Промозглый ночной ветер ворвался в блиндаж, закружился по столу, заставляя вальсировать документы, поиграл огоньком керосиновой лампы и умчался через щели между бревнами. Стеценко закурил папиросу и спросил у меня:

— Будешь?

Я усмехнулся. Он покачал головой и спрятал пачку. Наверное, я был единственный некурящий офицер в нашей бригаде, а сегодняшняя ночь была не лучше и не хуже многих. С чего бы мне начинать курить?

— Ну и дурак, — резюмировал Стеценко и вытянул ноги, чтобы погреть подошвы ботинок у печки.

Я потянулся и встал с топчана. Нужно было проверить посты. Оправил шинель, застегнулся на все пуговицы и затянул потуже портупею с шашкой и револьвером.

— Ну-ну, давай, проявляй служебное рвение. Авось полковник заметит… — Стеценко задремал на своей табуретке, вытянув ноги и привалившись к стене.

Снаружи было зябко. Я втянул голову в плечи, но потом подумал, что не стоит оно того, распрямился, надел фуражку и зачем-то провел пальцами по козырьку. Сквозь ночную тьму виднелись огоньки папирос, которые курили солдаты в окопах. Мерцал непостоянный, мигающий свет от небольшого костерка, который развели бойцы, на чью долю выпало сегодня ночью не спать. Вообще-то костер разводить нельзя — светомаскировка. Вдруг вражеский наводчик направит сюда огонь артиллерии, или проплывающий высоко в облаках цеппелин решит сбросить свой смертоносный груз на наши позиции? Но ведь солдатам-то было холодно! И они не могли укрыться в условно теплом блиндаже, как я или Стеценко.

Я подошел к костру и сказал:

— Прикройте огонь, а то с этих станется пальнуть сюда чем-нибудь посерьезнее…

Унтер-офицер мигом соорудил из брезента и двух винтовок что-то вроде ширмы и прикрыл пламя с той стороны, где находились враги.

— Мы ж совсем маленький, ваше благородие… Холодно так.

— Пусть горит пока, там посмотрим. Нагрянет полковник с проверкой, что делать будем?

Солдаты потупились, я спросил:

— От разведки что слышно? Не вернулись?

Унтер почесал подбородок и сказал:

— С полчаса назад на той стороне пошумели-пошумели, а потом все затихло. Может, сцапали нашего ротмистра?

Другой солдат, кажется, его фамилия была Кислица, в ответ на реплику унтер-офицера буркнул:

— Нашего ротмистра сам черт не сцапает. Он же заговоренный. Правда, господин поручик?

Я поморщился. Когда на кого-то говорили, что он заговоренный, это как бы снимало всякую ответственность с носителя такой репутации. То есть, все заслуги и удачи могли приписать этой заговоренности, а если, не дай Бог, человек погибал, то можно было покачать головой и сказать, что, мол, от пули никакая заговоренность не спасет. А наш Феликс был настоящий ас в своем деле. Ему удавалось добывать сведения в совершенно немыслимых ситуациях, и всегда возвращаться живым и здоровым. И сохранять жизни своих бойцов. Поэтому солдаты его любили и побаивались, а за глаза называли «нашим ротмистром». Интересно, как они меня называли?

— Ротмистр Карский — прекрасный офицер. Он всегда возвращается, так? — полуутвердительно сказал я.

Солдаты одобрительно покивали, а я бросил:

— Ракету не проспите, бойцы, — и пошел дальше по траншеям.

Мне уже делали выговор за фамильярность с солдатами, но я ничего не мог с собой поделать. Многие из этих людей были гораздо старше и опытнее меня, да и вообще… Не так я был воспитан, что ли? И, по крайней мере, я мог быть уверен, что никто из ребят моей штурмроты не выстрелит мне в спину.

Тут я вспомнил про случай в седьмой стрелковой, когда их поручика, который распускал руки без повода, просто не сняли с колючей проволоки, на которой он повис во время атаки. Солдаты просто ничего не сделали…

У пулеметной команды в землянке кипела жизнь. Их главный — вахмистр Перец — мировой мужик, несмотря на фамилию. С фамилиями в нашей штурмроте был вообще цирк. Как говорил Феликс — «Шапито!». Ни одна проверка, или просто построение-перекличка в присутствии высших чинов не обходилась без казусов. Кстати, парень с фамилией Казус тоже был.

Я постучал в дверь землянки, услышал хриплое «Да-а!» и вошел.

Солдаты повскакивали, а вахмистр Перец рявкнул:

— Смир-рна-а!

— Вольно, — скомандовал я, и солдаты уселись по местам.

— Ваше благородие, не хотите бараньей похлебочки?

— Это как это, господин вахмистр? Какая-такая баранина? От тыловиков вроде не поступало…

— От них вообще мало чего поступает… Тут вчера цеппелин хутор разбомбил, люди-то в погребах спрятались, а баран вот не уберегся. Так хотите?

— А-а, давай.

Я подсел к котлу, взял чистую ложку и зачерпнул варева. Как говорила моя мама, пока горячее — пойдет.

Солдаты рассуждали о войне и политике. Меня им бояться было нечего, я пулеметной команде не начальство, да и вообще… Я мало кому начальство. Заместитель командира штурмроты, поручик, кавалер Серебряного креста IV степени. Солидно звучит, а? А по-настоящему — студент-недоучка, закончивший офицерские курсы по ускоренной программе и брошенный на фронт «затыкать дыры»…

Солдаты говорили.

— Когда этих побьем, что делать будем?

— Вон, Степной фронт с лоялистами не справляется. Небось туда перебросят. Нет, вахмистр, вот, ты вроде умный мужик, можешь мне объяснить, как можно быть такой сукой, как лоялист?!

— Ладно тебе, Панкратов! Хорош кипятиться! Мы здесь с тобой баранью похлебку наяриваем, а лоялисты, небось, сухпай фирменный, оттуда…

— Да хоть икру красную! Нет, я понимаю — Протекторат. Воюют себе и воюют. Как люди. Ясно где свои, где чужие, кто друг, а кто — не очень. Одно слово — цивилизация! А лоялисты!? Вроде ж свои в доску, а ведь хуже зверей! Господин поручик, что скажете?

Я отложил ложку и посмотрел на Панкратова. Это был молодой голубоглазый солдат, одного со мной возраста. Волосы коротко пострижены, на щеке — свежий шрам. Наверное, идейный.

— А я вот что скажу, рядовой Панкратов. Мы сейчас воюем за что, как думаешь?

— Как это? За Его Высочество Регента, Святую Веру и Великую Империю! — он так и произнес это все, с большой буквы.

Я заметил, как вахмистр улыбнулся уголком рта и пригладил усы, чтобы скрыть улыбку.

— Рядовой Панкратов, — медленно проговорил я, — Не знаю как вы, а я воюю за то, чтобы мои близкие не голодали, чтобы мы с вами через пару лет могли спокойно работать, и, кроме того, чтобы ни я, ни вы, ни какой-либо другой наш человек не унижался перед чужим дядей. А обеспечить это все может только, как это? Его Высочество Регент, Святая Вера и Великая Империя, которой пока нет. Но обязательно будет.

Панкратов смотрел на меня непонимающе все время, пока я высказывался, и только под конец, когда я начал говорить, ну, все с большой буквы, он утвердительно кивнул. А потом спросил:

— А лоялисты?

— Ну-у, как тебе объяснить? Лоялисты — это те, кто готов унижаться перед чужим дядей, чтоб сейчас поесть фирменный сухпай.

— Я ведь и говорю — сволочи! За ноги людей на опоры вешают…

Тут в разговор вступил Фишер. Он был подносчиком патронов в пулеметной команде, поскольку ни на что другое не годился. Интеллигент до мозга костей, худой, сутулый и с пенсне на носу. Так вот, Фишер сказал то, о чем я давно думал:

— Послушайте, — заговорил Фишер, — а ведь там, в окопах у лоялистов, сейчас сидят какие-нибудь парни, и точно так же, на точно таком же языке называют нас фашистами, оборванцами и Бог знает как еще. И вспоминают, что мы людей в синей форме расстреливаем без особой волокиты.

— Так это ж лоялисты! — возмутился Панкратов, — Если синяя форма — значит сволочь, это даже моя бабушка знает!

Фишер почесал макушку и, задумчиво глядя на Панкратова сказал:

— И свой Панкратов у них есть. Только стрижка у него не короткая, и ругает он нас почем свет стоит. Мол, имперцы такие-сякие… И бабушка у того, ихнего Панкратова, тоже есть…

Я что-то стал терять нить разговора, встал, кивнул вахмистру и вышел.

Луна выглянула из-за туч, и неверный серебряный свет окрасил траншеи, поле, изрытое воронками, колючую проволоку и все остальное в замогильную цветовую гамму.

Откуда-то со стороны окопов второго взвода неслись звуки песни, я решил пойти послушать. По пути я встретил Стеценко, который сидел на краю окопа и ковырял что-то в подошве ботинка, бубня матерно под нос. Когда он меня заметил, то ругнулся и заявил:

— Пропалил подошву насмерть! Заснул, пока тебя не было… Сучья печка!

Я подумал, что печка моя, и, значит, он сейчас меня назвал сукой. И даже не заметил этого.

Второй взвод пел «Черный ворон». Их было человек десять, они сидели на дне окопа, курили, и в перерывах между затяжками подпевали красивому чернявому парню, который чистил ружье. Я сделал ладонью успокаивающий жест, мол, сидите, не надо… Понятно ведь, что каждый раз, как велит устав, козырять проходящему мимо офицеру — это просто праздник для души, но если в окопе хотя бы нет ветра, то стоит встать в полный рост…

Звук взрыва разорвал тишину ночной идиллии и заставил меня пригнуться. На той стороне происходило что-то невообразимое: треск пулеметных очередей, хлопанье винтовок… Вдруг в небо взлетела красная ракета. Секунда, вторая… Ракета взорвалась в небесах, оставив после себя ощущение праздника и две светящиеся точки, которые стремительно приближались к земле. Феликс! Думать было некогда.

— Рота, к бою!!! — заорал я и побежал по траншеям.

Солдаты, заспанные, выскакивали из землянок и блиндажей, бежали на боевые посты. Суматоха поднялась невообразимая. Я в бинокль попытался разглядеть, что происходит там, на той стороне. Толком ничего не было видно, какое-то мельтешение и общий хаос.

Меня нашел командир роты, капитан Тенегин.

— Поручик! Что за самоуправство?

— Господин капитан… Феликс, то есть ротмистр Карский идет на прорыв. Ракета была.

— Та-ак… Ладно, принимайте командование ротой, — сказал капитан и побежал куда-то.

Я, честно говоря, оторопел. Как это — принимайте командование? Вдруг мне показалось какое-то движение между траншеями. Я глянул в бинокль — Феликс! Бежит в полный рост по полю к нашим позициям, стреляет на ходу из револьвера. А где его бойцы?

— Рота! Прикрываем ротмистра! — крикнул я, достал револьвер и стал садить из него в сторону вражеских окопов.

Солдаты защелкали затворами и открыли огонь. Феликс все понял, упал на землю и пополз. Я вылез из окопа и пополз ему навстречу. За мной направился кто-то еще. Я оглянулся — Стеценко. Без ботинка.

Феликс укрылся в какой-то воронке, где-то на четверти пути до наших окопов. Мы скатились туда кубарем, и я сразу кинулся к ротмистру. Он был ранен и зажимал руку повыше локтя, чтобы остановить кровь.

— Что? Что? — я не мог найти слов.

Носовым платком, благо, он был чистый, перевязал Феликсу руку прямо поверх одежды, и только потом посмотрел ему в глаза.

Ротмистр выглядел ужасно. Лицо — почти черное, мешки под глазами, кровоподтек на лбу…

— Что случилось?

Феликс помотал головой и сказал:

— Давай отсюда выбираться.

Мы втроем ползли к окопам, уже грязные до ужаса, и Феликс, наконец, сказал:

— Всех… Всех потерял…

Я на минуту задохнулся. Семь бойцов-разведчиков, лучшие солдаты полка — мертвы. Саня-прапорщик, Петров, вечно серьезный, — все. Что же там все-таки случилось?

В окопах нас встретили солдаты, санитар по-нормальному перевязал рану Феликса. Он глазами что-то искал, потом глянул на меня и спросил:

— Связь со штабом есть?

Я сразу не понял.

— С каким штабом?

— Не дури, поручик! Верховное Командование нужно, срочно!

Я соображал секунду, потом сказал:

— Это в бригаду надо.

— Давай, давай, давай… — и мы с Феликсом побежали в полк.

Как у него сил хватило? До штаба бригады — три километра. Где-то половина пути — по траншеям. Остальная часть — по лесу. Тоже не сахар. Феликса шатало, но он бежал. Видимо, что-то действительно серьезное.

Дежурный офицер, какой-то незнакомый капитан, сначала не хотел нас пускать, но увидев шальные глаза ротмистра, вызвал полковника. Феликс что-то шепнул ему на ухо, тот изменился лицом и достал откуда-то телефонный аппарат зеленого цвета.

— Штаб корпуса? Это полковник Бероев. Мне Верховное Командование. Красный! Понимаете, красный!!!

Красный — это точно нечто настолько серьезное, что я даже не могу себе представить. Когда началось наступление, степень важности была «желтой». Что же тогда сейчас происходит?

Полковник передал трубку Феликсу. Видимо, ему ответили, потому что он вытянулся в струнку и сказал:

— Ваше Высочество, говорит ротмистр Карский, разведка пятой сводно-гвардейской бригады. Седьмая Имперская армия прорвала фронт, окружив девять дивизий Протектората. Высшее руководство противника готовится к переговорам. Протекторат выйдет из войны. Срок измеряется днями, — он говорил все это очень четко, без запинки, стоя навытяжку.

После того, как ротмистр передал трубку полковнику, он качнулся и обрушился на пол.

Перекладывая его на лавку, я осознал, что где-то потерял фуражку. И что теперь с этим со всем делать?

Знаете, я не люблю кавалеристов. То есть понятно, что они хорошие вояки, и вроде бы как на современной войне без мобильных войск никуда… Но это, наверное, врожденное. Не люблю их форму, их золоченые палаши, и, о Боже, их плюмажи на киверах.

Феликс говорит, что это зависть. Мол, девушки больше любят кавалеристов, потому как они выглядят мужественнее. Куда нашим хаки-шинелям до их парадных мундиров с аксельбантами… Хотя сам ротмистр себя не причисляет ни к одному роду войск. Разведка, и все. Кстати, Феликс — герой. То есть не герой, а Герой. Звание Героя Империи ему присвоили позавчера, а наградной крест вручал лично Его Высочество Регент. Но мне не завидно, на удивление. Наверное, потому, что он лежит в госпитале, а я нахожусь со своей штурмротой на переформировании. Из нас делают батальон. И, какой кошмар, одной из рот этого батальона буду командовать я. Я — начальство!

Так вот, о кавалеристах. Сейчас двое таких бравых ребят сидели напротив меня и радовались жизни. Будь проклят тот момент, когда мои ноги понесли меня в эту корчму. Мало что ли заведений? А теперь сиди и смотри, как хамоватые красавцы… с плюмажами на киверах… В общем, на этих красавцев смотреть было противно.

Время от времени я ловил на себе их взгляды, но официант уже принял мой заказ, и просто необходимо было дождаться его.

— Официант! Можно бутылку чегемского? — щелкнув пальцами, возопил один из кавалеристов.

Удивительно, что у нас с ним сошлись вкусы. Я тоже люблю чегемское, и заказал бутылку минуту назад.

— Простите, но последнюю заказал господин поручик, — официант был сух, холоден и корректен, и чем-то напоминал вампира.

— А мы заплатим! — сказал второй кавалерист.

— Господин поручик заказал раньше.

— А мы заплатим больше!

Вот почему я ненавижу кавалеристов. Из них так и лезет чувство превосходства. Это так оставлять было нельзя.

— Господа, я сделал заказ, и отменять его не собираюсь, — мне пришлось слегка повысить голос, чтобы они услышали меня через два стола.

Один из кавалеристов приподнялся, чтобы разглядеть меня… или для того, чтобы я разглядел его погоны ротмистра. Но я решил стоять до конца.

— Господин ротмистр, я не собираюсь отменять заказ.

— Поручик, давай по-нормальному! К чему тебе лишние проблемы?

Кроме кавалеристов я ненавижу еще, когда незнакомые мне люди считают возможным применять в разговоре такой вот панибратский тон.

— Мне действительно ни к чему проблемы, господин ротмистр. Мне нужен мой заказ.

Официант молча наблюдал за нашей перебранкой. Когда я договорил, он ушел, и через некоторое время у меня на столе стояла бутылка чегемского, и все остальное. Кавалерист-ротмистр там, за своим столом, сказал шепотом, но так, чтобы я услышал:

— Ур-род.

Во мне проснулась холодная решимость подождать его после того, как пообедаю. Поэтому я подозвал официанта и сказал ему:

— Отнесите бутылку господину ротмистру. Возможно, это вино поможет ему ощутить себя немного более счастливым. А мне — чаю, пожалуйста.

Пьяный человек фехтует на порядок хуже трезвого. А фехтовать нам сегодня явно придется. Дуэльный кодекс предписывает поединки до первой крови, и меня это полностью устраивало.

Там, за «кавалерийским» столом, бушевала буря. Ротмистр был в бешенстве. Наверное, потому, что я его поимел. То есть, таким людям, как он, на это наплевать. Главное, чтобы вино было. Но тут ведь был его младший по званию товарищ! И полкорчмы поняло, что я поимел ротмистра.

Я не люблю кавалеристов из-за этого гонора. Как же так, какой-то там поручик-пехота, посмел отправить ему бутылку вина «с барского стола»! По правде говоря, на это и был расчет.

Они ждали меня на крыльце. Только их было не двое, а четверо. Кроме ротмистра с товарищем тут еще присутствовали два нижних чина — усатые вахмистры. Дело пахло жареным. Хвала Всевышнему, какой-то незнакомый мне премьер-майор в таком родном хаки оказался поблизости и спросил:

— Господин поручик, какие-нибудь проблемы?

— Не знаю. Господин ротмистр, какие-нибудь проблемы?

Ротмистр скрипнул зубами:

— В соответствии со статьей 27 Дуэльного кодекса, я вас вызываю!

— Оскорбление достоинства и чести? — меня тянуло смеяться. — Это я-то вас оскорбил? Господин майор, будьте моим секундантом.

Премьер-майор глянул на меня, потом на кавалериста. Он тоже был пехотинец. Поэтому кивнул, и мы все вместе отправились на пустырь за госпиталь. По традиции, все дуэли проходили на этом пустыре. Ближе к медицине — это раз, развлечение пациентам — это два. И место удобное.

Я объяснил майору ситуацию, и он одобрил мое поведение. На пустыре не было никого. Полянка между кустами, которую мы выбрали, вполне подходила для задуманного, тем более, я заметил одну интересную деталь, которая потом могла мне пригодиться.

Кавалерист в это время расстегивал пуговицы мундира. Я снял портупею, повесил шинель на какой-то куст и размял руки. Шашку из ножен доставать пока было рано.

В гимнастерке было явно холодно. Ветер продувал меня насквозь. Однако, когда я глянул на своего противника, мне стало смешно и я забыл про холод.

Под мундиром была дикая кружевная рубашка. Такие, наверное, носили в позапрошлом веке всякие казановы и ловеласы. Но представить в этом наряде нормального офицера было весьма сложно.

Премьер-майор тоже улыбался. Он зачем-то посмотрел на часы и сказал:

— Начнем, господа? Правила известны — бой идет до первой крови, или до потери сознания одним из вас. В пах и в спину не бить, лежачего тоже. Приступайте.

Я резко выдернул клинок из ножен и пару раз описал в воздухе восьмерку. Шашку мне делали на родине предков — в горах, так что качество стали и всего прочего было отменное. Палаш ротмистра был вызолочен от эфеса до острия, и казался каким-то несерьезным. Но недооценивать противника не стоило.

Ротмистр атаковал сразу, без прелюдий. Молниеносным выпадом он чуть не достал меня, но я отпрянул и парировал. Есаул стал наседать, делая короткие, хлесткие удары, не давая мне возможности контратаковать. Мне приходилось отступать и парировать. Противник был явно опытный и умелый.

Пришлось пустить в ход хитрость, которую я наметил еще до начала дуэли.

Я потихонечку отступал, пока пяткой не почувствовал небольшую ямку, над которой завис мой каблук. Тогда я отпрыгнул и сбил атаку кавалериста. Он, ободренный успехом ринулся на меня, и, не заметив ямку, споткнулся, потерял равновесие… Я воспользовался этим, полоснул его по кисти правой руки: палаш взмыл в воздух и, задребезжав, воткнулся в землю. Мне удалось провести подсечку, и противник оказался на земле. Пощекотав клинком ему подбородок, я буркнул:

— Достаточно, господин ротмистр?..

Он не успел ничего ответить. Послышался свисток и из-за госпиталя выбежали трое солдат в мундирах саперов и с красными повязками на рукавах. Патруль, так его!..

Бежавший следом за солдатами молоденький подпоручик приблизился к нам и проговорил ломающимся голосом:

— Господа офицеры! Прошу немедленно разойтись, иначе мне придется написать рапорт!

Рапорт — значит разбирательство. И хотя дуэль была проведена в соответствии с кодексом, меня затошнило при мысли о возможной бюрократической волоките.

Я отдернул шашку от гладко выбритого подбородка кавалериста и сказал:

— Всего хорошего, господин ротмистр! Удачного дня, господа!..

Загнал шашку в ножны, взял из рук премьер-майора, моего секунданта, шинель и накинул ее на плечи.

Уже уходя я слышал как ротмистр говорил одному из вахмистров:

— Я бы этого поручика в два счета уделал… если б не патруль!.. П-пехота, мать его так!

Я зло плюнул на землю и ускорил шаг. Знаете, я все-таки не люблю кавалеристов…

В бинокль городок казался симпатичным, ухоженным и безопасным. Я рассматривал ратушу XVIII века и думал о том… что башенка с балкончиком на ней является удобным наблюдательным пунктом или позицией для снайперской пары. Надо бы раздобыть оптику помощнее…

Городок назывался коротко и емко — Клён. Как мне доложили, здесь есть минеральный источник и раньше был санаторий. Феликс уже успел прошвырнуться к окраинам городка и сказал что в санатории вроде как казарма лоялистов. Еще он сказал, что охраняют городок знатно, мышь не проскочит… Что-то затевают господа в синей форме.

Я спрыгнул с лафета сорокапятки и засунул бинокль в футляр. Моя рота должна была совершать обходной маневр, и нужно было еще раз убедиться, что все в порядке.

— Стеценко!

— Господин поручик? — он зевал во всю глотку и не стеснялся.

— Закрой рот!

Стеценко нарочито клацнул зубами и заухмылялся. Потом спросил:

— Слушай, а правда нам оказали великую честь совершить обходной маневр? — и продекламировал:

И опять зевнул.

— Подпоручик Стеценко! — мне начало передаваться его безразлично-расслабленное состояние и я решил действовать радикально. — Построить личный состав роты на опушке! Раздать всем двойной боекомплект! Десятиминутная готовность!

Стеценко фыркнул, застегнул верхнюю пуговицу и побежал поднимать людей.

Я поковырялся в планшете и выудил оттуда карту местности. Городок Клён располагался на возвышенности над берегом реки. Местность тут была холмистая, изрезанная оврагами. Всяко лучше, чем по чистому полю в атаку идти!

Предстояло еще сообщить людям боевую задачу, а я сам четко не представлял, что и как надо делать. Полковник сказал коротко. Мол, город будет атакован нашей родной пятой сводно-гвардейской бригадой при поддержке полевой артиллерии. Силами двух рот должен быть осуществлен обходной маневр, с правого и левого флангов. Сия задача поручается на правом фланге — седьмой стрелковой роте, на левом — десятой штурмовой, то есть мне. И все. Действуйте, господа офицеры, проявляйте инициативу. Как сообразите что к чему — доложите в штаб. Вот вам пожалуйста…

Я пялился в карту. С левого фланга, к самому берегу реки тянулся узкий длинный овражек. Заканчивался метров за пятьдесят от окраины городка. Правда неглубокий совсем, метра полтора, и ручей по дну течет…

— Посыльный! — ко мне подбежал невысокий чернявый солдат. — А-а, рядовой Мамсуров… Сейчас отнесешь эту записку в штаб, полковнику. Потом мигом в расположение роты!

Я достал листок бумаги и расправил его на планшете. Коротко изложил свои соображения по поводу обходного маневра и сложил листок вчетверо.

— Бегом, Мамсуров, бегом!..

Мамсуров убежал. Я пошел к опушке рощицы, где Стеценко уже построил роту. Бойцы зашушукались, потом притихли. Стеценко пробежался пред строем, остановился передо мной, отсалютовал и рявкнул:

— Личный состав десятой штурмроты построен, двойной боекомплект выдан, господин поручик!

— Вольно, бойцы!

Солдаты расслабились. Слава Богу, мне удалось установить с ними нормальные отношения… Не то что бы эти две сотни ребят любили меня, нет! Просто мы нашли самый оптимальный вариант сотрудничества — я их по-всякому прикрываю и стараюсь не нагружать сверх меры, они в свою очередь прикрывают меня и подчиняются моим приказам. Ну не был я кадровым офицером, белой костью… Пришлось вырабатывать свои методы командования и взаимодействия с личным составом.

— Вахмистры, унтера, прапорщики, капралы — ко мне! Остальным — разойтись. Костров не разводить, вещи не раскладывать… — потом добавил: — Ребята, выступать, возможно, придется в любую минуту. Так что будьте готовы.

Солдаты зашумели, разошлись. Человек пятнадцать нижних чинов столпились вокруг меня. Я развернул карту на планшете и заговорил, показывая на ней:

— Нашей роте поручено совершить обходной маневр. Задача малоприятная, сами понимаете… Хотелось бы и выполнить ее, и этот день пережить. Так?

В ответ одобрительно забурчали. Я продолжил:

— Значит так. Видите этот овражек, с левого фланга? Он неглубокий, метра полтора всего… Но вот если удастся по нему подобраться к окраине города, мы свалимся синемундирникам как снег на голову. Двигаться придется медленно, пригнувшись. Почти ползком. Проверьте у бойцов снаряжение, чтоб ничего не звенело и не бряцало. Чтобы у всех были каски. И вот еще — скорострельные карабины подвезли?

— Ждем, господин поручик, — ответил вахмистр Перец, командир пулеметной команды.

— Как прибудут, распределите по взводам, чтобы в каждом хотя бы по три-четыре штуки было. С нашими винтовками в городе много не навоюешь…

Вахмистр одобрительно закивал. На самом деле, наши винтовки по дальнобойности, надежности и убойности превосходили почти все известные образцы стрелкового оружия, но вот необходимость передергивать затвор после каждого выстрела значительно снижала скорострельность. А в городских условиях это будет поважнее дальнобойности…

— Ну, вот как-то так, господа… Всем все понятно?

— Так точно, господин поручик!

После того, как все разошлись по своим подразделениям, я присел на землю, облокотившись спиной о ствол клёна. Черт его знает, что день грядущий нам готовит…

Послышался рокот двигателя грузовика. Привезли новые карабины. Я наблюдал, как солдаты разбирают оружие и тихо радовался двум вещам: патронов, магазинов и карабинов было много — чуть больше сотни стволов с полным боекомплектом. У нас появлялись добавочные шансы на успех.

— Г-господин по-оручик! — прибежал рядовой Мамсуров, раскрасневшийся и шумно дышащий от долгого бега.

— Ну что там, Мамсуров?

— Господин полковник передал ответ, — и протянул мне бумажку, сложенную пополам.

На ней было написано в стиле нашего полковника — очень коротко: «Одобряю, действуйте. Начинаем 5.00».

Я глянул на часы — было 21.17. Вечера были по-летнему светлыми, стемнеет не раньше половины одиннадцатого… Бойцы успеют выспаться.

Я отпустил Мамсурова, отдал команды Стеценко и нижним чинам на отбой. Про караулы я мог не беспокоиться — с этим проблем не было, да и помощники у меня толковые — один Стеценко чего стоит, хотя и мерзавец редкостный…

Один вопрос не давал мне покоя — наша бригада вот так запросто расположилась в пяти километрах от городка и никто нас не заметил? Как-то мало похоже на правду… Хотя, мало ли… Полковник у нас, слава Богу, не дурак.

Меня клонило в сон.

Проснулся ровно в 4.55. Как по будильнику. Вокруг уже кипела жизнь — солдаты готовились к бою. Я встал, потянулся, провел рукой по портупее с оружием — шашка и револьвер были на месте.

Неподалеку Стеценко втолковывал что-то паре солдат. Я хотел позвать его, но потом заметил, что у меня дрожат руки. Черт!

Я заложил руки за спину и позвал Стеценко.

— Га-аспадин поручик!?

— Командуй выдвигаться к овражку, Стеценко. И поставь в авангард ребят поглазастее…

— А я сам в авангарде пойду, можно?

Я нахмурился. Если потеряю замкомроты — не прощу себе всю жизнь. Но Стеценко парень ушлый и наблюдательный до тошноты — не подведет.

— Лады. Только аккуратно.

Стеценко побежал отдавать приказы. Я решил, что пойду с пулеметной командой — как раз в центре колонны.

Не дожидаясь команды из штаба, мы выдвинулись.

Бойцы шагали по мокрой от росы траве, стараясь не шуметь. Где-то неподалеку начинался овражек, и нужно было его не прозевать.

Не прозевали. Солдаты попрыгали на дно, тихо матерясь — ручей оказался довольно глубоким, вода заливалась за голенища сапог и в ботинки. Мои сапоги были повыше солдатских, так что мне повезло. Вахмистр Перец подавал бойцам ящики с пулеметными лентами, те нагружали их себе на спины и уходили в утренний полумрак. Спустили и три наших пулемета — два станковых и два ручных. Я помог пулеметной команде и, после того как передал ящики на руки одному из бойцов, зашагал по дну ручья.

Вдруг небо осветилось зеленоватым светом — ракета! Бригада пошла в наступление…

— Всем пригнуться! Без моей команды из оврага ни шагу. Огонь без приказа не открывать! — скомандовал я.

Солдаты передали приказ по цепочке. Сразу стало тише, и двигаться мы стали медленнее.

Первый взрыв разорвал тишину где-то вдалеке. Затем еще и еще — работала полевая артиллерия. Потом к знакомым звукам стрельбы сорокпяток добавились более гулкие и редкие — похоже, лоялисты открыли ответный огонь. Видимо, гаубицы… Черт бы их побрал!

Вдруг колонна замерла.

— Мины!.. Мины… — пронеслось среди солдат.

Проклятье! Я как мог быстро отправился к авангарду. Солдаты уступали мне дорогу, прижимались к краям оврага.

Ребята уже занимались делом. Двое со щупами обыскивали стенки оврага и дно ручейка. Стеценко подобрался поближе ко мне и сказал:

— Чуть заметил! Там лягушка противопехотная торчала, я уже и ногу поднял, чтоб шагнуть… Еще секунда — и хана мне, десятой роте и обходному маневру. Тьфу!.. — потом Стеценко выматерился.

Солдаты извлекли со дна ручейка еще три мины, и мы двинулись дальше. Оставалось метров сто, когда артиллерийской канонаде прибавились новые звуки — несколько хлестких взрывов, частые винтовочные выстрелы и пулеметные очереди.

— Г-господин поручик!.. Что это? — боец по фамилии Панкратов явно нервничал, он постукивал пальцами по цевью карабина.

— Бог его знает!

Но я-то догадывался… У седьмой стрелковой роты не было глазастого Стеценко в авангарде, и, похоже, они напоролись на мины… Тут-то наши синемундирные друзья их и накрыли. Первым желанием было поднять роту в атаку, отвлечь на себя лоялистов… Потом бросил:

— Движение не прекращать, темп не увеличивать. Атакуем только по моей команде!

На другом конце городка и на холмах перед Клёном стрельба не прекращалась. Похоже, бойня там была в самом разгаре, и сложно было понять, на чьей стороне удача.

Наконец мы добрались до выхода из оврага. Под ногами хлюпало, спина затекла от постоянного движения пригнувшись, бинокль лупил меня в грудь при каждом шаге. Представляю, каково было солдатам.

Я протер бинокль и глянул на здания, которые виднелись сквозь туман. На крыше одного я заметил силуэты нескольких солдат, но, похоже, смотрели они не в нашу сторону.

— Рота! Ползком выдвинуться на позиции по линии от того разлапистого дерева до валунов! Пулеметной команде — станковые по флангам, ручные — рядом со мной, по центру.

Указанная мной линия была метрах в тридцати от первых зданий, и я молил Бога, чтобы нас не заметили.

Солдаты ползли по мокрой от росы траве, занимая свои места для атаки. Я занял позицию за кочкой, почти по центру. Вахмистр Перец с ручным пулеметом, Панкратов с карабином и субтильный подносчик пулеметных лент Фишер составили мою охрану. Мамсуров-посыльный тоже затаился где-то неподалеку. Стеценко орудовал на левом фланге.

Вдруг повисла тягучая тишина. Похоже, лоялисты отбили атаку бригады, и теперь наш полковник перегруппировывал силы. Что было с седьмой стрелковой ротой? Я не хотел об этом думать.

Вдруг в голове прояснилось, ритм сердца пришел в норму. Пришло четкое осознание — вот оно — самое время! Я вытянул шашку из ножен, расстегнул кобуру с револьвером и встал в полный рост:

— За Веру и Отечество! Рота-а-а — вперед!!!

И помчался к городу.

— Урррра-а-а-а!!! — за мной послышался рев двух сотен глоток и топот сапог по земле. Поехали!

Лоялисты попытались открыть огонь, вроде бы кого-то даже задели… Я выдернул левой рукой револьвер из кобуры и выстрелил на бегу пару раз по силуэтам в синих мундирах. Краем глаза заметил, что Панкратов размахнулся и швырнул гранату на крышу…

Оглушительно грохнул взрыв и нас обсыпало каменной крошкой и осколками…Сверху упало тело в синем мундире…

Я подбежал к ближайшему зданию и заглянул в окно. Громадный детина в синем мундире дергал затвор винтовки. Выстрелил в него прямо сквозь стекло, пуля попала в бедро и лоялист упал. Над ухом раздался еще один выстрел и грудь синемундирника расцвела красным… Панкратов! Он тут же прикладом высадил окно и забрался внутрь. Я зацепился носком сапога за какой-то выступ в стене и ввалился в дом. Следом за мной карабкались еще бойцы моей роты. Слышалась стрельба и грохот в других домах.

Мы с Панкратовым принялись обыскивать здание. Когда поднимались по лестнице на второй этаж, навстречу нам выскочили два лоялиста — один держал наперевес винтовку с примкнутым штыком.

Я крутанул шашкой восьмерку, сильно врезав по стволу винтовки и, присев, полоснул синемундирника по голени.

— А-а-а-а-а… — тон голоса лоялиста с каждой секундой становился все выше…

Панкратов в обнимку со вторым лоялистом скатился с лестницы, издавая дикий рев и норовя направить ствол карабина на врага. В итоге ему это удалось, и он выстрелил в живот своему противнику. Тот обмяк. Панкратов вскочил, очумело потряс головой и выстрелил лоялисту в голову.

— Чтоб не мучился… — пробормотал он. — А с этим что делать?

— Перевязать, связать, допросить. Займись. Для допроса найди кого из капралов.

Панкратов склонился над «моим» лоялистом. Я утер рукавом пот с лица и стал подниматься по лестнице.

На втором, мансардном этаже никого не было. Я шашкой подковырнул оконную раму, выдернул ее и вылез на крышу. За трубой можно было укрыться, и я решил устроить здесь наблюдательный пункт.

Мой бинокль был расколот надвое. Револьверная пуля застряла в одном из окуляров и даже порвала мне гимнастерку… Оказывается, меня чуть не убили… И как я не почувствовал удара? Пришлось его выбросить и рассчитывать только на собственные глаза.

Рота заняла что-то около двадцати домов на окраине города. Похоже, мы навели среди господ лоялистов немалую панику, дальние окраины горели — похоже, поработали сорокапятки. В районе ратуши тоже клубился дым и оттуда слышался какой-то лязг и грохот.

Я наметил позиции для пулеметов — два четырехэтажных здания и водокачка. Надо бы послать кого-нибудь к пулеметной команде, пусть занимают. Как же я проклинал отсутствие раций… Я крикнул:

— Эй, там! Посыльного ко мне!

Лоялисты куда-то растворились. Похоже, перегруппировываются. Я не очень-то представлял, что делать дальше, и решил закрепиться в домах. Когда появился посыльный, я сказал:

— Бегом к пулеметной команде, пусть занимают те здания и водонапорную башню!

Посыльный исчез. Я спустился с крыши и принялся командовать. Солдаты выбрасывали из домов мебель, перегораживали улочки баррикадами. Мы оставили несколько домов и теперь держали квартал с водокачкой по центру.

Позиция была неплохая — подойти к нам можно было только по двум нешироким улочкам, или дворами, или с тыла — по тому самому овражку, который использовала наша рота. Мы могли довольно долго здесь держаться, если только гаубицы лоялистов не обратят на нас внимание…

Мимо меня пробегал Лемешев — толковый капрал из второго взвода. Я окликнул его:

— Лемешев! Разведайте там по поводу подвалов, погребов, ну и так далее! Если лоялисты развернут гаубицы…

— Понял. Господин поручик, подкрепление придет?

Ах, черт! Как же это я?!

— Лемешев! Организуй Мамсурова, пускай дует в бригаду за подкреплением!

Капрал козырнул и отправился выполнять приказы. Сколько у нас оставалось времени до тех пор пока лоялисты очухаются?

Оказалось — нисколько. Матерная брань, хлопанье выстрелов и какой-то грохот, доносящиеся со стороны одной из узких улочек, дали понять, что короткая передышка закончилась. Синие мундиры мелькали в окнах домов, укрывались за какими-то бочками и ящиками, перебежками продвигались по улице в нашу сторону. С водокачки ударили пулеметы команды Перца, заставив лоялистов спрятать головы. Мои ребята садили вдоль улицы из карабинов, время от времени показываясь из-за баррикады. Солдаты, засевшие в зданиях, пока не обнаружили свои позиции. Кто там командиром? Вишневецкий? Молодец! Подпустить поближе — и потом гранатами…

К этому времени я забрался на свой наблюдательный пункт на крыше, прихватив винтовку старого образца — дальнобойность могла мне пригодиться. Отсюда было видно, что неприятель накапливает силы в двух кварталах от нас, занимает позиции для броска через дворы. Что происходило на второй улочке, понять было сложно — обзор закрывала раскидистая крона дерева.

Между ветвями замелькало что-то белое. Флаг?.. Раздалось хрипение, повизгивание и вдруг — голос из громкоговорителя:

— Господа имперцы! Не стреляйте! К вам идет парламентер! Вышлите офицера для организации встречи! — и так несколько раз.

Я кубарем скатился с крыши и побежал к позициям Вишневецкого. Вездесущий Стеценко пристроился рядом и, на бегу, пропыхтел:

— Мамсуров ведет три роты по оврагу. Тяни время, через двадцать минут будут…

Я забрался на второй этаж здания, в котором была позиция подхорунжего Вишневецкого. Его усатая раскрасневшаяся физиономия тут же возникла передо мной.

— Господин поручик! Разрешите организовать встречу с парламентером?

— Организуй мне лучше белый флаг. Сам пойду…

Через минуту он принес мне какую-то белую тряпку, я взял из рук ближайшего бойца винтовку (моя валялась, безбожно забытая, на месте импровизированного наблюдательного пункта на крыше), нацепил на штык тряпку — и (О, Господь Всемогущий!) заметил, что это панталоны, вся сплошь в изящном кружеве!

— Вишневецкий!!!.. Застрелю! — рявкнул я.

Со стороны вражеских позиций снова забормотал громкоговоритель, из-за стены показался белый флаг. Я крикнул в окно:

— Эй, лоялисты! Не стреляйте, высылаем офицера! — и, ребятам: — Прикройте. Не поминайте лихом.

Схватил винтовку с дурацкой наволочкой и лихо спрыгнул на кучу щебня прямо из окна второго этажа. За спиной слышал клацанье затворов — бойцы готовились в случае чего подороже продать мою жизнь.

Разгоняя в голове мрачные мысли, я двинулся навстречу фигуре в синем мундире и с белым флагом. Кстати, его флаг смотрелся солиднее — нормальное древко с обрывком белой простыни.

Подойдя на расстояние в пару метров, я отсалютовал и сказал:

— Добрый день. Чем обязан?

Лоялист вяло махнул рукой и буркнул:

— А, поручик, как будто ты не знаешь…

— Может и знаю. Но хотелось бы от вас это услышать, — важная птица мне попалась, вон какие эполеты, хотя выглядит не намного старше меня.

— Да вот хотел бы обсудить от лица эмиссара Новодворского условия почетной сдачи гарнизона…

Я поперхнулся. Условия сдачи?!? Эмиссар Новодворский?! Какого лешего он говорит? А лоялист еще больше вверг меня в ступор следующей своей фразой:

— Дурак он, наш Новодворский. Отбил вашу атаку с холмов и с вашего правого фланга, а основные силы проворонил… Вы, вообще, кто?

— Сводно-гвардейская бригада. Честно говоря, мы не планировали принимать капитуляцию… — я говорил сущую правду, и думать я о таком не мог, готовились каждый квартал с боем брать.

В глазах вражеского парламентера мелькнуло какое-то неясное чувство. Он опустил взгляд и с усилием выговорил:

— Послушайте, господин поручик… Поймите, здесь ведь учебный центр, ребята желторотые совсем, только от мамкиной юбки… Два батальона всего ветеранов, так тех вашим обходным маневром, который через холмы, так потрепало, что название одно осталось… Я за нас, командиров не прошу, я за ребят прошу! Не надо как под Запольем… Они ведь не идейные даже, набрали так, кого попало…

Когда он сказал про Заполье, я понял, в чем дело. Тогда кавалерия захватила в плен три сотни лоялистов и порубила всех саблями. При этом сначала рубили руки, потом головы. Ненавижу кавалерию! А этот суровый мужик просил за своих ребят, новобранцев. Он думал что мы — главные силы бригады! А мои слова о том, что мы не планировали принимать капитуляцию, он воспринял так, как будто мы не собирались брать пленных! Только баек о зверствах имперцев нам не хватало…

И будь я проклят, если не раскручу эту ситуацию насколько возможно!

— Ну что ж, — я постарался говорить как можно более сурово. — Я не уполномочен вести такие переговоры. Могу лишь обещать, что походатайствую перед начальством. Кроме того, уверяю вас, мои подчиненные не тронут пленных…

Лоялист посмотрел на меня благодарно.

Через два часа подошедшие на помощь к нам роты разоружали лоялистов. Потрепанная бригада входила в город. По итогам мы взяли в плен около четырех тысяч недообученных рекрутов и еще три сотни закаленных в боях вояк.

Я смотрел на солнце и жмурился. Как же это так вышло, что штурмроту приняли за основные силы бригады? Лоялистские командиры, да и давешний парламентер скоро поймут, что дико ошиблись и проклянут тот день, когда родились…

Перед моими глазами мелькнуло что-то белое и до боли знакомый голос сказал:

— Э, герой-дипломат! Пока товарищи кровь проливают, он тут панталонами размахивает! Цирк-шапито какой-то! Непорядок, поручик!

Это был Феликс с эпично перевязанным лбом и той самой наволочкой в руке.

— Уверен, этот случай занесут в учебники. А панталоны твои в музей войны поместят! — сказал он и помахал у меня перед носом изящными кружевами.

С черепичных крыш зданий барабанили крупные капли талой воды, добавляя шаловливые нотки в четкий ритм походного марша. Рокотал барабан, ротный флейтист старался вовсю, выводя мелодию. Солдатские сапоги дружно топтали чуть сыроватую землю дороги.

— Эй, ты чего такой кислый? — Феликс смотрел сверху вниз, с седла.

Под ротмистром выплясывал красивый серый жеребец, с короткой гривой и выразительными глазами.

Я устало махнул рукой. На душе было тяжко, хотя ясной причины этому не наблюдалось.

— Смотри, день какой! — Феликс тронул поводья, и конь с места взял в галоп, оставив после себя небольшую радугу в поднятых копытами брызгах из лужи.

Денек и правда был хоть куда: настоящий, весенний. Я видел, что люди как-то приободрились, исчезла эта гнетущая атмосфера, которая царила в моей штурмроте весь февраль и март. А у меня в голове витали какие-то нехорошие предчувствия, смутные и неясные.

Издалека, обернувшись в седле, ротмистр Карский крикнул мне:

— Эй, пехота! Я вперед, найду вам местечко потеплее, чтоб задницы себе не простудили!

Солдаты одобрительно погудели ему вслед. Любят они Феликса — он же у нас герой. А меня? Любят меня солдаты?

Колонна двигалась по обочине дороги, постепенно обгоняя меня. Сутулая фигура Стеценко отделилась от строя и двинулась ко мне.

— Поручик! — сказал он, закуривая. — Вот я тебя никак не пойму… Зима была, в окопах мерзли, жрать было нечего — ты ходил, улыбался, анекдоты травил. Сейчас — солнышко, теплынь — а ты пасмурный как тот филин. А?

Я задумался о том, почему филин может быть пасмурным, потом тряхнул головой и ответил:

— А, не бери в голову. Лучше подумай, где солдат разместим.

— Так ротмистр Карский вроде…

— Ну да, ну да… А если ночевать в поле придется? Без палаток у нас полроты завтра легкие выкашливать будет. Бегом в обоз, узнай про палатки.

Стеценко мрачно глянул на меня, выплюнул папиросу и сказал:

— Язва ты, поручик. Докурить не дал, тьфу на тебя, — он махнул рукой и пошел в направлении, противоположном движению колонны.

Я ухмыльнулся и вспомнил старую армейскую мудрость: «Чем бы боец ни занимался, лишь бы задолбался». Пускай в обоз сходит, вреда в этом никакого не будет, а вопросы дурацкие от него закончатся.

Я, придерживая шашку на боку, побежал вдоль колонны в положенное мне место — в авангард.

Ротный штандарт вяло полоскался на ветру, флейтист с барабанщиком пока не играли, отдыхая. Небольшой городок, через который мы проходили был нейтральным, лоялистов здесь замечено не было, и слава Богу. Процедура зачистки города «от чуждых элементов» весьма малоприятна… Хотя наше командование принципиально придерживалось политики «чистых рук» и «лица, чья связь с противником не доказана» никаким репрессиям и не подвергались, я думаю мало кому понравится, когда в дом врывается десяток солдат и переворачивают все вверх дном в поисках синемундирников или доказательств сотрудничества с врагом хозяев дома… В прифронтовой полосе это было обычным делом, и тем более на только что занятых территориях.

Из окон выглядывали девушки и строили глазки солдатам. Волей-неволей мои бойцы оправлялись, подтягивались и старались выглядеть как можно более браво.

Ко мне подбежал унтер-офицер Лемешев и козырнул:

— Господин поручик, разрешите…

— Говорите, Лемешев.

— Тут такое дело… — он замялся. — Этот городок называется Тренчин, я родом с хутора неподалеку..

— Ну и? Отпроситься хочешь?

— Невеста у меня недалеко живет, за следующим перекрестком, господин поручик…

— Ну, так давай бегом к ней, Лемешев! Чего стоишь? Давай-давай! — глядя на счастливую спину бегущего Лемешева, я крикнул ему вслед: — С утра чтоб нашел роту и явился ко мне!

Барабанщик с флейтистом понимающе улыбались, я, собственно, тоже.

Когда мы проходили мимо следующего перекрестка, я увидел, что на крыльце кирпичного двухэтажного дома Лемешев вовсю целуется с какой-то симпатичной светловолосой девушкой. Солдаты загомонили, раздались смешки, но тут Панкратов из пулеметной команды крикнул:

— Лемешеву — ура!

— Ура, ура, урааа!!! — откликнулась рота.

Лемешев, очумелый и счастливый, оторвался от улыбающейся невесты и помахал нам рукой.

Барабанщик взялся за палочки, флейтист поднес флейту к губам и, переглянувшись, они снова завели походный марш.

Мы выходили из городка по дороге, петляющей между полями, на которых зеленели озимые. На душе было радостно.

— Смотри, что я присмотрел! — сказал Феликс, указывая мне рукой на раскинувшуюся на пригорке усадьбу. — Там флигель большой, солдаты поместятся, а офицеры в доме заночуют. Управляющий — из сочувствующих. Обещал даже ужин с хозяйкой организовать. Пани Бачинская, вроде как молодая и очень даже хорошенькая, вот как!

Я удивленно покачал головой:

— Знаешь, ротмистр, ты продолжаешь меня удивлять своими талантами…

Феликс приосанился и сказал:

— Во-от! Цени! Чтоб ты без меня делал?

— Спал бы в палатке, вот что, — буркнул я и зашагал к усадьбе.

Солдаты уже располагались во дворе. Поставили винтовки в козлы, кто-то сушил портянки, другие разожгли костер и варили что-то в большом котле. Панкратов, мой старый знакомый, развалился на копне сена, положив руку под голову и пожевывая травинку.

Я расстегнул одну пуговицу на воротнике, оглядел двор и, приметив поленницу рядом с разобранным станковым пулеметом команды вахмистра Перца, направился туда, намереваясь присесть там и вытянуть ноги.

Сидя на поленнице, я хорошо видел большой белый дом, с колоннами и массивным балконом над входом. В какой-то момент на балконе появилась стройная фигурка в платье. Хозяйка?

Опершись на перила, девушка осмотрела двор, остановилась взглядом на мне, а потом как-то изящно развернулась и упорхнула в дом.

Через секунду офицеров пригласили осмотреть комнаты для ночлега. Я повосхищался настоящей кроватью с матрасом и резными ножками, бросил вещмешок в угол, умыл лицо в умывальнике, глянул в зеркало на недельную щетину, провел рукой по щеке, хмыкнул и отправился искать ужин.

Ужин нашел меня сам. Пани Бачинская прислала управляющего пригласить «господ офицеров отужинать». Я отправился за управляющим, на ходу разглаживая форму и оправляясь.

— Кавалер ордена Святого Георгия, господин поручик. эээ… — управляющий замялся, не зная, как меня представить.

Я отодвинул управляющего, и как можно более искренне улыбнулся и сказал:

— Здравствуйте!

Пани Бачинская как-то незаметно перехватила инициативу в свои руки, рассадила всех за стол, причем Феликс оказался по правую руку от обаятельной хозяйки, а я напротив. Я откровенно наслаждался вечером — еще бы! Домашняя еда, человеческое вино и симпатичная пани, которая смеялась над сомнительными шуточками Феликса, внимательно слушала байки Вишневецкого и поглядывала на меня своими светло-карими глазами.

Я совсем разомлел от выпитого вина. Или от взглядов пани Бачинской? Скорее всего от того и от другого. Я уже полгода не видел таких симпатичных и ухоженных девушек, а пани, кроме этого, обладала обворожительной улыбкой и приятным голосом.

Вишневецкий играл на рояле, а пани исполнила несколько песен, в основном дремучая лирика, которую я не очень-то жаловал. Однако после полугода маршей и строевых песен ее голос показался мне ангельским. Что-то такое защемило на сердце, появилось смутно знакомое чувство, как будто я упускаю что-то очень важное, значимое…

После ужина все вышли на балкон. Солдаты внизу жгли костры, пели. По-хорошему нужно было проверить караулы. Мне стало жалко своих разомлевших подчиненных, и я, оставив Стеценко и Вишневецкого в доме, отправился вниз. Когда я спускался по лестнице, пани Бачинская, стоявшая рядом с Феликсом, послала мне воздушный поцелуй и сказала:

— Доброй ночи, поручик!

Я козырнул по привычке, потом понял свою оплошность, улыбнулся и сказал:

— Доброй ночи, пани. Спасибо за гостеприимство — от меня и от солдат.

Я гулял под весенними звездами, переговаривался с караульными и думал о пани Бачинской. И потом, когда лежал в настоящей постели, пятый раз за полгода, тоже думал о ней.

Я нашел подснежники у стены флигеля — пять нежно-фиолетовых цветочков. Какого черта я решил сорвать их и подарить очаровательной хозяйке, не знаю…

Поднимаясь по лестнице, к комнате хозяйки, я думал о том, как со словами благодарности подарю ей цветы и скажу какой-нибудь очередной корявый комплимент. Наверное, ей часто говорят комплименты…

Дверь спальни пани Бачинской тихонько отворилась, и оттуда выскользнул Феликс, на ходу заправляя гимнастерку в галифе. Он что-то насвистывал себе под нос, сбегая по лестнице, и удивленно воззрился на меня, остановившись.

— Ты чего здесь? — как-то неуверенно спросил он.

— А… На балкон хотел выйти… — я смял за спиной подснежники в кулаке.

— Так это тебе другая лестница, слева от входа… — и быстро сбежал вниз по лестнице.

Я стукнул кулаком с подснежниками в стенку. Ну надо же! Чего уж тут непонятного?..

Проклятая слякоть забивалась за шиворот, в сапоги, в перчатки, в душу.

Ненавижу зиму. Но марку приходилось держать — боевой дух моей штурмроты упал гораздо ниже ртутного столбика на термометре.

Четвертый день мобилизованные в лоялистском городке подводы вывозили нас из окружения. Первые два дня все было терпимо — лошадки резво бежали по твердой замерзшей дороге, лоялистов не попадалось, мы делали по 60–70 километров в день. На третий день ударила оттепель, и начали заканчиваться припасы. Где их взять, эти припасы, когда вокруг только сожженные лоялистами хуторки или укрепленные пункты с гарнизонами?

— Господин поручик, разрешите обратиться? — Фишер из пулеметной команды соскочил со своей телеги и поджидал меня на обочине.

— Обращайтесь, Фишер, — вяло махнул рукой я.

— У пулеметной команды закончилась тушенка. Крупы совсем нет, с сухарями тоже проблемы. В других подразделениях ситуация не лучше.

Я потер лоб ладонью. Если уж интеллигент-Фишер обратился с таким монологом — значит, все наши дела оставляют желать лучшего.

