наконец, секунданты шомполом тщательно прочистили стволы, и две пули помещены были в них. Пять мужчин склонились над ящиком. И Немов, подобно ребенку, занятому новой игрушкой, вслух повторял:

— Изрядные вещицы. Вот сюда на полку сыпется порох, а далее на крючок — и «паф»!

— Мне их дарил главнокомандующий… — в трансе объяснялся Кардов, глядя на чарующий блеск смертоносного металла.

Опомнившись, он прошел к столу, написал пару бумаг, при всех подписывая. Затем позвонил кому-то на громкой связи, объяснив дело и взяв туманные обещания помочь.

— Что ж, нам уже пора идти в залу и готовиться, — объявил Дмитрий, очевидно устав от этих полудружеских посиделок.

— Да, когда все будет сделано, выходите с ящиком и стойте у стены. Я дам вам знак… — скомандовал Кардов офицерам, и оба соперника вышли из комнаты.

Дверь закрылась.

Василевский склонился над ящиком и шепотом произнес:

— Что же, они с ума сошли? Это розыгрыш?

— Видимо, нет… — соображая, отвечал Беликов. — Дмитрий был дерзок, но больше того у них с Еленой…

— Да уж, — прожевал Немов в усы.

— А что, если мы вынем пули и заменим их муляжом или бумагой… или…

Василевский запнулся, и Беликов сделал ему палец к губам.

— Кардов серьезно настроен… — возражал Василий Робертович, — ты сам видел, он в бешенстве, и он нам не простит такой шутки…

— Но что, если вынуть пулю только у Дмитрия, — как бы невзначай, понижая голос и отмахиваясь, предложил Андрей Максимович.

Беликов глянул ему в глаза с невольным согласием, и оба они устремились к Немову. Но тот сжал челюсть, и на плоском его лбу проступило отвращение:

— Тогда это будет убийство, а не дуэль, — с силой возразил офицер. И оба товарища его опомнились.

— Значит, делать нечего, — с досадой оскалился Василевский.

— Будь что будет, — ободрительно ударил его по плечу Немов.

— В любом случае мы будем в выигрыше… — произнес Беликов, соображая что-то свое.

А тем временем Дмитрий и Алексей Юрьевич вернулись в залу. Наш герой встал у стены; окружающие не сводили с него глаз. Свет и ослепительный мрамор бесили его. Но главное, он горел нетерпением наконец преподать урок этому заместителю. Все гости старательно делали вид, что беседуют, и были равнодушны. Только Елена среди них тяжело дышала, будто запыхалась, и смертельная бледность покрывала ее кожу.

Алексей Юрьевич, не обращая внимания ни на жену, ни на прочих, встал вновь в центре и огласил, точно заядлый шоумен:

— Прошу внимания!.. Дамы и господа! Сегодня у нас вечер XIX века, и мы решили продемонстрировать вам еще один обычай того времени. То была пора не только балов и карет, но еще и дуэлей. Завязку этой «придуманной» и отрежиссированной истории вы видели десять минут назад. Двое мужчин имеют разногласия. И теперь их судьбу решит постановочная битва на пистолетах, разумеется, в духе XIX века. Будет инсценировка. Дмитрий Евгеньевич любезно согласился в ней поучаствовать. Мы заранее условились дать вам представление! Некую пищу!

Все обернулись к Дмитрию. Он стоял равнодушно.

— И теперь в этом самом зале мы для вас устроим дуэль «понарошку». Нам также помогут наши друзья, офицеры.

Вышли три друга и внесли пистолеты в ящике. Раскрыли крышку и показали всем, пройдя по рядам. Дивные одноствольные орудия мерцали, и дамы охали, показывая пальчиками. Только Елена отшатнулась от ящика.

— Разумеется, — Кардов продолжал с лицом честнейшим, — используем бутафорский порох. Дамы, не пугайтесь, будет громкий выстрел. Но пули нет, а сам порох холостой. Мы с офицерами люди военные, и все тщательно проверили. Можете взглянуть, если не верите, но у нас все рассчитано и безопасно! Поэтому прошу через десять минут всех собраться на втором этаже на балконе. Мы с Дмитрием останемся здесь, и в центре зала в двадцати шагах от барьера сойдемся!

Восторги и трепет прошли по зрителям. Бизнесмены зааплодировали экзотической выдумке хозяина. Министры переглянулись довольно.

— Осталась последняя формальность, — после громких восторгов высказал Кардов — Я вызываю вас, Дмитрий! Мы будем драться на дуэли, сегодня, по озвученным правилам! Вы согласны?

И Дмитрий взглянул, как он, будто актер на сцене, жеманится, поглощенный своей ролью.

— Согласен… — грянул ответ.

И толпа в экстазе повалилась к Кардову, выражая и тут ему всякие выгоды и хваля его дарования. Эти бесконечные люди вокруг точно подхватили его на руки, как рок-звезду. Такое счастье было на их лицах. Вся скука и беспокойство развеялись без следа. Теперь все было просто и ясно, шло по плану, заранее придуманному и исполненному умным заместителем министра. А главное, Дмитрий, по их соображению, в своих речах был не серьезен, а просто играл заранее отведенную роль. И он был принужден мириться с этим ярлыком за шанс убить ненавистного ему соперника. План и впрямь показался теперь удивительно коварным.

— Да, верно, — во весь голос высказал Дмитрий, и толпа в секунду затихла. Кажется, из-за своей роли он теперь получил такие же права над толпой, как и Кардов… — Однако вы, Алексей Юрьевич, не упомянули другую формальность традиции! Вы же помните дуэльный кодекс?

Кардов от неожиданности посинел. Его красивое лицо разъехалось в разные стороны, будто стремясь со всех ракурсов выглядеть пристойно и от этого сделавшись неестественным, уродливым… — Конечно-с. Конечно-с. А к чему это вы? — осторожно звучал ответ.

— К тому, что раз мы инсценируем, то нужно быть точными! На дуэлях могли драться лишь равные, а крепостным давали плетей… — протяжно и строго повторял Дмитрий, и его голос сильным эхом облетал колонны. — Я могу предъявить вам родовую книгу и дворянские записи моей семьи от императрицы Екатерины. И жду от вас того же! — закончил он, мысленно благодаря свою чопорную бабку и ее бесконечные рассказы о семье; вытащил телефон из кармана, приготовившись. Кардов вскипел. Жвалы его заострились и вена на лбу взорвалась.

Молния молчания. Секунда, две, три, четыре… Кажется, заместитель министра проклинал худое происхождение свое; отвечать ему было нечего.

Наконец, Кавалергардов щелкнул каблуками туфель.

— Ладно! Я принимаю ваш вызов! Мы будем драться без предрассудков!

И облик молодого человека был страшен, когда в следующее мгновение смех стал сотрясать его грудь.

И весь этот огромный дворянский дом с мрамором, залами, люстрой, нависшей под потолком. Вся роскошь и картины, вся эта бутафория задавила Алексею Юрьевичу дыхание, так что он чуть не задохнулся в припадке астмы или злобы…

Зрители смущенно отворотились от Кардова, так что генерал-лейтенант вытянулся, прошел к министрам на цыпочках и шепотом пригласил их отойти куда-то.

Дмитрий остался на месте. На него не смотрели. «И не смешно ли, — воображал он, — я, враг всяческих традиций, инсценирую традицию». И в следующий миг к нему подошла одна Алиса. Негромко помимо речей вокруг она начала его спрашивать о чем-то, будто отгадывая.

Елена стояла в стороне, точно стыдясь и ожидая, когда муж ее вернется. Она по временам только отвечала Марии Антоновне, тетушке жены Немова, держась теперь за нее, как за спасательный круг.

В своем зеленом платье и со светлыми волосами Алиса, точно Афина пред Одиссеем, стояла против Дмитрия, подавая ему руку со словами:

— Все теперь в восторге от вашей идеи. Но… вы заранее это спланировали?

— Конечно. Кажется, это было предрешено… — отвечал Дмитрий, и вдруг нежность отобразилась в его голосе. В такие мгновения нужен друг, душа верная и прямая, чтоб открыть ей все печали. Но нечто большее было в их разговоре, к коему, на счастье, никто не потрудился присоединиться. Все гости опасались теперь молодого человека.

— Чем вы так обеспокоены? — интересовалась Алиса непритворно. И глаза светились так, словно желая слышать правду больше всего на свете.

— Я думаю… — выразил он, замечая, насколько Алиса была все это время прекрасна, — мало кому удается за целую жизнь ощутить то, что ощущаю сейчас я…

Она встряхнула светлыми кудрями:

— Что же, Дмитрий?

— Ощущать себя человеком, о котором никто по правде не будет сожалеть, о котором заплачут лишь из приличия или из страха самому быть застреленному.

— Что вы говорите! — насторожилась Алиса.

Он улыбнулся печально…

— Просто цитирую персонажа…

— И кто же это писал?

— Раз вы не знаете, Алиса, я вам подсказывать не буду…

И он, ложью укрыв тайну, продолжал, стремясь перевести тему…

— Вот и ваша подруга меня избегает. Кажется, я у нее в немилости…

— Она сейчас отлучалась, а вернулась странная. Вся дрожит… — задумалась Алиса и вдруг вспыхнула, — но вам непременно хочется говорить теперь о Елене?

— Я… — спохватился Дмитрий, хотел продолжать, но Алиса вырвала руку и убежала прочь. Дмитрий пожал плечами. Как многие люди в его обстоятельствах, теперь он мог думать только о себе. А жаль.

И он смотрел чинов и богатеев, распивающих алкоголь и пребывающих в довольстве всю свою жизнь. Он думал, что, если б они знали, что в пистолетах пули и один из них умрет, они также бы пили и смеялись. Что им ничего не стоит поставить под пистолет человека или сотню, если того требуют их интересы. И все они найдут оправдания да будут спать спокойно. Но Елена, она с ними заодно! От нее не мог ожидать он такого малодушия. Ведь он представлял ее сердце таким чистым, таким великим в своем милосердии. И будто неудавшийся писатель, он перечитывал пыльные рукописи собственных чувств — своей любви. И сам дивился, как это оказалось теперь далеко. Она даже на него не взглянула!

Министры и Кардов вернулись, переглядываясь. Офицеры также подошли. Все, кроме Немова, который, как часовой, стоял с ящиком в отдалении.

Елена подбежала к Алексею Юрьевичу и шепнула ему нечто. Они отстранились от толпы. Дмитрий увидел это, но не обратил внимания. Он отворотился, не приметив смертельной бледности ее и глаз со слезами в них, будто чистейшие бриллианты. И выразительных движений — сначала ее, потом и мужа. Какая-то буря происходила меж ними.

Но Дмитрий был теперь ненаблюдателен. Ему будто ударили пощечину; и, стараясь понять, за что, он долго припоминал знакомство с Алисой, с той семнадцатилетней девушкой, все время отчего-то ходившей за Еленой; внезапно ему невыносимо захотелось бежать за ней. Сорвался он с места и устремился к лестнице, где она исчезла. В груди что-то больно защемило, точно у сердца надломился удар. Туфли его заскользили по мрамору. Бешено глаза блуждали меж гостей, как вдруг тонкая рука схватила его за локоть со спины, стараясь удержать. Дмитрий поворотился, то была Елена.