— Спасибо, Фишер. Вы свободны, — сказал я и солдат побежал догонять телегу с пулеметной командой.

Я пытался найти какой-нибудь выход из ситуации. Выход был только один — найти еду и крышу над головой.

— Стеценко! Карту! — потребовал я.

Он сидел, свесив ноги на другом крае телеги, и начал рыться в планшете, бурча при этом:

— Жрать нечего, ноги мокрые, командир ругается — отлично день проходит, знаете ли!

Но карту все-таки нашел и даже развернул на нужном месте.

— Вот, мы здесь, — сказал Стеценко.

Я осмотрел карту, сразу мысленно вычеркнул в голове несколько возможных мест. Потом мой взгляд наткнулся на проселочную дорогу, ведущую, судя по карте вглубь леса, и там прерывающуюся.

— Так. А это что такое? — вслух проговорил я.

Стеценко переполз ко мне, посмотрел, куда на карте указывает мой палец и небрежно так сказал:

— Пф-ф, это контрразведка перемудрила. Базы тактического резерва отмечать на карте нельзя, а дорогу к ним — можно. Вот умора, а?

Ничего себе умора — база тактического резерва! Стоп! Это выход!

— Ро-ота, слушай мою команду! — поднялся во весь рост на телеге я. — Через пять верстовых столбов будет поворот направо. Сворачиваем!

Солдаты на телегах загомонили, оживились, получив четкий приказ. Лошади пофыркивали, пытаясь быстрее протащить телеги по дорожной грязи.

Поворот мы чуть не проворонили. Никакого указателя, так — две колеи и все.

— Оружие к бою! Первый взвод — в головной дозор! — командовал я.

Подбежал Вишневецкий:

— Господин поручик, что там такое?

— Если повезет — все, что нам нужно. Если не повезет — лоялисты. А скорее всего — и то, и другое.

— Понял, — сказал он и убежал к своему взводу.

Солдаты спрыгивали с телег в грязь и мокрый снег, тихонько матерились, готовили оружие. По моим расчетам база должна была находиться за ближайшей рощей, и поэтому двигаться нужно было осторожно.

Скоро прибыл посыльный из дозора — рядовой Мамсуров. Мамсуров вообще часто бывал посыльным — бегал быстро.

— Господин поручик, там… — Мамсуров задыхался от быстрого бега. — Там десятка четыре лоялистов! Жратвы у них — во! — солдат сделал жест пальцем по горлу.

На секунду повисла мертвая тишина. Бойцы переглядывались, а потом защелкали затворами винтовок, зашумели и стихийно двинулись в сторону базы.

Командиры охрипли строить солдат в боевые порядки, пытаясь придать упорядоченность неожиданному порыву.

Лоялисты нас не ждали. Первыми же залпами была сметена охрана ворот, потом солдаты ворвались внутрь и прикладами, кулаками и штыками раскидали синемундирников и в общем порыве бросились к дверям склада — длинного здания с железной крышей.

Вахмистр Перец из пулеметной команды грозным рыком остановил бойцов, и они расступились, дав пройти мне и Стеценко. Все-таки остатки дисциплины у них сохранились.

Кто-то из бойцов протянул мне связку ключей, и мне удалось подобрать подходящий. Замок клацнул, тяжелые створки отворились, и бойцы хором ахнули.

… стеллажи, заставленные банками с тушенкой, консервированными фруктами и овощами. Ящики с галетами, крупой, яичным порошком. Сыры на верхних полках, свисающие с потолка копченые окорока и колбасы… Вино в бутылках, спирт в канистрах, шоколад в плитках — у меня в голове помутилось, а в животе заурчало, когда я взглядом обвел этот огромный склад!

— Хватит на всех! — заявил я. — Вахмистр, организуйте раздачу продуктов питания немедленно!

Своими словами я, видимо, предотвратил солдатский бунт, бессмысленный и беспощадный.

— Часовые… Э-э-э… — Стеценко лежал на груде мешков, его расстегнутая шинель была в крошках от галет, рядом лежала вскрытая банка тушенки, в руке он сжимал почти пустую бутылку вина. Вдруг он запел: — Ча-асовы-ы-ые на посту, пу-уговицы в ряд! Ярче сол-неч-но-го дня золотом горят!

— Стеценко! Что часовые, я спрашиваю? — я сам тоже выпил, но немного — грамм пятьдесят спирта, для профилактики простудных заболеваний.

— Бдят! — сказал Стеценко и всхрапнул.

Я пнул его в подошву сапога, но Стеценко не отреагировал. Ну и черт с ним.

Сейчас вся моя штурмрота представляла из себя нечто подобное — нас можно было взять без единого выстрела, тепленькими. Я вышел на улицу и подошел к курящему здесь же Вишневецкому — он, наверное, единственный кроме меня был адекватным сегодня.

— Останемся здесь на пару дней? — спросил Вишневецкий.

— Останемся. Только этот бардак надо будет прекратить, завтра же.

Вишневецкий кивнул и мы с ним пошли в обход склада, выполнять обязанности часовых, которых и в помине не было.

Первым их заметили караульные, которые ближе к обеду вылезли-таки на крышу и осматривали окрестности, покуривая шикарные папиросы из запасов тактического резерва.

Когда я взобрался на крышу, чтобы разобраться в ситуации, мне стало не по себе. В каком-нибудь километре от нас по дорогу тянулся огромная колонна беженцев. В бинокль я разглядел детей, женщин. Мужчин почти не было, по крайней мере, я разглядел только пару стариков.

Видимо, нас тоже заметили, поскольку колонна остановилась и к нам направился как раз один из этих стариков.

— Рота, в ружье!!! — закричал я.

Солдаты забегали, пытаясь найти свое оружие и оправиться после вчерашних обильных возлияний и сытной пищи.

Через несколько минут солдаты рассредоточились, заняли позиции у окон, за забором, на крыше. Я и заспанный Стеценко пошли навстречу старику, который нерешительно остановился метрах в пятидесяти.

Старик близоруко щурился, пытаясь разглядеть нас. Видимо ему это удалось, поскольку он приосанился, поправил свой изрядно потертый полушубок и сказал:

— Ну слава те Господи, имперцы! — при этом «имперцы» он произнес с ударением на первом слоге. — А я-то уже думал… Господин поручик, разрешите обратиться?

Дедок явно служил в молодости, выправка у него была будь здоров!

— Обращайтесь, — улыбнулся я.

— Там, — он указал за спину, — две тысячи людей, мы из Перепутья бежим от башибузуков уже вторую неделю. Ни еды, ни теплой одежды толком нет, а что было — все в ход пошло. Господин поручик, там дети малые… Помогите чем сможете? Я ж не для себя прошу…

Стеценко только фыркнул за моей спиной, а я повернулся, шикнул на него, а старику сказал:

— Что уж тут… Поможем, чем сможем. Заворачивай сюда свою колонну!

Я оглядел пустой склад и пнул носком сапога картонную коробку из-под галет. Если честно, мне было немного жалко всего того изобилия, которое перло здесь из всех углов еще вчера вечером.

Но оно того стоило! На всю жизнь запомню ту девочку лет семи, которая уплетала за обе щеки тушенку с галетами, а потом посмотрела на меня и сказала: «Спасиба, дядя офицел!».

Эти люди были нам благодарны настолько, насколько это было возможно. Сначала солдаты хмурились, отгружая ящики с припасами, но потом, ловя благодарные взгляды женщин, оттаяли и даже помогали организовать кормежку всей этой массы народа.

В животе у меня заурчало — все-таки не ел с утра, замотался и как-то забыл про еду. Я развернулся на каблуках и зашагал к выходу из склада.

— Господин поручик! С нами перекусите?

На каких-то тюках сидели солдаты во главе с вахмистром Перцем и чем-то хрустели. Я подошел к ним, достал из кармана фляжку со спиртом и сказал:

— Предлагаю культурный обмен, бойцы.

— О-о-о, — ребята оживились, и несколько рук протянули мне сухари.

— Из старых запасов? — спросил я и захрустел сухариком.

А что? Нормально!

— Огонь! — крикнул я, разрывая легкие.

Окопы полыхнули залпом, а потом зачастили, захлопали одиночными выстрелами. Я ловил в прорезь прицела чужой винтовки синие мундиры и стрелял, стрелял… Свистнула пуля. Я пригнулся — и вовремя — по брустверу простучала пулеметная очередь.

— М-мать! — ругнулся я. — Откуда у них пулеметы?!

Стеценко скрючился у стенки окопа, костяшки пальцев у него побелели — он мертвой хваткой держал револьвер в одной руке, а другой пытался расстегнуть верхнюю пуговицу гимнастерки.

— Ручные, с дисковым магазином. Альянс, паскуды, несколько вагонов этого добра синемундирникам прислали, — мой зам приподнялся, пальнул пару раз из револьвера и спрятался обратно в окоп. — Теперь они нам вставят!

— Еще посмотрим, кто кому вставит, — неуверенно сказал я и, пригнувшись, побежал по линии окопов в блиндаж.

Черт бы побрал этот полустанок, эту железнодорожную развилку и лоялистов, которым она позарез необходима!

Когда я вошел в блиндаж, снаружи грохнуло, мне на фуражку и шинель посыпался песок. В углу солдат-связист ковырялся в рации.

— Боец! Связь будет?

— Минуту, господин поручик!

— Позовешь меня, я сверху буду.

Я развернулся на каблуках и вылез в окопы. Ох, мать-перемать! Лоялисты снова шли в атаку.

Под прикрытием нескольких броневиков, которые поливали наши окопы огнем из пулеметов, густые цепи синих мундиров продвигались к нашим окопам.

— Ро-ота! Гранаты — товсь!!! — заорал я и бегом побежал к расположению пулеметной команды на правом фланге.

— Вахмистр! Прекратить огонь! — приказал я.

Вахмистр Перец удивленно выпучился на меня, но дал отмашку своих пулеметчикам.

— В чем дело, поручик?

— Всем укрыться в окопах! Подпустим их поближе. Мамсуров, раздать бутылки с зажигательной смесью!

Чернявый боец, исполняющий обязанности посыльного рванул за бутылками. На несколько секунд над окопами моей роты повисла тишина.

Я помедлил, глядя, как солдаты разбирают гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Уже слышались выкрики лоялистских командиров, рокот моторов броневиков.

— Ну, с Богом, — проговорил я, и потом уже гаркнул во всю глотку: — Дава-ай!

Одновременно с бойцами я поднялся в окопе в полный рост и приложил винтовку к плечу.

— О-огонь!

Что-то около пятидесяти человек в синих мундира1х оказались в наших окопах. Завязалась рукопашная. Какой-то рябой лоялист кинулся на меня, на ходу дергая затвор. Я видел грязь на штыке, трясущиеся пальцы своего врага… Отшвырнув бесполезную винтовку я кинулся ему под ноги, повалил, принялся выкручивать винтовку у него из рук. Он пару раз больно пнул меня ногой, а потом я отпрянул, дернул из кобуры револьвер и выстрелил ему в грудь.

К этому времени все закончилось. Я попытался отереть грязь с лица рукой, но только больше запачкался. На поле перед окопами горели уже четыре броневика, лоялисты откатывались на свои позиции, не заботясь о мертвых и раненых товарищах, синие мундиры которых покрывали пространство перед окопами.

Бойцы выбрасывали трупы врагов из траншей, перевязывали раны. Фишер из пулеметной команды накрывал тела погибших соратников брезентом. Мы потеряли восемь человек.

— Господин поручик, вас вызывают! — крикнул связист из блиндажа.

Ну надо же! Как они вовремя, однако. Через минуту я был у рации.

На связи был незнакомый мне полковник по фамилии Барковский. Он кричал очень громко, но из-за помех и стрельбы я его еле слышал:

— …до прибытия состава на полустанок!..любой ценой, слышите!!! Обеспечьте выгрузку личного состава…..частей особого наз…….полустанок до последней капли крови!

Я закатил глаза: любой ценой, до последней капли крови… Как меня все это достало! Но части особого назначения — это хорошо. Я их в деле не видел, но по слухам они ребята серьезные. И называются как-то интересно, на римский манер…

Снаряд рванул совсем рядом и из окопов послышались крики — зацепило кого-то из бойцов.

— Санита-а-ар! — орал кто-то.

Я выскочил из блиндажа суматошно огляделся, отметив краем покосившееся здание полустанка на фланге нашей линии обороны, жмущихся к стенкам окопов солдат, задранное вверх покореженное дуло пулемета и иссеченный осколками кустарник между нашими позициями и позициями лоялистов.

И как нам было обеспечить выгрузку?

— Вишневецкий!

— Я! — молодой комвзвода возник как из-под земли.

— Бери свой взвод, пару пулеметов и дуй к полустанку — укрепитесь там, зря не высовывайтесь. Мы ждем подкреплений, нужно продержаться, пока не прибудет поезд!

Вишневецкий кивнул, козырнул, а потом спросил:

— Господин поручик, а когда он прибудет?

— Надеюсь что скоро, Вишневецкий, очень надеюсь…

Я видел, как он пригнувшись бежит к своим людям, по пути рассказывая всем о подкреплении, как приободряются солдаты. Пожалуй, оставлю на него роту в случае чего… В случае чего? Тьфу ты, что за напасть в голову лезет?

Пришлось быстро перемещать линию обороны, учитывая потребность прикрыть полустанок да и тот факт что гаубичная батарея лоялистов здорово пристрелялась по нашим позициям.

Вторая линия обороны была хлипкой: неглубокие окопы, еле-еле укрепленные мешками с песком пулеметные гнезда. Ни тебе блиндажей, ни «лисьих норок» — беда, в общем.

Хорошо, что лоялисты дали нам передышку. Не знаю, что у них там происходило, а может мы их просто сильно потрепали, но позиции мы сменяли в довольно спокойной обстановке.

Долго отдыхать нам не дали. Заняв позицию в окопе, я в бинокль наблюдал нестройные ряды синемундирников, приводящих себя в порядок под прикрытием небольшой рощицы. До нас доносился рокот моторов — значит, броневики были все еще здесь. И за холмами на горизонте не дремала гаубичная батарея.

Лоялисты пошли в атаку под прикрытием огневого вала — гаубицы лупили метрах в пятидесяти перед первыми рядами синих мундиров. На удивление огонь прекратился недалеко от наших окопов. Я не сразу понял, что они бояться повредить железнодорожное полотно, берегут коммуникации для себя!

Артобстрел кончился, но легче не стало: до нас добралась их пехота. Мы просто не успели остановить огнем наступающего противника, и на наших позициях завязалась рукопашная схватка. Я вытянул шашку из ножен и, наметив себе вражеского сержанта с саперной лопаткой в руке, бросился в атаку.

Следующие несколько минут слились для меня в бесконечное багровое мгновенье, которое закончилось пронзительно-звонким свистком паровоза.

…Поезд мчался сквозь пелену дыма и грохот взрывов, на всех парах. Два аэроплана прикрытия, сопровождающие состав, сделали вираж и, нарисовав кровавый пунктир огнем своих пулеметов, проредили цепи атакующих лоялистов.

С лязгом и грохотом состав остановился у полустанка, двери вагонов открывались, оттуда выпрыгивали какие-то люди…

На нас пошла новая волна атакующих. Моя рота ответила залпами и гранатами, которых почти не осталось, штыками, прикладами и кулаками…

В какой-то момент мне показалось что мы дрогнем. Слишком уж много было синих мундиров, слишком сильно устали мои бойцы… Стряхнув с шашки капли крови я оглянулся и остолбенел!

Стройные ряды, черная форма, ротные штандарты реют на ветру. На рукавах — череп и кости, в глазах — молнии и громы, на лицах — решимость, вера и преданность. Преторианцы! Личная Его Высочества гвардия! Лоялисты тоже заметили нового врага и один за одним стали покидать поле боя.

Офицер — усатый, в зубах сигара — прошелся вдоль строя преторианцев, взмахнул сверкающей саблей, и рокочущим, поставленным голосом скомандовал:

— Когорта! С песней! Ма-а-арш!!!

Грохнули сотни сапогов, преторианцы двинулись вперед: оружие наизготовку, шаг ровный… Впереди — песня. У меня голова закружилась от этой песни, я ведь слышал ее, давно, на древней виниловой пластинке… Только слова там были немного другие.

Они так и шли, печатая шаг, не обращая внимание на выстрелы и взрывы. Крепкие глотки пели-орали слова этой будоражащей кровь песни…

Два броневика выкатились из-за леса, попытались развернуть свои башенки, залить свинцовым дождем колонны преторианцев — куда там! Связки гранат, ручные пулеметы — дымят броневики. И снова:

Мои бойцы как-то собрались, оправились. Я, неожиданно для себя рявкнул:

— Рота, стройся!!!

Бойцы стали плечом к плечу.

— Р-равняйсь!!! Смир-р-рна! Шагом — марш!

А впереди преторианцы ворвались на позиции лоялистов, крушили, ломали, сметали все на своем пути…

Мы подошли в тот момент, когда лоялистский штаб пытался удрать на легковых автомобилях, а гаубичная батарея прямой наводкой начинала обстреливать потерянные позиции. Мы видели артиллеристов в синих мундирах, здорово попортивших нам кровь, видели и слышали залп из сотен винтовок вслед штабной автоколонне и вильнувшую в кювет последнюю машину…

— Цепью! В атаку! Бегом — марш!!! — проревел офицер-преторианец, и постепенно ускоряясь, парни в черной форме устремились к вражеской батарее, к автоколонне с разбитыми стеклами и спущенными шинами. Я запоздало повел роту в обход артиллерийских позиций. Мои ребята уже в один голос с преторианцами пели-орали:

Лоялисты стреляли хорошо, но остановить черную лавину не могли. Да и мы подоспели вовремя — ударили во фланг и сбили их охранение.

…ревели преторианцы, сбрасывая под откос холма гаубицы, безжалостно добивая раненых и опрометчиво сдавшихся в плен врагов. Мои ребята уже уверенно подхватили:

А я устало сел на мешок с песком, оставшийся от ретраншемента позади орудийных позиций, и, сняв фуражку, отер лицо. Это великолепно, но так не воюют!

Пуля срикошетила от каменной кладки и подняла фонтанчик пыли у меня под ногами. Они загнали нас в какой-то цех заброшенной фабрики и не давали высунуть носа.

Незнакомый корнет скрючился за покрытым ржавчиной прибором непонятного назначения. Он щелкал барабаном револьвера и шевелил губами, то ли повторяя слова молитвы, то ли матерясь.

Я попробовал выглянуть из окна с разбитыми стеклами. Раздался выстрел и у меня с головы слетела фуражка.

— Твою мать!

— Что, ваше благородие, крепко нас здесь прижали? — третий товарищ по несчастью, ефрейтор-сапер, был безоружен, но присутствия духа не терял.

— Прижали… Все выходы под прицелом держат!

— Да какие тут выходы? Ворота вот эти и дверца, через которую мы сюда попали! Может, через завод попробуем?

За окном началось какое-то шевеление, я резко высунулся, пальнул пару раз из револьвера в движущиеся фигуры и спрятался. Сапер подал мне продырявленную фуражку, я отряхнул ее от пыли, вдохнул глубоко и сказал:

— Можно и через завод. Если только нас там не ждут, — я еще раз вдохнул и сморщился: — Чем так воняет?

Сапер сделал пару движений ноздрями:

— Трупом воняет. Давнишним, — потом махнул рукой и, пригибаясь, когда бежал мимо оконных проемов, направился к двери, которая вела в основной корпус завода.

Корнет посмотрел на меня совершенно безумными глазами:

— Они нас убьют? Они нас повесят за ноги? Поручик, не молчите! Поручик, почему они нас так ненавидят? Почему они нас хотят убить?

Его кавалерийский мундир был испачкан и порван в нескольких местах, высокие сапоги потеряли положенный блеск и были покрыты толстым слоем пыли.

— Мы для них — оккупанты. Им не за что нас любить, — ответил я. — В этом городе никогда не было имперской власти. Ни-ког-да.

— Какого черта тогда мы здесь делаем, а, поручик? — корнет был совсем плох и с этим надо было что-то делать.

— Какого черта? Выполняем приказ Его Высочества, корнет! — я повысил голос: — Вста-ать! Смир-рна! Повторите присягу военнослужащего вооруженных сил Империи!

— Я торжественно клянусь чтить и защищать… — начал он.

Я привалился спиной к стене и начал считать патроны. Корнет закончил повторять слова присяги:

— … то пусть меня покарает Бог и имперские власти, на верность которым я присягнул.

— Двадцать семь. Не густо. У вас сколько?

— Что? — корнет немного пришел в себя, перестал истерить и собрался.

— Патронов сколько?

— Четыре в барабане и двенадцать запасных.

— Маловато…

Вдруг створка ворот приоткрылась, и внутрь забежали трое, в гражданской одежде, но вооруженные. Корнет заметил их первым и высадил все свои четыре патрона в крепыша с обрезом. Стрелял он метко, так что крепыш упал и заорал благим матом.

Двое тут же спрятались за какие-то ящики, так что я совсем потерял их из виду.

— Перезаряжайся, корнет! — скомандовал я и потихоньку стал пробираться к позиции противника.

Я укрывался за кучами строительного мусора, ржавыми станками, какими-то железяками. Мне оставалось две короткие перебежки, когда из-за ящиков высунулась голова в кепке, внимательно вглядываясь в полумрак цеха. Я перекатился за большую деревянную катушку, на какие обычно наматывают высоковольтный кабель.

Противник среагировал мгновенно — револьверная пуля ударила туда, где я был за секунду до этого. Черт!

Пока один из врагов, высунувшись по пояс из-за укрытия, пытался выцепить корнета, второй ползком стал двигаться в мою сторону. Я видел его в щель между досками катушки, а он и не подозревал о моем местонахождении.

Он прополз мимо меня, и я в деталях рассмотрел его поношенный вельветовый пиджак, штаны в полосочку, стоптанные подошвы сапог. В руках он держал карабин той же модели, что использовали и мы.

Револьвер два раза дернулся в руке, и под врагом расплылась лужа крови. Он умер, не издав ни звука.

Парень с револьвером, за ящиками, понял, что остался один, матюгнулся и попытался отступить к приоткрытым воротам. Ему это удалось, но корнет успел метким выстрелом продырявить ему ногу, так что последние шаги он преодолел с дикими воплями. Оказывается, в кавалерии еще и стрелять учат!

— Поручик! Что дальше?

— Собрать оружие и боеприпасы.

Корнет бросился к подстреленному им крепышу и принялся шарить у него по карманам. Вынув откуда-то заляпанную кровью горсть патронов, он переменился в лице и его вырвало.

Когда спазмы прекратились, корнет проговорил:

— Я до этого никогда… В людей…

— М-да… Давно в действующей армии?

— Неделю…

— Молодцом держишься. Протри патроны, если не хочешь чтобы ствол оружия разорвало.

Корнет кивнул и какой-то тряпкой стал вытирать патроны от крови.

Я подобрал карабин, вытянул из карманов пиджака убитого две запасные обоймы. Во внутреннем кармане лежала фотокарточка: убитый мной парень, какая-то женщина в платье с передником и мальчишка, белобрысый, стриженный под бобрик и лопоухий. Семейный был, черт побери! В этот момент приоткрылась дверь, ведущая из цеха в главное здание завода.

— Ваше благородие, вы живы?

— Живы, ефрейтор. Что там у тебя?

Сапер, переступая через нагромождения металлического хлама и хрупая сапогами по строительному мусору, подошел поближе, и я протянул ему карабин:

— Справишься?

— Разберемся, — сказал он и щелкнул затвором. — Там можно пройти, но вонь такая, что блевать тянет.

— Жить захочется — потерпим. Корнет!

Кавалерист, все еще с бледным лицом, подбежал к нам. За окном раздались крики:

— Смерть имперским оккупантам! Мы вас за ноги подвесим! — акцент был жуткий, надо сказать.

— Н-надо поскорее отсюда выбираться, — проговорил корнет и щелкнул барабаном револьвера.

Сапер отворил деревянную дверь с облупившейся краской и нырнул в темноту. Мы последовали за ним.

— Здесь черт ногу сломит, так что поаккуратнее, поаккуратнее, — бормотал ефрейтор.

Воняло жутко. Мы пробирались почти вслепую, ориентируясь на тусклый свет небольших грязных окошек, находившихся под самой крышей. Корнет щелкнул зажигалкой и тут же закрыл рот ладонью. Я тихо выматерился: вокруг нас лежали трупы. Видимо, здесь с месяц назад столкнулись какие-то две местные группировки: военной формы видно не было, а вот холодное оружие валялось в изобилии.

Скрипнули ржавые петли ворот и мы оказались на улице. Серое небо дохнуло в лицо сыростью и гарью фабричных труб.

— А теперь ходу, господа офицеры, ходу! — сапер-ефрейтор рванул вдоль по улице, к окраинам, туда, где был расквартирован имперский гарнизон.

Мы побежали следом. Я услышал сзади крики, потом прозвучало несколько выстрелов. Оглянувшись, я увидел корнета, лежащего навзничь. Ему снесло полчерепа.

Я думал, что у меня отвалятся подошвы сапог или разорвутся легкие — так быстро я еще никогда не бегал.

Красное кирпичное административное здание на другой стороне улицы показалось знакомым: недалеко должны были быть блокпосты родной Десятой сводно-гвардейской бригады. Я замедлил шаг и попытался отдышаться. К контрольно-пропускному пункту с полосатым шлагбаумом вышел ровной походкой, уже оправившись.

— Кто здесь старший? Сообщите дежурному офицеру о нападении на военнослужащих имперских вооруженных сил в районе заброшенного завода, недалеко от эстакады.

Усатый унтер-офицер козырнул и отправил солдата искать дежурного офицера. Скоро придется оформлять кучу бумаг, выяснять личность корнета и прочая, и прочая…

Здание офицерского клуба располагалось в каком-то кабаре с раздолбанным гаубицами вторым этажом. Но на первом этаже все было вполне прилично, имелась барная стойка, стулья и пожилой квартирмейстер — буфетчик, который наливал всем, кто носит погоны с золотым позументом ровно по пятьдесят. И меня это полностью устраивало.

Было то время суток, когда солнце еще до конца не село, а луна уже появилась на небосводе. Ребята из третьего взвода развели костер возле КПП и варили на нем в котелке кофе, чтобы не так хотелось спать в ночное дежурство. Я подошел к шлагбауму и спросил:

— Ну, что тут у вас? Местные не беспокоят?

Вахмистр, старший этой смены охраны, махнул рукой и улыбнулся:

— Нет, господин поручик, не беспокоят. Один пацан даже хворост для костра приносил. Смешной такой, белобрысый…

— Я тут посижу с вами? Не спится что-то…

— Да всегда пожалуйста, вот, у нас даже лишний чурбак найдется!

Я сел на толстое поленце, которое показалось ничем не хуже роскошного кресла, и вдохнул аромат варящегося кофе. Дымок от костра поднимался в небо прямо, не тревожимый порывами ветра. Пролетела мимо летучая мышь, делая замысловатые кренделя в своей вечной погоне за ночными насекомыми. Вахмистр налил мне кофе в металлическую кружку, и я стал пить маленькими глотками, обжигая губы о горячие края кружки. Хорошо!

К контрольно-пропускному пункту приблизилась какая-то невысокая фигура, несущая что-то на плечах. Часовой передернул затвором, а потом улыбнулся и сказал:

— Это наш пацан!

Белобрысый лопоухий мальчишка как-то тяжело сбросил с плеча небольшую вязанку хвороста и подтащил ее к костру. Вахмистр протянул пацану галету, тот зажал ее в руке, спрятал в карман, потом с видимым напряжением подкинул вязанку в костер, осмотрел нас всех странным взглядом, и убежал куда-то в подступающую темноту.

Огонь потрескивал, весело принявшись за вязанку хвороста. Где-то я видел этого пацаненка, его лицо показалось мне знакомым.

— Чего-то он сегодня быстро убежал… — сказал один из солдат.

— И вязанка тяжелая какая-то была у него, хотя на вид вроде… — добавил другой.

Солдаты закурили и сменили тему. А у меня заклинило в голове и раз за разом вертелось одно и то же: знакомое лицо — тяжелая вязанка — быстро убежал. Я поднял с земли обломок доски и пошерудил в костре. М-мать!!!

— ВСЕ В УКРЫТИЕ!!!

Бойцы в карауле стояли опытные, и поэтому, не задумываясь, рванули кто куда: за мешки с песком, в канаву, в развалины кирпичного пакгауза… Я вместе с вахмистром оказался за ржавым остовом подбитого бронеавтомобиля.

— Что там такое, господин пору…

Бабахнуло так, что взрывной волной подбросило бронеавтомобиль, шлагбаум и блокпост разнесло вдребезги, а меня кубарем проволочило по земле, причем я чуть не откусил себе язык и здорово приложился коленом обо что-то твердое.

Когда прошел звон в ушах я сказал вахмистру, сплевывавшему землю:

— Снаряд. В вязанке был артиллерийский снаряд для сорокапятки.

Рота торчала в этих проклятых припортовых бараках уже вторую неделю. Не знаю, что там готовили в штабе армии, но о нас, «хаки»-пехоте, похоже забыли. Солдат выпускали в город по дюжине в день, выдавая при этом гражданскую одежду отвратительного качества. У офицеров с этим было полегче — главное оставлять трех дежурных на роту и гуляй сколько вздумается.

Представьте себе две сотни парней, запертых на ограниченной территории…

Я как мог помогал бойцам: брал заказы на покупки, относил почту, отпускал в город больше людей, чем положено. И очень просил ни во что не ввязываться: штабные, похоже, готовили какую-то военную хитрость, и обнаруживать наше здесь присутствие было крайне нежелательно.

— Господин поручик, вам никогда не дослужиться до капитана, — сказал мне однажды вахмистр Перец. — Слишком вы к нашему брату добрый.

Я подумал о том, что это сейчас я им начальство. И когда война закончится, я перестану быть начальством и снова стану студентом-недоучкой. А тот же Перец, бывший до войны хозяином ремонтной мастерской, будет куда более важной птицей…

Сегодня был мой день. То есть я мог выйти в город.

Получив у каптенармуса гражданский костюм, я отправился переодеваться.

Серые брюки, немного узкие туфли и рубашка в полосочку казались мне дикостью. Я настолько привык к родному «хаки», сапогам и портупее, что чувствовал себя голым.

Солдаты наперебой совали мне письма-«треугольники», дали целую пачку помятых купюр и список желаемых покупок. Шумная толпа проводила меня до КПП и я услышал, как кто-то крикнул:

— Берегись, девчата! Господин поручик в город идет!

И взрыв смеха. Они давно хотели мне кого-нибудь сосватать: то симпатичную докторшу из медсанчасти, то полковничью дочку во время последнего нашего долгосрочного отдыха. Не получалось.

Шагая по улицам с разбитым асфальтом, из-под которого виднелась брусчатка невесть какого века, я смотрел по сторонам и удивлялся этому городу. Война коснулась его в самом своем начале, и теперь пустые проемы окон, выбоины от пуль в стенах и обвалившиеся крыши соседствовали с буйной субтропической растительностью. Природа брала свое: плющ и лианы увивали полуразвалившиеся здания, деревья высовывали свои ветки в окна с разбитыми стеклами, трава пробивалась между плитами тротуара.

На почте хмурая тетка приняла письма, пересчитала их толстыми пальцами и сунула в какой-то ящик, не проронив ни слова. Я пожал плечами и вышел через тяжелую деревянную дверь.

Непривычным было то, что ни один прохожий не остановил на мне своего взгляда: одобряющего или осуждающего. Имперская форма всегда вызывала какие-то эмоции, я уже привык к этому. А рубашка в полосочку — не вызывала.

Я хотел посидеть где-нибудь в тихом месте, попить кофе, отдохнуть от гомона и суеты, царящих в бараках, и поэтому зашагал к вывеске, обещавшей свежую выпечку и кофе «по-восточному».

Чашка кофе и горячий рогалик с маком согрели мне душу, и я, закинув ногу на ногу, принялся пересчитывать солдатские деньги, которые бойцы насовали мне перед выходом, рассчитывая на то, что я вернусь с целой кипой гостинцев из длинного списка, составленного ребятами.

Мятые купюры, тусклые монеты, простые мечты моих бойцов, записанные химическим карандашом на оберточной бумаге… Зубная паста, «книжка про пиратов», полкило халвы…

Я улыбнулся, завернул деньги в список покупок и попросил счет.

Задвинув стул, я блаженно потянулся, хрустнув суставами, и зашагал к выходу. Краем глаза я заметил, что одновременно со мной поднялась компания из трех мутного вида типов. Один из них, небритый парень в картузе, кинул на стол смятую купюру и сделал какой-то знак своим дружкам.

Особого внимания я на это не обратил, вышел из кафе и отправился к единственному месту, которое могло удовлетворить всем пунктам списка покупок — городскому рынку.

Настроение у меня было приподнятое, я пинал носком ботинка какой-то камешек, благо по гражданке это было не стыдно. Вдруг камешек забился между плохо пригнанными сегментами брусчатки. Я даже ругнулся от досады. Это, конечно, было ребячество, но такое вот несерьезное настроение у меня приключилось.

Я прошел еще несколько десятков шагов, как вдруг какой-то неприятный голос сзади громко позвал:

— Эй, дядя!

Я как-то не привык чтоб меня звали «дядя», да и вообще — кому я мог быть нужен в этом городке? Поэтому идти дальше показалось мне самым разумным решением. Но голос не унимался:

— Эй ты, в полосочку!

«В какую полосочку?» — подумал я, а потом сообразил, что это касается расцветки моей рубашки. Я развернулся на пятках и оказался на расстоянии вытянутой руки от того самого типа в картузе, которого видел в кафе совсем недавно. Его дружки стояли чуть позади и ехидно улыбались.

— Дядя, тут такое дело… Помоги ветеранам гражданской войны на хлебушек!

Я удивленно на него уставился. Ветеран гражданской войны? Это в каких-таких войсках он служил, что его демобилизовали? Война-то еще… Так, стоп, о чем это я? Ясно ведь, чего ему надо.

— Нет, ребята. Помочь я вам не могу, — сказал я, и собирался было уже развернуться, как вдруг цепкая рука типуса в картузе схватила меня за плечо.

— Мы кровь за тебя проливали, фраер! У тебя денежка есть, я видел, — сказал он и его рука потянулась к карману моих брюк.

Это что еще такое?! Я резким движением освободил плечо, левой рукой пресек его поползновения к моему карману.

— Ты в какой части служил, ветеран? — поинтересовался я, отступив назад.

Ситуация накалялась. Дружки парня в картузе взяли меня в полукольцо, глаза главаря нехорошо прищурились:

— Отдай денежки, дядя! Мы таких как ты… — начал он и вдруг у меня в голове взорвался кумулятивный снаряд.

Мощный апперкот в подбородок чуть не сбил меня с ног, заставив зашататься и отступить на пару шагов. Главарь в картузе подул на костяшки кулака, только что побывавшего в соприкосновении с моим подбородком и сказал:

— Отдай денежки, а то ведь здесь тебя и закопаем…

Я затравленно огляделся. На самом деле переулок был тихий, безлюдный. Какой черт меня сюда понес?

— Нет, не отдам. Хрен тебе, а не деньги! — сказал я, и сплюнул кровь из прокушенной во время удара щеки.

Став в боксерскую стойку я смотрел прямо в глаза доморощенному грабителю, демонстрируя решительность сопротивляться. Черт побери, я имперский офицер! Я лоялистов убивал!

Он демонстративно закатал рукава и двинулся ко мне. Когда его картуз был в прямой досягаемости моих кулаков, я резко нырнул вправо и длинным прыжком оказался нос к носу с одним из подельников «картуза», сутулым парнем с сигаретой в зубах.

Я влепил классическую «двоечку» ему в голову, из носа у него потекла кровь, а я не останавливался, наносил удар за ударом поочередно обеими руками, превращая его лицо в кровавое месиво.

Сутулый рухнул на землю, а мне крепко прилетело кованым сапогом по почкам, то ли от «картуза», то ли от второго его приятеля. Боль была адская! Я отлетел вперед, споткнулся обо что-то, упал, ушибив руку…

— Отдавай деньги, фраер! — я увидел два сапога перед своим лицом.

— А вот хрен тебе! — прорычал я, схватил обеими руками за правый сапог и дернул что есть силы на себя.

Мой противник больно сел на кобчик рядом со мной, я тут же набросился на него, сбил с его головы ненавистный картуз… Я бил и бил его, в корпус, в голову, по подставленным рукам до тех пор, пока удар с размаху ногой мне прямо в висок, нанесенный оставшимся налетчиком не сбросил меня на землю.

— С-сука! — главарь, застонав, поднялся на ноги и пнул мне по ребрам. — Где там его деньги?

Они начали обшаривать мои карманы, но пронзительный свист патруля военной полиции заставил их отвлечься от меня и, подобрав своего друга, обратить тыл.

Я, скорчившись, лежал на земле и дышал мелкими глотками. Подошедшему ко мне патрульному я прохрипел:

— Я имперский офицер… Доложите полковнику… — я закашлялся, в голове у меня помутилось.

— Скрутили голубчиков! — расслышал я.

Я подошел к блокпосту в припортовой зоне, слегка прихрамывая. Караульный отсалютовал мне, и я узнал в нем бойца, заказывавшего зубную пасту.

Скинув на землю с плеча «сидор», я нащупал внутри тюбик и протянул караульному. Он широко улыбнулся, сказал:

— Благодарствую!

А я похромал к баракам, и на душе у меня было хорошо.

План десантной операции трещал по швам. На трех из пяти зон высадки имперские войска умылись кровью: береговые батареи пустили ко дну тихоходные баржи с бронетехникой, а высадившуюся с ботов и десантных катеров пехоту утопили в море элитные части лоялистов.

Здесь, в небольшом поселке с диким названием Бубырь, закрепиться нам удалось по счастливой случайности: местные жители гораздо лучше относились к Его Высочеству Регенту, чем к лоялистской Ассамблее, и, завидев суда под имперскими флагами, разоружили три десятка синемундирников-артиллеристов из орудийной обслуги.

Когда мы высадились и вступили в поселок, ветераны суеверно крестились: три стоящих на центральной площади 180-миллиметровых орудия превратили бы наш транспортный конвой в дырявые корыта за каких-нибудь полчаса.

Хмурые рыбаки столпились у массивных орудийных лафетов, глядели из-под картузов оценивающе и с надеждой.

— А почему «Бубырь»? Что вообще за слово такое идиотское? — громко спросил Стеценко.

Я дернул его за рукав, но было уже поздно: солдаты рассмеялись, сбрасывая напряжение, накопившееся во время ожидания высадки.

Неожиданно какой-то местный, пожилой мужчина с бородкой, ответил:

— Gobius fluviatilis Pall, он же бубырь — разновидность морского бычка. Добываем в промышленных масштабах. Вон, консервный завод стоит, — махнул он рукой куда-то в сторону. А потом спросил: — А что, господа имперцы, вы сюда надолго, али так, пошуметь?

Я остановился, пропуская вперед шеренгу бойцов своей штурмроты, торопящихся занять высоты в двух верстах от побережья, и процитировал:

— Где раз поднят имперский флаг, там он спускаться не должен, — и мне самому захотелось верить в свои пафосные слова.

Чем занимается «хаки»-пехота большую часть времени? Выдвигается на позиции и закрепляется. А меньшую — держит оборону, пока не подтянутся ребята посерьезнее. Сколько их было: сопок, холмов, низин, ложбин, оврагов, рощиц… Сколько тонн земли я перекидал саперной лопаткой?

В общем-то я офицер, «белая кость», мог бы и не копать… Но елки-палки, сорокалетние дядьки, которые мне в отцы годятся роют каменистый грунт, натирают мозоли, а я что, буду пальцем тыкать «туда копай, сюда не копай»?

Так что я рыл землю, скинув шинель, и матерился вместе со всеми. Стеценко куда-то слинял, пробормотав что-то невразумительное в ответ на справедливый упрек.

Хрипящий и фырчащий грузовичок с консервного завода подвез нам патроны и солдаты заметно оживились. Если прибыл транспорт с боеприпасами, значит, про нас не забыли. Значит «держать оборону пока не подтянутся ребята посерьезнее» нам не так уж долго. Наступление и прорыв в тыл — дело брони и кавалерии, пехота тут так, с боку припека.

Мы насыпали в мешки землю, обшивали досками стены окопов, таскали бревна и кирпичи… Капитально обустраивались, в общем!

Линию обороны выстраивали на возвышенностях, верстах в двух от города. С одной стороны — хорошая позиция, с другой — гражданские не пострадают в случае обстрела. Отсюда прекрасно просматривались обе дороги, с городской пристани можно было наладить снабжение.

— Господин поручик, мы что, так и будем держать оборону нашей ротой? Это по меньшей мере несерьезно! — ко мне подошел командир третьего взвода, Семеняка. — Если они развернут против нас что-нибудь кроме пехоты, мы тут и дня не продержимся…

Этот Семеняка был тот еще фрукт. Его к нам перевели пару недель назад, и его белобрысая лысоватая башка уже примелькалась всем и каждому. Особенно интендантам и снабженцам… Ну, по крайней мере, солдаты в его взводе были обеспечены всем, до последней пуговицы на гимнастерке и последнего куска сухаря в «сидоре». А что там оседало у него в карманах — меня это интересовало в последнюю очередь.

— Ну почему же одной ротой? Была радиограмма — к нам идут два транспорта, «Кашалот» и «Завиша»…

— И кого везут? — Семеняка снял фуражку и почесал лысину.

— Обещали что-то тяжелое, ну и какие-то пехотные части…

Он только рукой махнул и, развернувшись на каблуках, пробурчал, уходя:

— Пришлют каких-нибудь лапотников, а вместо танков — три ржавые железяки…

Ну в общем-то я был лучшего мнения о нашем штабе, но после неудачной высадки сложно было рассчитывать на то, что к нам перебросят преторианцев или гренадеров, приоритетным считался второй из захваченных на берегу плацдармов, а наш Бубырь был так, с боку припека…

Вахмистр Перец и его команда уже расставляли свои машины для убийства в пулеметные точки. Фишер бежал вдоль линии окопов, увешанный как елка гирляндами пулеметными лентами. Бойцы выбрасывали последние лопаты земли, равняли бруствер… Мы были почти готовы к возможным неприятностям.

И они не заставили себя ждать.

Сначала появился колесно-гусеничный броневик, разведка лоялистов. Сложно было не заметить нашей линии обороны!

Бойцы заорали и принялись палить по синемундирникам, высовываясь из окопов.

— А-а-атставить!!! — гаркнул я.

Стрельба прекратилась, вездеход, виляя, скрылся за поворотом дороги. Кажется, зацепили одного…

И тут же Мамсуров — посыльный прибежал и, отдышавшись, проговорил:

— Там транспорты к пристани подходят, просят чтобы их встретил старший офицер… То есть вы, господин поручик!

Твою мать… Тут лоялисты вот-вот атакуют, еще Стеценко смылся куда-то, сволочь, шомполами запорю!

— Вишневецкий! Остаешься за главного! — пора приучать подпоручика к ответственности.

Вот разозлюсь, и поменяю его и Стеценку местами!

За мной приехала одолженная у местных «полуторка», и усатый водитель из снабженцев довез меня до самого причала.

«Завиша» уже разгружался… Ко мне подбежал бородатый унтер-офицер, козырнул и отрапортовал:

— Сводный отряд прибыл для дальнейшего прохождения службы…

— Погодите козырять и гаркать… Представьтесь, пожалуйста.

— Двадцать седьмого Пятиреченского стрелкового полка унтер-офицер Демьяница, господин поручик!

Я протянул ему руку для рукопожатия, он удивленно глянул на меня, но на приветствие ответил. Рука у него была твердая и крепкая, как цевье винтовки.

— И сколько человек в сводном отряде? Что там вообще за бойцы, кто старший офицер?

— По всему выходит — старший офицер — вы, господин поручик!

Я тяжко вздохнул.

— Как так-то, а?…

— Выбили наших господ офицеров почти подчистую, мы ведь под Топелиусом высаживались… Насобирали живых-здоровых четыре сотни, перегрузили на корабль и вперед — укреплять плацдарм «Бубырь». - унтер-офицер наклонился вперед и шепотом спросил у меня: — А что такое «бубырь»?

— Город этот… И рыбка такая. Добывают в промышленных масштабах. Вооружение у вас какое?

— Штатное. Винтовки, карабины… Четыре станковых пулемета, гранаты противотанковые…

Я вздохнул еще раз и скомандовал:

— Стройте своих ребят в три колонны — и марш во-о-он к тем высотам, лоялисты вот-вот атаку начнут… Найдите подпоручика Стеценко, или подпоручика Вишневецкого — они там командуют. А мне еще «Кашалота» принимать…

— Есть!

По сходням на пристань выгружались солдаты — целое море родного «хаки», только нашивки разные: пятиреченцы, горцы, старогородцы, даже какие-то части столичного гарнизона…

Бойцы выгрузили снаряжение, построились в маршевые колонны и под руководством унтеров и вахмистров выдвинулись в сторону наших позиций… Эх, не накрыли бы их лоялистские аэропланы…

Я тут же постучал себя по голове, поскольку никакого иного дерева в пределах досягаемости не наблюдалось.

«Кашалот» почему-то не причаливал. Корабль стоял под парами, из трубы валили клубы дыма… Наконец, он стал приближаться к берегу.

— Э-э-э, куда-а? — я ошалело смотрел на транспорт, который шел прямо к пологому берегу, верстах в двух от города. — Что за…

И тут бабахнуло! На передовой началась рубка. А я — здесь!

Черт с ней, с высадкой, мне нужно туда…

Я подбежал к машине, ступил на подножку и, стукнув по теплому металлу кабины, скомандовал:

— Поехали!

Внутрь залез я уже на ходу, больно ударившись головой о потолок кабины.

Водитель сдвинул фуражку на лоб, вывернул руль и, обдавая грязными брызгами стены домов, помчался по улице прочь из города.

Откуда-то сзади раздался пароходный гудок «Кашалота». Мелькнуло сомнение — развернуть машину, принять высадку, и с подкреплением явиться на позиции, но мы уже гнали по полю. Что-то завыло, а потом жахнуло с правого борта. Меня осыпало осколками стекла, машину повело в сторону, я глянул на водителя: половина лица у него была залита кровью, он сползал набок…

Перехватив руль одной рукой я выровнял машину, второй рукой пытаясь расшевелить шофера. Вдруг он повалился на руль и раздался долгий-долгий сигнал клаксона, а потом мотор фыркнул и заглох.

Черт, ну как же так-то? Стало как-то невыносимо жаль этого дядьку, я даже его фамилии не знал… Тут рвануло уже слева, я матюгнулся, открыл дверцу и выкатился наружу.

До позиций оставалось с полверсты, и я наддал, пригибаясь, по плоскому склону возвышенностей, туда, где шел бой.

Городок этот, Бубырь, стоял на одном из мысов, которые образовывали собой бухту и удобную гавань для кораблей. А единственная дорога как раз и петляла между возвышенностями, на которых мы заняли оборону…

В окопах царил сущий ад. Лоялисты взялись за нас всерьез, у них где-то в низинах стояли бомбометы, и они забрасывали нас фугасными каждые пять-семь минут.

Сквозь грохот разрывов я пытался вызнать обстановку у Вишневецкого, который торчал на дне окопа и прижимал к голове фуражку руками.

— … две атаки отбили, так они долбить нас стали! Если бы не пятиреченцы и остальные — нам бы худо пришлось. По два бойца на десять метров линии окопов — это разве оборона? — снова жахнуло и на головы нам посыпалась земля.

Я выглянул из-за бруствера и тут же спрятался — сплошная линия разрывов приближалась к окопам. Господа лоялисты со страшной силой учатся воевать!

— Огневой вал, господин поручик! — проорал мне в ухо Вишневецкий.

Я кивнул, вдохнул воздух, пропахший порохом, землей и кровью и потянулся за шашкой.

— При-и-мкнуть штыки!!!

Я встал в полный рост: когда накатывается огневой вал, за ним обычно следует пехотная атака, так что осколочных не используют, ведь солдаты идут на границе разрывов. Главное, спрятаться вовремя.

Я видел, как мои бойцы и солдаты, прибывшие на «Завише» готовятся к бою, и солнце играло на остриях штыков…

Грохнуло совсем рядом, взметнув целые глыбы земли, меня осыпало с ног до головы, попав в сапоги, за шиворот… Оглохнув и ослепнув на секунду, я отплевывался на дне окопа, очищая глаза и уши.

— Свобо-о-ода-а-а-а-а!!! — заорали над головой и я полоснул снизу вверх шашкой, обрывая этот идеалистически-безумный боевой клич лоялистов.

В окоп рухнул синемундирник, обливаясь кровью, а я уже дернул револьвер из кобуры и стрелял, стрелял в появлявшихся на бруствере врагов.

В окопах шел бой, лоялистов было не так много, но мы не могли вести огонь и к ним постоянно подходили новые и новые бойцы.

Я, Вишневецкий, Мамсуров и еще несколько солдат сумели очистить метров семь окопов от противника, и теперь пробивались к рации и пулемету — туда, где слышалась хриплая матерщина вахмистра Перца и звуки самого ожесточенного боя.

Мне пришлось два раза набивать барабан револьвера заново, Мамсуров был ранен, и мы потеряли двух бойцов, но успели вовремя — синие мундиры наседали на пулеметную команду вовсю. Они залегли перед линией окопов, стреляли из винтовок, мешая бравому вахмистру сменить ленту в так не вовремя заглохнувшем пулемете.

Мы убили их всех, стреляя почти в упор: лоялисты не ожидали, что кто-то появится из окопов, истекающих кровью…

Вахмистр залязгал пулеметом, костеря по чем свет стоит подносчика лент Фишера.

А потом кусочки смерти калибром 0, 303 дюйма понеслись из ствола пулемета навстречу бегущим в полный рост цепям синих мундиров, который тут же залегали, начинали отползать и отстреливаться.

Минутная передышка позволила нам с Вишневецким собрать вокруг себя человек двадцать, и мы ринулись вдоль по линии окопов, расстреливая, коля и рубя всех, на ком был синий мундир.

Я нашел Стеценко у рации. Рядом с рацией валялись три мертвых лоялиста, к стенке окопа была прислонена винтовка с окровавленным штыком.

— Поручик? Это тебя. «Коробочка» вызывает.

— Какая «Коробочка»?

— Да че-орт его знает, сам разбирайся!

Трубка рации шипела и трещала, сквозь помехи пробился бодрый, почти дикторский голос, прерываемый каким-то грохотом и лязганьем.

— Я «Коробочка», ответьте «Коробочке»!

— Прием, говорит старший офицер сводного отряда имперских войск! Слушаю вас, «Коробочка»!

— Говорит командир роты сверхтяжелых панцеров! Передан в ваше распоряжение, по собственной инициативе выдвигаюсь на огневой рубеж для подавления бомбометов противника! Разрешите продолжать?

Я ошалело посмотрел на Стеценко:

— Рота тяжелых панцеров?!

А в рацию сказал:

— Действуйте, «Коробочка»!

— Понял, работаю! Конец связи! — этот бодрый, почти веселый голос настолько не соответствовал окружающему кошмару, что у меня затрещало в висках.

А рация уже умолкла, подвесив в воздухе вопрос о неизвестно откуда взявшейся роте сверхтяжелых панцеров, о которых я и слыхать-то не слыхал никогда!

У нас тут хватало проблем и без таинственной «Коробочки», так что мы принялись очищать окопы от лоялистской нечисти.

Нам помогало то, что тут и там офицеры и унтеры смогли сплотить вокруг себя людей и удержать отдельные участи линии обороны. С неожиданной стороны проявил себя Семеняка, который вместе с командиром пятиреченцев Демьяницей защищал штабной блиндаж и сумел взять в плен какого-то лоялистского уполномоченного.

А за лесом, откуда лупили по нам бомбометные батареи, урчало и грохотало. Слышались звуки разрывов и пулеметных очередей. Лоялисты постепенно откатывались от наших окопов, испуганные происходящим в своем тылу, отстреливаясь и не давая нам высовываться и перейти в контратаку. Не больно-то и хотелось — я видел как на поле выкатился давешний колесно-гусеничный броневик, а следом за ним — еще и еще!

Отступающие от окопов синемундирные пехотинцы выстраивались за броневиками, готовясь к новой атаке. Я себе слабо представлял, что мы можем противопоставить технике противника, даже бутылок с зажигательной смесью было раз-два и обчелся…

Но окопы были очищены от неприятеля, и мы начали помогать раненым и считать убитых, а в лесу что-то загрохотало особенно сильно, и рация у Стеценко зашипела и выдала:

— Говорит «Коробочка»! Бомбометы уничтожены, имею повреждения! Прорываюсь к вашим позициям, прикройте огнем, тут полно синемундирной пехоты!

— Вас понял, сделаем все возможное! Будьте внимательны — на поле легкая бронетехника!

Из рации раздался смешок, и «Коробочка» произнес:

— Разберемся!

Я не очень-то представлял себе, что это за чудо-юдо — сверхтяжелый панцер, но надежда была только на них — броневики разнесли бы нас в клочья. А «Коробочка» надеялся на нас — бутылки с зажигательной смесью, или связка противотанковых гранат — одинаково серьезная проблема для броневика и для панцера… Так что я заорал во всю глотку:

— Огонь по готовности! Прикрываем панцеры!!!

Вряд ли кто-то вообще понял, какие-такие панцеры и от какой стороны их нужно прикрывать, там и сям над окопами стали появляться головы моих бойцов и руки, сжимающие цевье оружия.

Ударили с флангов пулеметы, захлопали винтовочные выстрелы, заставляя лоялистов прятаться за броней своей техники и залегать. Я краем глаза увидел, как закачались верхушки лесных деревьев, там, у подножия высоток. А потом деревья стали падать — одно за другим, с треском, грохотом… Зеленые кроны наваливались одна на другую, ломая ветки и обрушиваясь на землю.

К треску ломающихся деревьев добавился грохот разрывов. Лоялисты лупили по лесу из всего, что у них было.