Вся воздушная, застывшая, словно фотография, она только и смогла сказать слабым, еле слышным голосом:

— Я все знаю…

И Дмитрий, бежавший разумом за другой, совершенно ничего не понял, силой выхватив руку. Белое платье ее зашуршало и пошло волнами. Она прижала руку свою к груди и повторила с усилием…

— Я знаю, что вы с Алексеем намерены стреляться!

Холодный пот жемчугом выступил на ее атласной коже.

— Это знают все… — отвечал Дмитрий, глядя ей в глаза, и новое щемяще живое чувство в его груди проходило вдруг, уступая место давней привязанности и нерастраченной, нереализованной нежности.

— Не ври мне, Дима! — схватила она его руку и повела в сторону от лестницы. — Я все сама слышала… И ты должен отказаться.

Приказ и повеление были в ее царственном обращении.

— Я тебе ничего не должен! — сказал он, идя за ней в коридор для прислуги. — Твой муж хотел смеяться надо мной! Хотел запугать меня, а теперь прислал тебя, чтобы я отказался…

— Он не присылал… — покраснела Елена и, как только они отошли, повернулась, вся сияющая, схватила его руку и прижала ее к губам своим. — Я сама все слышала! Я слышала все-все, что вы там говорили… И ты прав, Дима, прав! Но разве так следует? — рыданье вырвалось из ее груди. — Разве эти руки, твои руки, — это руки убийцы?

Она была так нежна, и так честна, что новое щемящее чувство народилось у Дмитрия. В коридоре бегали официанты, но Елене было все равно. Она только смотрела ему в глаза…

— Я поняла твои чувства. Я… рада им. Ты должен ради меня отказаться от всего, — подняла она глаза.

Дмитрий задумался.

— И как ты могла слышать весь наш разговор?

— Я тебе расскажу, расскажу все, только ты обещай… — стремясь задобрить его, с детским простодушием произнесла Елена и начала рассказ.

Полчаса назад, когда Дмитрий и Алексей Юрьевич ушли к нему в кабинет, а Анетта Степановна, подойдя к Алисе и Елене, только произнесла: «Что же это? Ничего не понимаю». Алиса проницательно посмотрела на Елену, сказав: «Не вы одна».

Елена растерянно что-то отвечала, отделалась от подруги и, улучив минутку, прошла в противоположный коридор. За ней увязался Кисли́цын, которого она отвадила одним или двумя любезными ответами, и, взойдя за «стоп» линии, где свет был приглушен, направилась в крыло дома, смежное с кабинетом мужа.

Не доходя нескольких пролетов, она открыла дверь маленькой декоративной комнатки, нужной, кажется, для хранения вещей. Приблизилась, прижалась и начала нащупывать в стене нечто, одной ей известное. Тут часть стены беззвучно отделилась и оказалась тайным проходом. Дева взяла широкий подол платья, приподняла его и вошла в проход. За ней щелкнул замок; двигаясь в темноте, Елена подсвечивала путь экраном айфона. Перед ней возникло два направления, и точно зная, куда идти, она повернула направо, оказавшись в узком пространстве с небольшой защелкой. Девушка двинула защелку и посмотрела в отрытый прорез. Ее глаза находились за книжной полкой в кабинете Кардова, рядом с пожелтевшими Петровскими документами и старинной иконой.

Она зажала рот, чтоб не выдать себя дыханием, видя, как мужчины расположились по комнате: Дмитрий в кресле, а ее муж у стола. Напрягая глаза, слабо различала она их лица в полумраке.

— Вы поступили дурно… Будучи в гостях, в высшем свете вести себя… — сказал ее муж таким голосом, какого никогда за ним не замечала. И дальше отвечал Дмитрий, очень громко и точно, и пошел разговор.

Когда Кардов вытащил на стол пистолеты, этот благородный генерал-лейтенант виделся ей чем-то другим. Но чем? Дева не могла сознаться. Следя за столь яростным спором, она в глубине сердца ощущала причиной саму себя. Но не имея от природы склонности обвинять собственную персону, она боролась с этим чувством, сдавливая в горле громкий невольный крик.

Так она выслушала все противостояние, по временам зажмуриваясь и вздрагивая от мысли, что это правда. Когда она проектировала дом — свадебный подарок Кардова, она заложила несколько тайных ходов из важных комнат. Ей не составило труда вычеркнуть их затем из финальных планов, когда все было готово, спутав следы. Так что теперь только она имела полные сведения о секретных коридорах. Ее молодое воображение соблазняла мысль властвовать над опытным мужем и знать все его великие, даже государственные, тайны. Поэтому, когда к нему приезжали коллеги, собираясь в кабинете или в галереях, Елена пару раз подслушивала их таким образом; и тем оставалась довольна. Но сейчас она очень жалела о своей давней шалости и не знала, что теперь делать. Хоть и была мысль вначале позвать Алису, но ей слишком хотелось одной обладать всеми тайнами и только для себя. Поэтому она отделалась от подруги, решив подслушивать сама. И теперь в одиночку ей предстояло распорядиться секретом.

После прихода офицеров, убедившись, что они не станут отговаривать безумцев, Елена поспешила выйти из «зазеркалья» и вернуться в залу. Там она подбежала к Марии Антоновне, чья старость и сварливая добродетель отпугивали остальных гостей. Только успела она перевести дыхание от скорых шагов, Дмитрий и муж воротились.

Теперь мы знаем все события, что следовали далее.

Дмитрий выслушал Елену молча. Они шептали друг другу в коридоре.

— Сама проектировала дом… дипломная работа… — повторил он в задумчивости. — И из галереи тогда вышла по тайному ходу?

Елена заплакала и склонила голову ему на плечо:

— Да, видишь, я все знаю!.. И я теперь знаю тебя… Я этого не стою! Не нужно ради меня!.. Если ты откажешься, это будет великодушие, Дима!

И раскрыв красные, вспухшие губки как для поцелуя, она замолчала. Он склонился над ней. С ресниц слетела роса. Женское легкое дыхание прервалось в ожидании. Талия сладострастно качнулась в его сторону. Щеки пылали. И Дмитрий вдруг на секунду вспомнил Алису. Почему теперь? Грудь Кардовой под тонким шелком вздымалась и касалась его. И она положила руки свои ему на плечи, то ли стремясь оттолкнуть, то ли привлекая ближе. Ему предстояло погибнуть. И почему бы не попытать счастье? Ведь она и сама, видно, не против…

— Я вас люблю… — зачем-то словами высказал Дмитрий, хотя для выражения сейчас был бы уместнее другой метод. — Люблю с нашей первой встречи. И вы бы должны знать раньше, но дело не только в вас. Ваш муж — воплощение того, что я презираю! А все общество вокруг него — это жалкие паразиты и падаль. Я не знаю, как вы в силах терпеть их всех. И в то же время сам терплю… Здесь собрались либо хозяева, либо лакеи, которые надеются ими стать. Я — ни то, ни другое… Хоть я бы мог с ними жить рядом, если бы не гордость моя, страдающая, когда меня принимают то за лакея, то за господина… Я бы мог быть счастлив в молчании и притворстве. Я бы мог искать богатства и чинов… ради тебя. Так я думал раньше… И если б до решающей минуты ты, Лена, так посмотрела на меня, как сейчас, я бы убил свою гордость и выпил из того бокала тот самый тост. Но теперь! Я не в силах… я буду драться!

Он прижал ее со всей силы к себе. Но она быстро отвернулась.

— Раз ты не можешь ради меня отказаться, значит, все твои слова о любви ложь! — пламенно отвечала дева. Женщины весьма обижаются, если не жертвовать ради них честью и гордостью. И Дмитрий, поняв это, побледнел и съязвил назло:

— Так что же ты не попросила мужа?

— Просила… — бессильно упала она к стене. — Он не согласен…

И Дмитрий только сейчас вспомнил ее недавний шепот с Кардовым и бурю, что он мельком видал. «Так она сначала пошла к нему!» — взбесился он истинно мужским бешенством.

А Елена хотела что-то сказать и не могла. В ее очах стояла вспышка воспоминаний…

Алексей Юрьевич в зале ораторствовал свою притворную речь о «ненастоящей» дуэли, а Елене хотелось провалиться. Все, что она думала о честности этого человека, было рассыпано в прах. Только странное дело: от этого он становился для нее как будто ближе. Как будто понятнее. До сей поры муж при ней держался всегда высокомерно, он был слишком идеален и этим неясен. А теперь же…

После речи он отвел в сторону министров, а после Елена поймала его. Он будто стеснялся ее взгляда. Седина заблестела на его висках, заметно его состарив.

И Елена так же, как Дмитрию, пересказала все мужу, моля его оставить преступление. Она клялась. Она обещала. Но он только отвечал: «Это моя честь, ты мне жена! И ты не посмеешь мне мешать!.. Пойми, я это делаю для тебя…»

Воспоминание рассеялось.

— Раз так, Лена, — сказал Кавалерга́рдов, отстраняясь, — если ты боишься, можешь рассказать гостям о реальном положении. И тогда, я уверен, твой муж все отменит…

— Алексей приказал молчать, — безотчетно отвечала Кардова, приходя в чувства.

— Он тебе приказывает… — печально заметил Дмитрий и бросился прочь.

Она зарыдала.

Огромная монаршая люстра под потолком сияла совершенством. Золотые часы били десять. У колонны стоял хозяин бала Алексей Юрьевич в белом гладком мундире с медалями и эполетами; в улыбке его был весь блеск, вся самоуверенная отрада человека, которая только может выразиться напоказ — для зрителей.

Рядом три офицера, будто три гордые пальмы, в зеленых мундирах с красными воротниками стояли в окружении министров, топ-менеджеров и Алены Павленковой с Алисой. В их прямых отрывистых движениях играла сила молодости и бесшабашная удаль, какая берется перед рисковым незаконным предприятием.

Навстречу им шел медленным шагом Дмитрий, и белизна рубашки придавала еще больше бледности его печальному лицу, осененному бесцветной голубизной глаз, и подчеркивалась вороновым крылом смокинга.

Все взглянули на него с немым вопросом, а он, подойдя, глядел только на Алису.

— Простите мою слепоту, Алиса… — произнес он с чувством, так что гости обернулись. Мужчина смотрел теперь прямо ей в глаза и ни на кого не обращал внимания. — Я всегда думал, что вы больше других достойны счастья… и этого вам теперь желаю. Тогда… когда я вам сказал, что чувствую, будто обо мне не будут сожалеть и плакать, — это был не персонаж, это был я… я…

И он опомнился, пробежав взглядом вокруг.

— Начнем! — резко обратился Дмитрий к Кардову, отойдя от Алисы и чувствуя, что еще минута, и он бросится к ее ногам. Заместитель министра стоял слева; все это время слушая с выражением странным, как бы прижимаясь к медалям на груди своей.

Эта сцена и других несколько смутила, но прочие зрители только восхитились великолепием постановки и будто реальностью «ненастоящей» дуэли. Нервы у всех от того натянулись, и сладкое напряжение требовало, наконец, зрелища.

Кардов кивнул министрам и произнес:

— Прошу всех гостей подняться наверх для эффекта, чтоб лучше видеть. И последняя просьба, уважаемые гости, убрать мобильные телефоны и нашу инсценировку не снимать!