Рация снова зашипела:

— Говорит «Коробочка», по мне пристрелялись. Иду с максимальной скоростью…

Я ожидал танковую роту, полдюжины или даже больше бронированных машин, но…

Из лесу вырвалось нечто огромное, черное, выпускающее клубы дыма и плюющееся снарядами и пулеметными очередями. Величиной с двухэтажный дом, стальное чудовище с тремя орудийными башнями и торчащими во все стороны стволами пулеметов — это было жуткое зрелище.

Приводимые в действие мощными механизмами, завращались башни, выбирая цели. Две боковые были явно поменьше, там стояли трехдюймовые орудия — гавкнули почти одновременно, один снаряд попал прямо под башню броневику, второй — в скопление пехоты… Огромная, угловатая основная башня медленно повернулась, грандиозного калибра орудие выбрало себе жертву — броневик с командирской антенной рации.

Лоялистский экипаж заметил угрозу и попытался совершить маневр уклонения — но поздно. Гигантский сноп пламени вырвался из ствола орудия и броневик скрылся в огне разрыва. Над полем боя что-то пролетело и воткнулось в землю недалеко от наших окопов — башня броневика?

Лязгая траками, панцер пополз по полю, наматывая на гусеницы залегшую пехоту и расстреливая ее из пулеметов. Башня снова завращались, выискивая цели…

Те лоялисты, которые еще остались на поле, бросились в разные стороны, мы палили по ним из винтовок и пулеметов. Пара оставшихся вражеских броневиков виляя, пыталась покинуть место битвы. Вдруг по обеим сторонам панцера прогремели взрывы, потом еще и еще… Машина закрутилась на месте, разматывая гигантскую гусеницу по полю. Следующий снаряд попал в одну из двух вспомогательных башен, ствол орудия неестественно выгнулся, а из рации раздалась ругань, а потом бодрый голос произнёс:

— Выручайте «Коробочку», пехота. В овраге слева, у разлапистого дерева — противотанковая пушка. Мы не можем ее достать. Угол наклона орудий не позволяет, мертвая зона. Она нас доканает, ребята…

Я оглядел своих бойцов и вздохнул.

Усталые, тяжело дышащие, раненые… У меня самого — непонятно что с левым плечом, какой-то ретивый лоялист достал-таки меня штыком, когда драпал из окопов. В горячке боя — не заметил, а теперь, поди ж ты, болит!

— Выручим?

Хмуро кивнул Перец, Вишневецкий выдернул из земли палаш, Семеняка клацнул затвором винтовки, а пятиреченский унтер-офицер Демьяница ответил за всех:

— Если бы не эта «Коробочка», лоялисты бы уже вешали нас за ноги…

Я приподнялся, выглянул из окопа: противотанковая пушка была не видна, но огонь вела прицельный, уже два снаряда срикошетили от вороненой брони панцера, зарываясь в землю и поднимая в воздух столбы пыли и песка.

— Ура, что ли?

— Ура-а-а-а-а!!!

Сломя голову мы помчались по склону к орудию в овраге, рассыпаясь в цепь, и петляя по полю, следом из окопов стали выпрыгивать еще солдаты, принявшие наш порыв за контратаку.

Они стреляли вслед убегающим лоялистам, спускались к подножию высоток и стреляли снова.

Орудийный расчет заметил новую угрозу — нас, и ствол стал поворачиваться в нашу сторону, а обслуга замельтешила, меняя тип боеприпаса.

Я бежал огромными шагами, легкие горели, наполненные холодным осенним воздухом, в ушах стучала кровь. До орудия оставалось метров двадцать, когда мне показалось, что время замедлилось, и я в деталях увидел руку человека в синем мундире, который дергал за веревку, приводя в действие ударно-спусковой механизм, разгорающееся внутри ствола пламя, и снаряд, летящий мне на встречу, разрывая воздух и завывая на все лады…

За спиной рвануло, а синемундирные лоялисты уже поняли, что не успеют выстрелить второй раз и схватились за винтовки.

Мы стреляли в ответ на бегу, с меня сбило выстрелом фуражку, но оставалось десять, пять, три шага — мы сшиблись с артиллеристами и через какие-то несколько секунд орудие было нашим.

— Взяли! Занять оборону бойцы, разворачивайте орудие! Вахмистр! За мной!

Пока Вишневецкий командовал, мы с Перцем побежали к «Коробочке». Стоит отдать должное лоялистским артиллеристам: последний выстрел был на редкость удачным — на месте смотровой щели зияла внушительная вмятина.

Мы взобрались по специальным скобам на броню, и я постучал рукояткой револьвера в люк основной башни.

— Есть кто живой?

Послышалось шевеление, потом лязгнули запоры люка. Крышка откинулась и чумазая рожа в танкистском шлеме неестественно громко заорала:

— Командира примите, «хаки»!

Мы с вахмистром вытащили на броню молодого парня в сером комбинезоне, с погонами ротмистра. Из ушей и носа у него шла кровь, признаков жизни он не подавал.

Вахмистр прислонил ухо к его груди:

— Живой! Воды сюда! И санитаров, санитаров зовите!!!

Кое-кто из наших бойцов уже был здесь, и несколько рук протянули фляги.

Из люка вылезали танкисты, грязные, очумевшие. Один из них баюкал неестественно выгнутую руку.

— Там еще двое, помогите, а? — сказал кто-то из них.

Расчет той башни, куда попал снаряд, погиб на месте.

Тут подбежали санитары, и мы спустили контуженного ротмистра на землю.

— А где остальная рота? Где остальные машины? — спрашивает у танкистов кто-то.

— А что, нас не хватило? — отвечает сутулый мужик с разбитой бровью.

Когда «Коробочку» перекладывали на носилки, он вдруг очнулся, посмотрел на меня ясными голубыми глазами, хотел что-то сказать, но не смог.

Я увидел, как сжимаются и разжимаются пальцы его правой руки, и поддавшись непонятному импульсу подал ему свою руку, на что он ответил крепким рукопожатием, а потом слегка кивнул и улыбнулся самыми уголками глаз. Эх, «Коробочка»! Елки-палки, как так-то?

Нас прижали под хутором Ляколоды. Первый снег падал на землю и тут же таял, под ногами хлюпало, и до позиций лоялистов от нашего пригорка было полверсты. Полверсты огня, грязи, крови и смерти.

В том, что меня убьют, я почти не сомневался — атака была назначена с минуты на минуту, по зеленой ракете, и идти за спинами своих бойцов я бы просто-напросто не смог.

Там у них все было пристреляно из пулеметов и зенитных пушек, изготовленных для огня по наземным целям. А у нас кроме четырех сорокапяток подавлять их было нечем…

— Приготовиться к атаке! Примкнуть штыки! — кричу, срывая голос.

Бойцы знают, что я пойду впереди, поэтому начинают шевелиться, хотя лица — мрачнее некуда. Кому охота быть пушечным мясом?

Взлетает ракета, подсвечивая хутор, грязь и первый снег в потусторонний зеленоватый оттенок. Кто придумал атаковать в сумерках?

— Ро-ота!.. — начинаю я, но тут шипит рация, и я, поперхнувшись, затыкаюсь.

— Десятая штурмрота на связи. Прием!

— Привет, поручик! — орет бодрый голос. — Я «Коробочка», иду на прорыв! Не попадитесь под гусеницы!

Рыча, грохоча и лязгая мчится рота сверхтяжелых панцеров в составе одной машины. «Коробочка» разворачивает башни в сторону вражеских позиций, а на душе у меня становится легко и радостно, и, в конце концов, теперь полверсты — это не так уж и много!

Пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Осенний лес хрустел, шелестел и перешептывался, растревоженный непрошеными гостями. Мы стояли на самой опушке, Стеценко курил, а я разглядывал свои сапоги.

Сапоги были нечищеные, покрытые коркой из засохшей грязи и налипших веточек и листочков. Я постучал ногой об ногу, стараясь стряхнуть эту мерзость, но без толку.

— Пора бы, — проговорил Стеценко и выпустил изо рта облако табачного дыма.

Я глубоко вдохнул густой, пропитанный лесными запахами воздух и скомандовал, негромко, но внятно и отчетливо:

— Рота! Стройся!

Солдаты, ворча, строились в три шеренги. Кто-то топтал небольшой костерок, на котором кипятили воду, кто-то дожевывал сухарь или делал последнюю затяжку папиросой. Через какую-то минуту почти три сотни человек стояли у опушки, выстроившись в четыре шеренги. Взводные и унтера — каждый около своих подразделений.

Пулеметной команды с нами не было, и правильно — чего они в лесу забыли-то?

— Бойцы, нашей бригаде поручено прочесать этот лес, — начал я. — По данным контрразведки здесь скрывается группа диверсантов, от пяти до двадцати человек. Кто-то из них — явно местный, так что леса эти знает. Чем эти гады занимаются — не мне вам рассказывать, вы и так знаете…

Бойцы загомонили. Еще бы! Позавчера был взорван санитарный поезд, а на прошлой неделе вырезали блокпост. Наш блокпост, нашей роты! Мамсуров был на этом блокпосту, погиб нелепо, непонятно… Как этот шустрый парень позволил перерезать себе горло? И никто даже тревогу не поднял!

Так что у нас были с ними личные счеты, с этими диверсантами. Я оглядел строй и продолжил:

— Выстраиваемся цепью, расстояние между вами — пять-шесть шагов. Смотрим под ноги, могут быть растяжки. Если видите что-то подозрительное — сразу подавайте сигнал, вся цепь останавливается, пока не разберемся с ситуацией. Потом — движемся дальше. Завтра вы все нужны живые — мне, Его Высочеству Регенту и Семеняке!

После того, как я вспомнил Семеняку, солдаты загоготали — Семеняка теперь был зампотыл и любой день, свободный от боевых действий использовал для того, чтобы припрячь солдат на какие-то малопонятные работы. Хотел как лучше — получалось как в той поговорке: чем бы солдат не занимался — лишь бы за… Устал, в общем.

— Там в лесу могут быть наши, преторианцы. У них какое-то свое задание, так что если увидите черные мундиры — аккуратнее там… Ну что? С Богом, вперед! — закончил я.

Строй качнулся, распадаясь на отделения. А через пару минут лес захрустел под солдатскими ботинками, зашелестел хвоей и голыми ветками…

В низинах стоял туман, с веток падали капельки влаги. Погода была мерзкая, лучше уж ударил бы мороз, чтобы под ногами не хлюпало, и снежком чтобы присыпало серость и грязь вокруг…

Солдаты переговаривались нарочито бодрыми, громкими голосами — им было страшно. Диверсанты — это вам не шутки. Они портят нам жизнь, и убивают нас при первой же возможности, а теперь мы пришли прямо к ним в логово…

Я достал из кобуры револьвер и взвел курок. Барабан щелкнул, передвинувшись на одну позицию, и мне стало как-то спокойнее.

Силуэты солдат между стволами деревьев медленно перемещались, я двигался чуть позади. Все-таки я — начальство.

Впереди захрустели ветки, послышался шум и сопение — кто-то ломился сквозь лес, прямо нам навстречу!

Прямо над ухом у меня бахнул винтовочный выстрел, потом — еще и еще.

Массивная, темная фигура металась перед строем, задевая деревья, с ветвей которых на нас лился целый водопад холодных капель.

— Отставить! Прекратить огонь!

Замолкли винтовки, и вдруг раздался трубный, страдающий звук — так страдать могло только умирающее животное.

— Тьфу ты, чтоб тебя! — сказал Стеценко. — Это же сохатый! Подстрелили сохатого… И все диверсанты теперь знают что мы здесь…

Кто-то из солдат виновато проговорил:

— Так он того, выскочил… Ну мы и стали палить — мало ли…

Правильно. Все очень-очень правильно. Видишь что-то непонятное — стреляй, потом думай. Война, однако…

Я подошел к убитому животному, глянул на раскидистые рога, мощные копыта, подернутые пеленой смерти глаза, и сказал, отметая в сторону жалость и в зародыше удавив щемящее чувство в сердце:

— Позовите Семеняку, пусть организует поваров — тут мяса пудов пятнадцать, если не больше.

Стеценко уважительно цыкнул зубом, а солдаты нерешительно топтались вокруг. У меня в душе появилась какая-то неясная злоба, не на них даже, а на всю эту идиотскую ситуацию, на лес этот, на диверсантов, на сохатого и на себя самого.

— Продолжаем прочесывание! Шире шаг, бойцы!

А про себя подумал, что Стеценко был абсолютно прав: если тут и есть диверсанты, то теперь они точно знают, что мы здесь.

На большую лесную поляну первыми вышли бойцы Вишневецкого. Хлопнул выстрел, и пожилой усатый солдат рухнул в прелую листву, загребая воздух руками.

— Санита-ар! — заорал кто-то.

На поляне стоял большой двухэтажный дом, дощатый, с крыльцом. Вокруг — какие-то хозяйственные постройки.

Солдаты принялись садить из винтовок по окнам, грохот выстрелов, звон разбитого стекла и треск ломающегося дерева повисли в воздухе.

— Отставить! Прекратить стрельбу!!! — надрывался я.

Скорее всего, диверсанты засели в доме. Но почему они так бездарно выдали себя?

Наконец, стрельба прекратилась. Укрываясь за стволами деревьев, бойцы держали под прицелом дом, шумно дыша и переругиваясь между собой.

— Оцепить здание! Перебежками — марш!

Согнутые спины солдат замелькали вокруг дома. Вдруг что-то дернулось в окне второго этажа, послышалось несколько револьверных выстрелов, в ответ загремели винтовки, выбивая щепки из рамы, разбивая стекла и дырявля красивые голубые занавески.

— Господин поручик, разрешите обратиться… — это был рядовой Панкратов, молодой голубоглазый парень, который воевал в нашей штурмроте еще с тех пор, когда я не был поручиком.

— Обращайтесь.

— Во-он там, сарайчик кирпичный видите?

— Ну вижу.

— Они запросто могут из окон на крышу пробраться и в лес дернуть. И наших там нет…

Действовать нужно было быстро.

— Стеценко! Бери двух бойцов и бегом к сараю. Панкратов, за мной!

Мы с Панкратовым помчались к сараю, продираясь через кусты и топоча сапогами.

Кто-то точно был там, у стены! Я чуть не пальнул, но успел рассмотреть черный китель и череп с костями. Преторианцы!

Успели раньше нас?

— Эй, пехота! Долго вы! — он мне сразу не понравился, этот гладко выбритый тип без знаков различия.

Черный преторианский китель, и фуражка — тоже. Но ни погонов, ни петлиц, не черепа с костями — странный какой-то. И лицо странное, не запоминающееся… Но ведет себя, как будто главный.

— Поручик, сейчас мы будем штурмовать дом. Прикажите своим людям…

— Что? — переспросил я.

— Что — что? — удивился выбритый.

— Что я должен сделать? — меня здорово заел его тон и его манера поведения.

Широкоплечий преторианец со знаками различия штабс-вахмистра и седыми висками делал мне какие-то знаки за спиной у этого господинчика, но я как-то не придал этому значения.

— Вы должны приказать своим людям не мешать нам, — господинчик и бровью не повел.

— Серьезно? А может быть, я прикажу своим людям арестовать вас за пребывание в зоне антидиверсионной операции? Я не вижу ваших знаков различия, никто не уведомил меня о присутствии в зоне моей ответственности случайных лиц…

Он посмотрел на меня как на идиота. Вообще-то я примерно представлял себе, кто он, и почему себя так ведет, но заело здорово, и сдавать назад я был не намерен.

Эдак вальяжно этот тип без знаков различия достал из кармана какую-то бумагу и протянул ее мне, одновременно разворачивая ее интеллигентными пальцами с аккуратными и идеально чистыми ногтями.

«Подателю сего, господину Арису, оказывать всяческую помощь и поддержку». Ну понятно. Штамп и подпись начальника собственной Его Высочества канцелярии, господина Паца.

— Р-разрешите выполнять? — злобно уточнил я.

— Выполняйте, — небрежный взмах руки.

Развернувшись на каблуках, я побежал к своим — отдавать приказы. Мы оцепили дом со всех сторон, выставили караулы и принялись ждать.

Я стоял, прижавшись щекой к сырой, шершавой коре лиственницы, спрятавшись за ее стволом, и смотрел на дом. Когда же они начнут?

Что-то громыхнуло в районе сарайчика, потом — внутри дома. Через несколько секунд грохотало и сотрясалось всё здание, из окна второго этажа выпал человек в пальто, и остался лежать на траве, истекая кровью.

А еще через несколько секунд окно отворилось, и оттуда высунулся преторианский штабс-вахмистр. Он осмотрелся, а потом сказал:

— Э, пехота! Позовите командира.

Командиром был я. И звать меня было не нужно. Я зашагал к дому, держа руки в карманах шинели.

Вахмистр кивнул и открыл двери пошире.

— Тут у них целый склад со взрывчаткой и прочим… Поможете с разгрузкой-погрузкой, господин поручик?

Я коротко кивнул:

— Показывайте.

Господин Арис ужом протиснулся между мной и вахмистром, обвел взглядом коробки, бочонки и ящики, решительно прошелся по комнате и сказал:

— Вот это — не трогать, до особых распоряжений…

Я глянул на оцинкованные ящики в углу, потом мой взгляд упал на какую-то кучу мешков, закрытую брезентом. Черт побери, брезент шевелился!

Вдруг брезент взлетел в воздух, и дальнейшее происходило для меня так, как будто пленку в кинематографе стали крутить в пять раз медленнее…

Из-за кучи мешков возникла девушка в строгом коричневом платье, в руках — револьвер. Горящий взгляд обшарил комнату, и полыхнул ненавистью при виде моих погон. Револьвер в ее руке дернулся, бахнул выстрел и я почувствовал что фуражка слетела у меня с головы. Вахмистр щучкой нырнул за мешки и через секунду жизнь вошла в нормальный ритм.

Я выдохнул, пригладил волосы, поднял с полу фуражку и зачем-то сунул палец в дырку на тулье. Мной овладело странное, ненормальное спокойствие…

Девчонке уже крутили руки вбежавшие солдаты, а господин Арис шипел:

— Попытка убийства имперского офицера! По законам военного времени — расстрел на месте! Вахмистр — исполнять!

Преторианец был мужик тертый, многое повидал и руки в крови у него были по локоть, если не по самые плечи… Однако слишком уж молоденькая была девочка, я даже сомневался, вышла ли она из гимназического возраста… Вахмистр нерешительно потоптался на месте и проговорил:

— Может ее того… Доставить куда следует?

— Я не ясно выразился?! — голос Ариса перешел на визг: — Исполня-я-ять!

— Смерть имперским оккупантам! — и плюнула в сторону господина Ариса.

Плевок попал ему на до блеска начищенные сапоги.

— Расстреля-ать!

И тут меня заело. Черт бы побрал этих уродов, которые отравляют души нашим детям своей смертельно опасной ересью, прививая ложные идеалы, призывающие убивать во имя свободы и справедливости! Да в конце-то концов, в чем виновата эта девчонка? В том, что где-нибудь с годик назад в гимназии преподаватель-лоялист засирал им мозги своей чушью? Или ее ухажер вдохновенно рассказывал во время прогулок под луной о святых борцах за свободу?

Я насквозь видел таких мальчиков и девочек, которые до определенного момента стояли на грани, и случай качнул их в одну или другую сторону. У нас тоже хватало таких: идейных, с огоньком в глазах… Взять того же Панкратова — такой же молодой и с таким же огоньком…

— Отставить! — рявкнул я.

Бойцы, державшие девчонку тут же немного расслабились.

— Господин Арис, вы в корне не правы. Тут не было никакого нападения на имперского офицера…

Он выпучил на меня глаза:

— Это как? Господин поручик, что вы себе…

— Вот эта мадмуазель выстрелила мне в фуражку… Не знаю, из юношеской бравады, или из хулиганских побуждений — пускай разбирается суд. Бойцы, вам всё понятно?

Бойцы, которые держали девчушку, были из моей роты, не преторианцы. И им было все понятно. Вахмистр тоже вроде как вздохнул с облегчением.

Господин Арис прищурился, а потом пнул носком сапога какой то-ящик, бросил:

— Ты еще об этом пожалеешь, щенок! — и вышел, хлопнув дверью.

А юная революционерка хлопала глазищами и таращилась на меня удивленно. Я кивнул солдатам — мол, исполняйте, и развернулся, чтобы уйти. За моей спиной вахмистр-преторианец как-то устало сказал арестованной:

— А потом расскажешь своим подельникам, как проклятое имперское офицерьё тебя мучило и насиловало… Дурочка с переулочка…

Кажется, после этого она расплакалась.

Бойцы таскали ящики и мешки из дома и грузили их в машины. Я стоял под раскидистой лиственницей и, в общем-то, бездельничал, встречая и провожая грузовики. Мне начало капать на фуражку, и я непонятно зачем снял ее и теперь мне капало на макушку.

Вдруг объявился Арис.

— Господин поручик! Извольте предоставить мне бойцов для расстрельной команды.

Я на секунду замешкался, пытаясь осознать, что именно он от меня хочет. А потом понял, и видимо весь спектр колыхнувшихся в душе эмоций отразился на моем лице, потому как господин Арис отпрянул, но потом повторил, настойчиво и решительно, так и буравя меня пронзительным взглядом:

— Предоставьте мне дюжину бойцов для расстрельной команды.

Я глубоко вдохнул и выдохнул, а потом сказал:

— Нет.

— Что-о? Вы видели предписание? Оказывать всяческую помощь и поддержку! Вот и оказывайте! Немедленно!

— И пальцем не пошевелю.

— Это как это? — опешил секретный господин.

— Ваше пожелание противозаконно.

— Вы не смеете… — задохнулся он. — По законам военного времени диверсанты и террористы расстреливаются на месте! Это неподчинение прямому приказу!

Тут я не выдержал и ухмыльнулся:

— Директива номер семь Его Высочества Регента. Процитировать?

Господин Арис был вынужден заткнуться. Изданная пару недель назад Директива гласила, что все подданные Империи, не зависимо от политической, религиозной или национальной принадлежности равны перед законом. Все имеют право на судебное разбирательство. Даже диверсанты и террористы, если они являются подданными Империи. Даже если они себя таковыми не считают, но родились и выросли на имперских землях. Так что никого тут расстреливать не будут… Будет суд, где свидетелями выступят мои бойцы, они расскажут о перестрелке, и этих подонков осудят на многолетнюю каторгу и пожизненное поселение где-нибудь в тайге… За вооруженное сопротивление властям. А если докажут их причастность к убийствам солдат — тогда уже расстреляют или повесят по всем правилам…

Так я и сказал этому мутному типу. Он как-то поскучнел, а потом вдруг взбодрился и заявил:

— Дождешься ты у меня, поручик… По головке тебя за такое не погладят. Счастливо оставаться…

Я заподозрил неладное, свистнул Стеценку. Мой зам прибежал, на ходу отряхиваясь от каких-то щепочек, трухи и соломы.

— Что случилось-то?

— Собери как бойцов…

Оказалось, я все правильно понял. Этому типу не удалось расстрелять их на месте, и теперь он хотел увезти захваченных диверсантов с собой. Преторианцы уже конвоировали группку хмурых людей с закованными руками к одному из грузовиков.

— Рота, стройся!

Солдаты в две шеренги выстроились на пути грузовика и выжидательно таращились на меня.

— Тут наших пленных забрать хотят… Чтобы они избежали справедливого суда, так сказать… Неужели мы допустим такое безобразие?

Солдаты загудели. Дай я им волю — они бы разорвали диверсантов на клочки, еще бы — сколько они крови нам попортили! Но меня бойцы крепко уважали, а еще крепче они уважали Его Высочество Регента. Его Высочество велел судить — значит, их будут судить. Да и спецслужбисты у «хаки»-пехоты никогда любовью не пользовались… Поэтому следующий мой приказ солдаты исполнили со злорадным удовольствием.

— Примкнуть штыки!

Заслышав металлический лязг, Арис, наконец, сдался. Да и преторианцы не особенно горели желанием устраивать тут маленькую гражданскую войну. Как бы круты они не были — их — дюжина, нас — две сотни.

— Ты за это поплатишься, поручик!

Весь следующий день мне было тошно. И все это — несмотря на похвалу от полковника за успешную операцию, на прекрасную погоду и на полбутылки коньяку в тумбочке. Я думал про ту девочку-революционерку, про то, что не намного я ее и старше, и про то, что очень уж мерзко воевать с такими вот девочками и мальчиками…

Ветер трепал на ветру имперское знамя, кружил, завывал и метался, издеваясь над мелодией, которую, захлебываясь, выводил духовой оркестр.

Наша бригада стояла в парадном строю, я — на два шага впереди стройных шеренг бойцов моей штурмроты, как положено.

Полковник Бероев — при всех орденах, до синевы выбрит и слегка пьян, — гаркнул:

— Здравствуйте, господа имперцы!

— Здра-а-а-а!!!! — невразумительно откликнулся строй.

Такое его обращение к нам означало незамедлительную раздачу пряников.

— Благодарю за службу! — его громовой баритон разносился над площадью и без всяких репродукторов.

— Слава Империи!!! — рявкнул в ответ строй.

А потом пошли награды и повышения. Я стоял не шевелясь, глазами провожая бойцов и офицеров нашей роты, которых вызывали для награждения. Когда назвали мою фамилию, я вздрогнул, очнулся от странного оцепенения и расслышал только конец фразы:

— … присвоить внеочередное звание штабс-капитана!

Что-о-о? Я даже удивиться не успел, не успел прокрутить в голове свои реальные и мнимые заслуги, сначала обрадоваться а потом испугаться от свалившейся вдруг на плечи ответственности, как полковник вдруг неопределенно кмыкнул, прочитав какую-то бумажку, которую ему подал подбежавший адъютант, помолчал, а потом проговорил:

— И понизить в звании за невыполнение приказа в боевой обстановке… Поручик, етить твою мать! Это что за художества?

А я вспомнил паскудную рожу Ариса и неожиданно для себя широко улыбнулся.

Ложка дребезжала о краешек граненого стакана, стакан дребезжал о серебряный подстаканник. Имперские железные дороги не переставали меня удивлять — даже на территориях подконтрольных лоялистам и прочей нечисти вдоль путей сохранялось подобие порядка, на станциях и переездах дежурили люди в фуражках с красным верхом, а проводники все также подавали чай в граненых стаканах с подстаканниками.

За окном редел лес, стволы сосен уже не стояли сплошной стеной, в просветах можно было разглядеть поля с подтаявшим снегом, хаты далекого хутора, давший первые трещины лед узенькой речушки… Оттепель!

В дверь купе постучали, заглянул пожилой проводник.

— Господин поручик, подъезжаем к станции. Стоять долго будем, эшелоны-с на фронт пропускать придется… Новобранцев везут! Можно выйти, прогуляться, там буфет-с приличный…

— Да-да, спасибо!

Откуда такое внимание к моей особе? На весь вагон первого класса всего-то было три или четыре пассажира, потому как направление неподходящее — в сторону фронта эшелоны идут заполненные до отказа, в таких вот комфортабельных купе размещаются шумные компании штаб-офицеров, второй и третий класс занимают унтера и нижние чины. В теплушках почти не ездим, это вам не первый год войны!

Могу я в конце концов прокатиться с комфортом за казенный счет? Все же по служебной надобности еду — нужно встретить и сопроводить в бригаду группу специалистов, из волонтеров: медики, радисты, переводчики, механики, мало ли кто еще…

— Лимончику-с не желаете? — оказывается, проводник все еще стоял в дверях.

— Лимончику? Шикарно живем!

Проводник истово перекрестился:

— Слава Господу и Его Высочеству, дела на лад идут, вот как юг и побережье от супостатов освободили — оттуда и лимончики-с… И чаёк, опять же!

Солнечного цвета ломтик булькнул, погружаясь в чай, дверь купе задвинулась с характерным звуком, я отпил горячего ароматного напитка, в котором теперь чувствовался почти забытый вкус цитрусовой свежести, и блаженно зажмурился, откинувшись на спинку мягкого дивана.

…Громыхнуло так, что стакан слетел со стола, грянулся об пол, рассыпавшись тысячью осколков и звякнув серебрянным подстаканником.

Я сильно приложился затылком о какую-то деревянную финтифлюшку, и услышал скрежет металла о металл — поезд стремительно тормозил. Снаружи кто-то орал благим матом, хлопали двери, слышался треск и грохот.

Чей-то истеричный голос моментально всё прояснил:

— Цеппелин!!!

Где-то высоко в облаках сейчас парит огромная серебристая штуковина и сыплет, сыплет из своей необъятной утробы смертоносные фугасные подарки…

Одновременно с этими мыслями я подхватил планшет с документами, шинель, дернул револьвер из кобуры и долбанул рукояткой по стеклу. Проклятье!

Это имперская железная дорога, стекла тут что надо, так что ничего кроме ноющей боли в кисти руки я не добился. Цепляясь шинелью за элементы интерьера я выбрался в коридор и побежал ко входу. Оставаться в консервной банке вагона во время бомбардировки было бы по меньшей мере идиотизмом.

В тамбуре лежал проводник с залитым кровью лицом и стонал. Я выбросил наружу шинель, повесил на плечо планшет и потащил железнодорожника за подмышки наружу. Из его разбитой головы капала кровь, ноги в кирзовых сапогах стучали по металлическим ступенькам.

Уложив его на шинель я встал во весь рост и огляделся.

Бомбы продолжали падать где-то за хвостом состава, наверное, цеппелин нашел себе другую цель. Наш паровоз пыхтел, выпуская клубы угольно-черного дыма, и по всей видимости, был не поврежден.

Я побежал вдоль состава, матерясь и призывая всех выбираться наружу. Чертов цеппелин расколошматил четыре вагона, один — товарный, два пассажирских и еще один — с лошадьми.

Не знаю, что меня дернуло, но я не выдержал и остановился напротив отъехавшей в сторону двери теплушки. Внутри дико стонала раненая лошадь. Ладонь почувствовала ребристую рукоять револьвера, большой палец взвел курок.

Шестизарядный барабан табельного револьвера опустошается очень быстро. Патронов мне хватило, потому что три из восьми лошадей были убиты разрывом бомбы наповал.

Понятно, что глупо. Понятно, что рядом, может, люди умирают. Просто совсем невыносимо было слышать, невозможно было делать что-то еще….

В одном из пассажирских вагонов обрушилась крыша, кто-то взывал о помощи из-под развалин. Я подумал, что очень хорошо, что поезд полупустой, иначе все было бы гораздо хуже.

— Чего стоим? Разбираем, разбираем все это и уносим к чертовой матери! — я взял привычный командирский тон, и растерянные бойцы-отпускники, какие-то гражданские, выбравшиеся из второго, менее пострадавшего вагона и железнодорожники принялись растаскивать обломки.

Я некоторое время работал с ними, пока меня не осенило, и я рванул к паровозу.

— Рация, у вас есть рация? — набросился я на машиниста. — Нужно вызвать авиаторов, чтобы они отогнали цеппелин, иначе раздолбит пути, как фронт снабжать будем?

Машинист и его помощники — перепачканные в масле и угольной пыли суровые мужики, переглянулись, и главный сказал:

— Рустик, хватай дрезину и дуй в Закопытье. Тут полторы версты, мигом домчишь. Нехай оттуда аеропланы вызывают, там есть телеграф. А вы, господин офицер, вот что… Тут вторая ветка есть, во-он стрелка, видите?.. В лес ведет. Так что не прервется снабжение. Работы много будет, но эшелоны гонять продолжим…

— Постойте, ветка в лес? Сможем отогнать туда поезд?

Рустик уже готовил дрезину, которая была прицеплена перед паровозом, а мы с машинистом бежали к поврежденным вагонам.

Огромные сосны прикрыли бы нас своими ветвями, которые склонялись над путями, а если идти малым ходом, чтобы дым из трубы нас не демаскировал… Безалаберность железнодорожников, не вырубивших лес у полотна на положенное расстояние сыграла нам на руку. Так что отогнать туда состав — это было хорошей идеей. Нужно было только разобраться с поломками, и как можно быстрее.

Взрывы бомб всё еще слышались верстах в двух, проклятый цеппелин не желал убираться восвояси. Сколько же у него боеприпасов? Что за монстр висит в облаках?

Кроме меня и машиниста осознанные действия организовались вокруг некого молодого человека, который в данный момент склонился над давешним проводником и умело бинтовал ему голову.

Этот юный джентльмен ехал со мной в одном вагоне со вчерашнего дня, я его заметил еще вчера вечером, запомнил франтоватую жилетку, накрахмаленную белую рубашку и серебряные запонки. Он курил в окно дорогую сигару, а проводник обращался к нему не иначе как «ваша светлость».

Теперь его светлость и его рубашка, и его жилетка были заляпаны в грязи и крови, и он, закончив бинтовать проводника, побежал к следующему — у того неестественным образом была вывернута рука. Отточенным движением он дернул пострадавшего за конечность, и выражение лица у того изменилось со страдающего на удивленное.

— Давайте, вставайте, нужна ваша помощь! Вывих у вас пустячный… Был…

Пострадавших было много — десятка два, и его светлость, вытерев пот со лба, заорал:

— Есть у кого-то спирт, одеколон, водка?!

Мы с машинистом были уже совсем близко, я достал из нагрудного кармана плоскую фляжку с коньяком и протянул ему.

— Коньяк. Подойдет?

— Подойдет. Подержите вот этого, нужно вытащить осколок и кровь остановить…

У полного господина из икры торчал здоровенный такой кусок деревяшки, по всей видимости — элемент вагонной мебели. Его светлость полил себе на руки коньяком, рванул край почти чистой рубашки пострадавшего длинными цепкими пальцами, а потом…

А потом р-раз — левая рука бьет пациенту пощечину, а правая, прерывая возмущенный вопль, дергает деревяшку! Это он что, так внимание от боли отвлекает, за неимением морфия? Коньяку бы дал, что ли… Ну и методы!

— Лейте! Лейте на бинт!

Я лью коньяк на бинт, а его светлость делает все остальное: обрабатывает и перевязывает рану.

— Спасибо, князь! Век помнить буду… — бормочет человек с перебинтованной ногой.

Князь?

Машинист орет что-то маловразумительное, его помощники отцепляют хвост поезда, и паровоз утаскивает голову вместе с поврежденными вагонами к стрелке. После нескольких хитрых маневров и движения задним ходом, поезд возвращается уже в укороченном составе, но зато без лишней нагрузки.

— По вагонам! Несите раненых в вагоны!

Я организовываю погрузку, пользуясь авторитетом золотых погон и командирским рыком. Князь-доктор отдает распоряжения по поводу тяжелораненых, машинист распекает проводников…

Через четверть часа эшелон малым ходом втягивается под сень вековых деревьев хвойного леса.

Я стою у открытых дверей и гляжу на проплывающие мимо стволы сосен, прислушиваюсь к звукам приближающихся разрывов авиабомб (да сколько их там, этих цеппелинов-то?), и радостно различаю гул моторов родной авиации. Летят, орлы!

— Господин поручик, можно вас?

— Да-да..

Его светлость пытается вытереть окровавленные ладони об одежду, потом пожимает плечами и говорит:

— Ни одной чистой рубашки. Не ожидал такого вот… Ехал налегке…

— Так вам переодеться? У нас с вами вроде один размер! Ради Бога, доктор, пройдемте в мое купе, возьмете что нужно…

У меня правда кое-что было из гражданского.

Я специально не назвал его «светлостью», хотел посмотреть на реакцию, а ему хоть бы что — и ухом не повел.

Не знаю, черт побери, как у него это вышло, но моя весьма скромная серая сорочка и коричневые брюки смотрелись на нем куда как аристократично! Правда, запонки он вставил свои.

— Благодарю, поручик… На станции сочтемся!

— А можно прямо сейчас?

— Что — сейчас?

— Ну, вы мне отвечаете на один вопрос, и рубашка с брюками остаются в вашем вечном пользовании…

Его бровь взлетела вверх, он удивленно глянул на меня, а потом махнул рукой:

— Валяйте…

— А вы в каком смысле светлость? — наконец выпалил я.

— Да бросьте вы, неужели…

— И всё-таки?

Он постоял минуту, а потом изобразил самый затейливый поклон из всех, что мне довелось видеть, и сказал:

— Позвольте представиться — Георгий Тревельян, князь Зурбаганский…

Мы сидели и пили чай в буфете на станции.

— Я ведь учился в Протекторате, на медицинском. Разругался с отцом, не хотел идти по военной линии. Потом война, Протекторат — наш противник, меня, естественно, отправляют к черту на кулички в какой-то лагерь лечить холерных военнопленных… Потом весь этот хаос и отец мой… М-да…

Отец его был министром внутренних дел, до всего этого. Настоящий был человек и настоящий имперец. Его повесили за ноги одним из первых, тогда лоялисты взяли себе такую моду — вешать за ноги имперцев. Вообще-то тогда их еще никто не называл лоялистами, но это уже другой вопрос…

— Я ненавижу войну, поручик. Понимаете? Я вот осознать не могу, каково это — человек родился, жил, любил… Родители его заботились, кормили в конце концов… Он потом учился, представляете, хотел стать кем-то… А потом р-раз — война. Шинель на плечи, винтовку в руки, и в первом бою — три пули в брюшную полость. Господи Боже, столько усилий, столько старания — всё впустую! Тем более — война современная! Вы лучше меня понимаете, вы военный: новобранца обучают, тренируют по-всякому, снаряжение ему дают, винтовку… Потом едет он вот в таком поезде, вместе со своей треклятой винтовкой и бах! Невесть откуда из-за облаков прилетает бомба, и нет ни солдата, ни винтовки… Все насмарку, все годы жизни, все месяцы тренировок! Это же безумие, настоящее безумие!

Я понимал его очень хорошо. И еще я понимал, что он просто отрабатывает эмоции, которые давил в себе, пока нужно было заниматься ранеными, пострадавшими. Поэтому я кивнул, а потом спросил:

— Зачем тогда вам всё это? Кровь, грязь, дерьмо… Вы же князь! Могли бы в столице где-нибудь…

— Да бросьте вы! — он перебил меня. — Я помогать хотел, понимаете? Я потому и на медицинский пошел! Если все вокруг сбрендили, бегают и тычут друг в друга заостренными железками, то я этого делать не обязан. Но и в стороне стоять мне совесть не позволит. В конце концов я имперец! Кровь, грязь — все это не стыдно для князя. Для князя стыдно стоять в белом пальто и смотреть как другие в этой грязи копаются, и делать вид что ты выше всего этого… Если он настоящий князь, конечно!

А я думал, что он очень похож на своего отца, не смотря на все их разногласия. И еще я думал про то, что мне очень нравится его искренность и его доводы. И его квалификация как хирурга. Так что если я всё правильно понял, то…

— Знаете, князь… Я еду за специалистами, нам в бригаду обещали прислать медиков, радистов, Бог знает кого еще. У меня в штурмроте страшный дефицит медицинского персонала, два санинструктора на две сотни человек…

Его светлость откинулся на кресле и заинтересованно посмотрел на меня.

— Обещаю, что никто не будет давать вам в руки заостренных железок, за исключением скальпеля… Будете у меня начальником медсанчасти?

— В конце концов, — князь взмахнул рукой в своей неподражаемой манере. — А почему бы и нет?

Феликс заявился ко мне в роту нежданно-негаданно. Я тут же сообразил что-то вроде застолья. Ротмистр Карский выпил, закусил, потом еще раз выпил, а потом сказал что у него мандат от Разведуправления набрать в нашей роте команду добровольцев для секретной операции в глубоком тылу у лоялистов. Не то чтобы это было чем-то сверхъестественным, разведчики постоянно привлекали людей со стороны — кадровый голод и все дела… Но глубокий тыл? Дюжина человек? Из занюханной штурмроты задрипанной сводной бригады?

На такие мои аргументы Феликс только отмахнулся:

— Не прибедняйся! Бойцы у тебя что надо!

Тут я подумал о том, что бойцы мои только два дня как на отдыхе, и такого рода инициативы командования вряд ли вызовут у них волну энтузиазма. Так что выискивать среди них добровольцев будет делом непростым… То есть, кто-то конечно найдется. Наверное…

По словам Феликса выходило, что у них недавно вычислили крота. Сидел в архиве какой-то очкарик и аккуратненько копировал личные дела разведчиков. И отправлял лоялистам… Или их забугорским хозяевам, что, в общем-то, даже хуже.

И во время задержания этот рыцарь плаща и кинжала успел принять яд, так что одному Богу известно, какие именно оперативники Разведуправления теперь засвечены. Поэтому на такое задание было решено отправить людей надежных, с боевым опытом, но со стороны.

— Великолепно, Феликс! Услужил так услужил! — меня злость разобрала, если честно.

— Просто я знаю, что никто лучше тебя и твоих ребят с этим не справится.

— Меня?! — ну то есть я предполагал нечто подобное, но все равно это стал неожиданностью… — А в чем суть задания?

— Нужно устроить контрреволюцию в Яшме!

Я стоял за дверью, замахнувшись табуреткой. В коридоре слышался шум, кого-то тащили по ступенькам, а потом громко били ногами. И это лучшая гостиница в Трубах?

Трубы — это, конечно, та еще дыра, райончик паскудный даже для Яшмы в ее современном состоянии…

Дверь скрипнула, и ко мне в номер ввалился здоровенный детина. Он сделал пару шагов, пачкая ковровую дорожку сапожищами, и сплюнул на пол.

На голове у него была дырявая шляпа с какими-то пожеванными краями, шея обмотана грязным шарфом. Дальше я его рассматривать не стал, поскольку револьвер в его руке говорил сам за себя.

Дверь с визгом начала закрываться, детина повернул голову и вдруг увидел меня, стоящего за его спиной с табуреткой в руках.

— Х-ха! — я хряснул табуреткой прямо по дырявой шляпе, которая тут же съехала ему на лицо.

Он с грохотом, рухнул на пол, а я захлопнул дверь и кинулся к револьверу, который отлетел в дальний угол. Крутанув барабан, я довольно хмыкнул: шесть патронов, модель знакомая, это ведь табельное оружие у лоялистских командиров.

Детина застонал, и попытался подняться. Я в три шага пересек номер и рукояткой револьвера снова врезал по шляпе. Он обмяк и больше встать не пытался.

Благодаря этому типу я разжился горстью патронов, тощей пачкой денег, перетянутых женской резинкой для волос и пакетиком с какой-то буро-зеленой гадостью.

Патроны и деньги я распихал по карманам своего пальто, пакетик и резинку выбросил к черту.

Вдруг раздался требовательный стук. Я тут же шагнул за дверь, взведя курок револьвера. А что — позиция подходящая!

Постучали снова, а потом в замок несколько раз выстрелили, и дверь с шумом распахнулась настежь, и треснула меня по коленке и по кончику носа, видимо, выбитая ударом плеча.

Действительно! Сначала в комнату плечом вперед влетел парень — точная копия лежащего на полу, только вместо дурацкой шляпы — котелок. А следом за ним — два типа совершенно уголовной наружности.

Глаза у меня слезились от удара по носу, и поэтому я выпустил в них все шесть пуль, стараясь стрелять наверняка — в корпус. О конспирации теперь можно было забыть! Какая к черту конспирация?!

Комната заполнилась воплями и пороховой гарью. Я принялся за дело: особенно не церемонясь обезоружил истекающих кровью налетчиков, с трудом придвинул к двери массивное трюмо, и подготовился к бегству.

Для такого солидного дела, как налет на гостиницу, четырех человек было явно недостаточно, и устраивать тут уличные бои с целой бандой не входило в мои планы. По крайней мере, сейчас. И уж точно не в одиночку!

Нет худа без добра: я обзавелся еще двумя револьверами, солидным запасом патронов и целым арсеналом колюще-режущих предметов. Деньги перекочевали в карманы, все трофеи за исключением одного револьвера — в солдатский «сидор», который я повесил за спину.

Распахнув окно, я выпрыгнул наружу с высоты второго этажа и больно приземлился на пятки.

У парадного входа дежурили две характерные фигуры, тут же среагировавшие на мою попытку бегства.

Они принялись палить из револьверов, не вынимая оружия из карманов — типичная фишка уголовников из Яшмы.

Такой способ позволяет использовать эффект неожиданности, но сильно снижает прицельность огня. Этим я и воспользовался, петляя зигзагами, как заяц. Пули выбивали искры из брусчатки, парочка свистнула совсем рядом, и моя душа была не то что в пятках — кажется, она переместилась куда-то в каблуки сапог!

Я почувствовал себя в относительной безопасности только пробежав кварталов семь и нырнув в мрачный узкий проулок.

Кажется, никто меня не преследовал. С чего бы им меня преследовать? У них там целая гостиница на растерзание осталась… С другой стороны, я убил четверых их подельников, и устроить какие-то мероприятия по розыску обнаглевшего чужака для этих ребят будет делом чести… Если это слово применимо к таким подонкам и вырожденцам.

Нужно было срочно найти своих!

Моя легенда была самой приличной — нынче я был заграничным репортером и даже соответствующая аккредитация у меня имелась. Более того, даже газета моя существовала, где-то в Протекторате. Лоялисты всегда любили потрепаться перед газетчиками, так что это давало мне прекрасную возможность осмотреться в Яшме. Никто не препятствовал свободному перемещению по городу, но и безопасность никто гарантировать не собирался…

Теперь-то со всем этим было покончено — приближался решающий день, да и я несколько подмочил свою репутацию: хорош репортер — убийца четверых бандитов…

Остальные прибывали в город разными путями. Например, Тревельян изображал сельского фельдшера, который добрался в Яшму с группой беженцев. В эту группу еще входил незабвенный Стеценко, кого он там изображал я уже не знаю… Знаю только что приют они нашли в каких-то трущобах у Хлебного рынка.

Отряхнувшись и слегка приведя себя в порядок, я поднял воротник и вышел из проулка на свет Божий.

Раньше это было проспектом Фортуната — одной из центральных улиц Яшмы. Я бывал тут до всего этого кошмара, так что прекрасно помню магазины, рестораны, клубы и синематографы, теснившиеся по обеим сторонам мостовой, сверкавшие вывесками и громыхавшие звуками музыки. Когда-то тут кипела жизнь, прогуливались элегантно одетые пары, горели фонари и ходил электрический трамвай.

А теперь — первое, что бросалось в глаза даже в утреннем тумане — это мусор. Окурки, шелуха от семечек, какие-то обрывки, огрызки и ошметки — все это покрывало проспект тонким слоем, скапливаясь в углах и ливневых стоках. Мостовая не ремонтировалась, наверное, никогда. Ставни и шторы на окнах жилых домов были плотно закрыты, многие витрины и вывески — разбиты и изгажены похабными надписями, фонари, раньше светившие от заката до рассвета, не горели, являя миру скорбную картину из выкрученных лампочек и разбитых плафонов. Вместо них кое-где на перекрестках стояли металлические бочки, внутри которых что-то горело неровным красноватым дымным пламенем. Вокруг бочек грелись угрюмые люди, и, о Боже, проклятые синие мундиры.

Картина, мягко говоря, удручающая.

Я зашлепал по грязи и лужам к ближайшей бочке, где не было «синих».

— Мужики, погреться можно?

Бородатый дядька в латанной-перелатанной одежде и второй, лысый, с железными передними зубами и в рабочей спецовке, синхронно кивнули, и бородатый спросил:

— Ты откуда такой в пальто красивый?

— Из гостиницы сбежал, ее грабили, кажется…

Лысый цыкнул зубом:

— Теперь постоянно что-то громят и кого-то грабят. Песьи дети!..

— А «синие» что? — спросил я, кивая на вояк.

— А что — «синие»? «Синие» — за свободу, равенство и братство. А про порядок у них ни слова.

Я даже удивился такой интерпретации современной социально-политической ситуации в Яшме, но углубляться в такие дебри не стал.

— А как до Хлебного рынка пройти, не подскажете?

Бородатый глянул на меня из-под кустистых бровей и пробурчал:

— Ты вообще откуда, с луны свалился? Нету больше рынка!

— Это как это — нету? А что есть?

— Да вот пойди да посмотри! Три квартала по этой улице, и на шлагбауме направо.

— Спасибо, мужики!

Вдруг лысый воровато огляделся и шепотом спросил:

— Скоро начнете?

— Что… Кто начнет? — удивленно наклонился я к нему.

— Порядок наводить?.. — он хитровато прищурился и отсалютовал мне, быстро приложив к виску открытую ладонь и тут же ее отдернув.

Сказать, что я был шокирован, увидев приветствие имперских войск прямо под носом у лоялистских патрульных — это не сказать ничего. И как мне на это реагировать? А вдруг — провокация?

— Порядок, прежде всего, нужно наводить в головах… — проговорил я как можно более нейтрально, развернулся на каблуках и пошел по шелухе от семечек, по окуркам, картофельной кожуре и другому мусору, который равномерным слоем покрывал тротуары некогда шикарного проспекта Фортуната…

Хлебного рынка теперь и в самом деле не было. Вместо него осталось пепелище, на котором ровными рядами стояли десятки виселиц. Большая часть из них была занята — повешенные за ноги люди с разбухшими головами и черными лицами качались на ветру, и вороны кружили вокруг, и клевали что-то.

Туда-сюда ходил часовой в синем мундире и противогазе. Наверное, он должен был помешать родственникам забрать тела казненных. Или для чего он здесь?

Я думал обо всем этом отрешенно, сознание отказывалось воспринимать такую картину как нашу современную реальность. За что повесили старика в некогда белоснежной, а теперь заляпанной кровью рубашке и клетчатой жилетке? И целую семью: отца, мать, почти взрослую дочь и двух подростков-сыновей? И еще множество мужчин и женщин, самого разного возраста?..

Это, наверное, было написано на белых табличках, прикрепленных на груди у несчастных. Виной тому изощренный цинизм, или непроходимая человеческая тупость — прочитать надписи было почти невозможно, потому как таблички эти цепляли ДО казни, и теперь они располагались ВНИЗ ГОЛОВОЙ.

Какой-то кошмар.

Мне, на самом деле, не нужен был Хлебный рынок. Мне нужен был один из домов в переулке Кондитеров.

На табличке с названием переулка был нарисован мужской половой орган, который закрыл всю надпись, кроме первого слога «Кон..» и последней буквы«…в».

Сориентировавшись таким образом я высмотрел нужный дом и подошел к ржавой металлической калитке.

Побренькав за витой язычок, я дождался реакции.

Калитка приоткрылась и показался благообразный дедушка, очень прилично одетый, но в несусветных цветастых домашних тапках. Я попал по адресу!

— Вы по какому поводу? Тоже за чистоту боретесь? — спросил он кодовой фразой, блестя стеклами старомодных пенсне.

— Не нужно бороться за чистоту, нужно подметать! — отзыв прозвучал, и дедушка широким жестом пригласил меня внутрь.

Между плиточками садовой дорожки пробивались стебельки травы, на давно не стриженном газоне лежали пожухлые прошлогодние листья и гнилые яблоки.

Двухэтажный домишко производил впечатление этакой премилой ветхости: осыпавшаяся местами штукатурка, пятна сырости на стенах и при всём этом — уютом так и веет.

Входная дверь без скрипа отворилась и хозяин проговорил:

— Вам вниз по лестнице и направо…

Подвал?

Я спустился по скрипучим ступенькам вниз и на секунду замер у двери, а потом тихонечко взялся за ручку.

— … костоправ хренов, руки из задницы растут, тебя в твоем Протекторате наверное на мясника учили, и то дерьмово получилось, — сквозь зубы сипел знакомый Стеценкин голос. — Тебе бы чучела набивать а не людей штопать!

— Таксидермист, — князь Тревельян, по-видимому, был совершенно спокоен.

— Какое в задницу такси? Хирург ты дерьмовый, вот что я тебе говорю! Расколупал мне всю спину, теперь иголкой тычешь! Такой иголкой конскую упряжь чинить, а не людей!

— Таксидермист — это специалист по набивке чучел. А скорняк — мастер по изготовлению конской упряжи.

— Да в гробу я видал… Что, всё? — в голосе Стеценко послышалось удивление и облегчение одновременно.

Я отворил дверь и тут же остановился. Прямо мне в живот был направлен ствол ручного пулемета. Вахмистр Перец, сидящий напротив двери за столом, только что, кажется, протирал его тряпочкой… Так, а откуда у них пулемет?!

Его светлость замер с внушительных размеров иголкой в руке. Он склонился над койкой, на которой на животе лежал до пояса голый Стеценко, спину его пересекал свежий шрам с аккуратным швом.

Ранее бесполезный подносчик патронов Фишер (оказалось — уроженец Яшмы) и его приятель-антагонист Панкратов склонились над шашечной доской, и не подумали повернуться в мою сторону.

Вдруг за моей спиной кто-то молодцевато гаркнул:

— Р-равняйсь! Смир-рна! Господин поручик, личный состав отдыхает и приводит себя в порядок. За время моего дежурства происшествий нет! Доложил унтер-офицер Демьяница!

Я, если честно, чуть не поседел от такого доклада, но видя ухмылки подчиненных, обернулся на каблуках и со зверски-казенным выражением лица отчеканил:

— Благодарю за службу! Вольно!

Демьяница — старый служака, переведенный к нам из Пятиреченского полка. Он козырнул отточенным движением, а я прошел внутрь и осуждающе уставился сначала на вахмистра, потом на Стеценку.

— Откуда сие? — я указал на пулемет, и на рану своего заместителя.

— Они взяли штурмом какой-то притон, — сказал доктор. — Основания были самые серьезные. Там был пулемет и еще масса полезных вещей…

Я только беспомощно развел руками. Полезные вещи — эта гора оружия и боеприпасов в углу комнаты?

— С этим всё ясно. Как продвинулись с выполнением основной задачи?

Основной задачей было выйти на связь с местным подпольем. Они готовили выступление уже давно, по косвенным сведениям организация была солидная, в основном — бывшие офицеры и профсоюзы. До того, как в Разведуправлении завелся предатель, пришла шифровка, что к активным действиям приступят после того, как будут уверены в поддержке имперских войск. Вот мы и должны были стать этой уверенностью.

После этого моего вопроса все как-то притихли. Не понравилась мне эта тишина, нехорошая она была, вязкая и тоскливая.

— Та-ак… — протянул я. А потом надавил голосом, по-командирски: — Немедленно доложить обстановку!

Стеценко зашипел с койки:

— Массовые аресты, поручик! Вот так вот, мать его. Крыса в Разведуправлении не одна была, а? Тварь такая!