— А жаль. Вот было бы видео в «Тик-Ток», — произнес Дмитрий с насмешливым и злым выражением.

Алиса хотела ему что-то шепнуть, да подумав: «После, не при всех», прошла по лестнице с Комкиными, министрами и остальными зрителями. Вся прислуга, музыканты и официанты были высланы из зала. И теперь в центре круглого помещения под люстрой остались только дуэлянты и три офицера. Они взглянули друг на друга и на середину залы положили черную трость — барьер. Кардов встал слева, Дмитрий справа, а Беликов и Немов начали широкими шагами отмерять «десять» от барьера. Василевский раскрыл ящик и показал пистолеты.

В эту секунду из коридора первого этажа вышла Елена. Она широко раскрыла заплаканные глаза и чуть не упала, удержавшись за стену. Муж взглянул на нее и приказал Василевскому: «Проводите мою жену на этаж!»

Тот положил ящик к ногам дуэлянтов; подбежав к Елене, взял ее за локоть и бережно провел по лестнице. Зрители видели, что она еле двигается и опирается на офицера. Она прошла, глядя перед собой; ей дали место у края, откуда открывался вид как с театральной ложи. К ней подбежала Алиса и что-то спросила про здоровье подруги. А рядом, облокотившись на перегородки, стояли министры и Комкин. Анетта Степановна с редактором Пальцевым были в отдалении, закрытые любопытными чиновниками и дамами.

Эту тяжелую минуту Кардов и Дмитрий стояли друг против друга молча. Василевский бегом вернулся, отряхнул мундир и поднял ящик, предоставляя право выбора пистолета. Кардов взял одноствольный сверху. Дмитрий вытащил свой, осмотрел, почувствовал тяжесть оружия.

— Спорю, вы пристрелялись ранее… — шепнул он Кардову.

Тот, беспокоясь, оправдался:

— Ручаюсь, не пристреляны. Я только однажды держал их в руке… Когда подарили…

«Жаль, у меня нет своих пистолетов», — подумалось Дмитрию.

— Вы готовы, господа? — неожиданно громко и по-актерски произнес Андрей Василевский.

Дуэлянты поклонились друг другу. Проверили пули, взяли порох и насыпали его на полку. В воздухе пошел запах пиротехнический.

— Сего дня, — продолжал Василевский, обращаясь к зрителям, — происходит дуэль между равными господами Алексеем Юрьевичем и Дмитрием Евгеньевичем. Алексей Юрьевич за честь отечества сделал вызов Дмитрию Евгеньевичу, который добровольно согласился. В секунданты им назначены благородные господа Василий Робертович и Владислав Архипович. Прошу вас засвидетельствовать, многоуважаемые зрители, законность и исключительность притязаний. Протокол встречи и согласия были подписаны дуэлянтами. И далее мы преступаем к поединку на пистолетах. Прошу на места!

И дуэлянты отвернулись от барьера, пойдя каждый в свою сторону. С одной стоял прямой и грациозный Беликов, а с другой — грузно широкоплечий Немов. Со стороны зрителей на балконе — они были в естественном отдалении, смотря на перспективу, — видно было, как два человека — один в белом мундире, другой в черном — синхронно отворачиваются друг от друга, и медленно идут по мрамору — оба в блеске — навстречу двум симметрично поставленным офицерам в зеленых нарядах. Гармония композиции напоминала песочные часы с их мерно сыплющимся песком, рождая неизъяснимое предчувствие цикличности и неизменности божьего мира.

Толпа в таинственной дремоте не издавала ни единого звука. Все было приковано к двоим.

Они встали на свои места. Немов, отмеривший шаги, с чувством глядя на старого товарища, только поводил мощными руками в воздухе, желая обнять друга.

— Удачи, Дима… — расчувствовавшись, произнес офицер.

— Спасибо, Влад…

— Ты молодец, что не сбежал. За принципы стоишь! — и он содрогнулся своей широкой спиной, накрутил черный ус и пошел быстро к лестнице. Беликов также отошел с линии огня. Василевский с ящиком поднялся повыше на лестницу, опасаясь рикошета.

Затихло. Замерло.

— Цельтесь! — скомандовал Андрей.

Две руки с пистолетами поднялись друг на друга. Взводя курок, Кардов думал, что можно было сжульничать, вытащить пулю у Дмитрия или еще что. Но ему слишком хотелось победить в честной битве. Слишком хотелось заставить его струсить, убежать или убить его собственной рукой, подвергнув хоть раз и свою жизнь опасности. Оскорбленный муж в нем требовал доказать самому себе, что он лучше, что он более достоин Елены, чем этот молокосос. Но, увидев пистолет напротив, он все же подумал, что неплохо было бы схитрить.

Дмитрий взвел курок и невольно взглянул на балкон. Там толпилась тьма народу, и мысль его была такого свойства, что такие, как он, здесь лишние. Ни от чего не зависящие. Со своим малым бизнесом. Со своими неоформившимися взглядами. Со своей справедливостью. Он только мешает этим господам и лакеям наслаждаться их безнаказанным счастьем. И если его сейчас убьют, то дело замнут офицеры, выставят все несчастным случаем, и через месяц все здесь забудут о его существовании. И пусть… таких, как он, много…

На балконе же все стояли зачарованные. Каждый ощущал кожей огромное напряжение в фигурах на сцене и удивлялся, как они так натурально изображают смертельную дуэль. Министры, не отводя взгляда, пожирали зрелище налитыми кровью очами. Елена вцепилась в боковую перегородку, вытянулась…

То было 23 февраля 2022 года. Кавалергардов мысленно отметил дату, и вся жизнь выплеснулась у него перед глазами, как шампанское из разбитого бокала.

«Сходитесь», — неожиданно прозвучал крик Василевского.

Дуэлянты сделали первый шаг. Дмитрий посмотрел в лицо Кардова, сосредоточенно метившего ему в грудь. Бешенство пробежало по его венам. «Думает убить меня!». Он шагнул вперед, не касаясь крючка и держа палец прямо на стволе. «Подпущу поближе, так вернее».

Беззвучие, подобное вакууму, охватило залу. Дмитрий слышал свое сердце, как огромную колонку над ухом, и, боясь промахнуться, сделал третий шаг. «Все-таки она его любит! Какой я дурак», — вслух шептал он.

И на балконе послышался возглас: «Елена Валерьяновна без чувств!» Дева упала в обморок; ее поддержал Кислицын, в то время как Алиса расслышала от нее слабое: «Заряжены».

Но дуэлянты остались недвижны. Взгляды толпы были прикованы к ним, которые по облику, казалось, действительно готовятся к смерти. Это зрелище ни с чем не сравнить.

Кардов сделал четвертый шаг, замер, и на выдохе раздался выстрел. Курок старого оружия с искрой щелкнул. Громкий хлопок оглушил. От пистолета генерал-лейтенанта повалил едкий дым; и толпа разом вскрикнула.

Алексей Юрьевич вглядывался, не двигаясь, как статуя. Но густой пороховой туман распространился по зале, мешая обзору. Он закашлял сильно. А толпа вдруг зашевелилась, затряслась, и пальцы начали указывать на…

На стену позади Дмитрия, с которой слетала пыль, и в чистом треснутом мраморе виднелась даже с балкона сплюснутая темная пуля.

Гости хотели бежать или говорить, или хоть что-то… но Дмитрий стоял, метя прямо в лоб заместителю министра. Он осторожно, как бы пробуя свое тело, стал шагать вперед. И Кардов, увидав, что дал промах, застыл на месте изумленный.

Дмитрий шел, и грозный лик его наконец приблизился прямо к барьеру. Кардов едва удерживался, чтобы не убежать. Он выстрелил на четвертом шаге, а его соперник только что прошел их все! Теперь их разделяло только шесть смертельных шагов — расстояние, с которого не промахиваются. Кардов закрылся рукой и уже попятился, но вспомнив, что сотня глаз следит за ним, встал ровно и глубоко вздохнул.

Какой страх изображали его правильные черты! Какое сладкое раскаяние! Дмитрий наслаждался моментом и не стрелял, глядя в прицел. Он, кажется, понимал теперь вампиров: вся жизнь соперника передавалась ему; но, дойдя до трости барьера, вдруг злоба поднялась в нем. Ему стало мало этого торжества. Он ясно увидел, что может избавиться от этой пиявки. Что может искоренить зло. Может показать всем этим лицемерам, что наказание существует! И бог весть что еще видят люди, в которых только что стреляли. Но после всех моралей… наш герой вдруг признался, что просто хочет уничтожить… и неизъяснимое бешенство, как писал классик, горит в его груди.

Он несколько минут пристально смотрел в лицо Кардову и наконец палец его дрогнул, погладив холодную сталь спускового крючка. Глубокий вдох.

Так легко было дышать.

Толпа поднялась, ощущая теперь истину: дуэль настоящая. Азарт горел в глазах у всякого, смешанный со страхом и бездействием, и бешенством, и обидой на порядки божьего мира, и желанием быть силой над всякой силой, и наконец управлять хотя бы собственной судьбой. И они в экстазе любопытства ожидали, как же Дмитрий распорядится этими чувствами, держа в руках чужую жизнь.

Наконец даже сам Алексей Юрьевич не выдержал, думая, что соперник насмехается над ним, заставляя ждать. Он затрясся всей белой фигурой своей. «Стреляйте!» — раздался умоляющий крик.

А Дмитрий вдруг вспомнил картину из галереи с тремя фигурами: седым мужчиной, молодой женщиной и третьим, с кинжалом за дверью.

И он бросил сопернику под ноги свой пистолет. Тот с грохотом ударился об пол, но не выстрелил, хотя еще несколько дам на балконе от этого громкого звука упали без чувств.

Кавалергардов стоял прямо и с достоинством, яркий свет окутывал его:

— Сохраните пулю… и живите с ней. Она вам пригодится, — в тишине огласил он громко. Каждый слышал это послание. И молодой человек взглянул мельком на балкон, понимая, что все кончено. И молча вышел из залы в переднюю. Соображая, что хозяин может поднять заряженный пистолет и выстрелить в спину, он на секунду задержался перед дверью, обернулся выжидающе и исчез…

Кардов глупо улыбнулся, ноги его подкосились.

Дмитрий спешил уйти из поместья и на выходе заметил толпу прислуги. Он не выдержал вида людей и побежал во всю прыть, миновав прихожую под большом фронтоном и вылетев прямо на улицу. Не заметив февральского холода, в смокинге и туфлях по снегу он устремился к дорожке. Тени деревьев склонялись над ним, и Дмитрию чудилось, что его преследуют.

Все инстинкты человека в такой момент на пределе, и, верно, он чувствует себя очень близко к дикому зверю. А дикие звери бегут от людей либо убивают их. Поэтому он сейчас бежал через большой сад, словно стремясь скрыться в чаще. И став у огромных кованых ворот, вопросительно заглянул в будку охраны.

— Открывай! — нечеловечески завопил Дмитрий. Сонный охранник нажал кнопку.

Кавалергардов выпрыгнул из ворот, растворившись во тьме.

Так он бежал по улицам и шоссе бог знает сколько времени, пока голова не остыла, и его не начало сильно морозить. Он быстро пожалел, что не забрал пальто. Пар валил изо рта. А руки уже порядочно окоченели. Достал телефон, решительно вызвал такси в приложении — великом благе XXI века. И через пять минут машина должна была уже приехать.