— То есть как это? — снова обвожу взглядом комнату, вижу, как они прячут глаза.

— Восемь сотен арестованных. В основном — отставные офицеры, интеллигенция… Еще кое-кого похватали из рабочих активистов и так, граждан которые на виду. Мели всех, кто вызывал подозрения, — шипит тот же самый Стеценко. — Сучьи синемундирники как раз за дело взялись когда мы в кабак пришли на предмет оружия у местных уголовников уточнить… Отсюда и пулемет, и хреновина эта у меня на стене.

— И что, контакты наши они тоже замели? — это же провал, полный провал!

— Да они вообще почти всех замели! — Стеценко вскакивает, потом материться от боли и снова падает на кушетку. — Почти всё гребаное подполье! И нихрена об этом не знают!

— Лежи, подпоручик. Кто тут может адекватно обрисовать ситуацию?

— Лемешев и Перевозников из города вернуться — доложат.

Перевозников — один из добровольцев, рядовой. Вызвался с нами за компанию. Мол, Лемешев пошел и я пойду. Но это было скорее исключение, в основном ребята подобрались сознательные. Не считая Стеценки, конечно.

Здесь нас было восемь человек, еще шестеро квартировали в пригороде, на мельнице. Хозяин, мельник, был человеком надежным, и предложил взять наших ребят к себе в качестве поденных рабочих. Такая легенда не вызывала подозрений — многие батраки ночевали и столовались прямо на рабочем месте.

Командовал той группой Вишневецкий. Ему-то я доверял как самому себе, он парень что надо.

Мне налили чаю, подсунули ломоть черного хлеба с куском сала, и некоторое время я был занят. Проголодался до такой степени, что почти не думал о кошмаре на Хлебном рынке.

— Там в сидоре возьмите еще… И в карманах! — промычал я с набитым ртом.

Фишер кинулся выполнять, и на свет Божий появились револьверы, боеприпасы и деньги.

— Господин поручик-то зря времени не терял! — хмыкнул вахмистр Перец. — А на нас ругаться изволил…

Я отмахнулся, и принялся за второй ломоть хлеба.

В дверь заглянул давешний дедушка.

— Кажется, ваши товарищи возвращаются… — проговорил он.

Демьяница вызвался проверить, нет ли за ними хвоста, и вышел вместе с нашим хозяином. Он вообще — ретивый такой, этот Демьяница. Говорят пятиреченцы все — служаки и трудоголики. Но в данной ситуации это только плюс. «Синие» не дремлют!

Через несколько минут явились взмыленные Лемешев с Перевозниковым. У них разве что языки на плечи не свисали.

— Садитесь, мужики. Передохните, а потом изложите как есть, — Перец изобразил гостеприимный жест.

Бойцы дождались утвердительного кивка от меня и прошли в помещение. Перевозников выпил, кажется, ведро воды, а Лемешев хлопнул грамм пятьдесят спирта и занюхал рукавом.

— В общем, нужно брать ипподром, — вдруг выпалил он. — Или сваливать отсюда нахрен.

Вообще-то для Лемешева это было несвойственно — такие резкие высказывания при старших по званию. Парень он был дисциплинированный, ответственный. Поэтому я постарался сразу вникнуть в суть дела.

Оказалось, на бывший городской ипподром поместили всех арестованных в последние дни. И членов имперского подполья, и случайных людей, всего около двух тысяч человек, если верить подслушанному Перевозниковым в кабаке разговору двух «синих». Условия содержания были адскими — антисанитария, какая-то баланда вместо завтрака, обеда и ужина и вода — из кранов в туалетах ипподрома.

Некоторые из арестованных находились там уже более трех суток, поэтому стоило поторопиться, если мы вообще собирались что-то предпринимать.

Стеценко озвучил общую мысль:

— Как я понимаю, охрана там серьезная. Плюс гарнизон. Как мы собираемся это провернуть своими силами?

— Т-с-с-с! — вдруг неожиданно сам для себя шикнул я.

В голове кое-что начинало прорисовываться.

— Нам понадобиться вся взрывчатка, какую мы сможем достать. Может быть керосин, бензин — что-то такое. И грузовик. А лучше — два. И самое главное — нужны фонари. Керосиновые, электрические, не знаю… Можно факелы. Хорошо бы — прожекторы… Как можно больше!

Стеценко заметно оживился, а его светлость наоборот — напрягся.

— Вы что, планируете теракт, поручик? — надавил голосом Тревельян.

Я отмахнулся:

— Вопрос терминологии, доктор. Я не собираюсь гробить мирное население, так что назову это отвлекающим маневром.

— А причем тут фонари, господин поручик? — удивился Фишер.

Я многозначительно улыбнулся и принялся раздавать приказы. Перец и Демьяница занялись взрывчаткой, а Стеценко заявил, что знает, где взять грузовики, и, возможно, горючее. Он ангажировал для участия в своей авантюре Лемешева и Перевозникова. Фишера как местного уроженца отправили на мельницу к Вишневецкому, его группа должна была заняться фонарями и прочим освещением.

Оставшись временно не у дел, я заглаживал свою совесть тем, что самую рискованную часть мне придется провернуть самостоятельно. Нужно было только провести рекогносцировку, уточнить кое-какие детали, так что я надел пальто, на голову нахлобучил какую-то необъятную кепку (черт его знает, откуда взялась эта кепка!), сунул в карман револьвер и отправился в город.

Меня мучил вопрос: какого черта такой благополучный город как Яшма вдруг оказался под властью лоялистов? Закономерным казался захват власти «синими» на Севере, с малоприятным климатом, малоземельем и грязными рабочими окраинами промышленных городов.

Шахты Юго-Запада и рудные копи восточных гор тоже могли стать благоприятной средой для распространения лоялистской бациллы среди чернорабочих, обнищавшей за время войны интеллигенции и мобилизованных солдат запасных полков… Однако, там ситуация была не такой однозначной, имперские партизаны действовали весьма активно, население встречало наши наступающие войска если и не восторженно, то нейтрально — уж точно.

Но Яшма — это ведь просто удивительно! Уровень жизни населения здесь был выше среднеимперского на порядок, списки вакансий по самым разным профессиям висели просто-напросто на столбах для объявлений, студенты местного университета имели собственный кампус и получали неплохие стипендии. Город был благоустроенным, чистым, а фермерские хозяйства со всей округи благодаря черноземам и трудолюбию сельских жителей снабжали Яшму зерном, мясом, молоком, овощами в избытке.

И при этом Яшма всегда ставила себя в позу по отношению к метрополии, претендовала на роль второй столицы. Митинги, шествия, демонстрации в знак протеста или в знак солидарности проходили тут чуть ли не каждые выходные.

Война Яшму не зацепила, кровавые события в столице и последующий лоялистский переворот тоже прошли стороной, и местные решили переждать. Вежливо попросили из города формирующийся добровольческий имперский отряд, «чтоб не провоцировать», а потом прозевали момент прибытия веселой компании лоялистских эмиссаров, которые лихо принялись вешать на уши студентам, обедневшим жителям полукриминальных окраин навроде Труб и вечно недовольной маргинальной части общества развесистую лапшу о свободе, равенстве и братстве.

Когда подъехали до зубов вооруженные ребята в синих мундирах, никто не смог им оказать сопротивления. Добровольцы-то город покинули по просьбе его жителей! А местная полиция выбросила белые флаги под дулами орудий и пулеметов.

После начала насильственной мобилизации, конфискаций, введения трудовой повинности и «ускоренного судопроизводства» город очнулся, но чуть было не опоздал. Или опоздал? Это уже зависело от того, как мы провернем сегодняшнее дело…

Мне бы просто совесть не позволила поручить подобную авантюру кому-то другому, поэтому я, вцепившись в руль грузовика обеими руками, давил на газ.

Впереди высилась колоннада оперного театра, в котором заседала Городская Ассамблея. Лоялисты плодили эти ассамблеи везде, куда добирались. Это обеспечивало им видимость законности, трибуну для бесконечной говорильни и поддержку депутатов. Еще бы! Депутаты у лоялистов были священной коровой: особые пайки, неприкосновенность, охрана и автомобили… Вчерашний коммивояжер, адвокат или нищий интеллигент, проскочив в ассамблею когтями и зубами держались за свои депутатские кресла и становились самыми ярыми лоялистами, цепляя синие банты себе на шляпы, пиджаки, трости и прочие места.

Я понятия не имел, проводятся ли заседания по ночам. Мне было наплевать, если честно. Ну не жалко мне людей, которые, учитывая личный автомобиль и еженедельный дорогой коньяк в спецпайке, послушно поднимают руку, одобряя очередную людоедскую инициативу руководства лоялистов.

В свете фонаря впереди засуетились синие мундиры, мне кажется я расслышал клацанье затворов и предостерегающие крики… Пора!

Ногой передвинул заготовленный кирпич, вдавливая в пол педаль газа и, дергая ручку, кубарем вывалился наружу.

Эту огромную кучу мусора я присмотрел заранее. Лоялистский бардак на сей раз был в мою пользу — при империи я бы обрушился на мостовую, или на бордюр, получая травмы различной степени тяжести. Я, конечно, сильно ушибся, и изгваздался во всяком непотребстве, и на кепке моей повисла банановая кожура… Бананы? Да я лет пять не видел бананов!

Я с трудом поднялся и побежал прочь, за моей спиной грохнуло. Да простят меня великие архитекторы, строившие театр, и потомки, которые больше не увидят этой красоты… Взрыв был такой силы, что меня сбило с ног и проволочило по камням, и это учитывая то, что грузовик ехал примерно шагов пятьсот своим ходом!

Утешало только то, что лоялисты выселили всех гражданских из прилегающих к Опере домов, из соображений безопасности… Ну-ну, я насмотрелся на новоиспеченных депутатов, командующих переездами в освободившиеся особняки…

Превозмогая себя, снова поднялся, выплюнул изо рта наверное полстакана крови (язык прикусил, что ли?), и поковылял ко второй машине. Про себя я мысленно отсчитывал мгновенья до всеобщей тревоги.

Заводские сирены взвыли в тот момент, когда я впихивал свое тело в кабину автомобиля. Этот грузовичок был гораздо меньше, и заряжен послабее: всего-то связка динамита, который используют на горных разработках. Тоже не абы что, но первая машина смерти была забита до отказа газовыми баллонами, взрывчаткой, старыми артиллерийскими снарядами и, по совету Перца — пулеметными лентами.

Патроны из этих лент продолжали срабатывать в пламени пожара, создавалось впечатление, что в районе Оперы идет бой.

Я медленно повел грузовичок по закоулкам. Автомобильные гудки и топот ног наполнили ночной город через каких-то несколько минут, мне пришлось переждать в тени дома с выключенными фарами, пока мимо промчался, грохая сапогами, целый отряд синемундирников, не меньше полусотни.

По всему городу включались уцелевшие фонари, а люди хлопали ставнями и задвигали засовы, уверенные в том, что ничего хорошего от ночных взрывов ждать не приходится. И на помощь в случае чего звать некого. Свобода…

Яшма была одним из самых электрифицированных городов империи. Трамвай, синематограф, яркое освещение на улицах — все это было возможным благодаря гидроэлектростанции, которая была здесь построена тридцать лет назад, на небольшой речке верстах в семи от города. Даже лоялисты понимали ее важность и не позволили рабочим и инженерам разбежаться, назначили им неплохие пайки и выставили охрану.

А вот на двух подстанциях, от которых уже линии электропередач тянулись в Яшму, ничего подобного не было. Трансформаторы ржавели, детали не менялись с тех пор, как Городская Ассамблея взяла власть в свои руки.

Туда-то я и гнал грузовик — к одной из подстанций, на окраину.

Глянув на часы я выматерился — оставалось пятнадцать минут до того, как ребята начнут концерт на ипподроме! Если я не успею — город мы не возьмем. Они спасут всех, кого смогут и отступят к мельнице, а оттуда — в леса.

Задумавшись, я чуть не въехал в шлагбаум, возле которого отиралась парочка неопрятных синемундирников.

— А ну стоять!!! — заорал неожиданно громко один из них. — Куды-ы-ы!

Пьяный, что ли?

— Сам стой! — заорал я в ответ, изображая панику. — Там в городе война, ваших режут возле Оперы!

— Эт-то как? — опешил он.

Мне не приходилось изображать эмоции, я был на пределе:

— Видишь, как меня? — я выплюнул еще крови и продемонстрировал свою разбитую рожу. — Это возле Оперы! Черта с два я тут останусь! Открывай шлагбаум, а не то передавлю!

Один из «синих» вдруг сказал:

— Туда же как раз всех наших отправили, в оцепление! Командир бегал как оголтелый!

— Во-от! — нагнетал я. — Чего мне там делать?!

И снова плюнул кровью, целясь им под ноги.

— Пусти ты этого ненормального, а?

Меня пустили, подняв шлагбаум. А я уже нащупывал револьвер и готовился к смерти: если бы началась пальба и сдетонировал динамит, мои ошметки собирали бы со стен окрестных домов. И ошметки лоялистов тоже…

Стрельба со стороны ипподрома началась в тот момент, когда я протаранил проволочное ограждение вокруг подстанции.

Вокруг был пустырь, правда, ярко освещенный фонарями. Я выскочил из машины, обошел ее по кругу, влез в кузов и вскрыл ящик с динамитом. Бикфордов шнур и детонатор были под рукой, и, отмеряв подходящий кусок, я чиркнул зажигалкой. Шнур задымился, постепенно укорачиваясь, и я выпрыгнул из кузова.

— Оп-па! — только и смог сказать я.

На меня смотрел крепкий лысый дядька с железными зубами. Где-то я уже видел его засаленную рабочую спецовку…

Настроен он был весьма решительно.

— Я тебе сейчас башку проломлю! — сказал он. — Кой хрен ты проволоку крушишь, ирод? Другого места не…

Он запнулся, потому как я направил ему в живот револьвер. Вообще-то я его вспомнил, и мне совсем не хотелось стрелять.

— Сейчас здесь все взлетит на воздух, — сказал я. — Честное слово.

Мужик, кажется, тоже меня узнал. И как-то серьезно вдруг кивнул и махнул рукой, мол, побежали.

Я двинул за ним, и мы успели скрыться за каменным строением, когда на подстанции взорвался грузовик.

И по всему городу стал гаснуть свет. Квартал за кварталом погружался во тьму, выключались фонари на улицах, гас свет в домах.

— Началось, да? — просипел лысый. — Мне надо к ребятам тогда, предупрежу…

— О чем? — удивился я.

— Офицера пришли, порядок наводить! — и вопросительно уставился на меня.

Я даже не нашелся что ответить. Спросил только:

— А откуда вы поняли что…

— Хех! Оно ж прет из тебя. Интелиге-энция! — он цыкнул металлическим зубом, развернулся, и его лысая башка начала стремительно удаляться.

Вообще-то в последнее время слово «интеллигент» стало чуть ли не ругательным, но от лысого это прозвучало эдак уважительно и знающе.

Чувствовал я себя отвратительно. Трещали ребра, гудела голова, кожа на ладонях была содрана, а во рту скопились сгустки крови. Но со стороны ипподрома уже слышались пулеметные очереди и взрывы, и я не мог оставаться здесь, в стороне, пока наши там подставляются под пули чтобы спасти людей.

Я достал из кармана револьвер, на всякий случай крутанул барабан, проверяя наличие патронов, и зашагал на звуки боя.

Яшма — город немаленький. Из конца в конец идти не меньше часа. Я шагал, вслушиваясь в какофонию взрывов и выстрелов с надеждой. Если до сих пор воюют — значит, ребят не положили сразу же, значит, скорее всего, они прорвались на ипподром и раздали измученным людям оружие.

Почта, вокзалы, телеграф и, конечно, арсенал. Потом — мосты, транспортные развязки и перекрестки. Всё просто.

И важнее всего — арсенал. Туда я и двинулся.

Стрельба приближалась, и я, прижавшись к стене дома, пригнулся и побежал по тротуару, стараясь слиться с окружающей темнотой.

Грохот пулеметной очереди раздался совсем рядом, я рухнул на покрывающий тротуарную плитку слой шелухи от семечек. Впереди, у перекрестка, из-за импровизированной баррикады, сооруженной из мебели, металлических бочек, поваленной телеги и каких-то тюков пулеметный расчет лоялистов поливал длинными очередями улицу. Патронов у них, что ли, куры не клюют?

Еще трое синемундирных стрелков засели на широком балконе с мощным парапетом, и, дергая затворы, вели прицельный огонь. Здание с балконом располагалось на критически важном перекрестке, это, черт побери, был проспект Фортуната, и именно по нему сейчас должны были передислоцироваться части лоялистов.

Вообще, для чего был взрыв в Опере? Чтобы собрать как можно больше синих в конце города, противоположном ипподрому. Для чего был взрыв на подстанции? Чтоб затруднить переброску войск. Автомобильный парк в Яшме был ограничен, снабдить войска в экстремальной обстановке переносным освещением, за считанные минуты — это дело практически невозможное. В любом случае неразбериха играла нам на руку, благо у нас освещение было, и цели были определены.

Сквозь выбитое окно я проник в здание с балконом, осторожно перемещаясь одновременно с длинными очередями пулемета. Поднявшись по лестнице, я залег на последнем пролете: один из синемундирников волочил по коридору к огневой позиции ящик с патронами!

Дуло револьвера слегка дрожало, когда я наводил его на обтянутую синим кителем спину. Он, согнувшись, тащил ящик, а я дождался, когда снова заработает пулемет и выстрелил в лоялиста, убив наповал. Потом вскочил, в два прыжка преодолел расстояние до балкона, распахнул дверь и как в тире расстрелял синемундирников за парапетом.

Там, в темноте, от укрытия к укрытию перебегали фигуры людей, время от времени стреляя в сторону баррикады. Наши! Пулеметчики меняли ленту.

Отступив внутрь здания, я чуть не споткнулся о тело подносчика патронов, лежащее в луже крови, и матюгнулся. Нужно было что-то делать с пулеметом!

Стрелять из револьвера или винтовки? Скорее всего кто-то из пулеметного расчета успеет достать меня… Эх, динамитную шашку бы сюда, из того ящичка… Или гранату… Или бутылку с зажигательной смесью… Та-а-ак!

Керосиновую лампу и бутылку горючего я нашел довольно быстро — на кухне. Снизу снова загавкал пулемет, а я принялся обыскивать мертвых лоялистов. Один до чертиков меня напугал, пошевелившись, и найденными спичками я чиркал уже трясущимися руками.

В горлышко бутылки я запихал пропитанный керосином носовой платок, поджег его и на карачках подполз к парапету. Там телеги, и мебель — что-нибудь да загорится… Привстал, размахнулся и увидел тяжелый взгляд лоялиста, прямо через прицел его винтовки. В тот момент когда бутылка кувыркаясь и плюясь брызгами огня летела вниз, его палец потянул за спусковой крючок и что-то неимоверно тяжелое ударило мне в голову…

Руки и ноги были будто ватные, во рту было ощущение, как будто бы там кто-то сдох. Я попробовал пошевелиться, открыть глаза. Первое удалось, последнее — не очень. Попытка пощупать голову и выяснить причины плохой видимости привела к двум результатам: во-первых, меня, оказывается, основательно забинтовали, и во-вторых я заработал чудовищный приступ головной боли.

— Ну, я вижу, вы очнулись, поручик, — раздался голос Тревельяна. — Прекрасно! Я бы сказал, что вы родились в рубашке, но как медик официально заявляю, что при современном уровне развитии медицины почти всем роженицам делают амниотомию…

— Что?!. - думать было очень тяжело, да и доктор изъяснялся весьма своеобразно.

— Амниотомия. Это акушерский термин, обозначающий…

— Твоя светлость, сил моих нет, при чем здесь акушерство?! — голова опять разболелась, и я откинулся на подушку.

— Удачливый ты, поручик. Пуля прошла по касательной к лобной кости в районе левой надбровной дуги. Шрам останется — загляденье, ну и черепно-мозговая травма соответственной степени тяжести…

— Жить буду?

— Будешь, куда денешься… Сейчас перевязку сделаю, на свет Божий посмотришь.

Пока его светлость менял бинты, он рассказывал о событиях той ночи. Самое главное — мы победили, город был наш, и на ипподроме теперь находились пленные лоялисты в ожидании суда. Каким образом это получилось?

Во-первых мой отвлекающий маневр с атакой грузовика на оперный театр оказался на редкость удачным. В этот момент ассамблея заседала в расширенном составе — то есть с привлечением синемундирных командиров и лоялистских эмиссаров из столицы. От мощного взрыва рухнула колоннада, не выдержали перекрытия между этажами, в общем — здание вряд ли подлежит восстановлению. Как и ассамблея Яшмы. Трупы до сих пор из-под завалов вытаскивают. А поскольку высшее командование было там, то в гарнизоне после атаки наших ребят на ипподром воцарился настоящий бардак.

Во-вторых ипподром взяли довольно быстро. Оказалось, что тысячи заключенных охраняются тремя десятками бойцов. Лоялисты решили вопрос с охраной просто — заварили все выходы кроме одного железной решеткой, добавили поверх колючей проволоки и поставили вышки со стрелками. Эффективно? Да, против тех, кто внутри. И совершенно не рассчитано на нападение снаружи. Наши ребята использовали подавляющее огневое преимущество в виде пулеметов и гранат, разгромив охрану, к которой так и не подошло подкрепление (гарнизон умчался к Опере!).

Ну и в-третьих, сами яшмовцы. Первыми вступили в бой с синей чумой измученные, озлобленные заключенные. Даже те, кто не имел никакого отношения к подполью и был схвачен случайно, теперь мечтали вцепиться в глотку лоялистам. Да и подполье как выяснилось вычистили не полностью. Лихие ребята в офицерских фуражках взяли арсенал по собственной инициативе через часа два после того, как я взорвал ассамблею, и тут же принялись раздавать оружие. А потом поднялись рабочие кварталы. Трудягам надоел голод и безработица, бардак и неопределенность.

Уличные бои длились двое суток. Я, кстати, очень помог одной из рабочих дружин, обезвредив тот пулемет.

А через двое суток, то есть сегодня, рано утром, подошли наши войска. И всё, в общем-то, закончилось.

— Когда можно будет выйти, прогуляться? — спросил я, щурясь левым глазом от яркого солнца.

Правый пока еще почти ничего не видел — опухоль не спала.

— Через пару дней, — сказал Тревельян.

Через пару дней я шел по проспекту Фортуната, поддерживаемый с одной стороны Стеценкой, с другой — доктором.

Какие-то деловитые ребята в аккуратных спецовках меняли плафоны и лампочки на фонарях, тетка в дворницком фартуке подметала бордюр. Двери многих магазинчиков были открыты, витрины сверкали чистотой уцелевших стекол, ветерок донес будоражащий ноздри аромат — кто-то выпекал сдобу.

На площадке у синематографа три маленькие девочки играли в «классики», нарисованные на плитке осколком кирпича. Только сейчас я понял, что за все время проведенное в Яшме я вообще не видел детей!

От остановки отъехал грохочущий и лязгающий трамвай, у которого вместо некоторых окон были вставлены листы фанеры, но зато корпус был покрыт свежей краской. На лавочке сидел лысый мужик с металлическими зубами и щелкал семечки, выплевывая шелуху в мусорный бачок.

Я не выдержал и подошел к нему.

— А-а-а! Порядок в головах? — разулыбался он. — Я еще вот кое-что недавно услышал, собираемся с ребятами на проходной завода крупными буквами написать…

— Ну-ка, ну-ка…

— Не надо бороться за чистоту, надо подметать! — провозгласил он.

Стеценко ткнул меня в бок, а Тревельян удивленно хмыкнул.

По противоположной стороне улице маршировал взвод пехотинцев. В нашем, родном «хаки»! Одна из девочек, игравших неподалеку, вдруг прекратила прыгать, сорвала с клумбы цветок и, подбежав к офицеру, шагающему впереди взвода, что-то ему сказала. Офицер, усатый, потертый жизнью мужчина с седыми висками опустился на одно колено, с благодарностью взял цветок и вставил его в петлицу мундира.

— Р-равнение на-а-а… — солдаты слаженно отсалютовали по-имперски, открытой ладонью у виска, и, чеканя шаг и пряча улыбки, парадным строем двинулись мимо замершей в восхищении девочки.

День начинался прекрасно.

Я вытряхнул из барабана теплые, пахнущие порохом гильзы прямо на пыльную землю и полез в карман за патронами. Башибузуки гарцевали у самой опушки, время от времени постреливая в нашу сторону.

Лемешев снарядил винтовку новой обоймой, ее затвор сыто клацнул, принимая боеприпасы. Мы, по всей видимости, крепко встряли на этом блокпосту. Да и блокпостом его назвать было сложно — кирпичное здание караулки, окруженное невысокой стеной из мешков с землей — примерно по пояс. Достроить просто не успели: ни колючей проволоки, ни окопов…

Я как раз прибыл посмотреть, сколько и чего нужно, чтобы оборудовать крепкий опорный пункт для нашей штурмроты в этих Богом забытых местах. Ну, Богом может и забытых, а имперскими властями — нет. Местные богатые села и хутора зажиточных фермеров поставляли рожь, пшеницу, молочные продукты и овощи в значительных объемах — напрямую имперской армии, за что были освобождены от налогов. Защитить поселян для нас было делом чести.

Башибузуков явно кто-то наводил. Они дважды за этот месяц перехватывали караваны с продовольствием для имперских складов в Шемахани, и сожгли два хутора, парни с которых служили в армии. Такое прощать было нельзя.

Над головой свистнула пуля и выбила крошку из стены караулки. Я пригнулся и огляделся — все ли целы? Лемешев азартно палил из винтовки в сторону рощи, еще два бойца пытались привести в порядок ручной пулемет, скорчившись за бруствером. В караулке кто-то стонал и матерился, на крыше ТимирдейТингеев — стрелок-самородок и следопыт, недавнее наше приобретение — сосредоточенно целился куда-то в горизонт.

Остальных видно не было.

— Санитара в караулку! — крикнул я.

С противоположной стороны блокпоста на карачках побежал парень с сумкой, на которой был нарисован красный крест, и скрылся в здании караулки.

Хлопнул выстрел с крыши и Тимирдей дернул затвором:

— Господин поручик, так-то одного с коня ссадил.

— Сколько их там вообще?

— Так-то у дороги двое лежат, одного конь тащит, еще троих видал — за рощей-то.

— То есть шестеро всего было?

— Выходит так!

— Та-ак!

За рощей располагался хутор, на котором жила хорошая, крепкая, многодетная семья поселян. И увидеть хутор пылающим, а поселян — зарезанными не хотелось от слова совсем.

— Лемешев! Кончай палить в белый свет как в копеечку. Автомобиль заводи!

— Так я… Это к Парамонычу! — Парамоныч, он же ефрейтор Пищиков, привез нас сюда буквально полчаса назад на «полуторке».

— А Парамоныч — где?

— В караулке…

Давя внутри матерщину, я побежал к караулке, поднимая сапогами облачка пыли и надеясь, что Пищиков в состоянии справиться с машиной.

После яркого света южного дня полумрак караулки ослепил меня, и я сощурился, тщетно пытаясь разглядеть, что происходит внутри. Когда зрение вернулось, я облегченно выдохнул, но тут же одернул себя — парня было жалко. Молодой боец с бледным лицом стойко терпел перевязку, которую делал санитар, а Парамоныч — плотный дядька с блестящей лысиной, придерживал его голову и бормотал что-то утешительное.

— До свадьбы заживет, говорю! Еще попляшем на твоей свадьбе, говорю! Крови много не вытекло, не переживай, мы тебя к его светлости доставим, он тебя заштопает! Наш доктор кудесник, слышишь? Кудесник, говорю!

— Ефрейтор Пищиков, заводите машину!

— А как же…

Я глянул на санитара, потом на раненого парнишку. Тот выглядел худо, и по-хорошему его стоило доставить в расположение, но…

Санитар поднял на меня взгляд, и я увидел совсем молодое лицо, все в пыли, крови и копоти.

— Бедро, навылет. Жить будет, но его к врачу бы…

Я с досады хлопнул фуражкой по ноге. И почти просительно, растерянно проговорил:

— Может быть сейчас там башибузуки хуторян режут…

Раненый боец разлепил спекшиеся губы и тихо, но твердо сказал:

— Потерплю, езжайте.

Я просто кивнул и сказал Парамонычу:

— Давай, к машине! — и санитару: — Ты присмотри за бойцом…

Я, черт побери, ненавидел такие моменты. Но мы — солдаты, мы носим форму, мы здесь для того, чтобы там, на хуторе, остались живы семь детей, их мама и папа! Или всё это — война, Империя — вообще не имеет никакого смысла!

— Тингеев, и вы двое, — я кивнул бойцам с пулеметом, — за мной! Лемешев — остаешься за старшего.

Тингеев белкой юркнул в кузов, солдаты, переругиваясь, затянули пулемет и коробки с лентами. Я наконец вспомнил их фамилии — рядовые Гущенко и Ющенко, дюжие парни из одного села, откуда-то с юго-запада.

— Парамоныч, ты что — вампир? — спросил Ющенко, заглянув в окошечко.

В кабине, прямо под потолком висел венок, сплетенный из чеснока. Крупные головки торчали наружу, источая ни с чем не сравнимый аромат.

— Это чего это вампир? — удивился шофер, дергая рычаг коробки передач. — Профилактика инфлюэнцы!

Мое место было рядом с водителем. Я нервно щелкал барабаном револьвера и думал о том, что вампиру-то как раз чеснок вроде бы противопоказан. А еще, почему-то, о «чемоданчиках» — таких бутербродах из ржаного хлеба, сливочного масла и мелко нарубленного чеснока, которыми в моем детстве лечили простуду. Рот непроизвольно наполнился слюной.

Мотор взревел, и мы рванули по грунтовой дороге к хутору. Парамоныч выругался, когда полуторка подскочила на колдобине, и только краем глаза в боковом зеркале я увидел, что это был труп башибузука.

Кой черт их несет сюда? Знают же, что война, что люди злые, с оружием… Триста-четыреста, а то и пятьсот верст из своих кишлаков проходят! С другой стороны — у них там нищета удивительная, даже по нашим скудным временам… Жрать захочешь — и не такой крюк сделаешь.

Но жрать — это одно. А тащить за волосы по земле молоденькую девчушку — это…

— Огонь на поражение! — заорал я, дергая ручку двери и вываливаясь на обочину.

Хлопнула винтовка Тингеева, рухнул смуглый горе-насильник лицом в крапиву, а я уже бежал к высокому тыну, окружавшему усадьбу фермера. Ворота были отворены, двое поджарых ребят в полосатых халатах пинали ногами крупного мужика с окровавленной русой бородой.

Я начал стрелять на бегу, думал — если не попаду, то хоть отвлеку от хуторянина. У него изо рта шла кровь, алая и густая.

Башибузук в тюбетейке завалился кулем на утоптанную землю двора, второй потянул из-за пояса кинжал, и я нажал на курок, целясь ему в грудь. Револьвер сухо щелкнул. Я проклял себя последними словами — угораздило с перепугу высадить все патроны на бегу! Понимая, что не успеваю, просто швырнул оружие прямо в скуластое лицо, заставив замешкаться, бросился в ноги и, ухватив под коленки, свалил на землю.

За спиной грохотал пулемет и хлопала винтовка Темирдея. Ну, снайпер, ну сукин сын! Шестеро?

Мне повезло, что он выронил кинжал, когда падал, этот башибузук. Не смотря на субтильное телосложение, противник мне попался крепкий, и мы катались в пыли и душили друг друга, и лупили по чем попало.

Все закончилось внезапно — скуластый обмяк, и из живота у него появились металлические острия. Хозяин хутора сумел встать и взяться за вилы…

Я отплевывался и откашливался, одновременно вертя головой и пытаясь понять, на каком свете мы находимся и почему не слышно выстрелов.

— Господин поручик, так-то еще пятеро конных свалили. Пулемет хорошая вещь, однако — заявил Темирдей. — Надо коней-то поймать, пропадет скотинка-то.

— Сам ты скотинка, Тингеев… Так-то ты сказал, что их всего шестеро было!

— Шестерых-то видал, еще пятерых не видал… — развел руками стрелок-самородок.

— Савка, Гришка, — хрипло гаркнул хуторянин. — Бегом за лошадьми!

Он кровью сплюнул в пыль, и только потом обратился ко мне:

— Душевное вам и сердечное спасибо, господин офицер… От лютой смерти нас спасли…

И тут же сел на землю, схватившись за ребра. Наверное, сломаны… Из крепкого двухэтажного бревенчатого дома выбежали светловолосые хлопчики лет десяти-двенадцати и, зыркнув на нас, бросились ловить лошадей.

Миловидная женщина в цветастом платке вытирала слёзы девчушки, из окна первого этажа высовывались четыре любопытные детские мордашки.

Парамоныч собирал трофеи, Грищенко и Ющенко ругались, колдуя над перегретым пулеметом, Тингеевбдил с винтовкой в кузове автомобиля.

— Потрапезничайте с нами? — каждое слово давалось хуторянину с трудом.

— У нас там раненые, на блокпосту… — я мял в руках фуражку.

Девочка, почти девушка — голенастая и стройненькая, вытерла слёзы, вырвалась из рук матери и скрылась в доме. И через секунду появилась — с краюхой ржаного хлеба, завернутого в расшитый рушник.

— Возьмите, пожалуйста, — потупила глаза она.

Хлеб дышал жаром и пах просто изумительно. А девчонка была чудо как хороша! Я передал хлеб бойцам, сам выбрал из трофеев приличного вида двустволку и патронташ и протянул хозяину:

— Лишним не будет. Этих… — я глянул на тела башибузуков.

— Похороним, — кивнул хозяин. — С лошадьми что?

— Присмотрите, потом пришлю бойцов — заберут.

Хуторянин огорченно вздохнул. «Куркуль!» — почти восхищенно подумал я. Тут только что чуть не лишился всего, что дорого человеку, на волосок от смерти стоял — а о прибытке думает. Кремень мужик!

Я разломил хлеб на пять частей и раздал бойцам. Свою долю завернул в рушник и сунул за пазуху. Уже когда сидел в кабине, вдохнул чесночный запах и снова подумал о «чемоданчиках» — ну что за напасть такая?

— Я возьму? — уточнил я у Парамоныча, откручиваю одну головку от венка на потолке.

— Возьми сколько хочешь! — сделал он щедрый жест. — Хоть две!

Раненых у нас было трое — молодой боец из караулки, схлопотавший царапину от каменной крошки Лемешев, и я, грешный. Достал меня всё-таки башибузук кинжалом, когда я ему в ноги кинулся — неглубокий порез над правой лопаткой. Сразу я и не заметил, это Парамоныч вой поднял, когда я ему сиденье в кабине кровищей испачкал.

Так что кому ехать в лазарет — вопросов не возникло. Мы с Лемешевым погрузили носилки с тяжелораненым в кузов и устроились рядом.

— Трофеи небогатые, — цыкнул зубом Лемешев.

— Ну, а чего ожидать? Это не лоялистские эмиссары, у которых на обед колбасы копченые, а в карманах — портсигары золоченые, — буркнул шофер из кабины. — Эти башибузуки — сплошное перекати-поле. Ни кола, ни двора… У них на ихних востоках бабы парней пачками рожают, почитай в два раза больше, чем девчат. Вот ему кинжал в руку, халат на плечи — и то, если повезет — и вперед, секим башка делать!

Лемешев ощерился:

— Да пусть хоть сожрут там друг друга! Мне вообще плевать. А то ведь когда с лоялистами закончим — мы им эту «секим башка» припомним, ой припомним! Девки незамужними будут до старости ходить, женихов искамши…

Я старался не прислушиваться, уж больно муторно на душе было от таких разговоров. Солнце уже садилось, когда, впереди появились ровные ряды палаток, огороженные спиралями «колючки». Бдительный часовой остановил полуторку, и я разглядел в нем Панкратова. Тот улыбнулся, узнавая, и отсалютовал — открытой ладонью к виску.

Парамоныч подогнал машину к самому лазарету. Тревельян вышел нам на встречу, вытирая руки вафельным полотенцем.

— Давайте его сюда! — он отбросил полог медицинской палатки, а потом глянул на нас с Лемешевым: — Да вы и сами… Что у вас там приключилось?

— Башибузуки… — развел руками я и поморщился — порез болел.

— Ну, ожидайте.

И мы ожидали, сидя тут же, на раскладных стульях у палатки.

На самом деле нам несказанно повезло — его светлость доктор успел уделить нам внимание — обработал мне спину и сделал аккуратную перевязку, и подлатал Лемешева. Потому что потом Тревельяну стало совсем не до нас — начался настоящий ад!

Раненых и убитых везли на автомобилях и подводах со всех наших шести блокпостов, и было совершенно ясно, что моя штурмрота умылась кровью в этот проклятый день. Потери составили пятьдесят семь человек, из них безвозвратные — восемнадцать. Четверть личного состава — из строя долой! Десятая часть — убита. Катастрофа.

Лемешев остался в госпитале — помогать в качестве санитара-добровольца. Парамоныч сорвался на своей полуторке за новой партией раненых к Вишневецкому, а я рванул в штаб — нужно было что-то делать.

Стеценко был на месте. Он яростно матерился в рацию, взывая к совести кого-то в штабе бригады. Увидев меня, он сначала отмахнулся, чтобы доматерить собеседника, потом предельно аккуратно положил трубку на стол и сказал:

— Помощи не будет. Мы тут один на один с этими сволочами.

— Рассказывай давай, — поторопил его я.

Всё было точно так же, как у нас. Летучие отряды башибузуков, обстрелы блокпостов, нападения на поселенцев, засады. Нам повезло больше всех — у меня на блокпосте был пулемет и глазастый ТимирдейТингеев, однако. У Вишневецкого тоже был пулемет, но когда они отправились спасать горящую деревню — с собой его не взяли. И потеряли половину взвода.

— Ну, командуй, поручик, — Стеценко был рад, что я вернулся с блокпоста и ему больше не давит на плечи груз ответственности.

А я точно знал, что мы должны переломить ситуацию. Восемнадцать трупов — этого оставлять просто так было нельзя. Но как мы сможем померяться силами с маневренным и наглым противником?

А потом в голове щелкнуло — зачем плодить лишние сущности? Один раз получилось — почему не получится еще?

— Слушай мою команду, подпоручик! Мне нужны наши грузовики, полсотни бойцов и пять пулеметов. А еще — Тимирдей Тингеев. И бомбомет прикажи демонтировать — он тут, в расположении, пока только пыль собирает…

Мы собрали мангруппу быстро. Наши эрзац-броневики были укреплены мешками с песком в кузовах и листами стали — на дверцах и кабинах. Солдаты были озлоблены и готовы зубами рвать башибузуков, так что в добровольцах отбоя не было.

На шести машинах мы выехали перед самым рассветом — забрать Тингеева с блокпоста. Для человека, который выслеживал зверя в лесу всю свою жизнь определить местонахождение нескольких десятков всадников особых проблем не составило.

— Много коней-то. Пить надо! — сказал Темирдей, и наша колонна направилась в ближайшую от блокпоста Вишневецкого деревню.

Ту, которая горела прошлой ночью.

Всё оказалось просто — Тингеев уточнил у крестьян что-то по поводу водопоя и брода, и уже от ближайшей речушки безошибочно вывел нас по руслу ручья к обширной балке, из которой доносилось конское ржание и негромкие гортанные разговоры.

Машины ожидали нас у дороги, и, отметив наиболее перспективные с точки зрения стрелковых позиций высотки, мы определили сектора обстрела.

Я устроился на привычной уже машине Парамоныча, с командой вахмистра Перца. Подносчик лент Фишер и рядовой Панкратов доливали воду в кожух пулемета, а Перец энергично высекал огонь для своей трубочки.

— Мне б еще парочку бойцов в команду, а, господин поручик? — пустив клуб дыма, сказал он. — На блокпостах приходится черти кому машинки наши доверять…

— Есть у меня двое… Неплохо справлялись, — обнадежил его я. — Геройские парни — пятерых вчера срезали… Гущенко и Ющенко, слыхал?

— А-а-а, двое из ларца… — хмыкнул он, но видимо, был доволен.

У подножия высотки бомбометчики заканчивали устанавливать свой агрегат, и долго возились с опорами.

— Что они там делают? — спросил Фишер.

— Смазывают шаровые. Сливочным маслом, — загоготал Панкратов. — У них от долгого стояния бомбомет заржавел, в хозяйстве-то у них- бардак! Даже смазку найти не смогли, когда припекло! Вот и взяли — сливочное…

Бардак у бомбометчиков — это, вообще-то, камень в мой огород. Хоть Панкратов и не имел это в виду. Наконец, бомбомет был в порядке, и командир расчета преданно уставился на меня, ожидая сигнала.

А я глянул в сторону балки, ожидая сигнала от Тингеева. В лучах восходящего солнца пару раз блеснуло зеркальце- пора. Я махнул рукой. Бомбометчики засуетились, заряжающий сунул снаряд в дуло орудия и все зажали уши. Грохнуло, а потом раздался жуткий вой. А затем — еще и еще. В балке земля вспухла от разрывов, вверх полетели ветки, брызги воды, какой-то хлам и Бог знает что еще…

Башибузуки, видимо, ни разу не сталкивались с бомбометным обстрелом, и потому повели себя так, как мы и ожидали — бросились в бегство. Конная лава вырвалась из-за деревьев и понеслась между холмами — прочь, туда где недостанет воющая смерть с неба. Через пару секунд они заметили автомобили, и стали замедляться. Кажется, их предводитель решил, что лощина у нашей высотки — самая удобная, да и позицию бомбометчиков они, видимо, вычислили. Так что лава слегка развернулась и помчала прямо на нас.

Вахмистр Перец припал к пулемету, бойцы защелкали затворами винтовок, я ухватил трофейный карабин. Первая длинная очередь прямо у меня над ухом раздалась в тот момент, когда всадники перешли на галоп.

— продекламировал Фишер, вытирая очки полой родного «хаки».

Лощина была завалена человеческими и лошадиными трупами, накрытыми с трех сторон пулеметным огнем. Не зря мы распределяли сектора обстрела.

По полю битвы, а точнее — бойни, ходили бойцы и добивали раненых башибузуков. Я и не думал их останавливать — после того, что видел на хуторе, и в сгоревшей деревне… Наверное, еще год назад я стал бы настаивать на трибунале, и орать на солдат, но теперь мне было всё равно.

Обернувшись, я увидел бомбометчиков, которые разбирали свою адскую машину.

— У вас сливочного масла не осталось? — спросил я.

Я нарезал ржаной хлеб прямоугольными кусочками, намазал толстый слой масла, накрошил чеснок и посыпал сверху. А потом накрыл всё это еще одним слоем хлеба с маслом. Красота!

— Господин поручик, нужно подписать ведомость с трофеями! — сунулся в дверь штаба вестовой.

— Сейчас буду!

Возня с бумагами заняла какое-то время, а когда я вернулся, то увидел, что Стеценко дожевывает что-то, стоя лицом к столу, и вытирает руки о галифе.

— Ненавижу чеснок! — проговорил он, стряхнув ржаные крошки с небритого подбородка.

Полковник Бероев расстегнул верхнюю пуговицу форменного кителя и снял фуражку. На начинающей проявляться лысине блестели капельки пота.

— Ну нет никого, кроме вас, понимаете? Людьми вас пополнили, отдохнуть вы пару дней — отдохнули… Да и к действиям в городских условиях вы привычны… Ну хотите, я бомбомет в вашей штурмроте оставлю?

Накойчертмне нужен бомбомет в городских условиях, учитывая тот факт, что город — под имперской властью, я представить себе не мог и в страшном сне. В любом случае от всего этого дела попахивало скверно. Я так и сказал:

— Мы не жандармерия, господин полковник. Мы пехота, «хаки». Наше место — в поле, месить пыль сапогами.

Бероев был вообще-то неплохим человеком и талантливым командиром. Но золотые погоны на плечах давили на него подобно паровому прессу, и у него были свои приказы. Поэтому он застегнул пуговицу на вороте, надел фуражку на потную лысину и решительно подкрутив усы, выпучил глаза и гаркнул:

— Господин Поручик! Слушай мою команду!

В такие минуты я ненавидел армию. Мыши плакали, но продолжали есть кактус — кажется, так это называется? Так что я вытянулся в струнку.

— Выдвинутся во главе вашей штурмроты, подразделений поддержки и обеспечения и особого разведывательного отряда в Мангазею и обеспечить там имперский закон и порядок! Приказ ясен? — и буркнул: — Это армия, а не институт благородных девиц!

Я щелкнул каблуками и наклонил голову ровно настолько, насколько было положено по уставу:

— Так точно, господин полковник! Разрешите исполнять?

— Исполняйте… — устало махнул рукой он, и, когда я был у самых дверей, проговорил: — Там Рыльский со своим полком стоит, он вздорный человек… Если попробует на вас давить, так и знайте — он вам не начальство. Об усилении просил полицмейстер, так что подчиняетесь вы ему, мне и Его Высочеству Регенту. С Богом, поручик!

Нас везли в Мангазею железной дорогой, в теплушках. Но до центрального вокзала состав почему-то не докатился. Начальник поезда развел руками:

— Там вроде как стачка у железнодорожников!

Вот это новости! Мангазея — это ведь как Яшма. Только на севере. Город, славный своими архитектурными ансамблями, разводными мостами, каналами, зимней иллюминацией и богатыми культурными традициями. Какая к черту стачка? Ну да, лоялисты там водились. Их вышибли оттуда вернувшиеся с Западного фронта верные Регенту части еще в самом начале всего этого, так что недолгое правление синих там забыли как страшный сон. Когда весь Север полыхал огнем гражданской войны, Мангазея была площадкой для международных переговоров и имела статус порто-франко: здесь встречались делегации и кроили политическую карту, а товары вывозили и ввозили беспошлинно — и город не трогали, ни имперцы, ни синие, ни Протекторат. Теперь тут установили имперскую власть. Вроде как.

Мы остановились в пригороде, на какой-то занюханной станции среди одноэтажных домишек, слякоти и порывистого ветра. Мангазея славилась своей погодой.

Рота, пулеметная команда, бомбометчики и снабженцы выстроились прямо на перроне. Я прошелся вдоль строя, а потом, молясь Богу, чтобы не сорваться на фальцет, заговорил:

— Солдаты! Офицеры! Друзья! Честно говоря, в прекрасной Мангазее сейчас происходит черт знает что. Если нас — «хаки» — зовут на помощь, чтобы обеспечить имперские закон и порядок — значит, дело дрянь. Поэтому я ожидаю от вас предельной внимательности, собранности и взаимопомощи. Насколько мне известно, в городе сейчас — кавалерия Рыльского… — строй загудел, как растревоженный улей, с кавалеристами у нас была давняя нелюбовь. — Так что нам придется показать местным, как должны выглядеть и вести себя настоящие имперцы! Зайдем в город как на свадьбу, братцы, а?

Дождавшись одобрительного гомона, я дал людям четверть часа, чтобы оправиться и привести в порядок форму после тесноты поезда. Сам тоже прошелся щеткой по шинели, вычистил сапоги, прекрасно понимая бессмысленность таких усилий при нынешней погоде, поправил портупею и кокарду на фуражке.

— Ну, с музыкой, шаго-о-ом — марш!

Барабан выбил будоражащую кровь дробь, а потом перешел на походный ритм. Подключилась флейта. Знаменосец развернул имперский штандарт и мы пошли — как на свадьбу, чеканя шаг по заляпанной грязью и конским навозом мостовой — от станции к центру. Туда, где располагалось полицейское управление.

Хлопали ставни, кое-кто из прохожих останавливался, чтобы поглазеть на диковинных зверюшек — имперскую пехоту. Но большая часть просто спешила убраться с нашего пути — и это было странным.

Если честно — мы привыкли к другому отношению. Не всегда, конечно, кричали барышни ура и в воздух чепчики бросали, но закрывать ставни и бежать, когда идут имперцы — это мы видели только в оккупированных областях Протектората и на совсем лоялистском северо-востоке.

Навстречу нам вдруг вылетела двуколка, запряженная парой гнедых лошадей. Завидев колонну солдат, худой господин, правивший лошадьми, потянул за вожжи:

— Тпр-р-у-у!

Сидевший рядом с ним толстый господин в каракулевой шапке досадливо поморщился:

— Господи ты Боже мой, еще имперцы? Сколько можно-то? Опричники!

— Это не те имперцы, это другие. Смотрите — «хаки»! — резонно заметил худой.

— Все они одним миром мазаны! — бескомпромиссно заявил толстый и плюнул на мостовую.

Худой пожал плечами и тронул вожжи. А я ничего лучше не придумал, как скомандовать:

— Рота-а-а! Добрым жителям Мангазеи — троекратное ура!

— Ура, ура, ура-а-а-а!!! — заорали солдаты, выплескивая накопившуюся досаду.

Толстый господин схватился за сердце, худой хмыкнул, вороны с крыш обратились в бегство с заполошным карканьем. Люди на тротуарах прятали улыбки. Я подумал, что, возможно, всё не так плохо, но тут мы вышли к рыночной площади.

Эта публика выстроилась вдоль прилавков: хмурые лица, поднятые воротники. Они даже не думали улыбаться, сжимая кулаки в карманах. И дай Бог, чтобы только кулаки…

Стайка мальчишек вырвалась откуда-то со стороны рынка, и порскнула в нашу сторону. Они корчили рожи, крутили кукиши и несли какую-то околесицу, иногда — в стихотворной форме:

Или еще, более гениальное:

Это было и вправду обидно — вообще-то у нас в роте больше половины были или старые фронтовики, еще с той войны, или добровольцы. Призывники тоже имелись, но в большинстве своем — сознательные. Если не считать Стеценку. Солдаты не реагировали, только морщились: в конце концов идти оставалось не так уж и много.

А потом, ровно в ту самую секунду, когда один из мальчишек швырнул в сторону нашей колонны яблочный огрызок, из-за поворота галопом вылетели примерно две-три дюжины кавалеристов. Откормленные кони высекали подкованными копытами искры из мостовой, на киверах всадников развевались роскошные плюмажи, а в руках они сжимали готовые к удару плети.

Ротмистр, который вел полуэскадрон, показался мне смутно знакомым. Он крикнул:

— Секи! — и первым принялся охаживать мальчишек по головам, спинам, по чем попало.

Его подчиненные налетели на людей с рынка, принялись теснить их. Доставалось и пацанам. Вдруг один из ребят упал с залитым кровью лицом, и какие-то люди из толпы кинулись к нему. Их сбили на землю лошади, кто-то закричал, раздался истошный бабий вой:

— Уби-и-или мальчонку!

Я чувствовал, что сейчас произойдет непоправимое — в сторону кавалеристов уже полетели первые камни. Мои люди смотрели на меня, ожидая приказов. Толпа напирала, кого-то стащили с коня и били ногами…

— Примкнуть штыки! Каре! Отступаем к зданию красного кирпича!

Это было первое, что пришло в голову. Я должен был защитить своих людей, не допустить чрезмерных потерь среди мирных жителей и разрушений их имущества. Красное здание было явно казенным — огромная кирпичная громада в стиле ампир, с колоннами, скульптурами нимф и атлантов и какой-то официального вида табличкой, с гербом. А я, как имперский офицер, мог пользоваться любым казенным имуществом — в случае необходимости. Полковник меня может и взгреет, но это еще когда будет…

Лязг штыков остудил горячие головы. Кавалеристы прошли сквозь наши ряды, укрывшись в центре каре. Мы, сохраняя порядок, отступали к зданию.

— Поручик, почему вы не прикажете вашим людям разогнать эту шваль? — высокий красивый ротмистр гарцевал у меня за спиной, нависая и нагнетая обстановку.

— Потому что это — имперские подданные. Такие же, как и мы с вами!

— Ваше чистоплюйство… — начал он, и тут я его узнал.

Мы рубились с ним на дуэли несколько месяцев назад. Договорить он не успел: прозвучал одинокий выстрел из толпы и один из кавалеристов — кажется тот, от удара которого пострадал мальчишка, рухнул с коня. Послышался стук затворов — солдаты досылали патроны. Толпа с воплями кинулась врассыпную — как будто до этого было мало поводов разбежаться!

— Отставить! Занимаем здание! — закричал я. — Доктор, позаботьтесь о раненом!

Ротмистр злобно ощерился. Мне, если честно, было наплевать. Устроить тут бойню с залповой стрельбой по гражданским — этого точно в мои планы не входило.

Перед входом в здание мы поставили повозки с ротным добром, за ними занял позицию четвертый взвод под чутким надзором Семеняки. Отойти от своего хозяйства дальше чем на пять шагов для зампотыла было смерти подобно! Под прикрытием четвертого взвода, остальные бойцы забегали в широко открытые двери и рассредоточивались внутри.

Ротмистр по-разбойничьи свистнул и его кавалеристы, не дожидаясь развития событий, растолкали конями наших солдат и умчались куда-то по узким улочкам, оставив нам своего раненого.

Я вошел в крепкие дубовые, окованные медью двери после того, как внутрь занесли последний ящик с боеприпасами. Семеняка пропустил бойцов с грузом, закрыл дверь и щелкнул замками.

— Поручик, вы табличку видели?

— Табличка как табличка. С гербом.

— А надпись?

— Что — надпись? — если честно, я так и не удосужился ее прочесть.

Какая-нибудь очередная контора «Рога и копыта»… Семеняка хмыкнул и сказал:

— А я уж было подумал вы с умыслом вот это всё…

— Да что там, в конце концов… — стал закипать я, а потом поднял глаза и увидел, на стене холла крупную золотую надпись: «Мангазейский институт благородных девиц. Педагогическое отделение». Это ж надо!

Воспитанницы (язык не поворачивался назвать их институтками) собрались в большой аудитории-амфитеатре. В глазах рябило от блестящих глаз, стройных фигур, аккуратных причесок, изящных платьев и белых кружев. Мы с Вишневецким переглянулись в отчаянии — отдуваться пришлось нам, как самым интеллигентным и образованным. Нужно было как-то прояснить ситуацию, потому что соседство роты солдат с несколькими десятками молоденьких девиц со временем не могло не создать определенных трудностей. В идеале это соседство нужно было сделать как можно менее тесным и продолжительным.