Ночь стояла обыкновенная, февральская. Я и сам, читатель, помню эту ночь. Тогда по темному небу бежали красные облака. И мороз звенел по улицам Москвы.

Машина подкатила, Дмитрий, сотрясаясь и рыча от холода, сел в салон, и они поехали. Он знал, что Петька сейчас спит после смены, а ехать долго, поэтому решил нарушить договор с молодым таксистом, чтоб не замерзнуть насмерть.

Молодой человек не мог смотреть в телефон, и оттого ехал, глядя в окно на Москву. Мысли его были о Елене. Если б он тогда в темной комнате за галереей пошел за ней, Кардов не нашел бы их — они бы прокрались тайным ходом, — и их с ним конфликт не был бы таким разрушительным. А сам он, проходя с Еленой тесный коридор, от волнения и страсти непременно поцеловал бы ее. Страсть вспыхнула бы и в ней. Она ясно осознала бы, что любит его. Что ей с Кардовым скучно. И это привело бы их к тайной связи, ради которой Дмитрий вошел бы в высший свет, притворялся, кланялся и прочее. А после принес бы в жертву все. Но она не ушла бы от мужа. И так у них продолжалось бы до старости, в которой нет ни воли, ни желания что-то менять. Так они однажды посмотрели бы на свои отражения, став новыми Анеттой Степановной Комкиной и редактором Пальцевым, прячась по комнатам на светских раутах. Вся эта придуманная жизнь неслась перед Дмитрием, как дорога за окном. А меж тем, читатель, знайте, что это так и было бы. И он чувствовал это. Я совру вам, если скажу, что не было части сердца его, которая сожалела.

«Вечно играю не за себя! — возмущался Кавалергардов. — Защищал Елену и этих стариков, а вернее бы было, чтоб Кардов нас нашел и устроил скандал. Тогда бы она поняла… И что я там говорил про “оставьте пулю себе”, когда уходил?.. Должно быть, нервы».

Наконец заветные здания показались. Это была Таганская — проезжали храм Николая. Затем повернули налево к некой усадьбе, где размещался в двухэтажном беленом особняке ночной клуб. Перед дверьми толпился и курил народ. У обочины стояло несколько машин; напротив чернело пустыми окнами какое-то здание.

Была полночь.

Дмитрий вышел и сквозь тяжелую двойную дверь забежал внутрь. После оранжевого фонарного света трудно привыкнуть к фиолетовой полутьме. На лестнице стояли два охранника, странно осмотревшие наряд его. На руку ему поставили печать; и он прошел к бару.

Почти все клубы в Москве, даже самые пафосные, открыты на осколках старого мира: в особняках дворян или на фабриках и складах Страны Советов. Вы легко отгадаете советскую строгость богемных мест типа Gipsy или Mutabor. Мест, где раньше кипела работа и сотни трудяг проливали пот и слезы во славу великой идеи. Но где теперь эта идея? Да и страна эта где…

Налево шел проход в большой зал со сценой и баром. Направо — проход ко второму бару, к туалету и маленькому залу, напоминающему комнату с диджейским пультом. Само заведение небольшое, однако везде неоновые надписи и картины на обветренных стенах.

Дмитрий прошел направо, к большому залу. Вокруг сидели молодые люди и дамы, одетые неформально, по большей части в джинсах и футболках. Они все разом взглянули на мужчину в смокинге с растрепанными волосами, а он, не смущаясь, прошел к бару и оперся на оранжевую освещенную стойку.

— Виски Ред Лейбл двойной!

Бармен в белой футболке и фартуке кивнул блестящей безволосой головой.

— Лед надо?

— Чистый.

Поставил стакан. Расплатился картой.

— А че это у тебя с рукой? — крикнул сквозь музыку бармен.

Дмитрий оглядел себя и увидел, что рукав его левый порван выше локтя. Он снял смокинг и обнаружил на белой рубахе небольшое пятнышко крови и разрез. Должно быть, пуля оцарапала.

— В меня сегодня стреляли, — ответил он и разом осушил виски.

— Прикольно, — отозвался лысый бармен.

— Ага, повтори! — указал Дмитрий, и на том их общение кончилось.

Он всадил два двойных залпом, заказав третий со льдом, чтобы сидеть с ним на баре, — вечный рецепт тех, кто приходит в клуб в одиночку. Какая-то дива в серо-жемчужном платье взглянула на него вопросительно, но он только пожал плечами. И хотя в животе стало горячо, но еще не взяло, и Дмитрий ждал, пока постепенно музыка не покажется лучше, а люди вокруг приятнее.

Скоро и это свершилось, он прошел на танцпол, который почти полностью был забит. Скромное пространство составляло пять на десять метров. Места было мало, и он встал с краю, привыкая к покачиванию толпы. Впереди сцена, а за пультом колдовал над аппаратурой диджей, выдавая гулкую дрожь. На стену за его спиной проектор выводил различные психоделические вырезки, кино, мультики, сериалы и прочую макулатуру.

Все мысли о сегодняшнем вечере растворились в непроглядной красной тьме, где рубинами поблескивали глаза, полные праздного любопытства.

Дмитрий стал сам танцевать, наблюдая картину райских садов, где сплетенные ветви написаны человеческими телами и всюду царит правда тончайшая. В толчее он опять сбежал к бару и снова заказал; после угостил каких-то ребят, с кем-то познакомился. Девушка спросила его про смокинг. Пошли танцевать. Он потерялся. Он старался не думать более ни о чем.

На каждом вокруг была невольная маска клубной жизни, открывавшая свободу выражения и обличавшая скрытое.

Пару раз за вечер ему предлагали порошки, но он учтиво отказывался. Не то чтобы он был невинен — Дмитрий пробовал и знал многое из того, что предлагает клубная жизнь. Просто не хотелось; и он уходил в сторону. Восторги проносились по толпе эхом. Временами вдали кричали, как будто кто-то заблудился и искал выход. Лучшей обстановки для наркотического забвения и не придумать. Но это пустое.

Он совершенно свободно танцевал в толпе, когда впереди замелькал соблазнительный женский силуэт. Дмитрий скользнул к ней. Лицо у нее приятное, и фигура, и одежда со вкусом, и он шел вперед. Смотрел в глаза, приближался до невозможности; она отвечала. Руки его скользили уже по бедрам… и глаза… все в глазах… пустые.

Дмитрий выбежал на улицу, не разбирая пути. Алый лучик запылал у губ. Было свежо; он закурил, чтобы не стоять просто так. Небо над сталинской высоткой затянула темная вуаль, и воздух, тяжелый и холодный, будто стремился сорвать с крыши ненужную там звезду.

Присмотревшись, ему стало понятно, что здание напротив клуба — Институт философии, и оно своим фронтоном и белыми колоннами напомнило вдруг дом Кардовых. Дмитрий содрогнулся.

«Смешно я создан: когда все было в моей власти — думал и сомневался, а когда уж ничего не исправить — жалею».

И он вернулся внутрь. Сел в баре и продолжил заказывать виски Ред Лейбл, хотя, пожалуй, мог бы позволить себе что-то подороже. Да кто его будет винить за это? После безумного вечера он глядел на все с пьяной грустью и радовался, что 23.02.22 не стало для него датой на надгробье. И он по-детски улыбался, расстегивая свой смокинг и показывая кому-то рану на руке. И радовался новому дню — 24.02.22. Было три часа ночи.

Вновь на танцполе им овладело неизъяснимое предчувствие. Предчувствие того, что даже самая великая ложь ближе к правде, чем многие полуистины, которыми нас кормят изо дня в день. Люди вокруг были заняты только собой. И горько вдруг стало и печально. И он злился на то, что у него нет ничего, чем можно гордиться. Злился на государство, на родителей, на весь мир и на себя самого. На то, что у него не было великой идеи, которой он мог бы верить. И на то, что хотел верить, несмотря ни на что.

Конечно, злился и о Елене.

Он сел у бара, разглядывая телефон, и с трудом позвонил Петьке.

На другом конце Москвы в ночлежке раздался звонок. Экран осветил во тьме двухъярусную кровать, и таксист Петр, щурясь, отвечал. Он плохо слышал, но смекнул и через пять минут уже мчался к геолокации Дмитрия.

А тот пока, шатаясь, сходил в уборную, вышел и сел у стены под красной неоновой вывеской. Мимо проплывали безличные толпы. Рядом стояла группка из нескольких человек: хорошо одетых, с интеллигентными юными лицами, с какими пьют вино выпускники МГИМО или МГУ в ресторанчиках где-нибудь на Тверской. Они по какой-то прихоти громко говорили на английском с тем старательным претенциозным акцентом, по которому, верно, англичане и отличают иностранцев. Потом перешли на фальшивый матерный полублатняк и закончили все современным сленгом и резкими суждениями о том, что «из Рашки пора валить».

Было все равно.

Он усмехнулся: «Им хочется вступать в партии, создавать советы, высказывать мнения; они уже готовы обманываться на другой манер. Политика — такой же опиум для народа, как и все остальное… Но сегодня я уж достаточно размышлял о судьбе отечества. Тем более я и в собственной не могу разобраться!»

И он молча вышел на улицу, не найдя и здесь пристанища. Он глядел на высотку и красное небо. Бог знает сколько было времени и сколько он стоял. Но знакомый «Солярис» показался из-за угла, и большого роста Петр выпрыгнул из машины.

— Вы чего раздетый, Дмитрий Евгенич?

— Пальто на Рублевке забыл… — виновато отвечал тот.

— Давайте сюда, — таксист взял его под мышку и, как ребенка, усадил к себе в машину. Пробежал, сел и лихо дал по газам.

— Что с вами? — говорил Петька с искренней досадой, будто ему было неприятно, что такой человек, как Дмитрий, так нажрался.

— Все хорошо… хорошо… — развалился Кавалергардов на заднем сиденье.

— Вы новости видели в «Телеге» или в «Инсте»? — понизив голос, спросил Петр, очевидно, предполагая это причиной пьянства.

— Я в телефон сегодня не смотрел… не до этого…

— Ладно, — ответил таксист и решил не тревожить Дмитрия Евгеньевича.

Это было утро 24 февраля. И пустые улочки Москвы наблюдали, как белый «Солярис» мчится куда-то вдаль.

Двое мужчин в салоне молчали. Дмитрий смотрел в окно.

— Ты знаешь, Петр, я сегодня дрался… — тихо сказал он и поведал другу всю историю злополучного вечера.

Когда они приехали в однушку Кавалергардова, того разморило с дороги, и Пете пришлось его нести. Рослый и сильный, таксист с легкостью взвалил Дмитрия на плечо, открыл дверь, занес его в лифт и далее уложил на кровать, подоткнув одеяло.

«Хороший вы человек», — шепнул Петя. Посмотрел на стол, где стоял «Макбук» и еще что-то, ни к чему не прикоснулся и вышел, тихо закрыв дверь. Ему пора было на утреннюю смену.

А Дмитрий лежал под одеялом в своем измятом смокинге, и его телефон бесконечно вибрировал от уведомлений в «Телеграме», «Фейсбуке», «Инстаграме» и бог знает где еще. Новости неслись по всему миру, но он их не слыхал.