Пожилая благообразная дама с идеальной осанкой встала со своего места и подошла к кафедре — то есть к нам с Вишневецким. Девушки перестали шептаться.

— Господа офицеры, позвольте представиться — начальница сего учебного заведения — Пелагея Павловна Подольницкая. Извольте объяснить, чем наша альма матер обязан визиту столь многочисленного мужского общества и как долго мы будем иметь удовольствие лицезреть в этих стенах мундиры имперской армии?

Я даже восхитился — она произнесла такую внушительную речь без единой запинки, с доброжелательной интонацией и тоном настолько ровным, что заподозрить ее как в симпатии, так и в антипатии к родному «хаки» было просто невозможно.

— Пелагея Павловна, я имею честь быть командиром этого, как вы выразились, многочисленного мужского общества. После возникшего на площади недоразумения с участием кавалерии и местных жителей, я был вынужден принять решение, которое не породило бы большего насилия и больших жертв… Как имперский офицер я имею право пользоваться казенной собственностью, и потому, увидев имперский герб, выбрал для дислокации роты хм… Ваше заведение. Ради Бога, поверьте, если бы я знал, что именно тут располагается, то тысячу раз подумал бы, прежде чем…

Мою интонацию нельзя было назвать ровной, а дикция по сравнению с произношением начальницы института вообще вызывала жалость. Она была опытным педагогом, а я, в общем-то, недалеко по возрасту ушел от ее подопечных. Поэтому стальной блеск в ее глазах спрятался куда-то в глубину, и выражение красиво состарившегося лица стало гораздо мягче.

— Что, ж, господин офицер… Я думаю вы не будете против, если мы отпустим воспитанниц, у которых есть родня в городе, домой? — предложила она.

Это было просто прекрасно!

— А остальные? — с надеждой спросил я.

— А остальные разместятся во флигеле — там у нас общежитие.

— Что ж, так и поступим. У вас есть план, схема зданий? Нам будет очень кстати…

Пелагея Павловна кивнула, и пригласила меня к себе в кабинет, раздав перед этим распоряжения преподавателям и воспитанницам. Кабинет выглядел солидно — мебель из мореного дуба, обширная библиотека, карта Империи — на полстены и портрет последнего императора.

На просторном письменном столе мы разложили план построек. Учебный трехэтажный корпус был спроектирован буквой П, и фасадом обращен к рыночной площади. Флигель общежития — более компактное четырехэтажное здание, располагался во внутреннем дворике. Между двумя опорами этой буквы П — кирпичная стена, высотой около четырех метров, с крепкими стальными воротами, выходящими на городское кладбище. Госпожа начальница уверяла — безопасность воспитанниц здесь — на первом месте. Немало девушек — из богатых и знаменитых семей, да и возраст такой, что глаз да глаз нужен!

Я забрал схему и отправился в столовую — там мы устроили штаб. Из какой-то аудитории выпорхнула стайка воспитанниц с полными руками учебных принадлежностей — они явно перебирались во флигель. Солдаты, занявшие позиции у окон улыбались и лихо подкручивали усы, принимая мужественные позы.

Наверняка полицмейстер предполагал разместить нас в другом месте, но — что сделано то сделано. Я собрал офицеров и унтеров, и мы, чиркая карандашом прямо на схеме, определили позиции для пулеметов, объем работы по укреплению первого этажа и место для наблюдательного пункта.

— Я даже знаю, кого ты посадишь на этот насест, — сказал Стеценко, имея в виду часовой механизм с балкончиком под крышей флигеля. — Тингеев?

— Ну а кто ж еще. А ты, подпоручик, отправишься к полицмейстеру, раз такой умный, — предварив его возражающий возглас, я добавил. — Разрешаю пойти в гражданском, попросишь местных — тебе покажут черный ход.

Тут в столовую вошла Пелагея Павловна, и все вскочили. Дама была разгневана и глаза ее метали громы и молнии.

— Они не пускают сюда пролетки и таксомоторы, представляете? Перекрыли все улицы, на площади соорудили нечто невообразимое! Мы теперь что — в осаде?

Следом за ней примчался, однако, Тингеев.

— Господин поручик! На площади так-то нечистая сила!

— Что? — вытаращились на него мы.

— Флаги-то синие!

— Тьфу, ты пропасть! Лоялисты?

— Я и говорю — нечистая сила!

Бог его знает, этого Тингеева, отчего он лоялистов нечистой силой назвал? Может, трудности перевода?

В любом случае я рванул к окнам фасада, и, отодвинув занавеску, уставился на приличных размеров баррикаду, которая перегораживала въезд на рыночную площадь. Лихие люди с синими повязками разбирали прилавки, тащили ящики и бочки, останавливали транспорт и таким образом добавляли новые и новые детали к своему фортификационному сооружению. Над баррикадой реяло синее полотнище. Да откуда их здесь столько?

— Тингеев! На других улицах то же самое?

— Кроме кладбищенской, господин поручик! Там пока тихо.

Стеценко покинул институт именно там, так что была надежда, что всё обойдется.

Солдаты таскали мешки с песком, и устанавливали их на окнах первого этажа. Напротив входной двери, между колоннами холла соорудили баррикаду — на случай прорыва. Семеняка суетился, подсчитывая наши и университетские припасы. Учитывая нас и сто восемьдесят восемь воспитанниц — получалось, в осаде мы можем просидеть дня три, не больше. Благо, с водой проблем не было — у них тут имелась артезианская скважина. В ответ на обвинения соратников в пессимизме я открыл ротную кассу, сунул в руке унтер-офицеру Демьянице несколько купюр:

— Берешь с собой полдюжины бойцов и бегом — через кладбищенскую сторону в бакалейную лавку, ее из окна видать. Тебя интересуют крупы, пеммикан, консервы — понятно? В неприятности старайся не влезать, но если они случаться — пошуми, мы услышим и вытащим вас. Понятно?

Ночью лоялисты на баррикадах жгли огни и переговаривались. В городе было неспокойно — слышался звон разбитого стекла, крики, пару раз донеслись хлопки выстрелов. Мне, вообще-то, было совестно — рота должна была быть на улицах, наводить порядок… А мы отсиживались тут.

С другой стороны — сунуться в город не зная обстановки и погубить людей в уличных боях — это глупость несусветная. Как мы поможем людям, если нас перестреляют из окон и крыш за первым же поворотом? Я ждал Стеценку и психовал от отсутствия рации. Мобильные станции всё еще были дефицитом, а тут предполагалось, что связью нас обеспечит полицмейстер. Спать всё равно не получалось, так что я спустился во внутренний дворик, махнул рукой солдатам, которые стояли на посту у флигеля. Мы специально подобрали семейных, тех, что постарше — во избежание, скажем так.

Вдруг от стены здания отделилась фигура — и бросилась наперерез мне. Я схватился за револьвер, но потом выдохнул — платье! Это была одна из воспитанниц.

— Господин офицер, разрешите обратиться? — девушка храбрилась, но было явно видно что она смущается.

— Обращайтесь, сударыня… — и как она из флигеля сбежала?

— Мы тут всей комнатой решили, что хотим быть сестрами милосердия. У вас ведь есть лазарет? Вы не подумайте, мы с понятием — у нас соответствующие курсы читали и сестринская практика у нас была, в Доме призрения при Елисаветинском монастыре…

Я рассмотрел ее повнимательнее: тщательно уложенные светлые волосы, изящная шея, чуть курносый нос, бархатные карие глаза, в которых отражался свет из окон института.

— Скажу прямо, сударыня, это для меня — полнейшая неожиданность. Тут, в Мангазее, как я понял, к имперцам теплого отношения ждать не приходится.

— Так ведь вы — совсем другие! Я это сразу поняла, когда вы говорили перед нами в аудитории… И солдаты ваши ведут себя как будто я для них — младшая сестрица, а не… — она потупила глаза и проговорила: — Про кавалеристов такое говорят, что… Когда вы в институт вломились, мы Бог весть что думали, а оно ведь всё совсем по-другому! А от тех, синих, нам и подавно ничего хорошего ждать не приходится! — внезапно закончила она.

Я совсем разучился общаться с девушками, и тем более мне не приходилось делать этого в роли начальства.

— Сейчас, слава Богу, на попечении у нашего доктора — один раненый, и тот кавалерист. Так что ваши услуги не требуются. Но в случае необходимости — дополнительные койки мы разместим как раз на первом этаже вашего флигеля, он хорошо защищен со всех сторон — тогда и попросим о помощи. Как мне вас найти?

— Второй этаж, восьмая комната, Наталья Андреевна Гагарина.

В это время в калитку, которая была предусмотрена в одной из створок ворот, постучали. Часовые потребовали пароль, и, услышав хриплый отзыв, пустили внутрь двух людей, в одном из которых я узнал Стеценко, а во втором — к своему немалому удивлению — Феликса!

Я обернулся, чтобы попрощаться с девушкой, но ее и след простыл. И как она умудрилась сбежать из флигеля?

— А вы спросите, спросите у вашего этого раненого, кто ему посоветовал гайку на конец плети присобачить, а? И что случилось на Эспланаде, от чего полгорода плюется, когда кавалеристов видит… А потом, поручик, залезь на балкончик — туда, где твой снайпер сейчас сидит, и посмотри в бинокль на бухту. Знаешь, что ты там увидишь? — Феликса развезло в тепле, после рюмочки ликера. — Ты там увидишь дымы. Много дымов. Это эскадра Протектората и Альянса — представляешь, как быстро они договорились? Угадай, зачем они здесь, и откуда в городе столько «синих» с характерным акцентом, а? А еще можешь выйти на улицу и послушать, о чем орут лоялистские крикуны, когда говорят о том, что творят имперцы забаррикадировавшись в институте благородных девиц. Ну какого хрена нужно было тебе именно в это здание переться? Завтра утром тут будет такая толпа… Кстати, тот мальчонка с рыночной площади — жив, дома сидит, у него бровь рассечена — но кому это интересно, верно?

Ротмистр Карский уже достал меня со своими загадками. Говорил бы толком, а то взял вот этот вальяжный тон, и разглагольствует, закинув сапоги на стол. Я встал, скинул его ноги со стола и подошел к окну. Над крышами домов поднималось солнце.

— Ну хорошо, Феликс, — заговорил я. — Если тебе охота играть в шарады — слушай. Мангазея совсем недавно была порто-франко, под международной защитой. По факту тут правили бал ребята из Альянса — ходили морячки с помпончиками и гвардейцы в гетрах. Не так давно город перешел под имперскую руку — Его Высочество потянул за ниточки. И вот теперь наши бывшие союзнички хотят вернуться — вместе с Протекторатом. Им удобно проворачивать здесь свои делишки — еще бы, не так много на Севере незамерзающих портов. Рыльский — предатель или идиот, он специально или по своей непроходимой тупости науськал кавалеристов быть пожестче, и, учитывая их паскудные натуры, получилось отменно. Не знаю, что было на Эспланаде — но скорее всего кавалеристы сотворили что-нибудь мерзкое, а Рыльский их отмазал. А еще та эскадра, что дымит на рейде, привезла с собой лоялистских эмиссаров и агитаторов, и, скорее всего, оружие. Горожане не успели хлебнуть лиха от их порядков, и теперь местным обывателям кажется, что по сравнению с имперской кавалерией синие — ангелы небесные. И когда горожане, пылая справедливым гневом по поводу обесчещенных нами юных дев, пойдут на штурм института — тут мы снова увидим бравых морячков с помпончиками, гвардейцев в гетрах и, на сей раз, еще и гренадер с рогатыми шлемами, которые быстренько наведут порядок и предстанут в виде спасителей и защитников. Отличное будет зрелище!

Феликс, кажется, даже немного протрезвел. Видимо, я попал или в цель, или очень близко.

— Ну, а теперь у меня вопрос к всевидящему оку имперской разведки. А точнее — даже два, — я смотрел, как на другом конце рыночной площади, у баррикады, какой-то тип мочиться на землю прямо возле синего флага.

— Валяй, пехота. Задавай свои вопросы.

— Много в городе настоящих лоялистов и людей, засланных с той стороны?

— На самом деле — не очень. Человек сто-сто пятьдесят. Остальные — это в основном рассерженные горожане и всякие маргиналы, которые поддержат любую бучу. Им и оружия не раздали еще, планируют сначала устроить здесь демонстрацию, а потом обязательно — кровь, штурм и всё такое. Тогда пути назад у города не будет, начнут формировать отряды, выберут Ассамблею…

— Как тебя взяли в разведку, Феликс?

— В смысле?

— Почему ты такое трепло? Ты ответил на два моих вопроса сразу. Я хотел спросить — готовы ли горожане воевать?

— Вообще-то, после историй об изнасилованных институтках — скорее да чем нет. До этого всё-таки вопросы были в основном к Рыльскому и его офицерам.

И тут у меня в голове созрел план. Это была настоящая авантюра в духе рыцарских романов, и я рассмеялся, осознавая бредовость этой идеи.

Смех прозвучал неестественно, и Феликс глянул на меня, как на душевнобольного.

Под окнами гудело людское море. Горожане боялись подходить близко — видели стволы пулеметов на крышах. Как будто лишние пятьдесят шагов уберегут их от пулеметной очереди! Очередной оратор распинался перед ними, стоя на бочке. Я вопросительно посмотрел на столпившихся в холле солдат и воспитанниц института.

— Где там ваш белый флаг, Вишневецкий?

Подпоручик протянул мне древко с ровным белым полотнищем из простыни.

— Ну, хоть не панталоны! — ну, Стеценко, ну, сволочь!

Раздались нервные смешки, а девушки зашушукались.

Панкратов и Фишер открыли передо мной дверь и я вышел на высокое крыльцо института.

Сразу меня не заметили, продолжая слушать оратора на бочке. Но постепенно сначала один, потом второй, третий, большая часть поворачивались в мою сторону. Шагая сквозь расступающуюся толпу, я чувствовал агрессию, понимал, что кое-кто был готов разорвать меня прямо здесь, но пока этого почему-то не происходило. Лоялисту-агитатору с синей повязкой волей-неволей пришлось уступить мне место на бочке.

— Дамы и господа! — мне приходилось использовать голосовые связки во всю мощь. — Через четверть часа мы собираемся сопроводить воспитанниц института в Елисаветинский монастырь, под защиту монахинь и крепких стен, а потом отправиться к городским конюшням, чтобы арестовать полковника Рыльского. Мы не сможем сделать ни того, ни другого, если на улицах будут баррикады, а перед институтом — толпа. Понимаете?

Шум поднялся неимоверный. Я видел агрессивную активность личностей с синими повязками, видел ненависть в лицах одних и надежду — в глазах других. К бочке прорвалась дородная дама, раскрасневшаяся и с заплаканными глазами:

— Верните нам наших дочек, ироды! Где наши дочки?! — закричала она.

— Да кто ж против-то? Вот они, сами посмотрите!

Раздался гулкий удар часов, и двери института широко открылись.

Первым шествовал Стеценко под руку с Пелагеей Павловной — начальницей института. Когда только успел побриться, шельмец! Далее — Вишневецкий с Натальей Андреевной Гагариной — оба стройные и красивые, я даже позавидовал слегка. Новые и новые пары выходили на крыльцо и спускались на площадь. Белые кружева и солдатское хаки. Лакированные туфельки и кирзовые сапоги. Аккуратные прически и фуражки с кокардами.

Я замер на своей бочке, глядя на толпу.

— Наташенька! — закричала вдруг дородная дама, и площадь взорвалась ликующими криками.

Спрыгнув с бочки, я протиснулся к своим людям и скомандовал:

— С музыкой, в темпе вальса, шаго-о-ом марш!

До Елисаветинского монастыря мы прошли под звуки незабвенной «Маруси», которая от счастья слезы льет. Монахини приняли девушек с распростертыми объятьями, а я построил роту в походный порядок, дождался пулеметной команды, которую никто и не думал трогать, и ускоренным маршем мы выдвинулись к конюшням. Добрая половина толпы следовала за нами — еще бы, такое зрелище!

Обалдевшие кавалеристы за решетчатыми воротами заклацали затворами своих драгунских карабинов, но, увидев мои погоны, приоткрыли створки — как раз, чтобы я смог пройти.

— Какого черта вы себе позволяете, поручик?! — брызгал слюной Рыльский.

Его полное лицо раскраснелось, глаза налились кровью, а рука сжималась и разжималась на эфесе сабли.

— Вы арестованы как предатель или провокатор, господин полковник, — сказал я. — Если вы добровольно не сложите оружие и не проследуете со мной в расположение моей роты — под арест, я буду вынужден…

— Что?! Что вы мне сделаете, поручик, у меня тут пятьсот сабель…

— А у меня бомбометчики сейчас наводятся на крышу вашего штаба. И, видит Бог, если мы с вами отсюда не выйдем через четверть часа, они дадут серию из дюжины зажигательных снарядов по вашей богадельне.

— Какое вы право имеете… — он явно сдувался.

— Самое непосредственное. Ротмистр Карский с утра пораньше наведался на телеграфную станцию, так что о ваших деяниях и ситуации в городе уже знают на самом верху. Угадайте, кто назначен новым исполняющим обязанности командира гарнизона?

Полковник рухнул на кресло, потом вдруг резко открыл ящик стола, выхватил оттуда револьвер, направил его сначала на меня, потом на себя, потом сунул его в рот, а потом зачем-то, размахнувшись, выбросил его в окно.

Мы вышли из решетчатых ворот, и я передал арестованного унтер-офицеру Лемешеву и его людям.

— Примкнуть штыки! — скомандовал я. — Каре! В расположение роты — шаго-о-ом марш!

За моей спиной послышалось покашливание. Я обернулся. Этот был тот самый кавалерийский ротмистр, он так и не узнал меня.

— И что нам теперь делать, поручик? — чуть ли не заискивающе спросил он.

— Принимайте командование полком и ждите жандармов. Они тут будут в течение пары часов — насколько я знаю, литерный поезд уже прибывает на вокзал.

С дальнего конца улицы послышались заполошные свистки городовых. Это торопился из-за всех сил на встречу нашей роте полицмейстер.

-

Он вошел в офицерский клуб, постукивая по полу изящной белой тростью — красивый молодой человек с бледным лицом, слегка растрепанными волосами и в темных очках, за которыми совсем не было видно глаз. Светлый мундир лейб-гвардейца с невиданными мной доселе нашивками говорил о том, что он находится на действительной службе.

Странный лейб-гвардеец замер на пороге, как будто в нерешительности. Буфетчик за барной стойкой в этот момент со звоном устанавливал стеклянные стаканы в подстаканники и разливал чай. Молодой человек тут же уверенно шагнул в его сторону, и, всё так же постукивая белой тросточкой, достиг стойки, ладонью провел по ее полированной поверхности и, щелкнув пальцами, сказал:

— Можно кофе? И покрепче.

Я смотрел на него во все глаза и не мог поверить. Оставался последний штрих — когда принесли кофе, его ноздри затрепетали и он уверенно взял чашку, даже не повернувшись в ее сторону. Теперь я совершенно уверился — он был слеп!

Слепой — в действующей армии? Я не мог пропустить такого персонажа, встал, задвинул стул и прошел к барной стойке.

— Добрый вечер! Никак не могу распознать ваши нашивки и мучаюсь от любопытства. Не просветите?

— Лейб-акустик, господин поручик…

— А как вы…

— У вас легкий шаг. Если бы вы были хотя бы полковником — то, скорее всего, топали бы как рота солдат — в больших чинах легко располнеть. Сапоги у вас, судя по скрипу, яловые — слишком хорошо для вольноопределяющегося или нижнего чина, и слишком плохо — для штаб-офицера. Так что вы или поручик, или подпоручик, или штабс-капитан. Выбрал среднее — и не прогадал. И да, я слепой.

— Это ведь потрясающе — дедукция, да? — он нравился мне все больше и больше каждой минутой знакомства. — А лейб-акустик — это как? Акустики — они ведь на флоте.

— И, с недавних пор, в противовоздушной обороне.

Я хотел спросить, видел ли он Его Высочество — «лейб» — означает что он должен был состоять непосредственно в охране Регента, но потом прикусил язык.

— Вы встречались с Его Высочеством? — спросил я. А потом, хмыкнув, добавил: — Это, наверное, второй глупый вопрос который вам задают чаще всего.

— Ну да… Обычно спрашивают — видел ли я Его Высочество, а потом начинают извиняться. Ради Бога, я знаю что я слепой, но я понятия не имею о зрении — я слеп от рождения, поэтому для меня это то же самое, что для вас — не уметь летать. Ну, нет и нет — есть масса других способов быть полезным и получать удовольствие от жизни. Отвечая на ваш вопрос — да, я встречал Его Высочество неоднократно — очень тактичный, интеллигентный мужчина, пожилой, с приятным низким голосом… Аккуратный, не курящий… Давайте лучше о музыке, а? Вы любите музыку?

И мы весь вечер говорили о музыке — по основной своей профессии он был скрипачом, и разбирался в вопросе явно лучше чем я. Скрипача — лейб-акустика звали Марк Вознесенский, и в войсках он был уже четыре года — с тех самых пор как аэропланы и цеппелины стали массово использовать для бомбардировок. Я всё еще не очень себе представлял, в чем именно заключались его обязанности, но впечатления от общения с ним были исключительно приятные — чувство юмора и эрудиция делали его отличным собеседником!

Я всё гадал — когда мои выходки выйдут боком. На самом деле поручик не может себя вести так, как я. Это в суматохе первых месяцев гражданской войны начальство еще как-то терпело такого скверного типа. Если быть честным — командир штурмроты получился из меня посредственный.

Единственное, чем я мог гордиться — это нормальные отношения внутри нашего подразделения. Старые служаки — такие как Демьяница и Перец, простые парни рабоче-крестьянского происхождения типа Гущенки, Ющенки, Панкратова и Лемешева, рафинированные интеллигенты вроде Фишера и Тревельяна, кадровые офицеры — Вишневецкий и Семеняка, проходимцы вроде Стеценки, да Бог знает кто еще… Вся эта компания под руководством меня, грешного, как-то тянула лямку и выпутывалась из передряг, и даже неплохо воевала. Но в целом — с укреплением Новой Имперской армии, или армии Новой Империи — как угодно, нашей вольнице должен был прийти закономерный конец.

Бардак в снабжении, которое всеми правдами и неправдами налаживал Семеняка, неуставщина (в хорошем смысле) в отношениях, с которой мы с господами офицерами смирились и даже поощряли, нестандартное вооружение, навроде карамультука Темирдея Тингеева или моей горской шашки… Множество всяких мелочей — от оплетенной лозой металлической фляжки до более удобного гражданского ранца — для нашей роты всё это было настолько привычно, что когда по наши души нагрянула инспекция из Генерального штаба — мы и не подумали как-то скрывать все эти наши штучки.

Инспекция представляла собой весьма представительную тройку офицеров в сопровождении полковника Бероева. Полковнику приходилось хуже всего — это ведь под его носом расцвело такое непотребство. В нашей бригаде было четыре батальона, то есть двенадцать рот и подразделения поддержки и снабжения. Такая странная структура сохранялась до сих пор только потому, что не доходили руки до переформирования. Теперь — дошли. Бригады упраздняли, вводя дивизии и полки — как в старой армии. Бероеву дивизия не светила, обещали дать полк — из двух батальонов и артиллерийской батареи.

И нам оказаться в этом полку, видимо, не светило. Главный инспектор наливался дурной кровью всё больше и больше, прохаживаясь вдоль строя бывшей шестой штурмроты. Это был явно штабной генерал, дородный и ухоженный, с окладистой бородой и в пошитом на заказ мундире. Мундир сидел на нем идеально.

На нас родные «хаки» сидели скорее как рабочие спецовки. Хорошо ли это? Нам-то хорошо, но…

— Это армия, поручик!!!

Я чуть не продолжил его мысль про институт благородных девиц, но решил не забивать гвозди в крышку своего гроба.

— Это армия, а не партизанская вольница, постарайтесь привыкнуть к это мысли! Вы какое военное училище заканчивали?

— Никакое, господин генерал!

Он остановился прямо напротив меня и недоверчиво посмотрел прямо мне в лицо, стараясь разглядеть признаки лжи или дефектов головного мозга.

— Как вас понимать, господин поручик?

— Имею честь быть бакалавром антропологии Горского института гуманитарных исследований, магистерскую диссертацию не защитил в связи с началом боевых действий, господин генерал!

Генерал воззрился на полковника Бероева:

— И как это он руководит ротой, господин полковник?

— Был зачислен в отдельную штурмроту вольноопределяющимся, как образованный — сразу на должность заместителя командира взвода. После дела под Верным — произведен в подпоручики и поставлен заместителем командира роты. За тот же бой награжден Серебряным крестом. По рекомендации капитана Тенегина произведен в поручики в связи с нехваткой кадровых офицеров. После формирования на базе роты батальона — исполнял обязанности командира роты, утвержден в этой должности после дела под Клёном. Даже был в списке на повышение, но…

— Так это ТОТ САМЫЙ поручик!

Вот он как. Я — тот самый поручик. Это мне или Арис кучу подложил, или кто-то из дружков Рыльского. Мне оставалось только пожирать глазами высокое начальство. Я не зря вспомнил Ариса — человек с безликим лицом и в форме преторианца без знаков различия что-то прошептал на ухо генералу. Третий инспектор — полковник со шрамом на переносице — всё это время безмолвствовал.

Шептание принесло свои плоды.

— Мы подыщем тебе новое место службы, поручик, — многообещающе сказал генерал. — В гвардии таким как ты не место! Будешь следующий год сортиры охранять.

Вообще-то мне было неинтересно всё это слушать. Высокое начальство снова витало в облаках — точно как пять лет назад. Видимо, череда побед над лоялистами вскружила им голову, и они решили что вернулись старые времена, и можно относиться к людям как к быдлу. Ничего нового! Но вообще-то я думал что таких деятелей развешали за ноги в первые месяцы… Оказывается, остались еще динозавры. Сортиры говоришь? Почему бы и нет, собственно?

Тут в дело вступил полковник со шрамом:

— Господа, обратите внимание на их оружие, — он подошел к бойцу из третьего взвода и взял у него винтовку.

— А что с ним не так? — встрепенулся господин без лица.

— Вот именно — всё так! Винтовка в идеальном состоянии, — полковник вернул ее солдату, прошелся вдоль строя и остановился напротив внушительной фигуры вахмистра Перца. — Вахмистр! Ваши люди готовы к небольшим показательным стрельбам?

— Так точно, господин полковник!

— Назначите человека?

— Никак нет, господин полковник, выбирайте любого! — опрометчиво заявил Перец, щелкнув каблуками.

Конечно, они выбрали Фишера.

Стрельбище у нас было оборудовано вообще-то неплохо. Правда, вместо ростовых мишеней стояли манекены из разоренного мародерами ателье портного, обряженные в самые несуразные обрывки нарядов, но после всего, что инспекция уже увидела — это были мелочи.

Фишер решительно поблескивал стеклами очков и устанавливал пулемет на позиции. Он зарядил ленту, поиграл желваками на скулах, дернул затвор и рявкнул:

— К стрельбе готов! — никогда бы не подумал, что Фишер умеет рявкать.

Наверное, ему тоже было обидно. Мы, интеллигенты, вообще — народ обидчивый.

— Огонь! — скомандовал полковник со шрамом.

Фишер припал к пулемету и начал выдавать короткие очереди. И, черт возьми, это было красиво! Он оставил девять из десяти манекенов без голов, а десятого нашпиговал пулями так, что он превратился просто в фарш.

— Изрядно! — вынужден был признать генерал-инспектор. — Кто таков будешь, солдат?

— Рядовой Фишер, господин полковник! Подносчик патронов в пулеметной команде!

— Подносчик…

Что значил весь этот цирк — понять было сложно. Я надеялся, что собак повесят на меня, а ребят оставят в покое. В конце концов — Бероев никогда не давал своих людей в обиду…

Инспекция отправилась в штаб бригады, и у ворот комбриг чуть отстал и подозвал меня к себе:

— Дерьмо попало на вентилятор, поручик. Я ничего не мог сделать… Зайдешь ко мне вечером?

— Так точно…

— Да не козыряй ты… Зайди просто и всё.

На меня действительно кто-то капнул. Мало ли было в нашей армии подразделений подобных моему? По большому счету новая Имперская армия находилась в процессе рождения, превращаясь из ополчения и добровольческих формирований в настоящую военную машину. Так что шли они специально в мою роту, и генерал этот был назначен в инспекцию специально.

Бероев рационально рассудил, что раз им нужна моя голова, то подставлять всю роту — дело последнее.

— Я задним числом оформил приказ о переводе тебя в войска ПВО. Они ничего не смогут сделать, это не их зона ответственности — другой корпус, понимаешь ли. Там командиром мой старый товарищ, примет, устроит…

— Да какое я отношение…

— В охранение. За зенитчиками глаз да глаз нужен!

Что ж, это было приемлемо. Зенитчики — не сортиры в конце концов. Несмотря на то, что боевые действия еще велись, и почти треть территории Империи была под синими — в целом всем было ясно, что мы их додавим. Слишком сильно они достали людей, когда взяли власть, и слишком много густонаселенных и промышленно развитых районов потеряли в первый год, когда имперцы восстали. Так что досидеть войну в охране зенитных батарей — это была вполне внятная перспектива.

— С ребятами жалко расставаться…

— Бог с тобой, поручик, разрешаю взять с собой хоть целое отделение — у них там страшный дефицит людей с боевым опытом. Аскеров прямо об этом просил, а я ему многим обязан… Может даже желающие в роте будут — ты спроси, мало ли?

Я возвращался в роту, думая, как донесу новости до своих людей. Их разбросают по другим подразделениям — Бероев ценил моих бойцов и хотел оставить в своем полку, но сохранить шестую в прежнем составе не мог. А меня отправят куда Макар телят не гонял — зенитчиков охранять.

Рота ждала меня в парадном строю всё это время. Всё время пока я был в штабе они стояли на плацу с развернутым знаменем и ждали! Вишневецкий командовал парадом.

— Р-равнение на-а командира! Равняйсь! Смир-р-на-а!

Что уж там, это было красиво!

— Вольно, друзья! Вольно… Вот что я вам скажу. Бероев нас прикрыл! Вы остаетесь в полку, я остаюсь поручиком. Но служить нам больше вместе не придется.

По строю прошел шепоток. Я снял фуражку и зачем-то хлопнул ей по ноге:

— У меня новое место службы — войска ПВО. Какая-то глушь, вроде как. Им там нужны обстрелянные бойцы — разбавить новобранцев в охране. Полковник сказал, что направит туда целое отделение под моим командованием. Добровольцы — шаг вперед!

Рота единым порывом качнулась в мою сторону.

Ей-Богу, мне пришлось делать вид что порывом ветра в глаза нанесло песку. Хотя штиль стоял мертвый.

Ипатьево — так называлась эта глушь, оказавшаяся совсем не глушью. Деревенька в двадцати верстах от самой столицы, в густом лиственном лесу. Мы на полуторке Парамоныча притащились туда поздней ночью, и найти дорогу в зенитную часть не было никакой возможности — секретность, мать её!

— Как-то во время войны первый император проверял посты вокруг своего лагеря, — вещал с умным видом унтер-офицер Демьяница. — И наткнулся на солдата, который был на посту пьяным. Свитские хотели примерно наказать служивого, но император был в хорошем расположении духа и сказал: «Оставь его!» Поэтому деревня, которую мы проезжали час назад называется Астафьево.

— А Ипатьево почему? — поинтересовался Фишер.

— А когда его величество застал того солдата пьяным второй раз, он скомандовал свитским…

Что он скомандовал свитским, мы так и не услышали, потому что въехали в деревню, и тут же увидели сидящих у колодца солдат. Они вскочили, а потом нам на встречу вышел офицер в темных очках — ночью! Я с большим удивлением и огромной радостью узнал своего знакомца — лейб-акустика Марка Вознесенского.

— Марк, дружище, какими судьбами?! — я выскочил из кабины и обнял товарища.

— А это и есть мое место службы! Когда у нас судачили о новом начальнике охраны, я всё пронюхал и узнал, что это будешь ты. Вот, напросился встречать. Думал, тебе будет приятно встретить знакомого человека в этих дебрях…

— Ну, как выясняется, не такие и дебри… Еще как приятно! Давай, командуй куда идти, поводырь! — и мы рассмеялись.

— Машину придется оставить здесь, заберем ее днём. Деревенские присмотрят.

— Как скажешь, — развел руками я.

Бойцы попрыгали из кузова и вытащили снаряжение. С этим мы, конечно, слегка переборщили — вахмистр Перец сумел упереть даже один ручной пулемет — из неподотчетных трофейных.

Мы шли по лесной дорожке, один из солдат-зенитчиков вел Вознесенского за руку, и, кажется, лейб-акустик совершенно не переживал по этому поводу. Вдруг он остановился и поднял руку вверх. Мы тут же присели, осматриваясь.

— Что-то неладно на батарее… — сказал он. — В это время прапорщик Бачура обычно слушает патифон, а сейчас — никакой музыки.

— Лемешев, Демьяница — осмотритесь вокруг! Тингеев — вперед по дорожке, только тихо, как мышь!

Матерые вояки-унтера скрылись в подлеске, Тингеев по-пластунски, как змея, скользнул вперед.

— А молодцы они у тебя! — одобрительно прошептал Марк. — Могут!

Наконец, вернулся Тингеев.

— Часовые-то совсем мертвые, однако!

Зенитчики переглянулись, а Вознесенский вдруг встал, замер и с какой-то особой злостью проговорил:

— Да там ребят режут!

С фланга раздалась частая пальба — я узнал карабин Демьяницы и винтовку Лемешева.

— Оружие к бою, вперед, вперед! — моим бойцам не требовалось лишних команд.

Я выхватил из кобуры револьвер, и мы побежали к батарее.

Фигуры в темных мешковатых одеяниях как раз занимали позиции на КПП, когда мы начали палить в их сторону. Вахмистр Перец и Фишер синхронно рухнули прямо на дорожку, и я уж было подумал что пулеметчиков достали, но они сноровисто изготовили ручник к стрельбе и открыли огонь.

Мы выцеливали мешковатые фигуры, стоя за деревьями, и палили по ним как в тире — электрический фонарь над бетонным командным пунктом давал неплохую подсветку, а вражеские диверсанты, видимо, просто растерялись.

Мы прикончили троих, и ринулись через проходную. Мигнул и погас фонарь.

— Они внутри! — без тени сомнения заявил Марк.

Я увидел у него в руках два автоматических пистолета и несказанно удивился. Слепой с пистолетами?

— Наших там живых нет, — сказал лейб-акустик. — Швырните гранату, а потом просто запустите меня внутрь.

Увидев мое недоумение, один из зенитчиков сказал:

— Не сомневайтесь, господин поручик. Он знает, что делает.

Знает — ну и ладно. Взрослый человек, в конце концов.

Мои пехотинцы рассредоточились по территории батареи, прикрывая друг друга. Я, Панкратов и зенитчики подвели Вознесенского к командному пункту. Панкратов чуть приоткрыл металлическую дверь и катнул туда ребристую «лимонку». Грохнуло, и я увидел, как Марк поморщился. Через секунду он уже был внутри. Раздалась частая стрельба, а потом голос лейб-акустика:

— Тут всё, можно входить.

Еще четыре трупа в темных маскировочных костюмах и Марк с дымящимися пистолетами — вот что мы увидели.

— Это как это вы так, господин лейб-акустик? — ошарашенно оглядывался Панкратов.

— Стрельба на звук! — немного самодовольно проговорил Марк. — Тут главное быть уверенным, что никого из своих поблизости нет.

На улице раздалось еще несколько выстрелов, а потом в командный пункт вбежал Лемешев и, осмотревшись, даже присвистнул:

— Уничтожено три противника, еще два вражеских диверсанта скрылись в лесу. Живых зенитчиков не обнаружено.

Один из подчиненных Вознесенского громко выматерился. Второй, кажется, всхлипнул.

— Я в ПВО пошел потому что мне страшно не нравится когда взрываются бомбы. У меня уши болят, понимаешь? Все эти фокусы со стрельбой на слух — это всё ерунда по сравнению с ощущением, когда ты сидишь в подвале, а на втором этаже рвутся авиабомбы с цеппелина. Ты когда-нибудь слышал бомбы с цеппелина? — спросил Марк.

— Доводилось.

— Это отвратительно, да? Не говоря уже о том, что ломаются вещи и гибнут люди, — я не мог с ним не согласиться.

— Знаешь, что сейчас будет? Сейчас будет авианалет на столицу. Даю гарантию — все батареи в нашем секторе вырезаны. Они попрут здесь, а потом начнут бомбить военные предприятия, гарнизон и жилые кварталы.

— Кто — они? — мы осмотрели трупы диверсантов, и ничего примечательного обнаружить не удалось. Это могли быть лоялисты, Протекторат, Альянс, или еще кто-то — с этим разбираться придется кому-то более компетентному.

— Да неважно. Главное сейчас — что мы будем делать.

— Сообщим в штаб округа?

— Поздно. Нам придется держать оборону! Сейчас ребята покажут твоим бойцам, как управляться со спарками — и мы дадим жару этим гадам!

— Да как ты себе это представляешь?! — теоретически мы могли стрелять из чего угодно, но противовоздушная оборона — это совсем другая специфика.

— Я сейчас всё объясню.

Мы нашкребли расчетов на три 23-миллиметровые спарки — двумя руководили зенитчики, а вахмистр Перец уверял, что справится «без сопливых». Я должен был управлять прожектором.

— Я просто буду показывать пальцем куда тебе нужно светить, просто следи за рукой, — сказал мне лейб-акустик. — Когда будешь видеть цель — кричи «Огонь», чтобы я успел закрывать уши. Мои уши на данный момент — единственная надежда наша и столицы, вот что я тебе скажу. Когда цель будет поражена — тут же туши свет, чтобы лишний раз не подставляться.

Его уши явно не страдали скромностью. И не зря.

Гул авиационных моторов мы услышали через несколько минут. Марк был весь напряжен, как охотничий пёс перед гоном.

— Ну, начали. Первый, — крикнул он и его правая рука указала в ночное небо.

Я развернул прожектор, солдаты в бешеном темпе вращали рукоятки регуляторов. Я дернул за рубильник — в небо устремился яркий столб света и выхватил из темноты огромный двухмоторный аэроплан. Бомбардировщик!

— Огонь! — заорал я, краем глаза заметив, как затыкает уши ладонями Марк.

Загрохотали спарки, выплевывая снопы огня в ночное небо. Аэропланы летели не высоко, явно не ожидая от нас такого сюрприза. Наверное, пилотам обещали, что с зенитками покончено! В небесах что-то вспыхнуло, послышался нарастающий вой и грохот — где-то в лесу.

Марк убрал руки от ушей, замер, а потом ткнул левой рукой в сторону.

— Второй!

Снова- регуляторы, снова — рубильник, свет прожектора и очереди спарок в ночное небо… На сей раз враг взорвался прямо в воздухе, вызвав восторженные вопли солдат.

— Их там не меньше двух десятков, ребята! — крикнул Вознесенский. — Мы своей стрельбой навели шороху, но это еще не всё! Дадим им прикурить, а?

И мы дали. Я понял, что это мне напоминало — лейб-акустик как будто дирижировал оркестром, а прожектор и зенитки играли свои партии. Мы подбили еще три бомбардировщика, когда они наконец развернулись на нас и принялись забрасывать батарею бомбами. Разрывы становились всё ближе и ближе.

— Отвратительно! — сказал Марк. — Все в укрытие!

Сидя в бетонном бункере под командным пунктом я вздрагивал от близких разрывов и слушал, как один из зенитчиков втолковывал Фишеру:

— Внутреннее кольцо они в ножи так просто не возьмут! Там охрана — преторианцы… Мы тут их умыли, теперь наши их на подступах к городу причешут из восемьдесят восьмых! Они бомбы абы куда покидают, не долетев до цели и свалят восвояси…. У них расчет на внезапность был — хрен им, а не внезапность!

— Знать бы еще — где эти ихние «яси» — задумчиво проговорил Демьяница. — Я-то думал война к концу идёт…

Я никак понять не мог, что он мне говорит и зачем сует в руки две бархатные коробочки.

— …за дело под Бубырем и за зенитную батарею. Третьей и второй степени!

На самом деле меня еще не отпустило после контузии. Иногда в глазах темнело, а уши начинало ломить — вот, как сейчас. Препаскудные ощущения. Хотелось сесть и посидеть где-нибудь в сторонке, а не слушать какую-то ахинею, которую скороговоркой нёс этот тип. Может он и неплохой тип, в конце концов ожоги на лице штабс-капитана и нашивки панцерника — это не шутки, но было как-то тяжко.

— Присядьте, поручик! — штабс-капитан заботливо придвинул мне стул. — Вам дурно?

— Я в уголочке пристроюсь? Просто нужно пару минут…

— Да-да, ради Бога! Только не забудьте… — он снова принялся совать мне в руки бархатные коробочки.

Да что это, в конце-то концов?

Я сел в удобное кресло в углу кабинета и откинул голову, расслабляя шею. Вообще-то он и вправду был неплохим человеком, этот штабс-капитан. Где б еще я смог вот так вот посидеть? Столичная комендатура начинала мне нравится.

Наконец меня отпустило. Хозяин кабинета продолжал работать — общался с двумя вольноопределяющимися, потом подписывал документы для какого-то хмурого кавалериста. Я решил глянуть, что там такое в коробочках. Со щелчком распахнул одновременно обе и даже крякнул от удивления.

Штабс-капитан глянул на меня и широко улыбнулся:

— Вообще-то вручать должны были перед строем, официально и с музыкой, но там какой-то инспектор, генерал, заслышав о вас устроил скандал… Я решил что, учитывая ваше состояние проще будет отдать в спокойной обстановке.

— Да-да, это вы хорошо придумали.

Я полез во внутренний карман кителя и достал свой первый Серебряный крест — четвертой степени. Вообще-то его положено было носить не снимая, но… Как-то не принято было в нашей роте щеголять наградами. Так, я, глядишь, полный бант соберу!

Кавалерист вышел из кабинета, а штабс-капитан сказал:

— Глядитеь, поручик, так и полный бант соберете! — я вздрогнул, а он продолжил: — Хотя, с вами пока совсем не ясно — зайдите через пару дней, станет понятнее с новым местом службы. И погодите-ка… Пока вы здоровье поправляли — денежное поощрение начислили. Получите и распишитесь.

Вот оно как! Это при старой Империи было в порядке вещей — кавалерам ордена поощрения ежегодно выплачивать. Оказывается, дела у нас на лад идут, раз о такой приятной традиции вспомнили.

Я сунул ассигнации в карман, а штабс-капитан погрозил мне пальцем:

— Дайте-ка мне вашу награду… — при наличии предыдущих степеней носить было обязательно орден высшего достоинства, так что крест с цифрой II был торжественно помещен мне на грудь. — Вот теперь — порядок. Поздравляю, поручик!

— Служу Империи! — у меня даже получилось козырнуть как полагается.

Деньги, конечно, не главное. Но те возможности, которые они открывают, грели душу. Например, новые сапоги — давно мечтал сшить у хорошего мастера-сапожника, на заказ… Или снять номер в гостинице — с настоящей кроватью и огромной ванной, и просто не вылезать оттуда пару дней!

Мои сладостные мечты прервал радостный возглас:

— Алло! Господин поручик!

Я завертел головой в поисках источника знакомого голоса:

— Да-да, я к вам обращаюсь, кавелер-почти-полного-банта!

Мне кричали из автомобиля с откидным верхом какие-то господа в белых кителях лейб-гвардейцев. Вот же черт! Марк Вознесенский и его светлость князь Тревльян! А он-то как в лейб-медики выбился? С другой стороны, с его происхождением и квалификацией…

— Запрыгивай!

И я запрыгнул. Тревельян что-то нажал, чем-то покрутил и выдав клуб вонючего дыма рванул вперед. Мы жили в интересную эпоху — на одной улице можно было встретить громоздкий паровик на дровах, архаичную бричку и вот такое вот новомодное авто… Контрасты, однако!

— Какие планы? — уточнил я.

— Слушать музыку и кушать вкусные вещи! — заявил Марк, поблескивая темными стеклами очков. — Какие-нибудь коррективы?

— Мне нужны сапоги. Есть тут хороший мастер?

Его светлость хохотнул, а потом хлопнул Марка по коленке и сказал:

— Наверное, придется сразу ему сказать…

— Планировали же вначале обед?

— А зачем ему сапоги, если…

Их тайны начинали меня нервировать.

— Давайте, выкладывайте, господа лейб-гвардейцы! Что вы там замышляете?

— Марк, давай ты? — Тревельян сосредоточился на управлении авто.

Вознесенский вздохнул:

— Мы просватали тебя в адъютанты!

Я позвенел льдом в стакане бренди, сделал маленький глоток и отправил в рот кусок стейка. Пошли они к черту со своими идеями!

— … по-настоящему великий старик! Да там обязанности — смех один! Чай заварить, документы по папочкам разложить, беседу поддержать. Да ради одного этого стоит согласиться — он у самых истоков движения стоял, один из отцов-основателей! К нему бы такую охрану приставили — мышь не проскочит, но его превосходительство категорически — в отказ! Еле на адъютанта уговорили, — вещал Тревельян.

— А куда предыдущий делся? — мясным голосом сказал я, закашлялся и проглотил еще порцию бренди.

— Женился! На княжне Белоозерской! — Марк пил неизменный кофе. — Ну а женатому человеку в адъютанты — моветон… Да и отвлекаться будет.

— А вы что же, если он такой замечательный, этот старик?

Ребята посерьезнели.

— А у нас свои обязанности. Да и…

— Что?

— Он никогда не возьмет в адъютанты аристократа из бывших.

А вот это вот заставляло задуматься.

— Ему нужен свежий взгляд, понимаешь? Человек из народа — ну или из окопов…

Я поднимался по лестнице, стуча каблуками старых сапог по крутым ступеням. На площадке между этажами пропустил приятную молодую семью — моложавого служащего, который поднял шляпу в приветствии, его вполне еще симпатичную супругу и двух мальчишек-погодок. У младшего из кармана предательски торчала рогатка.

«Ничего себе забрался его превосходительство!» — подумал я, достигнув наконец пятого, мансардного этажа.

Дверь здесь была одна — массивная, окованная медью, со строгой табличкой. Таблички тут были на каждой квартире — дом образцового содержания, однако! Но такой — точно ни у кого не было. Надпись гласила:

Я сглотнул неприятный комок. Генерал-аншеф? Сколько ему лет, какое он отношение имеет к императорской фамилии, и почему я ни разу про него не слышал?

С одной стороны — последний раз чин генерал-аншефа был присвоен еще до моего рождения. С другой стороны — по поводу правящей династии (бывшей?) случались и исключения. Ну и, в конце концов — я не ходячая энциклопедия по военной истории, чтобы помнить наизусть все фамилии генерал-аншефов… Но в целом — они были как-то на слуху. Слишком уж масштабные задачи решали.

Звонок был электрический — старик-то сторонник технического прогресса!

Я нажал на кнопку и раздалась мелодичная трель. Дверь тут же открыл какой-то мордатый жандарм.

— Господин поручик! Ну, слава те Господи! — он вытер вспотевшую физиономию и широким жестом пригласил меня внутрь. — Поскорее проходите, мочи моей нет больше!

— Вот мои документы, если… — попробовал вернуть разговор в конструктивное русло я.

Но жандарм проигнорировал мои жалкие попытки и срывающимся голосом проговорил куда-то вглубь квартиры:

— Новый адъютант прибыл, ваше пре-вос-хо-ди-тель-ство! Разрешите идти? — в конце он сорвался таки на фальцет.

— Разрешаю! — голос был низкий и глубокий, поставленный — такой бывает у оперных певцов, лекторов и командиров.

— Ну, храни вас Боженька, поручик! — прежде чем скрыться за дверью, этот здоровенный мужик мелко, по-бабьи, перекрестил меня и растворился.

Он так и сказал — «Боженька». Это насторожило меня больше всего.

— Ваше благородие, смените сапоги на спортивные туфли и повесьте китель и фуражку на крючок! — голос не предполагал возражений.

Меня тысячу лет никто не звал «благородием» — сейчас это было не принято.

Я огляделся в поисках названной обуви. Спортивные туфли стояли тут же, на приступочке. Совершенно новые, и размер был точно мой. Я закрыл дверь на задвижку, снял китель, фуражку и переобулся. Вещмешок просто поставил в углу. Непонятно что было делать с портупеей — не оставлять же револьвер на полке для обуви?

Я так и прошел внутрь квартиры — с портупеей в руках.

В глаза мне ударил свет из окна, но я рассмотрел крепкую сухощавую фигуру и гриву седых с вороными прядями волос.

— Кладите оружие на журнальный столик, не стесняйтесь!

Я так и сделал. Не успев распрямится, на одних рефлексах поймал нечто, летящее в меня. Боксерские перчатки? Это что еще за…

Его превосходительство шагнул вперед. Это был мощный старик, одного роста со мной — смуглый, с высоким лбом, породистым крупным носом, копной волос и окладистой бородой. Его черные глаза смотрели из-под иронично приподнятых густых бровей прямо на меня — то ли насмехаясь, то ли изучая. Одет он был в удобные холщовые штаны, спортивные туфли и борцовку, которая оставляла открытыми смуглые крепкие руки, перевитые жилами.

Он был в боксерских перчатках и явно готовился к поединку.

— Надевайте, или струсили? — и широко улыбнулся.

Тут мной овладела какая-то веселая злость, и я брякнул первое, что пришло на ум:

— Хоть вы мне и превосходительство, а как будете смеяться, то, ей-Богу, поколочу! — это произведение было сейчас очень к месту, если я правильно понял, что он за человек.

— Ах ты, сякой-такой сын! Как, генерал-аншефа?.. — он явно получал удовольствие от ситуации, и классику отечественной литературы знал не хуже моего.

— Да хоть и генерал-аншефа! — продолжил игру я. — За обиду не посмотрю и не уважу никого.

— Как же хочешь ты со мною биться? Разве на кулаки?

— Да уж на чем бы то ни было, — я затянул завязки перчаток зубами.

— Ну, давай на кулаки! — проговорил Артур Николаевич Крестовский, ударив перчатками друг о друга. — Посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

Мы сошлись в центре комнаты. Я осторожничал, принимая его выпады на предплечья и редко бросая вперед левую руку.

Его превосходительство весьма технично обрабатывал меня сериями ударов. Когда я не успевал уклониться или подставить руки, и удары достигали цели, мне казалось, что в мою голову забивали гвозди.

— Ну же, поручик! — и, совершив отвлекающий маневр правой, левой двинул мне в печень.

Я задохнулся, поймал еще несколько ударов а потом… А потом я выдохнул, оскалил зубы и перешел в контратаку. Его превосходительству пришлось теперь самому уклоняться и прикрывать голову — я хлестал его двойками и короткими сериями, пользуясь преимуществом своей молодости — всё-таки дыхание у него сбилось. Но генералу удалось поднырнуть под мой длинный джеб и раз-два — ещё навешать мне по корпусу.

В итоге мы сшибли журнальный столик с портупеей, опрокинули стопку книг с трюмо и разбили вазу. На вазе я поднял руки вверх в капитулирующем жесте:

— Если мне суждено быть вашем адъютантом, то крушить квартиру — по меньшей мере непрактично. Убирать-то всё это придется мне… — на самом деле мне пришлось тяжко, старик задал мне хорошую трепку и требовалось какое-то время чтобы отдышаться.

— Ну почему же? К одиннадцати заглянет Настенька — она тут прибирается каждый день, так что… — ему тоже было несладко, грудь генерала вздымалась, лицо раскраснелось, а на лбу выступили крупные капли пота. — Вы хорошо боксируете!

— Я-то ладно… А вот вы-то! Вы, ваше превосходительство, меня изрядно удивили!

— Я-то? Я-то был чемпионов столицы в свое время! — он самодовольно хохотнул. — Так что это вы меня удивили!

Большие настенные часы начали бить и одновременно с одиннадцатым ударом в дверь постучали, игнорируя звонок.

Я кинулся открывать, на ходу стягивая перчатки.

Молодая миловидная женщина в строгом коричневом платье, аккуратно повязанном платке и с саквояжем в руках сердито глянуло на меня:

— А вы кто такой?

— Адъютант его превосходительства! — отрапортовал я. — А вы — Настенька!

Настенька внезапно засмущавшись поправила локон, выбившийся из-под платка, но потом снова нахмурила брови:

— Ну он-то понятно, но вы-то?.. — она кивнула на боксерские перчатки.

— А я-то что? Я ничего!..

— Так, пройдите в свою комнату и не мешайте мне четверть часа!

— Да я собственно… — развел руками я.

— Вы даже комнаты своей не знаете? — она поставила саквояж на пол и погрозила мне пальцем. — Вот, эта дверь, сразу налево!

Я пожал плечами, забрал свои вещи из коридора и зашел внутрь. Книжные полки — они тут вообще по всей квартире, вполне приличный диван, письменный стол с электрической (!) лампой и платяной шкаф. Неплохо!

— Платон Игнатьевич, этот ваш эрзац-гомстед-акт следует додумать. Почему, например, речь идёт только о солдатах имперской армии? Почему заводской рабочий на пенсии не имеет право на своих 60 гектаров, или крестьянский сын из многодетной семьи? Чем он хуже солдата?

— Наши воины проливают кровь, добывая победы во славу… — Платон Игнатьевич даже затрясся от возмущения.

— Победы добываются не только пролитой кровью… Победы зависят от количества пулеметов, качества боеприпасов, сапог и теплой одежды. От горячей пищи, функционирующих железных дорог и благожелательного настроя местного населения…

— Но ведь они не записались в добровольцы, не проявили сознательность…

— Да бросьте вы! Я вам крамольную мысль скажу, — Артур Николаевич потянулся за чашкой кофе, отпил глоток и одобрительно кивнул мне. — Легко геройски умереть ради своих идеалов. А вот жить в соответствии со своими идеалами… Вот в чем истинный героизм!

— Ну, хорошо, допустим мы сделаем дифференцированный подход, — почесал гладко выбритый подбородок Платон Игнатьевич. — Мы предложим 50 гектаров на Востоке любому законопослушному имперскому подданному и 60 — после службы в армии. Плюс льготное кредитование в государственном банке на закупку инвентаря, семян и скотины — только для отставников…

— Это уже больше похоже на правду… Но вот это вот слово — «законопослушным»… Мы-то с вами, Платон Игнатьич, законопослушными считаться можем? Мало у нас людей по тюрьмам и ссылкам за последние четверть века протащило? Может быть, не будем усугублять?

— Но послушайте! — снова затрясся Платон Игнатьич. — Так вы и лоялистским дезертирам скоро землю давать предложите!

Его лысая, как яйцо, голова блестела в свете электрических лампочек.

— Абсолютно верно! — блеснул очками его превосходительство. — И я даже знаю где именно! Они зубами в эту землю вгрызутся, если им пообещать полную амнистию и отсутствие поражения в правах на этой конкретной территории…

— Вы полагаете? — задумался Платон Игнатьич.

— Господин поручик, принесите мне зеленую папку из кабинета? — генерал был сама вежливость.

Я не особенно освоился в его кабинете, и поэтому потратил некоторое время на ее поиски. Папка нашлась на подоконнике, рядом с небольшой фотокарточкой в изящной серебряной рамке. Приглядевшись, я вытаращил глаза — Крестовский, молодой, без бороды и залысин, держал на руках мальчишку, который подозрительно напоминал последнего государя-императора. Да кто он, черт побери, такой?

Подхватив папку я отнес ее в гостиную и положил на журнальный столик. Забрал оттуда кофейные чашки и вышел.

— Господин поручик, повторите кофе, будьте любезны! С кардамоном у вас отменно получается!

За неделю новой службы я уже привык к таким посиделкам. К Артуру Николаевичу приходили в гости пожилые господа, чтобы обсудить самые различные темы — от создания акционерных обществ на национализированных в северо-восточном промышленном районе фабриках до закладки новых подводных лодок на верфях под Мангазеей. Отдельной огромной темой были боевые действия — с разглядыванием крупномасштабных карт, пометками на полях и стрелками.

Все эти серьезные вопросы обсуждались в непринужденной обстановке — компанией из четырех-пяти человек, или один на один. Непременным атрибутом были чай, кофе или что-нибудь покрепче, но в очень скромных объемах.

У меня вообще возникло впечатление что его превосходительство — или член общества иллюминатов, или член Имперского Тайного совета. Но, с другой стороны — иллюминаты и кофе с крендельками? Тайный совет самой обычной квартире, пусть и дома образцового содержания?

В дверь позвонили. Я поставил на огонь джезву побольше (тут их был целый набор) и пошел в коридор — открывать.

— Поручик, держите, это к столу — их была целая компания и они принесли огромный бумажный пакет с выпечкой.

Такие крепенькие, плотные, бородатые, пышущие здоровьем мужички — типичные северяне.

— Да-да, раздевайтесь, обувь можно не снимать, его превосходительство в гостиной, с Платоном Игнатьевичем…

— О-о-о-о, Платон Игнатьич… — они благоговейно закатили глаза и, толкаясь, прошли в гостиную.

А я отправился ставить на огонь вторую джезву. Вечер обещал быть долгим.

Пока я носил «хаки» и тянул лямку в рядах возрожденной имперской армии, гражданская жизнь менялась — особенно здесь, в глубоком тылу. То есть, конечно, мы представляли, за что и против чего воюем — но увидеть воочию долгожданные перемены — это было совсем другое!

— За что мы воевали, поручик? — этот секунд-майор был солидно пьян, и ему явно не был нужен ответ на поставленный вопрос.

Его сотрапезники тоже были изрядно навеселе. Один из них — господин академического вида воздел перст к небесам:

— Мы воевали за Новую Империю — родной дом для всех народов и сословий, ее населяющих. Дом безопасный, изобильный и гостеприимный — если гости готовы уважать обычаи хозяев. Дом, в котором благосостояние и авторитет каждого человека зависит от личных талантов и трудолюбия, а не от политических взглядов. Где не нужно бежать домой и запирать двери на сотню замков, как только стемнеет, не нужно бояться за свою собственность, переживать за будущее детей! — интересно, где это он успел повоевать? Матерым бойцом «академик» точно не выглядел, но это ни о чем не говорило. — Мы воевали за историческую преемственность и уважение к Империи старой, со всеми ее достоинствами и недостатками. Достоинства стоило преумножить, недостатки — исправить. Тяжким трудом и совместными усилиями, а не развешиванием за ноги всех, кто показался неугодным безумной толпе, ведомой вожаками с синими бантами…

Наверное, он был прав, но у меня было конкретное поручение от его превосходительства, так что пьяный пафос был совсем не к месту. Но разъяснить это компании, сидящей за столом никак не получалось. Секунд-майор кивал и поддакивал, а потом стукнул кулаком по столу:

— Я ведь в отставку вышел после подписания перемирия! Но — вернулся! Потому что… Вот эта вся политика, экономика — это не моё… Я воевал и буду воевать за людей! А как по другому? Когда начали распространять воззвание Его Высочества Регента, почему-то оказалось что поддержали его те, кто мне искренне симпатичен: мои боевые товарищи — кадровые офицеры, и другие порядочные люди — те, кому есть что терять, кто ценить то, что имеет. Здоровая часть интеллигенции, фермеры, предприниматели, даже в рабочей среде многие выступили на нашей стороне! Господи Боже, да дворник с моего двора сумел сложить два и два и пойти за Регентом…

Щеголеватый подполковник с элегантной эспаньолкой, который до этого вел себя весьма расслабленно и изредка попыхивал папироской, вдруг оживился:

— А ведь в конце той войны вы хаяли по чем свет стоит Императора, затянувшуюся войну, балбесов-фаворитов и непроходимую косность бюрократической машины! Это ведь ваши слова?

— А я не отрицаю! — горячился секунд-майор. — Я и теперь — против хамства, полицейского произвола и коррупции! Но это были частные явления, с которыми можно и нужно бороться! Старая Империя не была совершенной, у нее было много грехов — но альтернатива оказалась много хуже!

По обычаю пьяных товарищей, которые знали друг друга тысячу лет, они просто говорили одно и то же разными фразами и их это полностью устраивало. Они получали удовольствие, но я-то нет.

— Поручик, а ты чего стоишь? Сядь здесь, выпей с нами!

Подполковник, кажется, разглядел адъютантские аксельбанты у меня на груди и конверт в рукаве, и потому разочарованно махнул рукой:

— Так вы по делу…

— Артур Николаевич просил найти профессора Баренбаума и передать ему лично в руки… — я вопросительно глянул на «академика».

Он тут единственный был похож на профессора.

Когда я произнес имя и отчество его превосходительства, все присутствующие как-то подобрались и, кажется, даже слегка протрезвели.

Профессор принял конверт, тут же разрезал его столовым ножом и пробежался глазами по тексту.

— Ну! Вот! О чем я говорил? Ассигнования на кадетские корпуса и реальные училища будут увеличены в два с половиной раза! Беспризорники, говорите? Вот так вот! Мы получим кадровых офицеров и технические кадры для страны, а не юных преступников! У нас с вами много работы, господа!

Господа заметно повеселели.

— Стало быть набора в этом году — ждать? — спросил подполковник. — А я уж думал — нас в отставку, ребят — на улицу… А так — будем жить! Низкий поклон Артуру Николаевичу, заступнику нашему…

Кажется, все в столице знали, кто такой генерал-аншеф Крестовский. Все, кроме меня. И это нужно было исправить — но как выкроить время на поход хотя бы в библиотеку — я совершенно не представлял. А напрямую спросить у его превосходительства что-то вроде «Кто вы, черт вас дери, такой?» — это было как-то странно.

Я вышел из трактира и огляделся — жизнь кипела! Вот они, те самые изменения к лучшему. Никаких газовых горелок, керосиновых фонарей — электрическая иллюминация переливалась всеми цветами радуги! По проспекту мчались все мыслимые виды транспорта, тротуары были полны людей… Когда я впервые надел на себя хаки с нашивками вольноопределяющегося, лица людей были другими — серыми, уставшими, напряженными. Теперь — мелькали улыбки, слышались оживленные разговоры…

Мне не было обидно за то, что они тут улыбались и трепались, пока мы проливали кровь. Нет! Я для этого и пошёл в окопы, если честно. Помню, как в разгар еще той войны я, будучи подростком, стоял в очереди в булочную, за хлебом. Очередь была длинной — не только внутри булочной, но и на крыльце, и на тротуаре. Люди возмущались, ругая императора и правительство, но хлеба в итоге хватило всем.

Потом, когда при Ассамблеях стали выдавать по карточкам по полфунта в сутки на руки, я мечтал вернуться в ту очередь, где тепло одетым, энергичным людям не мешали возмущаться. Где, отстояв, можно было рассчитывать на то, что ты купишь столько хлеба, сколько тебе угодно, да еще и выбрать можно — монастырский ржаной, серый отрубной, пшеничный купеческий или сладкая сдоба…

А вот таких веселых людей, которые просто хорошо проводили время и гуляли ради собственного удовольствия — таких людей я видел только в детстве. Развернувшись на каблуках я зашагал по тротуару — на сегодня было еще две встречи.

— И как он отреагировал? — его превосходительство сидел в кресле закинув ногу на ногу.

На генерале была сорочка в клеточку, бежевые брюки-карго и домашняя безрукавка из дубленой кожи. Он снял очки, сложил газету пополам, потом еще и еще раз, и пригладил сгибы ногтями. Ногти у него были чистые, аккуратно подстриженные — он вообще следил за собой, умел и любил выглядеть импозантно.

— Кажется, подумал, что я аферист. Но когда увидел вашу подпись — засомневался. Сказал, что позвонит лично вам, — ответил я.

— Он звонил, минут семь назад… Вы слыхали про «брюквенную зиму?»

— Да-да, последняя зима перед перемирием, тогда в Протекторате начинался голод… Они ели всё подряд, даже брюкву, которая обычно предназначалась скоту. Потом лоялисты начали продавать им зерно…

— Бартер. Зерно в обмен на оружие. Сейчас в Протекторате — не «брюквенная зима» а «брюквенные годы». Мы додавливаем лоялистов и не продаем зерно за рубеж. До сих пор, по крайней мере, этого не делали. Так как, говорите, он отреагировал?

Я задумался. Алоиз Трумпф торговал скобяными изделиями, метизами и деталями для механизмов — держал лавку в Нижнем городе. Судя по имени и акценту — он был уроженцем Протектората, скорее всего даже тевтоном, но какое это отношение имело к «брюквенной зиме»…

— Он обрадовался и засуетился после того, как поверил в серьезность того, что… Что там было написано. — и тут до меня дошло. — Трумпф — что-то вроде посла Протектората в Империи? И мы будем продавать им зерно?

Генерал хмыкнул и протянул мне газету. В глаза сразу бросился заголовок об увеличении объемов госзакупок сельскохозяйственной продукции и рекордные урожаи в южных и центральных областях.

— У Империи впервые за пять лет появятся излишки продовольствия, представляете? А продразверстка ведь почти убила инициативу… Никогда не понимал — какой смысл фермеру сажать больше, если у него всё равно заберут всё, кроме того, что необходимо для пропитания ему и его семье. Наверное, я тупой — тупее старой администрации и сельхозуполномоченных Ассамблеи… — Артур Николаевич поправил очки и забрал у меня газету.

Продразверстка отменялась на всех территориях, которые освобождали (или оккупировали — как угодно) силы Новой Империи. Это был один из самых болезненных вопросов для поселян — то есть для большей части населения.

— Трумпф — официальное лицо внешней разведки Протектората. Он передаст мои размышления куда нужно…

У него всё так было: беседа, размышления, чаепития, предложение, душевный разговор. Он просто общался с людьми, излагал свои мысли, а потом в газетах появлялась статья о новом постановлении Тайного совета или директиве Его Высочества Регента. Помимо данных об урожае и госзакупок в этом номере «Курьера» я краем глаза успел разглядеть заметку о том самом земельном проекте, который в беседе с Платоном Игнатьичем генерал назвал «эрзац-гомстед-актом». Стоит ли говорить, что он учитывал мнение Артура Николаевича о земельных участках для бывших лоялистов на побережье Северного океана? Это, конечно, не теплые моря, но что касается скотоводства и технических культур — вполне пригодно, насколько я знаю.

— Я думаю, что мы сможем принять еще и поселенцев из Протектората — как при первых императорах. И включим их в земельный проект, — он, кажется, заметил, куда я смотрю. — Конечно, не сразу, а когда смута закончится.

Это было что-то из ряда фантастики. С другой стороны — даже после войны с Протекторатом такой озлобленности, какая бытовала в народе, например, по отношению к башибузукам, к тевтонам и прочим жителям западной державы не существовало. Вообще, за последние сто лет мы с ними были два раза союзниками и два раза воевали.

— Сделайте-ка вашего кофе, поручик, будьте любезны. Покрепче и с кардамоном… Пристрастили вы старика к этому зелью, вот соберетесь в отставку — что я без вас делать буду? — улыбнулся в бороду генерал Крестовский.

— Не соберусь, ваше превосходительство. Мне нужен реванш! Всё-таки прошлый поединок остался за вами!

— Ну-ну, — отмахнулся Артур Николаевич, но было видно, что ему приятно.

Я столкнулся с Арисом на лестнице. Черт бы побрал этих спецслужбистов с их одинаковыми лицами — я не узнал его в цивильном. Широкополая шляпа, пальто с поднятым воротником — как в плохих детективных романах, честное слово. Но он-то меня узнал.

— А-а-а, поручик! А вы какого лешего тут делаете? — взгляд его стал максимально подозрительным, захотелось даже взять его за грудки и ударить лбом в переносицу.

— Служба, господин Арис… — сдержался я. — Вы, небось, тоже здесь не к вдовушке со второго этажа на вареники пришли?

Спецслужбист наконец рассмотрел аксельбант на моей груди, а потом и Серебряный крест.

— Это кем вы сейчас служите? — недоверчиво спросил он.

— Адъютант его превосходительства! — не без гордости выдал я.

— А как… А разве… Да вы хоть знаете… Я это так не оставлю! — смешался он и побежал вниз по лестнице.

И не оставил.

Несколько дней спустя я снова поднимался по лестнице с полными руками корреспонденции и покупок, так что мне пришлось стучать в дверь ногой, потому как позвонить в звонок было совершенно невозможно.

В квартире прибиралась Настенька — она и открыла. Я выложил письма и карточки с телеграммами на журнальный столик, планируя потом разобрать ее по папкам и собирался пойти в свою комнату, как вдруг из генеральского кабинета раздался голос Артура Николаевича:

— Ваше благородие! Зайдите ко мне!

Я вошел и увидел генерала, который сидел за своим столом, разглядывая простую картонную папку с надписью «Дело?…» и моей фотографией в уголке.

— Был тут у меня один ретивый сотрудник… — начал он. — Вот, знакомлюсь с вашей биографией.

Я не знал как на это реагировать и чего ждать. С одной стороны, странно было, что он не ознакомился с ней до того, как я занял должность адъютанта. С другой — при старой администрации хватило бы розданного беженцам склада, или случая с диверсантами, не говоря уже о бардаке во ввереном мне подразделении, чтобы отправить меня к черту на кулички или вообще — в арестансткие роты… Но — мы жили не при старой администрации.

— Ничего не скажете? — генерал закрыл папку и хлопнул по ней ладонью.

— Скажу, ваше превосходительство! Ваш мундир доставлен в прачечную, корреспонденция с почты — на журнальном столике, телятина и овощи с рынка — в буфете. Плотником обещал быть послезавтра — по поводу рамы на кухне. Дует, сил нет.

— Вот и хорошо, поручик, продолжайте… Принесите мне сразу «Курьера», остальную корреспонденцию рассортируйте, займусь позже. А что касается господина Ариса — работа у него такая. Он еще в имперском политическом сыске работал, оттуда и ухватки… Не берите близко к сердцу.

Конечно, я взял всё это близко к сердцу. Вечером мы ужинали вместе — была у генерала Крестовского причуда — он не любил ужинать в одиночестве, и в редкие вечера, когда не было гостей, я составлял ему компанию.

— Я склонен доверять молодым. Мы, старики, скоро уйдем — и Империя будет вашей. Такие люди как его светлость Тревельян, господин Вознесенский и их товарищи — вот будущее нашей родины. Я вам крамольную мысль скажу — Империю профукали нынешние полковники. Да-да, поколение этих сорока-пятидесятилетних холеных и во всех отношениях положительных господ. Они жили в слишком хорошие времена, а когда эти времена закончились — полковники просто не справились с управлением, сдали страну тридцатилетним голопанам с синими бантами. Самое крамольное — это то, что последний император тоже был полковником…Поэтому у меня одна надежда — мы, старики, продержимся еще лет десять-пятнадцать, и за это время нам нужно подрастить себе смену — из вас! Да-да, такие как вы, поручик, тоже будут очень нужны… Чтобы такие как Тревельян и Вознесенский не превратились в холёных и во всех отношениях положительных господ… А такие, как Арис, не уподобились лоялистам.

Я должен был забрать парадный мундир его превосходительства из прачечной через полчаса — нам предстоял торжественный выход. Это было первое мероприятие подобного рода за четыре недели моей службы адъютантом. Артур Николаевич усмехался в бороду:

— Ваше дело стоять слева и чуть позади меня, иметь бравый вид и бдить! Вот и бдите — и не задавайте лишних вопросов.

Перед тем, как зайти в прачечную, я наконец, наведался в библиотеку. Пожилая сухонькая дама выдала мне довоенный еще альманах «Кто есть кто в Династии» — он тогда издавался ежегодно, с фотографиями и комментариями. Времени было в обрез, и я листал страницы с бешеной скоростью.

«Его Высочество, великий князь Артур Николаевич!». Меня как громом ударило — Крестовский — это по матери! Родной дядя последнего императора, дитя морганатического брака без права на престол, великий исследователь Севера, председатель Императорского географического общества! Единственный пятый генерал-аншеф за всю историю Империи — этот чин ему присвоили в знак заслуг по освоению и изучению северных земель и Полярных островов…

Многое становилось на свои места, многое, но не всё. У меня было такое чувство, как будто меня контузило во второй раз, когда я забирал белоснежный мундир из прачечной и потом, когда помогал его превосходительству (Его Высочеству?) облачиться.

Наверх на мундир он накинул плащ, и мы вышли из подъезда. Нас встречал огромный черный автомобиль. За рулём сидел Арис в форме преторианца без знаков различия. Он даже кивнул мне, когда я открывал заднюю дверь перед Артуром Николаевичем.

Мы промчались по пустым улицам города и выехали на шоссе. Там к нам присоединились еще автомобили — целая колонна. Через сорок минут мы свернули в лес и по хорошей асфальтированной дороге доехали до внушительных размеров арки. На арке красовались череп и кости и девиз преторианцев: «Победа или смерть!»

Я выбрался первым и осмотрелся. Из автомобилей высыпали молодые люди в мундирах лейб-гвардии. Я нашел взглядом Тревельяна и Вознесенского. Доктор что-то сказал акустику и они оба рассмеялись.

Дождавшись, пока лейб-гвардия построиться, я открыл дверцу его превосходительству, и приложил открытую ладонь к виску, салютую по-имперски. Мы прошествовали сквозь арку к каменной трибуне — Артур Николаевич, я — слева и чуть позади, и два десятка лейб-гвардейцев — в каре, окружая нас со всех сторон.

Грянули звуки торжественного марша. Ровные ряды преторианцев чеканили шаг. Генерал Крестовский поднял руку в приветствии:

— Здравствуйте господа преторианцы!

— Здра-ви-я же-ла-ем Ва-ше Вы-со-чес-тво! — не теряя дыхания отвечал цвет и гордость имперской армии.

— Его Высочеству Регенту — ура! — раздался звонкий голос командующего парадом молодого статного генерала.

— Ура, ура, ура-а-а-а!!! — их клич был подобен грому.

Генерал-аншеф Крестовский, Его Высочество Регент — хозяин и правитель Империи, улыбался в бороду и жмурился от лучей солнца, которое выглянуло из-за облаков и испортило серьезность момента, заиграв солнечными зайчиками, отражаясь от обнаженных клинков, пуговиц на мундирах, поясных пряжек и кокард на фуражках.

(наверное, это начало второй части книги?)

Давно ли мне били морду? Сложно сказать. На самом деле это очень ёмкое понятие — «бить морду». К этому сакральному действу нельзя отнести спортивные поединки, дуэли и сражение на поле боя. Битие морды предполагает самозабвенное нанесение ударов кулаками по лицу неприятеля и получения от процесса морального удовлетворения.

В той же ситуации, но ежели морду бьют тебе, удовольствие получить весьма сложно. Есть исключения — один знакомый подпоручик осознанно и добровольно напрашивался на мордобитие, желая усугубить чувство собственной ничтожности и никчемности в рамках вселенной. Чувство это его светлость Тревельян непременно обозвал бы экзистенциальным кризисом, и возникло оно у вышеупомянутого подпоручика в результате отвергнутой любви и на фоне алкогольного опьянения мало совместимого с жизнью.

В моем случае ни о какой добровольности речи не шло. Империя сказала — «надо», офицер ответил — «есть».

— … занимаются сраным говном, вместе со своим Регентом, Тайным советом и преторианцами! А там воруют людей, крадут прямо из родных домов и продают в рабство! — орал я, размахивая недопитой бутылкой. Мне особенно легко было изображать праведный гнев, поскольку тему я изучал на практике. — Жгут деревни, вырезают целые хутора! Лоялисты, имперцы — да пошли вы все в жопу вместе с вашими ассамблеями и регентами! Да гори они все синим пламенем!

Компания артиллерийских унтер-офицеров уже поднималась из-за стола и двигалась мне навстречу.

— Эй, «оливка», остынь… — легла мне на плечо тяжелая рука.

«Оливками» звали пограничников — за цвет их мундиров. Мне пришлось стать поручиком Корпуса пограничной стражи — коротко стриженным, бородатым и злым на весь свет. Я заметил черный рукав бушлата и пуговицы с якорями, и сбросил ладонь:

— Хорошо тебе, морячок, в консервной банке по ссаной луже плавать? Сколько вас тут, в этом болоте — двадцать тысяч засранцев на пятидесяти калошах? Пятнадцать тысяч пограничников на пятнадцать тысяч верст сухопутной границы империи, а? Нам жопами своими работорговцев и контрабандистов распугивать?

Морячок вломил мне первым, потом подключились унтера.

Всё дело было в позиции руководства Корпуса пограничной стражи. Если честно, меня они всегда восхищала. Пограничники остались на местах и несли службу, даже когда лоялисты захватили власть. И потом, когда началось имперское восстание. Помимо западной границы, которая горела огнем во время войны с Протекторатом, у нас был огромный восточный фронтир, и южная засечная черта. С началом смуты имперские колонисты и более-менее цивилизованные туземцы оказались под ударами диких племен. Башибузуки — на юге, хунхузы — на востоке. Они просто озверели, чувствуя свою безнаказанность, и только самоотверженная позиция пограничной стражи хоть как-то сдерживала эту волну насилия.

Если бы у меня был выбор, если бы я вообще хоть когда-то задумывался о том, что придется надеть мундир — я бы был пограничником. Да и вообще — «олива» была куда удобнее «хаки».

Так же легко я смирился с короткой стрижкой. А вот борода… Никогда не понимал эту моду. У пехотных офицеров было принято носить усы, у кавалеристов — эспаньолки, а моряки щеголяли бакенбардами. Так что отросшая борода откровенно бесила — чесалась и терлась о воротник.

С потолка капало, спина мерзла, а сокамерники мои — воняли. Они старались держаться от меня подальше — бродяги и уголовники никогда не терпели политических. А что вы думаете? Господа унтера так разозлились на меня за слова о Его Высочестве, что хором дали показания о том, что я призывал сжечь Тайный совет и Регента, унижал боеспособность, честь и достоинство имперских армии и флота и вообще вел себя антиобщественно и непатриотично. Судья хотел дать мне штраф и отправить в арестантские роты на пару месяцев, но записка, переданная судебному приставу человеком с невыразительным лицом сделала свое дело — я отправлялся к черту на рога — на поселение.

Железные двери со скрипом отворились и в камеру запустили группу заключенных. Они вертели головами как слепые котята, попав в нашу тьму кромешную из хорошо освещенного коридора. На троих были синие изорванные мундиры, еще четверо носили цивильное. Ну понятно — лоялисты из очередного занятого армией населенного пункта, по которому частой гребенкой прошлись жандармы…

— Доброго вечера добрым людям, — произнес один из новоприбывших.

— Так то добрым, а тебе, псина лоялистская, добра не видать от Мангазеи до Эвксины… — буркнул один из уголовников.

Но его особенно никто не поддержал — да и маловато их было, чтобы диктовать свои условия. Поэтому пришлось заговорить мне:

— А вы господа, присаживайтесь, не стесняйтесь. Тут свободных мест много — давеча одну партию по этапу отправили, да и нам долго ждать не придется, есть такое чувство…

Их глаза как раз привыкли к мраку, и они расселись на нары. Я увидел, как у самого молодого — парня в знавшем лучшие времена френче и круглых очках, дернулось лицо, когда я назвал их господами. Остальные были постарше и поспокойнее.

Потом принесли ужин — какую-то овощную похлебку и ячменные хлебцы. На самом деле — не так уж и плохо, приходилось мне питаться и похуже. А вот парнишке-лоялисту явно хотелось страдать. Он набрал ложку супа и медленно вылил из нее жидкость обратно в тарелку, швырнул туда же хлебец и отодвинул посуду от себя.

— Я съем? — тут же оживился один из бродяг. — Дай мне там…

Лоялист брезгливо кивнул. Я не удержался от реплики:

— Зря вы так. Потом пожалеете.

— В смысле? Я должен жалеть эту бурду?

— Ну почему сразу бурда? Овощи в супе не гнилые, хлебцы — свежие. Мяса бы еще — и вообще порядок!

— Это так показательно — жрать что дают и не возмущаться… Психология обывателя!

Тут подключился какой-то из уголовников:

— Иди, потребуй обед из трех блюд, барчук… Ща официянт тебе марципанов принесет…

От «барчука» лоялиста вообще перекрутило и он начал кипятиться, но один из старших товарищей положил ему руку на плечо и тот хмуро прошествовал на свое место.

— Молодой еще, идеалист, — кивнул на «барчука» старший лоялист. — Будем знакомы? Моя фамилия Вольский. Не погнушаетесь пожать руку синемундирнику?

— Мне плевать, я пограничник, — хмыкнул я.

Да и вообще, сидя в одной камере проявлять мелочную неприязнь было бы глупым. Тем более — и на нашей, и на их стороне было полно людей, только волей случая примеривших на себя «хаки» или «синеву». Гражданская война — дело сволочное и непредсказуемое…

— А-а-а, — понятливо протянул Вольский. — Пресловутый нейтралитет «оливы»… И каково оно вам, в имперской тюрьме? Помог нейтралитет? Вы по какой статье?

— Нормально в тюрьме, не хуже нашего Мухосранска. Я сам виноват — напился и устроил невесть что в приличном месте… Но, вообще-то могли бы отдубасить и на том остановиться, поселение — это пожалуй слишком.

— И вас на поселение? Ну надо же… Я вижу вы, человек бывалый и осведомленный, не поделитесь соображениями, что нас ждет?

— Не знаю как вас, а я собираюсь проситься в старатели — всяко больше шансов скостить срок… А еще на Севере выделяют землю даже таким как вы — если верить Земельному проекту. После того, как отбудете положенное, конечно…

— Этот Земельный проект — вообще нечто удивительное. Это так неконсервативно, что я начинаю подозревать Регента в симпатиях к социал-демократам…

— Послушайте, Вольский, почему лоялисты всегда всё приводят к обсуждению политики?

Собеседник глянул на меня своими умными серыми глазами, а потом хохотнул и хлопнул себя ладонями по ляжкам:

— Уели вы меня, господин офицер! Вы ведь офицер?

— Поручик пограничной стражи, да…

— Ну я тоже не лаптем щи хлебал и дослужился до старшего лейтенанта… Мы с вами практически в одном звании, получается. Ну, с вами-то понятно, но про судьбу пленных лоялистов всякие слухи у нас ходили…

Я пожал плечами. Насколько я успел вникнуть в тему — хуже всего синемундирникам и функционерам из Ассамблей приходилось непосредственно после захвата их имперцами. Там могли и отдубасить, и обобрать да и — что там говорить — зарубить или пристрелить на месте. Маловато гуманистов в Новой имперской армии, что уж тут говорить. Особенно — в кавалерии и у преторианцев… А вот после того, как лоялист попадал в фильтрационный лагерь — его судьба становилась простой и понятной. Его ждал суд.

И судили там всех одинаково — что уголовников, что политических. Обычной практикой было впаивать рядовому-синемундирнику незаконное ношение и хранение оружия и отправлять на поселение лет на семь. Командному составу — организацию массовых беспорядков с применением оружия — это уже на десятку тянет. Эмиссаров, уполномоченных и депутатов Ассамблей никто жалеть не собирался — тут проводили тщательное дознание и выкапывали всё — от коррупции и спекуляций до подстрекательства к убийствам и статей совсем отвратительных, о которых и говорить-то неприятно… И тут уж приговор мог быть самым суровым — вплоть до высшей меры. А что расследования могло затянуться — так лоялисты столько тюрем настроили за недолгое свое правление — на полстраны хватит!

— Вы людей за ноги вешали? — спросил я Вольского.

Он помрачнел, сжал скулы и решительно ответил:

— Нет!

— Ну вот, значит и бояться вам нечего. Поедем на поселение дружной компанией, на месте разберемся.

Теплушка была ничем не хуже тех, на которых я со своими солдатам объездил половину Империи.

Эта мысль заставила меня глубоко вздохнуть: черт побери, даже мерзкая рожа Стеценки была бы куда более приятным соседством, чем нынешняя компания. Нет, правды ради, людьми они были в целом неплохими. В целом. Не плохими.

Тот же Вольский — реалист и практик, неплохой собеседник… Но быть аполитичным пограничником- «оливкой» с каждым днём становилось всё труднее. Особенно допекал меня Эдик. Тот самый принципиальный парень в очках. Эдуард был очень типичным лоялистом. Мы с ним были одного возраста, оба росли на периферии — только я на юге, а он на западе. И смотрели на мир как будто через очки разного цвета.

— … как всякий разумный человек! Я не смог не выйти на демонстрацию после того, как увидел, как кавалеристы плетями разогнали антивоенный пикет! Это в стране, где за десять лет до войны была объявлена свобода собраний!

На подобные темы спорить с лоялистами любил Лазаревич — успешный делец и неуспешный контрабандист, который погорел на ввозе особо крупной партии контрафактных папирос. На его смуглом лице иронично блестели голубые глаза, выдавая огромное удовольствие от доведения до белого каления вспыльчивого Эдуарда.

— Это вы про события в Искоростене? Город был на военном положении, вы в курсе? Это предполагает запрет на любые митинги и шествия — в соответствии с законом.

Эдик возмущенно выдохнул:

— Разве можно оправдывать насилие к мирным протестующим? Они били плетями невинных людей, женщин! У одной девушки оказалось изуродовано лицо, до конца жизни! Они гайки накручивали на кончики хлыстов, понимаете?

— Девушка знала о военном положении?

— Это не помеха для тех, у кого есть совесть! Войну нужно было прекращать — это было понятно любому разумному человеку! Люди гибли ни за что, ни про что…

— То есть когда Протекторат напал на наших иллирийских союзников, вступать в войну не следовало? — это было тактикой Лазаревича — выбесить Эдика бесконечными вопросами.

— Да! То есть нет! Почему наши солдаты должны были гибнуть за чужие интересы? Мир без аннексий и контрибуций — вот первое требование которое выдвинула Ассамблея, и мы всячески…

— И что — получилось? Ваш родной Искоростень был оккупирован Протекторатом сразу после подписания перемирия, и находился в таковом состоянии, пока Новая Имперская армия не вышвырнула оттуда тевтонов!

Тут уж я не смог удержаться:

— Справедливости ради, там стояли не тевтонские, а сарматские части, и они сами сложили оружие…

— Ради Бога, поручик, вы военный, вам виднее… — поднял ладони вверх Лазаревич. — Ой, простите… Не военный, а пограничник, а то ведь снова прицепитесь…

В этот момент состав остановился, и вдоль него забегали жандармы — разносили ужин. Это была жидкая комковатая овсяная каша с черным хлебом. После каши раздали яблоки, вялые и иногда — червивые, каждому по штуке. Эдик слопал кашу очень быстро, орудуя ложкой с завидной энергией. Яблоко он тоже сожрал моментально — остался только хвостик.

— Мы для имперцев — расходный материал, — сказал Эдик. — Сдохнем — и черт с ним. Посмотрите на эти вагоны — разве можно людей возить в таких вагонах в такую погоду?

Тут мы с Вольским понимающе переглянулись. Вагон был еще ничего — по крайней мере из щелей не дуло и соломы нам набросали прилично. Да и погода для Севера была вполне терпимой — то ли еще будет осенью-зимой!

Лазаревич перехватил наши взгляды и тут же сообразил, что упустил целую тему для издевательств:

— Эдуард, а вы служили?

— Служить бы рад, прислуживаться тошно! — гордо ответил Эдуард.

— А как же лояльность?

— Лояльность можно по разному проявлять! У меня была ответственная работа!

— В штабе, писарем? — усмехнулся уже Вольский.

Вообще-то он парня периодически защищал. По собственному признанию старшего лейтенанта — сам таким был, пока не попал в войска.

— Нет, не в штабе. В Главпродзаге! — гордо ответил Эдик. — Снабжать продовольствием голодающих рабочих — что может быть достойнее? Я руководил отделом статистики!

В углу вагона зашевелились душегубы. На самом деле эти дюжие сельские парни никого ни разу не убили — по крайней мере при имперской власти. Эти доведенные до ручки поселяне с голодухи грабили прохожих и проезжих на большой дороге. Работники ножа и топора винили во всех своих несчастьях продразверстки, и, соответственно — Главпродзаг. Правда, о причинах, вынудивших двух братьев заниматься всё тем же ремеслом после отмены продразверсток и решения о Земельном проекте они умалчивали.

Слова Эдика они восприняли близко к сердцу.

— Тише, тише братцы-разбойники! — лоялисты тут были в большинстве, и Вольский пользовался авторитетом, поэтому шевеление прекратилось.

А Лазаревич оскалился:

— Вот Эдик, пойди, ребятам расскажи о достойной работе по заготовке продовольствия…

— Саботажники… — буркнул Эдик. — Люди в городах пухли от голода, а они зерно прятали… Куркули…

Говорил он это тихо, чтоб поселяне-душегубы его не услыхали.

— Я вот помню как в конце той войны стоял в очереди, за сдобой… — снова не смог удержаться я.

— Чертовы очереди! — тут же подключился Эдик. — На целую версту порой растягивались, за всем чем угодно — за молоком, хлебом, не говоря уже о мясе!

— Кошмар-то какой! — хохотнул Лазаревич. — Ты после того, как по приговору Ассамблеи императора-батюшку за ноги-то подвесили, мясо в глаза видел?

— Вообще-то, — заявил Эдик, — у меня был усиленный паёк!

Наша станция называлась Остров. Почему остров — непонятно? Морем тут и не пахло. Каменистая равнина, станционные постройки, форт, и, где-то на горизонте — темно-зеленая полоска леса.

Жандармы вывели из вагонов лошадей, построили нас, и старший охраны — огромный фельдфебель с шикарными усами, заявил:

— Так, — с господа ссыльнопоселенцы. С сего момента — вы имеете все права и обязанности, связанные с этим новым статусом. Предупреждаю сразу — захотите сбежать — бегите к чертовой матери. Следующий поезд через три дня, ближайшее место, где есть живые люди — это Новый Свет, куда мы с вами и направляемся. А здесь, на Острове — все жители — это железнодорожники, гарнизон и их семьи. Из питания тут — одни лишайники на камнях, можете попробовать — они невкусные. До Нового Света как раз до вечера доберемся, там сегодня на ужин… Сегодня среда? По средам у них рыбные котлеты и картофельное пюре. Вот и решайте сами. Мы поехали — а вы догоняйте.

Жандарм неожиданно легко для его комплекции взлетел в седло, чмокнул губами, направляя лошадь шагом, и во главе своих людей двинулся по дороге, которую из окружающего пейзажа можно было выделить только благодаря двум глубоким колеям от колес.

Я шел по негостеприимной, каменистой северной земле, глядел на потерявшие лоск элегантные полуботинки Лазаревича и думал, что не зря так тщательно выбирал в столице новые сапоги. Правильные сапоги — это такой особый вид счастья, знаете ли…

— Марианские мулы! — сказал Вольский. — Так называли легионеров. Они тащили на себе по сто фунтов поклажи. У нас, наверное, побольше будет!

Я хотел по привычке пожать плечами, но вес рюкзака с припасами и прочей полезной всячины не дал мне такой возможности.

— Мне всяко больше улыбается такая жизнь, чем унылое сидение в Новом Свете. Хотите пилить бревна — возвращайтесь ради Бога! — точно никого из этой компании тащить с собой мне не улыбалось.

Единственный, кто был более-менее полезным — это Лазаревич, но его вечная язвительность и желание потрепать языком тоже порядком надоели.

— Ладно, ладно, поручик, я ж так…

Вольский поправил лямки и мы двинулись дальше.

Места здесь были красивые и богатые. Северные отроги Мамонтовых гор славились самородным золотом и драгоценными камнями — в первую очередь — изумрудами. А еще — вулканической активностью, которая была видна невооруженным глазом — гейзеры и горячие источники тут не были редкостью.

Отчасти потому я и выбрал судьбу старателя. С одной стороны — Империя сказал «надо!», а с другой — красиво тут, да и лютой зимой всяко теплее… Местами.

— Вижу, вижу стрелку! — крикнул Эдик, и эхо, ударившись о стены ущелья и многократно отразившись, создало вокруг немыслимую какофонию.

Маленький камешек упал откуда-то сверху и прикатился прямо мне под ноги.

— Кретин! — беззлобно сказал Вольский и дал Эдику подзатыльник. — Знаешь, что такое лавина?

Я зачем-то поднял камень и сунул его в карман.

— Значит, скоро будет сторожка? — Лазаревич оперся но короткое охотничье копье и выжидательно глядел на нас.

Холодное оружие ссыльным дозволялось, всё же места здесь дикие, и зверья полно. А вот винтовки — ни-ни. Разбирайся как хочешь!

Намалеванная на отвесной скале белым мелом стрелка выглядела довольно свежей, и четко указывала направление. Поэтому я не стал отвечать на вопрос коммерсанта и зашагал вперед.

Ручеек бежал вдоль тропинки, шевеля камешки и поблескивая в лучах заходящего солнца, еще способного растопить снег на белых шапках гор. На отвесных скалах там и тут виднелись деревья и кустарники, уцепившиеся за самые мельчайшие трещины и вырвавшие себе право на жизнь.

Мы шли на один из самых дальних приисков, добираться до которого было мало охотников. Старик ссыльный, который по слухам обитал здесь, приносил пару раз в Новый Свет крупные самородки, и звал с собой — осваивать какое-то райское место, но желающих не нашлось — три дня пути по каменной пустыне и северному лесу, и еще сутки — по лабиринту горных ущелий — это у кого угодно отобьёт охоту. Кроме меня.

Тем более, старик оставлял знаки — вроде этой белой стрелки.

— А что, Вольский, я слышал, что ваши уполномоченные тут тоже держали лагерь — для особо важных заключенных, из бывших… — Лазаревич провел острием копья по стене ущелья, и у меня пробежал мороз по коже.

Отвратительно! А Вольскому — хоть бы хны:

— Ну, я уполномоченным никогда не был и быть не хотел… Но что-то такое говорили — мол высший свет столицы и императорский двор — ну, тех, кого сразу не порешили — вывезли на север куда-то…

— Высший свет — в Новый Свет, а потом — на тот свет! — выдал вдруг Эдик. — Я такое в конторе слышал, от ребят из заготовительной команды.

— Ну, карателям виднее… — подмигнул Лазаревич. — Знаем мы, как они там заготавливали и что…

— Спекулянт! Из-за таких как ты Республика Ассамблей и пала! Беспринципные шкурники! — завел свою шарманку Эдуард, яростно поправив очки.

— Да-да, сначала мы развалили Империю, потом — Республику… Это что за родина у нас такая, что из-за парочки эффективных бизнесменов она по швам постоянно трещит?

— Бизнесменов? — поднял брови Вольский.

— Так в Альянсе называют дельцов и предпринимателей, — отмахнулся Лазаревич.

— Ну, сейчас-то ты по швам трещишь, — не удержался лоялист. — Эк тебя господа имперцы в оборот взяли!

— Это что же — тебе Новая Империя по душе? — удивился Лазаревич. — Что это ты за них радуешься?

Вольский вдруг перестал спорить. Он уставился себе под ноги и дальше топтал камни еле заметной тропки уже молча.

Мы вышли к сторожке, когда в ущелье уже заглядывали первые звезды.

Лазаревич по-хозяйски отодвинул щеколду и заглянул внутрь.

— О! Дичь! — обрадованно сказал он, заметив копченую птицу, висящую на потолке. — И картоха — на ладан дышит.

Пришлось брать власть в свои руки:

— Эдик — бегом собирать дрова. Вольский — глянь чего мы тут можем оставить на сутки-двое. Лазаревич — оборудуй лежаки — на тебя вся надежда.

— Тут полно дров! Вот поленница! — Эдуард, видимо, был всё-таки невменяем.

Приходилось объяснять прописные истины:

— Так я сейчас оттуда и возьму, чтобы тебе ужин приготовить. А ты положишь туда еще, и побольше — чтобы другие себе ужин побыстрее приготовить могли… Или чтоб мы сами на пути с прииска не одурели искать в пургу или какую еще непогоду топливо, смекаешь?

Эдик смекал. И потому умчался собирать сушняк, а я занялся готовкой. Наколол лучины, чиркнул спичкой — и огонь занялся с первого раза! Всякий раз думаю, что когда костер разжигается сразу — это что-то типа доброго знака. Установил костровые рогатины и поперечину, повесил на огонь закопченный чайник из сторожки, и принялся чистить картошку, бросая очистки прямо в огонь. К местной копченой птице и картошке добавил из своих запасов сушеных овощей и соли — получилось настоящее рагу — ничем не хуже того, что подают в столичных харчевнях.

Даже Эдик, бегавший туда-сюда с охапками дров принюхивался и пускал слюни.

Наконец, мы разложили рагу по мискам.

— Доброго здоровьичка добрым людям! И приятного аппетита, — произнес скрипучий голос из темноты.

Лазаревич схватился за копье, Вольский — за топор, Эдик выронил миску с рагу себе на штаны, ошпарился, заорал дурным голосом и забегал вокруг костра.

— И вам доброго вечера! Присаживайтесь, не стесняйтесь — у нас тут на всех хватит, и на вас, и на еще одну порцию для этого молодого господина, который сейчас скачет вокруг огня — сказал я.

Старик подпирал стену сторожки уже несколько минут, и агрессии не проявлял — потому я и не подавал виду, что давно заметил его, и сосредоточился на готовке.

— Меня Кир Кирыч зовут, — сказал старик, усаживаясь и подставляя глубокую деревянную тарелку, в которую я наложил ему еды из котла. — А вы, ребятушки, ссыльные стало быть?

Дедушка был колоритный — в бекеше, треухе, ладных валенках с яркой вышивкой и калошах — из гуттаперчи. За спиной у него располагалась туго набитая котомка и видавший виды охотничий самострел. Видно, запрет на огнестрельное оружие распространялся и на него.

— Так и есть, дедушка, — Лазаревич положил копье и теперь наяривал горячее варево, время от времени останавливаясь, чтобы отдышаться. — Мы тебе на помощь из Нового Света добираемся. Нам сказали — работы у тебя тут много, а желающих помочь особо нет.

— А гумагу-то покажьте, из жандармерии? А то вдруг ты упал намоченный, а я тебя привечать стану?

— За бумагами — это к поручику, — перевел стрелки бывший делец.

Пока я шарил за пазухой в поисках гербовой бумаги с круглыми печатями, удостоверяющей наш статус и право перемещаться по землям имперского Севера, старик налегал на рагу, поглядывая на нас из-под кудлатых бровей.

Получив в руки документ, он с явным благоговением потрогал пальцем изображение имперского герба и, шевеля губами, принялся читать. Дочитав до конца он кивнул и сказал:

— Ой много работы, ой много! Ну, теперь пойдёт дело… В одиночку-то я что? Смех один! Есть у меня задумка — поставить плотину в одном месте да воду отвести — тогда намыть там можно многие фунты…

— Фунты чего? — Эдик даже рот приоткрыл, забыв об ошпаренном междудушье.

— А ты варежку-то захлопни! — сурово сказал Вольский. — Нам каждая унция — это две декады сроку долой! Так что увижу что затеваешь какую глупость — не спущу!

Эдик варежку захлопнул, но держал ухо востро — уж больно ему это в душу запало — про «многие фунты». А я тоже держал ухо востро — но по другой причине.

— Место это во глубине гор, в пещерах — там речка течет, ее самоядь дикая, что до Империи тут обитала, прозвала Суох.

— Нет-река? — переспросил я.

Кир Кирыч удивленно на меня глянул:

— Слыхал, что ли? Ну да, северяне имперские так и говорили — Нет-река, перевели стало быть с самоядьского. На Суохе надо поселок ставить, и чугунку сюда тянуть, а не этот ваш Новый Свет — срамота одна, только и богатства что деревяшки да олени… А чтоб вы не сомневались, да назад не убегли — вот, гляньте!

Старик покопошился в кармане и в свете костра желтизной блеснул маленький корявый кусочек — величиной с ноготь взрослого человека.

— Золото!.. — зачарованно проговорил Эдик.

А Лазаревич уважительно цыкнул зубом.

В пещерах было страшновато. Красноватого оттенка стены, булькающие горячие источники и сернистый запах.

— Не-ет, ребятушки, тут нам оставаться не след. Тут пещерный газ скапливается, можно уснуть и не проснуться! Там, куда мы идём, похолоднее да посвежее…

Некоторые пещеры, пробитые водой в толще гор, пронизывали скалы насквозь, сокращая путь через отроги в несколько раз.

— Упал намоченные вкруг горы ходили! — бормотал Кир Кирыч себе под нос, споро перебирая ногами. — А умный разве гору обходить будет, ежели прямой путь есть? Но они разве умные? Умный — это я, стало быть. А они — дурной народ, неблагодарный…

— А что, были тут лоялисты до нас? — спросил Вольский.

Старик остановился я вперился в него взглядом:

— А ты ансамблейщик, стало быть? — и потянулся рукой к самострелу.

— Погоди, погоди, деда… Что было-то было, и быльем поросло, сейчас-то мы в одной лодке… — Вольский не то чтобы испугался, но конфликтовать со стариком явно не хотел.

— Быльем, говоришь? Могилы еще травой не заросли, да такие могилы, что ни тебе, ни мне, никому… Да нам всем на колени упасть надо и ежеденно и еженощно лоб разбивать и каяться, каяться за те могилы! Поросло… — борода старика встопорщилась, глаза загорелись и весь вид его выдавал крайнее нервное возбуждение.

— Что это с ним? — уголком губ спросил Лазаревич.

Я ответил ему так же:

— Может, уполномоченные кого-то из близких повесили?

А в душе моей поднималась буря — неужели, я нашел след?

Мы прошли гору насквозь и заходящее солнце ударило нам прямо в глаза.

— Да тут целый город! — удивился Эдик. — Глядите — дома, заборы… Из колючей проволоки…

До нас постепенно стало доходить, что это было за место. Но Кир Кирыч всё-таки решил прояснить:

— У них под носом — богатства несметные, и красоты Божьего мира, каких свет не видывал, а они — людей пытать да вешать… А как грех-то главный свершили — тут-то и кара Господня их настигла — зиму никто не пережил, все померли… Я так думаю — даже друг дружку в конце жрать начали…

Я представил себе состояние лоялистов, когда к ним перестали приходить конвои с провизией. Мы той зимой вынудили Протекторат, заключить прелиминарный мир, и плотно насели на северный фланг синих, так что со снабжением у них стало худо… А зимы здесь долгие! Сначала уполномоченные перебили заключенных — для экономии, а потом — передохли сами…

— Ну, чего стали? — буркнул старик. — За работу пора браться, благо ансамблейщики нам сколько материалу оставили!

Мы начали спускаться по крутому склону к мертвому лагерю. Действительно — снизу вход в пещеру рассмотреть было сложно — он скрывался за скальным выступом, да и не зная заранее, что здесь есть короткий путь к Новому Свету соваться внутрь смысла особого не было. Короткий путь — неделю… Похоже, я начинал мыслить северными категориями.

Речушка бежала в стороне от лагеря, и мы шли в ее сторону, мимо дощатых бараков с открытыми зевами окон, комендатуры, сложенной из толстых бревен. Над крыльцом виднелась большая табличка с выцветшей синей надписью «СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО». Кир Кирыч проходя мимо плюнул в ту сторону и зашагал дальше.

— Почему бы нам не остановиться здесь? Вроде бы, строение капитальное… — Эдик просто фонтанировал идеями.

— Останавливайся, — предложил Лазаревич. — Чего там? Кости небось зверье растащило… Приберешься, освоишься…

— Ай ну тебя! — обиделся юный активист Главпродзага. — Я же для общего блага!

Лазаревич только оскалился.

Мы прошли вверх по течению речки и покинули мрачную долину, шагая по дну ущелья. Смеркалось и холодало.

— Долго еще? — спросил Вольский.

— Так пришли уже, почитай! — отмахнулся старик. — Здесь моё зимовье, неподалеку!

Зимовье было почти копией первой найденной нами сторожки — только размером побольше. Солидная такая избенка, даже окошко оно имелось — с окнами из стекла и ставенками. Практичный старик расположил жилище в естественной выемке в стене ущелья.

— Пещерный человек! — шепнул Лазаревич Вольскому, косясь на Кир Кирыча. — Как он только не свихнулся, таскаясь тут в одиночку?

А я подумал, что наверняка знать невозможно — свихнулся он или нет. И спросил:

— Люди-то здесь бывают?

— Самоядь заходила раньше, пока синие тут не обустроились. Может сейчас тоже кто из них бывает — но разве ж их увидишь, если они сами не захотят? Проворные, стало быть. Прознают, что синих нет — придут, точно говорю — больно места тут благодатные!

Мы принялись менять эти благодатные места на следующий же день. Решено было, что трое будут разбирать бараки в лагере, и возить сюда материал для плотины, а двое — займутся новым руслом для речки.

— Мы с поручиком стало быть тут разберемся, а вы давайте — ноги в руки и вперед! Тележку на месте найдете, она и даром тутошнему зверью не нужна, — заявил старик.

Когда Лазаревич, Вольский и ворчащий Эдуард скрылись из глаз, Кир Кирыч поманил меня за собой.

— Я этим иродам не очень-то доверяю… Это ты человек служивый, хоть и проштрафившийся, разумение иметь должен!

Отбросив пару камней у избушки, он извлек оттуда металлический ящичек:

— Гляди!

В ящичке лежал револьвер армейской модели, пачка патронов в масле и связка динамитных шашек.

— Это что еще за сюрпризы, дедушка? Это ты в лагере такое счастье нашел?

— А то! Я оттуда всё вооружение-то прибрал, неча ему людей искушать… Сам-то я и самострелом обойдусь, а вот дай винтарь самояди — они ж разбойничать пойдут, это как пить дать! Лихие людишки! Далеко прибрал, надежно — и не смотри на меня, не скажу где. Не положено ссыльным — значит так тому и быть… А левольвер — это я на крайний случай припас… Так что, управишься с динамитом?

— Чего бы не управиться?

Капсюли и бикфордов шнур в ящичке тоже имелись. Наверное, хранились рядом — иначе с чего бы Кир Кирычу их брать — во взрывном деле он явно был полным профаном.

— Вот эту каменюку сдвинуть нужно! — сказал старик, когда мы подошли к тому месту, где река выбивалась из-под скалы. — А тут мы плотину сделаем — и вода вдоль стены ущелья потечет, а тут мелкие лужицы останутся — бери да мой в свое удовольствие — и не по пояс в воде, а едва ножки замочив…

— А ну как лавина?

— Да какая лавина? — сначала отмахнулся он, а потом посерьезнел. — Рискнуть стоит. Мы тут без этого динамита до заморозков провозимся — и работа встанет. А так нам ничего не помешает хоть всю зиму золото мыть — снега тут не будет, и вода из-под скалы теплая течет — там, наверное, горячие источники имеются… Это тут, на свежем воздухе она остывает.

— Ну, попробуем.

На самом деле нам грозило только потерять избушку — припасы мы оттащили на безопасное расстояние. Ну, построим новую, в конце-то концов, или уйдем в Новый Свет — не солоно хлебавши.

Я так и эдак прикидывал направление взрыва, ковырялся в камнях, пытаясь подобраться к нужному куску скалы поближе — и в итоге решил использовать две шашки. Отрезав одинаковые куски шнура и установив капсюли, я скомандовал:

— Беги, Кир Кирыч, беги!

Чиркнул спичкой и побежал сам.

Я всё еще бежал, когда за спиной грохнуло. Эхо от взрыва пронеслось над горными вершинами, вспугнув стаи птиц. Где-то что-то громко упало, потом еще, еще — и всё стихло.

— Стало быть, получилось! — радостно потирая руки сказал Кир Кирыч. — Даже лучше, чем думалось!

Вода ринулась по новому пути, разделившись на два потока — и в старом русле осталась едва ли четверть от изначального объема.

Они преодолели три версты пути от лоялистского лагеря до зимовья за считанные минуты, и увидев что мы тут натворили, сначала долго материли нас обоих, а потом радовались, что подготовительных работ теперь — гораздо меньше.

— А здесь точно есть золото? — спросил Эдуард.

Старик только усмехнулся.

Золото здесь точно было.

Мы работали как проклятые. Плотину соорудили за три дня — каркас из досок наполнили камнями, засыпали песком и обмазали глиной. Получилось серьезное сооружение примерно в половину человеческого роста высотой и восемь-десять шагов в длину. Такие масштабы позволили полностью перенаправить поток в новое русло — ближе к стене ущелья. Соорудив деревянные желоба из досок, мы обеспечили себе подачу воды для промывки грунта.

Эдик подпрыгивал от нетерпения — ему хотелось поскорее начать!

Кир Кирычу удалось подстрелить какого-то местно сайгака — черт его знает, как называется эта мелкая мохнато-рогатая живность — так что свежим мясом мы были обеспечены. Круп, сухофруктов и овощей у нас должно было хватить еще на несколько недель, но старик был непреклонен:

— С первыми холодами двинем в обратный путь — чтобы с запасом. Сколько намоем — столько намоем, а жизнь ради золота я гробить не собираюсь.

Наконец, мы пустили воду по желобам и взяли в руки лотки. Эдуард тут же кинулся набирать грунт со дна старого русла, плеснул воды, крутанул посудину раз, другой и разочаровано вздохнул:

— Ничего!

Старик не обратил на эмоции пылкого юнца никакого внимания:

— Пробуем здесь, здесь и здесь, — указал он своим корявым пальцем. — Когда нащупаем — подведем желоб и дело пойдет.

Мы возились с лотками, стоя по щиколотку в воде — по правде говоря она была довольно теплой, так что ругать такую работу было грешно. Разве что поясницу ломило. И когда я хотел было уже предложить сделать перерыв, Лазаревич вскричал:

— Есть! — и продемонстрировал нам дно лотка, посверкивающее желтыми искрами.

Эдик готов был лопнуть от зависти. Мы добавили длины желобам, застелили их дно мешковиной, уменьшили напор воды и взялись за лопаты. И дело пошло. Вода тонкой струйкой текла от плотины, размывая мягкие породы и оставляя на дне камешки, кристаллики и — золото, много золота!

В основном — мелкие крупинки, которые старатели называют «золотой песок», но попадались и небольшие самородки — поменьше, чем тот, что предъявил в качестве доказательства Кир Кирыч в первую нашу встречу, но всё равно. За день мы выбрали примерно полторы унции драгоценного металла и остановились только потому, что совсем стемнело.

Насколько я мог судить, это было совсем неплохо!

— Это если мы в таком темпе продолжим — то за месяц работы здесь можно дней пятьсот-шестьсот из срока выкидывать… Ну, то есть нас четверо — стало быть по полгода на брата! Дела-а-а… — мечтательно проговорил Вольский, откидываясь на топчане после сытного ужина. — Я следующей весной точно сюда приду! Эдак если исхитриться можно не только срок скостить, но и состояние заработать — как вольный старатель! И какой ерундой я занимался до этого… Вот оно, богатство — под ногами, только руки приложи…

Кир Кирыч даже храпеть перестал от удивления. Он открыл сначала один глаз, потом второй. Приподнялся и спросил:

— Это ансамблейщик говорит, что лучше работать, чем мятежничать? Аль рак свистел где, не слышали? А может неведомое что в тайге померло? — хихикнул и, повернувшись на бок, пробурчал: — Земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет!..

Не простой дед, похоже. Притворяется простачком, а сам…

День шел за днем, и количество золотого песка в жестяной банке из-под ветчины неуклонно росло. Явно портилась погода и тьма стремительно отвоевывала себе час за часом у светлого времени суток. Однажды за работой я спросил у Кир Кирыча:

— Деда, а скажи, что ты там о могилах говорил? Какие такие могилы?

— А зачем они тебе, внучок? — недобро прищурился старик.

— Я видишь ли, офицер. И есть у меня думка, что в этих местах родня моя загинула, милостью уполномоченных в синих мундирах. И очень мне бы хотелось хоть крест какой поставить, чтобы память их почтить.

— Не того ты полета птица, чтобы тут твои близкие лежали! — крутанул головой Кир Кирыч, а потом умиротворяюще развел руками: — Нет, нет, Царствие им небесное и вечный покой — хорошие люди должно быть были, и мученическую смерть приняли, но… Тут такие лежат, что и сказать страшно!.. А могилки я им справил, справил… Все, кроме одной!

Мне показалось, что в глазах старика мелькнуло безумие.

Как оно обычно бывает — сначала долгие дни ничего не меняется, а потом в считанные часы всё идёт к черту.

— Волки! — заорал Лазаревич и метнулся к избушке за копьем.

Старик уже снимал со стены самострел, я побежал к поленнице — за смолистой лучиной. Хищники боятся огня. Вольский и Эдик бежали к нам от плотины, а волки входили в долину шеренгой — один за одним. Такое поведение было для хищников нехарактерно — они в общем-то предпочитали обходить людей стороной.

Вспомнился револьвер, но раскапывать ящик было поздно — звери были близко. Я сунул лучину в костер, давая разгореться, и взялся за острогу, какой старик бил крупную рыбу в местных речушках.

Вольский и Эдик были уже здесь, вооружаясь чем Бог послал — топором и лопатой. Хищники кружили вокруг избушки, сужая радиус витков.

Первый зверь кинулся на нас мощным прыжком, и Кир Кирыч разрядил в него самострел — прямо в грудь. С хрипом волк покатился по земле. Тут же кинулись еще двое — я принялся швыряться горящими головнями, стараясь отогнать хищников — и это сработало. Послышался визг и поскуливание — огня они боялись, да и паленой шерстью запахло — выходит, попал!

Вдруг сзади кто-то вскрикнул и послышалась возня рычание. Они обошли сзади! Пришлось хвататься за острогу и вступать в рукопашную схватку. По земле катался Кир Кирыч и матерый волчище, схватившись не на жизнь а на смерть. Вольский размахивал топором, не давая подступиться к себе хищнику поменьше, Лазаревич выплясывал с копьем, желая помочь старику, но боясь задеть его ненароком.

А где чертов Эдик? Думать было некогда — мы с Лазаревичем переглянулись и одновременно навалились на волка, который терзал старика. Мы подняли его на копья и швырнули прочь — подыхать. С распоротым брюхом и кишками наружу даже лесной зверь не выживет…

Похоже, это был вожак, потому что стая вдруг отступила и покинула долину под аккомпанемент жуткого воя.

Вольский схватил самострел Кир Кирыча, быстро натянул тетиву и выстрелил вслед ретирующимся хищникам — полный страдания визг свидетельствовал о том, что его месть удалась.

— Скорей, тащите его внутрь! — старику явно было худо.

Кожух защитил его тело, но на голове был глубокие следы от когтей — волк чуть не снял ему скальп! Да и правая нога выглядела скверно — икра была разорвана клыками.

И я, и Вольский имели некоторое представление о полевой медицине, потому сумели обработать раны и наложить повязки. Но крови Кир Кирыч потерял много, и что делать дальше — мы не представляли. Еще и Эдик куда-то запропастился.

— Пойду поищу этого… — сказал Лазаревич. — Как бы с ним чего не случилось!

И вышел наружу, прихватив копье.

Вольский посидел еще немного в избе, а потом сказал:

— Нужно перекрыть желоб, пока совсем не стемнело. А то смоет всё к чертовой матери… — и тоже вышел.

Я остался наедине с Кир Кирычем. Старик дышал тяжело, зрачки под закрытыми веками шевелились. Я подошел ближе, чтобы попробовать дать ему напиться, как вдруг он задергался и забормотал:

— Могилка-то! Могилка пустая! Три — полные, одна пустая… Не попустил Господь стране сиротой остаться, уберег наследника, из-под земли достал… Три ангела небесных мученическую смерть приняли, три девицы-красавицы, а он, сокол наш… И-и-и-и! — старик открыл глаза и бешено вращая глазами вдруг поднялся на топчане и схватил меня за грудки. — Поручик! Поручик, твоё благородие, твою растакую мать! Он живой, живой, вылез из-под земли и ушел пещерами! Не верь никому, живой сокол ясный, я все могилы сам раскапывал — неглубокие они, едва присыпаны. Принцессы лежат аки ангелы небесные нетленны и прекрасны, а его — нет! И земля рыхлая! Не веришь мне — сам убедись, у лагеря, где скала белая и кедры растут- там я и кресты поставил, и написал всё как положено!

Кир Кирыч жутко всхрапнул и вдруг обмяк прямо у меня на руках. Я видел достаточно трупов за эти годы, чтобы не сомневаться — старик умер. Нужно было сообщить об этом другим, и я, застегнувшись, вышел на улицу. От желоба доносились какие-то странные звуки:

— Пусти, пусти я тебе говорю! — кричал Лазаревич. — И положь, положь на место!

Я с самыми дурными предчувствиями метнулся к тому месту, где хранились динамитные шашки и револьвер — и обмер. Земля была раскопана. В ответ на мои мысли раздался первый выстрел, затем второй, и голос Вольского:

— Ах ты скотина малолетняя! А ну брось на землю, или я тебе его сейчас знаешь куда засуну?

Я бежал к желобу со всех ног, но успел только к самой развязке.

На залитых кровью камнях лежал Лазаревич, не выпуская из рук копье. Эдик стоял над ним, сжимая в одной руке револьвер, а в другой — жестяной ящик с намытым нами за это время золотом. Видимо, Лазаревич тоже достал его — ящик был весь в крови. Эдуард отвлекся на меня, и Вольский кинулся ему в ноги, надеясь обезоружить. Грянул выстрел — и они оба рухнули на землю.

— Ну ты и скотина, Эдик — тихо проговорил Вольский, потом слегка приподнялся, ухватил с земли крупный камень и с размаху опустил его на голову парня.

— Дерьмово получилось, поручик, а? — Вольский понимал, что умирает. — Ну ты золото забери, вернись в Новый Свет и расскажи, как тут всё… Хотя кого я обманываю — они тебе не поверят. Припасы тут есть, может, если встанешь на лыжи — дойдешь до нашей территории? Ты пограничник, к тебе вопросов будет мало… А если золотишка подсыплешь кому надо — то и вообще вопросов никаких… Тут до Ларьегана верст сто пятьдесят — может и дойдешь, если через пещеры срежешь… Дальше — вверх по течению, где Янга в Ларьеган впадает — по Янге уже стоят синие мундиры… Последний рубеж, да? Не лучшее место, но явно предпочтительнее, чем повторно под суд идти — поселением не отделаешься.

Он немного отдышался, потом зашевелил рукой, как будто что-то искал — я понял и подал свою ладонь. Он сжал ее и, прежде чем закрыть глаза, проговорил:

— Эдик — скотина… Хотел с золотом сбежать… Вот из-за таких мы всё просрали, поручик, из-за таких скотов… Но есть другие, слышишь? Ты дойди до Янги — увидишь! Есть другие…

Я ушел не сразу. Сначала аккуратно прибрал желоба, лотки и прочую старательскую утварь в избушку, там же оставил припасы, которые не смог унести с собой. Проклятое золото сначала хотел выбросить — но потом подумал, что это будет просто глупо — там было не меньше десяти унций — огромные средства. Я взял с собой копье Лазаревича, револьвер, патроны, короткие охотничьи лыжи Кир Кирыча — снег должен был начаться со дня на день — и теплую одежду. Мои перспективы представлялись довольно мрачными — но и шансы выбраться имелись!

Три креста, о которых говорил старик, я увидел издалека — и как только сразу не обратил внимание, когда таскали из лагеря доски и другие материалы? На пригорке, на фоне белой скалы — сложно не заметить.

Попрыгав по камням, я пересек речушку и взобрался на возвышенность. Рядом с тремя могильными холмиками виднелось еще одно углубление — чуть больше по размеру. Подняв глаза на кресты, я прочитал надписи, нацарапанные стариком корявыми буквами на поперечинах.

ПРИНЦЕССА ТАТЬЯНА. ПРИНЦЕССА ОЛЬГА. ПРИНЦЕССА АНАСТАСИЯ.

Я еще раз глянул на углубление рядом с могилами и меня охватила нервная дрожь — я понял, КТО должен был лежать тут, в северной глуши, рядом со своими сестрами.

— Ну всё, братишка, всё кончилось! Держись давай, нельзя помирать когда уже победил! Сейчас, сейчас до отряда доберемся — обогреешься, отпоим тебя, доктор у нас есть, опять же..

Я приоткрыл правый глаз — и увидел только серое небо и сыплющуюся из низких облаков снежную крупу. Приоткрыл левый — и тут же закрыл. Ну его к черту! Четыре синих шинели бежали на лыжах рядом с нартами, на которых возлежал я, грешный. Сил шевелиться не было — по ощущениям я подхватил суровую простуду, меня лихорадило и мышцы крутило адски. Не ходок я на лыжах, не ходок…

— Да я вижу — тебе лучше! — высокий молодой мужчина с черной, покрытой инеем бородой и выбивающимся из-под папахи чубом посматривал на меня на бегу. — Ты кто таков будешь, откуда в наших местах? Тут людей почитай полтора года не видели… Если б собачки не залаяли — пропал бы ты в снегу, весь такой красивый.

— Из Нового Света, ссыльный… Поручик… — увидев его резкий взгляд, добавил: — Корпуса пограничной стражи.

— А-а-а, и за вас сатрапы взялись? Недолго в нейтралитет пограничники играли… На двух стульях, братишка, усидеть невозможно! А меня Дыбенко звать. Старшина Дыбенко.

Нарты подскочили на сугробе, собаки залились лаем, а меня снова поглотила тьма.

Пришел в себя я, видимо, в отряде. Чистая постель, жарко натопленное помещение, белый потолок… Я провел руками по голове — пострижен под ноль, лицо — тоже непривычно голое. Наверное, боятся тифа. Кто-то переодел меня в чистое белье — рубаху и кальсоны. С легкой досадой подумал, что если они копались в вещах — то нашли и револьвер, и динамит, и, конечно, золото. Вообще-то могли и прикопать в снегу, и не везти сюда. Эдик бы так и сделал… А эти — странные какие-то лоялисты…

Дверь скрипнула, вошел доктор — ну а кто еще может носить белый халат и очки?

— Очнулся? Ну, хорошо, ну, замечательно, — он имел огненно-рыжую шевелюру и потрясающе конопатое лицо — открытое и располагающее к себе. — Панацелин — чудесная штука. Если бы он у нас был в ту войну, сколько человеческих жизней бы спасли? Тысячи? Миллионы?

Я слышал про панацелин — что-то на основе плесени, убивает почти все бактерии… Вроде бы даже у нас, в империи разворачивали производство… Но у них-то он откуда? Доктор предупредил мою попытку спустить ноги с кровати:

— Судно тебе сиделка поднесет, лежи пока. Тебе еще денек-другой — только постельный режим, после этой твоей полярной одиссеи, и бульончиком питаться. Второй случай в практике — и оба бежали из Нового Света. Что с вами там делают, а?

— Да я, собственно…

— Лежи-лежи. Вот зайдет к тебе уполномоченный — ему всё и расскажешь.

Заметив, как я дернулся при слове «уполномоченный», доктор сделал успокаивающий жест рукой:

— Филиппов просто по анкете тебя опросит — формальность такая, и оставит в покое. Ну, я пошёл, сейчас санитарку пришлю… Если что — я ваш лечащий врач, доктор Кауперс, — он уже закрывал дверь, когда вдруг развернулся и добавил напоследок: — Вещи твои у Дыбенко, он обещался навестить, когда из рейда вернется.

Буквально сразу зашла дебелая тетка в белом переднике и принесла судно.

— Не стесняйся, справляй нужду. Я вашего брата столько поперевидала, что меня нынче мало чем удивишь… — сказала она и вздохнула. — И что это вам, мужикам, дома не сидится — то война, то еще зараза какая… Эх!

И ушла, унося судно с собой.

Я снова уснул, и проснулся от стука в дверь — это была сиделка с целой пиалой мясного бульона. Желудок завыл раненым китом, вызвав улыбку женщины. Мне удалось приподняться и выпить бульон самостоятельно. Там плавали два-три пшеничных сухарика и пару волокон мяса.

— Я тебе попозже чаю с сахаром принесу, — пообещала сиделка.

После сиделки в дверь снова постучали.

— Уполномоченный Филиппов! — представился вошедший, и, придвинув стул, подсел поближе к кровати.

Ну просто классика! Кожаный реглан, картуз, синяя повязка и растительность на подбородке. Мы называли ее «бородка предателя нации». Это же просто уродливо — человек сразу становится похож то ли на козла, то ли на черта-дьявола… Этот — молодой еще совсем, три волосины еле-еле пробиваются, а туда же — растит, гордится! Как у эмиссара Новодворского, чтоб его…

— Так, говоришь, ты — поручик Корпуса пограничной стражи? — с места в карьер взял Филиппов.

— Я — беглый ссыльный.

— А как же — офицер бывшим не бывает?..

— Это ты имперцам расскажи, которые меня в Новый Свет определили… — мне даже не нужно было притворяться угрюмым.

— А за что тебя упекли-то?

— За личное мнение! — попытался я гордо выпятить грудь. Лежа на кровати получилось не очень. — Изложил я свое видение политической ситуации в общественном месте, чем вызвал массовые беспорядки в отдельно взятом заведении…

Личное мнение — это лоялистам близко. Это они поддерживают — когда мнение им нравится.

— И какое это видение? — прищурился Филиппов.

— А оно соответствует позиции руководства Корпуса! Только выражено было языком нелитературным и образным!

Филиппов улыбнулся:

— Ну, предположим. А чего бежать-то решился?

И я рассказал ему. Врать было бессмысленно, да и версии красивой придумать я не успел. А вот полуправду, близкую к реальности — это всегда пожалуйста. Конечно, о могилах и коробке с золотом в моем ранце я ни словом не обмолвился. Сказал, что Эдик свихнулся из-за крупного самородка, который я долго искал, но в темноте так и не нашел.

— Не нашел, стало быть… — покивал Филиппов. — А чего в Новый Свет не вернулся?

— А они бы мне поверили? Четыре трупа, никакого золота… Черти что! Они б меня в карцер закрыли, а весной партию поисковую отправили — выяснять. Или били бы долго и с оттяжечкой, чтобы я сказал, куда дел намытое золото…

— А куда ты его дел? — тут же атаковал уполномоченный.

— А это вы у старика спросите! Он у нас старшим был, он за золото и отвечал! Он вообще динамит прятать умудрялся, я же говорил, так что с тайниками всё в порядке у деда было.

— А при случае через пещеры людей провести сможешь?

— Ага. Но сначала — сто пятьдесят верст по снежной пустыне, или летом — по каменистой, как вам будет угодно…

— Ты не понимаешь! Золото на нужды Ассамблеи…

— Да сдалась мне ваша Ассамблея! Хотите — карту нарисую, а вот возвращаться туда мне не улыбается, уж простите…

— Мы вернемся к этому разговору… — пообещал Филиппов.

Он задал еще несколько вопросов, записал что-то химическим карандашом на желтоватых листках бумаги.

— Расположение отряда не покидайте без моего ведома, понятно? — на прощанье сказал он и вышел.

— Каждый день как послед-ний!

Как последний патрон в обойме!

Каждый день как послед-ний!

Как последний выстрел в упор-р-р!!!

Дыбенко вытворял с семиструнной гитарой Бог знает что, его энергичный голос впивался в самую душу, заставляя слушателей отбивать ритм сапогами и ладонями по столу, и подпевать старшине. Он тряхнул чубатой головой и отложил инструмент, залпом опрокинул стопку водки, занюхал рукавом и оглядел зал. Я явно выделялся среди синемундирной толпы своей «оливой», и взгляд его пронзительно-синих глаз сфокусировался на мне:

— О, братишка! Ты-то мне и нужен!

И двинулся через весь клуб, пожимая руки и похлопывая по плечу, здороваясь и передавая приветы. Он явно был тут героем и всеобщим любимцем, этот Дыбенко.

— Привет, поручик! — хлопнул меня по плечу он. И тут же шикнул на начавших привставать солдат в синих мундирах: — Это наш, правильный поручик! Пограничный! Его имперцы в Новый Свет упекли, а он сбежал. Так что только попробуйте!

И показал кулак. Кулак был что надо. Наверное, как моих полголовы.

— Пойдем, поручик, побеседуем…

Он отвел меня в общежитие. Это сложно было назвать казармой — здесь жили по двое или четверо в комнатах, имелась горячая вода, душевая и канализация — внутри здания. Сказка! В ответ на мое восхищение, Дыбенко довольно осклабился:

— Здесь вам не тут! Лояльность — она вознаграждается!

Он ключом открыл дверь и пустил меня внутрь:

— А сосед где? — удивился я.

— Убили осенью. Мы на Янге с имперцами схлестнулись, настоящий абордаж! Жаркое дело было… Сейчас уж стычек почти нет, говорят даже перемирие собираются подписывать…

— Что-о? — выпучил глаза я.

— То-о! — передразнил меня он. — Но я тебя не за тем позвал. «Оливу» твою я сразу в больницу принес, а вот остальные вещички… Вот они.

Он достал ранец, и бекешу, и револьвер — в общем, всё. Сложив вещи это стопкой, он хлопнул по ней ладонью.

— Но есть один момент, — Дыбенко явно был смущен, и выглядело это комично. — Я кое-что взял, и говорю это сейчас, чтобы не было недопонимания. Взял в той жестяной коробке.

В жестяной коробке было золото.

— У меня из отряда ребята в госпитале лежат, как раз рядом с той палатой, где ты время проводил. Им нужен был панацелин — иначе они бы померли. Я взял у тебя золота и купил у лаймов панацелин, понимаешь? Сел на нарты и сгонял к чертовым лаймам — в факторию. Они меняют один к одному по весу, препарат на золото. Считай, полторы унции я сменял — Кауперсу ведь и тебя лечить нужно было. Такое дело.

Он был удивительный парень, этот Дыбенко. Мог ведь вообще ничего не говорить, или забрать всё золото, или… Да опять же — кинул бы меня там, в снегу, да и дело с концом!

— Всё правильно сделал, — сказал я.

Дыбенко на глазах расслабился.

— А у меня пиво есть! Представляешь — лаймы пиво в консервные банки наливают! Я сменял у них целый ящик — на соболей! Будешь пиво?

Пиво — это конечно хорошо… Но Альянс — на нашем Севере? Фактории посреди территории лоялистов?

— Буду! — сказал я.

Он достал из-под кровати ящик с яркими алюминиевыми банками, вынул парочку, с шипением открыл одну из них и протянул мне. Мы стукнулись банками. Пиво имело интересный хвойный привкус — незнакомый, но приятный.

— А что, до меня кто-то тоже сюда добирался с той стороны гор? — спросил я, поставив пиво на табуретку.

— Был один парниша, молчаливый такой… Лицо еще у него всё время мне кого-то напоминало… — задумался Дыбенко. — А тебе зачем?

— Да просто, интересно. Прогулочка-то вышла адова! — отмахнулся я.

Они не настолько доверяли мне, чтобы пригласить в свои ряды, но зато готовы были дать мне работу. Филиппов вызвал меня к себе, на серьезный разговор:

— Ты чем заниматься думаешь?

— Сложный вопрос. Я понимаю, у вас тут режимный объект, все дела… И я — такой красивый, явился невесть откуда. Просто так не отпустите.

— Не отпустим, — кивнул уполномоченный. — Но ты и не пленный, если ты об этом. Ты от имперцев сбежал, а до этого они тебя упекли в тюрьму, а потом в ссылку — мы таких людей гнобить не собираемся.

— Но и шататься мне здесь просто так не следует, это понятно. У меня есть вариант.

— Ну-ка, ну-ка…

— Я неплохо готовлю. На прииске я был кашеваром — думаю, справлюсь и тут, на кухне.

Филиппов удивленно поднял бровь:

— И в ночную смену?

— Да ради Бога, мне какая разница?

— Вот это да… Ну ты прямо находка! Мы тут думаем, кто для мангрупп и нарядов будет еду готовить, дежурных назначаем… Порой такую дрянь делают — сил никаких нет! Если организуешь процесс как положено, поработаешь на совесть пару недель — я за тебя похлопочу, поставим на довольствие — звание дадим… Не поручика, конечно, но старшиной, как Дыбенко — это можно…

— Нет уж, звание не стоит… Я всё-таки пограничник.

— Ишь, какие мы принципиальные! Ну ладно, ладно… — Филиппов был доволен.

Он и меня пристроил на видное место, и вопрос с кормежкой нарядов закрыл. Вообще, было странно — почему этим занимался уполномоченный? У них, лоялистов, тут всё было странно — отрядом руководил некто Айзек, по званию — капитан. Комендантом базы был старший лейтенант Хоненя, но без подписи Филиппова ни один их приказ не работал. Потому что Филиппов — уполномоченный Ассамблеей. Такая вот двойная система управления. Это потому что армия — это не страж рубежей родины, а один из инструментов политики — если верить эмиссару Новодворскому.

Я уже неделю варил борщи, жарил оладушки и тушил овощи. Особенно хорошо получались макароны по-флотски — лоялисты разве что на коленях не стояли за добавкой. Вообще, ситуация была трагикомическая — еще полгода назад я мог бы нашпиговать их свинцом, а теперь нашпиговывал чесноком мясо, которым они набивали себе брюхо.

За эти дни я стал практически своим парнем, да и «оливу» под поварским колпаком и халатом никто не замечал. С подачи Дыбенко они все называли меня «братишка» — и это нервировало. Но нервы — нервами, а дело делать было надо. Столовая и кухня — это место, которое просто одним своим существованием развязывало языки. Я накладывал макароны и слушал:

— … загружают уголь на Свальбарде, и направляются сюда. Ассамблея одобрила монополию Альянса на внешнюю торговлю — вот и пользуются. Пушнина, драгоценные металлы, древесина и сырая нефть. Еще продовольствие — но с этим у нас самих туговато.

— А когда их это интересовало? Оружие в обмен на поцелуй в задницу больше не работает… Теперь оплата — вперед.

Я мотал всё это на ус. Они вообще очень много говорили про Альянс и лаймов. Некоторые — восторженно, некоторые — со злобой. Пока Регент строил самодостаточную, автаркическую экономику, Ассамблея шла по пути интеграции в мировой рынок и готовилась занять нишу в которую нас пытались впихнуть уже четверть века. Аграрно-сырьевой придаток — вот как это называется. И, учитывая территории, куда мы загнали синих, сырье тут было на первом месте. Многие были этим довольны — Тревельян бы вспомнил термин «компрадоры».

— Брат мой дом отгрохал — в два этажа, и баню, а во дворе — дорожки гранитной плиткой выложил. Говорит, и моя доля у него лежит!

— А лес не жалко? Вековые кедры…

— А что лес? Нарастет! Лаймы кругляк берут — сколько привезешь. Складируют, а потом в сезон по Ларьегану конвоями вывозят — на баржах. И ни одна имперская скотина…

По всему выходило — территории лоялистов переживали экономический подъем. Экспорт рос бешеными темпами, и за счет этого уменьшались налоги, и народ вздохнул полной грудью — не весь, конечно. С «бывшими» разговор у синих был короткий. Кто не сбежал — того за ноги — и на виселицу. Заодно и жилищный вопрос решили — в конфискованные жилплощади заселяли семьи военных. Лояльность вознаграждается — так, кажется, сказал Дыбенко? Сюда, на Северо-восток, бежали все, кто не мог ужиться с Новой Империей, отсюда — к нам, бежали «бывшие» и те, кто был недостаточно лоялен.

— … того парнишку. Молчун! Но на скрипке играл — закачаешься. Я спросил, кто учил его — а он говорит — слепой учил! Куда он делся — не знаешь?

— Да он как пришел — так и ушел. Говорили — родня у него на Свальбарде… Но играл знатно… Когда они с Дыбенкой «Цыганочку» бацали — весь клуб ходуном ходил!

— А мне кажется — он всё-таки из бывших… И лицо такое — знакомое, как будто где-то видел…

Есть! Кажется, Дыбенко очень старался кое-что скрыть от меня. Почему он так себя вел — вот вопрос. Но как его разговорить — я не знал. У меня был один вариант — самый проверенный и самый тупой.

— На кой черт тебе шкура полярного медведя? — выпучился на меня старшина Дыбенко.

— Ну, ты всё равно не поймешь…

— Давай, рассказывай, братишка. Прямо заинтриговал!

— Всё из-за моего старика. Он постоянно хочет навязать мне какие-то соревнования… Мы с ним даже боксировали, представляешь? Он хочет доказать сам себе что он еще ого-го! То секретаршу молодую наймет, то на охоту отправиться… Он завалил тура в последний раз, и хвастался этим недели три! Если я завалю полярного медведя — он заткнется. Я расскажу ему, как сбежал из Нового Света, как шел полторы сотни верст, и предъявлю медведя — он точно заткнется…

— А граница, то есть, для него не аргумент?

— А ты думаешь почему я стал пограничником? Ну а что может переплюнуть полярную экспедицию? Только служба на южной границе…

— И ты что, серьезно всё это делал из-за папаши?

Я устало отмахнулся:

— Ну да… Я же говорил — ты не поймешь… — еще бы он понял!

Я ведь всё это время говорил о его превосходительстве. Хотя, у Артура Николаевича не было секретарши. Это я был его секретаршей. Но шкуру медведя он бы действительно оценил — как привет из полярного прошлого. Но дело было, конечно, не в шкуре.

Дыбенко почесал затылок:

— Говорят, с брусникой медвежатинка особенно хороша…

В общем, я его уломал, пообещав приготовить медведя на весь отряд. Медведи порой заходили вверх по Ларьегану, почти до самой Янги, добывали рыбу в полыньях — так что шансы у нас были.

Дыбенко взял собачек и нарты. Самоедские собаки — это нечто. Здоровенная лохматая тварь величиной с теленка, которая только притворяется милой! Сожрать могут всё подряд — даже друг друга, в случае большое нужды. Если погонщик зазевается — то и его тоже…

Мы гнали по белому безмолвию — я впереди, старшина — сзади, корректируя курс каюрским шестом.

— Далеко отсюда до лаймов? — спросил я, перекрикивая ветер.

— Верст десять! У них фактория на острове, как раз в устье Янги. Недалеко от того места, где я тебя подобрал. А что?

— Интересно!

— Конечно, интересно! Там у них паровое отопление, патифон и девочки! И ледокол каждый месяц прессу привозит, представляешь? Ломится сюда по Ларьегану!

А вот это была всем новостям новость. Но я виду не подал — мы охотились на медведя.

Привлекательную полынью мы нашли ближе к вечеру и решили становиться на стоянку — Дыбенко уверял что в новых спальных мешках и палатке нам не грозит замерзнуть. Да и настоящие морозы еще не ударили.

Я начал разговор, когда мы зажгли горелку и разогревали ужин — консервную банку гречки с мясом. В палатке было действительно довольно тепло. Собачки снаружи подвывали и поскуливали, налопавшись пеммикана.

— Старшина, а ты как в лоялисты попал?

Дыбенко достал из-за пазухи плоскую фляжку со спиртным, открутил крышечку, приложился и протянул мне:

— Будешь?

У него там была лимонная водка.

— А я не попадал в лоялисты. Я на флоте служил — в Эвксине. Эсминец «Старательный»! — гордо сказал он. — Ух, попортили мы крови протекторским посудинам… Когда вся эта катавасия в столице началась — мы как раз в Миносе стояли, на базе Альянса — бункеровались углем. Они нас и интернировали. Жили в лагере с такими же горемыками — с других кораблей. А потом пришел эмиссар Новодворский и сказал: «Всё, ребята, Империя кончилась, нынче Республика Ассамблей, а это значит — демократия, свобода, равенство и братство!» Всем раздали синие мундиры, винтовки и прочий солдатский скарб — перевели в войска. Флота ведь по договору с Альянсом мы держать не могли!

Я вспомнил, как современные боевые корабли пилили на металлолом и дернул головой. Дыбенко кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и продолжил:

— Прибыли мы в Империю — и удивились. Нынче всё по новому было! Вы-то, пограничники, плюнули на всё, а нам-то разбираться пришлось! Оно ведь вроде как справедливо и правильно всё получалось: вот представь — собирает волость ассамблею, выбирают туда своих представителей — депутатов. Самых достойных людей! Те всё коллективно решают, назначают эмиссаров — по конкретным вопросам. Образование там, или, предположим, защита белых медведей — и в этом они самые что ни на есть главные. Но в чужую сферу — не лезь! Потом волостная ассамблея от себя выдвигает пару человек в провинцию — там тоже у них своя, провинциальная Ассамблея… А те уже — посылают делегатов на Республику. Выходит — народ правит через своих представителей? — он усмехнулся.

Я ждал, что он скажет дальше.

— При Империи-то как было? Иерархия! Чтобы человеку, к примеру, стать директором грузового порта — он что? Правильно — учился, потом в доке горбатился, потом отделом руководил, потом — становился заместителем заместителя, потом… Потом оказывалось, что у нынешнего директора порта есть племянник, которому срать, что ты там горбатился — и он сразу после своей столичной Экономической академии становился твоим начальником… Такие порядки нам не нравились — и мы их поменяли!

— пропел я.

Дыбенко сверкнул глазами:

— И построили! Теперь докер мог стать эмиссаром по портовой части — и управлять! Но…

— Но эмиссарами становились не докеры, да? Хочешь, я тебе объясню, что было дальше?

— Ну-ну, братишка, объясни… Из тебя твоя интеллигенция прямо прет!

— Фокус в том, что в Ассамблеи выбирали не самых лучших. А тех, кто мог убедить других, что его нужно избрать. Вот скажи мне, чем будет заниматься хороший доктор?

— Людей лечить — как Кауперс. Понятно дело!

— А почему он не эмиссар по медицине?

— А нахрена оно ему?

— Во-от! А если бы Кауперс, предположим, был личным доктором губернатора провинции — он бы мог стать эмиссаром?

— Э, не-е-ет! Люстрация, братишка! Мы бывших — к ногтю! Попили нашей крови, хватит!

— А разве то, что доктор пользовал губернатора делает его плохим специалистом? Держал бы губернатор около себя идиота? — я напоминал сам себе покойного Лазаревича, который бесил лоялистов множеством вопросов.

— Ты это к чему клонишь?

— К тому, что эмиссары ваши — редкостная погань и сплошной непрофессионализм. Это стало понятно через два года, когда в стране голод начался, а депутаты ассамблей получали усиленный паёк — им ведь нужно было заботиться об освобожденном народе, верно?

— Голод устроила контра и имперские недобитки! Срывали продразверстки, занимались саботажем! Ты вообще это к чему? Агитируешь меня?

— А чего мне тебя агитировать? Тут у вас видишь как всё неплохо получается… Вывели, наверное, всю контру — вот и жизнь закипела…

— А ты думаешь! Интеграция в мировое сообщество! Рынки сбыта! — Дыбенко воодушевился.

Но я видел, что он не так уверен в своих словах, как пытается мне показать.

— Я смотрю, нож у тебя хороший… — сменил тему я.

— Нож? Да, нож фирмы «Барлоу»! У нас таких не делают! — вдруг он погрустнел. — У нас вообще ножи не делают теперь.

— Погоди, а Сребряница?

— А что Сребряница? Переквалифицировали производство на обогащение руды. Концентрат вывозит Альянс — а ножи мы уже закупаем.

— И гречку?

— Что — гречку?

— Вот на банке этой консервной — на каком языке написано?

— А черт его знает…

Мы посидели еще немного, прихлебывая из фляжки.

— Знаешь, почему началась та война? — спросил я.

— Потому что мы заступились за иллирийцев?

— Неа. Потому что тевтоны производили то же, что и лаймы. И не хотели интегрироваться в мировое сообщество.

Дыбенко уставился на меня как баран на новые ворота, а потом помотал головой:

— Не, ну тебя к черту, поручик! Вы там на своей границе со своим нейтралитетом совсем уже… Давай лучше спать.

— Открывай глаза, братишка! Медведь пришел!

— Какой нахрен?.. — тут я всё понял, и задергался в спальном мешке на днище палатки.

Старшина хохотнул:

— Ты это… Как гусеница! — и дальше мы гоготали уже вместе.

Медведей было два — побольше и поменьше. Они стояли у самой кромки льда и высматривали рыбу. В какой-то момент тот, который побольше резко ударил лапой — и вытащил из мутной воды что-то крупное и темное.

— Во даёт! — восхитился Дыбенко. — Бить мелкого будем — у них, говорят, мясо вкуснее.

Он протянул мне винтовку — впервые за всё время. У него их было две: одна — старая модель армии Альянса, вторая наша, имперская. Наша досталась мне.

— Бить будем вместе, чтоб наверняка. А то уйдет — проклянем всё на свете за подранком гонявшись!

Мы лежали на пригорочке в снегу и целились в мишек.

— Ну что — огонь? — спросил Дыбенко. И тут же ответил: — Огонь!

Мы выстрелили почти одновременно — и медведи кинулись бежать. Наконец, меньший рухнул.

— Ура! — крикнул Дыбенко. — Сейчас подцепим тушу за нарты и выволочем на берег — будем свежевать!

Мы возились с чертовой тушей до темноты — свежевали, усмиряли собак, рвавшихся с привязи к кровоточащему мясу. Отбивались от стаи песцов, паковали шкуру, разделяли мясо на порции… В общем — это была адская работа и я уже проклял себя за то, что придумал такой дурацкий повод… Ну не шпион я! Я — пехотный офицер, я могу копать, могу не копать, могу сделать чтоб другие копали, а потом стреляли… А не вот это вот всё!

— Слушай, — Дыбенко был весь перемазан в медвежьей крови и держал в руке нож фирмы «Барлоу». — Я подумал о твоих словах про вот этот вот ножик… Это что же, как про фитофтору в Коннахте получиться может?

На острове Коннахт, который входил в Альянс, выращивали в основном картошку — гнали спирт на продажу, кормили скот ну и сами кушали, конечно. Монокультура — так бы сказал Тревельян. А потом картошку сожрала фитофтора и начался голод — умер каждый четвертый, и каждый третий из оставшихся в живых лишился работы.

— Ну, вы же им не только концентрат продаете? Еще лес-кругляк, пушнину, золото и нефть, да?

Дыбенко задумчиво наморщил лоб.

Мы закончили, когда на небе было полным полно звезд.

— Наверное, нужно выдвигаться в отряд, — сказал Дыбенко. — А то на запах придут родственники этого мишки… Не люблю ночные поездки, но… — он не договорил.

Нас ослепил поток яркого электрического света.

— Стоять! Рьюки вверьх! Ви есть браконьеры!

Полдюжины солдат в полушубках, моторные сани и офицер — в фуражке. И как только уши у него не мерзнут?

Старшина Дыбенко попробовал договориться миром:

— Мы — заготовительная команда республиканской армии. У меня есть документы, в кармане.

— Ви пройдьете с нами. Груз будьет конфискован. Рьеспубликанская Ассамблейа дала прафительтсву оф Алайанс монополия на… Охота на польярного зверя, заготофка пьюшнины.

Я только усмехнулся, а Дыбенко — он грязно выматерился.

— Раз два три, раз два три! — он дирижировал стеком, а девушки задирали ноги. — Выше, выше! Народ просит хлеба и зрелищ!

Патефон хрипел и надрывался, выплевывая из медного раструба звуки канкана. Завидев нас, этот необычный лайм спустил ноги со стола, встал, подошел к нашим конвоирам и заорал что-то разрушительное на своем невнятном наречии. Никогда не любил языки, в которых нет четких звуков «р», «с», «л». Даже в Протекторате с их лязгающим тевтонским наречием в этом плане моим ушам было бы проще. А вот лаймы — они даже извращались в придумывании способов выработать свое уродское произношение у многочисленных мигрантов — орехи за щеки запихивали, или горячую картошку в рот. Это что за язык такой, на котором правильно говорить можно только с набитым ртом?

Наконец, выволочка закончилась, и на нас тоже соизволили обратить внимание:

— Я — колонель Бишоп. Армия Альянса. А вы кто такие? — говорил он абсолютно без акцента.

Одет он был в просторную белую рубаху, песчаного цвета галифе и, конечно, ботинки с гетрами. Куда Альянс без гетров?

Длинное породистое лицо, короткая стрижка с залысинами, в руках- стек.

— Старшина Дыбенко, республиканская армия. Нас задержали ваши люди, когда мы занимались заготовкой продовольствия.

— Вы хотели увезти пушнину. Пушнину необходимо сдавать на фактории альянса, у нас есть монополия…

— Полярный медведь — никак не пушной зверь… — возразил лоялист.

Благородное лицо колонеля вдруг дернулось и он с размаху ударил Дыбенко стеком по лицу, потом еще и еще раз:

— Сэр! Ты должен обращаться к старшему по званию «сэр», грязное животное!

Коротко рявкнул что-то подчиненным, нас схватили под руки и потащили за дверь.

Снова заиграл патефон.

— Раз-два-три, раз-два-три! — послышался голос Бишопа. — Чего встали, коровы? Двигаемся, двигаемся!

Дыбенко был подобен тигру. Он метался по клетке и рычал. И морда у него была полосатой.

— Ну, сволочь! Ну, колонель Бишоп! Убью, скотину… Подкараулю — и убью, как пить дать! Это же ни в какие ворота — медведь — пушной зверь! Да и вообще — у них монополия на внешнюю торговлю, а не на охоту!

— А если бы Ассамблея им монополию на охоту на белых медведей выделила? Например, за поставки комплектующих к бронепоезду? Тогда исхлестанная морда бы меньше болела?

— Заткнись, просто заткнись… — Дыбенко сел а угол клетки и ухватил себя за бороду.

Я решил, что, пожалуй с него хватит страданий, и сказал:

— Эти кретины даже не обыскали нас, ты заметил?

Лоялист на глазах оживал. Конечно, у нас отобрали винтовки и ножи, у меня вытащили револьвер, но в целом — по карманам не шарили. То ли лаймам противно было ковыряться с такими грязными животными как мы, то ли просто обычное солдатское разгильдяйство.

— Дождемся ночи — я им такие песни и пляски устрою… — пообещал Дыбенко.

Перед тем, как на факторию опустилась ночь, произошло еще кое-что. Раздался рев, подобный грому, и все засуетились. С треском ломая льды Ларьегана к острову подходил огромный черный корабль. Это мы потом узнали, что он был огромный и черный — теперь-то мы сидели в клетке, в самом углу внутреннего двора, и мерзли.

Фактория была спроектирована в виде квадрата — все здания располагались вдоль стен, и на наружной стороне их окна были узкими, как бойницы — для облегчения обороны. А двери выходили во внутренний дворик, который служил в качестве прогулочной площадки, плаца и временного склада. Еще тут стояла наша клетка, две пары колодок — совсем как в средневековье, и виселица — аккуратная, лакированная и чуть ли не вылизанная от снега и льда. Это вам не хухры-мухры, это цивилизованный Альянс!

— Как думаешь, мы сможем пробраться на ледокол? — спросил я.

Всё-таки Дыбенко служил на флоте, он лучше разбирался в подобных вещах. Старшина призадумался. Было отчего! Для него побег означал прощание с лояльностью и республикой. Обратно его не возьмут — так у них не принято. Ну, разве что в штрафбат… Это так у них арестантские роты называются, у лоялистов. Свободолюбивая дыбенкина натура взяла верх над лояльностью, и он тряхнул чубатой головой:

— Это можно! Если это «Красотка» — есть там один человечек в охране… Проберемся сначала на баржу — «Красотка» тащит с собой обычно целый караван — три или четыре баржи, но есть пару моментов…

— Что?

— Очень он до денег жадный. И чтоб нам к кораблю пробраться — это такой переполох надо устроить, чтобы лаймам не до нас было.

Тут я довольно улыбнулся. И одно, и другое вполне решалось.

По случаю прибытия ледокола колонель Бишоп устроил грандиозный праздник. Играл патефон, слышались веселые возгласы офицеров и взвизгивания девиц. Нас никто и не подумал перевести в помещение потеплее. Наверное, просто забыли. Оно и понятно — офицеры пьянствовали, да и солдатам было чем заняться — пришли письма и посылки из дома, газеты с туманной родины. Лихие парни паковали передачи и ценные трофеи — женам и матерям. Зря, что ли, они тут морозили себе носы и прочие выпирающие части тела? Собольи шубы, песцовые манто и лисьи воротники на улицах Хедебю, Камелота или Виннеты смотрелись как кричащая роскошь, а здесь — менялись на ящик пива…

Мрачный часовой ходил по двору кругами, стуча ботинками в гетрах друг об друга.

— Эй, парень! — подозвал его Дыбенко. — Предлагаю обмен!

— А? — удивился лайм, как будто первый раз нас увидел.

— Выпить хочешь? Виски? — Дыбенко потряс своей металлической фляжечкой. — А ты мне сигарету!

— Виски? Сигарета? — обрадовался лайм и пошел к нам, ковыряясь за пазухой.

Он подошел довольно близко, почти к самой решетке, нащупал портсигар и выудил оттуда пару сигарет.

— Давай, ну! — Дыбенко держал фляжку внутри решетки.

Лайм в нерешительности шагнул поближе и протянул руку с сигаретой. Старшина тут же ухватился за рукав мертвой хваткой и дернул на себя. Солдат ударился о решетку, я подскочил и зажал ему рот, пока Дыбенко снимал с пояса кольцо с ключами. Чертыхаясь и изрыгая проклятья он подбирал ключ к замку от клетки, а я сквозь прорехи в прутьях удерживал часового, который, задыхаясь, дергал ногами. Мы не планировали убивать его — но и закричать он был не должен ни под каким предлогом. Наконец, клетка была открыта, и мы втащили часового внутрь. Он был солидно вооружен — винтовкой с примкнутым штык-ножом и револьвером в кобуре. С боекомплектом было туго, но лучше, чем ничего.

— Так что там у тебя за сюрприз? — поторопил меня Дыбенко, и я с видом фокусника извлек из рукава динамитную шашку с бикфордовым шнуром.

Старшина выпучил на меня глаза, а я развел руками: все свое ношу с собой!

Мы выбрались во двор, и прокрались к поддону, на котором стояла тара с нефтью. Дыбенко размахнулся и воткнул штык в жестяной бок одной из бочек, потом еще и еще раз. Это было громко. Открылось окно второго этажа, послышался возмущенный возглас.

— Давай, братишка! — Дыбенко чиркал спичкой, дожидаясь пока нефть вытечет посильнее, а я подбежал к отрытому окну.

— Лови! — крикнул я и швырнул прямо в руки бдительному офицеру динамитную шашку с дымящимся и безбожно коротким бикфордовым шнуром.

Лайм успел отбросить смертельный подарок, но тот ударился об оконную раму и упал внутри комнаты. Одновременно с этим заполыхала нефть, все больше и больше разливаясь по двору. Дыбенко поддал жару, расковыряв еще пару бочек и, поднатужившись, катнул одну из них в сторону ворот.

— Ну что, делаем ноги? — спросил я.

— У меня еще дело к Бишопу!

— Куда-а-а?… — но Дыбенку было не остановить.

Он с винтовкой наперевес рванул к двери, из-за которой разносились панические крики вперемешку с мелодией канкана.

Делать нечего — рванул за ним, молясь и матерясь одновременно. Дверь отворилась нам на встречу, и Дыбенко с ходу воткнул штык в плотного лайма с капитанскими эполетами, и вбежал вместе с ним внутрь. Через пару секунд раздалась частая стрельба — лаймы уже перевооружили свой экспедиционный корпус автоматическими винтовками, и Дыбенко патронов не жалел.

Когда я вбежал, лоялист лихорадочно перезаряжался, вставляя новый магазин, а на полу лежали три трупа в форме Альянса. Я со своим револьвером оказался как нельзя кстати — открылись двери, и нам на встречу выбежали еще двое — я сначала начал стрелять, а потом понял, что они были не вооружены.

Перезарядившись, Дыбенко крикнул:

— Дверь! Присмотри за дверью, братишка! — и ринулся в концертный зал.

Туда, где до этого его отхлестали стеком. Я, ежесекундно оглядываясь, кинулся пополнять боекомплект. Мне достались еще два револьвера и горсть патронов — слава стандартизации, можно было не переживать — подойдут они или нет. Распихав оружие по карманам, я не мог понять, чего мне не хватает? Наконец, взгляд наткнулся на жирного капитана, которого Дыбенко выпотрошил в самом начале — теперь он лежал у стены и не подавал признаков жизни. А на поясе у него были ножны с тяжелым палашом. Вот оно!

Я потратил еще некоторое время, цепляя себе на пояс портупею лоялистского капитана и с замиранием сердца слушая винтовочные выстрелы, которые раздавались из-за двери. Дыбенко буйствовал!

Когда я вошел, буйствовал уже колонель Бишоп. Лоялист таки умудрился истратить патроны, и теперь отбивался винтовкой от шпаги, которой ловко орудовал лайм. На полу лежали трупы офицеров экспедиционного корпуса Альянса и еще — в какой-то незнакомой форме.

— Свинья! Пёс! Скотина! — Бишоп плевался короткими фразами, нанося удар за ударом, и теснил Дыбенку.

Из патефона гремел канкан.

— Дай-ка я! — старшина услышал меня и отпрыгнул.

Колонель не испугался новой угрозы, только оскалился.

— Я убью вас обоих, псины! — и сделал шикарный выпад шпагой.

Я отбил его палашом, а потом выстрелил ему в ногу из револьвера. Дыбенко подошел к патефону, который заело и он крутил одну и ту же строчку канкана раз за разом, и проткнул его штыком.

— Думаю, у нас еще есть несколько минут на экспроприацию экспроприаторов? — уточнил у меня лоялист, схватил за шкирки Бишопа и потащил куда-то.

За сценой верещали девы из кардебалета, за окном полыхал пожар.

Мы нашли пару солдатских шинелей Альянса, и таким образом в общей суматохе пробрались на пристань. Хаос вокруг творился впечатляющий — мы перебили примерно треть всех офицеров и самого коменданта фактории. Да-да, Дыбенко всё-таки пристрелил его, когда тот отказался говорить, как открыть сейф. Уж больно ранимой оказалась гордость бравого лоялистского старшины.

— Меня и на имперском флоте господа офицеры зуботычинами опасались угощать, а тут этот… Островитянин! Всю морду исполосовал, гад.

Дыбенкина морда теперь посинела — сколько нужно будет времени, чтобы гематомы прошли — одному Богу известно. баржи почти никто не охранял — все тушили пожар. Загрузить успели только одну, и нам повезло — это были тюки с пушниной. Старшина ругался, что лаймы возят мех неправильно, но в целом был доволен — если бы это были деревянные ящики, то черта с два мы бы так уютно устроились.

Закуток между штабелями тюков защищал нас от ветра, и единственным минусом было только отсутствие огня. Мы соорудили из запасной шинели что-то вроде навеса и были вполне готовы дождаться следующей стоянки, чтобы выйти на связь со знакомцем лоялиста — если, конечно, с ним ничего не случилось во время суматохи.

Капитан «Красотки», или кто-то исполняющий его обязанности, счел своей задачей спасти как можно больше груза и поскорее отчалить. Это было на руку и солдатам из фактории — на острове посреди Ларьегана не так много места, и чем больше его освободиться, тем легче будет справиться с пожаром.

Поэтому моряки в поте лица занимались погрузкой, а армейские — засыпали мерзлой землей горящую нефть и пытались спасти постройки.

— Я думал — рванет! — с сожалением проговорил Дыбенко.

— Мы и так немного перестарались, кажется…

— Ну, нет. Я теперь этих лаймов по всему свету травить буду! У-у-у, колонизаторы!

Я даже удивился произошедшей с ним перемене. Вроде бы — лоялист, вроде бы даже идейный… А тут такие вещи! Колонизаторы…

— А чем это от нас отличается? — спросил его я. — Мы тут с самоедами особых шашней тоже не разводили.

— А у нас при императоре-батюшке, царствие ему небесное, тут фельдшерские пункты строили, и попы детей самоедских читать-писать учили. А меха не на пиво меняли, а на патроны, калоши, тушенку и сребряницкие ножи… — он с отвращением глянул на свой клинок фирмы «Барлоу». — Ей-Богу, что угодно сейчас бы отдал за нормальный сребряницкий нож!

Ледокол отчалил примерно через три часа. Они грузили новые тюки, бочки и ящики, и не проверяли баржи! На это мы и рассчитывали, но поверить в свое везение некоторое время еще не могли. Так просто?

Раздался гудок с «Красотки», и корабль двинулся по широкому кругу, огибая остров с факторией, чтобы развернуться и двинуться в сторону океана. С пожаром в фактории практически справились, и наверняка следующий рейс «Красотка» сделает совсем скоро доставит им помощь… Хотя, кто его знает — прибыль для Альянса всегда была на первом месте. Может, ради такого пустяка, как угроза существования одной фактории они и не будут гонять ледокол в два раза чаще, пока хорошенько не посчитают доходы и расходы…

— Ты вот что мне скажи, поручик, — начал Дыбенко, распарывая ножом плотную упаковку тюка и вываливая его пушистое содержимое. — Это как так получается, что Альянс — который за демократию и права человека и всё такое, так по скотски себя ведет у нас? Чего он бить-то меня сразу принялся?

— А чего они маурьев к пушкам привязывали и стреляли? А что такое маковая война ты знаешь?

— Ты по делу давай. Объясни мне, как маленькому, — старшина усмехнулся, поудобнее устраиваясь на меховом ложе.

Я задумался, а потом вспомнил одну статью из газеты, которую читал еще будучи адъютантом его превосходительства.

— Вы не понимаете, это другое!

— В смысле?

— В том смысле, что одно дело — это то, что джентльмен делает в Альянсе — на островах. И совсем другое — всё, что происходит за его пределами. Если бы Бишоп отхлестал кого-то на улице в Камелоте — он бы вылетел из армии.

— То есть мы — второй сорт? Они там сторонники расовой теории?

— Бог их знает, чего они сторонники. Просто это именно так работает — разгон демонстрации рабочих в Хедебю при помощи перечного экстракта, от которого вытекают глаза — это меры по предотвращению массовых беспорядков, а разгон демонстрации в Мангазее кавалерией с плетями — это нарушение естественных прав человека.

— Тогда какого черта они поддержали Ассамблею? Им бы проще с имперцами снюхаться — там люди более практичные!

— Серьезно? — я даже удивился. — Новая Империя — более практична чем Республика Ассамблей?

Такого определения я еще не слыхал. Но в этом был определенный смысл. Смотря что считать практичностью — если целью является выживание государства и сохранение его независимости — то да, Регент и его единомышленники были максимально практичны и рациональны. А если говорить о личной выгоде… Я видел, в каких условиях живет первое лицо Новой Империи, так что…

Я пытался сформулировать ответ некоторое время, а потом сказал:

— Видишь эти меха? Мы бы постарались втюхать им готовые шубы.

И я понял, что попался. Он очень хорошо услышал это предательское «мы» — это было понятно по блеску в его глазах. Предваряя назревающую бурю я поднял вверх руки и сказал:

— Сдаюсь, сдаюсь. Я как бы это сказать… Ну, немножко шпион. И да, я с той стороны.

Дыбенко воспринял новость на удивление спокойно. Даже не стал приподниматься со своего места. Если бы он захотел — то прикончил бы меня прямо здесь. Я успел посмотреть на него в деле и сравнить его и мои физические кондиции. Не в мою пользу. Начать стрельбу мы не могли — услышат, устраивать тут танец с саблями просто негде, и сбежать — некуда.

— Нельзя быть немножко беременным, поручик, — заявил он. — Ты хоть на самом деле поручик?

Я нервно хохотнул. Это было, пожалуй, единственное в чем я мог быть совершенно уверенным.

«Красотка» разбивала лед Ларьегана мощным корпусом, тусклое северное солнце поднималось над заснеженной равниной. Дыбенко достал портсигар бедолаги-часового и закурил.

— Сюда бы еще самовар! — сказал он.

— И патефон! — добавил я, и мы рассмеялись — уже по-настоящему.

Из раскрытого ворота алой атласной рубахи выбивались черные курчавые волосы, борода гневно топорщилась, а тулуп был распахнут настежь. Он швырял вслед удаляющейся лодке оранжевые, невыносимо яркие в этот серый северный день апельсины.

— Что?! — орал он. — Чем вы меня можете удивить? Хотите, я выстрелю в вас из пушки черной икрой? Подотритесь своими бумажками!

Один из апельсинов таки попал в сидящих в лодке солдат и они засуетились, отбирая его один у другого. Офицер Альянса шикнул на них, подобрал цитрус с днища и сунул в карман своих необъятных галифе.

— Что?! — снова заорал человек на берегу. — Если еще раз припретесь ко мне со своим вонючим флагом и вонючими договорами — я швырну в вас ананасом! Я здесь хозяин!

Наконец, он обратил внимание на нас:

— А вы кто такие?

— Мы ищем одного молодого господина, юношу, он родом из Империи…

— Я — Сарыч, а не справочное бюро. Я — делец, и не занимаюсь благотворительностью, даже если речь идет об информации. Есть что предложить?

— Золото? — спросил я, физически ощущая, как легчает заветная коробочка.

— Ну, золото — это другой разговор. Пройдемте в зимний сад… Что-то мне апельсинчиков захотелось!

— Зимний сад? — уголком губ спросил у меня Дыбенко.

Я по привычке пожал плечами.

Златокипучий Свальбард — иначе его и не называли в старинных летописях. Раз за разом эти суровые северные острова притягивали к себе толпы авантюристов и искателей наживы. Сначала это был промысел морского зверя и мамонтовой кости, потом — китобойный ажиотаж, добыча каменного угля и, конечно — золотая лихорадка.

Власти тут не было — архипелаг когда-то входил в одно из островных королевств Альянса, но с тех пор много воды утекло, и бал тут правили контрабандисты, скупщики награбленного и намытого, золотоискатели и откровенные пираты.

Я даже не удивился, когда знакомец Дыбенки — Боуэн, предупредил нас, что единственная остановка будет на Свальбарде. Наверное, команда «Красотки» неплохо наваривалась тут, во время бункеровки углем, распродавая подороже добытые на севере Империи и у лоялистов диковинки. Боуэн за голову взялся, увидев, какое убежище мы себе устроили из драгоценных собольих шкурок, но половина унции золота из моего волшебного ящичка тут же привели его в благостное расположение духа. Он даже термос с кипятком нам принес.

Золото, каменный уголь, богатейшие рыбные, китобойные и звериные промыслы вкупе с истеричным северным климатом делали Свальбард одним из самых странных мест в мире. Здесь можно было разбогатеть и потерять всё, замерзнуть на улице или кушать апельсины в оранжерее… Сарыч был типичным представителем удачливого свальбардского дельца-нувориша. Он сделал огромные деньги на поставках угля для пароходов и местных котельных — на него вкалывало всякое отребье из опустившихся старателей и промысловиков. Но первый свой миллион он получил на золотодобыче — прииск «Талые воды» приносил хорошие дивиденды до сих пор.

Не испытывая недостатка в топливе, богачи Свальбарда жили в своих дворцах-крепостях припеваючи. С большой земли в обмен на сокровища архипелага им привозили кораблями всё что угодно — и особняк Сарыча не являлся исключением — он был наполнен не кричащей, но орущей и вопящей роскошью.

— Вам бы помыться, ребятки… У меня, кстати, неплохая гостиница — по соседству. Там сауна, и всё такое… Но — к делу. Золото-то у вас откуда? — как бы походя спросил он.

Вот это хват! Речь-то не о золоте вовсе! Тем не менее я решил не портить отношения сразу и ответил правду:

— Новый Свет. Есть там перспективные места…

— Есть, отчего ж не быть! — согласился хозяин. — Только туда небось пока доберешься — забудешь зачем шел! Был один такой пожилой любитель пеших прогулок… Кирила Подольницкий, черт его знает жив или нет?

— Кир Кирыч? — удивился я. — На моих руках помер, царствие ему небесное…

Сарыч грустно поднял очи к небу, а потом снова зашагал по коридорам и анфиладам, и, наконец, вывел нас в оранжерею. Буйная зелень и пение птиц просто чудовищно контрастировали с серыми тучами и мокрым снегом, который сыпал крупными хлопьями там, за толстыми стеклами зимнего сада.

— Матерь Божья! — сказал Дыбенко.

Сарыч довольно хмыкнул.

— Хотите ананас? Да? Ну, заселитесь к гостиницу, закажете у коридорного… А пока и кофею довольно будет. Эй, человек!

Из-за двери возник самый настоящий мавр в идеально подогнанном фраке и галантно поклонился.

— Абиссинец! — сказал Сарыч. — Взял его в счет карточного долга у одного ублюдка из Альянса. Они возомнили тут себя хозяевами, думают, управы я на них не найду… Присаживайтесь! — он указал на плетеные кресла. — И рассказывайте, что за юноша и почему он интересует двух таких странных господ как вы…

— Это почему мы странные? — ощерился Дыбенко.

— А когда имперский офицер, у которого изо всех дыр лезет «хаки» путешествует с лоялистом, да еще и из анархических матросов — это не странно? — вопросом на вопрос ответил он, и мы переглянулись в замешательстве.

— Ой, да бросьте вы девочек из себя строить! Расскажите, что за парень и обещайте, что остановитесь в моей гостинице — и я с вами побеседую — мне ведь дико интересно!

Фарфоровая чашечка кофе в его волосатой руке смотрелась как часть кукольного сервиза. Дыбенкина лапища вполне могла конкурировать, но старшина выхлебал напиток залпом и больше не притрагивался к хрупкой посуде, а мы с Сарычом смаковали продукт труда плантационных рабочих маленькими глотками. Я — потому что долго-долго не пил настоящий кофе, хозяин — наверное потому, что любил наслаждаться жизнью.

— Ладно, — заговорил я. — Это сын людей, которым мы многим обязаны. Они попали в мясорубку и сгинули на севере — а он выжил. Политические репрессии, знаете ли… В общем, он остался жив, и по последним данным отправился на Свальбард. Вроде как у него тут есть к кому обратиться — из старой имперской аристократии.

— Ну, аристократов тут немало… Один князь у меня уголь в шахте рубит. Как искать-то будем? Приметы, особенности?

— Ну, у него такие глаза… Ну, выразительные очень, смотрит как будто прямо в душу. Виртуозно играет на скрипке, отлично фехтует, стреляет… По тарелочкам. Стендовая стрельба. Знает восемь языков — говорит без акцента.

— Так! — сказал Сарыч. — Я вот сейчас думаю, закопать вас здесь же, в саду, или помочь вам?

Я нащупал ребристую рукоятку револьвера в кармане, и увидел как поменял позу Дыбенко. Сарыч усмехнулся:

— Ну-ну, у меня тут семь человек с карабинами на вас глядят. Не дергайтесь. Вы окажете мне услугу, а я помогу вам найти вашего золотого мальчика. Так что расслабьтесь, господа, расслабьтесь…

Мы расслабились, а Сарыч заговорил, попивая кофе:

— Юноша этот прибыл примерно полгода назад — тощий и голодный. И первым делом заступился за гулящую девку Глафиру, которую били прямо на пристани два старателя. Он их эдак ловко поверг наземь, а когда они поднялись, чтобы его отдубасить — низверг их с пирса в море. Ему нужны были деньги на еду, одежду и ночлег, и он поучаствовал в турнире стрелков — поставил на кон самого себя на 10 лет. Мол, в кабальные рабочие пойдет, если проиграет! Ну, он-то знал что ничем не рискует… По тарелочкам стрелял, говорите? Он тут такое вытворял, что… В общем, взял главный приз и хотел уйти, но организаторы турнира обозвали его мошенником и проходимцем, поставили у стены Глафиру, а на голову поставили ей яблоко — так он попал, представляете? Одному в лоб, второму в сердце, третьему — в задницу, когда тот убегать принялся! Далась ему эта девка? Хотя, дело не в девке, наверное… В общем — ему ничего не было, он в целом всё правильно сделал — а то, что они деньги на ставках проиграли — это их личное дело, и обзывать мошенником гениального стрелка — дело последнее. Ну и связываться в тот момент с ним мало кто хотел — у него в барабане еще три патрона оставалось.

Мы с Дыбенкой слушали, затаив дыхание. А Сарыч щелчком пальцев подозвал абиссинца, и тот подал ему новую чашечку кофе. Нам никто предлагать добавки не собирался.

— Потом сюда приехали лощеные холеные путешественники из Альянса — высший свет или вроде того. Молодые дамы и господа, разнаряженные в пух и прах. Это… Это в мореходный сезон было, да. Они на яхте прибыли… Ну и пригласили всех видных людей Свальбарда — Густавсонов, Биглей, Лаптевых, Цукермана, кое-кого из капитанов, ну и меня, конечно, тоже… В общем, искали, кто бы мог сыграть на мероприятии. Лучшие музыканты — у меня в гостинице, но скрипач — прима у меня тогда с инфлюэнцей валялся — и ваш юноша вызвался сыграть… Ну и сыграл — мужчины аплодировали стоя, дамы плакали от умиления и просили остаться на банкет.

Сарыч закатил глаза, почесал бороду, вспоминая детали.

— Он остался, да… С лаймами он шепелявил, с месье — картавил, с тевтонами — гавкал. Он нашел даже успел потараторить с каким-то нихондзином — откуда там нихондзин вообще? Обаял всех и каждого и они предлагали вашему юноше путешествовать с ними дальше, представляете? Я думаю что он — Антихрист, вот что я вам скажу.

Дыбенко подавился, и кофе потекло у него из носа. А я спросил:

— И где нам его найти?

— Я же сказал — я не занимаюсь благотворительностью… Мне нужна помощь в одном деликатном дельце, и лучше всего — людей со стороны. Вы ребята явно бывалые, и вам от меня что-то очень-очень нужно — идеально мне подходите… Встретимся в гостинице, я зайду через часа три, как раз успеете привести себя в порядок!

Номер в гостинице был аккуратным и уютным, в кране было сколько угодно горячей воды, а еще кастелянша предложила нам купить по паре новых льняных рубах и штанов — как раз на смену одежде, которой занялись прачки. Здесь принимали любую валюту, драгоценные металлы и товары в качестве оплаты — у них имелась специальная таблица, для конвертации цен, грубо намалеванная на аспидной доске у стойки портье.

Чистые и посвежевшие мы спустились вниз — в общий зал, где подавали еду. Наваристый шулюм (знать не хочу, на каком мясе), свежий ржаной хлеб и маленький графин водки — это было счастье в чистом виде.

— Слушай, поручик, а чего это он про Антихриста-то? Парень ведь совсем наоборот… — опрокинув чарку, заговорил Дыбенко.

— А ты больше слушай. Сейчас узнаем что достопочтенный Сарыч от нас хочет — и решим, как быть дальше. Ты вообще птица вольная, это я — на службе. Хочешь — разделим остатки золота — и разбежались?

— Я, конечно, птица вольная и лечу куда хочу, но ты зря так плохо обо мне думаешь… — слегка обиженно отреагировал старшина. — Может, этот парень и для меня кое-что значит? Да и вообще — куда мне теперь идти? В старатели? В контрабандисты? Ну нет, поручик, мы пока в этой истории не разберемся, ты от меня не избавишься, и не надейся!

Я, если честно, обрадовался. Никогда бы не думал, что мне будет комфортно в компании лоялиста, но Дыбенко напоминал мне моих парней — всех сразу. Вахмистра Перца, Стеценку, Вишневецкого, Лемешева, Панкратова, даже Тревельяна и Фишера. Он был наш, точно — наш, просто так случилось что оказался по другую сторону… Сколько их- наших там, на другой стороне еще?

— Ты чего, братишка? — удивился Дыбенко.

— Дурацкая война! — сказал я. — Кой хрен мы с тобой друг с другом воевали?

Дыбенко хмуро кивнул:

— Я вообще теперь думаю, что мы вместе с тевтонами должны были навалять лаймам и месье. Это им нужна была тавойна, а не нам… А еще лучше — чтобы они все там друг друга месили, а мы сидели на завалинке и семечки плевали.

— Ага, — не менее мрачно ответил я. — Но месим друг друга мы, а лаймы плюют семечки.

— Что пригорюнились, воины? — хохотнул Сарыч, расталкивая столы и стулья своей объемной фигурой.

Он уселся и стул жалобно скрипнул.

— Ситуация следующая…

— Мы же не будем никого убивать? — уточнил Дыбенко, прикрывая лицо воротником тулупа.

— Да уж не хотелось бы… Сделаем вид, что это ограбление…

Дальше мы молчали — начиналась метель, и говорить было сложно. Я зарекался ходить на лыжах, но выбирать не приходилось — остров Санников находился верстах в пятнадцати от усадьбы Сарыча, и пока что мы прошли девять из них. Шли по азимуту — на замерзшем льду пролива ориентиров не было.

Пурга была нам на руку — с Санникова нас бы не заметили даже при большом желании.

Когда мы подобрались к самым прибрежным скалам, Дыбенко достал белые балахоны. Мы спрятали лыжи под приметным камнем и дальше двигались с еще большей осторожностью — на каждой возвышенности останавливались и осматривались.

Наконец, впереди замерцал огонь, едва видный сквозь мельтешение снега. Это был солидных размеров барак, явно не местной постройки. Скорее всего составные части завезли в сезон на корабле и собрали уже здесь, как детский конструктор. Рядом располагались какие-то небольшие постройки: сарайчик, лабаз, поленница… Окошек в основном здании было несколько, и местные жители озаботились прикрыть их ставнями. Из двух пробивался свет — значит, внутри кто-то был.

Мы подкрались к самой стене, и замерли, прислушиваясь. Завывания ветра мешали понять, что происходит внутри. Вдруг что-то громко стукнуло, скрипнуло, а потом открылась входная дверь. Мы рухнули в снег.

Какой-то человек в шубе отошел на пару шагов от входа и выплеснул из ведра в снег желто-коричневую жижу. Потом отошел чуть в сторону и набрал в котелок чистого снега. Постояв еще немного, он зашел обратно.

— Надо что-то делать, поручик! — прошипел Дыбенко в самое мое ухо. — Я замерз как черт!

Я подумал, что черт вряд ли может замерзнуть, но в целом со старшиной согласился. Посовещавшись, мы решили действовать нагло и банально.

Дыбенко замер у двери, сжимая в руках толстое бревно из поленницы. Я, чувствуя себя совершенно по дурацки, ухватился рукой за ставень, потряс его и завыл:

— У-у-у-у-у!!!

Внутри что-то загрохотало, кто-то вскрикнул, а потом всё замерло. Они там, внутри, были в сложной ситуации. Я обощел барак и воспользовавшись одним из сугробов как пандусом, взобрался на крышу, громко затопал и снова завыл:

— У-У-У!

Ни за что я не хотел бы оказаться на месте тех, кто сидел внутри — просто представить: полярная ночь, остров посреди океана и кто-то воет под окном.

У кого-то там всё-таки не выдержали нервы — открылась входная дверь, сначала высунулась винтовка, а потом — человек в распахнутой шубе. Дыбенко с размаху опустил ему на башку бревно и потащил наружу. Дверь захлопала под порывами ветра. Я спрыгнул с крыши и мы оттянули нашу жертву подальше.

Под шубой на нем была форма Альянса — только без шевронов, погон и каких-либо еще знаков различия. Винтовка тоже была стандартная. Мы переглянулись и решили продолжать. Дыбенко подкрался к входной двери и с силой захлопнул ее — и это было несусветной глупостью — с крыши поехал снег, целыми пластами — и уронил старшину на землю. Он с испугу громко выматерился, и я подумал, что теперь внутри знают, что снаружи — люди.

Мы достали оружие и замерли перед окнами, где горел свет. Нужно было что-то решать.

Вдруг одно из окон распахнулось настежь, вместе со ставнями, и наружу вылетела динамитная шашка. Дыбенко рванул в сторону, а я нырнул в окно.

Этому меня научили в шестой штурмроте — если из-за двери вылетает бомба, нужно тут же ломиться внутрь, противник не готов стрелять и не ждет тебя.

Я ударился головой во что-то мягкое, тут же вывернулся и откатился в сторону, выставляя перед собой револьвер. Какой-то человек пытался вдохнуть — я выбил из него воздух, ударив головой в солнечное сплетение. Думать было некогда — за окном рвануло, а я набросился на этого парня в форме Альянса и подмял его под себя, выкручивая руку.

— Есть здесь кто еще? Ну?

Черта с два он понимал по-имперски.

— Ты давай, братишка, осмотрись тут, а я с этим потолкую… — Дыбенко схватил пленника за грудки. — Ты больше в бумажках разумеешь, а я в разговорах с вот такими вот…

Он что, пытать его собрался? Я до сих пор не изучил темные стороны натуры своего спутника — не было подходящего случая. Но, Дыбенко понимал основной язык Альянса, а я — нет. Так что пришлось сделать так, как он говорит.

Я закрыл окно поплотнее — чтобы не дуло, подкинул в железную печку-буржуйку несколько бревнышек и вышел. Дыбенко встряхнул пленного и прорычал что-то, дико шепелявя и надувая щеки. Странный язык!

В бараке было несколько комнат, и я стал открывать все по очереди.

Первая комната представляла собой кладовую — и запасы оказались впечатляющими. Не склад стратегического резерва, но… Ящики с консервами, полотняные мешки с крупами и сухофруктами, сухари, яичный порошок, лимонная кислота — да тут провизии на сотню человек! А еще ведь есть лабаз на улице — там, наверное, то, что требует низкой температуры для хранения.

Следующая комната была оружейной — и тут я присвистнул. Ровными рядами стояли винтовки в стойках, вдоль стен расположились ящики с патронами и ручными бомбами — ничего особенного, по крайней мере пулеметов и бомбометов я тут не заметил, но количество и единообразие впечатляло.

Третья комната был чем-то вроде гардероба: на полках лежало свежее белье: нательные рубахи и кальсоны, и зимняя форма Альянса — шерстяные подшлемники и тяжелые и неудобные плащи- «тропалы». Насмотрелся я на них в фактории… Еще тут, судя по всему, хранились палатки и оборудование для установки лагеря.

Оставалось две двери. Я даже не удивился, когда обнаружил стройные ряды двухъярусных кроватей. Сто или не сто, но на два взвода тут точно хватит места. Остальные и в палатках могут разместиться…

Последняя дверь открылась одновременно с глухим звуком удара и матерщиной Дыбенки.

— Старшина! — крикнул я. — Поаккуратнее там!

И зашел в комнату. Это было именно то, что мы искали — на столе стоял радиопередатчик, по стенам висели карты Свальбарда, Северного океана и арктического побережья. На карте архипелага имелись пометки — черным и красным карандашом, с цифрами и датами. Я нашел наш остров и увидел там красный кружок с пометкой 2/110. Подобных кружочков было семь, рядом с одним из них значилось 20/ 240 и это были самые большие цифры. Черными квадратиками обозначались поселки, прииски и торговые фактории с указанием численностью населения. В Груманте, где стоял зимний сад Сарыча, оказывается, проживало аж 7748 человек! Мегаполис по здешним меркам!

Рядом с несколькими фьордами были пиктограммы в виде якоря — по всей видимости, разведанные стоянки для кораблей. Я с пугающей ясностью осознал будущую судьбу Свальбарда.

— Спроси его — когда он прибудут? — сказал я, входя в комнату.

Дыбенко отбросил потные волосы назад и сказал:

— А я уже спросил. В конце апреля, сразу как лед сойдет. А кто — они?

— Пойдем, покажу… Ты, кстати, как насчет повоевать на стороне Новой Империи?

Дыбенко слегка задумался:

— Это смотря против кого, поручик!

— Не переживай, тебе понравится.

Мы доволокли пленного до усадьбы Сарыча. Состояние его было весьма плачевным и мне было откровенно жаль это несуразного коннахтского мужика. Он без лыж бежал на веревке, которую держал Дыбенко. Мы не могли оставить его в бараке, и убивать не хотели — так что варинатов было немного.

— Явились? — довольным тоном спросил Сарыч, уперев руки в боки. — И чижика с собой приволокли… Рассказывайте, любезные, что да как…

И я рассказал. О готовящемся захвате островов, базах в укромных местах и отмеченных стоянках.

— Ах ты черт! — сказал Сарыч. — Я не планировал переезжать так быстро… Пообвыкся уже. А оставаться мне тут нельзя — сожрут меня лаймы, армии-то у меня нет…

— А что у вас есть? — спросил я. — Сколько человек вас поддержит?

— Если будет выбор между мной и лаймами — половина Груманта за меня встанет! Ну и в мелких поселках — тоже найдутся… Но сами по себе люди не поднимутся — им гарантии нужны! А гарантии — это армия. А ее у меня нет — есть охрана, но это пшик против Альянса.

— Сам Альянс сюда не полезет. Это будет частная компания, — влез в разговор Дыбенко. — У них на форме нет шевронов — то есть действуют они как бы по личной инициативе, понимаете?

— Ну и что? Там будет несколько сотен человек — профессиональных военных. Я со своими разгильдяями многого не навоюю, это вам не армия — развел руками Сарыч. — Пора паковать чемоданы!

— Как насчет того, чтобы стать губернатором Свальбарда? — спросил я.

— Каким губернатором? — удивился Сарыч.

— Известно каким — имперским! — и предваряя его следующую реплику, я отрубил:- Будет вам армия. У вас есть мощный передатчик?

Сарыч набрал полную грудь воздуха, покраснел, и даже начал синеть, но потом медленно выдохнул и побледнел:

— Есть. Пройдемте…

— Наверное, правильным будет если вы со старшиной Дыбенко займетесь вооружением ваших разгильдяев — нужно организовать партию с нартами и собаками на соседний остров — там трофеев не на одну ходку. А я займусь рацией, а?

— Да-да… Эй, человек! — щелкнул пальцами хозяин дома.

Добравшись до рации и усевшись на мягкое кресло я покрутил рукоятки, вспоминая нужную частоту. Шипение и треск помех наконец, стихли и я произнес:

— Седьмая штурмовая дивизия, прием! Вызываю полковника Бероева, прием!

— На связи седьмая штурмовая… Кто говорит?

— Адъютант его превосходительства говорит! — разозлился я. — Быстро давай!

Незнакомый радист явно растерялся, а потом раздался знакомый голос:

— Поручик, едрена мать! Нашлась пропажа! — и я представил, как он вытирает лысину платком.

— Нашлась, господин полковник! Вы случайно не знаете, где в условиях крайнего Севера можно найти небольшую армию? — в ответ раздалась тишина, а потом — тихая матерщина сквозь помехи.

— Армию обещать не могу! — наконец сказал полковник. — А вот сводную роту организуем.

— Сводная рота — это просто прекрасно, господин полковник!

— Диктуй координаты, ирод!

Через пару дней я брел по заснеженной улице Груманта и с отчаянием думал, что если полковник Бероев не выполнит обещание и у меня не окажется здесь сводной роты — лаймы займут Свальбард в два счета. Сарыч оказался прав — добровольцы из местных не поддавались дрессировке. Нет, они были смелыми парнями, и сам черт им был не брат, но понятия о тактике и дисциплине эти сорвиголовы игнорировали напрочь! Мы с Дыбенкой пытались вбить в их головы хотя бы самые азы современного военного искусства, но заставить бывших пиратов, контрабандистов и старателей по команде закапываться в снег и тщательно прицеливаться, а не палить в белый свет как в копеечку, высаживая магазин за магазином из положения «от бедра» — это пока казалось нереальным.

— Однако, дело есть, господин офицер! — невысокий самоед прятал лицо в меховой опушке анорака. — Так-то много дел у нас!

Он потянул меня за рукав и я раздраженно дернул руку.

— Ты что себе позволяешь!

— Так-то разрешите обратиться, господин поручик! Темирдей Тингеев в ваше распоряжение, однако, прибыл!

Я, честно говоря, слегка ошалел от такой новости. Это действительно был он — стрелок-самородок из северных дебрей. Ну а кого им еще присылать в качестве связного? Самоедов на Свальбарде полным-полно. и Темирдей с его характерной внешностью вполне среди них может затеряться.

— Иди, обниму, зараза!

— Так-то не надо, господин поручик. Конспирация!

— Ай, ну тебя! Веди уже!

— Далеко идти, однако. Лыжи надо, или собачки.

Это было резонно. Вместе с Темирдеем мы отправились к человеку Сарыча. Ушлый абиссинец, как я понял, был незаменимым помощником, выполняя роль мажордома, завхоза и дворецкого одновременно. Он точно знал, где можно взять упряжку собак!

Дыбенко тренировал свальбардский сброд на соседнем острове: мы решили осваивать ресурсы на месте. Я волновался за безопасность этой идеи. Нет, бунта страшиться было нечего — я скорее опасался, что лютый лоялист поубивает своих подопечных. В общем, Дыбенку ждать был нечего — у него было дел по горло, так что в путь мы отправились с Темирдеем.

— Много вас прибыло?

— Нет, не много! Надо площадку подготовить для остальных… И мачту!

Я сразу не сообразил — какую площадку он имеет в виду, и тем более — о какой мачте идет речь. Тингеев уверенно правил нартами, подгоняя собачек каюрским шестом. Он держал путь к сопкам, которые делили остров на две почти ровные части. С той стороны гор поселений не было — в летний сезон только старатели туда и забредали в поисках презренного металла. Подходящих стоянок для кораблей там не было…

Через полтора часа резвого бега собак по снежному насту, мы перевалили сопки, и Темирдей указал шестом:

— Глядите!

Я повернул голову навстречу заходящему солнцу и увидел огромный четырехмоторный аэроплан с имперскими гербами на крыльях. Вокруг него суетились люди, устраивая лагерь и закрепляя машину, чтобы ее не повредило непогодой. Вот это да!

Завидев наше приближение, они сначала схватились за оружие, а потом обрадованно замахали руками. Заснеженные лица, по уши закутанные в башлыки, родные хаки-шинели — черт побери, как я рад был их видеть!

Здесь были Вишневецкий, вахмистр Перец с неразлучным Фишером, Лемешев и еще десяток бойцов из нашей роты. Выдыхая клубы пара мы делились последними новостями, хлопали друг друга по плечам и смеялись. Они явно не ожидали увидеть здесь меня, в курсе был только хитрый Тингеев.

— Бероев почти всех наших выдернул и сообщил о командировке. — морщась от мороза проговорил Вишневецкий. — Сказал — приказ с самого верха! Заплатят командировочные а руководить будет какой-то адъютант его превосходительства… Про командировочные всем понравилось, про адъютанта нет. А вы здесь откуда?

— А я и есть адъютант!

— А! — Вишневецкий расслабился. — Ребята, господин поручик нами командовать будет!

Теперь расслабились уже ребята. А вахмистр Перец спросил:

— Воевать с кем будем? С самоедами?

— Зачем с самоедами? — обиделся Тингеев. — Самоеды — хороший народ!

— Правильно, Темирдей. Воевать мы будем с лаймами.

— Так они же вроде того… Союзнички! Были… — сам ответил на свой вопрос вахмистр.

— В любом случае такой командой мы многого не навоюем, — сказал я, обводя взглядом полторы дюжины бойцов. — Где остальные?

Все замялись, а подносчик патронов Фишер многознчаительно ткнул пальцем в небо.

Утро у жителей Груманта выдалось удивительным. Такого они, пожалуй, еще никогда не видели. Началось всё с яркого света прожекторов с темного северного неба, и с гула моторов. Потом раздался писк и скрежет, и бодрый голос громко проговорил в механический усилитель:

— Уважаемые жители Свальбарда! С сегодняшнего дня Грумант и остальные поселки переходят под защиту Новой Империи! Церемония вручения символических ключей представителям имперских сил состоиться в девять утра на главной площади. Ваше присутствие — обязательно!

За ночь люди Сарыча соорудили на площади флагшток, расчистили снег, а в качестве причальной мачты приспособили водонапорную башню, которая всё равно не работала зимой. Когда заспанный народ начал потихоньку подтягиваться, на площади их встречала торжественная обстановка — ровный строй сводной роты имперской пехоты, сверкание кокард и штыков, духовой оркестр, организованный Сарычом, и три огромных дирижабля в небе. Их гигантские сигарообразные тела поблескивали, лучи прожекторов освещали площадь, а дула пулеметов и авиационных пушек зловеще шевелились в гнездах.

Я — в новенькой шинели с золотыми погонами — стоял перед строем, чувствуя себя на своем месте впервые за последние полгода.

— Р-рота! Равнение на-а-а флаг!

Духовой оркестр, захлебываясь, заиграл имперский марш. Вверх по флагштоку начал подниматься боевой штандарт имперских войск.

— Где раз поднят имперский флаг, там он спускаться не должен! — громко озвучил классическую формулу Вишневецкий.

— Ура, ура, ура-а-а-а! — подхватили солдаты.

А потом была церемония с врученим ключей и передачи всей полноты власти на архипелаге исполняющему обязанности губернатора господину Сарычу. Сарыч, конечно, хитрый сукин сын. Но это наш сукин сын!

Так завершился вековой территориальный спор — вольный Свальбард одним прекрасным зимним утром проснулся уже в составе Империи.

Империя бурлила слухами. Шептались бабушки на завалинках, важные господа в трактирах, мальчишки в подворотнях. Переговаривались, хмуря брови, офицеры. Ворчали рабочие по пути на завод. Крестились на купола церквей крестьяне. Что-то происходило.

Говорили разное — то ли Регент помер, то ли Тайный совет взорвали в полном составе, то ли лоялисты пробрались в столицу и захватили в заложники кого-то настолько важного, что и сказать страшно. Напряжение витало в воздухе.

Еще неделю назад всё было просто и понятно — были директивы Регента, были постановления Тайного совета — и всё работало. Теперь жизнь замерла — теневые владыки Империи молчали.

— Я думал — всем наплевать, — сказал он. — Мы — динозавры. Реликт минувшей эпохи. Монархия — это рудиментарный орган, аппендикс прошлого, обреченный на ликвидацию путем хирургического вмешательства… Нынче в моде харизматичные и жесткие лидеры, а интеллигентные и добросердечные — подвешиваются за ноги… Этот ваш Регент конечно выбивается из общей канвы — но вот к чему это привело…

— Ваше Величество, — сказал я. — Вы, вообще-то, очень на него похожи.

— На Регента? С чего бы это?

— Так ведь он ваш дедушка. Пусть и двоюродный.

— Крестовский, что ли? Да не может этого…

Впервые мне удалось его пронять. Не всегда увидишь, как наследник трети цивилизованного мира впадает в ступор.

Я нашел его в Варзуге, в вонючем трактире, больного и в лихорадке. Хозяин оставил его в каморке на чердаке по доброте душевной — уж больно ему понравилось, как этот юноша исполнял на скрипке. Я поил его бульоном, давал ему хинин, даже сделал инъекцию панацелина — и вот, наконец, когда он оклемался, нам удалось поговорить.

Это был странный разговор. Я шел за ним по пятам столько времени, что порой казалось — я знаю его всю жизнь. Как будто это мой потерянный младший брат, которого у меня никогда не было.

Но я для него был просто добрым самаритянином с невнятными мотивами. Не из одной же любви к человечеству я убирал его дерьмо и поил его из ложечки?

Вообще-то так всё и было, на самом деле. От этого парня зависело — скатимся мы снова в ад гражданской войны, или удержимся на этой крохотной ступеньке, созданной Регентом над бездной хаоса.

Но пока он не производил впечатление человека, способного удержать в руках даже ложку, не то что самую большую страну в мире.

— Ты вот зовешь меня Величеством, а я и понятия не имею, что это значит. Я недавно понял, кто я есть на самом деле. Я — домашний мальчик из высшего света, совершенно не приспособленный к жизни. Я не знаю ни этой страны, ни этого народа. Какое из меня Величество? Почему ты так уверен, что я вообще хочу этим заниматься? Да я бы лучше всю жизнь в кабаках на скрипке играл…

— А я бы лучше гимназистам про философов-рационалистов вещал. В этом-то всё и дело. У меня в общем-то не спрашивали — хочу я надевать хаки или нет. Меня приперли к стенке и заставили сделать выбор — эти или те. Выбор между злом и злом. Зло понятное, адекватное — такое, каким оно было с самого начала истории. И другое зло — то, которое притворяется добром, а потом вешает людей за ноги. Поэтому я уверен, Ваше Величество — вы будете гораздо лучшим правителем, чем любой из тех, кто решил, что управлять людьми — это замечательно. Вы не выбирали такого пути — поэтому гораздо меньше шансов, что вы окажетесь мерзавцем.

— И всего-то? Этого достаточно, чтобы доверить судьбу огромной страны в руки мальчишки?

Правды ради, у него были крепкие, мозолистые руки. Время после свержения Империи было для него непростым — он хлебнул лиха в эти годы. Больше, чем многие из нас.

— Ради Бога, Ваше Величество. Вас с детства к этому готовили! Я — посредственный офицер, а полковник Бероев — отличный офицер. Подготовка — то чего нет у эмиссаров, и то, что было у полковника Бероева — поэтому мы побеждаем. Я всегда считал, что управлять должны профессионалы.

Он вяло махнул рукой:

— Ну какой из меня профессионал? Я разве управлял чем-то в своей жизни? Я, можно сказать, молодой специалист, практикант…

— Так у вас будут помощники! Не верю я тому, что Артур Николаевич умер, не такой он человек! И вообще — практику вы прошли. Шутка ли — из Нового Света на Свальбард, из Свальбарда — сюда…

— А сам-то, а?

— А у меня была коробка с золотом и Дыбенко. Я вас познакомлю потом с Дыбенкой, это у-у-у какой человек! Между прочим, лоялист! А когда узнал, кого именно я ищу — ни минуты не сомневаясь пошел со мной. Как думаете — почему?

— Понятия не имею… — он был всё еще слаб, но взгляд потихоньку загорался тем самым, фамильным огнем.

Этого огня было очень мало в глазах его отца, гораздо больше — в глазах деда, и очень ярко он горел во взгляде Регента. Всё-таки они были похожи.

— Да потому, что людей всё это достало — две войны, эпидемии, разруха, голод, вечная неуверенность в завтрашнем дне… Вроде бы всё успокоилось, и появилась надежда, и вот опять… И у всех один-единственный вопрос в голове… Знаете какой?

— Знаю. Он и у меня в голове тоже: КОГДА ВСЁ ЭТО КОНЧИТСЯ?! Ты не представляешь, как мне осточертело жить, постоянно сопротивляясь обстоятельствам, перебарывая себя и окружающий мир. Я ведь… Дело ведь не в том — принц я там, или не принц… У меня была семья — лучшая в мире, понимаешь? Я жил как у Бога за пазухой — я только сейчас это понял. Я наслушался про своего отца в последнее время, но…

— Хотите, я скажу?

— Про отца?

Я кивнул.

— Последнего Императора можно назвать мягким, щепетильным, плохим политиком, но… Ни у кого язык не повернется назвать его скотиной. Он был хорошим человеком и хорошим семьянином — это уж точно.

Мой собеседник задумчиво кивнул:

— Сложно быть хорошим человеком и хорошим политиком.

— И хорошим военным… — теперь настал черед кивать мне. — Но если мы хотим ЧТОБЫ ЭТО ВСЁ КОНЧИЛОСЬ — кому-то придется. Кто-то должен быть тем простым и понятным злом, каким оно было семь тысяч лет — или сколько там? Хотя мне, если честно, очень-очень не хочется…

— А почему это должны быть мы, поручик? — он впервые обратился ко мне по званию, которое стало для меня даже более привычным, чем имя.

— А почему это должен быть кто-то другой? Так уж вышло — вы — Император, я — поручик. Нужно делать свое дело так хорошо, как только возможно.

— Делай что должно и будь что будет? Всё так просто?

— Не стоит множить лишние сущности, да?

Он явно устал и откинулся на подушку. Чертова болезнь! С одной стороны — если бы он не заболел — я бы не догнал его. А с другой — сейчас на все эти сложные вопросы отвечал бы Регент, а не поручик с неоконченным высшим образованием… Как я должен убедить его попытаться спасти страну, которая спокойно спала, когда за ноги вешали его отца? Когда увозили его самого, и мать, и сестер — везли черти куда, на смерть — и никто не пискнул? А уже потом, когда синие показали на что способны — все стали вспоминать Империю если не как потерянный рай, то как отчий дом, куда хочется спрятаться от треволнений мятежной юности — точно. И теперь этот юноша должен причинять добро и наносить радость этим людям? Стал бы я на его месте делать это?

Я впервые за пять лет ехал в пассажирском вагоне. Второй класс, однако! Здесь были полки с мягким покрытием и стаканы с металлическими подстаканниками, и уборная, и кондуктор в шинели, и кипяток в титане — по сравнению с теплушками просто какая-то сказка. Всё-таки под властью Регента Империя выдохнула и встряхнулась, пришла в себя.

А теперь этому всему мог прийти конец. Я видел это в окно. И первые признаки меня пугали: на полустанке, который мы проезжали, было неубрано. Талый весенний снег никто не чистил, на сугробах виднелись собачьи экскременты и потёки мочи, чернела шелуха от семечек. Расхристанный станционный смотритель в неуставном треухе вместо красной фуражки вяло махал флажком в ответ на бодрый гудок паровоза.

Я вздохнул и посмотрел на Его Величество. Он спал сном праведника, раскинувшись на полке.

Вообще-то он выглядел как настоящий принц из сказки — высокий, статный, с пышной шевелюрой каштановых волос, волевым подбородком и ясными голубыми глазами, взгляд которых мог выбить дух из собеседника или внушить бесконечную симпатию. Какой-то потертый цивильный костюм, драповое пальто и башлык — лучшее из того что мы нашли в Варзуге ему по размеру — затрапезный наряд с трудом скрывал его царственную осанку. Но это было слишком невероятно: принц в вагоне второго класса. Никто и не пытался соотнести этого пассажира с наследником Империи.

Я видел, как некоторые люди постарше, бросив взгляд на будущего Императора задумчиво закатывали глаза или чесали затылок, пытаясь вспомнить, где они раньше могли видеть этого парня.

Мы вышли прогуляться на одной из станций: такой кирпичный вокзальчик с башенками, и надпись староимперским шрифтом — Лесково. Здесь тоже всё было заплевано семечками.

— Возьмем пирожков? — спросил я.

Пирожник — румяный плотный мужчина — священнодействовал за своей тележкой. В тележку была впряжена низкорослая лошадка, на тележке пыхтела железная печурка. Он прямо тут из заготовок выпекал пирожки — с пылу с жару. К нему выстроилась целая очередь — трое парней, явно рабоче-окраинного вида, городовой в сером мундире и мы.

Парни отошли с полными руками вкусностей, время от времени выхватывали горячий пирожок из бумажного пакета и, задыхаясь от жара, поглощали лакомство, обжигаясь и обливаясь жиром из начинки.

Пирожник вытер руки о грязно-белый фартук и поднял глаза на следующего клиента. Это был городовой — обычный, ничем не примечательный дядечка. Он слегка сутулился, шашка в ножнах неловко билась о левую ногу, фуражка сбилась на лоб.

— Дайте, пожалуйста, три пирожка с морковкой и один с мясом.

— Подходите, не стенсяйтесь, — пирожник радушно улыбнулся нам, игнорируя городового.

Тот недоуменно повертел головой:

— Сейчас моя очередь!

— Господа, чего же вы ждете? Что вам подать? — снова обратился к нам пирожник.

— Извольте обслужить меня! — вскипел городовой.

— Маме своей скажи, чтобы она тебя обслужила, — вдруг вызверился уличный торговец. — Иди отсюда, пока цел.

Это было что-то новое. А точнее — слегка забытое старое. Такое я видел в самом начале… Полиция всегда получает первой — когда начинается смута. И вовсе не важно — ты верный пес режима или просто тянешь лямку за зарплату.

— Но позвольте! Какое вы имеете… — городовой схватился за свисток, но его вдруг окружили давешние парнишки.

— Не свисти, дядя, — сказал один из них — Денег не будет. А лучше — сымай погоны, и беги отсюда. Кончается ваша власть, недолго музыка играла.

«Снимай погоны» резануло меня по ушам. Я чувствовал, как напрягся за моей спиной наследник.

— А-а-атставить! — рыкнул я.

Парни дернулись, но напор выдержали.

— Шел бы ты служивый отсюда, — пирожник вышел из-за тележки.

Рукава его вязаной кофты были закатаны по локоть и я увидел характерные синие узоры на предплечьях.

— Вы понимаете, что сейчас делаете? — я кивнул на парней, которые всё еще держали городового. — Нападение на представителя власти! Знаете, чем карается?

— Какой власти, служивый? Нет никакой власти, вся кончилась! — пирожник вдруг швырнул мне в лицо свой фартук, который успел снять неведомо когда.

Я на секунду замешкался, и пирожник уже влетел в клинч и принялся мутузить меня кулаками по ребрам. Рабочие парни пинали городового, который лежал на земле. И тут в дело вступил принц.

Это было что-то невообразимое! Он двигался плавно, как хищник, перетекал с места на место. Его движения были сродни танцевальным — он даже не наносил ударов. Захват, поворот — и противник валится на землю. Блок, перехват руки — и снова враг повержен.

Я успел отвесить пирожнику пару крепких ударов, прежде чем наследник ухватил его за одежду. Выписав своим внушительным телом замысловатую траекторию, этот крепкий мужчина обрушился в грязный снег как мешок с картошкой.

Глаза будущего Императора сверкали яростным огнем. Парни попытались подняться, чтобы продолжить схватку, пирожник щелкнул выкидным ножом…

— НА КОЛЕНИ!!! — его голос был подобен грому, и на колени повалились не только участники потасовки, но и весь народ, с интересом наблюдавший за происходящим.

Даже я чуть не поддался общему порыву, и только неимоверным усилием воли остался стоять на ногах. Грудь наследника вздымалась от тяжелого дыхания, он взглядом обвел толпу и те, на кого падал этот взгляд, склоняли головы.

— Как смеете вы… — начал он, и в этот самый момент раздался гудок паровоза.

— Пора! — и мы побежали к двери в вагон.

Я оглянулся и услышал растерянный голос пирожника:

— Вы хоть поняли, кто это был-то? Господи прости, да как же это? — он помогал подняться городовому.

— В столицу едет, батюшка… Дай Бог, дай Бог… — проговорил страж порядка, отряхивая грязь с мундира

Мы ехали навстречу буре. Чем ближе к столице — тем тревожнее были знаки надвигающегося хаоса. Разбитые окна, шатающиеся толпы, кое-где — зарево пожаров и звуки выстрелов. Настроение было подавленное, говорить не хотелось.

Когда поезд остановился, и мы вышли на полупустой перрон, первое, на что я обратил внимание — это полное отсутствие извозчиков. Обычно они толпились тут целой оравой, наперебой предлагая подвезти в любую часть города. Не было даже городовых, которые встречали поезда, бдительно подкручивая усы в надежде выявить неблагонадежных граждан.

Никого.

Мы прошли по плитам тротуара, и под нашими сапогами хлюпал талый снег. Один-единственный извозчик испуганно жался у самого края стоянки. Это был какой-то всклокоченный дедушка в полушубке, распахнутом на груди.

— Быстрее садитесь, господа, быстрее! Я дорого не возьму, но уезжать отсюда нужно побыстрее!

Мы прыгнули в пролетку и он тронул вожжи.

— Встречают приезжих и грабят! Полиция сидит в своих участках и ничего не делает! Военные на патруль тоже не выходят — приказу не было! А на площади — балаболят и балаболят, целыми днями! Колонну изгадили, ступени изгадили, во дворец не суются — там преторианцы с пулеметами. Черти что, господа хорошие, черти что! Попустил Господь второй раз за жизнь такое позорище повидать… — его не нужно было уговаривать делиться информацией.

Лошаденка резво бежала по загаженной конским навозом и мусором мостовой. Столица, так поразившая меня обилием жизни, красок, веселых людей, теперь производила тягостное впечатление. Больше всего она напоминала прифронтовой город накануне сдачи его неприятелю.

Я оплатил дорогу и зашагал к знакомой двери подъезда. Сколько раз я отворял ее? Тысячу? Две? Пришлось в свое время побегать… Навстречу мне вышла знакомая молодая семья — у отца семейста, служащего, половину лица скрывал огромный синяк, женщина куталась в ветхий платок. Только малчишки были все такими же веселыми — скатились по перилам крыльца и побежали во двор.

Мы поднялись по лестнице, которую я в очередной раз проклял, и я позвонил в дверь. Вместо таблички с именем владельца торчали четыре гвоздика без шляпок.

Дверь открыла Настенька- на ее лице застыло испуганное выражение. Когда она узнала меня — тут же улыбнулась:

— Господин поручик? Это вы? Проходите, проходите!

А потом она увидела моего спутника и попятилась.

— Что там? — Арис, ну надо же!

Никогда бы не подумал, что этот особист способен на такую собачью преданность! С другой стороны — что я о нем знаю, если по хорошему? Дурацкая привычка судить о людях исходя из собственных впечатлений…

— Поручик? А это… — особист также попятился.

— Да пропустите нас наконец! — я отодвинул рукой Ариса и мы прошли. — Где Его Высочество? Как он?

— Плох… — вздохнула Настенька. — Как удар у него случился, так из кресла, почитай, не встает…

Принц скрипнул зубами.

— Проводите нас?

Мы прошли в кабинет Артура Николаевича. В квартире витал тот самый, старческий дух болезни, от которого хочется бежать на все четыре стороны. Дверь открылась и я вошел первый.

— Ваше превосходительство, разрешите доложить — ваше приказание выполнено!

Следом за мной в комнату шагнул наследник.

Регент сидел в своем кресле, в какой-то пижаме, веки его были полуприкрыты и казалось, что он вообще нас не слышит. Он медленно повернул голову в нашу сторону, широко раскрыл глаза, зрачки его расширились…

— Поручик! Здесь!?

— Ваше приказание выполнено, ваше превосходительство! — повторил я, пытаясь не расплакаться.

— Что-о?

Наконец он разглядел моего спутника.

— Господи-ты-Боже-мой! — на одном дыханьи выпалил он, крепко взялся руками за подлокотники, напрягся и встал.

Артур Николаевич сделал несколько шагов в нашу сторону, и с каждой секундой его движения становились всё увереннее, спина распрямлялась, а взгляд обретал ясность. Он подошел к принцу и крепко сжал его руку.

— Как же я, черт возьми, рад тебя видеть! — они коротко обнялись. Регент осмотрел себя и недовольно фыркнул: — Мне нужно привести себя в порядок! А вы — действуйте. Помогу чем смогу, но время дорого… Слишком много мы его потеряли, слишком много! Вперед, вперед! Настало время молодых!

Легко ему было говорить — вперед! Я, например, очень смутно себе представлял, что вообще можно предприянять. Я должен был доставить наследника к Регенту — я это сделал. Мне хотелось просто рухнуть на кровать в своей каморке и проваляться так трое суток, но — это был еще не конец.

— Дураком чувствую себя в этом наряде, поручик. Есть во что переодеться? — это были первые слова от него за полдня.

— У меня только хаки, — развел руками я.

— Пусть будет хаки, почему нет? — кивнул наследник. — И рост у нас вроде почти одинаковый…

У меня тут были два запасных комплекта формы — полевая и парадная. Конечно, принцу я отдал парадный мундир.

Рост действительно был один, а вот в плечах он был пошире. Золотые погоны были аккуратно откреплены и переданы мне, фуражка — тоже. Он вообще снял все знаки различия, но и в этом довольно простом пехотном мундире смотрелся гораздо представительнее чем я — при погонах и крестах.

— Куда теперь? — спросил он.

— Есть только одно место, где я могу быть уверен в людях на все сто процентов, — ответил я.

Седьмая штурмовая дивизия квартировала на окраине столицы — как раз там, где Центральный проспект превращался в шоссе. Временно исполняющим обязанности ее командира был полковник Бероев. И, завидев меня на контрольно-пропускном пункте, он пришел в ошеломленное состояние души. А когда увидел, кто выпрыгнул из пролетки следом за мной — кажется, начал терять рассудок.

— Поручик, мать твою, это же, мать его…

— Мать его я бы трогать не стал, господин полковник, но в остальном вы абсолютно правы. Соберите людей на плацу?

— Слушаюсь! — вытянулся во фрунт он. А потом опомнился: — Тьфу, ты черт…

Плюнул, и пошел собирать людей.

Дивизия сохранила боеспособность — здесь были собраны обстрелянные, проверенные фронтовые части. Дислокация у столицы в течение последних трех месяцев — как раз после взятия Свальбарда — была своего рода наградой за безупречную службу. Патрули, частые увольнительные, хорошее питание и дополнительное денежное довольствие — солдаты оценили это по достоинству. Я видел на плацу знакомые лица — ребят из своей роты, офицеров из соседних частей. Конечно, наши вернулись со Свальбарда раньше — это на дирижаблях-то… Мерзавец Стеценко помахал мне ручкой и оскалился. Скучал я по нему!

Когда дивизия была построена, на помост поднялся наследник. Он скинул гражданское пальто и шляпу и остался в пехотном мундире и с непокрытой головой. По рядам солдат раздался слитный вздох. Он был очень похож на своего отца и еще больше — на своего деда. Высокий, плечистый, ясноглазый.

— Солдаты! Офицеры! Братья! — прозвенел его голос. — Я — ваш Император! Кто верит в меня — за мной!

И, спрыгнув с помоста, молча пошел к воротам части. Сломав строй, солдаты единым порывом кинулись за ним, и шли, оставив дистанцию примерно в два шага, радостно переговариваясь. Я, растолкав толпу локтями, оказался рядом с ним:

— Куда идем, Ваше Величество?

Он усмехнулся.

— Занимать трон предков, поручик. Делай что должно, и будь что будет, а?

За нашей спиной звонкий голос запел песню. Это был Лемешев — я давно не слышал, как он запевает. Вообще, мало кто пел в Империи песни последние пару лет. Разве что преторианцы.

Один, два, десять, пятьдесят голосов подхватили:

Мы шли по центральному проспекту, по загаженной мусором проезжей части, и всё больше людей присоединялись к нам, растревоженные солдатской песней, слушали, что говорили им бойцы, пытались высмотреть Императора и светлели лицом, лишь увидев его каштановую шевелюру и блеск ясных глаз.

Вдруг поперек проспекта выехала целая колонная грузовиков, из которых начали выпрыгивать преторианцы в черных мундирах. Они перехватывали винтовки поудобнее, скалили зубы и щурились. Впереди стоял Арис.

Офицеры-пехотинцы окружили Императора, готовясь защищать его ценой собственной жизни, если потребуется. Здесь был и Бероев, и Вишневецкий, и многие другие, незнакомые мне люди в пехотном хаки и с золотыми погонами на плечах. Даже Стеценко мрачно сжал в зубах папиросу, глядя на особиста и преторианцев.

Вдруг Арис улыбнулся и подхватил песню, а следом рыкнули луженые глотки преторианцев, которые становились рядом с нами, плечом к плечу и обтекая грузовики, толпа солдат пошла дальше.

На площади перед дворцом все замерло. Там тоже была толпа — площадь была заполнена, люди слушали оратора, который вещал с постамента изгаженной надписями триумфальной колонны о новом соглашении между Ассамблеей и территориями Империи, конституционной реформе и самоуправлении.

Завидев солдат, люди расступались. Сопровождаемый эскортом из офицеров, Император прошел к колонне.

— Император поднял руку и солдаты смолкли.

Оратор, суетливо пряча за пазуху синий бант, срывающимся на фальцет голосом прокричал:

— Вы кто такой? Вы не имеете права! Свобода собраний, свобода слова!..

— НА КОЛЕНИ!!! — грянул молодой голос.

Он рухнул как подкошенный, и вся площадь увидела и услышала, с КЕМ он говорил. На колени встали сначала солдаты, потом и те, кто пришел слушать ораторов — прямо в грязь, снег и мусор. Я снова остался на ногах и стоял рядом с Императором. Он посмотрел сначала на меня, а потом на несчастного лоялиста, который скорчился у его ног, трясясь от страха. Я понял, что нужно делать.

— Повторяй за мной! — сказал я и повысил голос. — Все повторяйте! Я обещаю и клянусь Всемогущим Богом…

— …Всемогущим Богом… — эхом отозвалась толпа.

— … в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Великому Государю верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови! И если я когда нарушу эту данную мной клятву, то пускай меня постигнет суровая кара — не земле и на небе! Аминь!

— Аминь! — грянула толпа, и вдруг всё взорвалось приветственными криками.

Солдаты подхватили Императора и понесли его во дворец, а я стоял посреди площади, у колонны исписанной матерными словами, мял свою фуражку и, глубоко вдыхая запахший внезапно весной воздух понимал: наконец-то всё это кончилось!